Любарский Георгий Юриевич

Морфология истории. Сравнительный метод и историческое развитие

Предисловие

Эта книга родилась из интереса к живому пониманию истории, и написана она не как научная работа. И причина этого не только в том, что в ней не рассматриваются непосредственные первоисточники, что является показателем профессионализма в историческом труде. Нагружать книгу справочным библиографическим аппаратом оказалось бессмысленным, поскольку не способствовало большей понятности изложения и не делало само изложение менее спорным. Так же трудно сказать, что в книге нового. Почти все мысли, в ней высказанные, уже высказывались многими другими людьми, - и в то же время нельзя сказать, что они тривиальны. Это скорее книга читателя, чем писателя: я очень хотел разобраться в том, о чем повествует нам история человечества, но не смог найти полный образ того, что я искал, в существующей литературе. И тогда я начал писать книгу, которая выстроилась не по странам или датам, не по историческим периодам или лицам, - она выстроилась согласно ходу мысли. К некоторому моему изумлению мысли эти выстроились не совсем так, как этого можно было ожидать. Но я не стал им мешать.

Глава I. Методика исторического исследования: сравнительный метод

Сравнительный метод в исторических исследованиях применялся, можно сказать, всегда. С другой стороны, полномасштабное применение этого метода не было достигнуто. К XIX веке применение сравнительного метода считалось само собой разумеющимся, в русской историографии С.М. Соловьев без особых пояснений различал “тожественные” и “нетожественные” явления. В немецкой историографии широко обсуждали методы сопоставления рядов исторических явлений Риккерт (Риккерт, 1908) и Трёльч (Трёльч, 1994). Однако в начале XX в. Н.П. Павлов-Сильванский “открыл” этот метод заново, с особой настойчивостью применяя его к решению проблемы феодализма в России путем изучения сходства и различия исторических явлений. Он не сформулировал четкого представления о критериях сходства явлений, не развернул полной картины сравнительного метода, - “лишь” указывал на очевидные сходства в развитии России и Западной Европы, чтобы кардинальный вопрос об общем характере русской истории, на котором ломали копья славянофилы и западники трех-четырех поколений, привести к состоянию, в котором этот вопрос мог бы получить объективный ответ.

Затем, однако, победила школа историков-буквалистов, полагавших, что простое изложение летописей и иных свидетельств дает самый полный ответ на любой вопрос, который может быть обращен к истории человечества. Появилась история “ножниц и клея”, которая собиралась из отрывков летописей и грамот. Такая история была объявлена “единственно научной”, поскольку не признавала домыслов и базировалась на солидной эмпирической базе. Но вместе с домыслами из истории ушла мысль. Сравнительно-исторический подход перекочевал из истории в социологию. В конце XIX в. в истории сложилась совсем забавная ситуация: Макс Вебер признавался, что его с детства интересовала морфологическая сторона исторических явлений, ему хотелось изучать жизнь крупных структур, больших блоков истории, рассматривать их влияние на жизнь людей. Однако современная ему история была чисто-эмпирической наукой о грамотах. В результате Вебер “понял”, что его интересы влекут его в иную научную дисциплину, и занялся социологией.

Как протест против этой ситуации, в противовес историографической концепции буквализма, в 30-х годах во Франции возникла школа “Анналов”. Марк Блок, Люсьен Февр и Фернан Бродель обратили внимание на комплексность процесса истории, признали множественность связей в общественной системе. В связи с этим произошла ломка механического понимания причинности, разрушилось представление о линейности развития, стало ясно, что разные стороны общественного целого развиваются с разной скоростью. Новое знание было получено не из-за открытия новых летописных источников; у историков возникло новое представление о том, что означает вопрос “почему?”. Ранее искали исторические причины и исторические следствия, верили, что после того, как найдена “истинная причина”, явление можно считать познанным. Однако таких “истинных причин” нашлись многие десятки, и сама объяснительная схема истории должна была измениться.

Основатели “Анналов” отстаивали применение сравнительного метода в истории, обращая особое внимание на изменения общественного сознания, на те изменения человеческой психики, в рамках которой осмысляются все исторические реалии. Снова сравнительный метод при изучении истории был “открыт”, снова он был признан первенствующим при изучении явлений истории. Постепенно в 50-60-х годах школа “Анналов” стала одной их самых влиятельных, однако отсутствие представления об общем плане строения общества и о наиболее важных изменениях душевной жизни привели ее к буквалистскому - на новом уровне - исследованию отдельных сторон быта людей прошлых веков. Упрощенно говоря, в ответ на вопрос, чем отличалась душевная жизнь человека Средневековья от современного человека, приводятся данные о том, насколько часто моется человек в ту или иную эпоху, что он пьёт и как часто молится. Эти данные, несомненно, представляют большую ценность. Однако для того, чтобы описать развитие исторического организма, надо яснее представлять себе его общую морфологию, знать, как один “орган” такого организма влияет на другие его части, понимать, какие исторические явления будут лишь вариантами одного типа, а какие - представлять самостоятельные сущности, живущими по особым законам.

1. Сравнительный метод в историческом исследовании

Сравнительный метод является необходимой составной частью любого научного исследования, имеющего дело с реальными объектами (а не идеальными, как в различных областях математики). Для научного описания какой-либо предметной области прежде всего следует различить объекты, с которыми исследователь имеет дело, выяснить их сходства и различия, объединить их в классы по существенным сходствам. Правда, во многих науках эта методологически необходимая часть научного метода редуцирована - или по причине предполагаемой тривиальности (как в физике), или в связи с непониманием истинной структуры научного метода. Любая наука, изучающая реальные явления, начинается с морфологического метода описания этих явлений. Морфология, в свою очередь, тесно связана с систематикой, с объединением явлений в классы.

Сравнительный метод служит основой для описания морфологии объекта исследования. Обычно мы не различаем объекты по признакам, а сразу схватываем целостный образ объекта, видим, на какие другие объекты он похож. Но чтобы знание об объекте стало научным, требуется указать признаки, с помощью которых выделяется данный объект. От прочих областей познавательной деятельности наука отличается большей степенью преемственности и воспроизводимости результатов. Целостное видение объекта нельзя передать другому человеку, незнакомому с этим объектом. Только мысленно выделив в объекте какие-то структуры, признаки, отличия, мы можем рассказать о них другим людям и таким образом сделать наше знание доступным другим.

Изучив морфологию объекта, указав те признаки, на основании которых объект похож на некоторые другие, и те аспекты, в которых он отличается от других, мы можем соотнести изучаемый объект с другими, то есть представить и описать группу объектов, в которую изучаемый объект входит как часть (элемент, аспект). Выделение группы (класса) объектов, в каком-то существенном отношении сходных, позволяет в дальнейшем работать не с бесчисленным множеством эмпирически данных объектов, а с ограниченным количеством типов (классов) объектов. При решении задач предполагается, что все объекты одного класса ведут себя более или менее одинаково. Если же в данном случае объекты, относимые к одному классу, ведут себя по-разному, мы заново изучаем морфологию, выделяем иные классы, более подходящие для решения данной задачи.

После выявления основных черт той группы объектов, в которую входит изучаемый объект, на основе знания сходных объектов можно выдвинуть гипотезы о его свойствах, поведении, функционировании. Это очень мощное средство познания - построение гипотез о еще неизвестных свойствах данного объекта на основании того, что мы знаем, что данный объект принадлежит к данному классу объектов, и другие члены этого класса имеют такие-то свойства. Основанием для таких гипотез является целостность объектов исследования. Если мы выбрали в качестве объекта исследования не случайную совокупность свойств, а действительно целостную систему, то ее признаки скоррелированы друг с другом. Это значит, что если мы находим некоторую группу сходств между объектами, то возрастает наша уверенность в том, что эти объекты сходны и по многим другим свойствам. Без такого выделения типичных свойств объектов научные законы не могли бы быть сформулированы. Ученые ведь не исследуют все капли воды в океане, чтобы убедиться, что их свойства похожи; изучив некоторое количество воды и сделав заключение, что весь океан состоит из такого вещества, мы заранее полагаем, что свойства всех его частиц примерно одинаковы.

Такие гипотезы проверяются либо наблюдением за реальным поведением объекта, либо экспериментальным путем. Эксперимент есть то же самое наблюдение за поведением природного объекта, только это наблюдение производится в искусственно созданной и контролируемой обстановке. Степень “созданности” и “контроля” обстановки бывают весьма различными, так что по сути дела эксперименты возможны в любых науках. Рассмотрев результаты наблюдений и экспериментов, мы сравниваем наши гипотезы о поведении тех или иных свойств с реально наблюдаемыми результатами и на этой основе уточняем представление о строении объекта. Научное исследование итерационно, оно подобно змее, кусающей свой хвост: его результат состоит в выходе на самое начало исследования, но уже с новым опытом, что позволяет лучше описать систему сходств и отличий изучаемого объекта от других объектов, переопределить состав группы сходных объектов и продолжить итеративную процедуру изучения. Корректируя в соответствии с результатами наблюдений и экспериментов гипотезы о связи свойств объекта, мы выделяем новые свойства (число их в любом реальном объекте бесконечно), образуем новые группы сходных объектов и заново исследуем свойства этих групп. Отсюда можно видеть, что практически на всех этапах научного исследования мы сравниваем морфологическое строение объектов между собой и объединяем сходные объекты в группы; эта операция является основной операцией научного метода. В циклическом процессе познания действительности сравнительный метод играет связующую роль.

В истории основы морфологического метода применяются не реже, чем в других науках. Известен красивый пример работы этого метода. От стоянок доисторического человека сохраняется немногое, и является трудной задачей соотнести эти немногие останки с движениями племен и культур. Известный английский археолог разработал определительную таблицу каменных топоров. Сначала все топоры различались по форме, видимой в профиль, затем - по вертикальному абрису, потом по форме лезвия, деталям крепления к рукоятке и проч. В результате прохождения по этому определительному ключу можно было прийти к определенному типу каменных топоров. Полученный результат с изумительной точностью совпал с другими остатками материальной культуры древних людей: керамикой, типами захоронений. Получилось так, что достаточно найти на стоянке каменный топор, и прояснялось, к какому типу культур относится данная стоянка. Этот классический результат попытались воспроизвести ученые, изучающие древние стоянки на Украине и в южной России. В соответствии с местными формами топоров им показалось правильнее построить ключ иначе, они сначала делили все топоры по форме абриса, видимого сверху, затем - по форме лезвия, по профилю и т.д. У них также получилось множество хорошо различимых типов каменных топоров, и каждый топор можно было отнести к определенному типу. Но при наложении карт распространения топоров на карты других явлений ничего связного не получилось: выделенные типы топоров не коррелировали ни с типами захоронений, ни с типами жилищ. Этот маленький пример конкретного исследования показывает, что морфология в истории работает непрерывно, перед ней встают те же задачи, что и в иных науках. Можно привести сотни подобных исследований в иных областях знания, где говорилось бы, например, что некоторые группы насекомых замечательно различаются по жилкованию крыльев, и зная это жилкование, можно точно указать систематическую принадлежность насекомого, а в других группах жилкование не работает, не позволяет выделить осмысленные группы видов и родов. В таких случаях приходится искать другие признаки, выделять другие классы явлений, а также пытаться понять, почему признаки, хорошо работающие в пределах одной группы, не пригодны для другой.

В XX веке морфология переживает глубокий кризис, морфологические знания “вышли из научной моды”, большинство людей интересуются красивыми эволюционными картинками, а морфологическое “буквоедство” полагается скучноватым. Между тем любые эволюционные реконструкции и блестящие эволюционные сценарии есть лишь интерпретация морфологических данных. Например, накапливающиеся данные показывают, что обезьяны Старого Света (так называемые узконосые обезьяны) и обезьяны Нового Света (широконосые) настолько слабо связаны, что нет серьезных оснований объединять их в одну группу животных. Имеются две независимые группы, общий предок которых не был обезьяной, но которые развились настолько сходным образом, что мы, едва взглянув, утверждаем: “Обезьяна!”. Столь глубокая конвергенция групп является яркой иллюстрацией направленности эволюционного процесса, и при этом любые суждения об этой эволюционной картинке сводятся к обсуждению “скучных” подробностей морфологического строения этих животных: обезьяны различаются, в частности, строением лицевой части черепа, у них различное количество отверстий в носовой кости. По одним признакам мы наблюдаем глубокое сходство организмов, а по ряду других видим существенные различия, и вот этот баланс признаков и выражается словами “конвергенция”, “направленная эволюция”. Точно так же можно воспроизвести оригинальные и изящные рассуждения о схождении английского и китайского языков за последнюю тысячу лет. Но любые сколь угодно красивые рассуждения о культурфилософском смысле такого сближения будут опираться на основу самого “скучного” языкознания, на дебри грамматических и лексикостатистических выкладок, из которых, собственно, и следует, что в английском языке, принадлежащем к германской группе языков, в целом - синтетических, нарастает аналитичность и падает роль словоизменения. При этом становится очевидна истинная “цена” сходства английского и китайского: это лишь крайне поверхностное сближение, мало что говорящее о глубинном устройстве языка.

С помощью морфологического метода работают все естественные (и не только естественные) науки. Часто высказывается мнение, что к истории методы “обычной” науки неприменимы в силу принципиальной уникальности, одноразовости объекта ее исследования. По этому поводу даже иногда выделяются две группы наук - номотетические, которые ищут законы, описывающие поведение сходных явлений, и идеографические, к которым принадлежит и история. Идеографические науки, как утверждают сторонники этой точки зрения, могут только описывать происходящее.

Такое понимание истории является ошибочным. Причин для такой квалификации достаточно много; здесь уместно провести лишь одну линию рассуждений. С уникальными объектами работают на деле все естественнонаучные дисциплины. Наиболее очевидно это в отношении географии и родственных наук: объект их исследования дан в единственном экземпляре. Но ведь и каждый биологический организм, и каждый биологический вид уникальны. Изучаемые физикой объекты также уникальны; каждый бросаемый с башни камень единичен. Однако физики с легкостью отвлекаются от уникальности своих объектов, изучая лишь очень обобщенный аспект реальности, так что их объекты становятся одинаковыми. Одинаковость (изоморфность) объектов есть результат работы научного аппарата, а не свойство реальности.

В биологии степень индивидуальности (разнообразия, уникальности) объектов много выше, чем в физике. Поэтому существуют особые методологически выделенные области биологического знания - таксономия и мерономия (упрощенно - морфология), которые умеют представить уникальные биологические объекты как сравнимые, в определенном отношении одинаковые. С помощью наук, одна из которых (таксономия) изучает группы организмов, а другая (мерономия) классы частей этих организмов можно указать, в каких пределах можно говорить о существенном сходстве различных объектов, а когда различия настолько существенны, что сравниваемые объекты следует поместить в разные группы (таксоны определенного ранга), указав тем самым степень их сходства. Развитая методология биологической систематики - ответ на высокое разнообразие объекта исследования, мира живых организмов.

Объекты истории в еще большей степени уникальны, чем живые организмы, поэтому и возникло мнение о их несравнимости. Но ведь любое описание по сути есть сравнение. Существует много видов описаний объектов - по их функциям и ролям, через описание частей, через указание происхождения и другие, но только один вид описания не может быть прямо сведен к сравнению - остенсивный тип описания, заключающийся в указании пальцем на предмет: “Вон то!”. Все остальные виды описания подразумевают сравнение - неважно, функций или ролей, частей предметов или признаков, указывающих на происхождение этих предметов. Историк-идеограф говорит, что его задача - лишь описывать явления, не выдумывая несуществующие в истории общие законы. Однако называя части (аспекты, черты) явлений, именуя сами явления, он тем самым уже сравнивает. Если словом “революция” называют явление, произошедшее в 1789 г. во Франции, и явление 1917 г. в России, значит, эти явления полагаются сходными, в них есть много общего. Подведение двух разных исторических событий под одно понятие подразумевает, что эти явления обладают существенными сходными чертами, а их различиями на некотором уровне рассмотрения можно пренебречь. Это означает, что для того, чтобы характеризовать два каких-то события одним понятием, необходимо сначала эти события сравнить и удостовериться, что по какой-то совокупности свойств они одинаковы (сходны, гомоморфны).

Часто можно слышать рассуждение о том, что наука не имеет дела с уникальными объектами, а в истории каждое событие уникально; значит, история не может быть наукой в том же смысле, в котором наукой является, скажем, физика. И то, и другое положение правильны, а вывод неверен. Уникальность объекта - не его “объективное” свойство, а результат операции сравнения. Только после сравнения можно утверждать, что ряд явлений схож между собой, а какое-то явление столь существенно от них отличается, что мы называем его уникальным. Научный метод (в частности, сравнительный метод) делает реальные объекты сходными, сравнимыми, пригодными для дальнейшего изучения. Сравнительный метод поставляет науке ее объект; реальное явление, взятое во всей его материальной уникальности, не может служить объектом изучения для науки, и поэтому наука определенным образом преобразует явление, делая его познаваемым. Любое реальное явление уникально, и историческое событие уникально, и данное падение яблока - тоже уникально. Это означает только, что для того, чтобы конкретное явление стало научным фактом, оно должно быть воспринято как не-уникальное. За падением этого, данного яблока мы должны увидеть общий закон, за внешностью животного следует разглядеть тип, а за сходством исторических явлений - увидеть идею.

Это значит, что даже сами объекты познания уже пропитаны познавательными операциями, созданы интеллектуальными усилиями. Это не образы и идеи объектов, которые находятся в наших мыслях, нет - сами конкретные предметы за пределами нашей кожи произведены при помощи нашего познания. Если мы ради ложно понятой объективности исключим из мира познающего субъекта, не будет и того мира, который кто-либо мог бы познавать, не будет красок и форм, не будет камней и животных. Научный метод подразумевает признание познавательной активности субъекта познания (исследова теля) как непременного условия познания мира. Объективность научного познания заключается совсем в ином, а не в неверном утверждении, что лежащий на дороге кирпич в своей реальности не зависит от того, познаю я его или нет. Зависит, конечно - если не будет познающего сознания, некому будет выделить кирпич как объект, нельзя будет сказать “кирпич лежит на дороге”. Мир без познающего сознания существует, а объекты - нет.

Итак, основой исторического познания, как и всякого иного познания в области реальных явлений, является сравнительный метод, общий как истории. так и физике с биологией. Этим вовсе не утверждается, что у истории нет специфических методов исследования по сравнению с естественными науками - скажем, с биологией. Мы привыкли думать о науке в целом, сообразуясь с состоянием математизи рованной физики XIX-XX вв. Однако сами закономерности природы выглядят по-разному в разных областях реальности, и соответственно в разных областях знания. Во многих разделах физики мы можем высказать условное суждение о том, что если будут выполнены такие-то и такие-то условия, то всегда произойдет некое следствие. Это условное суждение может быть облечено в математическую форму и называется физическим законом. Такой закон носит универсальный характер, то есть всегда, когда выполняются указанные условия, действие происходит в соответствии с законом.

Биология отличается от физики, в живых существах помимо физических законов действуют и иные закономерности, непохожие на физические законы. Прежде всего эти закономерности отличаются тем, что они не универсальны, они по самому характеру своему локальны. В связи с этим предметную область, в которой действует данный биологический закон, назвали таксоном, а сам биологический закон с содержательной стороны выглядит как тип (архетип) данного таксона. Для физического закона не надо указывать ту область явлений, где закон действенен, достаточно только сформулировать условия выполнения закона. А биологический закон ограничен неким классом объектов (таксоном), в пределах которого закон выполняется. Формулировке физического закона, математической формуле, в биологии можно сопоставить тип биологических объектов, тот, упрощенно говоря, план строения, который имеют все живые существа, входящие в данный таксон. Например, высказывание “животные выкармливают своих детенышей молоком” неверно; надо указать ту область, в которой это верно - млекопитающие животные, и только они, характеризуются этим свойством.

Такое высказывание не тавтологично, поскольку мы можем перечислить еще многие свойства, которыми обладают только млекопитающие (“только млекопитающие животные покрыты шерстью”). Так сон “млекопитающие” - область действия многих подобных закономерностей, проявляющихся в строении и поведении животных; с содержательной стороны млекопитающие могут быть представлены как план строения, как структура свойств, что и отражается в понятии “типа”. Изучая млекопитающих, мы можем узнать о новых свойствах этих животных, и показателем правильности нашей гипотезы о таксоне будет тот факт, что эти свойства будут распространены только среди млекопитающих. Таксон отражает только объем понятия, указывает на ту совокупность объектов, которых мы называем млекопитающими. Тип описывает таксон с содержательной стороны. Совокупность верных высказываний о свойствах млекопитающих животных будет составлять не часть таксона, а часть типа млекопитающих. Тип является аналогом физического закона, примененным к биологическому материалу.

Теперь мы можем вернуться к понятиям таксономии и мерономии, оставленных выше без объяснения. Таксономия изучает иерархию таксонов, то есть соположенность и соподчиненность биологических законов с их внешней, экстенсиональной стороны. То, что собака входит в отряд хищных, а этот отряд - в класс млекопитающих, является высказыванием из области таксономии. Мерономия описывает строение типов, обращаясь к внутренней, интенсиональной стороне. Рассказать, что такое собака, можно только указанием на взаимодействие частей этого животного, описанием особенностей его поведения. Мерономия является обобщением понятия “морфология”, осмысленном не просто как описание данных внешнего строения объекта, а как результат операции сравнения, когда каждая деталь строения соотносится с другими схожими частями иных объектов, так что возникают классы частей - мероны. Например, нога, печень, головной мозг - это разные мероны живого организма.

Таким совершенно отличным от физики образом выглядит структура биологического знания. История людей и история человеческих обществ лежит еще значительно выше физики, ее законы являются объемлющими не только к физическим, но и к биологическим законам. Поэтому устройство исторического знания сильно отличается от того, что привычно видеть в науках физического цикла. В истории, описывающей поведение разумных существ и их коллективов во времени, возникают специфические виды локальных законов, имеющие лишь отдаленные аналогии в мире биологического знания. Весьма трудно сопоставить с понятиями, вынесенными из биологии, историю личностей, влияние личностей на исторический процесс, которые представляют самое сердце исторической науки.

Именно от этого сердца очень далека сегодняшняя историческая наука. Такое положение дел вполне закономерно. Физика абстрактная, математическая, не чрезмерно далека от физики реальных вещей; математизированная биология отстоит от реальности явлений жизни значительно дальше. Из сегодняшнего математизированного здания биологической науки лишь едва просвечивают будущие контуры реального биологического познания. На следующем этаже наук, в области гуманитарного и исторического знания, разрыв между имеющимися методологиями и методами, вытекающими из самого предмета исследования, еще больше. Реальная история, история человеческих личностей, история их взаимодействий, - совсем еще не сделана. То, что мы имеем сегодня в виде биографических исследований, совсем не приближает к требуемому историей стандарту знаний. Сегодняшняя методология науки может работать лишь со значительно более абстрактными пластами истории, выражающимися в истории обществ и государств, истории культур и экономических явлений.

Наличие биологических законов не мешает действию физических законов на живые существа. Более того, плодотворен поиск универсальных законов в мире живого. С точки зрения биологии такие универсальные (и тем подобные физическим) законы будут описанием структуры и поведения высшего типа, включающего в себя все живые организмы. Эти универсальные закономерности будут состоять из более локальных законов, соответствующих основным типам живого. Подобным образом можно изучать и историю, отыскивая и описывая в ней локальные законы, касающиеся строения и поведения человеческих сообществ и плодов их деятельности.

Подобно тому, как это делают в биологической морфологии и систематике, следует рассмотреть мир исторических явлений, выделить среди них сходные, объединить в таксоны, то есть классы соподчиненных явлений. Среди целостных исторических образований - что бы под этим ни подразумевалось, особенный культурный стиль или политический институт, - следует выделить составляющие данное образование функциональные элементы (мероны) и произвести их сравнение. Только после проведения этих операций имеет смысл говорить о построенной системе исторического знания; и даже после такого исследования совсем не затронутым останется вопрос о личности в истории. Та история, которая создается деятельностью конкретных людей, выпадает из морфологического исследования. Морфология истории способна описать только более общий (и менее конкретный) пласт явлений.

Итак, сравнительный метод в истории должен работать, как и во всех областях знания, изучающих реальность. Сравнительным методом не исчерпывается та методология, в которой нуждается историческая наука, однако даже этот известный метод используется в истории еще недостаточно полно. В таком случае имеет смысл кратко сформулиро вать общие “правила вывода”, работающие в рамках сравнительного метода, и применить их к историческим явлениям.

Сравнительный метод исследует сходства явлений с помощью так называемых критериев гомологии , которые можно также называть обобщенными критериями сходства. Эти универсальные критерии сходства найдены эмпирически; первые попытки их формулировки принадлежат Аристотелю и Теофрасту, окончательную свою форму они получили в работах Гете, Окена и Сент-Илера. Первоначально они формулировались для нужд биологической морфологии. Однако морфология живых существ - самая богатая из известных областей морфологичес кого знания, и потому разработанные для этой области критерии имеют универсальную применимость. Когда мы хотим указать, что два объекта сходны, мы обязательно обращаемся к одному из критериев гомологии (сходства).

Таких критериев всего три. Первым является критерий специально го качества: если у двух явлений есть общая характерная черта, эти явления сходны, гомологичны. Другой - критерий положения: если два явления занимают одинаковое место в рамках более общего явления, то эти явления сходны, гомологичны. Наконец, критерий ряда: если между двумя явлениями можно выстроить непрерывный ряд переходов, эти явления сходны, гомологичны. Критерий ряда является зависимым (сходство между любыми двумя членами ряда мы устанавливаем по первым двум критериям), так что можно считать, что достаточно независимых критериев два. Эти два критерия универсальны и являются основой человеческого познания. Никаких других способов установить сходство явлений не существует. Попросту говоря, критерии гомологии в четкой форме раскрывают смысл понятия “сравнение”. Если мы что-то сравниваем между собой, значит, мы осознанно или неосознанно используем критерии гомологии.

Полученные в результате операции сравнения сходства подразделяются на гомологии (существенные, важные сходства) и аналогии (побочные, вторичные, несущественные, ложные и т.д.). Когда рассматривают строение плавника акулы и дельфина, находят значительное сходство этих двух явлений. Однако при изучении других черт строения этих животных (строение дыхательной, кровеносной, выделительной, репродуктивной и других систем органов) выясняется, что с точки зрения общего плана строения сходство плавников поверхност ны, вторичны, а существенно различие этих животных, так что дельфин ближе, скажем, к собаке, а не к акуле. Тогда говорят о том, что сходство плавников является аналогией, акула и дельфин устроены аналогично, а дельфин и собака - гомологично, хотя и не слишком похоже. Но это суждение верно, только если приведена точка зрения, с которой производится сравнение. Если нашей целью является установить степень родства животных и тем самым выяснить их место в генеалогической классификации, то сходство акулы и дельфина - аналогия, а дельфина и собаки - гомология. Если же мы изучаем приспособления различных животных к обитанию в воде, то сходство акулы и дельфина будет существенным, гомологичным, а те группы сходств, которые объединяют дельфина и собаку, отойдут на второй план, станут несущественными, аналогичными.

Точно то же самое выступает в историческом исследовании, когда мы сравниваем, например, открытие пороха европейцами и китайцами. Если мы рассматриваем только историю изобретений, задаем вопрос: “Сколько раз человечество открывало порох?”, то ответ - по крайней мере два (и даже больше, еще арабами в VII в.). Открытие пороха китайцами (в XI в.) и европейцами здесь выступают как гомологич ные (сложного вопроса о заимствовании европейцами пороха у китайцев через монголов мы здесь касаться не будем). Если же нас интересует общая история цивилизации и открытие пороха выступает как показатель преобразований в военном деле, изменения характера ведения войн, степень конкурентоспособности и продвинутости той или иной цивилизации, то эти открытия становятся аналогичными, поскольку китайцы не применяли порох в военном деле, а пускали с его помощью разноцветные фейерверки. И тогда мы можем сказать, что порох в этом смысле был открыт всего лишь раз, остальными странами он заимствовался (в данном своем значении) у европейцев, и открытие пороха китайцами нельзя считать явлением гомологичным, это лишь аналогия, и очень далекая, европейскому открытию.

Открытие пороха, понятое как важнейший элемент преобразова ния военного дела, влечет за собой в историческом процессе множество следствий. Изменяются отношения колонии и метрополии, возможности завоевания и сопротивления завоевателям. В конце концов, следствием открытия пороха было завоевание европейцами Америки, что оказало на мировую историю глубочайшее воздействие. Однако историю двигает не техника: есть данные, что арабы использовали порох в VII в. для подрыва укреплений, в XII в. испанские мусульмане изобрели личное огнестрельное оружие. И все же эти открытия не сделали мир арабским, мусульманским. В XIII в. монголы выпытали у китайцев секрет пороха и впервые догадались применять его в военном деле, для метания каменных ядер. И все же влияние монгольской цивилизации на историю трудно сравнить с влиянием европейской цивилизации. В руках европейцев порох стал мощным оружием, перевернувшим судьбы многих цивилизаций, повергшим мир к ногам европейцев. И уже у европейцев это оружие заимствовалось с чрезвычайной быстротой. С XIV в., когда порох стал широко применяться в Европе, его оружейное использование стало предметом заимствований во множестве регионов мира. История “европейского пороха” начинается с 1308 г., когда кастильцы использовали пушки при осаде Гибралтара. В XV в. была создана корабельная пушка с подвижным лафетом, и моря наводнили пиратские и военные суда.

На востоке военное применение пороха не имело продолжения, история же пороха в Европе известна. Ясно, что использование огнестрельного оружия сильно сказывается на боеспособности государства: запоздаешь с таким изменением - проиграешь. Европейцы разработа ли ручное огнестрельное оружие примерно в XIV в. В 1542 году в Японию была привезена первая партия аркебуз из Португалии, а в 1575 Одо Нобунага наголову разбивает Такэда Кацуёри, массированно используя в бою аркебузиров. Недостатком аркебузы была медленная перезарядка. Чтобы возместить это, Нобунага выстроил три тысячи аркебузиров в три ряда, которые стреляли залпами по очереди. Лучшая кавалерия Кацуёри была сметена (финальная сцена фильма А. Куросава “Тень воина”). С тех пор даже признанные мастера меча в Японии признавали, что меч - оружие личное, дополнительное, а в бою дело решает оружие огнестрельное.

С введением пороха связан ряд явлений военных и политических преобразований, гомологичных друг другу, хотя и отличающихся некоторыми деталями. Например, во Франции был введен новый тип войска с огнестрельным оружием - мушкетеры, элитные дворянские подразделения. В России также появились новые войсковые соединения с огненным боем - стрельцы (созданы Иваном Грозным в 1550), непривилегированное войско, набираемое из “черного” и посадского люда, по “престижности” уступавшее боярскому (и дворянскому) конному ополчению. Эта дворянская конница в России теряет свое значение в XVII в. (1632 - кроме стрельцов и пушкарей появляются рейтарские, драгунские и солдатские полки) и исчезает в XVIII, при Петре. В Германии дворянская конница вытесняется регулярными войсками после Тридцатилетней войны, исчезает в самом конце XVII в.

Таким образом мы можем сопоставлять ряды датированных событий; в данном случае такой ряд отражает появление в разных странах и регионах нового типа регулярных войск с огнестрельным оружием. Можно изучать характеристики этого ряда: морфологическую специфику элементов (мушкетеры - стрельцы - японские аркебузиры = самураи младших рангов), региональные особенности (престижность, элитарность/непрестижность), скорость распространения “волны события” (упорядоченный по датам или локалитетам ряд гомологичных событий), взаимовлияние разных рядов (например, появление огнестрельного оружия и колонизаторская политика европейских стран).

Естественно, приведенные примеры и другие, подобные им, являются азбукой исторического знания и подобные мыслительные конструкции используются автоматически, без долгих рассуждений о методологии науки, месте в ней сравнительного метода и проч. Однако автоматизм мышления и забвение методологии могут привести к серьезным ошибкам. Сравнительно-исторический метод исследования, не успев начать работать в полную силу, был забыт. Предметом изучения истории объявляются причины тех или иных событий. То есть историк в качестве результата своей работы должен указывать на цепь причин, которая привела к появлению данного события. Историчес кие школы, собственно, различаются только предпочитаемым видом причин. Одни любят причины экономические, другие - государствен ные, связанные с политическим развитием. Можно найти объяснения геополитические, идеологические, географические, этнографические…

Неприятность состоит в том, что все эти объяснения верны, а все школы - правы. Такая ситуация возникает потому, что история общества представляет собой процесс развития. О развитии мы можем говорить применительно к открытым неравновесным сложным системам. С другой стороны, методология причинного анализа сформирова лась при изучении совсем иных систем - замкнутых, равновесных, относительно простых. В таких простых процессах, как соударение бильярдных шаров, причина влечет за собой следствие. Такие процессы издавна изучала механика; на подобной познавательной базе была построена почти вся физика до начала ХХ в. А процессы развития изучались иными, нежели физика, естественными науками, и наибольших успехов в этом отношении достигла биология. Изучение процессов развития показало, что причинно-следственный метод в них попросту не работает; как и любой метод, он дает ответы, но эти ответы оказываются неадекватными происходящим процессам.

Представим себе: некий человек опоздал на важную встречу и объясняет свое опоздание тем, что транспорт сегодня задерживался, он встретил давно не виденного знакомого и не мог не уделить ему нескольких минут, у него отстали часы, он плохо себя чувствовал. Предположим, что все, что он говорит, - правда, все сказанное им является причинами его задержки. Не напрашивается ли мысль, что на самом деле вопрос поставлен неверно, дело не в поиске причин как таковых. Психолог тут может обратиться к метафоре “внутренней глубинной причины”, может сказать, что он “подсознательно” не хотел приходить на эту встречу. Но не только психолог, а любой человек, сталкиваясь с множеством причин у одного явления, начинает подозревать, что все эти причины “ложные”, что они не объясняют данного явления, пусть даже все они окажутся “правдой” в том смысле, что каждая из этих причин имела место и повлияла на следствие.

Поиском причин наблюдаемых в развитии изменений долго занималась эмбриология. Почему у данного животного развивается голова? Можно ответить, указав на воздействия определенных веществ на определенный участок зародыша в определенный промежуток времени развития (это явление называется индукцией). А если в это время эти вещества не будут действовать? Оказывается, тогда начинает работать система компенсации, выделяются другие вещества, оказываются иные воздействия - развитие регулируется таким образом, чтобы у взрослого организма была голова, несмотря на то, что причины явлений коренным образом изменились. В развитии организма результат фиксирован, а причины варьируются; причины оказываются случайными с точки зрения результата. Причиной наличия головы оказывается цель развития - создание нормального организма. Такое явление называется эквифинальностью. Суть эквифинальности в том, что в достаточно широком спектре воздействий развивающаяся система, невзирая на конкретные виды воздействий и причин, производит фиксированный результат - облик нормального организма данного вида. Эквифинальность развития организма объясняется опытом тысяч поколений его предков, испытывавших в своем развитии разные способы реагирова ния на нарушающие воздействия. Эквифинальным образом организмы реагируют на исторически типичные нарушения обычного развития.

Различают два типа развития - онтогенез (индивидуальное развитие организма) и филогенез (развитие в ряду поколений). Свойством эквифинальности обладает только онтогенез; относительно филогенеза можно говорить о направленности, лишь иногда приводящей к эквифинальному развитию. Различие между онто-и филогенезом задается степенью целостности развивающейся системы. Чем система целостнее, тем более скоррелированы ее элементы, тем в большей степени ее развитие несет черты цикличности. Высокая коррелированность частей достигается за счет обращения к относительно постоянной наследственной информации.

По мере снижения целостности развивающейся системы падает возможность регуляции развития частей со стороны целого; при этом разница между онто-и филогенезом уменьшается, онтогенез все больше походит на филогенез. Степень фиксированности конечного облика развивающейся системы уменьшается. Однако и некоторые органические системы со степенью целостности ниже организменной развиваются эквифинально. Например, биоценозы не имеют выделенного “вещества наследственности”; целостность сообществ организмов значительно ниже, чем организмов высших животных; она скорее соотносима с целостностью простейших или вирусов. Однако индивидуальное развитие биоценозов (сукцессия) протекает эквифинально, в отличие от эволюции биоценозов (точнее, сукцессионных систем), которое аналогично филогенезу и потому не обладает свойством эквифинальности. Сообщества организмов обладают различной степенью целостности, и если группировки могут быть объяснены как простая мозаика случайно сошедшихся организмов (например, заселяющих вулканический остров после извержения), то сложные биосистемы, например, лес или болото, в высокой степени эквифинальны и восстанавливают фиксированный нормальный облик в результате самых разнообразных нарушений (возвращение к устойчивому состоянию после нарушения называется гомеостазисом). Смысл явления сукцессии в том и состоит, что в ответ на самые разнообразные нарушения - избыточное увлажнение, пожар или засуху - биоценоз восстанавливает исходный облик. От типа нарушения зависит путь восстановления, но не результат.

В человеческом обществе имеются аналоги “наследственной информации”; это зафиксированные результаты культурной деятельности.

Аналог гена - книга. В то же время очевидно, что целостность человеческого общества много ниже целостности отдельного человека. Развитие человеческого общества, как и сообщества организмов (биоценоза), не является “классическим” онтогенезом, однако многие его аспекты развиваются циклически, эквифинально, а все развитие в целом, несомненно, является целестремительным, направленным.

Итак, когда мы имеем дело с развивающимися системами, выявление цепочек причин и следствий не приводит к пониманию реальности. Явных ошибок причинный метод не дает: у причин имеются следствия, происходящее можно описать как процесс производства следствий причинами. Однако это описание не является достаточно полным, поскольку специфика конечного результата в чрезвычайно слабой степени зависит от специфики причины. Причинное объяснение явлений истории оказывается лишь частично адекватным историческому процессу. В истории есть причины и следствия, однако многие аспекты истории могут быть объяснены только с помощью описания замкнутых циклов явлений, приводящих к эквифинальному результату. Причем именно такие аспекты истории и являются особенно ценными для исторического познания, поскольку самым важным в истории человеческого общества является, несомненно, процесс развития. Найти способ объяснения, проникающий в природу изучаемого явления, способен только корректный сравнительный, морфологический подход. Сам выбор типа объяснения - причинного или иного - является одним из результатов исследования, а не заранее объявленной формой такого результата.

История как наука пока не имеет дела с развернутым морфологи ческим описанием истории, не оперирует понятиями гомологии и эквифинальности, с легкостью обманываясь причинными объяснениями - тем легче, что все причины, и каждая в отдельности, верны, но не существенны. Вспомним, например, как объясняется тот факт, что в истории России государственные начала преобладают над экономическими и культурными, что в России традиционно имеется сильное государство, потеснившее другие явления.

В ответ на вопрос “почему так” говорится, что все дело в географическом факторе. Россия - страна обширная, не имеющая естественных границ, открытая нападениям агрессивных соседей. Следовательно, она должна содержать большую постоянную армию и быть централизованным государством (почему? величина границ растет как корень площади; чем обширнее страна, тем меньшая доля налога на содержание армии выпадает на душу населения - при равной плотности населения, конечно). Кроме того, есть и климатические причины - климат у нас суровый и неустойчивый, земледелие развивается трудно, народ бедный, и содержать большое войско, опять же, не может. У народа надо насильно отбирать последнее на содержание войска, а это может сделать только сильное государство. Из бедности крестьянства вытекает также низкая покупательная способность населения, отсюда выводится неустойчивость внутреннего рынка, а значит, отсутствие капиталовложений. Поэтому экономика сама развиваться не может, ее понукает и понуждает государство, которое ее же и обирает на свои нужды. Такой ход мысли можно встретить достаточно часто, и глубокий смысл подобных рассуждений сводится к положению: экономика у нас в тяжелом положении, потому что народ бедный, а вот если бы народ был богатым, сразу бы и экономика поправилась.

Можно упомянуть фактор заимствования культурного “шаблона”: Русь строила себя по образцу Византии, а Византия была многонаци ональным государством без естественных границ и в окружении агрессивных соседей. Византии было свойственно на протяжении всей ее истории централизованное мощное государство, подчинившее себе все остальные сферы общественного развития. Например, крупный спад Византии, начавшийся примерно в XII в., был связан с экономичес ким спадом, вызванным чрезмерным вмешательством в хозяйствен ные отношения со стороны государства (инфляция, чрезмерные налоги, мелочная опека торговли и ремесла со стороны государственного аппарат). Переразвитие государственной власти сопровождалось своими следствиями: Византия характеризовалась пересечением функций различных административных органов, всеобщим взяточничеством, казнокрадством, покупкой титулов и должностей. Имущественная и социальная неустойчивость порождали произвол властей и эгоизм, индифферентность населения. Возникает особе сочетание индивидуализ ма населения без свободы личности. Этот культурный шаблон и заимствовала Россия.

Далее можно сказать о пространственном и демографическом факторах - поддерживать единое общество на наших просторах, весьма редко заселенных, могло только сильное централизованное государство. Известна закономерность: чем беднее и обширнее страна, тем крупнее в ней столица, сильнее централизаторские тенденции. Россия не просто обширная страна, она росла всю свою историю (с XV до конца XVI вв. ее территория увеличилась в 10 раз, к концу XIX - еще примерно в 10 раз). Население России на протяжении большей части истории растет значительно медленнее, чем территория. Однако столица - Москва - в XVI в. населена примерно 100 тысячами человек (наравне с Лондоном, Римом и Амстердамом), обгоняют ее только Париж и Неаполь (200 тыс.). При этом остальные города России XVI в. имеют население в среднем 3-8 тысяч человек, а средний город Европы - 20-30 тысяч. Столица “пухнет с голоду”: население столицы особенно велико в бедной стране. По мере увеличения территории, уменьшения плотности населения централизаторская тенденция государственного строительства проявляется все сильнее; при плохой связи между регионами страны только сверхцентрализация может удержать ее от распада. Кстати, сходной была ситуация и в Византии: в этой “стране городов” юридические и административные границы между городом и деревней были очень не четкими, города имели аграрный характер, так что внутри города располагались огороды и виноградники.

Помимо этого, существует системная причина: раз образовавшись, сильное государство будет отбирать у бедного населения значительную долю имущества для существования сильной армии и поддержания самого государства, и оттого население богатеть отнюдь не будет, и поддерживать такое сильное государство ему придется силком, для чего и нужно мощное государство. Кроме того, сильное государство фактом своего существования создает напряженность на границах, приобретая агрессивных соседей, что требует усиления государства. Образуется положительная обратная связь: доминирующее государство угнетает экономику, провоцируя комплекс причин, вызывающих усиление государственности.

Системная причина есть один из факторов эквифинальности: раз возникнув, сильное государство самоподдерживается и само создает причины для того, чтобы быть необходимым и возрождаться при нарушениях. Образуется круг причин, который делает неважными все остальные (предположительно исходные) причины. Таким образом эквифинальность делает неважными причинные объяснения. Но если причина события не важна, что же важно для понимания явления? Может быть, важно увидеть, что более высокое, чем одна страна, общественное образование - Европа в целом - дает весь спектр форм от обществ с приматом государственности (Россия на Востоке) до обществ с явственным приматом экономической жизни (Англия на Западе; вне Европы, еще западнее - США). Таково устройство этого общественного целого, его морфологическое сложение. Характер же обеспечения причинами отдельной черты такого членения представляет интерес только для механики развития. Нам может быть интересно, какие причины привели к такому членению Европы. Но надо сознавать, что если бы не сработали эти причины, выступили бы другие группы причин - мы уже видели, что их много, лежат они в разных плоскостях и дублируют друг друга.

Итак, история как поиск причин явлений сталкивается с трудностями методологического характера, потому особую ценность приобретает сравнительно-исторический метод, столь прочно забытый за последние сто лет. В результате работы сравнительного метода мы получаем выделенные объекты - исторические явления - которые выстроены в ряды по степени сходства. Анализ таких последовательностей также представляет собой предмет морфологии истории.

2. Собственное время

Сравнительный метод в истории применяется гораздо шире, чем только для простого сравнения явлений. В приведенном примере с порохом все, в общем, тривиально; когда говорят об открытии пороха, все понимают, что имеется в виду, и установление степени сходства не представляет труда. Гораздо труднее понять, что сравнительный метод создает самую ткань исторического исследования - саму хронологию событий, собственно предмет истории.

Следует различать хронологию и хронометрию. При хронологизации мы описываем известные нам состояния объекта в той последовательности, в какой они сменяют друг друга, т.е. изучаем собственную изменчивость объекта (собственное время объекта). При хронометрирова нии собственная изменчивость какого-либо объекта транспонируется на внешний по отношению к данному объекту процесс (“часы”).

Мыслимы два вида внешнего процесса, на который мы можем транспонировать имеющуюся изменчивость нашего объекта. Первый вид “часов” - “абсолютные” часы - должны не зависеть от любых внешних воздействий, в противном случае они не будут давать независимых показаний и разработанная с их помощью шкала не будет независимой шкалой времени. Но в этом случае изменения изучаемого объекта не будут сказываться на показаниях часов, именно поскольку эти часы “независимые”. Тогда для транспонирования нужен внешний наблюдатель, замечающий показания часов в определенный момент, когда происходят значимые изменения объекта. Однако найти такого внешнего наблюдателя весьма непросто.

Второй вид часов - это часы, которые запускаются определенным маркированным событием, а дальше их ход не зависит от исследуемого процесса, что, собственно, и значит, что данный процесс может использоваться в качестве часов. Мы можем представить себе серию часов, которые запускаются в разное время. Примером может служить практически единственный метод, с помощью которого мы можем привязывать некоторые события к абсолютному (независимому) времени, - радиоизотопный анализ. “Ядерные” часы можно считать работающими, если принят постулат о неизменности скорости ядерного распада. Если, например, когда-то скорость распада была иной, чем сейчас, а потом она стала такой, как мы наблюдаем в современной ситуации, то показания радиоизотопного анализа не дают оснований для датировок процессов, в которые вовлечен распад ядер атомов. По-видимому, постоянство скорости радиоактивного распада является эмпирической закономерностью.

Таким образом, при хронометрировании исторических процессов мы сталкиваемся с рядом трудностей. Практически в исторических исследованиях прямые хронометрические методы используются сравнительно редко и выступают в качестве вспомогательных. Гораздо большее значение для истории как науки имеет не хронометрия, а хронология. Историку прежде всего важно знать, в какой последовательнос ти происходили события. Последовательность событий, данную без соотнесения их с событиями в других событийных рядах, называют собственным временем развивающейся системы. Выявление последовательности событий решает задачу хронологии. Более того, хронология является первичным методом датирования, а хронометрия - вторичным. Дело в том, что любая хронометрия, любая дата есть отнесение собственного времени одной системы к собственному времени другой, по каким-либо причинам выделенной в виде системы отсчета. Когда мы имеем выявленную хронологию событий, мы можем транспонировать ее на другую, хорошо известную нам хронологию, используемую как внешний процесс, как независимые часы.

Обобщенно морфологическое исследование, проводимое для датирования событий, можно сформулировать следующим образом. Прослеживая устойчиво наследуемые (преемственно сохраняющиеся) синдромы признаков, мы получаем ориентированные ряды признаков. Совмещая эти ряды тем или иным способом, выявляя корреляции рядов признаков, мы получаем ряды событий. Рассматривая такие ряды, мы получаем представление о последовательности событий, о хронологии. Такой ряд показывает относительное, или собственное, время данной развивающейся системы. Время есть последовательность событий. Полученный временной ряд является относительным, или собственным временем развивающейся системы, поскольку он пока никак не привязан к другим временным рядам. Такие ряды решают задачу хронологии, но не хронометрии. Если же мы соотнесем данный хронологический ряд с другим эталонным рядом, мы получим решение задачи хронометрии методами хронологии.

Так устроены наиболее известные методы датирования - стратиграфия и дендрохронология. Изучая в разных регионах последовательности залегания слоев с остатками разных живых форм или относительную ширину колец древесины, составляют обобщенную непрерывную шкалу, которая служит эталоном, позволяя соотносить между собой другие события. Если известна последовательность событий в собственном времени объекта, достаточно “привязать” несколько событий к внешней шкале (стратиграфической в палеонтологии; дендрохронологической в археологии), чтобы датировать (с той или иной степенью точности) ряд интересующих нас событий.

Известные геологические периоды (каменноугольный, юрский, меловой и т.д.) являются примерами работы хронологического метода. Когда говорят, что некоторое событие произошло в “меловое время”, этим указывается отрезок хронологической (стратиграфической) шкалы, выстроенной по последовательности смены остатков живых существ в осадочных породах. Обобщенную стратиграфическую шкалу-эталон соотносят с астрономическим временем, принимаемым за абсолютную шкалу. Значит, каждая операция датирования есть результат целой серии соотнесений шкал (локальных шкал, шкал-эталонов, обобщенных шкал собственного времени изучаемых объектов и “абсолютной” шкалы). После соотнесения с астрономической (“абсолютной”) шкалой можно назвать абстрактную дату (численную дату) события.

Так утверждают, например, что 100 млн. лет назад имел место меловой период развития Земли. Надо иметь в виду, что здесь первична именно понятийная датировка - “меловой период”, а численное значение даты является как раз вторичным, менее значимым. Здесь цифры значат значительно меньше, чем смысл слов “меловой период”, поскольку эмпирические основания и доказательства имеются в первую очередь для утверждения, что какое-то событие происходило в меловой период, а вот значение численной даты является результатом очень приближенных суждений.

Абсолютным временем обычно называют астрономическое время. Однако ясно, что это собственное время Вселенной. Никакой иной “абсолютности” в понятии астрономического времени нет. Посредством привязки полученного ряда событий к какому-либо аспекту, связанному с абсолютным временем, можно получить численные значения дат, или просто даты (поскольку слова “меловой период” обычно датой не считаются). Итак, численные даты являются индексами, которые достаточно внешним образом приписываются событию хронологии, чтобы соотнести его с другой последовательностью событий и решить тем самым задачу хронометрии. Дата есть индекс соотношения двух временных шкал. Этот индекс может быть выражен в числе, и тогда мы получаем привычные даты, или он может быть выражен в понятии, и тогда мы имеем такую дату, как “меловой период”.

Конечно, я не хочу утверждать, что других представлений о времени не существует. Понятие об относительном, собственном времени исходит из методологии естественной истории, изучении реальных вещей реального мира. Но свое понятие о времени существует и у тех областей науки, которые имеют дело с идеальными объектами, с нашими логическими представлениями - короче, с логикой, а не с природой: “Относительное, кажущееся или обыденное время есть или точная, или изменчивая, постигаемая чувствами, внешняя, совершаемая при посредстве какого-либо движения, мера положительности, употребляемая в обыденной жизни вместо истинного математическо го времени, как то: час, день, месяц, год” (Ньютон, 1989).

Математическая теория времени описывает вечность - ситуацию, где реального времени нет. В этой области существует только логическое следование, причем так, что стадия из одной последовательности мыслимых событий может соотноситься с любой стадией другой последовательности. Неправомерно применяемая к реальному миру математическая теория времени породила представление о субстанциональ ном времени (и субстанциональном пространстве), когда время имеет непосредственного материального носителя - частицу (хронон). Пусть такое воззрение живет своей жизнью; возможно, и у него сыщется достойная область применения: может, найдет свою частицу. Но для описания исторического времени следует пользоваться тем представлением, которое выработали все естественные науки, рассматривающие развивающиеся системы. Такую теорию времени физики называют референтативной.

Важно обратить внимание на то, что получение относительного (собственного) временного ряда - в сущности, чисто классификаци онная задача. Подобный вывод является тривиальным следствием того упомянутого выше факта, что ряд преемственно связанных событий является временным рядом; процесс последовательного соотнесения шкал для разработки хронометрии выполняется с помощью гомологизирования (сравнения) событий. Построение преемственных рядов событий и соотнесение этих рядов является обычной задачей, решаемой средствами мерономии и таксономии. Методология сравнительного естествознания указывает, что время принципиальным образом познается в сравнении. Это не делает время субъективным (выдуманным, изменяющимся по прихоти исследователя). Сравнительный метод есть общий метод научного изучения существующих в природе объектов. “Продуктами” сравнительного метода являются не только время и пространство, но и такая объективная и очевидная вещь, как различие между кошкой и собакой, а также, как мы выяснили выше, и сами объекты, изучаемые наукой в реальном мире.

Наблюдаемая нами объективная реальность построена при помощи нашего мышления; реальность является синтезом мирового процесса и процесса мышления. Часто утверждается, что “истинной объективности” человек достигает, очищая наблюдаемое от результатов своего познавательного процесса. Утверждается, что “правильное”, научное восприятие состоит в анализе реальности на предмет выявления “элементарных кирпичиков бытия”. Такие попытки проникнуть “под” наблюдаемую реальность с помощью редукции ее мыслительного компонента, - реальность разрушают.

Для того, чтобы лучше понять “функционирование” субъективного времени, можно рассмотреть ситуацию, когда на протяжении некоторого периода в абсолютном времени с рассматриваемой системой форм ничего не происходило (никакого значимого изменения закона композиции системы, или ничего значимого с точки зрения задач, поставленных наблюдателем). Эта ситуация в собственном времени системы описывается не как длительная пауза - собственное время системы в этом промежутке не двигалось, т.е. система “не заметила”, что время шло, для нее время остановилось. С точки зрения исследуемой системы между двумя изменениями не было никакой длительности, и утверждать, что эти два изменения разделены большим периодом времени можно только извне, с некоторой внешней точки зрения. Поскольку эта точка зрения внешняя по отношению к развивающейся системе, она по определению будет искусственной, субъективной, имеющей отношение не к реальности как таковой, а к нашим задачам, которые мы формулируем относительно данной реальности.

Именно такова ситуация с “живыми ископаемыми” (персистирую щими таксонами) - для них времени нет. Когда делается высказыва ние, что, например, гаттерия не изменилась за миллионы лет (допустим, что это действительно так), самой формой этого высказывания подразумевается, что это не характеристика самой реальности - гаттерии - а субъективное отношение исследователя к этой реальности. Для гаттерии (как типа определенного таксона), поскольку она не изменилась, между моментом последнего изменения и настоящим временем ничего не происходило и никакой длительности не было. Утверждение о миллионах лет, протекших между этими моментами, делается из другой системы отсчета, и потому только искусственно может быть отнесено к той реальности, которой является гаттерия. Такую ситуацию можно сопоставить с тем, как если бы некий человек вдруг потерял сознание, а потом резко, сразу пришел в себя. У него не было бы никаких оснований утверждать, что между моментом потери сознания и его обретением прошло сколько-то времени (если мы отвлечемся от физиологических механизмов, например, ощущения голода и т.д.). Он вынужден был бы узнавать о прошедшем времени из внешнего источника - например, он мог бы взглянуть на часы, и после этого сказать: “Я был без сознания два часа”. Если мы отождествим Я и сознание, это высказывание сразу окажется бессмысленным. Кто был без сознания? Только внешние по отношению к сознанию источники информации могут сообщить, что в них, в этих иных источниках, происходили некоторые изменения между двумя моментами, для сознания ничем не разделенными. Значит, такое высказывание (“Я был без сознания два часа”) утверждает не тот факт, что между двумя мгновениями моего сознания прошло два часа, а то, что вне меня нечто изменилось. Время идет для тех, кто изменяется, для неизменных систем понятие времени бессмысленно.

Время есть мера изменчивости , оно отражает изменчивость системы. В неизменной системе время не движется вовсе, его не существует. Когда мы говорим, что нечто долгое время не изменялось, мы всегда указываем на то, что другие системы (по которым мы в данном случае и измеряем время) изменялись, а наблюдаемая система осталась неизменной. Все изменения, произошедшие с другими системами, пока в данной системе изменений не было, являются с ее точки зрения одновременными, одномоментными, произошедшими между ее значимыми изменениями. Если предположить, что гаттерия с сегодняшнего утра начнет эволюционировать, то все события, произошедшие в мире с момента, отстоящего на 200 млн. лет, и сегодняшним утром, для нее будут являться одновременными событиями. Понятие одновременности (синхронности) вводится именно таким образом. С точки зрения наблюдателя одновременно то, что случилось между значимыми для него изменениями. Поскольку можно утверждать, что выделенных, каким-то особенным образом истинных систем отсчета времени не существует (все мыслимые времена являются чьими-то, это собственные времена каких-то развивающихся систем), то первичной данностью является именно время данной развивающейся системы, в нашем примере - вдруг начавшей изменяться гаттерии, для которой 200 млн. лет представляют собой один неразрывный и недлительный момент времени. Любые другие оценки происходящего являются вторичными, интерпретирующими истинное событие с точки зрения другой системы, в собственных целях этой другой системы и с этой точки зрения - субъективными.

И наоборот, если в какой-либо относительно небольшой (с точки зрения стороннего наблюдателя) промежуток времени, за который раньше с этой системой ничего значимого не случалось, система вдруг претерпела большое количество изменений, это означает, что собственное время системы относительно шкалы абсолютного времени (или времени, принятого за абсолютное) ускорилось. Так, критические периоды в онтогенезе, когда зародыш особенно чувствителен к воздействиям, когда происходит большинство дифференцировок тканей и органов, представляют собой именно такие участки ускоренно го времени. Ускорения и замедления времени легко видеть на хронологических шкалах исторических событий. Даже не ранжируя события по значимости, из самого поверхностного рассмотрения очевидно, что в XIII-XIV вв. в России время текло медленно, а при Петре - очень быстро.

Время в Средние века двигалось в Европе медленнее, чем в Возрождение или позже, в XIX-XX вв. Достаточно бессмысленным является, скажем, сравнение числа великих людей, появившихся в единицу абсолютного времени за эти два периода (социологическая методика Питирима Сорокина). То, что за сто лет в один период появляется меньше “значимых” (с точки зрения современной культуры) личностей, чем за сто лет в другой период времени, может указывать как на действительный факт “оскудения талантами”, так и на иную скорость течения времени. Только выяснив относительную скорость двух периодов времени, можно высказать суждение о богатстве (или бедности) данного периода какими-либо событиями, в частности - рождениями великих людей.

Процесс, в котором преемственность ограничена, в меру этого ограничения выпадает из времени. Пример - циклические процессы. Непосредственно наблюдая циклический процесс, мы можем приписать каждой его стадии числовой индекс, датировать стадии процесса. Однако, поскольку этот процесс циклический, система по окончании цикла “забывает” все происшедшее. Собственное время такой системы замкнуто. Даты, относящиеся к различным циклам, не осмыслены для данной системы; такие даты ничего в ней не характеризуют и могут использоваться только для внешних и в этом смысле субъективных целей (например, для подсчета исследователем числа циклов), не характеризуя ни один из существенных процессов в системе. Так, в Китае конца XIX - начала ХХ вв. осуществлялись преобразования, которые в России происходили как во времена Петра Великого, так и во времена Ульянова-Ленина. И дело не только в том, что неким метафорическим образом в Китае Петр и Ленин действовали одновременно, а еще и в том, что реальные Петр Великий и Ленин с точки зрения Китая действовали одновременно: события, ознаменованные действиями этих личностей и происходящие в России, по “китайскому календарю” происходили одновременно. Датирование обретает смысл только для направленных процессов, а также псевдоциклических, в которых цикл не замкнут и на больших промежутках времени можно наблюдать существенное изменение системы.

В собственном времени системы существуют и “кольца времени”. Таковы физиологические функции, обычно протекающие циклично. Время в этих процессах течет очень бурно, но в результате высокой степени повторяемости структуры процесса система “забывает” все, что происходило до начала ныне продолжающегося цикла. Разумеется, “забывает” только в аспекте рассматриваемой физиологической функции. Ведь одновременно в организме идут и другие процессы с другими характерными временами, для которых периоды “забвения” могут быть существенно иными. Сходные процессы происходят и в филогенезе (эволюционном развитии организмов). Примеры такого рода довольно редки, но все же имеются: такова, например, картина эволюции акул. Неродственные между собой и очень схожие формы несколько раз возникали в филогенезе акуловых рыб. В эволюционном развитии такие примеры редки, поскольку в филогенезе нет организацион ного субстрата, подобного генотипу, обращение к которому обеспечивает повторение онтогенезов. Точно так же и в истории наблюдаются только псевдоциклы, точного повторения всех состояний всех происходящих в обществе процессов не бывает. Однако если существен ные переменные общественной жизни не испытывают длительного направленного развития, такое развитие приобретает многие черты циклических процессов, что видно на примере истории Китая или Египта.

Чтобы убедиться в наличии аспекта цикличности исторического времени, достаточно вспомнить развитие революционного движения в XIX веке (Достоевский в зрелые годы с ужасом наблюдал, как воскресают обступавшие его в юности бесы). В конце ХХ века Россия в существенных чертах повторила самое его начало - большинство политических вопросов обсуждалось таким образом, будто периода советской власти не было, историческое развитие в 90-е годы шагнуло в 1910-е. Новое время как целое в значительной мере повторяет развитие древнеегипетской цивилизации. Разумеется, отличий не счесть, но образ жизни после городской революции обладал множеством сходств с обществом нового времени: многоэтажные дома, в которых комнаты сдавались внаем, и виллы богачей; записные книжки деловых людей, канализация, солнечные очки, современные моды и женская косметика, отношение к гигиене тела; строительство гигантских сооружений, развитие астрономии и космологии, математики… Интерес к астрономии, математике и естественным наукам характерен для египетского времени - и для Нового времени, античность же обладает противоположными чертами. “…Античность в соответствии с ее установкой вообще как бы не “видела” техническую часть космоса цивилизации, не проявляла к ней никакого интереса (как известно, кроме данных о сводах нет ни одного достойного внимания упоминания о технических открытиях античности); интерес античности был направлен исключительно на интеллектуальную и теоретическую область…” (А. Вебер, 1999). Важно обратить внимание на такую стилистическую черту культуры, как отношение к личной гигиене. Как древнеегипетское, так и Новое время уделяли большое внимание чистоте тела; в промежуточный между этими эпохами период люди предпочитали оставлять этот аспект жизни без внимания. Этот показатель имеет различные глубокие корреляции с устройством душевной жизни людей. В целом по этому показателю новое время гомологично древнеегипетс кому и существенно отличается от лежащей между ними эпохи греко-латинской цивилизации.

Я упомянул несколько циклов культуры разной длительности - от нескольких десятилетий до тысячелетий. Подобные циклы разной длины можно наблюдать в государственном строительстве (периоды раздробленности сменяются временами усиленной интеграции), в экономике. За последние десятилетия экономисты открыли более десятка “экономических волн” разной длительности: 10-12 лет, 25, 50-60, 150 и более. Одни циклы начинаются с промышленной революции в Англии (конец XVIII в.), другие прослеживаются еще со времен средневекового Китая. Можно заключить, что определенная степень повторяемости, определенная цикличность широко распространена в истории. Исторические циклы накладываются на общий поступательный ход истории, на общую эволюцию человечества, и в результате эволюция эта выглядит как поэтапное развитие; можно сказать, что за период несколько больший двух столетий сменяется “стиль времени”, и число этих стилей фиксировано, так что каждый большой цикл истории (он включает чуть более двух тысячелетий; таким циклом является греко-латинская эпоха; Новое время есть новый цикл, самое его начало) состоит из набора “повторяющихся времен”. Достаточно ознакомиться с литературой по истории стилей в искусстве, циклах в экономике и проч., чтобы встретить множество параллельных явлений. Во многом такие параллели в соответствующих областях знания уже отмечены, хотя и не сведены к единым формам.

Итак, выявление ряда событий, ориентирование его и установле ние тем самым собственного времени развивающейся системы, является, по сути, классификационной задачей и решается типологическими методами. В существенных своих чертах методика определения хронологизации развивающейся системы является развернутым вариантом сравнительно-исторического метода. Другая задача - хронометрическая, привязка этого относительного времени к абсолютной шкале - обычно осуществляется соотнесением не с самой абсолютной шкалой (точнее, как говорилось выше, со шкалой, принимаемой за абсолютную), а с другой относительной шкалой, которая полагается в данном приближении близкой к абсолютной. В результате эта задача также решается сравнительным методом.

Понятно, что привязка палеонтологических образцов к истории земной коры посредством стратиграфии представляет собой привязку к относительной шкале собственного времени Земли. Тем самым задача всегда сводится к гомологизации шкал, к сравнению самих шкал. Совершенно очевидным в этом отношении является именно пример стратиграфии. Стратоны (слои земной коры) представляют собой зримые мероны (классифицированные части организма) и к тому же в последовательности их залегания непосредственно “материализуется” время (принцип Стенона). Значит, задачи хронологии (установление собственной последовательности событий) и хронометрии (привязки ряда событий к другому ряду) решаются с помощью типологических процедур. Основным методом исторических наук оказывается типологический метод, основанный на сравнительном методе.

Можно попытаться опровергнуть это утверждение, сославшись на то, что в отличие от природы у истории есть сознательные летописцы, внешние наблюдатели, которые без всякого гомологизирования шкал указывают в своих свидетельствах даты происходящих событий: “В лето от рождества Христова 2000…”. Это возражение опровергается посредством указания на методы обращения с исходными датами на документах. Это только кажется, что историку даты даны непосредственно. Однако чуть более углубленное исследование вопроса показывает, что с этими “очевидными” датами дело обстоит также, как и с прочими историческими реалиями - они выясняются путем гомологизации, соотнесения с другими событиями, установления сходств и различий. Красивый пример относительной ценности аутентичных свидетельств дает греческая археология. В городе Приене на стене древнего здания нашли надпись, озаглавленную: “Имена эфоров”, - и список из 15 имен, знаменитых спартанских имен… На весь список - только один эфор (Брасид). Здание это было гимнасией, надпись - древней шпаргалкой, составленной к тому же “двоечником”. Аутентичное свидетель ство оказалось неверным. Так же поступает историк с датированными документами - проверяет, истинны ли указанные на них даты. А проверка эта возможна только одним способом, который сводится к гомологизации событий, о которых говорится в документе, с событиями, известными из других источников. Никакое, даже самое подлинное историческое свидетельство не может быть включено в хронологи ческую шкалу помимо морфологического исследования, сопоставляющего этот факт с другими. Если какие-либо датировки вызывают сомнения (а в пределе это - все датировки), то истинный ход событий устанавливается сопоставлением различных систем датировок и сравнением событий.

Ярким (хотя и отрицательным) доказательством тому является “новая хронология” А.Т. Фоменко. Фоменко (вслед за Морозовым) демонстрируют попытку пересмотра “писаной истории” человечества методом гомологизации событий и отождествления сходных событий. Другое дело, что гомологизация эта производится достаточно бессистемно и по недостаточному синдрому признаков, недостаточно проверяется на взаимное соответствие и т.д. Для нас сейчас важно отметить, что в гуманитарных областях хронометрическая работа с данными ведется по тому же принципу, что и в области естественных наук: производятся гомологизации событий, проверка на соответствие с окружающими группами событий (соотнесение с локальными шкалами) и окончательное присвоение места на временной шкале (“даты”). Проще говоря, Фоменко - очень плохой историк, и то, что профессионал делает виртуозно, автоматически, так что и рук не видно, у Фоменко явственно проступает в неуклюжих познавательных актах.

На языке биологии метод хронологизации событий, то есть установление их последовательности в рамках единой шкалы времени, состоит в анализе мерономического строения исследуемых архетипов, установлении высшего уровня мерона, отличающего данное событие от сходных, соотнесение уровней меронов и рангов таксонов. На языке истории эта методология формулируется в иных терминах: анализируются признаки сопоставляемых событий (например, феодальных договоров в России и Франции), устанавливаются различия и сходства, что позволяет сделать вывод либо о разной природе этих явлений (скажем, об отсутствии на Руси феодализма), либо о принципиальном сходстве их и возможности их объединения в рамках общего понятия (феодализма, со своими, но не слишком существенными вариациями во Франции и в России). Точно так же в биологии сопоставля ются признаки, например, кита и собаки, устанавливаются различия и сходства, и делается вывод либо о разной природе этих организмов (о том, что они принадлежат к разным таксонам, отрядам китообразных и хищных соответственно), либо о принципиальном сходстве их и тем самым об объединении в один крупный таксон (класс млекопитающих), в рамках которого их планы строения предстают как вариации одного архетипа. Тем самым сравнение свойств приводит не просто к суждению о сходстве или различии, но указывает на уровень отмеченных сходств. На самом деле метод значительно более тонок, он позволяет устанавливать еще и значимость явлений и тем самым их место в системе сравнения (чему в биологии аналогичен ранг таксона).

Итак, основополагающим методом истории, как и естественных наук, является типологический метод, начинающийся со сравнения объектов. Благодаря сравнению событий выстраиваются представле ния о группах сходных явлений, обозначаемых одним именем; выявляются границы, объемы этих групп, а также их содержание, устройство. В результате у исследователя появляется картина мира, которая позволяет выдвигать осмысленные гипотезы о новых свойствах явлений и проверять эти гипотезы, уточняя состав и строение групп сходства. Все эти познавательные операции начинаются со сравнения (гомологизации) явлений по их частям (аспектам, признакам), организации рядов сравниваемых явлений. Значит, для того, чтобы ознакомиться, хотя бы поверхностным образом, с результатами работы сравнительного метода, нам придется сначала выстроить некоторое количество рядов сходных явлений в разных исторических целостностях. Только после этого можно будет представить, к чему подводит нас изучение истории сравнительным (типологическим) методом.

Глава II. Морфология общества

Гармония сфер. - Триединая формула общественного устройства. - Государство. - Экономика. - Культура. - Свободная культурная жизнь: преемственность и образование. - Университет. - Экология культуры. - Разнообразие культуры.

Три части общественного целого

Прежде чем мы перейдем к рассмотрению рядов гомологических (сходных) форм, наблюдаемых в истории, нам потребуется хотя бы предварительное представление о наиболее общем членении общественного целого. Общественным целым является любое человеческое общество и любые его подразделения или объединения, состоящие из обществ: народ, более высокие объединения людей (“сверх-народы”), человечество в целом. При рассмотрении жизни таких целостных общественных организмов естественно выделить три крупные сферы, три больших объединения органов общественного организма: хозяйственную жизнь, сферу государства и права, а также культурную жизнь.

Такое деление на три сферы сложилось очень давно, оно существовало уже в Средние века. Средневековые мыслители выделяли в обществе три сословия: “те, кто молится”, “те, кто воюет” и “те, кто трудится”. Это деление можно проследить и в еще более древние времена, не только до-античные, но и до-египетские. Такое деление связано с рассмотрением общества как организма, в котором есть “голова”, “руки” и “живот”, система обмена веществ. Организмическая концепция общества существовала повсеместно во всем Древнем мире. Например, помимо Европы, она четко прослеживается в китайской историософии. Сегодня этот взгляд считается наивным, однако на практике он продолжает существовать. Это можно видеть на примере судьбы науки экологии. То, что сегодня называют экологией, все в большей степени становится не наукой биологического цикла, а подразделом наук социальных, ответвлением глобальной экономики. Общество рассматривается как организм, и его отношения с окружающей средой - добывание материальных ресурсов, выделение отходов - и есть предмет экономической экологии, или, по современному словоупотреблению, просто “экологии”. Восприятие общества как организма и подразделение общественного организма на части является очень древней и существующей по сей день традицией.

Это старинное понятие о делении общества в XX веке было обновлено и наполнено новым смыслом Р. Штейнером. Не касаясь детального рассмотрения идей этого мыслителя, проследим только мысль о трехчастном строении социального организма. Штейнер высказал идею, что в связи с развитием общества трехчленность приобрела в современном обществе новый смысл. А именно, прежде полагалось, что общество - и древнее, и в значительной степени современное - отчетливо членилось на классы. Люди в обществе могут быть расклассифицированы таким образом, что одни занимаются одной группой социальных работ, а другие - другой группой. В отношении этой мысли философы древнего Китая, средневековые европейские схоласты и марксисты окажутся единодушны. Штейнер показал, что общество на современном этапе - его интегрированность, степень осознанности включения людей в это общество - стало таким, что прежнее деление необходимо заменить новым, когда три части общественного целого продолжают существовать, но это именно части социального организма, а не группы людей. Имеется в виду очень простая мысль: прежде было осмысленным выделять в обществе группу “тех, кто кормит”, кого бы здесь не подразумевали - от крепостных крестьян до бизнесменов. Современное общество самоорганизуется в ином направлении - область хозяйственной жизни сохраняется и развивается, но к ней должен иметь отношение каждый человек, и каждый человек вовлечен в иные общественные сферы, связанные с производством духовных ценностей либо с правом. Здоровое общество должно быть устроено теперь таким образом, что не должно быть “тех, кто кормит” и “тех, кто правит”, хотя сферы хозяйственной и правовой жизни сохраняют и даже увеличивают свое значение. В современном мире можно наблюдать определенное, хотя и весьма противоречивое, движение именно к это ситуации. Например, укрепление идеала демократического государства создает основу именно для такого положения дел, когда к государственно-правовой сфере имеет то или иное отношение любой человек (хотя бы как избиратель); также и современная экономика, всемирная по характеру и отличающаяся глубочайшим разделением труда, вовлекает каждого человека в определенную связь с обменом товаров и услуг. Нормальным следовало бы признать и то, чтобы каждый человек мог в той или иной степени участвовать в культурной жизни общества. Эта интегрированность общественных сфер в их приложении к человеку и является тем связующим звеном, которое не позволяет изолирующимся и специализирующимся общественным сферам распасться. Если прежде гарантом целостности общества выступала правовая сфера, государство, которое цементировало все проявления жизни общества в нечто монолитное, то теперь такого уровня интеграции уже не хватает. Общество развивается, и специализированность его частей требует нового уровня интеграции их в единое целое. Таким новым уровнем интеграции может выступать только человек; общественные сферы, замыкающиеся на каждом гражданине, способны взаимодействовать с особой силой, оставаясь каждая в качестве общественной сферы совершенно самостоятельной. В общем смысле такое положение связано с различным уровнем целостности этих образований - человека и общества. Человек является значительно более связной, более целостной системой, чем общество, и потому намного устойчивее поддерживает любые структуры, чем чисто-общественные механизмы. Так обстоит дело и в биологии: многие популяционные механизмы поддерживаются приспособлениями отдельных биологических особей, а вовсе не свойствами популяций как таковых.

Итак, мы выделяем в обществе три крупных части: экономику, государство и культуру. В культуре люди проявляются в соответствии с их индивидуальными способностями, талантами, достижениями. По этой причине к культурной жизни общества относится то, что создают люди в качестве произведений искусства, философии, науки, то, что появляется как религиозная жизнь, а также и проявления индивидуального таланта в предпринимательстве, в бизнесе, - это тоже относится к культуре. В сфере государства и права люди выступают как равные, равные перед законом, и к этой сфере может относиться только тот аспект общества, в котором люди равны друг другу. Сфера экономической, или хозяйственной жизни общества - это та, что включает в себя все, связанное с обменом товаров, с производством материальных благ, с общением людей между собой для удовлетворения своих потребностей. Соотношение развития этих трех систем органов определяет собой жизнь общественного целого, в частности, определяет исторические судьбы людей. Если какой-то из этих органов переразвит, или напротив - развит слишком слабо, это сказывается на здоровье всего общественного целого.

Рассмотрим теперь эти части общественной жизни по отдельности. Сфера культурной жизни (понимаемой как орган общественного целого, а не в каком-нибудь более специальном смысле) значительно шире, чем это обычно представляют. Даже в университетских программах, не говоря уж о газетных статьях, сейчас можно встретить названия типа “Культура и наука”. Сферу культуры сейчас отождествляют с искусством; культуру рассматривают наравне с такими понятиями, как наука или религия. В действительности культурная сфера включает в себя не только искусство и философию, но и науку, а еще такие явления, как язык, религиозную жизнь, жизнь тех образований, которые естественно называть “народными душами”, но принято именовать “национальными характерами”. Культурная сфера включает также то, что можно обозначить как проявление этих национальных характеров в конкретных исторических условиях - то, что называется “культурой быта”, “стилем поведения”, что выступает в более обобщенном виде как мораль и рационализируется в качестве этики.

Экономическая сфера сосредоточена на процессах обеспечения самой жизни людей и их объединений. Не следует полагать, что экономика “материальна” по сравнению с духовной культурой. На деле она столь же духовна (или бездуховна), какой может быть культура; культура и экономика различаются не степенью духовности, а разным положением по отношению к ней. В экономическую жизнь входит не только “бизнес”, предпринимательская активность, и не только заботы о ресурсах экономики, связанные с добыванием первичных продуктов из природы. Экономическая жизнь включает также многочисленные, свойственные только ей контролирующие системы (финансы, кредитные системы и проч.), а также некоторые аспекты человеческого труда и такие акты, как дарения и пожертвования.

Еще один аспект духовной жизни общества, наиболее абстрагированный и обобщенный, заключается в сфере государственно-право вой жизни. Он включает особенную сферу правовой жизни, а также различные аспекты, связанные с законодательством, международными отношениями, поддержанием правопорядка, жизнью государства.

Если сфера культуры представляется массовому сознанию значительно уже чем она есть на самом деле, то государственная сфера, напротив, в действительности уже, чем сейчас принимается. По сути, она включает только то, что относится к сфере права - законы и временные постановления, надзор за их исполнением, а также искусство управления государством - политику. В реальных условиях исторический жизни государственно-правовая сфера отвечает за контроль насилия внутри общества и защиту общества от насильственного вторжения другого общества - от посягательств государственно-правовых сфер иных общественных целых. Институты государства - суд и полиция, армия и флот; его заботы - законы и дипломатия. Управление хозяйственной сферой общественной жизни и культурной сферой не входят в его задачи. При этом сфера правовой жизни все же несколько шире, чем это сегодня принимается. Например, взаимоотношения, складывающиеся в процессе труда и, в частности, размер заработной платы, - эти явления входят в состав правовой, а не хозяйственной жизни.

Самым кратким образом описав состав и функции частей общественного целого, можно задаться вопросом: как мыслится взаимодействие этих сфер? Общество является развивающейся системой, и как любая развивающаяся система, не может остановиться. Если “остановить мгновенье”, общество погибнет как организм, которому не дают дышать. Пока организм живет, он не неподвижен. Синхронный срез общества является не реальным фактом, имеющим место в жизни, а абстракцией, схемой, удобной для некоторых исследовательских целей, но не отражающей всех аспектов реальности. Реальное общество диахронно, оно живет в истории. Поэтому взаимоотношения сфер (органов) общественной жизни следует рассматривать в динамике, в развитии.

Факты общественной жизни требуют их рассмотрения с точки зрения развития, движения, взаимодействия сфер. Ежеминутная жизнь экономики, использующей выработанные в культуре технологии и открытия, каждодневная жизнь государственно-правовой сферы, связанная с “культурными технологиями” (всеобщая воинская повинность, суд присяжных, парламент, свод законов), - прямо зависят от работы сферы культуры. В каждом остановленном мгновении станки уже работают и законы уже написаны, так что на культуру приходится “раскошеливаться даром”, но эти законы, рассматриваемые в процессе их разработки, а станки - в процессе конструирования, являются продуктами культуры. Более того, не только орудия труда, но и сам труд - продукт культуры. Умение тщательно, интенсивно, добросовестно трудиться - по меньшей мере такая же важная черта культуры, как манера приветствия или особенности религиозной философии. Существующие сейчас общества чрезвычайно различны по культуре труда. Можно вспомнить трудоголиков-японцев. Можно понаблюдать за манерой ручного труда китайцев и корейцев. И можно видеть, как делается работа - здесь речь идет о стиле, поэтому для примера годится любая работа - в большинстве стран Африки, Южной Америки. Или в России. В историческом срезе весь общественный организм кормится от культуры - не от экономики. Для человеческого общества (и в частности для страны) недостаток в культурной сфере аналогичен голоду для индивидуального человека. Насколько верной, жизненной, практической мудростью является суждение, что человека надо сначала накормить, дать необходимое, а уж затем приобщать к знанию, настолько же практической, жизненной является эта же мудрость в приложении к обществу: его надо сначала напитать культурой, а потом уж развивать экономически.

Красивый пример описал Лесков. Дело происходило в прошлом веке, однако ситуация симптоматичная. Некий просвещенный русский помещик захотел облегчить жизнь своих крестьян. Выделил деньги, нанял немца-управляющего, объяснил задачу. Для крестьян были построены благоустроенные дома (так сказать, коттеджи). Через год помещик приехал посмотреть, как живут крестьяне. Оказывается, по-прежнему в старых своих избах, которые топят по черному. Новым коттеджам тоже нашлось применение: в них ходили испражняться. Нечто со стенами и крышей - дом, только когда к нему привык, а иначе это просто нужник.

Неподготовленное в культурном отношении общество просто не сможет воспринять экономические дары, любые экономические (и государственные) блага будут ему не впрок. Экономические блага усваиваются в той степени, в которой общество культурно. Бессмыслен но давать безалаберному человеку деньги в долг, его надо научить работать. Современное общество мыслится сейчас по Марксу; марксистское в основе своей мышление победило во всем мире, - невзирая на то, что социалистический лагерь рухнул. Мысль Маркса состоит в том, что существует “экономический человек”, который стремится работать поменьше, а получать побольше, “потребности” которого растут, и он стремится заработать, чтобы удовлетворить свои желания.

По этому поводу был проведен интересный эксперимент (нет, я имею в виду не столь масштабный, как тот, в котором мы участвовали). В одной из областей Германии существовали сезонные сельскохозяйственные рабочие. Перебивались они зиму как придется, а к осени их нанимали окрестные фермеры-землевладельцы для уборки урожая. Работа сдельная, и что-то им там платили за мешок. Эксперимент состоял в том, что решили фермеры, посовещавшись с профессорами -экономистами (Германия все же), убрать урожай побыстрее, по интенсивнее, чтобы раньше других хозяев поспеть с товаром на рынок. Профессора посоветовали поднять ставки сезонных рабочих. Логика простая: все доходы рабочих - за эти недели уборки. Им предоставляется возможность, работая интенсивнее, заработать больше. Результат был обескураживающий: рабочие стали работать медленнее и раньше бросали работу, урожай едва успели собрать в прежние сроки, ускорения не было. Почему? Рабочим была нужна определенная сумма, которую они привыкли выручать за этот период на протяжении многих лет. Повышение расценок дало им возможность заработать ту же сумму за меньшее время, и заработав ее, они весело отправлялись пить пиво, вовсе не стремясь наращивать свои потребности (пример, довольно часто цитировавшийся в начале века; см.: Вебер, 1990: 81-82).

В этом маленьком примере совет, который дали профессора-экономисты, показывает, что “по Марксу” думают сейчас везде. Экономическая сфера (как и прочие сферы общества) воспринимаются сейчас как машина, устройство которой в общих чертах понятно тем, кто стоит во главе общества. И они честно пытаются жать на “нужные кнопки”, уверенные, что реакция “машины” вполне предсказуема. Однако “экономический человек” - абстракция, выдумка, его нигде не существует. Правда, в общественной жизни выдумки могут быть осуществлены и, воспринимая общество как машину, его можно таковым сделать - но это будет совсем другая история. Воплощение нежити силами человека происходит достаточно часто, но сейчас мы описываем нормальное состояние общества, а не всевозможные его заболевания.

Итак, когда мы подходим к обществу, не шинкуя его на синхронные срезы, а исторически, то выясняется фундаментальная ценность культуры. Даже те плоды культуры, которые кажутся оторванными от сегодняшних экономических нужд, не бесполезны: это вложения в будущее. Причем не “добавочные вложения”, не то, без чего в будущем можно будет обойтись. Эти не оправданные для сегодняшней экономической жизни действия культуры и составляют то, чем будет жить общество завтра. Это верно не только для непосредственных результатов культурной работы: для невостребованных открытий и непонятых книг. Это верно для любой составляющей самого обычного экономического действия. Когда мы работаем, мы получаем определенную плату.

Можно работать таким образом, что многое вкладывается в труд бескорыстно, из энтузиазма, без оплаты. То, что не оплачивается в труде, то, что вложено в результат труда из чистого культурного энтузиазма, есть плоть будущего. Будущее строится сегодня и для своего развития оно берет из сегодняшнего дня то, что сделано из преизбытка сил, из энтузиазма, то, что не оплачено. Соответственно, в хозяйственной сфере общественной жизни можно выделить самостоятельный аспект, связанный с дарением (стипендии и гранты, благотворительность и пожертвования). Дарение - не случайная личная прихоть, оформляемая юридическими и хозяйственными установлениями, это полноправная составляющая экономического процесса.

В динамическом срезе здоровое общество характеризуется определенным рисунком отношений своих органов, аспектов, сфер: культуры, права, экономики. Нарушение взаимодействия и взаимообмена между сферами приводит к общественным болезням. Сегодняшнее общественное устройство таково, что в одних странах, культурах явственно доминирует государственная сфера над экономической и культурной, а в других регионах экономическая жизнь подмяла иные сферы. Именно так болеют организмы: в их строении наблюдается дисгармоничное развитие частей или аспектов, от чего целое чувствует себя больным (скажем, нарушения обмена веществ). Все признают, что современное общество - больное, хотя причины болезни называются самые разные. Как только мы вычленяем части, из которых состоит общественное целое, мы тут же подходим к вопросу о том, как должны соотноситься части общественного целого, чтобы это целое было здоровым. Из вопроса о составных частях общественного целого прямо вытекает вопрос о правильном соотношении этих частей, необходимом для здорового развития целого.

Гармония сфер

Органы в живом организме обладают различной специализацией. Существует определенная связь между степенью самостоятельности частей целого и устройством этого целого. Предположим, у организма есть орган, выполняющий некую функцию, важную для организма. Однако тот же орган всегда выполняет еще множество функций, а кроме функций, важных для всего организма, орган должен также поддерживать свою жизнь, а это значит, у него имеются функции самообеспечения. Если для организма важно, чтобы орган лучше (интенсивнее) выполнял какую-то одну функцию из всего набора, орган должен быть в большей степени приспособлен для выполнения именно этой функции. Особым образом приспособленный орган выполняет эту главную для организма функцию лучше, и поэтому организм в целом оказывается более устойчивым к воздействиям среды. Однако приспособление органа к наилучшему выполнению одной функции делает его почти непригодным для выполнения других, побочных функций. Более того, такой орган в пределе оказывается неспособен выполнять функции самообеспечения; такой орган, хорошо выполняющий одну функцию, в своем существовании в гораздо большей степени зависит от целого организма, чем прежний орган, который выполнял множество функций, и в том числе все функции самообеспечения.

Такое приспособление к выполнению единственной функции называется специализацией. Специализация подразумевает, что орган начинает все больше отличаться по своему строению от других органов. Ведь не может быть улучшение функционирования самого по себе; оно достигается путем каких-то перестроек внутри органа. Значит, специализированный орган будет устроен существенно иначе, чем прочие органы организма, будет все сильнее отличаться от них. Такое расхождение в строении органов в результате специализации называется дифференциацией.

Специализация позволяет интенсифицировать выполняемую функцию, но предельная специализация оказывается несовместимой с жизнью - чем более орган специализирован, тем более он мертв. Поэтому наиболее специализированные части живых организмов оказываются в меньшей степени живыми, чем прочие - таковы нервы, клетки которых не размножаются, кости и отчасти сухожилия, некоторые части глаза. От живого органа, который с легкостью самоподдерживается и может даже некоторое время жить вне организма, трудно добиться хорошего выполнения какой-то внешней по отношению к данному органу, нужной всему организму функции. А специализированный орган трудно заставить жить. Как только что-то живое начинает существовать не ради себя самого, а ради внешних по отношению к нему нужд, как это живое умирает. А живущее не может эффективно служить органом для другого целого. Таково противоречие жизни и специализации.

Поэтому сложное, составное целое, которым является организм - и живой, и общественный, - вынуждено решать это противоречие. Увеличение устойчивости организации целого подразумевает дифференциацию и специализацию частей: части становятся все более непохожими друг на друга, все более приспособленными для выполнения своих особых функций. Но каждый орган в отдельности становится более мертвым, не способным существовать сам по себе. По этой причине рост уровня развития организма в живой природе сопровождается утерей способности к регенерации, к самовосстановлению. Амеба размножается делением; морского ежа или дождевого червяка можно разрезать на две части, и каждая вырастит недостающие органы и сможет вести самостоятельное существование. А более высоко организованные живые существа не способны восстанавливать утерянные важные части.

Любой процесс дифференциации и специализации сопровождается усилением интеграции целого организма. Все более несамостоятельные органы требуется особенно прочно увязывать между собой, эти ранее почти независимые органы теперь могут существовать только вместе, только благодаря интегрированности в единый организм. По мере специализации органов целостность организма возрастает. Интеграция в целое более высокого порядка и специализация частей - две стороны одного процесса, одного без другого не бывает. Любая целостность цела настолько, насколько ее части специализированы.

Дифференциация частей и интеграция целого - две стороны одного процесса. Недостаточная дифференциация, выполнение разными частями сходных функций влечет падение интегрированности и устойчивости развития целого. Когда в организме падает дифференцированность его органов, органы приобретают большую самостоятельность, начинают быть более живыми, живут все более по своим законам, все менее нуждаются в связях с другими органами. Тогда организм становится все менее развитым, деградирует, его сложность и целостность уменьшаются, ему грозит распад - что и означает, что падает устойчивость такого организма. Если дифференцированность органов возникает из их специализации, из выполнения только им свойственных функций, то падение дифференцированности - это уменьшение специализации. Орган начинает вновь выполнять множество функций, в пределе он стремится выполнять все функции, стремится обособиться от организма. То есть падение дифференцированности выражает себя в том, что некоторый орган начинает выполнять функции других органов, вместо одной функции, которую он ранее выполнял в совершенстве, орган теперь выполняет множество функций, но все - так себе.

Как в любом органическом целом, части которого специализированы и потому относительно автономны, части общественного целого - культура, экономика и государство - должны быть относительно независимы друг от друга, должны быть специализированы. Так было не всегда: легко вспомнить, что когда-то эти сферы не были разделены, общественная жизнь была едина. Медленно выкристаллизовывались в общественной жизни первые “профессии”: жрец, воин, кузнец, торговец… По мере эволюции человеческого общества в нем происходила дифференциация (специализация) частей, точно так же, как из единой прежде культурной жизни развились столь автономные ныне области, как искусство и наука, религия и язык. Раньше эти вещи нельзя было разделить, наука и искусство были неотделимы от мастерства. Управление обществом, называемое теперь политикой, было раньше неотделимо от религии, этики и философии. Теперь все эти сферы общественной жизни сильно развились и дифференцировались. Каждый крупный общественный орган - культура, хозяйственная жизнь, государственно -правовая сфера - четко подразделены на целостности подчиненного порядка, точно так же, как наука подразделяется на тысячи отдельных наук. Специализация такого рода зашла уже очень далеко. Сейчас уже начинает забываться, что входит в состав культуры. Например, наука и религия, или язык, уже значительно выделились из распадающейся общекультурной целостности. Уже высказываются сомнения, что вообще есть такая вещь, как наука в целом - некоторые методологи полагают, что существуют только конкретные науки, а наука в целом есть вымысел других, недоброкачественных методологов.

Утрата специализации в сегодняшней культуре привела бы к распаду общественного целого: наука, слившись с другими подсистема ми культуры, утеряла бы свой метод и перестала быть плодотворной; искусство свелось бы к ремесленничеству; даже религиозная жизнь рухнула бы, потеряв плоды своей тысячелетней эволюции. Части должны развиваться иным путем: усиление их интеграции может привести к новому синтезу частей, прорастанию их в более крупные и сложные образования, но простая декомпозиция существующих частей является смертью тех целостностей, которые из них составлены. Такая же ситуация складывается и на более высоком уровне: подобно тому, как дифференциация подразделов культуры обеспечивает нормальное их функционирование и жизнь всего общественного целого, точно так же для здоровой жизни общества необходимо поддержание различий, дифференциации составляющих общество частей - государственно-правовой жизни, хозяйственной и культурной жизни.

Понять что-либо в истории можно только тогда, когда имеется представление о том, что должно быть, а не только о том, что есть. Иначе нет предмета для понимания - понять можно только осмысленный процесс, а не случайный. Долженствование здесь понимается не в моральном смысле, а в нормативном - должны быть здоровым, но не всем это удается. Понять болезнь можно, только зная, как выглядит здоровое состояние. Поэтому история, претендующая только на описательность, теряет свой предмет, становится неправдивой. Рассматривая части общественного целого в любом реальном обществе, надо констатировать существующее в нем соотношение частей и указать, какие из них развиты неправильным образом, недоразвиты или переразвиты, сверхспециализированы или специализированы слишком слабо, так что не выполняют должным образом возложенные на них функции, важные для целого общества.

Итак, для поддержания существования дифференцированного (и по причине этой дифференциации целостного) общественного организма члены этого организма должны обрести определенную специализацию. Особенность современного этапа соотношения сфер общественной жизни в том, что для здорового существования целого эти сферы, за время исторического развития достаточно специализировавшиеся и дифференцировавшиеся, должны теперь еще более автономизироваться друг от друга, работать каждая в соответствии с характерными для нее модусами существования. Часто можно слышать, что современное общество “сложно устроено”. На самом деле оно устроено недостаточно сложно. Сложность можно понимать как сложность описания места каждой песчинки в куче песка, но правильнее это называть неорганизованностью. Иная сложность - синоним целостности, сложной взаимной интеграции частей в целое. Современное общество очень неорганизованно, в нем слишком мало сложности. Развитие общества сейчас подошло к такой стадии, когда требуется еще большая, чем ранее, специализация сфер общественной жизни - и соответственно еще большая степень их интеграции в целое.

Современное состояние сфер общественной жизни характеризуется слабой дифференцированностью, части целого выполняют пока слишком много функций, и делают это не лучшим образом. Государство зачастую выполняет задачи, которые должны выполнять культурная или экономическая сфера; в других обществах, напротив, экономика подменяет собой государственно-правовые и культурные влияния. Вред от переплетения сфер общественной жизни проистекает от того, что каждый из современных уже в некоторой степени специализированных органов общественной жизни имеет свои характерные методы работы. Точно так же, как копыта уступают легким в способности дышать, а сердце не способно копать землю, каждая сфера общественной жизни, подменяя другую сферу, образует болезненные образования, препятствующие правильному развитию целого. Чтобы представить себе правильное, здоровое функционирование общественного целого, необходимо понять эти модусы существования его органов, представить себе специфику их работы.

Триединая формула общественного устройства

Сначала кратко рассмотрим историю болезни в одном из общественных целых. Образованный класс русского общества, как известно, выработал для самодержавия лозунг-триаду: самодержавие - православие - народность (1832, С.С. Уваров; основные положения - у Карамзина, 1811; интересно, что в 1483 году первый великий инквизитор - Томас Торквемада - провозгласил государственный девиз Испании: “Народ, империя, религия”. Здесь история повторяет математику - от перемены мест слагаемых…). Этот русский девиз обозначал: государственная власть в форме самодержавия, культурная жизнь, пронизанная и определяющаяся православием, и народная жизнь, определенная совокупность определенных хозяйственных укладов, форм быта и т.д.

Эта идея не заполнила идеологический вакуум России, оказалась по крупному счету бесплодной. В России победила революция, которая изменила детальное содержание каждого члена триады, но по сути эта революция создала общество, лишь более жестко и логично продолжающее тенденции развития старой России. В Советской России эта триада стала выглядеть иначе: деспотическое государство - идеологизированное общество (культура) - государственная экономика. Государство, ранее бывшее деспотическим по форме и несшее остатки былой патриархальности в содержании, изменило форму деспотии. Остатки патриархальности были выметены революционной метлой, при этом государственность проникла и в третий член народной жизни - в экономику. Народ уже не только должен был придерживаться государственной идеологии в обязательном порядке, он должен был еще жить государственно, хозяйствовать так, как это спланировало государство. Я не собираюсь здесь описывать детали процесса: понятно, что примат государства в экономической сфере существовал в России многие века, задолго до прихода к власти большевиков, это не их изобретение. Но понятно и то, что государственный контроль за экономикой в СССР был значительно усилен.

Довольно трудно понять, как устроена указанная триада после падения СССР. Исчезла общая для всех идеология, не стало каких-либо общепринятых позиций. Однако мне кажется очевидным, к чему склоняется “бессознательное” перестроенной России (вне всяких оценок - хорошо это или плохо). “Бессознательное” - поскольку в речах лидеров нельзя усмотреть вовсе никакого сознания, не то что идей. Однако стиль жизни заставляет сформулировать следующую триаду: демократическое государство - религиозная культура (религиозное общество) - свободная хозяйственная жизнь. Я вовсе не хочу сказать, что такой порядок уже установился; например, что государство стало демократическим, а культура - религиозной. Я говорю лишь о равнодействующей, о том, что, как мне кажется, большинство общества принимает за желаемое или по крайней мере на чем это большинство готово помириться.

Действительно, это перелом по сравнению с революцией 1917-го. Если этот порядок (образца 1991-го года) установится в России, это будет перелом более радикальный, чем 17-й год. И эта триада очень похожа на западную модель, что лишний раз напоминает о том, что события 90-х годов являются продолжением длительного процесса вестернизации России. Разноречий, конечно, существует много. Современные “западники” находят в совершающемся действе прогресс (наподобие прутковского ханжи). Некоторые люди унаследовали от Советской России атеизм и противятся религиозной окраске культуры, упирая на то, что для Запада следовало бы написать так: демократическое государство - индивидуальная (свободная) культура (общество) - свободная хозяйственная жизнь. Иные, напротив, согласны помириться с религией, но хотят вернуть государственность экономики… Короче, единства нет, но компас, похоже, склоняется к указанной триаде (демократия - православие - рынок).

Как же следует оценить это преобразование, это новое сближение с Западом? Сделать это можно только в том случае, если мы сформулируем правильное отношение сфер общественной жизни, указав специфику действий каждой из них. Здоровым состоянием народного целого является следующее: правовое государство - свободная культура (общество) - братская хозяйственная жизнь. Именно такое состояние соответствует модусам работы каждой сферы. В таком случае, даже если триада выпечки 90-х годов (демократия - православие - рынок) победит, это не будет означать выздоровления общества. И если даже победит чисто западническая точка зрения и Россия станет “совсем Европой” - и тогда ее общество не будет устроено здоровым образом. Просто мы будем болеть вместе с Западом, за компанию. Чтобы утвердиться в такой оценке происходящего, рассмотрим, что характерно для функционирования каждой из общественных сфер в “идеальном”, здоровом варианте.

Государственно-правовая сфера общественной жизни устроена для поддержания безопасности общества и регуляции в нем насилия. Для сферы права модусом существования является равенство , равенство перед законом. Поскольку речь идет о равенстве перед законом, сфера права живет справедливостью и формальностью. В любую область, в которую проникает государственно-правовая сфера, она вносит начала уравнительности, одинаковости, стремится к формальной всеприменимости своих установлений. Если же государство вмешивается в иные сферы общественной жизни, оно привносит в них характерные для него черты. Сфера правовой жизни стремится заставить подведомственные ей явления сохранять четкие границы, не сливаться, не изменяться, сохранять status quo. Правовая сфера выработала в себе в течение многих веков эволюции общества эти полезнейшие черты. Такими свойствами и должна обладать сфера понятий, имеющих четкие определения и хорошо различимых. Законы должны быть именно такими, чтобы они могли нормально функционировать.

Такие особенности государственной сферы вытекают из ее специфики. Государство есть материализованное право. Право в своем зарождении есть формализованный аспект обычаев народа. Все особенности жизни государственной сферы вытекают из того, что это есть формализованная мета-система описания определенного аспекта общественной жизни. Современное право больше не является “обычным правом”, властью обычая, как это было в далекие века. Современное право стало метаструктурным самоописанием (грамматикой), определенного аспекта общественной жизни. Как любое описание такого рода, право увеличивает жесткость структур общества, увеличивает их устойчивость - и тем самым делает их менее гибкими, менее способными к развитию. Это - плата за положительную особенность формализованной системы: результативность в экстремальных ситуациях и способность к быстрым изменениям в рамках привычных воздействий. Только формализованное общественное образование государственного типа способно произвести мобилизацию, только такое образование может вести эффективные боевые действия. Плата за эту возможность выживания в ситуации “запланированного” кризиса, в ситуации стрессового воздействия, к которому система подготовлена, за быструю реакцию в привычном диапазоне воздействий - неповоротливость и замедленность реакций в непредсказуемой, развивающейся ситуации. Государство (в качестве жесткой системы) необходимо в дни войны и является тяжелым грузом в дни мира. Проникая в другие сферы общественной жизни, государство привносит в них привычные способы работы: пытается формализовать встречающиеся ситуации, выработать типичные способы ответов на типичные воздействия. Короче, как любая сильно формализованная система, государственно-правовая сфера идет по пути избыточной специализации. Законы должны быть именно такими - жесткими, общими для всех, и даже формальными, но для подвижных систем экономики и разнообразных систем культуры такое воздействие является вредоносным.

Отмеченная специфика государственной, правовой жизни далеко не случайна, это результат длительного эволюционного развития. Государства прошли длинный путь эволюции от зачатков протогосударств Древнего мира до ранних государственных структур типа Египта или Римской империи, до средневековых феодальных государств, а от них - к национальным монархиям и далее к империям и современным государственным образованиям, имеющим чрезвычайно развитый и специализированный аппарат управления. Первые государства были еще чрезвычайно мало специализированы. Государственный аппарат Римской империи зарождался как личное дело частного лица: чиновники были вольноотпущенниками Августа, его клиентами, членами его семьи. Не только в первые века империи, но практически до самого ее упадка подавляющее большинство чиновников (кроме самых высших, сенаторов и всадников) были рабами или вольноотпущенниками. Более того, служба в данной должности была наследственной; хозяин использовал раба в качестве чиновника, своего помощника, затем отпускал его на волю, а его сыновей, рожденных в рабстве и потому наследственных рабов, назначал замещать должность отца. В результате государственное управление было делом семейным - как для знатных патрицианских фамилий, так и для секретарей и помощников.

Можно сказать, что государств о современного типа, с его профессиональными работниками и дифференцированными министерствами, постепенно выделялось из большой семьи влиятельного лица. Когда-то государство и право были личными делами тех, кто управлял этими сферами. Эта слабая специализированность древних государств часто ускользает от внимания современных исследователей, склонных приписывать древнему государству черты современного. В результате такого анахроничного понимания говорят о развитых бюрократических структурах в Древнем Египте или Древней Индии времен Маурьев, говорят о строгой специализации, жестком разделении функций, армии чиновников… Однако это сходство скорее по имени, чем по содержанию. Древние квазибюрократические структуры основывались на совсем иных функциях людей, чем современные, и были в значительной степени пронизаны клановыми отношениями, семейными связями. Еще и сегодня государственные аппараты стран Востока не являются организованными по вполне западному (строго-бюрократическому) типу, а две тысячи лет назад того, что мы теперь называем бюрократией, не было и в помине. Проще говоря, если при дворе некоего царя Додона был человек в чине конюшего, не надо полагать, что это то же самое, что нынешний начальник Генерального штаба. Так, канцелярии высших чиновников Византии размещались в их собственных домах. Посольства иногда отправлялись за счет посла, а сборщики податей были материально ответственны за сбор установленных сумм.

В древности, когда сферы общественной жизни были еще не так дифференцированы, проникновение действий одного общественного органа в сферу другого было еще не столь опасно, как сегодня. Тем более что большинство учреждений государственно-правовой сферы выдифференцовалось из личной жизни людей, из их общей культуры. Первые германские государства образовывались на основе дружин, сообществ боевых друзей. Достаточно быстро это состояние сменилось более специализированными формами, но первые германские (и викингские) королевства были образованы не подневольными солдатами, не наемниками, не религиозными фанатиками, а друзьями, с соответствующим комплексом чувств - верность, взаимовыручка, критическое отношение друг к другу, равенство и т.д. Точно так же важнейший правовой инструмент - документ, удостоверяющий личность, - возник из греческого культурного обычая, ксении. Иногда люди, проживавшие во враждующих городах, сдруживались. И тогда они брали дощечку и ломали ее пополам, и каждый брал свою половину. И если через много лет к одному из них приезжал совершенно незнакомый человек, предъявлял половину дощечки с характерным изломом и рисунком, и говорил, что он - двоюродный племянник давнего друга хозяина дома, а в Фивы выбрался по делам, то получал он кров и защиту от недружественных горожан, становился как бы членом семьи приютившего его хозяина. Эти дощечки, перекупаемые и одалживаемые купцами и дипломатами у людей, связанных ксенией, дружбой, и послужили прообразом документов, удостоверяющих личность.

Как это часто бывает в развитии организмов, черты, проявляющиеся на ранних стадиях развития, в случае каких-либо нарушений возникают у взрослых форм. Когда современное общество заболевает, у него проявляются детские, давно изжитые в здоровых обществах черты - власть снова становится личным, семейным делом. Сегодня ситуация иная: высокоспециализированные структуры государственно -правовой жизни, впадая в детство, грозят обрушить всю общественную жизнь. При смешении деятельности разных сфер в обществе возникают опасные напряжения, и огромные, развитые и даже переразвитые государственные образования, разрушаясь, грозят похоронить под своими руинами все общество. Современное государство достигло чрезвычайной степени развития, его институты очень дифференцировались, и теперь образ его действий попросту смертелен для культуры и экономики, когда проникает в их сферы.

Вот, например, способ образования правоохранительных органов, принятый в мусульманских городах VIII-IX вв. В городах существовали банды “плутов”, или “молодцов”, а попросту - разбойников, воровавших в городе и грабивших караваны. Разные банды соперничали друг с другом и подвергались преследованиям со стороны стражей порядка. Достаточно сильный предводитель банды мог расправиться с конкурентами и победить городскую стражу. После этого правитель города вручал ему печать и знаки отличия главы городской стражи, и его банда начинала грабить купцов на законных основаниях, посредством взимания пошлин. Защищаясь от конкурентов - нелегальных разбойников - такая стража выполняла свою “правоохранительную функцию”. В случае же появления “чужих” разбойников, гастролеров, глава городской стражи, прекрасно осведомленный об особенностях местного городского “дна”, эффективно вылавливал преступников. Иногда атаманы разбойников таким путем становились эмирами (история эмирата Саффаридов). Выделение мафиозной банды в полицейскую структуру происходит по естественным законам корысти и встречается и сейчас, однако такой путь создания правоохранительных органов не может быть признан нормальным.

Хозяйственная жизнь в чрезвычайной степени пронизана динамизмом, ее явления непрерывно видоизменяются, текут, не позволяя схватить себя строгими определениями. Экономическое явление, едва возникнув, не успев еще до конца оформиться, уже начинает видоизменяться, перетекать в следующую форму. Экономические явления не отделены друг от друга жесткими перегородками, они образуют цепи, они сродственны друг другу, и это облегчает их взаимопереходы. Можно вспомнить, как подвижна категория стоимости, как зависит она от множества факторов, как многообразно она перетекает в цену. Даже основные формы экономической жизни (труд, капитал, дар) образуют столь плавный ряд, дают такое великое множество переходов, что опознать их подчас весьма трудно. Именно по причине чрезвычайной подвижности явлений разработка понятий экономической теории - реальной, а не логически выдуманной - является таким тяжким делом. Подвижность и взаимоперетекание форм - суть существования экономического явления, его жизнь, и когда государственная сфера влияет на экономику, внедряя характерное для нее формальное различение ситуаций, требуя жесткой категоризации явлений, экономика гибнет. То, чем живет правовая сфера, оказывает на экономику мертвящее влияние; бурная жизнь перетекающих друг в друга экономических потоков каменеет.

Экономическая сфера в новое время столь же изменилась, как и государственная, может быть, даже сильнее. В зависимости от соотношения сил этих сфер общественной жизни - государства и экономики - их взаимодействие может приводить к разным результатам. Если государственное по стилю управление экономикой приводит к ослаблению хозяйственной жизни, то проникновение в экономику бюрократических структур изменяет экономику изнутри и вовлекает политические компоненты в состав экономических интересов. В этом случае государственно-правовая сфера вовлекается в экономическую как одно из средств проведения экономических решений.

За последние столетия экономическая жизнь претерпела сильнейший рост специализации труда. Именно в связи с дифференциацией труда степень интегрированности, целостности экономики достигла чрезвычайного уровня: когда труд был един, стоимость “вела себя” менее подвижно. Дифференциация и специализация самых различных явлений экономической жизни прежде всего обращают на себя внимание при изучении истории экономических учреждений.

Эволюция экономики в существенных своих чертах произошла столь недавно, что еще можно вспомнить те корни, из которых появлялись нынешние специализированные образования. Возьмем для примера происхождение столь специального и высоко формализованного института, как банковский процент. Не так давно, каких-то пять веков назад, выплата процентов с долговой суммы казалась неправомерной. В происхождении своем банковский процент есть не экономическая категория, а культурная, более того, моральная. Когда человек во времена Рима и даже еще в Средневековье в силу особой нужды брал деньги в долг, он часто возвращал сумму без процентов, без надбавки, но оставался морально должен тому, кто помог ему в трудную минуту, и совершенно естественным, житейским образом сам помогал ему, если у того в свою очередь наступали нелады. Понятие процента призвано было заменить этот моральный долг: выплачивая некоторую избыточную сумму кроме самого долга, человек не вступал со своим заимодавцем ни в какие личные отношения, не был ему ничего должен в моральном плане. Именно эта ситуация вызывала моральное осуждение ростовщического процента: ростовщики оскорбительно игнорировали межличностные моральные связи, предпочитая благородному долгу презренные деньги.

По мере специализации сферы экономики, появления у нее собственной области, не пересекающейся с областью культуры, в ней выдифференцировались собственные механизмы работы, подобные по происхождению банковскому проценту. При этом интересно отметить, что и до сих пор в культуре живут как бы зародыши тех специализированных образований, которые играют совершенно самостоятельную роль в других сферах общественной жизни. Современный родственный и дружеский беспроцентный заем, если “снять” у общества всю специализированную экономическую сферу, вновь породит банковский процент, а уличные банды, насколько они основаны на позитивных началах дружбы, являются живыми зародышами боевых дружин. В силу своей особой специфики культура является как бы “банком”, хранилищем всевозможных явлений, которые в определенных условиях могут начать специализироваться и могут развиться в полностью сформированные общественные органы.

Культура - это сфера, в которой все тенденции, обычаи получают самостоятельное, специализированное развитие. Такое автономное развитие и независимое существование явлений связано со специфическим модусом существования культуры, которого мы коснемся ниже. Вот один пример. Все знают моду XVII века - одежду с многочисленными разрезами, специальными раздутыми буфами, в прорезях которых была видна ткань иной фактуры и гармонирующего оттенка. Эта странная мода пошла от ландскнехтов, которые разрезали трофейную одежду (проще говоря, награбленную либо снятую с мертвого тела), чтобы она не стесняла движений - ведь труп часто оказывался “не по росту”. Мы видим, из каких странных источников может питаться культура, видим, как из них возникают стили и направления, обычаи и традиции. И все это многообразие форм сосуществует в культурной жизни. Там, где правовая сфера добивается унификации за счет четкого разграничения форм, где хозяйственная сфера унифицирует жизнь за счет непрерывной трансформации всего во все, - там сфера культуры добивается сосуществования разных, противоположных, несовместимых и несообразных друг с другом явлений, по самой сути своей изолированных - и в то же время одновременных и сообщающихся в космосе культурной жизни.

Описанные выше примеры возникновения государственных структур, экономических явлений и культурных обычаев демонстрируют ту стадию развития, когда самые различные по своей функции “органы” общественной жизни были еще слабо дифференцированы, не стали еще специфическими образованиями в различных сферах и вели совместное, хотя и автономное существование в качестве культурных традиций. Однако внедрять в современную экономическую и финансовую жизнь категории культуры, из которых выросли сотни лет назад современные государственные и экономические органы, было бы вредной утопией, это парализовало бы финансовую и экономическую жизнь, сферу государства и права, не позволило бы им эффективно выполнять свои функции в общественном целом. Если сейчас отменить банковский процент и вернуть процесс займа денег в моральную сферу, экономика развалится. Точно так же и возвращение государства на стадию личного дела одной семьи, где все чиновники связаны личными, патриархальным узами с главой дома, вряд ли может быть рассмотрено как прогресс государственности, такая ситуация представляется ненормальной. В том же смысле, в каком государство и экономика должны быть (и являются в значительной степени) независимыми от культуры, и сама культура должна являться независимой от государственно-правовой и хозяйственной сфер.

В явлениях культуры мы замечаем определенную противополож ность экономической жизни. Если экономические явления перетекают друг в друга, сливаются во взаимопереходах, то явления культурной жизни чрезвычайно не похожи друг на друга. Каждое из них стремится выработать свое собственное существование; едва появившись, каждое культурное явление заставляет рассматривать весь мир с новой, ни на что ранее бывшее не похожей точки зрения. Каждый отголосок, оттенок, аспект культуры стремится к самостоятельному существова нию, настаивает на своей уникальности, ни-на-что-не-похожести. Даже внутри сферы культуры проникновение законов жизни одного явления в другое кончается весьма плачевно: “Кандинский очень хотел в конце жизни нарисовать гуся, но не решился” (Комар-Меламид). Можно вспомнить сотни примеров, когда эстетика проникает в этику, религия стремится управлять искусством, нравственность учит политику - и каждый раз учение, прекрасное на своем месте, вызывает сильнейший протест в другом. Культура - это область чрезвычайного разнообразия, где каждое явление создает свой мир. Сфера культуры совершенно не похожа на тесный, слитный мир, в котором существуют экономические понятия, и разграфленный, упорядоченный, закономерно образованный мир права. Если право всечеловечно, всемирно по притязаниям, если экономика слитна во всех своих аспектах, то культура характернейшей своей чертой имеет локальность, элитарность, разнообразие. “В движении культуры различных исторических тел нам предстает действительно образование совершенно различных “миров”, которые возникают и погибают вместе с этими историческими телами, они неповторимы и исключительны…” (А. Вебер, 1999).

Бессмысленно оценивать такой характер культуры как “хороший” или “плохой”, “полезный” или “вредный” - он вытекает из существенной характеристики самого явления культуры. Именно из-за такого устройства культурного космоса в нем могут существовать зачатки самых разных образований, именно поэтому культура несет функции “живой памяти”: автономно существующие в ней зародыши различных общественных органов могут в благоприятных условиях начать специализироваться и вновь породить необходимые для общественно го целого части. В более организованных сферах экономики и государства старые институты достаточно быстро вытесняются новыми, пропадают без следа или хранятся лишь как формальные воспоминания о прошлых формах организации. В культуре же зародыши экономической и государственной сфер существуют “в живом виде”, поскольку культурная жизнь приспособлена сохранять максимальное разнообра зие. В определенном смысле можно даже сказать, что в сфере культурной жизни сохраняется все прошедшее; в тонких следах культуры можно прочитать всю летопись мира.

Мы начали обсуждение взаимодействия сфер общественной жизни с разбора триадных лозунгов, формирующихся в русской новейшей истории. Эти лозунги явным образом восходят к известному тезису, впервые прозвучавшему в XVIII в. Французская революция сделала лозунгом человечества “свободу, равенство и братство”. Этот победоносный лозунг постепенно побеждает в жизни - не путем революций, а значительно более обыденным путем. История революций, происходившим под этим лозунгом, скорее затемняет картину: история идеи заменяется историей революции, и кажется, что разгромленное или переродившееся революционное движение компрометирует идею или доказывает ее поражение. Истинные идеи всегда побеждают, но без пыли и грохота, вполне неслышно и незаметно. Противники этих идей принимают их в полном убеждении, что не отклонились от своей первоначальной позиции, что они победили такие идеи, поступив “исходя из здравого смысла” и “по собственному разумению”.

Лозунг “свобода - равенство - братство” уже завладел умами людей, и история теперь является историей его осуществления. Выбирать можно только путь, каким этот лозунг претворится в жизнь. Именно смутность понятия о том, что означает этот лозунг, приводит к борьбе различных групп и смуте в общественной жизни. Свобода есть модус существования культуры, несвободная культура не способна существовать и правильно функционировать в общественном целом. Сама сущность тех явлений, которые составляют культурную жизнь человечества в Новое время такова, что единственным способом их существования является автономность, независимость развития, свобода проявлений. Равенство есть девиз сферы государства и права, и только в этой сфере оно на своем месте. Братство есть лозунг экономической жизни, проникая в другие сферы общественного целого, братство видоизменяется само и приводит к искажениям внутри этих сфер. Гибкость законов - не достоинство, а порок; эклектика в культуре - не богатство, а пошлость. Точно так же, когда государство проникает в экономику и культуру - не важно с чем, с планом, цензурой, программами школьного образования - образуются псевдоморфозы, явления, внешне напоминающие образования одной сферы, но на деле являющиеся органами другой. Так, современное образование - не элемент воспроизводства культуры, а государственный институт поддержания однообразия. Государственный план экономического развития - не экономическая программа, а способ использования экономической жизни на благо государства, то есть чистейший паразитизм.

Итак, по мере развития общественной жизни (то есть единого процесса роста интегрированности целого при увеличении дифференциа ции и специализации частей) достигается такой период, когда смешение действий органов общественного целого приводит к заболеванию. В этот период с особой силой выступает требование независимости, автономности сфер общественной жизни. В современном же мире легко видеть, что действия этих сфер переплетены, так что они мешают друг другу. В современных обществах мы не находим независимого существования общественных сфер, напротив, в существенных чертах эти сферы соподчинены друг другу - по разному в разных обществах.

Во время существования двух супердержав, двух лагерей - СССР и США - можно было с особой отчетливостью наблюдать, как осуществляется примат той или иной сферы и какое влияние это оказывает на общество. В США примат экономики в жизни общества выступал непосредственным образом. Государство в этой стране было настолько пронизано экономическими импульсами, что являлось, по сути, подразделом экономической жизни. Отсюда и “государственное регулирование экономики” в США: на деле государство в США является специализированным органом экономической жизни, одним из многих (но тем не менее с особой функцией) регуляторов ее течения. В СССР, напротив, господствовала государственная сфера. Экономика выполняла служебные функции обеспечения государства - в том числе по линии военной, идеологической (многие новации в экономике были вызваны не экономическими, а чисто идеологическими соображениями).

Итак, в первом приближении, не вдаваясь в детали, можно считать, что в так называемом капиталистическом лагере господствовала экономическая жизнь, а в социалистическом - государственная. Это совпадение геополитического Востока с областью, где доминирует государство, а Запада - с господством экономики появилось, конечно, не в ХХ веке. Можно вспомнить, что первоначальное накопление в XV, XVI и XVII веках в Англии шло чисто-экономическим путем (что не означает его особой благостности: оно сопровождалось обезземеливанием крестьян). В России же первоначальное накопление капиталов происходило в XVII в. (с отставанием), и при плотном государственном контроле. Капиталы получались не из внешней торговли, как на Западе, а из внутренних источников (налоги, откупа, ростовщиче ство), которые в значительной мере контролировались государством - монополистом этих видов получения доходов. Более того, история первых русских промышленников показывает, до какой степени государство способствовало (даже понуждало) развитию промышленности (ссуды, освобождение от налогов, прямые указания).

После распада СССР экономическая сфера решительно доминирует над остальными во всем мире, но опять-таки разными способами. Третий существенный в данном отношении регион мира - Европа - пока не реализовал четко свои потенции. С одной стороны, в рамках всемирного господства американизма, Европа - лишь один из регионов, где господствует экономическая жизнь. Но по сравнению с жизнью в самих Штатах можно видеть, что в Европе сохраняется некоторая возможность независимой культурной жизни, равновесия между полюсами, которые характеризуются на заокраинном Западе приматом экономики, на широком Востоке - господством государства. Эта полярная структура сохраняется и в рамках Европы: уже в XVII веке Англия имела экономику, свободную от вмешательства государства, а чем далее мы продвигаемся на восток Европы, тем зависимее экономика от государственных структур. Уже во Франции эта зависимость была весьма сильна. В истории ясно проявляется полярность Запад-Восток, соответству ющая доминированию экономической или государственной сферы в общественной жизни. Данная полярная структура держится уже более 2000 лет, ее возраст - это возраст самой западной цивилизации.

Итак, на Востоке требуется самостоятельное развитие экономики, на Западе - высвобождение государства из-под наложенных экономической жизнью ограничений. Что же касается культурной жизни, то она не имеет независимого существования нигде.

Свободная культурная жизнь: преемственность и образование

Развитие независимой культурной жизни является первоочередной задачей человечества. Именно здесь лежит ключ к решению проблем, возникших из неправомерного расширения с одной стороны - государства, с другой - экономики. Культурная жизнь представляет собой сегодня тот центр, развитие автономности которого может помочь достичь равновесия, гармонии сфер.

В чем прежде всего проявляется зависимость культурной жизни от государственной? Самый важный элемент культуры - преемствен ность, передача культуры от поколения к поколению, что в формализованном облике выступает как система образования. До появления специализированных институтов в этой области “система образования” выражалась в передаче знаний “от отца к сыну”. Профессии передавались по наследству: сапожник учил сына сапожному ремеслу, а король учил принца управлять. Переход к образованию, отделенному от семейного обучения, явился важнейшим этапом на пути развития европейской культуры. Глубинной внутренней причиной появления возможности такого типа образования было развитие личности, достаточно самостоятельной, чтобы получать знания в индивидуальном порядке. Специализированное образование, профессия переставали быть делом семейным и становились характеристикой личности. Поводом к этому глубокому преобразованию послужило одно довольно частное следствие из норм европейской религиозной жизни.

Университет.

Как известно, в католической церкви существует целибат - обязательное безбрачие священников. Католическое священство по причине целибата не вписывалось в единственную тогда “систему образования”, организованную по наследственному принципу, и были созданы первые университеты - специальные общественные организации, передающие знания не родным, во время общей семейной жизни, а чужим, в искусственной, специально организованной среде. Университеты создавались как органы образования для монашества. Создание университета - первого высокоспециализированного органа в сфере передачи культурной традиции - имеет для истории не меньшее значение, чем образование первых кодексов законов или создание биржи.

Как первый автомобиль нес ненужные ему черты конного экипажа, так первые университеты обладали “чертами семейственности”, подражали семье (особые формы студенческого братства, особые формы общения с преподавателями, совместное обучение студентов разного возраста (с 7 до 40 лет), усиленное внимание воспитанию, а не образованию в собственном смысле и т.д.). В дальнейшем развитии университета шел процесс специализации университетского образования, превращения университета в орган воспроизводства культуры. Из университета вышла великая европейская наука, - в силу того факта, что только в нем, в отличие от академий, институтов и т.д., наиболее одаренные студенты выбираются преподавателями для “подготовки к профессорскому званию”, по современному - оставляются в аспирантуре, и из них подготавливаются кадры ученых и преподава телей. (С тех пор многие другие образовательные учреждения были выстроены по образцу университета; отсюда в институтах и академиях появилась аспирантура. Такое устройство института есть уподобление ранее несхожих явлений; прежде институт был только научно-иссле довательским учреждением и в образовании участия не принимал). То есть только университет является самовоспроизводящимся органом образования. В процессе специализации университета развились национальные типы высшей школы - германский университет, сохраняющий основные черты средневекового университета, английский колледж и французская Эколь Нормаль.

Германский университет ориентирован на выпуск ученых и преподавателей. Это наиболее чистый тип высшего учебного заведения Нового времени (как это подробно показал Паульсен, 1904; краткое изложение в: Кожевников, Романовская, 1997: 58-60). Эколь Нормаль выпускает квалифицированных инженеров, технических работников. Английский колледж выпускает джентльменов, образованных людей, он нацелен не на специальное, а на общее образование.

Эти типы высших учебных заведений выпускали совсем по-разному образованных людей. Германский университет, отличавшийся рядом специфических черт (система приват-доцентов, вольное посещение, право выбора преподавателя, самоуправление и т.д.) готовил преимущественно ученых, людей, способных вести самостоятельную научную работу. Этот тип университета был распространен в Центральной Европе и России до революции. Именно работа этого уникального образовательного учреждения привела к тому, что немецкий язык с XVIII до половины ХХ века был международным языком науки. Тип немецкого университета - самый древний из всех типов высших учебных заведений. Новое развитие он получил на рубеже XVIII и XIX вв., в связи с реформой, проведенной Гумбольдтом. Охарактери зовать эту реформу можно словами Альфреда Вебера: “Если стремиться назвать то, что … было в новой исторической ситуации наиболее важным для внутренней организации университета, то это следует … определить как новое открытие человека в великом XVIII в. и как попытку сделать из этого выводы для ориентации университета. “Высшее счастье детей Земли - личность”, - начертано с той поры в качестве открытого или тайного девиза на каждом, затронутом духом Гумбольдта, университете. И этот девиз, как и выводы из него, прежде всего отрицание всякой веры в авторитеты, стали для университета столь же неоспоримы, как то, что корни университета уходят в классическую древность…” (Вебер, 1999: 356).

Эколь Нормаль, высшая школа французского образца, ставила своей задачей подготовку квалифицированных технических специалистов, практических работников высокого класса. Если проанализировать устройство этой высшей технической школы французского образца, обнаружится множество отличий ее от способа устройства германского университета; в результате эти два типа высших учебных заведений нельзя признать гомологичными.

Английское же высшее образование делало ставку на воспитание; особое внимание уделялось древним языкам. Составитель словаря английского языка Самуэль Джонсон утверждал, что есть два вида знания: знание самого предмета и знание о том, где можно найти знание по предмету. Знание второго рода англичане считали важнейшим, и поэтому знания студентов проверялись в библиотеках с открытым доступом к книгам. Ставка на воспитание приводила к совсем иному устройству английской высшей школы, чем немецкой и французской: германский университет выпускал ученых, Эколь Нормаль - инженеров, а английский колледж - джентльменов. Для колледжа была характерна значительно меньшая степень специализации знаний, чем для других типов высших образовательных учреждений. Одно время идеологами английского образования даже впрямую высказывалась мысль, что колледж готовит элиту, управляющий элемент общества, и потому выпускникам нет нужды приобретать специальные знания, им следует глубже постичь законы истории и человеческую природу, чтобы научиться руководить подчиненными им людьми. При сравнении этих трех типов высших учебных заведений Европы можно видеть их различия по множеству параметров: организации экспериментальных лабораторий и степени привлечения студентов к экспериментальной работе, отношении к приват-доцентуре, степени спланированности курса занятий и проч.

Эта система трех типов высших учебных заведений несколько видоизменилась к сегодняшнему дню, но в основе своей существует и сейчас. Изменились ареалы некоторых явлений. Например, в России произошло смешение традиционного для нее типа германского университета с типом Эколь Нормаль. В США до 60-70-х годов ХХ в. господствовал тип английского колледжа, а в последние десятилетия все большее количество университетов переходит на структуру германского образца.

Важным видоизменением всей университетской системы образования в Европе было внедрение экзаменационной системы. Контроль знаний в средневековом университете производился во время диспута, аналога рыцарского турнира. “Адвокат дьявола”, по-нашему оппонент, имел право на любые аргументы. Защищающийся же (“диссертант”) мог выставить на защиту даже антихристианские тезисы; оценивалась не “идеологическая выдержанность” защищающегося, а умение полемизировать, доказывать свою точку зрения. Позже вместе с рядом восточных заимствований в Европу просочились сведения о китайской системе экзаменов на чин, и в образование была внедрена экзаменационная система, ориентированная на запоминание, а не понимание. Сначала она закрепилась во французской высшей школе, затем распространилась шире. Экзаменационная система усиливает идеологический компонент в образовании, способствует стандартиза ции знаний. По своему происхождению экзамен является элементом государственной сферы, внедрившимся в сферу культуры. В целом внедрение экзаменационной системы в образование является одним из проявлений материализма. Современный разум с большей легкостью управляется с вещами, чем с людьми или идеями, и потому стремится овеществить, объективировать, представить как предметы те явления, которые предметами не являются. Именно поэтому в наше время такое широкое распространение получили разные способы объектива ции людей - в анкетах, тестах, разного рода обследованиях, смотрах, - и в экзаменах. С оценкой гораздо легче управляться, чем с человеком как таковым. Эти и подобные им системы ведут к проникновению в сферу культуры бюрократических структур, по природе своей происходящих из сферы государства и права.

Университет обязан христианству не только возникновением, но и множеством характерных черт. Так, та роль учителя, то значение, которое придается профессии учителя, появилось в связи с христианской жизнью. В Древней Греции такого “учителя” не существовало. Школьный учитель должен был только научить читать, писать - овладеть техническим умением. Ценилась профессия учителя очень невысоко, экзаменов на должность учителя сдавать не требовалось - считалось, что каждый, умеющий читать, окончивши школу, по этой причине может стать учителем. В учителя шли те, кто не смог найти в жизни приличной профессии.

Изначально в Греции школа была связана с военным образовани ем (эфебией). К VI в. до Р.Х. образование отделилось от военной подготовки, афиняне хвастались, что в их городе впервые появился обычай ходить по улицам невооруженными. Эфебия стала чем-то вроде военно-полевых лагерей для старшеклассников; юноши по окончании изучения Гомера переходили в руки военных инструкторов. Школа с самого своего возникновения была технической по характеру; обучение чтению и начаткам письма, заучивание Гомера наизусть, плюс атлетическая подготовка - этим, по сути, исчерпывалось греческое образование. Воспитанием учитель не занимался, это делал педагог - домашний раб, который провожал ребенка в школу, следил, чтобы с ним ничего не случилось в результате ребячьего озорства. Этот “дядька” надзирал за ребенком, следил за приготовлением уроков, журил… в общем, воспитывал.

Связь между образованием и воспитанием, естественная для нас, появилась только в Средние века, в монастырских школах. Здесь учитель был одновременно духовным наставником и воспитателем. Авторитет священника складывался с авторитетом преподавателя. Затем, в Новое время, образование секуляризировалось, учитель перестал быть духовным лицом, но сохранил свою социальную роль - воспитателя, пользующегося уважением в обществе. Сопоставляя эту эволюцию профессии учителя и школы с развитием университета, также порожденного Средними веками и тоже возникшего из потребностей монастырской жизни, надо констатировать, что наиболее важные образовательные институты и внутренняя организация науки и народного просвещения зародились в “темные” века европейской истории. Новое время принесло в эту область особую специализацию и сделало светским характер образования, но не породило ничего принципиально нового.

По происхождению наука и современное образование являются число европейским изобретением, более того - католическим изобретением. Правда, во всем ареале христианства университет прочно прижился, поскольку стал не специализированным институтом воспроизводства священства, а специализированной организацией воспроизведения науки и, в более широком смысле - всей культуры в целом. Однако понятно, что на образование науки, в частности, и европейской науки нового времени, оказали влияние далеко не только обычаи католического клира. Хотя бы потому, что ни в каком ином регионе, где присутствовал обычай безбрачия священников, университеты самопроизвольно не возникли. Более того, даже самый универсальный феномен современной культуры - комплекс естественных наук - остается глубоко локальным образованием (как это свойствен но явлениям культурной сферы в целом). Во многих странах у истоков образования стояла религиозная жизнь; например, в Японии развитие школ началось с открытия школ при храмах и монастырях, и первыми преподавателями были монахи. Однако ничего похожего на европейскую науку японская система образования не породила.

Итак, в силу важности для возобновления культуры в поколениях критической сферой культурной жизни является сфера образования. Конечно, это проявляется с разной силой в разных областях культуры: в науке больше, в искусстве меньше. Если быть более точным, то раз ница между наукой и искусством не в количестве образования, а в его форме. Наука отличается от прочих областей знания мира тем, что способна в явной форме представить свои методы и результаты. Благодаря этому передача знаний и умений в науке приобретает особую отчетливость. Собственно, известный тезис о воспроизводимости научных результатов не означает ничего иного, как способность представить результат в такой форме, которая пригодна для образования других ученых, других познающих субъектов. Особенностью науки является не метод познания, а способ образования познающего. Эта особенность науки столь очевидна, что привела даже к появлению мнения о суммативном характере научного познания, о том, что научные знания “складываются”, их может быть “мало” или “много”, что новые достижения “дополняют” предыдущие. Это верно только отчасти; более правильно было бы сказать, что, как любой структурный объект, наука не суммативна, хотя по сравнению с другими областями знания она выглядит таковой в результате уникального механизма образования ученого. В этом же способе образования заключается и секрет быстрого роста науки: поскольку носителей научного знания можно явным образом обучать, прогресс в этой области может быть достигнут быстрыми темпами. В искусстве ситуация иная - там в гораздо большей степени действует принцип личного обучения, девиз “делай как я”, “смотри и учись”. Явной передачи знаний в искусстве, как правило, не существует, ученик лишь наблюдает за работой мастера и “подсозна тельно” понимает, как нужно работать. Конечно, различие науки и искусства не является абсолютным, есть пограничные области. Филология долгое время была почти искусством, а с появлением отчетливых методов представления знаний некоторые ее области, например, лингвистика вообще и фонетика в частности, стали по степени своей точности вровень с естественными науками.

Образование в современном мире во всех странах находится в руках государства. Доминирование государства в сфере образования - лишь важнейшая черта распространения власти государства в сферу культуры, но далеко не единственная. Мы так привыкли к тому, как устроена современная жизнь, что подобно людям иных времен, в отличие от нас не хваставшихся своей критичностью и свободомыслием, принимаем, что система образования в основных своих чертах может быть построена только так, как это сделано в современном обществе. Между тем надо признать, что Новое время породило самый несвободный тип образования из представленных в истории. Это не оценка, здесь не сравнивается качество образования и его полнота - речь идет только о свободе. Общество и государство детально определяют, что и в каких формах должен изучать ребенок, имеются подробнейшие регламента ции относительно очередности и способа передачи знаний. Любая форма альтернативного образования не признается действительной. Считается само собой разумеющимся, что человек не имеет образования, если он выучился не по утвержденной государством школьной программе, а тем более - по институтской. Более того, степень механизированности, уравнительности и единообразия в сфере образования растет, а не уменьшается. С начала ХХ века появились тесты, способы оценки знаний посредством анкет. С появлением компьютерных технологий эта система получает все большее распространение: обучение посредством компьютерных программ, оценка и проверка знаний через заранее подготовленный вопросник, содержащийся в компьютере. В предшествующих нашему обществу общественных формах, несмотря на множество ограничений в иных сферах общественной жизни, образование было более свободным. Несвобода образования пришла только во времена либерализма и демократии.

Когда говорят об автономизации образования от государства, возникает вопрос, являющийся прерогативой государственной сферы: как быть с единообразием? Действительно, единственная сфера общественной жизни, “профессионально” занимающаяся уравниванием и единообразием - сфера государственно-правовой жизни. Поскольку мы привыкли к государственному образованию, образование без спущенного “сверху” стандарта представляется немыслимым. Однако следует понять, что сама задача единообразного образования возникает только потому, что образование принято воспринимать как государствен ный (а не культурный) институт. При трезвом рассмотрении оказывается, что проблема является чисто технической. Вполне можно организовать единый выпускной стандарт качества образования, пользуясь иными методами, чем это делается сейчас; в качестве паллиатива можно предложить внешние экзамены: не контролируя программу, государство удовлетворяется только качественным уровнем знаний выпускников, не интересуясь, какими методами это знание получено. Для многих специальностей различных образовательных учреждений проблема единообразия знаний является выдуманной, такое единообразие не требуется ни из каких собственно-культурных или собственно-экономических соображений. Можно поставить под сомнение и полезность столь широкого, как сейчас, распространения оценки качества образования посредством экзаменов, и необходимость контроля знаний посредством оценок.

В целом можно сказать, что качественное образование может быть получено и без обращения к вне-культурным представлениям о стандарте знаний. В самой культуре существует значительное количество способов поддержания качества. Один из таких альтернативных методов - представление квалификационной работы (существующие сейчас курсовые, дипломные, диссертации), ведущие свое происхожде ние от “шедевров” средневековых мастеров. Хорошее представление о том, каким образом культура поддерживает качество, не обращаясь к системе экзаменов, дает пример того отношения к знанию студентами иностранных языков, которое проявлялось в русских дореволюционных университетах. Студент обязан был знать некую тему, написать квалификационную работу по специальности. Для этого (по самому характеру вопроса) требовалось обращение к литературе на иностранных языках. Оценивалось только качество профессиональной стороны квалификационной работы, а как студент обошелся с иностранной литературой - прочел сам, попросил перевести и т.д. - никого не волновало. Студент на своем опыте научной работы понимал, что язык ему необходим и его надо выучить, а специальных экзаменов по языку не устраивалось.

Культура должна быть освобождена не только от государственной, но и от экономической зависимости. Это еще более болезненный вопрос: кто будет платить за обучение? И становится очевидным, что именно экономическая жизнь современного общества гарантирует примат государства в образовательной и, следовательно, во всей культурной сфере.

Следует искать пути к тому положению вещей, когда культура отделена от государства, образование не зависит от государственных программ, финансирование же осуществляется единственно возможным образом - пожертвованиями из сферы экономики (что не означает, что школа должна существовать только на частные пожертвова ния - это совсем особое решение вопроса). Описывать более детально то положение дел, при котором реально может существовать такое образование, не является задачей данной работы. Здесь важно подчеркнуть цель, то, к чему следует искать пути.

Интересно отметить, что когда-то сегодняшняя ситуация - государственное образование - казалась невоплотимым бредом. В XVIII-XIX вв. в Англии школа была делом общественной инициативы, частной предприимчивости, благотворительности. Отдельные энтузиасты государственной системы образования не встречали отклика, идея государственного школьного образования никем не принималась всерьез. То есть сторонники государственного образования убеждали общество в верности своих идей, но большинство людей считало это беспочвенным прожектерством. Сегодня бред XVIII века обернулся “единственно возможной” реальностью. Этот пример показывает, до какой степени “незыблемость” современных образовательных институтов зависит от воли людей. Энтузиасты государственного образования за сто лет сделали очевидной реальностью свою идею, казавшуюся обществу невоплотимой. Идея об образовании, независимом от сферы экономики и сферы государства, также может стать реальностью, если найдутся люди, готовые сделать это своей целью.

Отделение школы от государства является лишь частью более общей программы разделения культурной и государственно-правовой сфер. Недоумения в вопросе о школах в значительной мере снимаются, если вспомнить, что столь же негодующее отношение в свое время встретила идея отделения церкви от государства - по сути, идея того же плана. Религиозная жизнь является частью культурной жизни общества и должна быть отделена от государственно-правовой сферы, что понимали уже в Средние века (Уиклиф, Оккам, Марсилий Падуанский, Данте). Эта часть программы разделения сфер в значительной степени выполнена (хотя и здесь есть свои проблемы), а образование по-прежнему находится в руках государства. Пока это так, культурная сфера общества не может быть свободной и, значит, не может адекватно выполнять свои обязанности в жизни общественного целого.

Однако сразу после выдвижения такого тезиса можно встретиться с упреком: это утопия, это нереализуемо, это только благие пожелания. Однако это возражение не имеет силы. Рассмотрим простой пример: мы находимся в государстве, обремененном напряженными отношениями с соседними государствами. У окружающих стран есть постоянная профессиональная армия, а у нас военную службу несут люди, которых собирают по случаю войны неорганизованным образом, по набату люди являются “конно и оружно”: у нас ополчение. В результате наша страна проигрывает войны, теряет территории. Некто выступает и говорит: надо ввести постоянную армию. Ему говорят: это утопия. Мы и так бедные, а такая армия очень дорога: казармы, оружие, амуниция, прокормление армии в мирное время… Масса проблем, это абсолютная утопия. Однако тот, кто выдвинул идею постоянной армии, может возразить: это не утопия, а лекарство от определенной общественной болезни. Лекарство дорогое, но болеть дороже. Утопией было бы другое высказывание: пусть люди станут добрыми, пусть перестанут воевать друг с другом, тогда и нам, у кого слабая армия, не придется терпеть поражения.

В случае с негосударственным, автономным образованием - та же ситуация. Утопией являются высказывания: пусть государство творчески подойдет к строительству культуры, пусть разнообразит программы, пусть озаботится в развитии культуры не своими, государствен ными целями, а целями самой культуры. Государство сегодня именно так и говорит, и это чистейшая утопия. Государство по самой сути своей хочет иметь с культуры только определенный аспект ее деятельности: редкие открытия и поддержание общего не совсем скотского и, главное, унифицированного состояния, поскольку государственно-пра вовая сфера устроена таким образом, что в ней неминуемо происходят процессы унификации и нивелирования составляющих ее элементов. В этом состоит работа государства, устроенного на основах равенства и справедливости. Всеобщее одинаковое образование - это лозунг просвещенной государственности. Надо еще добавить: среднего образования, среднего в содержательном смысле; слишком хорошие ученики почти так же невыгодны, как и очень плохие.

Надо заметить, что пожертвования (дары) из сферы экономики в сферу культуры вовсе не являются нереалистической выдумкой. В начале ХХ века с экономическими кризисами (мировой кризис 1900-1903, в России до 1909) боролись варварскими способами, широко описанными в литературе - сжигали зерно, топили товары. Тогда уничтожали часть продукта, чтобы поддержать цены на оставшийся продукт. В 1929 г. разразился следующий всемирный экономический кризис, длившийся несколько лет и существенно подорвавший мировую экономическую систему. Проблему циклических экономических кризисов решал Кэйнс, математик по образованию. Он предложил два не противоречащих друг другу варианта решения проблемы, и оба они используются и по сей день. Во-первых, он предложил завысить налоги, чтобы большая часть экономического продукта переходила к государству (по сути, дарение из экономики в правовую сферу). Однако эта мера недостаточна, и в качестве более сильно действующего средства он предложил использовать инфляцию. Конечно, инфляция существовала и до Кэйнса, но идея сознательного использования этого экономического явления как регулирующего механизма принадлежит ему. В результате небольшой инфляции все “мертвые” денежные запасы обесцениваются, исчезают, и это понуждает вкладывать деньги, а не копить их, включать их в оборот, в экономическую жизнь.

Предложения этого математика используются до сих пор. Однако оба эти средства недостаточны для кардинального решения проблемы экономических кризисов. Примерно через 40 лет после применения “лекарства Кэйнса” кризисы появились вновь, еще более грозные. Это связано с развитием наднациональной, всемирной экономики, против кризисов которой частные, национальные экономические меры недействительны. Можно заключить, что средства оздоровления экономики, предложенные Кэйнсом, верны в том общем смысле, что экономика должна дарить накапливаемые деньги, если не хочет подвергаться кризисам обесценения товаров. Однако сами методы дарения, принятые сейчас (завышенные налоги, инфляция) не бесспорны, и применяться они должны в мировом масштабе, если экономика стала всемирной. Безвозмездное сознательное уничтожение части возникших в экономической сфере стоимостей в виде дара в другие общественные сферы должно производиться организованно, во всемирном масштабе, оно должно стать нормой экономической жизни.

В послевоенные годы в западной экономике был разработан еще один вид дарения, уже не в государственную, а в культурную сферу. Исходя из политических по сути соображений (чрезвычайное имущественное неравенство и безработица обостряют внутреннюю жизнь в стране) было предложено направлять крупные средства в сферу сервиса, в рекламу, сферу обслуживания. Тот, кто связан со сферой рекламы, знает, какая колоссальная доля общественного продукта идет ежегодно на рекламу: это “предохранительный клапан” экономики. Тем самым можно констатировать, что пожертвования в сферу культуры существуют в развитых странах и сейчас, но организованы они далеко не идеальным образом, посредством сервисных служб и рекламы. Эти вложения избавляют экономику от “дурной крови”, но место их вливания в культуру таково, что культурная жизнь не может их использовать действительно полезным образом.

Механизмы дарения из экономики в сферу культурной жизни формируют современный облик культуры; в культуре переразвиты сферы рекламы и сервиса - ведь именно они финансируются. Дарения можно было бы направлять в наиболее значимую для культуры сферу - в образование. Однако нам важно отметить принципиальный факт: вне всяких рассуждений о взаимодействии общественных сфер, в определенном смысле чисто эмпирически наиболее развитые экономические системы планеты нащупали средство от экономических болезней: пожертвования в культуру. Вопрос не в том, должна ли экономика дарить, а только в том, куда сбрасывать излишние стоимости - можно поступать с выгодой для общества, а можно усугублять болезнь целого ради выгод части. Планомерное уничтожение части стоимостей в виде дарения, вывод их из экономической сферы соответствует способу прихода стоимостей в экономику. Хозяйственная жизнь общества начинается с образования стоимостей из дарового продукта - природных ресурсов. Поэтому и заканчивается экономический цикл дарением. Эта логика функционирования экономического аппарата реальна, экономическая жизнь происходит именно таким образом. Однако у людей существует неправильное представление о работе экономичес кой сферы общества. Люди стараются задержать в экономике образующиеся стоимости, они не хотят дарить их, и общество заболевает. Так же и организм человека потребляет некоторый ресурс из внешней среды и выделяет нечто в среду. И существуют больные люди, которые ведут неправильный образ жизни, что приводит к задерживанию питательных веществ в их организме. Человек при этом может страдать ожирением, нарушением обмена веществ и расстройствами пищеварения. Неправильное поведение человека приводит к заболеванию его организма; так и неправильное поведение совокупностей людей в обществе может привести к заболеваниям в общественной жизни.

Важнейшим результатом этой теории явился вывод из факта разделения труда: в условиях разделения труда выгоднее потреблять продукты, произведенные другими людьми, и отдавать им взамен продукты своего труда, чем производить все необходимое самому. Этим определяется общественный, воистину всемирный характер новой экономики, основанной на развитом разделении труда, специализации производительной деятельности людей, по сравнению с прежней, индивидуальной экономической жизнью. Этот факт отметил еще Лютер: он полагал, что разделение труда заставляет каждого человека работать на других. Хозяйство перестает быть принципиально замкнутым, а люди оказываются зависимыми друг от друга в сфере хозяйствования. Это движение экономики находится в согласии с изменениями в других сферах общественной жизни: всемирная экономика рождается вместе во всемирной культурой и вместе с абсолютистским государством, перерождающимся во всемирную государственную форму - современную демократию.

Всемирная по своему характеру экономика, в самом своем существе связывающая все вовлеченные в нее регионы, приобрела новый характер: закономерные стадии роста и депрессии, она приобрела циклический, ритмический характер. Периодические кризисы экономики есть результат обращения с нелокальным явлением, новой всемирной экономикой, как с явлением локальным, псевдонезависимым. Когда экономика была локальной, частной, кризис в отдельном регионе, возникший по случайным причинам, разрешался за счет выхода за пределы этого региона: товары ввозились извне и потому дороже стоили, при инфляции местной валюты дорожали валюты соседних регионов. Для всемирной экономики нет соседей, она единственна; универсальность необходимо связана с уникальностью. Кризисы новой экономики не могут разрешаться прежними методами, поскольку нет никаких независимых соседних регионов. Экономический кризис может разрешаться только правильным взаимодействием экономической сферы с другими сферами общественной жизни, посредством выхода за границу сферы экономики.

В начале ХХ века Рудольф Штейнер охарактеризовал это новое в жизни экономики, проанализировав ход экономической жизни от продукта природы, преобразовываемого трудом, до денег, в которые превращается экономический продукт с помощью категории стоимости. Он показал, что здоровое развитие экономики нового типа возможно только при понимании полного состава экономической жизни, в которую входят как составные части не только труд и капитал, но и еще одна фундаментальная экономическая категория - дарение. Экономика может развиваться бескризисно только при взаимодей ствии с другими сферами общественной жизни, для чего часть стоимостей должна быть использована неэкономическим способом - должна быть подарена. Как уже говорилось, причина этого в том, что общественный организм целостен, экономика не является совершенно изолированной областью, а является органом общественного организма. Она получает (“даром”) природный продукт, в определенном смысле она “даром” получает субъект труда, человека-работника - первые составляющие экономического процесса. Природные ресурсы возникают из внеэкономической жизни природы, а субъекта труда готовят внеэкономические аспекты общественной жизни, и прежде всего культура.

Поэтому по окончании экономического цикла некая часть экономического продукта должна выйти из экономики, должна быть подарена. Дарение должно быть направлено в сферу культуры, чтобы обеспечить ее независимое существование в качестве независимой сферы общественной жизни. Как культура “даром” обеспечивает экономику (и право), поставляя им культурных (образованных) работников, так и экономика должна жертвовать часть прибыли на культуру.

Почему о таких вещах приходится говорить? Упомянутый пример с постоянной армией подсказывает иное решение. Ответственная структура (государство) берет на себя решение этого вопроса, его решают “соответствующие инстанции”. Почему о важном для всего обществен ного целого деле следует думать и говорить частным людям, а не предоставить решение важного вопроса “органам, для того предназначен ным”? Ответ прост: по самой природе вопроса. Любые органы власти - государственные и экономические - это как раз те инстанции, независимости от которых культура должна добиваться по объективным причинам, по конструктивным особенностям своего строения и развития общественного целого. А в самой культуре не существует власть предержащих органов, ответственных за ее развитие - опять же не случайно, таких органов и не должно быть. Сфера культуры сейчас (в отличие от прошлых времен) является областью сознательных действий людей. Решения в этой области должны принимать люди, а не надчеловеческие образования вроде государственных институтов.

“Экология культуры”

Выше мы упоминали о проблемах, возникающих в связи с преемственностью культуры. Другой важный для жизни культуры аспект - творчество. Если преемственность есть стабилизирующий аспект развития, в пределе отрицающий, замораживающий само развитие; если новизна - разрушительный аспект, в пределе приводящий к хаосу, который развиваться не способен, то творчество есть аспект динамической стабилизации культуры. Нужно обратиться теперь к рассмотре нию этого аспекта культуры, чтобы глубже понять, почему способ, которым государство работает с культурной жизнью, является вредным для культуры на современном этапе ее развития.

Теория устойчивости развивающихся систем сравнительно низкого (по сравнению с высшими организмами) уровня целостности разработана в экологии. Каждый биоценоз состоит из великого множества жизненных форм (реализованных экологических ниш), согласованная жизнь которых делает возможным устойчивое существование биоценоза и создает устойчивые (лишенные катастроф, т.е. излишней новизны) условия жизни для членов биоценоза. Совокупность биоценозов формируют ландшафт, а совокупность ландшафтов оказывает влияние на жизнь планеты в целом.

Можно рассмотреть, каким образом многообразие состава биоценоза влияет на его устойчивость. Проблема эта еще окончательно не решена, однако предварительные решения уже имеются. Наиболее просто сравнить биоценоз с агроценозом, то есть с полем, засеянным одной сельскохозяйственной культурой. Известно, что агроценозы страдают от вредителей и болезней, едва ли не половина агропродукции пропадает. Почему происходят эти убытки, за что платит агроценоз? За однообразие. Более разнообразные системы более устойчивы. Чрезмерное разнообразие также может привести к некоторому (не очень существенному) снижению устойчивости, но это тема для отдельного разговора. А вот слишком малое разнообразие - гарантированный путь к кризису. Нападающие на агроценоз вредители и сорняки можно рассматривать как шаг к естественной эволюции агроценоза: живая система стремится стать разнообразнее, и первым ее шагом является привлечение конкурентов и врагов царящей монокультуры.

Разнообразие культуры

Такие же закономерности действуют в любой сложной системе не-организменного типа (организм достаточно жестко определяет свой состав и там не идет речь о чрезмерном или недостаточном разнообра зии). Биоценоз и культура как раз и являются примерами систем с уровнем целостности, достаточном для проявления эффектов сложной системы, но не достигающих организменного уровня. Поэтому для стабильного (длительного) существования культуре тоже важно быть многообразной, единообразная культура обречена на гибель.

Например, культура Византии отличалась от современной ей культуры Запада крайним униформизмом, однообразием. Централизация государственной жизни Византии привела к тому, что вся страна управлялась из столицы, моды шли из Константинополя, художествен ные школы и новые течения утверждались только в нем. Провинциаль ные центры не играли существенной роли в развитии искусства. Когда кризис - неважно, внешний или внутренний, - ломает столичную культуру в таком обществе, вместе с ней гибнет вся национальная культура, не имеющая резерва. Культура целого региона деградирует вследствие, казалось бы, не слишком критичного для культуры события, например, военного поражения. Византии не хватило раздробленности, разнообразия, чтобы вместе с головой культуры, расположенной в Константинополе, не погибло все тело. Корпоративность, присущая феодальному обществу, стабилизирует культурные и экономические связи и придает устойчивость средневековому обществу.

Замечу в скобках, что меньшая, чем у организма, целостность культурной сферы относится только к совокупностям культурных явлений, например, к культуре определенной нации, определенного направления, определенной культурной области (живопись, литература и др.). Отдельные культурные феномены часто обладают именно организменным уровнем целостности. С наибольшей очевидностью это проявляется в стихах, картинах и прочих культурных формах с четко заданной структурой. Именно по этой причине можно выстроить цепь рассуждений о экологии культуры по аналогии с экологией биологической: каждое индивидуальное произведение культуры (=”организм”) имеет собственную среду, с которой определенным образом взаимодействует, определяя ее и к ней приспосабливаясь, такое произведение имеет характерную морфологию, особенности поведения и т.д. Именно из-за высокой целостности организмы столь жестко определяют свой состав, что примеры заимствования одним организмом частей другого крайне редки. Так, существует моллюск, который встраивает в себя стрекательные клетки поедаемых им кишечнополостных животных, существуют свободноживущие плоские черви (турбеллярии), в тканях которых живут зеленые водоросли. В области культурных явлений такие примеры столь же редки. Существует удивитель ный, почти уникальный факт заимствования одним из диалектов алеутского языка системы спряжения русского глагола. Не отдельного слова или слов, а системы спряжения, абсолютно чуждой данному языку. Есть факты культурной мимикрии, которые во множестве демонстрирует культура Японии: чрезвычайно впечатляющими являются рассказы Акутагавы в стиле Чехова, Тургенева и О’Генри. Рассматривая философию позднего Лосева, можно видеть, как в центр его платонического (точнее, платонизирующего) мировоззрения проник (после отсидки в концентрационном лагере) диалектический материализм, и эта достаточно чуждая общему тону его мировоззрения система неотторжимо вросла в него, стала органической частью его философствования. Но в целом такие случаи все же довольно редки и число заимствований в целостном культурном организме обычно невелико.

Как и у организмов и биоценозов, у культурных явлений имеет место регуляция нарушений. Культура способна регенерировать, исправлять нарушения развития, выздоравливать. Так развивались креольские и пиджин-языки; начинаются они со стадии в несколько сотен слов с крайне упрощенной грамматикой и дорастают до уровня нормального языка. Гомологичным этому явлению в биологическом мире является воссоздание организма из немногих клеток. В качестве крайнего примера можно указать на восстановление и оживление мертвых языков. Множество людей сейчас говорит на вымершей латыни. На вымершем к XVIII веку корнском языке (язык коренных насельников графства Корнуэлл) сейчас говорят более десяти тысяч человек. Сначала люди учат такой язык по книгам и прочим источникам, а затем учат говорить на нем своих детей, для которых английский становится вторым языком, а первым, усвоенным с детства и в истинном смысле родным - корнский. Более того, оживают выдуманные языки, и не только знаменитый эсперанто. Староэльфийский Толкиена и другие языки фантастических стран, придуманные лингвистами -фантастами, становятся языками, на которых общаются сотни и даже тысячи людей. В этом смысле в сфере языковой культуры возможны свершения более значительные, чем в сфере естественных наук. Понятно, что гомологией оживления корнского языка являлось бы оживление динозавра, а для староэльфийского это было бы выведение двенадцатиглавого дракона, пегаса, того же эльфа и прочих сказочных персонажей.

Однако если это так, почему встает вопрос о сознательном регулировании культуры, о ее отделении от государства, о поддержке ее со стороны отдельных людей? Если это закономерное требование культурной жизни, в культуре должны сложиться механизмы поддержания многообразия, как в биоценозе, и нам волноваться не о чем: все само сделается и зарастет наше поле крапивой, любо-дорого смотреть. То есть если явления самовосстановления действительно развиты в культурной жизни, то должны сложиться естественные механизмы саморегуляции культуры, и сознательные усилия частных лиц не требуются: не надо помогать рису расти.

Разрешается этот вопрос следующим образом: культура являлась саморегулирующимся объектом, но сейчас она в значительной степени не такова. Причина изменения ситуации лежит в истории. В прежние эпохи культура была в значительной степени связана с национальной жизнью, с жизнью определенного народа. Это совершенно очевидно при рассмотрении так называемых традиционных обществ, культур Древнего мира. В Новое время ситуация начала меняться. Это парадоксальный факт: национальное начало с особой силой стало проявлять себя в государственных образованиях (сложилась концепция национального государства и возникла идея о праве наций на самоопределение), и в то же время начала изменяться народная жизнь. Эта народная жизнь стала как бы бледнеть, отходить на второй план, терять структуру, и культура стала все в меньшей степени питаться импульсами, исходящими непосредственно из глубин народной жизни, из национальности. Определенный рубеж в этом процессе можно поместить в начале XIX века: тогда Гете сформулировал понятие всемирной литературы. Именно после Гете стали появляться столь популярные сейчас “Золотые библиотеки классики”, серии “Всемирной литературы” и т.д. Конечно, введение понятия всемирной литературы - лишь обозначение процесса, лишь его символ. Всемирными, универсальны ми стали театр, музыка, таковой еще раньше стала наука. Все сферы культурной жизни в Новое время начали универсализироваться, появилась единая духовная жизнь человечества - факт, несомненно, отрадный. И одновременно - именно для того, чтобы это явление смогло проявиться - стали отмирать национальные корни культуры. Развитые европейские нации к XIX веку практически утеряли народную культуру, можно даже сказать, если не бояться запутаться в терминологии, что исчезли народы, сменившись народными массами, народонаселением. Тем самым, кстати, исчезла и та единственная реальность, которая хоть как-то оправдывала притязания национальных государств, требования государственной автономии наций.

Итак, в древности и еще в Средневековье разнообразие состава культуры поддерживалось со стороны питающей структуры: народной культурной жизни. Размывание этой питающей структуры и автономизация культуры от народной жизни, ее переход ко всемирно-уни версальному содержанию привели к тому, что культура нуждается для обеспечения своей устойчивости, для выживания, в новых механизмах поддержания необходимого разнообразия. Многообразие культурной жизни поддерживалось народным целым двояко: во-первых, народов было много, поэтому было множество национальных культур; во-вторых, народ был структурен, и потому в рамках одной национальной культуры поддерживалось определенное разнообразие, существовали разные “культурные регионы”. Разумеется, это имеет место и сейчас, однако число таких полуавтономных культурных выделов значительно сократилось.

Вот один пример. В статье В.В. Бычкова (1989), описывается интересный феномен, наблюдаемый в культуре Византии: “…здесь имеет смысл указать на один из значимых парадоксов византийского эстетического сознания, объяснение которого еще ждет своего часа. Среди теоретиков искусства… существовала достаточно распространенная (если не ведущая) тенденция, берущая начало в культуре эллинизма, к усмотрению и поощрению в изобразительном искусстве экспрессивно -натуралистических и реалистических черт и приемов изображения. Главное же направление византийского искусства… основывалось совсем на иных принципах. Не натуралистичность, психологизм, экспрессив ность и динамизм, но, напротив, обобщенность, условность, символизм, статика, самоуглубленность, этикетность и каноничность характерны для него в первую очередь”.

Итак, суть парадокса византийской культуры состоит в следующем: в трудах византийских теоретиков искусства, в описаниях (экфразисах) картин, сделанных ими, прослеживается одна система оценок, а в самом изобразительном творчестве - другая. Расхождение ценностей и приемов заходит так далеко, что по описаниям современника вместо византийской иконы можно представить себе творение поздних голландцев - реалистичное до натурализма.

Как можно объяснить эту загадку? Здесь дело в различных языках, присутствующих в одной культуре. В Византии традиция литературная развивалась по иным канонам, чем традиция искусства изобразительного. Византийский роман XII вв. развивался непосредственно от эллинистического романа и традиция литературных описаний была, в отличие от многих других черт византийской культуры, достаточно реалистической (почти до натурализма), несколько даже эротичной, с вниманием к психологическим и конкретно-бытовым подробностям. В это время развивался любовный роман и ироническая повесть, подобные как античным образцам, так и современным им средневековым романам на Западе.

“Теоретики искусства”, о которых говорит Бычков, были в основном монахами, однако это были люди грамотные, образованные, и традиции литературного творчества они брали из наличной культуры - у них не было иной традиции создания описаний. В соответствии с бытовавшим литературным каноном они создавали описания картин и оценивали картины и мозаики по правилам того культурного языка, которым они владели. А мастера живописи, точнее, иконописи, придерживались совсем иных традиций, они не контактировали с литературными канонами (хотя это не значит, что они были совершенно неграмотны). Каноны живописного искусства кардинально изменились со времен эллинизма. В результате в рамках одной культуры - византийской - возникли разные языки культуры, и носители одного языка оказывались не способны адекватно воспринимать творчество носителей другого языка. Такие вещи нередки при контакте различных культур, принадлежащих к разным нациям. Красота византийского примера - в том, что “проблема перевода”, граница культуры проходит внутри византийской культуры, между искусством слова и искусством краски. Этот пример рассогласования искусств в византийской культуре не единственный: рельефы на ларцах из слоновой кости выполнены вполне в античной манере, с античной моделировкой человеческих фигур, и резко контрастируют с традициями живописи и мозаики. Этот пример показывает, что проблема взаимодействия языков может возникать (и затруднять взаимопонимание, и вносить разнообразие) даже внутри одного этноса, одной (формально говоря) культуры, внутри одного (примерно) слоя - образованных людей одной эпохи. Это изумительное многообразие культурных традиций и создавало необходимое для саморегуляции множество возможных путей развития.

Культура Нового времени в этом отношении поражает своим однообразием; можно видеть, что сейчас происходит универсализация культуры. Изнутри современной культуры этот факт не очевиден; ведь и сейчас много различных групп, течений, культурных традиций. Однообразие становится заметным при сравнении с прошлыми веками. Важнейшим фактором этого падения разнообразия является унификация быта. Уже с начала, с середины XIX в., и тем более в ХХ в., люди стали жить в существенных чертах одинаково по всему земному шару. Наиболее показательны в этом отношении этнографические исследования, проведенные среди членов современных обществ западного типа. Оказалось, что “чувство родины” у сегодняшних европейцев довольно размытое, но еще сохраняется, и француз, немец или испанец существенно различным образом себя чувствуют дома и на чужбине. С каждым десятилетием различия все слабее, а предельное состояние этого процесса можно видеть из данных, которые получены по этому вопросу для американцев. Более половины американцев чувствует себя дома там, где они могут вести “американский образ жизни”. Современный отель, пиво, чипсы, телевизор с трансляцией бейсбольного матча - и американец дома, где бы указанный отель ни располагался. Ученые, проводившие подобные опросы, указывают и причины этого явления: современная экономическая жизнь такова, что семья не может поддерживать достаточный образ жизни при оседлом существовании. Работа по контракту подразумевает постоянные переезды на очень далекие расстояния, из страны в страну. Дети учатся в одной школе не более 2-4 лет, свой дом для них - это временно купленное или снятое жилье, а не тот дом, в котором вырос. В результате “чувство родины” приобретает особые современные черты - с одной стороны, оно слабеет, с другой - люди становятся более похожими друг на друга, обладают все более одинаковой культурной формой.

Универсализация современной культуры - это констатация факта, и у факта этого есть и удобные, положительные стороны, и весьма неприятные потенции. Положительным следует признать культурный синтез, новый уровень, достигнутый культурой, которая становится культурой человечества в целом. С этим неизбежно связан процесс нивелирования, особенно быстро протекающий при господстве над культурой государственной сферы, по способу существования своего тяготеющей ко всеобщему выравниванию, что дает прекрасные плоды в самой сфере государства и права, но является ядом для культуры.

Пример унификации культуры можно взять и из самой трудной для такой трактовки области - из области науки. Наука универсально по своим претензиям в принципе, и ее, казалось бы, нивелирование не должно угнетать. Однако это не так: сейчас 80% науки делается в США. Здесь речь не о зависти, а о содержательных характеристиках науки made in. Дело в том, что разнообразие существует и в науке. Разные культурные регионы с различной легкостью развивают разные научные области, именно поэтому имеются национальные научные школы. Например, только в рамках немецко-русской науки процветали исследования в области ландшафтоведения, структурной геоботаники. Занимались этими областями знаний и в США, но результаты были сравнительно невелики, так как эти научные дисциплины не привлекали внимания американских ученых. Существуют определен ные стили научной работы, принятые в данной национальной науке стили мышления, стили методологии, и с помощью американской методологии работа в этих направлениях не получается. Для таких направлений важна физиогномическая оценка состояния системы, синтез в понятии биогеоценоза, а не анализ в понятии экосистемы, не разбор компонентов на количественные показатели. При этом оказывается, что немецко-русская наука составляет некое единство; различие между собственно немецкой и русской науками - если угодно, научными стилями - значительно меньше, чем между общей областью немецко-русской науки и науками французской, английской. Такое тесное единство долгое время наблюдалось в англо-американской науке, однако за последние десятилетия американская наука быстро автономизируется, становясь все более непохожей на собственно-английскую и вообще на континентальную науку. При этом не только растет число работ американских ученых, так что уже более 2/3 науки “говорит по-американски”. Американский научный стиль оказывает воздействие и на континентальную науку, которая подстраивается к “всемирному” стандарту, так что “американскую” науку сейчас делают и в Германии, и в России.

Чтобы объяснить это содержательнее, требовалось бы глубже погрузиться в специальные области, что здесь неуместно. Можно только сказать, что это лишь один пример, и любой наблюдатель культурной жизни с легкостью найдет множество примеров падения разнообра зия всемирной культуры при примате в ней унифицирующих тенденций, выдвигаемых каким-либо одним культурным регионом. И наука, при всей своей “врожденной” универсальности, также имеет свое лицо в каждом культурном регионе, свой стиль, и при воцарении одного из стилей, вырождающегося в гримасу, теряет разнообразие. Понятно, что в областях культуры, менее универсалистичных, чем наука (например, в искусстве), положение еще хуже: “иммунитет” искусства к общезначимому универсализму меньше, чем в науке.

Итак, старая система поддержания культурного многообразия слабеет. Чтобы сохранить необходимое для устойчивости многообразие культуры, необходимо разработать новые механизмы поддержания разнообразия, что возможно сделать, обеспечив культуре ее собственный модус существования. Культура в значительной мере перестала быть народной, естественной, она стала индивидуальной, искусственной, она делается теперь личными усилиями творцов. Теперь появляется возможность устроить культурную жизнь таким образом, чтобы она оздоровляла общественное целое - и можно сделать ее болезнетворной. Развитие культуры находится теперь во власти человека. Значит, люди должны своими осознанными усилиями создать условия для правильного функционирования культурной жизни. Как сфере государства присуще равенство, так культуре присуща свобода; свобода позволяет ей поддерживать свое многообразие и устойчивое развитие. Свобода эта может выразиться в независимости культуры от государственной опеки, развитии свободного образования и свободной культурной жизни. Такая свобода ничуть не противоречит канонам искусства, научным школам и прочим плодам объединенной культурной жизни. Эти объединения действуют внутри культуры, не влияя на степень ее освобожденности от влияний иных, не сродных с нею сфер общественной жизни.

Мы рассмотрели крупную морфологию исторических единиц и теперь, зная, какие элементы составляют общество и как изменения их соотношений влияет на общественное целое, мы можем применить сравнительный метод к истории, можем начать сравнивать разные исторические явления.

Глава III. Гомологические ряды исторических явлений

Заимствования. - Моды. - Стерезис. - Волны вестернизации. - Химеры. - Модернизация.

Ранее мы выяснили, что с помощью методов морфологии истории можно сопоставить гомологичные события. Для этого в непрерывном историческом процессе выделяются отдельности - события, они сравниваются (гомологизируются) между собой. Сопоставленные (сходные в той или иной мере) события образуют ряды, которые могут быть ранжированы по датам или регионам. Затем наступает стадия сравнения рядов. Из взаимодействия рядов выясняются результаты различных морфологических взаимосвязей в истории; взаимосвязь рядов указывает на корреляции процессов.

Попробуем рассмотреть с такой точки зрения историю нескольких регионов. Прежде всего это будут развитые страны Европы - Англия, Франция, Германия, затем Россия и, наконец, Япония. Выделение и детальная гомологизация событий, т.е. подготовительный этап такого исследования, в данном случае не излагается, поскольку он прекрасно описан во множестве учебников истории. Такое рассмотрение позволит нам изучить взаимосвязь явлений наиболее важных регионов планеты.

В этой связи стоит оговориться, почему в систему сравнения не включается США. Это государство образовалось только в конце XVIII в. (1775-1783 - война за независимость) в совершенно особых условиях, так что обсуждение возможного вида гомологий представляет собой отдельную задачу. США в значительной степени страна будущего, ее современная история есть не более чем подготовка к дальнейшему развитию. Можно видеть, что почти все направления действий США являются продолжением в определенном ключе исторических ходов самого запада Европы. В современный мир США добавляют не самостоятельное историческое измерение, а скорее оттенок, отдушку, определенный стиль англосаксонства, который и называется американизмом. Особенное внимание к США становится необходимым при анализе новейшей истории, а не на более общем фоне исторических событий. Большинство вопросов можно рассматривать таким образом, когда мы видим общую политику англосаксонских стран Запада, не выделяя специально вклад США.

Изучение истории США - работа во многом прогностическая. Изучать прошлое страны будущего, причем не самого ближайшего будущего, можно только представляя себе, хотя бы в общих чертах, это будущее. Не случайно одна из самых замечательных работ по истории Америки, книга Алексиса де Токвиля “Демократия в Америке”, является одним из самых известных примеров научного предсказания. Связано такое положение дел с тем, что только будущее определяет, что в прошлом развитии было существенным, а что - нет. Правильно положить тени, выделить основные направления в развитии Америки можно, только представляя основные этапы хода всемирной истории и затем возвращаясь назад, уточняя эту картину, детализируя ее. Узнать что-нибудь о прошлом можно, только зная будущее.

Историки нечасто сталкиваются с этой проблемой и поэтому она недостаточно методологически проработана. Обыденная точка зрения состоит в том, что то, что было - было, это данность, и нам остается только эту данность понять. В этом “только понять” и заложена проблема. Понимание исторического события - это познание его смысла, значимости для хода других событий и для всемирной истории в целом. Процессы развития принципиально различным образом описываются в зависимости от того, какое будущее их ожидает. Если мы знаем, что какие-то два очень удаленных теперь языка произошли из двух древних диалектов одного языка, мы будем описывать процессы, происходившие в этих диалектах, совершенно иным образом, чем если мы описываем небольшое диалектное различие, не имевшее никаких последствий и вскоре нивелировавшееся. Происхождение млекопитающих описывается общепринятым образом, пока мы полагаем это происхождением нового и очень прогрессивного класса. Тогда мы обращаем внимание на развитие перспективных систем органов и говорим о росте уровня организации. Но это только в том случае, если мы уже знаем, что млекопитающие произошли и у них имеется высокий уровень организации. Если же мы будем смотреть на предков млекопитающих среди рептилий с точки зрения организации самих рептилий, то эти предки млекопитающих не представляют собой ничего особенного, это лишь несколько небольших веточек огромной группы рептилий, которые не самым интересным образом изменяют свою организацию. Развитие динозаврового комплекса с этой точки зрения выглядит значительно интереснее и перспективнее.

Разумеется, верно и обратное положение - познать будущее можно только опираясь на известные траектории развития, наблюдаемые в прошлом. И это не порочный круг, а описание нормальной итеративной (повторяющейся, спиральной) схемы развития знания. Другое дело, что в связи с чрезвычайным развитием в XIX в. причинного механизма объяснения явлений, исследователи часто склонны замечать только одну сторону указанной спирали. Знания о прошлом описываются как “факты”, а знания о будущем - как “гипотезы”. На самом деле эти понятийные образования равноценны; будущее известно нам в той же степени, что и прошлое, и прошлое в той мере, в какой мы знаем будущее. Это не означает симметричности прошлого и будущего; события прошлого уже произошли, а события будущего - нет. Однако знание о событии и само событие - разные вещи. События прошлого уже произошли, они уже существовали и сейчас существуют (насколько прошлое наследуется настоящим); но понимание этих событий, знание о их смысле и месте среди прочих событий возникает из знания будущей их судьбы, из знания о характере процесса, который определен свершившимся - в прошлом и целью своей - в будущем. Ну и, разумеется, знание прошлого и будущего асимметрично по продуктивности: ведь будущее мы своим знанием в какой-то степени творим.

Когда мы имеем дело с историей Греции или Рима, значимость которых для современной истории в значительной степени выяснена, мы “понимаем” истории этих цивилизаций. Но уже при изложении новейшей истории современной Европы положение куда хуже. Несмотря на огромное количество материала и значительно большую степень изученности по сравнению с историей Греции, мы испытываем здесь значительные затруднения. Только прогноз дальнейшего развития этих стран, прогноз развития современной цивилизации позволяет оценить происходящее, ранжировать события по их значимости, выяснить их взаимосвязь. Именно поэтому новейшая история до такой степени политизирована: в зависимости от своих политических убеждений историк строит образ возможного будущего и исходя из этой картины дает оценки современным событиям. Но европейские страны уже имеют длительную историю, траектории их развития в какой-то степени ясны, прогнозы относительно их будущего имеют под собой определенную почву.

Совсем иначе обстоит дело с историей США. Трудности, испытываемые историками современности для стран Европы, здесь возрастают на несколько порядков. И не только по той причине, что США - молодая страна, что ее история насчитывает всего несколько веков, но и потому, что стадия развития этой страны кардинально отличает ее от других исторических общностей. Образно говоря, Греция и Рим ушли из нашего мира, и мы можем оценивать их деяния post factum. Страны Европы демонстрируют зрелый возраст исторических обществ, они находятся примерно в середине своего исторического пути. Россия в рамках этой метафоры может быть представлена молодым человеком, еще не вполне созревшим. США же выглядят младенцем. Говорить о значении событий в жизни взрослого человека можно, оценивая его предыдущие свершения. Так, тот факт, что человек лишился всех своих денег, по разному оценивается для разорившегося бизнесмена и для уходящего в монахи. Крайне сложно что-либо сказать о возможностях развития молодого человека. И почти невозможно сказать что-то определенное о младенце; у него все впереди и невозможно выделить какую-то линию дальнейшего развития, чтобы оценить по ней его сегодняшние поступки.

Изучая историю последних веков, нельзя не видеть, что она представляет собой европоцентрический ряд событий. Так было не всегда: до начала Нового времени “центром” истории была не Европа в целом, а Средиземноморье, в котором развивались греческая и римская цивилизации. В предшествовавший этому период “центр истории” был сдвинут еще далее на восток. Обратив на это внимание, можно понять, что центральная роль Европы в современном мире и особенная важность происходящих в ней процессов для всемирной истории не есть субъективный обман исторического чувства, не искажение истины, а существенная характеристика исторического процесса. До сих пор “глаз истории” двигался с Востока на Запад; только недавно он изменил направление своего движения. Из этой оценки Европы как центрального месторазвития новой исторической эпохи вытекает и осознание роли американской истории как во многом предварительной и подготовительной. История Америки интересна прежде всего не сама по себе; на ее примере можно изучать первые движения будущей эпохи. История Америки демонстрирует ту стадию развития, которую осуществляла, скажем, микенская Греция по отношению к современной нам истории Европы. Трудно по чертам, проявившимся в догомеровской Элладе, определить историю XX века, хотя процессы, которые шли тогда, играли важнейшую роль по отношению к современной цивилизации. И на примере Америки мы можем подглядеть, как складывается цивилизация будущего, - если, конечно, у нас в руках есть компас, которым по отношению к микенской Греции нам служит понятая история современности.

Конечно, можно попытаться изложить основы истории Америки и США, не вдаваясь в туманные картины будущего. В таком исследовании пришлось бы отметить специфику культуры, истории и самой природы континента, которые оказали огромное и совершенно недостаточно сейчас понимаемое влияние на переселенцев из Европы; это влияние было столь глубоким, что изменило не только психотип, но и саму внешность американцев. В таком исследовании нельзя было бы обойти параллельно развивавшуюся великую эскимосскую (протоэскимосскую) культуру, которая замечательно оттеняет культуру аборигенов американского континента. Надо было бы рассказать о культурах Америки до ее завоевания европейцами, причем характер этих культур настолько необычен, что это переворачивает многие представления, вынесенные при изучении культур Старого Света.

Так, все народы Старого Света ориентировались по звездному небу и называли совокупности сверкающих звезд какими-то именами, обычно - именами животных. Имена созвездий различны у разных народов, несколько отличается их состав, но всегда в качестве небесных ориентиров избираются звезды. Это так естественно… для нас. В Новом Свете аборигены тоже ориентировались по небу. Для этого они выделяли в качестве объектов темные области, пересекающие Млечный путь, и так же называли эти черные облака на сияющем звездами небе именами животных. У них был черный Зодиак. При всей экстравагантности этого примера можно обратить внимание на психотип народов, которые выбирают в качестве зримых объектов то, что народы другой половины мира “естественно” полагают промежутком между объектами, пустотой.

Далее пришлось бы описать удивительную историю закрытия Америки в XII-XIII вв., так как археологические находки, свидетельствующие о посещении исландцами Ньюфаунленда в Х веке являлись не “открытием”, а продолжением долгой череды контактов между континентами, в том числе торговых. До викингов контактировали с Америкой ирландские монахи (в том числе Св. Брендан), но и они не были первыми, древнейший торговый путь соединял континенты. Товары из центральной Америки двигались на север, ближе к областям, доступным торговцам с той стороны Атлантики, а сами путешественники из-за океана продвигались с крайнего севера американского континента на юг, заходя даже за Панамский перешеек. Торговали, например, лекарственными растениями, целые ботанические сады которых содержались во дворцах владык майя-ацтекской культуры. Один из авторов, обсуждающих доколумбовы контакты с Америкой, Дженнингс Уайз, полагает даже, что католическая церковь прямо управляла контактами с Америкой, и через скандинавских мореплавателей добывала золото и серебро из областей центральной Америки. Осведомленность единственной организации, охватывающей всю Европу - Римской церкви - была значительной; на кораблях Лейфа Эйрикссона были священники, а епископ Эйрик Гнаппсон посылал ежегодные отчеты в Рим о деятельности гренландских поселенцев. Закрытие Америки было многосторонней операцией; на общение с Америкой повлиял в первую очередь католический закон, запрещавший скандинавам общаться с язычниками, что прервало контакты с индейцами в XIII в. В начале XV в. под влиянием папы Николая V английским и норвежским капитанам было строго запрещено плавание в Гренландию. На это решение повлияла позиция Ганзейского союза и многие другие перипетии европейской политики. Смысл “закрытия” Америки виден в ее открытии в XV в; тот характер, который приняло это открытие, а также его последствия, выразившиеся в уничтожении цивилизаций этого региона, мог быть достигнут только таким образом.

Для включения истории Америки в европейскую историю надо было бы рассказывать о социальных экспериментах, проводимых разными организациями в истории, в частности, о роли католической церкви, ордена иезуитов в проведении широкомасштабного социального эксперимента (Парагвай), имеющего прямое отношение к последующей истории Европы и являющегося одним из первых в ряду осознанных экспериментов с исторически реальными социальными объектами. Следовало бы упомянуть о становлении американского национального характера, которое происходит буквально на наших глазах; о роли масонства в истории Америки и образовании профсоюзного движения… Эти темы в современной исторической литературе даны не всегда в том ракурсе, который необходим для правильного понимания, и поэтому не представляется возможным коснуться их вскользь, пунктиром, как можно позволить себе в отношении хорошо знакомой читателю истории Европы.

Это не значит, что морфологии истории “противопоказано” заниматься США. Напротив, там могут быть найдены интереснейшие гомологии к европейской истории. Достаточно сравнить американский фронтир и Украину, хождение в народ, которое предприняла русская интеллигенция конца XIX в. - и столь же жертвенное поведение молодой американской интеллигенции в начале XX в. Молодые образованные американцы занимались благотворительным обучением в рабочих школах, ехали в глубинку, отказываясь от карьеры. Можно рассмотреть удивительно точные гомологии гибнущей аристократической культуры Юга США и русской дворянской культуры после отмены крепостного права. Эти и многие другие замечательные гомологии могут представлять интерес для особого исследования, но большинство рядов гомологических явлений, прослеживаемых в Европе, сливаются в Америке до неузнаваемости в связи с особым ускоренным, сжатым ходом ее политической и экономической истории и совершенно своеобычным, не похожим ни на один европейский тип ходом развития американской культурной сферы.

Сопоставляя гомологические ряды событий упомянутых стран Европы и Азии, можно выделить три группы, три типа событий. Я не утверждаю, что таких групп три и только три - я говорю лишь о том, что три группы событий выделяются легко, уже при поверхностном изучении исторической картины. Это заставляет подозревать, что данные группы событий представляют собой существенные исторические части, относятся к “органам” общественного организма. Ведь врачи гиппократовской школы давали такое определение: “Орган - это то, что легко выделяется с помощью скальпеля”. Так и при сравнении рядов гомологичных событий легко выделяется три важных группы.

Заимствования

К первой группе мы отнесем гомологичные друг другу события, которые, распространяясь из некоего центра, чрезвычайно быстро усваиваются соседними регионами, т.е. в этих регионах гомологичные события происходят лишь с небольшим запозданием. “Волны” таких событий распространяются очень быстро. Такова история применения пороха, история огнестрельного оружия. Всего за считанные десятки лет примитивные бомбарды начинают извергать каменные и железные ядра как на полях Франции, так и на Кавказе. Так, в 1382 г., во время осады ханом Тохтамышем Москвы, русские впервые применили пушки (тюфяки), а до этого пушки применялись монголами при штурме русских и среднеазиатских городов.

Арабские цифры, облегчающие счет, открыты в III веке в Индии. В VII веке их переняли арабы. С XII в. византийцы стали употреблять арабские цифры. Запад заимствовал их у Византии. В 1471 г. одно из сочинений Петрарки вышло с пагинацией арабскими цифрами. К началу XVI века они становятся повсеместно принятыми, входят в бухгалтерские книги, протоколы и т.д. До этого времени развитию математики препятствовала римская система счисления и обозначения. Производить математические операции уже над десятками при римской системе обозначения цифр очень неудобно. Поэтому позиционная система обозначения чисел, очень удобная в практическом применении, быстро распространилась в Европе с XV в. Интересно, что позиционная система обозначения была независимо открыта также цивилизацией майя.

Так же распространяется компас (в Европе с XIII в.), астролябия, различные методы подсчета и т.д. Эти открытия имеют в принципе всемирный ареал распространения. В течение первого тысячелетия новой эры они охватывают доступные регионы за 500-1000 лет. Так распространяется книгопечатание в XV веке. Первые печатные издания появляются в 1440-х годах в Голландии, в 1450-х в Майнце работает Гутенберг. В 1455 г. Гутенберг напечатал одно из первых своих изданий - Библию, и этот год считается датой открытия книгопечатания.

В 1470-х годах были открыты типографии в Голландии, Германии, Италии. Затем почти сразу - во Франции, Испании, Англии, Польше. 1480-е - Дания, Швеция, Норвегия, Португалия. 1490-е - в Турции; в 1483 - первая славянская книга издана в Венеции. Позже всего (из европейских стран) книгопечатание дошло на Русь - к середине XVI века, т.е. распространение книгопечатания в Европе произошло за 100 лет. Первая русская типография работала в 1553 г. (владелец неизвестен), с 1563 работал И. Федоров. Первая книга в Новом Свете - 1557 год. Проникновение европейского книгопечатания (наборные кассы) в Японию датируется XVI в., серьезное распространение оно получило с 1592 г. Этот ряд дат демонстрирует типичную для явлений этой группы событий скорость распространения. В XV-XVI веках явления этой группы обегали земной шар примерно за сто лет. К ХХ веку скорость увеличилась до немногих месяцев.

Создание отдельных литер для печати было выдающимся достижением, техника печатания с формы целой страницы (например, ксилография) значительно ей уступала. В Китае ксилография была известна со II века. Переход к печати с помощью отдельных литер произошел сначала в Китае. В XI в. Би Шэн делал печатные формы из фаянса; в Корее и Китае его метод усовершенствовали, стали делать формы из металла (как и у Гутенберга). В этом ряду европейское книгопечатание - самое позднее. Однако в Китае, Японии и Корее это искусство постепенно забылось; на Западе же книгопечатание получило чрезвычайное развитие - по той же причине, что и открытие пороха. Глядя на место явления в ряду других, системно связанных с ним, на положение данного явления в общей структуре, мы можем сказать, что книгопечатание Японии не гомологично западному книгопечатанию, это чрезвычайно схожие “органы”, развившиеся у совершенно различных организмов, но в силу крайне различной роли в судьбе целого организма, в его функционировании эти два книгопечатания следует признать аналогичными, а не гомологичными; восточное книгопеча тание, как и китайский порох, есть великолепный пример конверген ции исторических явлений (столь же аналогичны, как, скажем, плавники дельфина и рыбы).

Обращая внимание на ряды дат, характеризующих гомологичные события, можно видеть, что здесь важна не абсолютная скорость распространения волны гомологичных событий, которая, естественно, зависит от связности цивилизаций, наличных средств передвижения и связи и т.д., а относительная скорость - по сравнению со скоростью волн событий других групп. У событий, выделенных нами в первую группу, скорость распространения максимальна. Бумага открыта Цай Лунем в 105 г. н.э.; в VIII в. ее секрет захвачен арабами и она появляется в мусульманском мире, к IX в. бумага известна в Самарканде; к XII в. она проникает в Европу. Примерно так же выглядит “волна” событий, связанных с открытием шелка. Значит, открытия начала I тысячелетия проходят ойкумену примерно за 1000 лет. Арбалет, изобретенный около 1100 г., распространяется примерно 100 лет. В ХХ в. распространение открытия можно считать мгновенным. Скорость прохождения “волны” таких событий увеличиваются примерно на порядок за 1000 лет.

Еще раз подчеркнем: скорость распространения таких открытий слабо связана с особенностями развития страны, она зависит в основном от “связности” человечества, быстроты передачи информации. Разумеется, все эти рассуждения имеют силу, если к обсуждаемому времени открытие востребовано. Герон Александрийский в I в. по Р.Х. описал паровую машину; примерно тогда же игрушечные паровые машины были найдены в римском регионе и в Китае. Однако игрушечная паровая машина, сконструированная в начале новой эры, не является началом “века пара”. В Древнем Китае были изобретены механические часы, однако они ничего не изменили в истории Китая; но измерение времени изменило весь ход европейской истории, и представить себе промышленную революцию без развития машин для измерения времени невозможно.

От века к веку и от десятилетия к десятилетию скорость распространения таких новаций растет (примеры: радио, телефон, телевизор, компьютер), что связано именно с увеличением связности человечества. В начале Нового времени изобретение, усовершенствование и распространение паровой машины заняло целый век. В 1698 году Томас Севери изобрел паровую машину, которая в 1712 была улучшена Томасом Ньюкоменом; машина Ньюкомена с 1769 по 1790 была усовершенствована Уаттом. История компьютера также началась довольно давно. Паскаль в 1642 году создал механическую складывательную машину, в 1671 Лейбниц разработал машину, которая делала все арифметические действия, Жаккард создал прибор, использовавший перфокарты, и применил его для “программирования” ткацкого станка, а во второй половине XIX в. Чарльз Беббедж спроектировал “аналитический двигатель”, который мог делать практически все, что делают современные калькуляторы. Далее, как известно, потребовалась вторая мировая война и проблема наведения ракет и снарядов, чтобы Винер сформулировал основные принципы, которые легли в основу теории разработки компьютерных программ.

Когда утверждается, что распространение новаций не зависит от истории региона, особенностей развития данной страны, имеется в виду, что первое появление новации в любом регионе происходит достаточно быстро. А количественное развитие изобретения, несомненно, связано со спецификой страны. Например, ясно, что число компьютеров в России меньше, чем в США, но появляются они в обеих странах практически одновременно (с точки зрения исторической, а не приоритетной).

Искусственные запреты на разглашение замедляют процесс, однако остановить его не могут. “Греческий огонь” (смесь смолы, нефти, селитры и серы) был изобретен при Константине IV Погонате (668-685) Каллиником, архитектором из Гелиополя. За разглашение тайны этого оружия Византия карала смертью, но достаточно быстро “греческий огонь” стал известен арабам и болгарам. Неудобный в применении, он был вытеснен из военного дела порохом. Не меньше охранялся китайцами секрет шелка, но ни отдаленность, ни кары не смогли воспрепятствовать его распространению. То же произошло в ХХ веке с ядерным оружием - секрет был выкраден у Америки, и со временем все страны, захотевшие его иметь, будут им обладать.

Каковы эти события, что их объединяет? В эту группу событий входят не только научные открытия и технические достижения, но и многие события “общекультурного” характера. Это новые принципы управления, техники налогового сбора, кодификация законов… В результате взаимодействия с римской культурой происходит кодификация обычного права, и мы встречаем ряд гомологичных кодексов - “Салическая правда”, “Русская правда”, правды Бургундская, Вестготская, Саксонская и другие. В Новое время практически одновременно во второй половине XIX века по всей Европе начинается забота о всеобщем образовании населения - начиная с проекта Гладстона (1869) и до реформы образования в России, начавшейся при Витте (далее - в 1908 - закон Столыпина об обязательном всеобщем 4-х классном образовании). Всеобщее образование в России, если б не революция и войны, было бы достигнуто к 1922 году (переход ко всеобщему среднему образованию в СССР произошел в 1966 г.).

Точно так же в XIX веке от Англии до Японии (1870-е) вводится всеобщая воинская повинность. Первую попытку ввести в Пруссии всеобщую воинскую повинность сделал Г.И. Шарнгорст (1755-1813) в 1810 г. Это был исключительный случай в Европе того времени. В России всеобщая воинская повинность введена в 1874 г. Всеобщая воинская повинность была новшеством в Европе; но нечто подобное было в Афинах в V в. до Р.Х., когда была введена система обязательной военной подготовки с 18 до 20 лет (эфебия). Воинская повинность существовала в Японии в VII в. и существовала до IX, когда Япония перешла к политике самоизоляции. Однако эти и подобные примеры введения воинской повинности в древних обществах не имеют гомологий в последующем в связи с наступлением феодализма. 2000 лет в Европе не было этого института, и однако затем он возникает на протяжении 50-100 лет почти по всей планете.

Сходная “волна дат” связана с “таможенной технологией”: во Франции внутренние таможенные пошлины отменила Великая революция, в России они отменены Шуваловым при Елизавете, в 1753 г., а в Германии - в 1830-х годах. Самая крупная “волна дат” подобного рода связана с промышленной революцией. Так, для XIX в. важнейшим показателем экономического развития являлись железные дороги. В Англии взрыв строительства железных дорог приходится на 40-50е годы, в России - на 80-е и даже в большей степени 90-е годы, в Японии промышленная революция началась в 80-е годы XIX в.

Ряды схожих событий, таких, как таможенные преобразования или промышленная революция, нельзя свести к заимствованию одного предмета или производства, это - “культурные технологии”. Большинство технологий XIX в. зарождалось в Англии и оттуда распространялось волной, срок прохождения которой через весь мир уменьшался со временем. То, что начиналось в Англии, скажем, в 30-е годы, появлялось в Германии в 50-е, а России достигало к концу века. В ХХ в. ситуация незначительно изменилась: все большее число “волн” начинается теперь в США, а не в Западной Европе, и время, за которое они достигают отдаленных стран, чрезвычайно уменьшилось. Но принципиальная схема явления остается прежней.

Распространение явлений этой группы объясняется просто - это заимствования. Заимствования как таковые - довольно обыденный пример морфологических соотношений в истории. Объекты организменного уровня контролируют свой состав, но чем менее целостен объект, тем легче он заимствует части иных объектов. Заимствования показывают степень целостности; ясно, что легкое заимствование сравнительно чужеродных частей говорит о малой целостности (следовательно, малой устойчивости) системы. В отношении общественного целого на ряде примеров мы только что убедились, что заимствования идут довольно легко, хотя и эта легкость относительна. Даже внедрение “выгодных” экономических и культурных технологий наталкива ется иногда на немалое противодействие. Запад уже несколько веков пытается преобразовать мир Востока (или не-Запада: Азию, Африку, Южную Америку) на свой манер, внедряет в общественные целые этих регионов различные свойственные Западу части. Однако успехи достаточно скромны; внешнее, очень поверхностное уподобление достигнуто, но в целом можно сказать, что общества в достаточной мере традиционны и целостны, отдельные заимствования не переходят в трансформацию целого. Более того, и сами эти отдельные заимствования используются часто не так, как на Западе, а по собственным законам тех обществ, где они внедрены. Такова ситуация с важными для экономики заимствованиями. Что касается заимствований в других сферах, то в них процесс идет еще более противоречиво.

Обычно заимствованные явления гомологичны, это одно и то же явление в разных общественных целых. Ясно, что не все гомологичные явления являются следствием заимствования. Некоторые заимствования не гомологичны - заимствованное явление может занимать в новом целом иное положение, играть иную роль, и в таком случае для генеалогии именно данного явления важно указать, что оно заимствовано, но в истории целостного образования это новый орган, лишь аналогичный тому явлению, с которого он “копировался”. В целом такие сходные внешне, но на деле совершенно разные события можно обозначить как события типа “деревянного аэродрома”. Известна нашумевшая история времен второй мировой войны. После окончания войны американская летная часть, расположенная на одном из островов Океании, была перебазирована. Туземцы лишились выгодного для них обмена с щедрыми летчиками. Для возобновления торговых отношений они решили приманивать чужаков. Они выстроили точную копию аэродрома - с метеовышкой, взлетными полосами, домиками охраны и даже рация была с антенной. Но все это было сделано из дерева.

С особенной легкостью воспринимает заимствования сфера культуры, - но, разумеется, не любые, поскольку определенной целостностью культура, несомненно, обладает. По количеству заимствова ний (например, по языковым) обычно определяют степень взаимодействия культур. Легкость культурных заимствований обусловлена характером этой сферы, в которой уживаются самые разнородные явления, не теряя при этом автономности и самобытности.

Моды

Примеры заимствований становятся яркими, когда заимствованное очень чуждо объекту. Таков мужской костюм XII-XIV вв.: он следует силуэту рыцарского доспеха. В XVI веке во Франции произошла феминизация мужского костюма: в нем появилось декольте, мужчины стали завивать волосы, носить серьги, форма мужского головного убора уподобилась женскому. Второй раз сходное явление проявилось во Франции второй половины XVII в.: мода “Луи-ребенка” привела к тому, что мужчины поверх штанов стали носить юбки. В испанском костюме XV-XVI вв. феминизация зашла в определенном смысле еще дальше. В женском костюме в это время впервые появился корсет и вертюгарден (воронкообразный металлический скелет для юбки, не путать с кринолином, чехлом для юбки). В моде был пансерон (накладной живот), имитирующий беременность. Эта деталь костюма перешла и на мужскую одежду: военные-дворяне щеголяли в пансеронах и верхней одежде (колете), подчеркивавшей его формы.

Существуют и многочисленные примеры обратного влияния мужской одежды на женскую, и не только в ХХ в. Такое маскулинизирую щее влияние является обычным состоянием в истории костюма, Маскулинизированным было женское платье Англии XVIII в., таковы женские брючные костюмы ХХ в. Явления такого рода при всей их внешней незначительности - симптомы глобальных социальных процессов, и потому интересны. Например, мода на ахроматическую (не-цветную) одежду впервые возникла в Новое время, в XVI в. Это - симптом изменения душевной деятельности людей, произошедшей незадолго до того. Можно заметить, что сближения мужской и женской одежды происходят ритмично, примерно через век. Максимально они сближались в XVI, XVIII, XX веках, при этом в XVI веке мужская мода следовала женской, а в XVIII и XX шла маскулинизация женской одежды. Одно из объяснений этого явления состоит в том, что в эпохи, богатые войнами, костюмы становятся более сходными, причем женский следует за мужским, а в мирные времена костюмы начинают сильно отличаться. Правда, такое объяснение требует принять ряд очень сомнительных предположений. Скорее, эта периодичность связана с глубинными душевными процессами, идущими в народной жизни. Стоит только вспомнить, что после тысячелетий “власти мужского костюма” впервые сильная дифференциация костюмов произошла в XII веке и длилась примерно до XV. Эти века мирными не назовешь, но это была эпоха приближения Нового времени, эпоха Предвозрож дения и Возрождения, по классификации историков искусства. Наступление Нового времени сопровождается растущим вниманием к полу, особым отношением к телу. Средневековье вовсе не было стыдливым временем (торжественная процессия по случаю вступления Карла Смелого в город предварялась шествием 12 голых девиц из знатных фамилий, олицетворявших добродетели), но вот воспаленным в сексуальном смысле оно точно не было. Иная ситуация возникает в XV-XVI в.; например, в мужском костюме в это время впервые сшиваются брючины (до того раздельные) и появляется гульфик, который носили снаружи брючин, напоказ, украшенный вышивками, а у богатых - инкрустированный драгоценными камнями.

Точно также симптоматичны предпочитаемые размеры частей тела. Самые банальные предпочтения относительно пропорций женского тела закономерно менялись век от века. Размер головы по отношению к росту в древней Греции составлял 1:7 (канон Праксителя), а к исходу Средних веков он плавно увеличился до 1:4,5. Пытаясь представить столь нереалистичные пропорции женщины, мы понимаем: от Греции к позднему Средневековью шла инфантилизация идеала женской фигуры. Далее можно видеть, как примерно раз в столетие, в рамках каждого целостного стилистического этапа, происходит сначала, при переходе к этому этапу, скачкообразное уменьшение этого индекса до 1:7 или 1:8 и дальнейший плавный рост до 1:5. Такие процессы шли в XVI в. во времена барокко, в течение рококо XVIII, ампира и романтизма XIX, наконец, то же самое было в ХХ веке: 1:7 во времена раннего конструкти визма и до 1:5 во время антимоды 70-х годов. Легко понять, что в идеале инфантильного взрослого человека, как в женских модах и даже мужских (мода “Луи-ребенка”), отражаются определенные душевные изменения, и наблюдается вековая ритмика таких изменений. Уже один этот пример из истории костюма подводит к представлению о “духе времени”. (Понятие “дух времени” сформулировано в XVIII в. Х. Мейерсом, затем Д. Тидеманом: так они выражали мысль о связи философии с политикой, правом, нравами - всей жизнью общества). Циклы такого же трудно объяснимого характера наблюдаются и в иных областях культуры. Так, некоторые музыковеды отмечают, что появление новых музыкальных идей (“новая музыка”), изменения в понятии гармонии возникают циклически, примерно раз в 300 лет.

Стерезис

Когда мы выстраиваем ряды гомологичных явлений, - неважно, какого рода, будь это ряды технологических заимствований или ряды дат, характеризующих распространение какой-то моды, - мы сталкиваемся и с таким явлением, как отсутствие члена данного ряда на необходимом месте, или с отсутствием у явления, по прочим признакам гомологичного прочим явлениям ряда, какой-то важной части. Например, внимание русских историков с давних пор привлекал тот факт, что в отличие от множества стран Западной Европы в России не было рыцарства, которое придавало столь специфическую окраску западноевропейскому средневековью. В морфологической теории имеется специальный термин, описывающий явления такого рода - стерезис, лишенность целого какого-либо элемента, присутствующего у близких (гомологичных) целых.

Это понятие морфологической теории - стерезис (лишенность) - приоткрывает познанию двери в мир возможного. Каждый найденный стерезис - неосуществившаяся возможность, альтернативная история, след несбывшегося в реальном мире. Если бы рыцарство в России было, ее история была бы иной, более похожей на историю стран Западной Европы, и не было бы той России, которую мы имеем, а было другое историческое тело с другой судьбой и иными задачами. Черты этой иной судьбы можно различить, рассматривая развитие стран Западной Европы. Место России в истории тогда бы заняла другая страна, и решала бы те задачи, которые решает Россия.

Поэтому ясно, насколько важно корректно сформулировать представление о стерезисе, раз применение этого понятия к конкретной истории дает возможность в буквальном смысле идти по следам неосуществленных вариантов истории, понимать то, что произошло в действительности, более объемно, учитывая несбывшиеся и отвергнутые реальным развитием варианты. Альтернативная история, история “если бы”, чрезвычайно соблазнительна, но является уделом фантастов. С помощью морфологической теории альтернативная история может стать предметом научного изучения.

Стерезис - не просто отсутствие чего-либо; это важная морфологическая черта явления, лишенного обычного для сходных явлений компонента. Ведь не представляет ничего интересного факт отсутствия баллистических ракет у аборигенов каменного века. А вот отсутствие рыцарства в странах Восточной Европы является важным фактором их развития - как факт отсутствия ног у змей является важной морфологической чертой этих рептилий по сравнению с ящерицами, которые устроены очень сходно, но ноги у них обычно присутствуют. Лишенность страны рыцарской культуры определяет стиль управления, особенности морального кодекса, многие важные черты культурной жизни, и даже накладывает определенные ограничения на способы хозяйствования: в странах без рыцарства купцы действуют иначе и промышленность работает иначе, чем в странах рыцарской культуры.

Стерезис бывает естественный и искусственный. Примером естественного стерезиса является отсутствие мифологии и героического эпоса у китайцев и арабов, отсутствие пейзажей в живописи и литературе Средних веков. В самом деле, даже на этой весьма ранней стадии развития Китая не находится следов развитой мифологии, нет и культа героев. Можно найти постепенно отмирающие следы древней народной религии, системы суеверий, распространенных среди социальных низов, но ничего похожего на величественные религиозные и мифологические системы Индии или Средиземноморья, и даже на религии народов Африки и Азии, мы в Китае не найдем. Это удивительное обстоятельство: не так уж много цивилизаций проживают свой век без религиозной системы; пожалуй, некоторой аналогией Китаю может послужить только арабская культура, где до создания мусульманства мифология не регистрируется.

Выдвигаются два объяснения этого загадочного отсутствия: либо китайская цивилизация настолько стара, что пережила свои мифы, забыла их в многотысячелетней истории, либо национальный характер китайцев иной, чем у “мифических” народов, к которым относятся, скажем, все индоевропейцы (эпос был широко распространен у индоевропейцев - от Махабхараты до Эдды). Поскольку археологические находки свидетельствуют об относительной молодости китайского очага цивилизации (сейчас принимается, что из пяти самостоятельно возникших древних центров цивилизации китайский - чуть не самый молодой), более вероятным представляется последнее объяснение. Рационализованный ритуал никогда не вытеснял из сознания китайцев мифологию, он всегда был в центре духовного мира китайцев и является “заменой” мифологии только в сравнительном аспекте: то место в духовном мире других народов, где располагается мифология и религия, у китайцев занимают культ предков и ритуал, в первую очередь - ритуал. Фантастика мифов о богах и героев не сочетается с рациональным практицизмом китайского характера. Можно предполагать, что формирова ние индоевропейских народов происходило именно в ту эпоху развития наций, когда возникали эпические сказания. Можно предполагать и иные объяснения - важно то, что эпоса как морфологического элемента культуры мы у определенных народов не находим.

Искусственный стерезис может быть результатом сознательного воздействия, но может быть и совершенно случайным. То есть стерезис входит в культурную форму, даже если появился случайно. Ю.М. Лотман приводит примеры стихов Пушкина, появившихся из типографских опечаток (поэт не стал править эти опечатки, утверждая их в составе произведения). Статуя Венеры Милосской является безрукой, что представляет собой значимый культурный феномен, хотя руки она утеряла в результате случайного с точки зрения эстетики события. Стерезис может играть самую разную роль, даже эмфатическую: отсутствующее явление подчеркивается в своей значимости. Такой пример приводит Д.С. Лихачев: в огромной картотеке Б.Л. Модзалевского, где зарегистрированы все, даже самые мелкие и незначительные писатели, нет карточки на Пушкина; это высшая оценка его творчества.

Явление стерезиса весьма широко распространено, но привлекает пока мало внимания. Всю область морфологических явлений, описывающих проявление стерезиса, можно назвать отрицательной морфологией. Это достаточно условное название, поскольку в самостоятельную ветвь морфологической науки стерезис не может быть выделен, так как он является необходимым компонентом анализа формы. Однако в силу малой изученности именно этой стороны ей в операциональных целях можно присвоить отдельное название. Более общим названием для части, которая отсутствует в данной форме, но без описания которой описание формы не может считаться полным, является название “мерон нулевой модальности”.

Устанавливая взаимоотношения целостностей, мы создаем таксономию, а устанавливая взаимоотношения частей - мерономию, как об этом говорилось в гл. I. Изложением результата таксономии является перечень языков мира (а также система языков) или список видов животных (или иерархическая система таксонов). Результатом мерономии является описание строения этих животных с указанием соответствия частей одних животных - другим. Отдельным и достаточно сложным вопросом является вопрос о том, что мы считаем целостностью, а что - частью ее. Этот вопрос обычно считается самоочевидным, но на самом деле целое, то, что мы считаем целым, устанавливается в процессе исследования в зависимости от постановки задачи. Ведь целым мы называем то, что внутри себя связано сильнее, чем снаружи, отчего мы и можем нечто выделить из окружающего мира как целостный феномен. Но то, на какие именно связи мы будем обращать внимание, определяется исследователем и связано с его познавательным интересом. Поэтому можно сказать, что система выделяется исследователем; то, что является в мире объектом, целостностью, является таковым потому, что мы принимаем именно это за целое в своих познавательных интересах. Как только определено целое, потенциально заданы его части. Поэтому при заданном целом удается достигнуть инвариантного понимания различных способов расчленения целостнос ти. Тем самым мерономическая процедура не является объективной, не является она и целиком субъективной (произвольной): она интерсубъективна. Таксономическая процедура может рассматриваться как объективная, поскольку здесь мы соподчиняем объекты классам, не задаваясь содержательными вопросами о целостности самих объектов.

Итак, изучая объекты, мы сравниваем их и располагаем в ряды, объекты в которых сходны по каким-то частям, полагаемым нами значимыми. В каком же месте образуется понятие стерезиса? Эти объекты устроены сходным образом, они различаются только отдельными достаточно второстепенными частями. Рассматривая эти объекты, эти формы, мы можем выделить общую совокупность частей, ту содержательную часть, которая объединяет все эти объекты, из-за чего мы и признаем их сходными. Можно выразить это следующим образом: при изучении сравнительного аспекта явлений, мы выделяем (неважно, насколько осознанно) некоторые типы, некоторый нормальный состав явлений, и некоторые уклонения, когда явления, в основном похожие на большинство других, лишены определенных свойственных им черт. Тем самым, если мы хотим описать конкретную форму, мы делаем это указанием на тип, к которому она относится, на нормальный состав ее частей, и указанием на ее отличие от других сходных форм. Часто возникает ситуация, когда это отличие формулируется отрицательным образом, когда части, по которой мы производим сравнение, у объекта нет. Например, мы можем классифицировать бабочек по рисунку на их крыльях и топологии жилок наних, но вот нам встречается бабочка, у которой нет крыльев. Заметим, что это не просто отсутствие, а лишенность: мы знаем, что у большинства бабочек крылья есть, что это нормальная часть строения бабочки. Мы ведь не обращаем особенного внимания на факт отсутствия крыльев у дождевых червей, а вот бескрылая бабочка характерна именно этой своей бескрылостью. Отсюда и возникает понятие стрезиса, лишенности чего-либо должного. Это указание на лишенность достигается указанием на форму более высокого иерархического уровня - тип рода. Именно потому, что конкретные формы оказываются вариантами более общей формы, отсутствие у конкретной формы какого-либо свойства, присущего общей форме, можно назвать стерезисом (лишенностью).

Так, в языках, имеющих артикль, можно ввести понятие нулевого артикля - когда отсутствие артикля перед существительным (и определенного, и неопределенного) обозначает неприменимость характеристик и того, и другого артикля в данной ситуации. Это является не отсутствием указания на качество, а конкретным указанием на наличие любого качества определенной модальности, кроме двух его состояний (определенного и неопределенного - во французском языке un и le). Точно так же систему глагола в семитских языках можно описать вполне последовательно через представление о стерезисе. Дело в том, что времена в семитских языках лишь весьма отдаленно соответствуют привычной для романо-германских языков схеме. Ситуация оказывается скорее такой, что спряжение семитского глагола показывает, какому времени наиболее не соответствует действие, описываемое данным глаголом, какое значение из всего спектра временных форм заведомо должно быть отвергнуто.

Со стерезисом приходится сталкиваться и при описании историчес ких событий. Например, вторжение Лжедмитрия I с польскими войсками в Россию происходило очень странным образом. Поляков была горстка, в собственно военном аспекте они не могли противостоять огромному государству Годунова. В военном смысле это была типичная авантюра. Однако Лжедмитрий победил, и уже современники событий писали, что он победил не благодаря своей силе, а благодаря политичес кой слабости режима Годунова (“Яко комар льва порази…”). Годунов не был “богоданным монархом”, существовала сильная оппозиция его правлению. В то время душевная жизнь людей была такова, что требовала законного монарха старой, традиционной династии. Это было время, когда люди еще были душевно связаны с правящей семьей; подобное явление было значительно сильнее в прошлом, ко времени Грозного это душевное явление уже редуцировалось, а в современную эпоху оно исчезло, и потому теперь мысли о восстановлении Романовых являются атавизмом. Но в XVI веке это чувство в народной душе было еще живо, поэтому в идеологическом плане режим Годунова представлял собой “дырку” в системе. Победа Лжедмитрия произошла слабостью его противников; именно так ведет себя “дырка” в сложной системе: она “засасывает” структуры, пытается восполнить недостающее, забирая что подвернется со стороны. Выбора по этому направлению система лишена: если бы она могла выбирать, это бы и означало, что она структурирова на в данном аспекте и “дырки” нет. Неструктурированная же в данном аспекте система “глотает что попадется”. Одна “дырка”, разумеется, существовать не может, существует система, поддерживающая свою структуру и тем самым стабилизирующая также и “дырку”. Тем самым победа Лжедмитрия над государством Годунова была явленным в истории следствием стерезиса.

Если вглядеться в начавшиеся при Лжедмитрии I преобразования, они изумляют сходством с первыми шагами петровских реформ (потешные полки нового образца, самостоятельное поведения бойкого монарха, неприязнь к традиционному укладу и проч.). Можно сказать, что Петр был гомологом Лжедмитрия, пришедшим через век, но уже изнутри России. Сходство усугубляется до символа тем обстоятельством, что Лжедмитрий старательно копировал Дмитрия, был подготовлен играть его роль, вжился в нее до самоотождествления. Сам же Дмитрий, как известно, страдал эпилепсией - как и Петр. В определенном смысле Петр был новым явлением Дмитрия, но более подготовлен ным. “Дырка” была заштопана; преобразования, необходимые стране, производил именно законный монарх традиционной династии. Не раз отмечалось, что успех петровских реформ был обеспечен в основном именно его легитимностью как монарха.

Сходный пример действия стерезиса, а не фигуры, проявился в Великой русской революции. Культурный и идеологический вакуум возник в России к 1917 году. Именно этот вакуум засосал в себя большевистскую идеологию - не потому, что она отличалась какими-то особенно положительными чертами, а потому, что она была, а пустоту надо было заполнить. Несмотря на ряд мощных причин, детерминировавших развитие России в сторону революции, даже в начале ХХ века, даже в 1917 году не было неизбежным то, что реально произошло. В России в канун революции не было именно “классов”, заинтересованных в падении существующего режима. Все социальные слои были недовольны существующим положением дел, но все они были настолько зависимы от режима, что не желали “всерьез” его разрушения. Дворянство ждало помощи от сильной монархии в постигших его бедах, крестьянство ожидало от “батюшки-царя” земли, буржуазия, завязанная на государственные монополии, проникала в правящие сферы, но не мыслила себе жизни без них. Идеологический вакуум, отсутствие идей о том, как разрешить тяжелейшее положение, в котором оказалась Россия, привел к революции и тирании, а вовсе не “объективное” положение дел. Сейчас, в конце тысячелетия, мы снова имеем культурный вакуум, который должен быть заполнен. И какую идеологию на этот раз затянет разверзшаяся дыра в культуре? Именно на этом примере мы видим стабилизацию “дырки” системой. “Дырка” есть ничто и как таковое не существует, однако устройство данной системы может поддерживать “дырку” и придавать ей черты структурности, какого-то поведения. В 1917 году в результате идеологического вакуума, “дырки” в духовной сфере государства произошло изменение системы; через 73 года это изменение было отвергнуто - и система в значительной мере вернулась к предыдущему состоянию с той же по характеру своему “дыркой”.

Мировоззрение общества может быть самым разным - от коммунизма и фашизма до американской мечты. Осмысленное представле ние об окружающем мире требуется сейчас с особой силой. Дать такое представление может только культурная жизнь. От мировоззрения “вниз” идут обычаи и нормы поведения людей, особенности межличностных контактов. Космос общественной жизни заполняется эманациями общественного мировоззрения, творимого культурой. Связность идеологической системы давно осознана, и потому ведутся так называемые “информационные войны”. Результаты их оказываются отнюдь не только информационными.

Этот раздел мы начали с примера стерезиса рыцарства в России. Рыцарство является одним из важных органов западноевропейской цивилизации, прежде всего ее культурной жизни; чрезвычайно важным оказывается для истории страны отсутствие или наличие в ней рыцарства. Исчезновение рыцарства маркирует собой значительный рубеж в истории. Как известно, рыцарство исчезло в XV, XVI вв., с наступлением Нового времени. Обычно утверждают, что порох и пушки уничтожили рыцарство: начиная примерно с 1450 г. применение осадной артиллерии сделало оборону замков бессмысленной, а рыцарь без замка как лапоть без ноги, - не жилец.

Однако можно вспомнить развитие сходного явления, - японских самураев. Самураи с их особой культурой не исчезли с началом века пороха; напротив, очень многое характерное для самурайской культуры развилось только в следующие века; несмотря на господство огнестрельного оружия, этот общественный слой не исчез, развивался, и до сих пор в значительной степени именно под влиянием культуры самураев Япония развивается именно таким путем, который мы наблюдаем. Дух самураев не умер в Японии. Значит, и падение рыцарства мы не имеем права объяснять только материальными условиями, только развитием огнестрельного оружия и появлением иных типов войск. Можно заметить, что с морфологической точки зрения нас может не интересовать причина исчезновения рыцарства. Важным является сам факт наличия или отсутствия этого феномена в устройстве того или иного общественного целого. Благодаря таким фактам стерезиса мы можем с большими основаниями утвердить сходство одних явлений и убедиться в различии других. После этого у нас появляется возможность глубже понять устройство интересующего нас явления; мы поймем не просто причину того или иного события (причина - вещь недорогого стоящая, причин всегда можно найти много), а увидим движение событий, динамическую закономерность возникновения именно таких явлений, именно определенным образом воплощающих тип.

Волны вестернизации

Прежде чем завершить рассмотрение данного раздела, посвященного широко распространяющимся волнам заимствований некоторых явлений в жизни общества, надо обратиться к еще одной особенной группе заимствований.

Вестернизация есть процесс уподобления различных обществ западному типу общества. В морфологическом понимании истории этот процесс выглядит как рост числа явлений, сходных с западными, т.е. рост числа аналогий и гомологий. Вестернизация может быть поверхностной, с сохранением традиционного ядра культуры и обществен ного устройства (такова вестернизация Японии и Китая), а может быть глубокой, связанной с существенным уподоблением обществу западного типа (такой была вестернизация Германии). Важно заметить, что почти во всех случаях вестернизации она является (по крайней мере на первых этапах) более или менее поверхностной, что связано с самыми общими закономерностями развития сложных систем, в том числе и таких, как общества. В любом процессе заимствования и уподобления система сохраняет преемственность, а значит, большое количество существенных сходств с предыдущим состоянием. Если же преемственность не сохраняется, следует говорить о гибели прежней системы, гибели общества данного типа, и о появлении на его месте нового общества. Таков пример глубокой вестернизации североамериканс ких индейцев.

Теория вестернизации (модернизации) была разработана в связи с развитием Японии в XIX-XX вв. Однако в дальнейшем выяснилось, что заимствование западного образа жизни и приспособление к западным технологиям имеют значительно более широкое распространение. Япония дает очень чистый и красивый пример успешной вестерниза ции, но были и другие примеры - вестернизации когда-то подверглась Франция (в очень слабой, по сравнению с Японией, степени), затем Германия - также весьма неотчетливо, и, наконец, Россия. Ситуация “восточная страна перед волной вестернизации” повторялась много раз. Можно найти великолепные примеры изоляции, которые демонстрируют замечательно глубокие и неожиданные сходства. Так, Византия XI, XII вв. замкнулась перед “Западом”, как и Япония XVI-XVIII вв. В Византии “изоляционизм” выражен несколько слабее, поскольку сам Запад был еще не вполне вестернизован, да и традицион ные (а также географические) связи с “Западом” у Византии были не в пример сильнее, чем у Японии.

Пожалуй, первой (в Новое время) страной незападного типа, столкнувшейся с проблемой вестернизации, была именно Россия. Вестернизация не ограничивается поверхностным заимствованием техники, она включает широкий спектр реакций реагирующей системы на сильное внешнее воздействие. Специфика процесса вестернизации определяется в первую очередь не характером западного влияния, а особенностями страны или региона, претерпевающего данное воздействие. Результат вестернизации в большей степени связан с предшествую щими стадиями развития вестернизуемой страны, чем с предметной областью заимствований. Короче, вестернизация представляет собой сильное стрессовое воздействие на историю и культуру страны, но если ситуация не заканчивается гибелью вестернизуемой культуры, то всегда можно утверждать, что вестернизованная страна сильнее связана преемственными связями со своим до-вестернизационным прошлым, чем с теми регионами, откуда она получила заряд западной культуры. Поэтому число вариантов вестернизации определяется типами вестернизуемых культур в гораздо большей степени, чем случайными удачами и неудачами на пути самой вестернизации. Фактор преемственности в любой истории развития более значим, чем факт изменения, в частности - модернизации.

Петр был, может быть, первым вестернизатором Нового времени; вестернизация Германии происходила относительно легко, и впервые Запад столкнулся с достаточно отличающейся от него по типу культуры страной именно в России. Петр первым заложил основы самого типа строительства европейской цивилизации в неевропейской стране, и потом этот тип неизменно повторялся - вплоть до чудаковатых и ненужных заимствований внешних черт культуры, взятой за образец, - было такое и в Турции, и в Японии, и в Китае. Величайшей победой Петра было то, что он провел этот процесс до конца - не превратил Россию во вторую Германию, это невозможно, но сделал Россию настоящей европейской страной, не поверхностно европеизированной, а европейской. Как кажется, больше ни одному правителю и ни одной стране такое не удалось. И все же отставание России имела место, и европеизация России, проведенная Петром и его наследниками, почти не коснулась того крайне важного аспекта, по которому наблюдалось основное отставание.

Отставания в этом аспекте, пожалуй, и невозможно было избежать. Я имею в виду отставание в развитии индивидуализации человека, что проявляется в меньшей правовой культуре, отклонениях в области экономической жизни, иначе, чем у западного человека, устроенном чувстве свободы и ином понимании смысла собственной личности. Здесь, опять же, важно не выставить знак - отставание это или благое сохранение древних порядков, - а выявить факт.

Выше уже отмечалось, что явления культуры по самому своему существу имеют локальный характер. То изменение культуры (и не только культуры), которое характеризует Новое время, имеет своим центром Западную Европу и постепенно затухает к Востоку. Россия по своему месту в этом градиенте не могла стать “такой же” правильной и правовой, как Англия или Германия. Отставание в области душевно-духовной, в области внутренней культуры, совместилось с чрезвычай но быстрым развитием России в политической и, частично, экономической сфере.

Общая схема вестернизации, как она выглядит на примере Японии или Китая, такова: (1) политика изоляции от вестернизующего влияния чужой культуры; (2) попытка заимствовать вооружения, не изменяя основной тип культуры; (3) поражение в военном конфликте; (4) реформы в политике и экономике по западному образцу, достаточно поверхностные по своему характеру; (5) милитаризация политики и экономики, образование тоталитарного государства с националисти ческими лозунгами; (6) медленное преобразование к менее тоталитар ному режиму. Путь России имеет общие черты с таким процессом вестернизации, но именно начальный период вестернизации России, связанный с реформами Петра, выглядит совсем иначе, чем сходные примеры на Востоке. Напротив, та ситуация, которая сложилась в России конца 90-х годов ХХ века, несколько напоминает указанную схему (результат очередной волны вестернизации в России), а самое начало русской вестернизации было иным. Первые три этапа вестернизации пройдены мгновенно, в течение первых лет царствования Петра (а в Китае этап (2) длился более 30 лет, в период царствования императрицы Цыси из маньчжурской династии). Собственно петровские реформы начались сразу с (4) пункта. При этом решение оказалось успешным: Россия вошла в число ведущих держав мира, не потерпев при этом, в отличие от Китая и Японии, серьезных поражений в войнах.

Россия - первый успешный пример крупной вестернизации в истории. Другое дело, что история на этом не закончилась и победитель в одной из схваток не может почивать на лаврах: встретились другие задачи, связанные, в частности, с новыми волнами вестернизации, и при их решении Россия потерпела сокрушительное поражение - хотя и не разгром. Успешность первой вестернизации была внешней, внешнеполитической: Россия стала мировой державой, важнейшим фактором мировой политики и т.д. Это состояние, в сущности, не утеряно и в дальнейшем, однако на первое место по значимости вышли не внешние, “парадные”, а внутренние задачи жизни страны. Одной из таких проблем стала судьба “интеллигенции”, “уникального” русского социального слоя, кардинально отличающегося от “белых воротничков”, “интеллектуалов” Запада. Уникальность русской интеллигенции в том, что она первой появилась на свет из гомологичного ряда социальных групп (как указал Г. Померанц). Интеллигенция - это вненародный, не связанный с традиционной культурой слой, возникающий в стране в результате вестернизации. Русская интеллигенция долгое время была уникальным явлением, не сознавая этого, а когда начались разговоры о ее уникальности, уже народились китайская, малайская, филиппинская, индонезийская и прочие виды интеллиген ции. При этом граница раздела интеллигенции и народа тем резче, чем дальше страна от Запада, чем сильнее те преобразования, которые ей предстоят в процессе перекраски под западный образ жизни. Так что российской интеллигенции пришлось труднее прочих - она была первой, и легче других - она минимально отстояла от запада и разрыв с народом был не столь велик, как в случаях еще более восточных интеллигенций.

Вестернизация идет волнами, по мере развития западного общества все новые волны вестернизации проходят по ткани мировой истории. В целом последующие волны вестернизации углубляют этот процесс, общества становятся все более сходными, но это вовсе не общий закон, и процессы этого рода не аддитивны - иногда встречаются весьма сложные взаимодействия результатов различных этапов вестернизации. Примером такой сложной многоэтапной вестернизации является история России.

Ядро западных стран, которое служит образцом при вестерниза ции, постепенно расширяется. Когда-то единственной (в Новое время) “западной” страной была Англия, вскоре к ней присоединилась Франция, затем Германия и многие другие страны Европы. В дальнейшем уже вся западная Европа целиком выступала в качестве образца при вестернизации, и переход со “сценария” на “сценарий” (уподобления той или иной европейской стране) проходил сравнительно легко: так, Япония сначала подражала Голландии, затем - Франции, потом - Англии, упорно - Германии, и наконец - после поражения в войне - надолго и всерьез начала подражать Соединенным Штатам. После стран Центральной и отчасти Южной Европы к “Западу” присоединились Россия и США, хотя и совсем по разному. США образовались при переносе общества западного типа на место погибших местных обществ, т.е. посредством завоевания, а Россия дала первый пример успешной вестернизации крупного общества, устроенного изначально не по типу западноевропейских обществ.

Процесс вестернизации оказывает обратное влияние и на западные общества. Эти обратные влияния также весьма многосторонни. Можно долго перечислять отдельные культурные влияния Востока на западную культуру в процессе вестернизации (йога, дзен-буддизм, восточное искусство); можно обратиться к более масштабным феноменам размывания западной культуры под влиянием расширения “Запада”. Это, например, массовая эмиграция на Запад из стран Востока, создание на Западе анклавов чужеродного населения - и встающие в этой связи проблемы образования. Многие страны Запада (Швейцария, Швеция и некоторые другие) тратят немалую долю бюджета на “вестернизацию” осевших в этих странах наемных рабочих и служащих - турок, сербов, выходцев из мусульманских стран Африки. Иногда в этой связи у западных культурологов возникают даже пессимистические прогнозы о том, что Запад задохнется, что западная культура погибнет, чрезмерно “разбавленная” иммигрантами.

Вестернизация является весьма сложным процессом. С одной стороны, вестернизующие влияние в подвергающихся им регионах вызывают противодействие, определенную реакцию, которая стремится избавиться от результатов вестернизации. При этом обычно эти реакции против вестернизации и являются основными действующими стимулами вестернизации, то есть зачастую почти весь процесс вестернизации страны исчерпывается реакцией на вестернизацию. Пытаясь противодействовать влиянию Запада, местные культурные слои как раз и вносят вестернизующее влияние в местную культуру. С другой стороны, каждая вестернизация сопровождается ориентализацией Запада, обратным влиянием культуры Востока на Западе. Действие всегда равно противодействию, однако это не значит, что развитие стоит на месте. Когда мы идем, сила реакции опоры на наши ноги равна той силе, с которой мы попираем землю, и без этой силы реакции опоры мы не могли бы ходить. Точно так же можно видеть, что сильнейшее влияние Востока, являющееся противодействием вестернизации, делает процесс исторического развития значительно сложнее, чем простая логическая схема, но не препятствует самому факту развития. Запад с XVIII, XIX вв. затоплен китайскими, тибетскими, японскими влияниями, западная культура сейчас в значительной степени погребена под напластованиями восточных слоев. Это далеко не безобидны й и не безболезненный для западной культуры процесс, тем не менее, не делает Запад Востоком.

Такие вчленения восточных по происхождению явлений в западную культуру (или иные сферы общественной жизни) относятся к особому классу морфологических явлений, которые мы находим в истории, - это химеры. Химерой можно назвать любое целостное образование, в котором смешиваются черты различных типов организации. Вестернизация во множестве порождает химерные исторические тела. Так, современн ая западная система образовани я является химерой, поскольку в типично западную схему образования прочно входит восточная по своему происхождению система экзаменов. Непоследовательные и отрывочные вставки западных элементов в восточную культуру, во множестве встречаемые в вестернизуемых странах, также являются химерами. Правда, надо осознавать, что о химерах имеет смысл говорить только в случае достаточно целостных образований. Когда зоологи с помощью определенных методов смешивают клетки двух видов животных и в результате получают одно животное, один организм, который несет характерные черты обоих видов, когда у этого организма одни участки тела устроены образом, характерным для одного вида, а другие - характерным для другого, такое животное вполне имеет смысл называть химерой. А вот кучу мусора называть химерой бессмысленно. Поэтому волны исходящего из них влияния (модернизации) распространяются на соседние регионы, вовлекая и их в новую эпоху. Поэтому общим термином для таких процессов можно считать “модернизацию”, которая в наше время проявляется как “вестернизация”.

Можно считать, что вестернизация впервые появилась в Новое время, когда Запад стал очень сильно отличаться от окружающих его обществ. Однако есть серьезные основания считать, что основные черты Запада возникли гораздо раньше, что начало Запада связано с классической Грецией. Действительно, то, что мы называем теперь “западным обществом”, развилось из зачатков, впервые проявившихся в Древней Элладе. Именно с появлением греческой цивилизации можно начать говорить о появлении Запада, а значит - о вестернизации. В таком случае первую из вестернизаций следует называть эллинизацией ; только более древние процессы этого класса относятся к другим типам модернизации. Сама же вестернизация может быть подразделена на два этапа - эллинизацию и собственно вестернизацию Нового времени.

Походы Александра Македонского и возникшая в результате культура эллинизма расширили область действия греко-латинской эпохи. Модернизация совсем не обязательно означает прямое завоевание других стран или утрату ими своих особенностей. Скорее происходит усвоение стиля новой эпохи; эллинистическая Индия или Персия, Египет и проч. не стали двойниками Македонии или даже Рима. Однако по мере того, как стилистические напластования в данной модернизиру емой культуре становятся все мощнее, общество в целом начинает вести себя в соответствии с типом, из которого взяты стилистически заимствованные черты. Эллинизированный Египет не пережил Рима. Продолжением первой волны вестернизации послужила латинизация - пришедшее на смену греческому влиянию влияние римской культуры. Затем в Средние века происходило своеобразное накопление сил, и начиная с Нового времени на мир обрушились новые волны вестернизации, значительно более мощные, чем прежде.

На то, что все эти знаменитые культурные эпохи - эллинизация, латинизация, распространяющееся влияние европейцев (начиная с XVI в.) на весь мир, что нашло отражение в колонизации - являются вариантами одного явления (вестернизации), указывает общая структура происходящего. Согласно описанию, данному Померанцем (1990) для вестернизации ХХ века, в результате вестернизующей волны образуется слой “интеллигенции” - верхов общества и наиболее образованных групп, сильнее затронутых западным влиянием, и “народ”. Это уже не прежний народ, выделяемый по признаку этничности. Это народ, противопоставленный интеллигенции; народ традиционный, составляющий большинство, “необразованный” (не приобщенный к западной культуре). Если мы взглянем на эллинизацию, происходив шую в последние века перед началом Новой эры, то увидим, что в результате эллинизации возникала следующая картина. Верхушка местного азиатского общества, вовлеченная в административный аппарат империи наследников Александра Македонского, а также греческие поселенцы, проживающие преимущественно в городах, составляли эллинизированный слой. Они назывались “эллинами”, независимо от происхождения. Еще в предшествующую эпоху классической Греции греком в греческой культуре считался не только этнический грек, но любой человек, получивший греческое воспитание (другое дело, что таких людей было относительно немного). В новых условиях распространения эллинистической культуры на огромные пространства Африки и Азии эллином стал называться любой человек, в той или иной степени подвергшийся эллинистическому влиянию. Остальное население (преимущественно сельское) придерживалось традицион ного уклада и было значительно слабее охвачено эллинизацией. Эти сельские неэллинизированные области назывались “хора”. То есть в результате эллинизации в неевропейских обществах возникли новые слои - “эллины” местного происхождения и хора, остальной народ. Последовавшее затем римское влияние еще усугубило ситуацию, “ромеями” называли римских подданных и подвергшихся латинизации людей независимо от их этнического происхождения.

Что же явилось результатом эллинистического влияния на Востоке? Взглянув на печальную судьбу современной вестернизации, которая не способна окончательно “переварить” традиционные общества Азии, Африки и Южной Америки, можно усомниться в том, что вестернизации могут иметь успех. Подвергшиеся эллинизации области Азии и Африки остались неевропейскими, что очевидно теперь, через две тысячи лет. Персия и Египет не вошли в состав европейских стран, хотя подвергаются вестернизации уже тысячелетия. Можно ли полагать, что вестернизации не имеет крупных исторических последствий, и ее эффект сводится только к появлению национальной вестернизо ванной интеллигенции, которую “народ” (хора) ненавидит и спорадически режет? Или мы все же сможем отыскать крупные историчес кие следствия вестернизации?

Результаты вестернизации, тем более с включением в этот процесс предшествующих волн (эллинизации, латинизации) - слишком объемная тема, чтобы развертывать ее здесь. Результатом первой вестернизации - эллинизации - явилась, в частности, и ориентализа ция Римской империи, широчайшее проникновение восточной культуры и восточных культов далеко на Запад. Тем самым рассмотрение даже первой, еще довольно слабой вестернизации должно захватывать не только мир Востока, но и всю ойкумену Запада. Однако можно затронуть один очень интересный аспект этого процесса, связанный именно с эффектом вестернизации.

Достаточно очевидно, что большинство людей ждет от истории прогнозов, которых та отчаянно не дает. Но при этом прогнозы возможны не только относительно будущего, но и относительно прошлого, и по этому поводу родился даже самостоятельный термин - альтернативная история. Эта пока еще вполне ненаучная область знания, существующая скорее в фантастической литературе, нежели в исторических трудах, призвана рассказать, что было бы, если бы… Представляется, что осмысление результатов первой вестернизации (эллинизации) приводит именно в область альтернативной истории.

С одной стороны, результат вестернизации ничтожен. Через две с лишним тысячи лет даже ближайшие к Европе средиземноморские страны не могут быть причислены к “Западу”. После надежд, вызванных успехами мощнейшей волны вестернизации XIX в., ХХ век продемонстрировал (Иран), что в основе своей эти общества относятся скорее к традиционному Востоку, чем к Западу. Что можно заметить с другой стороны? Области, о которых идет речь, т.е. те регионы, которые подверглись когда-то эллинистическому влиянию и затем все вновь и вновь вестернизовывались, сейчас являются регионом распростра нения мощнейшего конкурента христианства среди мировых религий - ислама. Именно ислам является сейчас силой, цементирующей традиционные общества (хору) в их противостоянии “тлетворному влиянию Запада”.

А как бы выглядела данная ситуация, если бы вестернизации не было? Если бы Запад был изолирован в Европе, а эллинизма и последующих вестернизующих волн не последовало бы? При некотором углублении можно заметить, что ислам является очень вестернизованной религией; при всем его антиевропеизме ислам - во многом западная религия. Он выглядит Востоком в своем противостоянии Западу, но при сравнении с действительно восточными религиозными системами в нем очевидно сильнейшее влияние вестернизующих импульсов. Ислам с этой точки зрения выглядит как определенная ступень; душевная жизнь людей, уже не относящихся к собственно Востоку, но еще в недостаточной степени вестернизованных, протекает таким образом, что для них наиболее близким оказывается мусульманство.

Если бы вестернизации не было, если бы эллинизм был действительно бесплоден - или если бы вообще не было ни восточного похода Александра, ни последующей эллинизации Востока, - не было бы и ислама. В том регионе, где сейчас владычествует ислам, была бы распространена иная религия. Точно так же, как сейчас области, захваченные исламом, охватывают Европу гигантским полукольцом, Европу охватывало бы иное религиозное течение. При анализе потенций различных религий можно видеть, что это была бы религия бон, распространенная сейчас в некоторых районах Тибета.

Согласно определению современных исследователей, bon-pa - глагол, означающий чтение наизусть (молитв, гимнов), бонец - тот, кто читает (молитвы) наизусть (Кузнецов, 1998). “Тибетская вера - это вера учителя Шенраба. Взывая к богам, совершать кровавые жертвы” (Chos-kyi-grags-pas brtsams-pa…, p. 565, цит. по Кузнецову, 1998, с. 190). “Бон - это бог, рожденный из центра свастики, бон - это жрец, рожденный из центра свастики”. Бонская свастика - юндрун - представляет собой крест с изогнутыми концами; этот символ имеет отношение к солнцу. Бонская религия, хотя сейчас она распространена очень локально, на деле обладает очень высокими прозелитическими потенциями. В бонскую веру может войти любой человек и любой бог (бон политеисти чен), а также “любой дух, бес, демон может войти в нее на общих основаниях, и нет, таким образом, ни обиженных, ни отверженных” (Кузнецов, с. 191). Единственное условие - признание бона главной религией, подчинение ему. С точки зрения бона, все религии представляют собой одно и то же, только в разных видах. В далекие времена около последних веков перед Новой эрой бон вел себя достаточно активно, влияние бона все ширилось. Сейчас, глядя на сегодняшний бон, в это трудно поверить, но прозелитические потенции бона никак не меньше, чем у сегодняшнего ислама - а, возможно, и больше.

Родиной бона можно считать Иран и Согдиану, ту же Переднюю и Центральную Азию, где так уверенно закрепился впоследствии ислам. Истоки бона установить затруднительно, тибетские источники пока плохо изучены, однако в V-VI вв. до Р.Х. бон входил в число группы близких религий Передней Азии. Подобно тому, как иудаизм, христианство и ислам являются в определенном отношении близкими религиями, так бон близок к религии магов, хотя и значительно отличается от нее по множеству важнейших черт. На восток бон отбросило сначала развитие зороастризма (Херцфельд (Herzfeld, 1938) высказал мнение, что Ксеркс (“Антидэвовская надпись”) боролся с восстанием магов - этот сюжет имеет параллель в истории бона), затем - эллинизация Востока, совершившаяся благодаря деянию Александра. Но потенциал распространения бона был еще велик, поскольку существовали обширные области, ожидающие новой религии. Этой религией стал ислам. Непосредственно с боном ислам почти не взаимодействовал и не боролся, но вытеснил его из истории, заняв ту нишу, куда мог внедриться бон.

Если бы не вестернизующее влияние эллинизма, в этом регионе, - сначала в Передней и Центральной Азии, а затем и шире, значительно шире, - развернулся бы бон, захватил бы примерно те же области, что ныне ислам, и в соответствии с характерами придерживающихся его народов был бы достаточно агрессивен - так сказать, добавочно агрессивен. Европа была бы окружена боном, и есть основания полагать, что тогда судьба европейской цивилизации в Средние века и позднее была бы значительно более суровой, нежели в условиях противостояния исламу. Чтобы понять это, надо смотреть не на современный бон - локально распространенный и очень мирный, окрашенный в колер близкого к нему регионально буддизма, а представить себе тот же бон в мусульманской окраске, охвативший те же народы, что ислам сегодня. Магический элемент в боне значительно сильнее, чем в исламе, и то, что могло бы развиться из бона, будь он мировой религией, было бы значительно более мощным, чем порождения суфийской мудрости. При этом бон по своей сути совсем не вестернизо ванная религия, и сопротивление импульсам, исходящим из Европы, было бы со стороны бона гораздо более сильным, чем современный исламский фундаментализм. Многие идеи, сейчас ассоциируемые преимущественно с индийскими религиями, на деле имеют иной источник. Например, есть серьезные основания полагать, что идея бесконечно повторяющегося времени, “колеса времени”, есть идея исходно родственная источникам религии бон, в несколько измененной форме заимствованная затем, в частности, буддизмом махаяны.

Нынешнее “миролюбие” бона есть лишь временное состояние. В период противостояния буддизма и бона в Тибете сторонники бона, случалось, вырезали тысячи буддистов, сжигая храмы и все буддийские книги. Сами по себе такие действия не являются чем-то исключитель ным и, например, в истории христианства таких историй множество. Надо только заметить, что по своему типу бон - не религия “буддийского” круга, у нее совсем иной характер, хотя современный бон при поверхностном рассмотрении почти неотличим от буддизма. Бон мимикрирует под буддизм примерно с XI в. - тогда были временно отменены кровавые жертвоприношения. Бонцы создали тексты, подобные буддийским сутрам, по примеру буддистов сочинили трактаты о “метафизике”. Исследователь бона отмечает, что в этих текстах “чувствуется очень часто непонимание тех проблем, которые в свое время выдвигались буддистами” (Кузнецов, 1998, с. 324). Мимикрия эта поверхностна - в северных районах Тибета сохраняется традиционный бон с его ритуалами, кровавыми жертвами и проч. С “живым боном” встречался Ю.Н. Рерих, который описал его следующим образом: “Существуют два течения религии бон: первое отличается поклонением силам природы и сопровождается ритуалами шаманизма, некромантией и иногда жертвоприношениями (ныне вместо людей в жертву приносят овец, коз, а также изображения святых); второе представляет собой реформирован ный бон, или бон, приспособившийся к буддизму” (Рерих, 1982, с. 218). Если буддизм понимает добро как недеяние и неучастие, то представление о добре в боне вполне “персидское” - добро подразумевает борьбу за правду и справедливость, и методы этой борьбы могут быть любыми. Вопрос о пригодности способа, которым достигается добро, в боне не стоит; все, что служит для победы добра - благо, и точка.

Конечно, опираться на рассуждения “альтернативной истории” трудно; можно полагать, что если бы не было Александра и последующего эллинизма, влияние бона не было бы подорвано и соперником христианства был бы не монотеистический ислам, а политеистический бон. Можно нечто прогнозировать о судьбе христианской Европы в таком окружении, однако все это является не более чем цепью более или менее правдоподобных положений. Эти предположения достаточно легко подвергнуть сомнению в той области, которая говорит о далеких судьбах той, альтернативной Европы и альтернативного человечества, но есть у всего этого рассуждения и довольно позитивный аспект. Именно явление ислама, являющего собой “непонятный”, “боковой” и “придаточный” отрезок всемирной истории для всех, кто видит в христианстве последнюю и самую прогрессивную стадию религиозной жизни, - именно это явление ислама в таком рассмотрении обретает свой смысл и указывает на плодотворность вестернизации. Вестернизация не является столь легким процессом, как об этом мечталось в XIX и начале ХХ века; даже за тысячи лет вестернизующего влияния традиционный Восток не становится Западом, однако и неизменным он не остается.

***

Итак, распространение на новые регионы событий первой группы, которые являются в основном заимствованиями, выглядит как волна, расходящаяся от центра (обычно это страны Западной Европы). Скорость распространения волны большая, причем с течением времени скорость прохождения волны возрастает, в пределе ситуация стремится к одновременному возникновению серии гомологичных событий в разных регионах. По содержанию к этой группе относятся научные открытия большой практической важности, новые технологии производства и военного дела, культурные технологии. То есть в первую группу объединяются события с сильным экономическим (реже - государственно-правовым) воздействием, это очень полезные и практически выгодные открытия и технологии. Именно поэтому основной путь распространения этих событий - заимствования. Внедряются они быстро как в силу их чрезвычайной полезности и даже необходимости, так и по причине относительной простоты. Большинство из них имеет ярко выраженный экономический эффект. Так что несмотря на то, что эти события можно характеризовать как открытия сферы культуры, специфика их поведения и распространения объясняется тем, что они влияют на экономическую и государственную жизнь. По смыслу это события, относящиеся к экономической и государственной сферам общественного целого.

Сложные системы заимствований, относящиеся не только к упомянутым выше сферам общественной жизни, но включающие в себя многочисленные явления культуры, ведут себя иначе - их распространение принципиально локально и встречается с сильным сопротивлением. Такие “волны событий”, одним из видов которых является вестернизация, идут чрезвычайно медленно, в отличие от громадной скорости распространения элементарных заимствований. Такие локальные явления, видимо, следует относить к совсем иному классу событий, нежели простые, элементарные заимствования, и с другими проявлениями этого класса событий мы встретимся в следующих главах, там, где нам придется рассматривать исторические события, обладающие локальным эффектом.

Глава IV. Феодализм и образование национальных государств

Три сферы в феодализме. - Развитие феодализма: фуга и вариации. - Особенности европейского феодализма. - Происхождение рыцарства. - Романо-германский синтез. - Народные характеры и их характеристика. - Особенности европейского развития в иных областях культуры. - Схоластика и развитие “духа протестантизма”. - Изменение понятия национальности. Образование национальных государств. - Контроль насилия. - Слияние в XV в. государственности и народности. - Разложение национальности на компоненты. - Волна становления национальных государств. - Схема огосударствления. - Кольцо времени.

Если заимствования и моды обладают описанными выше чертами, быстро распространяются и сменяется все новыми волнами заимствований, то другая группа фактов ведет себя совсем иначе. Это ряд событий, связанных с в первую очередь с типом государственного устройства, с самыми основами устройства общества. Эти события развиваются по определенной схеме, связывающей их в последовательный ряд. Длительность этапов этой схемы в разных регионах различна, последовательность же их достаточно постоянна. Эти явления гораздо сложнее по своему устройству, чем явления первой группы. Чтобы познакомиться с ними, обратимся к хорошо изученным страницам истории Европы.

Различные типы устройства общества очень давно привлекли внимание историков, и о них существует огромная литература. Одно из самых крупных явлений в этой области - феодализм. Кратко говоря, прежние поколения историков рассматривали феодализм в основном как чисто-европейское явление. Затем успехи современной медиевистики привели к тому, что феодальные общества стали находить во всех регионах мира. Сейчас наиболее популярной является точка зрения, что феодализм - самый устойчивый тип общества, легко возникающий в разных регионах с самыми разными культурами. Феодализм существовал с древнейших времен - еще до новой эры в чжоуском Китае мы встречаем типичные феодальные порядки, то же наблюдается в Хэйанский период истории Японии (XI-XII вв.). Общества Индии, Африки, Америки можно рассматривать как различные подтипы и вариации феодального устройства. Поскольку феодализм оказался столь изменчивым явлением, возникла и такая точка зрения, что термин “феодализм” ничего не значит, он слишком расплывчат. Постараемся же очертить это явление, учитывая его вариации. Нашей целью будет рассмотрение феодализма в разных регионах, сравнение разных феодализмов и выделение типов феодальных культур.

Три сферы в феодализме

Феодализм, как любое общественное целое, включает три аспекта - экономический, государственно-правовой и культурный. В экономическом аспекте феодализм предстает как “религия земли”, доход приносит сама земля, а труд является второстепенным (недефицитным) моментом, чему соответствует натуральное хозяйство. Это время господства экономики, основанной на собственности на землю. Очень ярко это проявилось именно в феодальном периоде Европы, когда развитая денежная и рыночная экономика Римской империи деградировала к бартеру, сопровождающему самодостаточное местное хозяйство.

В государственно-правовом аспекте феодализм в своих характерных чертах определяется как частное право, судебная власть принадлежит владельцу земли, частному лицу, право принципиально локально и действует в пределах власти лица. Стабильные феодальные общества до некоторой степени маскируют эту основу власти, но при сравнении централизованной политической власти Римской империи или империи Цинь с последующим дезинтегрированным состоянием эта черта выступает со всей определенностью.

В культурном аспекте феодализм определяется как иерархия вассалитета, отсюда развивается местничество, семейная и личная честь. Именно вассально-ленная система, иерархия вассалитета породила такие общественно-значимые понятия, как честь, дружба и верность в их специфически-рыцарском понимании. Эти “феодальные” качества оказывают сильнейшее воздействие на дальнейшее развитие общества.

Специфические черты феодализма, проявляющиеся в трех сферах общества, имеют различную значимость. Существует мнение (по преимуществу марксистское, но имеющее и более широкое хождение), что причиной развития феодализма послужило натуральное хозяйство. Однако феодализм как тип общества не жестко связан с определенным устройством экономической сферы. Действительно, наиболее соответствующей феодализму является экономика натурального хозяйства. Но под влиянием разных факторов феодализм может сочетаться и с иными типами экономики. Так, Россия XV-XVI в. (а в значительной степени и в XVII) в хозяйственном отношении почти целиком относится к натуральному хозяйству, но в государственно-правовой сфере это время распада феодализма и развития (а также расцвета) национальной монархии. То государственное устройство, которое сохранялось в германских государствах чуть не до второй половины XIX в., не назовешь иначе, чем феодальным, в то время как хозяйство Центральной Европы, конечно, уже не было натуральным, напротив, оно значительно обгоняло Россию, которая, в свою очередь, давно обогнала Германию по степени развития государственного устройства. Взаимодействие сфер общественной жизни является довольно свободным, и комплементарные части в разных странах иногда значительно разнесены во времени. Рассматривая разные варианты феодализма, скорее можно сказать не то, что он обязательно связан с натуральным хозяйством, а что при феодализме обычно не бывают сильно развитыми денежные системы экономики. Экономика, опирающаяся на собственность на землю, не слишком хорошо сочетается с развитым монетаризмом.

Три сферы феодализма изменялись с разными темпами. Экономика земельная сменилась в Европе на денежную экономику приблизительно в XVI в. Характерной чертой денежной (монетарной) экономики является принципиально иной тип рациональности, действующий в этой экономике. Собственно, деньги являются символом этого типа рациональности, и из сущности денег вытекают все характерные черты такой экономики. Но и в самой организации производства можно видеть этот отпечаток: в экономику проникает новая рациональность, которая иначе организует производство и сам труд, так что экономическая жизнь подчиняется теперь таким параметрам, как эффективность и прибыльность. Эти новые (по отношению к Средневековью) параметры сродни деньгам: их характеризует высокая интеллектуальность (или интеллектуалоемкость), это продукты высочайшего интеллекта. Они не являются результатом работы индивидуального человеческого разума: чрезвычайно наивной и распадающейся при любом реальном контакте с современной экономикой является точка зрения, что “умный” предприниматель может “рационально” добиться успеха. Точно так же крах всех экономических теорий показывает, что сплетение труда, кредита, капитала и производства в современной экономике оказывается столь сложным, что рациональные методы анализа приводят к чрезвычайно однобоким теориям, не описывающим явления экономики в его целостности и не позволяющим практически учитывать реальные закономерности процессов. Эта экономика именно и прежде всего находится вне человеческого разума, хотя и является интеллектуальной, рациональной. Понятия эффективности и прибыльности (рентабельности) являются не естественными, выводимыми только из развития экономической жизни понятиями; это интеллектуальные конструкты, внедренные в экономику извне и преобразовавшие ее таким образом, чтобы она соответствовала их функционированию. В этом смысле экономика Нового времени не является преемственной к экономике Средневековья.

Это не единственный пример, такой слом преемственности на границе Нового времени претерпели многие области. Например, математика Нового времени абсолютно не родственна математике, которая жила еще до XIV, XV века (аналитизм алгебры сменил телесно-геометрически представляемые числа). То есть период Нового времени характеризовался не только видоизменением различных сфер, но и кардинальным изменением определенных областей экономики, культуры, права, когда чрезвычайно быстро исчезали целые органы общественной жизни, а на их месте возникали образования совсем иной природы. Помимо того, что экономика феодализма характеризуется слабым развитием денежных отношений, можно также отметить, что если определять феодализм по отношениям собственности, это система условной (а не частной) собственности, собственность здесь соединена с политической властью.

Если определять феодализм по государственно-правовым критериям, то на первый план выступает правовой иммунитет и связанная с ним система личных сеньориально-вассальных связей. Собственно, иммунитет и является официальным отражением наличия лично-зависимых людей. Феодализм в таком понимании ограничен временем политической раздробленности. Периоды политической централизации удобнее называть не феодальными (никаких явлений, сходных с феодами, в эти периоды истории не наблюдается), а автократиями разных форм - от примитивных королевств, вождеств германского типа, иногда достигающих некоторой целостности и определенной степени централизации, до ранних империй - китайских, римской, мусульманских и т.д.

Правовой иммунитет проявлялся в том, что, получая во владение от сюзерена землю, вассал получал вместе с ней правовой иммунитет, на его земле действовала его воля, его законы. Собственность на землю подразумевала, что сборщики налогов, судьи и иные представители власти сюзерена не могут входить на земли вассала и исполнять там свои обязанности. Взаимодействие права сюзерена и права вассала возможно не напрямую, а только с разрешения вассала: он может выдать преступника властям сюзерена (а может и не выдать), но прямая поимка и суд на его земле невозможны. Ранг вассала определяется рангом присвоенного ему судебного права. Существовал суд низший, средний и высший. Обладатель прав низшего суда мог ловить преступника, среднего - пытать, высшего - также и казнить. Поэтому виселица на въезде во владения вассала указывала на обладание им правами высшего суда. Право принципиально было частным, зависело от лица, и локальным - зависело от земли.

Переплетение экономической и правовой сферы при феодализме приводило к тому, что понятие собственности в нашем современном смысле слова отсутствовало. Земля принадлежала всем членам лестницы вассалитета, - одна земля принадлежала многим людям, от крестьянина до короля. Каждый имел право собственности на своем уровне, и уровень этот определялся властью, а не собственностью: король спорил за клочок земли с другим королем, а крестьянин - с другим крестьянином. Эта ситуация и называется условной собственностью. Термин не очень удачный, поскольку это была основная форма собственности при феодализме, и люди именно такую собственность самым безусловным образом считали своей. Они не видели никакого противоречия в том, что одна и та же вещь принадлежала множеству людей. Современное понятие частной собственности развилось много позже, примерно начиная с Нового времени. Первые ростки такого чувства собственности, частной собственности, появились еще в греческом мире, и затем они вновь стали возникать через полторы тысячи лет, причем развивались очень быстро, прошли все стадии, когда-то пройденные в греческом обществе и пошли гораздо дальше.

Развитие феодализма: фуга и вариации

Развитие феодализма шло с некоторыми вариациями в разных странах. В классической стране феодализма, Франции, феодализм начал развиваться примерно с IX в., с распадом империи Карла Великого. В распадающейся империи власть захватывали наместники провинций - графы, а также, в меньшей степени, крупные землевладельцы - бароны. В Британии VI-X вв. развивалась классическая феодальная раздробленность, но в XI в., в 1066 г., центральная часть острова была завоевана Вильгельмом Норманнским, который привел с собой своих последователей, ставших местными феодалами. Этот слой норманнских завоевателей возвышался над слоем местной англосаксонской знати. Островное местоположение способствовало объединению, и Англия ранее других феодальных государств вступила на путь построения централизованного государства (точно так же, как и Япония, симметрич ный близнец и противоположность Англии по ту сторону Евразии).

О том, в какой степени островное положение повлияло на скорость развития государственного устройства, можно судить на основании следующего примера. В большинстве европейских стран понятия “национальная монархия” и “сословно-представительная монархия” в значительной степени совпадают, иногда национальная монархия появляется несколько раньше. Национальные монархии в континентальных странах Европы появились в XV-XVI вв., а сословно-представи тельное правление - в XVI-XVII вв. В Англии парламентарное правление окончательно сложилось при Эдуарде I (1272-1307), с этого времени в стране фактически установилась сословно-представительная форма правления. А национальное государство сложилось в Англии - одной из первых в Европе - в XIV-XV вв., после Столетней войны. То есть темпы развития государственности в Англии были очень высоки, опережали развитие некоторых иных сфер общественной жизни.

На севере Европы феодализм развивается достаточно поздно, соответственно тому, как и все развитие государственно-правовой сферы на севере Европы задерживается. Первые своды законов в Норвегии появились с 1274 г., когда Магнус Законодатель создал первый общенорвежский свод законов. В Швеции первые своды законов датируются 1319 г. Эти первые скандинавские своды гомологичны варварским правдам (VI, VII, VIII вв.), то есть в Скандинавии правовая сфера развивалась с очень большим запозданием. Столь же медленно развивалась и государственная сфера - на Севере не было ни вассалите та, ни сеньории, не было частного права. В Дании происходило примерно то же, что в Скандинавии, но влияние континентальных королевств было сильнее и потому феодализм был развит сильнее, сильнее была выражена королевская власть.

Существуют явления, возникшие как следствие феодальной экономики, но широко распространенные и по сей день. Одно из характерных свойств такой экономики - система кормлений, когда управленцы, те, кого много позже назовут чиновничеством, кормятся “с места” (система кормлений продержалась в России до 1555 г.). Система кормлений - прямое следствие экономики со слабо развитым денежным обращением. В период централизации, когда феодальная раздробленность начинает сменяться автократией, на места, которыми раньше управляли знатные и богатые наследственные владельцы, отправляются выдвиженцы из центра, чиновники центрального правитель ства. У правительства нет денег на оплату работы этих местных управленцев, жалованье им не выдается годами и десятками лет, так что кормятся они “с места”, от населения, которым управляют. Взятки являются прямым наследием системы кормлений; это явление современной экономической жизни, гомологичное тому, которое существовало в старой системе феодальных отношений. Такая система начала устанавливаться во Франции с XIII в., когда там начал развиваться специализированный госаппарат. Шла замена службы по вассальному обязательству на службу, оплачиваемому государством; государство больше не считалось личной собственностью короля - впрочем, такой оборот речи - лишь перевод мышления в средневековых реалиях на современный язык, поскольку тогда “личная собственность” имела для людей иное значение, чем сейчас. После появления государственных чиновников развивается система “кормления с должности”. Русская система кормлений также полностью гомологична французской (шире - западноевропейской) системе продажи должностей, широко распространенной при феодализме, а также значительно позднее, до французской революции. По сути взятки и кормления являются частноправовым взглядом на должность, развившимся во времена частного, а не государственного права.

В VIII-VII вв. до н.э. в Китае имела место система кормлений, распространявшаяся на чиновников, существовала система уделов-кня жеств, достаточно формально объединявшихся в более крупные образования. Однако уже с VI в. идет дефеодализация (период Чуньцю), вместо княжеств возникают уезды (сяни), во главе которых стоят чиновники (ши), находящиеся на жалованье, без “права кормления”, которое становится редким исключением. Слово “ши” означало “пеший воин”, потом - “знатный человек”, потом “чиновник”. Прежняя вотчинная, феодальная система превращается в административно-тер риториальную. Это превращение феодализма в автократию происходит более чем за тысячу лет до начала европейского феодализма.

Вместе с дефеодализацией в Китае, как впоследствии в Европе в конце периода феодализма, развивается денежное обращение, ремесленное производство и торговля, растет число городов, которые все в большей степени приобретают значение торговых центров, а не оборонительных сооружений. Идет расслоение общества на богатых и бедных, причем богатство связано не со знатностью, как в ситуации с князьями предыдущего феодального периода; появляются “новые люди”, разбогатевшие на торговле. Возникает и наемный труд (к III в. до н.э. - период Чжаньго). И все это почти предренессансное развитие идет по кругу - к новой раздробленности, новому феодализму и снова к новому усилению государства в рамках очередной автократии. На самом деле развития Китая имеет гомологии не в средневеко вой Европе, а в гораздо более древних временах. Некоторые авторы, убедившись, что феодальное европейское развитие не гомологично китайскому феодализму, полагают, что Древний Китай гомологичен Древней Греции, может быть, лежит даже глубже - на переходе от микенской Греции к классической Элладе. На самом деле Китай вообще не находит гомологий в Европейском развитии; он моделирует гораздо более древний этап истории. Но основной “стиль” китайской истории вводит в заблуждение: вместо рабовладения в Китае все этапы развития “окрашены” в цвета феодализма. Рабовладение на Востоке было развито значительно слабее, чем на Западе, в греко-латинском мире. Личного рабства почти не было, рабами были военнопленные и неисправные должники, и число их по отношению к общему числу трудящегося населения было очень невелико, а сам статус раба был временным. Огромные постройки древнего мира - от египетских пирамид до Великой китайской стены - строили свободные общинники, привлекавшиеся государством по разнарядке на постройку этих сооружений. Так что, с одной стороны, вся многотысячелетняя история Китая может сравниваться с феодальной историей Европы, и в то же время в ней отчетливо видны гораздо более древние черты, которые не находят себе параллелей в европейском развитии.

Уже те отличия в развитии феодализма, которые мы встречаем в странах Северной Европы, заставляют существенно расширить то понятие, которое складывается при изучении французского или вообще центральноевропейского феодализма. Если же мы еще расширим область исследования, то увидим множество аналогичных феодализму явлений, которые в тех или иных, иногда весьма существенных, чертах отличаются от западноевропейского феодализма. Например, в том же средиземноморском регионе в VIII, IX вв. в мусульманском государстве Аббасидов существовало очень похожее на феодализм явление. Государство жаловало частным лицам за службу земельные наделы, сначала в пользование временное или пожизненное, а потом, по мере того как должности стали переходить по наследству, и в наследствен ное пользование. Это условное частное землевладение называлось “икта”. Однако никакого “свободного договора равных” здесь не было; ни следа правового иммунитета не замечено, и помимо этого мусульманские условные землевладельцы в своих землях не жили. Жить в своем владении было невыгодно - слишком бедным был бы такой образ жизни. Экономика государства Аббасидов была денежной, а не земельной, и “феодалы” жили в крупных городах. Обрабатывающее землю население платило часть поземельного налога (хараджа) не в пользу государства, а условному владельцу. Государственный сборщик налогов, собрав деньги, перечислял часть по определенной графе “хозяину” земли. Так что фактически “феодал” получал за службу деньги, не имея никаких личных связей с населением принадлежащих ему земель. В современном обществе государственные служащие получают заработную плату от государства, которая, грубо говоря, образуется из части налогов. В таком случае владелец “икта” был таким же феодалом, как современный госслужащий. Несмотря на многие аналогии, которые можно увидеть между западным феодализмом и государством Аббасидов или иными восточными системами - в Китае, в Центральной Азии, - все восточные системы радикально отличает феномен верховной власти, сильной верховной власти, стоящий над тем слоем, который в каких-то отношениях можно сравнивать с феодальным.

В Византии, подобно халифатам, крестьяне в большинстве своем платили налог государству, отвечали перед казной, но личного владыки-феодала над ними не было. Более отчетливо феодальный строй установился при Комнинах, в Х-XII вв. В это время развились зачатки правового иммунитета, многоступенчатых вассальных отношений. До той поры в Византии, как это обычно бывает на Востоке, все феодалы, сколь бы разного масштаба ни были их владения, имели единственного непосредственного сюзерена - императора. Интересно, что сразу же после установления при Комнинах этих первых начал феодализма параллельно развивается типичная для феодализма культура - возникает византийское рыцарство (поздно, в XII в.!), устраиваются при Мануиле I рыцарские турниры, утверждается культ рыцарской (личной!) чести. Подъем Византии в XI-XII вв. принято относить к событиям класса “предренессанс”, и действительно, византийцы в это время чаще, чем ранее, обращались к наследию античности. Однако гораздо более явственно в это время начали развиваться феодальные институты, и это время правильнее называть “префеодализмом”. Правда, этот феодальный период истории Византии длился недолго, вскоре (в XIII в.) Константинополь был взят крестоносцами, и от этой катастрофы Византия не оправилась до самой гибели. Поскольку гибель Византии в XV в. и захват Константинополя турками является одной из опорных дат, на которых историки основывают начало Нового времени, возникает забавная ситуация: перед началом Нового времени Византия переживала период “префеодализма”.

Тут надо учитывать, что Византия не имеет отношения к развитию Европы в Новое время. Причем не только потому, что она “скончалась” до начала этого времени. Византия попросту продолжает то развитие, которое началось для нее в античное время; сходства с западноевропейским развитием весьма слабы. Можно сказать, что Византия лишь в малой степени входила в ту “область”, которая развивалась таким образом, чтобы перейти в Новое время. Поэтому примерно в то же время, когда на Западе наблюдались явления “предренессанса”, в Византии можно найти только “пред-феодализм”.

Феодальные отношения в Византии и правовой иммунитет никогда не достигали полного развития. Как и во многих других странах Востока, в жизни Византии была очень велика роль государственной власти. Историк Византии А. Каждан (1997) отмечал: особенностью общественной структуры Византии является противоречие резкой индивидуализации и подчеркнутого огосударствления, в государствен ных структурах Византии были растворены все подчиненные элементы. Отмечалась слабость любого рода корпораций, высокая отчужденность индивидуального человека от общественной жизни. Судебный иммунитет в Византии был развит слабо и обозначал не собственно возможность своего суда, а освобождение из юрисдикции местных властей и постановку под контроль столичного суда. Это совсем иное явление, чем правовой иммунитет Западной Европы. Византийское право, в силу сильного развития государственного, централизующего начала, также было “неевропейским”: все, что угодно государю, считалось законом. Василевс был выше закона и ограничивала его лишь традиция. С другой стороны, как любая жесткая система, централизо ванная автократия Византии была весьма неповоротлива, сильно инерционна. Жесткая, единообразная форма управления оказывала влияние и на другие сферы общества, делая их более традиционными, неизменными. Традиционными были формы хозяйственной и культурной жизни. Напротив, Западная Европа, страдая от отсутствия централизации, имела менее традиционную сферу культуры, более гибкую хозяйственную жизнь. То есть государственная и культурная жизнь Византии и ранних государств Западной Европы находились в противоположном отношении; на западе доминировала культурная и отчасти экономическая жизнь, на востоке Европы - жизнь государствен ная. Отличия культурной и государственной сфер Западной Европы и Византии проявляются практически во всех частях общественной жизни. Например, византийская градация титулов знати не гомологична западноевропейской титулатуре, поскольку византийский титул не давал реальной власти, а определяли лишь внешние знаки отличия, место придворного во время торжественных церемоний. Реальная власть принадлежала фаворитам императора, которые могли обладать совсем незначительным титулом.

В целом феодально-зависимые отношения в Византии были выстроены по восточному образцу и были очень похожи на таковые в арабском мире, в халифате Аббасидов. Византийский земельный собственник, получивший за службу землю, получал с нее часть налогов (солемния, в т.ч. прония - право на фиксированную сумму государствен ного налога, уплачиваемого определенной группой крестьян; арифмос - передача сеньору некоторого количества крестьян с налогами). При таком устройстве владения землей не возникает правовой иммунитет, функции управления землей со стороны держателя редуцированы. Иерархия владения всего лишь двухступенчатая: вместо многоэтажных вассальных отношений, развившихся в Западной Европе, здесь, на Востоке, имеются отношения только верховного владыки (халиф, султан, император) и бенефициария. Точно так же не существовало в Византии и вольных городов, подобных западноевропейс ким. Элементы городского самоуправления в Византии не делали город независимым, он был жестко подчинен государственной администрации, императорскому казначейству, суду, военным властям и т.д. Поэтому, хотя городов в Византии было гораздо больше, чем в Западной Европе, они не играли такой роли в социальном развитии, как на Западе.

Если мы продвинемся еще дальше на Восток, то встретимся с китайским обществом, которое уже в I тысячелетии до н.э. оценивается историками как феодальное. Действительно, если обращать внимание только на государственную сферу общественной жизни, подобие европейскому феодализму удивительное. Владыка-ван является первым среди ряда знатных феодалов, мы встречаем институт инвеституры, сравнительно развитую систему иммунитета. Право инвеституры, принадлежащее вану, означало, что каждый новый “князь”, занимая престол, получал жезл правителя из рук особого посланца вана. В чжоуском Китае периода Чуньцю присутствовали аристократические кланы (феодальные дома), крупное наследственное землевладение, местничество, вассалитет, кодекс чести, аристократическая этика, включающая рыцарскую доблесть и верность сюзерену. Характерна также смена власти традиционной на власть реальную: изначальные владыки - ваны - затем уступили реальную власть высшим представителям знати, и сохранили за собой только сакрально-представительские функции. Такие же процессы шли во Франции Меровингов, когда майордомы управляли вместо королей, так же развивалась полутора тысячелетиями позже Япония.

Итак, в экономике феодализму наиболее соответствует этап натурального хозяйства, и в экономическом смысле феодализм заканчива ется, когда на смену такому хозяйству приходит денежная экономика. В Европе это примерно XVI, даже XVII века, в России - XVIII. Начинается стадия натурального хозяйства в Европе примерно с IV-VI вв., в России приблизительно с VIII-IX, то есть “экономический феодализм” продолжается примерно 1000 лет. В государственно-правовой сфере феодализму соответствует частное право, и феодализм разрушается с появлением централизованного государства и государственного кодифицированного права, по характеру своему не локальному, а универсальному. В Западной Европе, как и в России, такое разрушение государственной системы феодализма имело место в период XV-XVI вв. В Западной Европе “правовой феодализм” возник, как уже говорилось, в IX в., в России подобное ему явление возникло в XII, то есть в Европе феодализм в государственном смысле существовал - разумеется, чрезвычайно приблизительно, поскольку в разных странах это было очень по-разному - около 6 веков, а в России лет 350. В России феодализм - или нечто подобное ему - начался позже и закончился раньше, чем в Западной Европе.

Так идут реальные процессы; научные концепции, выстроенные учеными разных регионов, учитывают этот разнобой дат, хотя и на особых основаниях. Зарубежные ученые обычно датируют начало нового времени XV в., а отечественные - второй половиной XVII или даже XVIII вв. (ориентируясь на буржуазные революции - Английскую или Французскую). Считается, что в Византии Средневековье отставало: во Франции раннее Средневековье началось в IX в., с распадом империи Карла Великого, а в Византии - примерно с XII в. В Италии с конца Х в. начался уже период развитого Средневековья. Уже пример России показывает, что соответствие сфер общественной жизни может не быть полным, натуральное (феодальное) хозяйство может существовать в уже централизованном государстве. В Германии, где феодальная раздробленность задержалась, наоборот, феодальная государственность сосуществовала с денежной экономикой. Рассмотренные выше примеры феодализма в странах Востока показывают многочисленные отличия и от классических стран Запада, и от более восточной России.

В таком случае мы можем отметить сходство всех наблюдаемых феодализмов, а также задаться вопросом: что же отличало западноевро пейский феодализм от прочих их собратьев? Это явным образом другой феодализм, чем в Китае, и даже совсем другой, чем в Византии (если даже мы будем называть значительно более централизованные системы Востока “феодальными”). Чем он отличается, мы сегодня, конечно, знаем: из него, из западноевропейского феодализма, вырос ло Новое время, а на Востоке феодализм длился и длился, перемежаясь кратковременными периодами смуты с последующим автократи ческим правлением. Какими же были отличия западного феодализма от восточного? Что “нововременного” было в западном феодализме еще до того, как наступило Новое время?

Если мы пытаемся найти ответ на эти вопросы, анализируя экономическую и государственную жизнь сравниваемых регионов, мы получаем ряд ответов, но все они несколько неубедительны. Историки повторяют ссылки на роль корпораций и вольных городов, на заморскую торговлю и специфические черты правовой жизни Европы (“двоевластие” - баланс светских и церковных властей). Каждый аргумент в пользу особого “нововременного”, какого-то особенно прогрессивного феодализма в Европе, выдвигаемый с точки зрения специфики экономических или государственных образований Европы, оказывается при ближайшем рассмотрении недостаточным, сходные явления обязательно находятся и в других регионах, и самое главное - во всей хозяйственной и политической жизни Европы прослеживается некий единый стиль, которого мы не находим в других феодализмах. При рассматривании этого явления мы находим, что этот стиль приходит в хозяйственную и правовую сферы из культурной жизни Европы.

Мы можем подойти к вопросу и с другой стороны. Согласно последним исследованиям, феодализм (в широком его понимании) был распространен практически всемирно и на протяжении огромных промежутков времени. Нет другого типа общественного строя, который был столь же распространен, как феодализм. Далее, мы замечаем, что при деградации социума, во время кризисных явлений любой строй скатывается к элементам феодального. Феодальный строй является самым устойчивым из видов организации общества, это как бы потенциальная яма, в которую попадает любое общество в случае, если оно не способно удерживать более сложные общественные структуры. Это происходит таким образом, потому что государственная и экономическая сферы феодализма очень слабо развиты. Собственно, при характеристике этих сфер можно видеть, что феодализм характеризуется отсутствием всяких сложных (высокоорганизованных) хозяйственных и государственно-правовых образований. Сложность феодального права - это сложность кучи песка, а не сложность организма: описание положения каждой отдельной песчинки представляет собой почти невыполнимую задачу, однако всю структуру в целом представить себе довольно легко. Именно потому, что государственная и хозяйственная сферы общественной жизни при феодализме обычно развиты очень слабо, находятся в определенном смысле на нижнем пределе возможного, - поэтому и складывается ситуация устойчивости этого общественного строя. Ниже падать, в общем-то, некуда.

Совершенно иное представление складывается при взгляде на культуру феодального общества. Если мы проведем перед мысленным взором все те общества, которые мы можем отнести к типу феодальных, - Китай до новой эры и Европу Средних веков, Японию XVI в. и Индию на протяжении почти всей ее истории, - мы убедимся, что культура феодального общества может быть любой, что культурная жизнь почти не коррелирует с ярлычком “феодализм”, который мы наклеиваем на общество определенного типа. Это, в свою очередь, означает, что специфику отдельному феодальному обществу придает его культурная сфера. То, что есть развитого в некоторых феодальных обществах, то, что позволяет развиваться другим, плохо развитым его сферам, - это культурная жизнь. В этом смысле феодализм демонстрирует основополагающую роль культуры в обществе - не в том смысле, что люди могут жить картинами и музыкой, не питаясь, а в том, что специфику государственной и хозяйственной жизни, скорость их развития, темпы перехода к другим типам общественного устройства в конечном счете определяет культурная жизнь феодального общества. Культура делает это в том числе и посредством многих специфических инструментов в государственной и экономической жизни, но все же это делает именно культура. Если мы будем представлять себе различные феодальные общества, и в первую очередь самое знакомое из них - европейский феодализм, - мы можем убедиться, что сначала нам вспоминаются образы, имеющие отношение к культуре, и именно они оказываются наиболее яркими. Внутренне для большинства и нас феодализм является в первую очередь культурой, а уж затем мы можем вспомнить о некоторых государственных или экономических механизмах, действовавших в то время.

В таком случае различие разных феодальных обществ должно определяться культурой. В культуре мы должны искать тот элемент, который делает европейский феодализм непохожим на все остальные. Мы должны понимать, что относительная динамичность развития хозяйственной жизни европейского Средневековья, отмечаемая историками экономики, корпоративность и система двоевластия (светская и духовная власть), которые выделяют историки государственной сферы, - все эти особенности являются в той или иной мере производными от специфики развития культурных институтов того времени. Поэтому рассмотрим подробнее некоторые явления культурной жизни феодальной Европы, чтобы найти их отличия от соответствующих явлений восточного феодализма.

Когда мы сталкиваемся с проблемой европейской феодальной культуры, первое, что мы замечаем, - огромную роль, которую в ней играла религия. Очень велик соблазн свести отличия между, например, китайским феодализмом и его европейским собратом к разнице религиозной жизни этих регионов. Действительно, возникновение множества важнейших институтов Нового времени удается объяснить через особенности религиозного устройства Европы. Церковь способствовала развитию в Средневековой Европе письменности и грамотности, литературы, философии, архитектуры, живописи, возникновению науки, в частности столь специфического органа ее развития, как университет, она была тем элементом общества, который сохранил античное наследие в области права; церковь была во главе многих экономически преобразований в Европе (роль монастырей в развитии водяных мельниц, интенсивного типа хозяйства; одни из самых первых банков в средневековой Европе создали тамплиеры).

Однако вопросы, связанные с религией, столь многогранны и столь важны, что лучше сначала обратиться к феноменам несколько меньшего масштаба, чтобы представить себе, в чем же находится отличие исторического пути Европейской цивилизации. Так, одним из самых ярких и запоминающихся образов Средневековья является рыцарство, рыцарская культура.

Происхождение рыцарства - Романо-германский синтез

Г. Федотов (1991) выделял в качестве явлений, гомологичных рыцарству, следующие: самураи Японии времен сёгуната, рыцарство феодальных королевств Европы, рыцарство арабских халифатов. Он объяснял рыцарство, указывая, что оно появляется в не-имперских государствах: рыцарства не было, по Федотову, в Китае и Египте, Византии и позднем Риме. Тем самым он связывает рыцарство с периодами феодальной раздробленности, при возникновении унифицированного централизованного государства (автократии) рыцарство исчезает.

Чтобы разобраться в происхождении рыцарства, рассмотрим его классические проявления и сравним их с другими образцами. Классическое европейское рыцарство в своем происхождении связано с пересечением двух культурных явлений: феодализма и германства. Там, где феодализм был развит слабее, рыцарство не обладало четко выделенным характером. Если мы будем подробно сравнивать проявления рыцарства в Германии и во Франции, в Испании и Италии, на севере и на востоке Европы, мы увидим, что наиболее отчетливо рыцарство проявляется именно на пересечении ареалов феодализма и германства. Там, где не было германского элемента, было слабо развито рыцарство (Византия, Восточная Европа, населенная славянами). Польская шляхта - явление Нового времени, это не столько само рыцарство, сколько его отголосок; с тем же успехом рыцарями можно называть казаков, противостоящих шляхте, а вслед за ними записать в рыцари разбойников Робин Гуда и сподвижников Спартака. Княжеская дружина на Руси не была проявлением рыцарства; такая дружина существовала во всех феодальных обществах, но далеко не все вооруженные люди являются рыцарями.

С другой стороны, страны со слабым развитием феодализма также не породили рыцарства. Хороший пример - Северная Европа: населенная германскими племенами, она тем не менее не производит рыцарства, поскольку феодальные отношения там развились достаточно поздно и не приобрели особой силы. Чем далее от романского ареала, тем позднее оформляется государственность у германских племен. С другой стороны, характерный для средневековой Европы тип государственности (феодальный) получает свое наибольшее выражение именно в той германской государственности, которая построена на романском субстрате. Тем самым для создания феодального государства нужен германо-романский синтез, а не одно из этих начал в изолированном виде. Чисто-романское начало дает только империю (“раннюю империю”), а чисто-германское - племенное вождество, как этот строй называется по классификации этнографов. К объединениям последнего типа были близки так называемые королевства Британии до норманнского завоевания и первые протогосударственные образования в Скандинавии.

Представление о романо-германском синтезе используется и для объяснения некоторых других явлений Средневековья. Так, немецкий искусствовед В. Воррингер объясняет при помощи этой идеи происхождение готики в архитектуре. Сама идея о взаимодействии романских и германских элементов в культуре Средневековья очень стара, очень распространена и слабо проговорена. Воррингер писал: “Романский энтузиазм, способный достигать высшего напряжения, не теряя своей ясности, находит ясную формулировку для неясной нордической воли, иными словами, создает готическую систему” (Worringer, 1927: 96). Такая идея о романских и германских элементах требует обращения к представлению о специфических свойствах народных душ, народных характеров и в таком качестве должна быть ясно высказана. Однако сейчас надо прежде всего убедиться, что представление о соотношении романских и германских элементов в том или ином явлении помогает нам понять явления Средневековья, в том числе рыцарство.

Британия была относительно слабо романизована (романизация продолжалась только с первых веков нашей эры до V в.). В результате в Британии был слабый романо-германский синтез и не наблюдалось развития феодализма. Мы находим в Британии I тысячелетия н.э. типичное для германства общество: поначалу там существовали семейные общины, подобные тем, что мы встречаем в исключительно-гер манской Исландии. Деревни, выстроенные уже не по чисто семейному принципу, соседские общины, там возникли в VIII в. Жили в них не феодально-зависимые крестьяне, а свободные общинники. Государство было слабым, это было не королевство, а вождество, в котором власть верховного правителя относительно слаба (что также напоминает Исландию и страны Скандинавии). Феодализация Британии началась примерно с VII в., до XI в. она развивалась медленно. В IX, X вв. Британия испытала сильное датское влияние. Силы англосаксов представляли собой типичное для германцев пешее крестьянское ополчение (фирд). Датские набеги еще замедлили феодализацию, так что только в Х в. появились маноры, крупные вотчины, подобные французским сеньориям.

Начавшийся процесс феодализации был прерван норманнским завоеванием, которое принесло с собой сравнительно сильное (для этого региона, но слабое по сравнению со странами востока Европы) государство и классическое рыцарство. Над местными “королями” (= племенными вождями) Вильгельм поставил “норманнских” рыцарей (точнее, наемников и лихих людей со всей Европы, из которых состояла “армия вторжения”). Он составил крупный королевский домен, который очень медленно расходился на феодальные вотчины. Вильгельм Завоеватель установил обычай, что все феодалы держали лены от него, а не друг от друга. Поэтому рыцарство в Англии не имело развитого правового иммунитета, вассальные отношения были малоступенчатыми, лестница вассалитета была очень короткой. В результате феодальные отношения не получили столь четкого выражения, как во Франции. Следствием завоевания стала сильная централизация власти, пришлые феодалы медленно сливались с местными жителями. Центральную власть поддерживали почти все слои населения, в том числе крестьянство: центральная власть охраняла их от закабаления феодалами. Недостаток романства в Англии сказался в незначительной силе государства. Этот тезис почти не нуждается в подтверждении, когда речь идет о до-норманнской Англии, однако эта ситуация сохранилась и позже. Это можно видеть в судьбе английских вольностей, во взаимоотношении потомков Завоевателя с дворянством.

Феодализм в Англии был в значительной степени импортирован с материка; собственная феодализация была прервана норманнским нашествием, которое принесло вполне развитые феодальные порядки, но без собственных корней феодального строя. И в этом смысле рыцарство Англии было не выращенным, а импортированным, из-за чего его ожидала совсем особая судьба. Английское рыцарство классического образца сохранялось сравнительно недолго, и вскоре стало сменяться совсем другими по характеру явлениями (возникновение джентри и проч.), которые мы рассмотрим позже. Сейчас важно отметить, что на севере Европы, где романо-германского синтеза почти не было и имел место почти беспримесный германский элемент, рыцарства не было вовсе, а на западе Европы, где романо-германский синтез происходил с сильным преобладанием германского элемента, классическое рыцарство было развито относительно слабо и было недолговечным.

На востоке Европы мы также наблюдаем недостаточный романо-германский синтез и не находим развитого рыцарства. В центре Европы романо-германский синтез проходит достаточно сильно и гармонично; несколько слабее он в Германии, там лишь постепенно усиливается романский элемент. Соответственно, классической страной феодализма является Франция, в Германии также развивается классическое рыцарство, но несколько позже, но при этом оно и существует там несколько дольше, чем во Франции. Что же происходит на юге Европы?

Если на севере, в Исландии, Скандинавии и Англии, романо-гер манский синтез прошел с сильным уклоном в сторону германства, во Франции было достигнуто гармоничное соотношение и развился классический феодализм, то на юге синтез был слабее из-за превалирова ния романского элемента. Давно романизованная территория Испании быстро была захвачена мусульманами (VIII в.) и не показывает нам примера общества с германским (вестготским) государственным стилем и сильной романской культурной основой. Германство в Средние века почти не проникало далеко на юг Европы, там мы почти не наблюдаем романо-германского синтеза. Тем важнее немногие примеры такого рода. О возможностях взаимодействия романского и германского начал на юге и влияния их на тип рыцарства дает возможность судить пример Сицилийского королевства (королевства обеих Сицилий), одного из самых южных форпостов германизма.

Сицилийское королевство возникло в 1130 г. в результате захвата норманнами (Рожер II) у мусульман древней романизованной территории (Сицилии и Южной Италии). Рассмотреть этот пример интересно, так как здесь мы встречаемся с самой южной точкой синтеза германства и романства. В Сицилии и южной Италии романо-германский синтез шел с преобладанием романского элемента (что, конечно, не противоречит тому, что норманны заняли все руководящие посты в завоеванном ими государстве). Изучая Сицилийское королевство, мы обнаруживаем, что норманны воспроизвели в нем многие византийские и арабские порядки. Ничего похожего на традиционные германские государства, на германскую общину мы здесь не находим: возникло сильное, очень централизованное государство. Долгое время Сицилийское королевство было наиболее сильным и боеспособным государственным объединением в Италии. Германцы, в остальной Европе являющиеся носителями элемента феодальной раздробленности и рыцарства, не смогли здесь превозмочь восточного влияния. “Второй Франции” не получилось. Романо-германский синтез прошел с сильным романским уклоном, и возникло очень четко иерархизованное общество, с одноступенчатой системой вассалитета. Как и в Англии, феодалы получали владения только в пожизненное пользование и только из рук короля, подвассалы не допускались. Возникла объемистая система чиновников, которые осуществляли суд, надзор за порядком, управление финансами. Чиновники эти назначались сроком всего на 1 год, причем прямым распоряжением короля, так что и чиновный элемент был всецело под контролем центральной власти. Закрепощение крестьян усилилось. Армию сицилийские владыки сделали наемной и постоянной, так что рыцарство тоже было слабо выражено. Особенно ярко эти тенденции проявились при Фридрихе II. В этом случае можно видеть, что примат государственности, свойственный “восточной модели”, задавил тенденцию к раздробленности, присущую германству.

Южноевропейский, романский элемент всюду вносил с собой тенденцию к абстрактно-иерархическому строению общества, к формализации правовых отношений. Именно на основе влияния романства в конце концов появляется в Европе монархия. Германский элемент несет с собой племенную организацию, которая легко перерастает в систему независимых княжеств. Взаимодействие этих начал приводит к становлению феодализма, который южнее не может возникнуть, задавленный централизацией, а севернее вырождается в во вполне неиерархическое строение, в совокупность равномощных владетелей.

Итак, мы видели изменения характера рыцарства в Европе при движении с северо-запада на юго-восток. Теперь можно обратиться к более далеким явлениям, сходным с рыцарством. Говорят о “гомеровском рыцарстве”, об описании рыцарской культуры у Гомера. В “Илиаде” описаны турниры, т.е. формальные, более менее фиктивные поединки, такие, как поединок Аякса и Диомеда на погребальных играх в честь Патрокла. Воинственная греческая аристократия (койрои) образует особое сословие, то собирающееся вокруг сильного властителя (басилевса = вана, сегуна, императора), то расходящееся по пожалованным наделам.

Расширяя понятие “рыцарства” на любую воинственную аристократию, говорят о рыцарстве в Китае за тысячу лет до новой эры. Китайские “рыцари” знали рыцарскую честь и “куртуазность”: в бою колесничный воин, повстречавшись с врагом своего ранга, приветство вал его; взятый в плен знатный человек мог рассчитывать на достойное обхождение. Можно вспомнить о рыцарстве в Индии, где кшатрии на боевых колесницах обменивались в бою стихами и соблюдали правила ведения боя. Иногда это сопровождалось выстраиванием классической лестницы вассалитета, как в конце периода Хэйан в Японии, иногда аристократия была менее организованной, более гомогенной, без выраженной иерархии сеньоров и вассалов. В иньском Китае, в Японии эпохи сёгуната, в микенской Греции - везде мы встречаем сходные черты: придворное вежество, весьма манерное обхождение со знатным противником на поле боя, культ героизма, состязания в красноречии, официальные поединки наподобие рыцарских турниров…

К таким аналогиям можно добавить “рыцарство” индейцев Северной Америки. Известно, что они объединялись в ордена независимо от племенной принадлежности, имели развитый кодекс чести, обряды посвящения в орден. Отсутствие связи между строением ордена и устройством племени указывает именно на “рыцароподобное” явление, а не вариант племенного посвятительного мужского культа. Члены одного ордена, имевшего сложную иерархию, не сражались друг с другом, даже встретившись во время боевых действий между разными племенами. С религией эти “индейские ордена” связаны не были - во всяком случае не более тесно, чем рыцарство с христианством. Однако все это лишь аналогии: во всех подобных случаях (японском, арабском, индейском, некоторых африканских вариациях (зулусы), аналогиях у ранних (доимперских) монголов) имеет место прежде всего групповая этика, “рыцарство” здесь является прежде всего сословием. Только в Западной Европе рыцарство связано с личным кодексом чести прежде всего.

Феодализмы в разных регионах очень сходны по своим политичес ким и хозяйственным особенностям и чрезвычайно чужеродны по культуре. Точно так же и рыцарство: военные и некоторые поверхностные черты сходства между рыцароподобными явлениями разных культурных регионов заставляют объединять все эти явления в общую группу, однако судьба этих образований и их влияние на другие феномены общественной жизни очень различны. При сравнении этих различных “рыцарств”, военных аристократий, можно заметить, что все они объединяются некоторой формой групповой этики. Что же касается европейского рыцарства, то кроме групповой этики к “рыцарскому кодексу” примешивается еще и личный элемент в гораздо большей пропорции, чем мы встречаем это в других “рыцарствах”.

Попробуем прояснить, что здесь имеется в виду. Можно провести подробное сравнение проявлений бусидо в Японии и представлений о должном поведении рыцаря в Западной Европе. Я укажу здесь только на один пример, достаточно типичный; многочисленные другие примеры похожи на него. Сравним поведение рыцаря Эрека из средневекового романа “Эрек и Энида” (Кретьен де Труа, XII в.) с поведением японского самурая. Напомню, Эрек решил доказать, что он настоящий рыцарь, после чего отправился на поиск приключений из своего замка, где он жил в почете и безопасности, выполняя все свои вассальные обязательства. Описываются многочисленные подвиги Эрека, равно героические и ненужные, вызванные тем, что он один, без охраны, проезжает по разбойничьим дорогам, вызывая на битву каждого встречного. Этим Эрек доказывает, что он способен вести себя, как рыцарь истинный, безупречный, идеальный…

Дайдодзи Юдзан из семьи Тайра (1639-1730) оставил своим потомкам “Будосёсинсю” (“Наставление вступающему на путь воина”). В этом произведении он описывает правила поведения идеального самурая. В частности, о самурае он пишет: “Ему следует помнить, что довольно трудно судить, в какой момент он более всего потребуется господину. Вот почему самурай должен беречь свою жизнь и не тратить ее на еду, вино и женщин. Настоящий самурай будет жаждать продлить ее хотя бы на день, если он знает, что может сделать что-то еще для своего господина… Тем более он будет помнить, что вступать в бессмысленные споры и поединки, убивать своих друзей и знакомых, рискуя собственной жизнью - это верх несправедливости и предательства”. Поведение идеального рыцаря Эрека с точки зрения самурая - не просто глупость, а “верх несправедливости и предательства” по отношению к господину, который, по японским понятиям, лишился службы Эрека во время выполнения им своих подвигов. Дайдодзи Юдзан продолжает: “Ныне каждый воин обязан… знать, что предназначение самурая… только в том, чтобы сделать все возможное и невозможное для своего господина и отдавать этому все свои силы”. А идеальный европейский рыцарь на протяжении всех своих странствий не вспоминает о службе господину; европейский господин должен за особое счастье почитать, что у него есть такие героические вассалы, составляющие честь рыцарского сословия. От самурая требуется конкретная служба, он живет ради нее; идеальный рыцарь прекрасен тем, что он существует, никаких обязанностей, кроме следования своим глубинным импульсам, на него не накладывается.

Примеров подобного рода, повторю, множество. Можно взять историю Парсифаля или жесты о Гильоме Оранжском и сравнить их с гораздо более древними, нежели процитированный, японскими текстами (“мемуарами” самураев XII-XIII, XIV вв., например Ходзё Сигэтоки или Сиба Ёсимаса). Идеал рыцарства - безудержность и беспредельность, идеал самурая - расчетливая бережливость, удержание равновесия: “Самурай… не имеет права навсегда опозорить свое имя, слишком бережно относясь к своей драгоценной жизни. Но с другой стороны, считать свою жизнь лишь пылью и прахом и бездарно растрачивать ее не менее постыдно” (Ёсимаса).

Всюду мы находим в идеале рыцарства служение не лицу, а идее (анахронично назовем это так), некоторую “неразумную”, чрезмерную, не оправданную обстоятельствами храбрость - а в идеале самурая встретимся с идеей преданности господину, службой ему даже в мелочах, подчиняющей все устремления идеального самурая, ограничивающей даже его героизм и презрение к смерти: служба и верность господину выше подвига. Западноевропейский рыцарь обладает личной этикой; служба королю не может остановить героя на его пути к подвигу, он может показаться со стороны безумным, глупым, неуместным (Парсифаль) - это неважно, лишь бы он сам был уверен в чистоте помыслов и необходимости своего пути. Напротив, упомянутый Юдзан пишет: “Приходит воин или уходит, сидит он или стоит, он должен держать себя так, чтобы его поступки и манеры соответствовали тому, что ожидают от самурая”. Тому, что ожидают - личные особенности тут неуместны, это просто невоспитанность.

Итак, для западноевропейского рыцарства в первую очередь характерно понятие личной чести. Для японского самурая определяющим являлось чувство сословной чести (гири). Надо подчеркнуть, что японские авторы, когда они анализируют путь воина (бусидо), выделяют именно сословную честь как определяющее этическое начало. Например, работавший в XVII в. Ямага Соко, разработавший целую доктрину, определяющую цели и задачи самураев в жизни современной ему Японии, полагал традиционным для самурая (и нуждающимся в очищении и обновлении) именно гири, сословную честь.

Г. Федотов верно подметил ограничивающее рыцарство временное условие: если в пространственном аспекте рыцарство ограничено пересечением феодализма и германства, то во временном - стадией истинного феодализма, феодальной раздробленности. Любая государствен ная централизация, тем более доведенная до стадии абсолютистской империи, препятствует функционированию рыцарства. Государствен ный контроль не может смириться с личными установками, существенными для рыцарства. Поэтому верно и другое указание Федотова, поддержанное многими авторами: в феодальной Европе существовало специфическое двоевластие церкви и государства. Это разделение властей, придававшее феодальному периоду в Западной Европе особое разнообразие (в отличие от Восточной Европы и мусульманского мира) способствовало развитию рыцарской культуры.

Помимо очень важной черты, отделяющей классическое европейское рыцарство от подобных явлений - основополагающее значение личного кодекса чести - существуют другие сравнительно мелкие стилистические черты, хорошо различающие внешне сходные явления. Например, устойчивой чертой западноевропейского рыцарства является неприязнь к торговле, к ведению собственного дела; качества, требуемые при занятии торговлей, недостойны рыцаря. Известно, что это чрезвычайно устойчивое убеждение сохранялось и в далеких производных истинного рыцарства, например, в мировоззрении российского, да и западноевропейского, дворянства. Контрастной чертой является мировоззрение “арабского рыцарства”: праведность доходов от торговли никогда не ставилась под сомнение в исламе (сам Мухаммед и многие его сподвижники были торговцами). Естественно, складывающаяся культура профессиональных мусульманских воинов в очень существенных чертах отличалась от рыцарской культуры.

Выше были указаны явления, лишь внешне сходные с рыцарством, и дано объяснение рыцарства как взаимодействи я феодальной культуры и германской народной души, германского характера. Феодальная культура - это следствие из свободного договора о службе в обмен на землю, который заключал вассал с сюзереном. Поскольку это был именно договор, и с обеих сторон присутствовали свободные люди, возник целый пласт особых феноменов культуры - рыцарская честь, рыцарское слово, нормы поведения рыцаря, место данного лица в иерархии вассалитета (местничество), особые знаки, аллегории и символы, указывающие на это место (гербы, родословные и т.п.). Показателем того, что рыцарство - в первую очередь культурное, а не политическое, не военное явление, было то, что рыцарь должен был получить посвящение, одного рождения в знатной семье было мало. Рыцарство создало ритуал средневеково го европейского посвящения, аналогичного посвящению, известному в мистериях древности (ступени: паж (далее - иногда конюший), оруженосец, рыцарь), выработало культурный идеал (рыцарь - защитник слабых, держит слово, верен сеньору, бесстрашен, служит церкви и т.д.).

Влияние европейского Посвящения на культуру и историю Европы никак не меньше, чем влияние иных мистерий на судьбы соответствующих стран (элевсинских на Грецию, мистерий друидов на кельтическую Европу, египетских мистерий на Древний Египет и т.д.). Поэтому рыцарские “романы” Кретьена де Труа могут быть прочитаны как описание пути посвящения. Посвятительная традиция в Европе того времени передавалась трубадурами и менестрелями, творцами народных песен и легенд. Эта традиция посвящения была еще жива в XVIII веке, к ней обращался Гете. Во многом из глубинных источников посвящения истекали те импульсы, которые сделали европейское рыцарство столь непохожим на другие воинственные аристократии мира.

Народные характеры и их характеристика

Другой исток рыцарства - германский народный характер. Это понятие в рамках сложившегося тезауруса исторических терминов пояснить очень трудно, поскольку психология народов после нескольких робких и не слишком удачных попыток (например, Вундт, Трёльч) сейчас пребывает даже не в зачаточном, а в никаком состоянии. То, что во второй половине ХХ века называется “изучением национально го характера”, выглядит абсолютно беспомощным (Comparing Nations, 1966). Обзор можно найти у П.А. Сорокина (1990).

У народа, помимо цели самосохранения и размножения, имеется определенная роль в мировой истории, национальная идея, определяющая смысл его существования и являющаяся частной целью с точки зрения более общей развивающейся системы - человечества. Эта идея подавляющим большинством представителей народа обычно не осознается, что не мешает ей быть реально действующей силой.

То, что народный характер (если понимать его как то, что напечатлевает в людях народная душа) является чем-то реальным, удобно осознать на примере другого явления - языка. Все представители определенного народа говорят на своем языке, но лишь немногие осознают правила этого языка, тенденции его развития, его место среди других языков мира. Некоторые люди плохо, недостаточно знают родной язык, однако это не мешает признанию объективного существования языка в мире. Встречая косноязычного человека, мы не делаем из факта этой встречи выводов о том, что язык - выдумка. Точно так же и народный характер не становится выдумкой от того, что люди в разной степени его воплощают.

Народный характер не является случайной совокупностью душевных черт, целиком определяемых внешними историческими событиями. Внешняя история влияет на него, но в том же смысле, как и на отдельного человека: характер воспитывается, бывает, ломается, но он не является только отражением внешних событий. Народный характер, как и язык, структурен, у него есть свое сложение и свои внутренние взаимосвязи. Языки разных народов мира очень не похожи друг на друга, и не только по формальным признакам, выражаемым в грамматике, фонетике и лексике, но и по глубинным своим основам, по самому своему духу. Любой человек, знакомый хоть с одним иностранным языком, не может не заметить, что разные языки не только по-разному выражают одни и те же содержания, одни и те же мысли, - различие языков идет гораздо глубже, сами мысли по-разному выстраиваются на разных языках. Существуют мысли, которые нельзя с равным успехом думать по-английски и по-русски, одному строю мыслей язык способствует, другому - нет.

Характер народа отражается в его языке; однако язык - сложное образование, этот духовный организм выполняет много различных целей, и поэтому его нельзя считать беспримесным отражением национального характера. И все же, помимо политической истории, бурления демографии и причуд взаимодействия культур, мы можем различить в языке некоторые аспекты, указывающие на его связь с национальным характером. В этом смысле интересно вспомнить историю международных языков: историю их возникновения, путь, которым они выходили на международную арену, сферу деятельности, которые эти языки предпочитали обслуживать.

Первыми международными языками, о которых мы можем вспомнить, являются арамейский и пиджин-греческий: койре. О них мы знаем пока недостаточно. Следующий международный язык - латынь - в качестве международного языка функционировал в основном тогда, когда латынь стала мертвым языком, языком мертвого этноса. Это очень интересный и характерный факт, многое говорящий о латинской культуре: латынь выполняла функцию международного языка, когда она никому не была родным языком. Распространялась латынь в обществен ном организме из центра к периферии, от элитарных структур (высшие иерархи церкви) к более широким слоям (язык ученых, образованного общества). Эта роль латыни роднит ее с шумерским языком: шумерский стал мертвым к середине II тысячелетия до Р.Х., но и через сотни лет служил языком религии и науки.

Конечно, этот процесс не был столь прямым, как об этом можно сказать в немногих словах. Латынь была чрезвычайно широко распространена к XII в., а уже к XIII она начала погибать уже и в качестве мертвого языка. В это время стали гораздо реже появляться поэтические сочинения на латыни, которыми был столь богат еще XII в. Латынь становится все более штампованной, ходульной, теряет последние черты живого языка. К концу XIII в. латинская литература погибла почти полностью, сменившись литературой на национальных языках. В большинстве стран латынь не была распространена очень широко, и все же сфера ее применения значительно расширилась за время ее существования в качестве международного языка, и распространение это шло именно от центра общества, его наиболее элитных структур, к более разнообразным и периферическим слоям. Дальнейшее существование латыни характеризуется все большим сужением круга говорящих на ней, пока к XVIII в. латынь не стала специализированным языком ученого сословия и уже в этом качестве окончательно потеряла массовое распростране ние. Сейчас остались лишь жалкие рудименты использования этого языка в юриспруденции, медицине, при создании таксономических описаний в ботанике; помимо того латынь сохраняется как язык религиозных песнопений и проповедей в католических странах.

Затем был не очень отчетливый период международного господства французского языка, а затем международным и общепризнан ным средством межнационального общения стал английский язык. Первое, что очевидно при сравнении английского с латынью в этой функции: английский - это язык живого этноса. Латынь в качестве международного языка была мертва и справедлива: для всех почти в равной мере чужая, равнодоступная, немного ходульная. Английский выглядит совершенно иначе: это действительно язык господствующей в политическом и хозяйственном отношении нации, язык, который является родным для многих сотен миллионов людей. В этом смысле это пристрастный язык международного общения: одни дышат им, как воздухом, для других он оказывается неудобоговоримым. История становления английского в качестве международного также совершенно отличается от истории латыни в этом качестве. По сути английский стал международным после второй мировой войны, уже в середине ХХ в. Проник он в эту сферу не из элитных слоев общества, а напротив, он захватывал общение от периферии общественного целого и двигался к центру. Сначала, еще в XVIII, XIX вв., английский распространялся на периферии ойкумены, он стал языком мореплавателей и торговцев. Миллионы людей стали говорить на нем, потому что это был язык британской колониальной империи. Для множества людей говорить с белым стало означать говорить по-английски. Постепенно люди разных племен, все более часто встречаясь на перепутье дорог современной цивилизации, стали говорить на равно незнакомом международном английском. Родились сотни пиджинов и креольских языков, основанных на английском. Затем, уже во второй половине ХХ в., английский из торговой периферии захватил центральные области культуры, торговый язык стал универсальным межнациональным языком, в том числе - языком мировой науки, сменив в этом качестве немецкий язык.

Мы видим, как в одном случае властвует центр, распространяясь на периферию, и это происходит именно в отражениях греко-латинской эпохи, и заканчивается в новую, германскую эпоху. В германские же времена, напротив, периферия властвует над центром. Такой характер движения культурных явлений действительно составляет важную характеристику эпох. Пример с языком - не единственный. В греко-латинскую эпоху властвовали центральные тенденции в культуре, заимствование нравов шло из центра к периферии: дворянские обычаи, представления о чести и красоте шли от более элитарных слоев в более широкие массы. В Новое время идет обратный процесс: распространяется культура низов, масс, захватывая центральные области культуры. Так распространяется культура жвачки и рока, система эстетических вкусов и правил поведения. Эпохи устроены по разному; различие между ними подобны различию между хвойным деревом или кустарником - и лианой, вьюнком. Хвойное дерево “держит вертикаль” за счет мощно развитых центральных элементов, периферия в виде листьев слаба, а у вьющихся растений, напротив, слабая центральная тенденция не обеспечивает самостоятельного роста по вертикали, листовой процесс подавляет центральную тенденцию. Эти растения сложены по-разному, в одних господствует центральная тенденция - в других периферическая.

Точно так же, как мы можем нечто почувствовать о национальном характере народа, обратив внимание на его язык, мы можем судить об этом характере по многим другим явлениям культурной жизни: философии, религии, искусству. К настоящему времени почти сложились образы национальных характеров некоторых народов древности - в первую очередь потому, что упомянутые проявления культурной жизни этих народов хорошо известны, а также потому, что наша цивилизация продолжает работу этих народов, мы в какой-то мере изнутри можем судить об их национальных особенностях.

Греки развили определенный этап того, что можно назвать рациональностью - определенную рациональную пластику. Эта рациональ ная пластичность в равной мере проявляется как в греческой философии, так и в скульптуре и архитектуре. Причем равномощных образцов того и другого (такой философии и такой скульптуры) человечество более породить не смогло - греческая скульптура является настолько идеально-превосходной, что можно говорить о том, что искусство скульптуры прошло через свою вершину и поневоле является с тех пор пережитком, оставаясь педагогически полезным навыком в области пластицирования чувственного мира, неспособным сравняться с греческими шедеврами. Также и греческая философия является непревзойденной - никто за две тысячи лет не написал лучших философских диалогов, чем Платон, не создал ничего равного философии Аристотеля. Это показательный факт - никакой интеллектуал не может приблизиться к этим шедеврам философской мысли. Философия стала иной и достигла многого в схоластике и в немецкой классической философии - но это уже не та философия, что осознавалось, например, Хайдеггером.

Эта особенность греческой души в интеллектуальной жизни проявилась в создании общих понятий. Современная культура, полагающая понятия произвольными ярлыками, не представляет себе, как в действительности должна идти работа с понятиями. Важно заметить, что почти все наиболее общие философские категории, описывающие мир, созданы греками. Понятия природы, истории, сущности, существования, потенции, энергии и множество других, даже таких современных, как понятие атома - вылеплены греческим национальным гением. Современная культура не умеет порождать общих понятий, и она живет, заимствуя уже сделанные греками понятия, по наивности полагая их “очевидными” и “само собой разумеющимися”. Вообще история развития понятий, взятая со вниманием к производящему их народу и эпохе, может быть очень интересной. Например, было бы занятно сравнить с греческими понятиями мир современных германских понятий; важно выделить те общие понятия, которые принесла современная культура в “понятийную копилку человечества” (такие, как энтропия, информация, система, множество, элемент множества и проч.).

Можно отметить, что другие народы, не относящиеся к греческой культуре, но столь же или даже более древние, создавали общие понятия существенно иным образом, чем греки или германцы. Можно обратиться к общим категориям, выработанным китайской, индийской цивилизациями. При всем несомненном величии и изощренности индийской логики и философии, “индийские” понятия прежде всего интуитивны. Вспомним: атман, брама, пуруша, саттва, раджас - при всем развитии индийской логики это прежде всего интуитивно постигаемые, а не логически определяемые понятия. В определенном смысле их нельзя знать и выучивать - их надо чувствовать.

Еще в раннем буддизме тхеравады обсуждались отношения языка и истинной реальности (татхата). Буддийские логики пришли к пониманию того факта, что “истинная таковость” (бхута-татхата) не может быть объяснена с помощью слов или постигнута с помощью мыслей, поскольку все объекты феноменального мира представляют собой лишь временное сочетание дхарм. Это учение получило дальнейшее развитие в махаяне, где оно выражено с чрезвычайной настойчивостью и последовательностью (труды Нагарджуны, I в.): истинная реальность невыразима, поскольку абсолютна и охватывает собой все. Логический анализ привел Нагарджуну и его последователей к выводу, что любое высказывание об объекте является неправомерным, так что единствен ным средством познания является интуиция (санскр. “праджня”).

Обратим внимание, что в Индии эти проблемы обсуждались при помощи рациональных средств, и в результате рациональных рассуждений индийские философы (Нагарджуна, Чандракирти и основанная им школа мадхьямиков-прасангхиков) приходили к выводу о невозможности рационального познания мира. Современные исследователи этих проблем часто сближают индийскую философию с теми или иными построениями западных философов, критически относящихся к возможности познания. Однако это очень далекие точки зрения - исходные интуиции индийской мысли и критические построения западных философов. Вернее было бы понять, что люди той эпохи так ощущали мир, они могли видеть, что понятия возникают в них именно интуитивно. Можно вспомнить, что даже достаточно хорошо развитая индийская математика (и в том числе геометрия) обходились без доказательств в нашем современном смысле. Геометрические истины “усматривались” и иллюстрировались примерами, но не доказывались.

Если мы обратимся к еще более древнему слою культур, двинемся далее на Восток, мы столкнемся с китайской культурой, в которой эти вопросы решены так же, как в индийской (понятия интуитивно постижимы), но это не является результатом рациональных рассуждений. Китайские понятия обладают свойством интуитивности в еще большей мере, чем индийские: дао, дэ, ли, ци, жень произведены из глубочайших интуиций, и давать им определения, раскрывать эти понятия, как это принято в европейской интеллектуальной жизни, - означает портить их, делать из них то, чем они не являются. Ничего сравнимого с индийской логической и философской школами мы в Китае не находим. Можно выразить эту ситуацию таким образом: понятия для китайцев были в еще большей степени интуитивны, чем для индусов, так что не возникало даже возможности их рационального анализа.

Мастерство греческих понятийных скульпторов и состоит в том, что они умудрялись гармонично совместить интуитивно-чувственную сторону понятия, без которой оно мертво, и структурный аспект, позволяющий понятия разлагать, соподчинять, определять, ставить во взаимосвязь. Греческие понятия подобны лучшим образцам греческой архитектуры и скульптуры, они построены, но естественны. Современные понятия, те, что произведены в последние века, страдают пустотой, - за ними ничего не стоит. Это чистые понятийные формы, они целиком исчерпываются определениями этих понятий. Понятия - это рабочие инструменты в познании мира. При этом греки, когда они ваяли инструмент, заботились о том, чтобы он подходил к той задаче, для решения которой он предназначен, и потому наделяли его частицей содержания задачи. Современные же понятия сочинены людьми, они также созданы для работы, но совершенно произвольным образом, так что не существует никакой гарантии, что эти инструмен ты действительно пригодны для познания мира, что они принесут пользу, а не запутают работника. Рассматривая эти разные ступени понятийной жизни народов, можно сказать, что народы, более древние, чем греки, понятия рожали, греки свои понятия ваяли, а современные люди их складывают. Греки в описанном выше ряду культур занимают срединную, равновесную точку между несказуемыми и глубоко содержательными понятиями китайцев и рациональными, формально-ясными и внутренне пустыми понятиями современного европейского человечества.

Тот же ряд последовательного изменения отношения к некоторому содержанию в ряду культур можно при желании обнаружить и в иных областях культуры. Например, можно вспомнить то, каким образом воспринимался труд художника в Китае. “Свойства мастера и творческого процесса содержат важнейший общий элемент: отстраненность от индивидуального момента в творчестве. Художник выступает в роли инструмента Абсолюта, Бога, а творчество его предстает как исполнение. Оно словно бы не создает образы, а обнаруживает их” (Завадская, 1975: 268). Конечно, и современный художник может высказаться таким образом (“Тщетно, художник, ты мнишь, что своих ты творений создатель…”), но одно дело - определенная индивидуальная позиция художника и даже целой художественной школы, и совсем другое - общий характер искусства целой культуры. В Греции мы находим сочетание привнесенной из божественного мира идеи и мастерства художника, которые, сотрудничая, порождают произведение искусства. Современное европейское искусство, как это неоднократно отмечалось, занимает в этом ряду позицию, в определенном смысле противоположную китайской; можно вспомнить геометризм Дюрера, работы по перспективе мастеров Возрождения. Сегодняшняя живопись, возможно, не является искусством математическим, но зато она уж точно является искусством экспериментальным. То, что началось с французского импрессионизма, привело к расцвету “абстрактного” искусства и в конечном счете к краху искусства ХХ века, возвращению его на тысячелетия назад, - весь этот пласт событий здесь не рассматривается; этот совершенно особенный ряд явлений культуры требует отдельного разговора.

Эта особенность греческого народа - гармоничное совмещение природно-данного и привнесенного человеком - проявлялась и в образовании. Греком был тот, кто прошел греческое воспитание, кто обнаженным занимался в палестре, кто ваял свое тело, занимаясь атлетикой. Телесная скульптурность была положена в основу самоопределения народа. Лепка собственного тела воспринималась греками как осуществление своей личности, тело мыслилось в идеале как ожившая прекрасная статуя. Плотин писал: “Не уставай лепить собственную статую” (Enn., I,6,9). Такого афоризма о воспитании не мог бы породить иной народ. Скульптурность, рациональная пластика, была специфической чертой греческого национального гения, ею наполнены в равной степени воспитание и искусство, а также и сама греческая мысль, даже в самых, казалось бы, абстрактных ее проявлениях.

Римляне относятся к той же, что и греки, исторической эпохе, и в определенном смысле они работали в той же области, что и греки, однако совсем иным образом. Достижения римского народного характера также относятся к сфере над-человеческой, и в каком-то смысле - к сфере создания понятий. Но если греки создавали понятия о природе, о мире и космосе, если их понятия помогают выстраивать вокруг нас природный космос в надлежащем, благолепном порядке, то римский народ развил понятия о человеческом мире, создал симфонию человеческого космоса, которая, разумеется, звучит совсем иначе, чем космос природы.

Римляне разработали право, развили чувство права. Опять же, римское право является непревзойденным в чистоте правовой мысли, достигнутой в Юстиниановом кодексе. Несмотря на всю скрупулезность китайского учения о государстве, на работы правовых школ в Индии (миманса), Восток не создал ни классификационных схем государственного устройства, ни рационализированной системы права. Вся послеримская европейская цивилизация питалась в своем развитии правовых институтов римским правом. Естественно, не следует полагать, что обычный римский колон полагал смысл своей жизни в развитии римского права. Но национальная идея Рима была именно такова, и это то, что осталось от римской жизни в веках. Недаром существенным признаком для развития различных государств Европы является степень их знакомства с римским правом. Можно даже высказать следующее утверждение: как греки открыли человечеству мир общих понятий, как германцы явили непобедимый мир воли, так римляне построили основы государственности.

Антропологи выделяют несколько стадий политогенеза. Сначала то, что когда-нибудь разовьется в государство, являет собой “chiefdom”, вождество. В этом случае в племени выделяется только вождь с группой помощников, остальная община не дифференциро вана. Следующим этапом, следующим членом политогенетического ряда называют сложное вождество; это объединение простых вождеств, над простыми вождествами стоит общий вождь, но по-прежнему нет никакого “аппарата власти”. Следующей стадией является “раннее государство” - многоступенчатая иерархически организованная административно-политическая структура, основанная на клановых и внеклановых связях патронов и клиентов, обеспечиваю щая управление обширной территорией с этнически гетерогенным населением. Таковы протогосударства, в частности раннефеодальные империи (Карла Великого, Оттона, Великоморавская держава IX в., империя Кнута Великого, ранние халифаты, китайская империя, империи майя, ацтеков и т.д.). Чтобы не путать этот этап с настоящим государством, важно подчеркнуть, что властный аппарат не является самостоятельным, аппаратчики еще не стали профессионала ми. Власть зиждется еще в значительной степени на личных отношениях, отношениях патрона и клиента, на личной зависимости. Так, Римская империя при Августе имела госаппарат из императорских вольноотпущенников; империя Карла Великого управлялась им, как личное хозяйство, “домашними методами”. Обычно такие “ранние государства” очень неустойчивы и существуют 1-2 поколения, затем на смену одной династии приходит другая, или наступает стадия раздробления этого протогосударственного образования, и образовав шиеся “куски” на новом этапе объединения могут войти в новое государство, занимающего примерно прежнюю территорию, или оказаться включенными в несколько различных протогосударств.

Римляне не просто создали одну из самых долговечных империй на Земле, не просто объединили в одной государственной (“ранне-государственной”) форме множество народов. Выше были перечислены некоторые ступени развития государственности. Перечислены они таким образом, как будто они в какой-то степени предсуществуют, как будто эти типы государственного устройства, эти способы общежития людей уже есть, а люди только заполняют свободные ячейки, по мере размножения заполняя один тип обществ за другим. На самом деле государство приходилось придумывать, оно не складывалось само собой. По мере того, как опыт постройки государств становился все более обширным, люди все лучше понимали, как эта вещь делается, так что теперь может показаться, что вождество, сложное вождество (варварское королевство) и прочие стадии государственности получаются сами собой, как следствия из фактов завоеваний или наследований. Но эти формы общественной жизни когда-то открывались и обживались, дело это было новое и трудное - гораздо более трудное, чем запуск космического аппарата. И вот после долгих попыток появился народ, одаренный настоящим талантом государственного строительства. Это не значит, что римляне “с рождения” умели строить государство, что оно появилось у них сразу. Совсем нет, они учились на своих и чужих ошибках - но как учились! До сих пор римская история является прописью государствен ного устройства общества, она читается не как случайное блуждание между разными типами общественного строя (так, между прочим, прочитывается политическая история Древней Греции), а как целенаправ ленное накопление опыта и осознанное его применение.

Римляне создали краеугольный камень государственного устройства, создали (или значительно усовершенствовали, что в данном случае неважно) общественный институт, на который может опираться государство: право, систему справедливых законов. В каком-то виде эта система развита у всех протогосударств, но римляне с их политичес ким талантом создали новое качество, они выстроили из законов государство, как греки построили из понятий мировоззрение. Может быть, можно сказать даже следующим образом: есть единственное в мире образование, которое можно называть предшественником всего современного государственного устройства - Римская империя. Другие сходные образования настолько далеки от современных государств, что применять к ним даже определение “раннее государство” неверно; они “государства” только по функции (власть, армия, налоги), а не по конкретному способу выполнения этой функции и потому не гомологичны современным государствам, а аналогичны. Может быть, даже полезно было бы изобрести ряд терминов, указывающий на функционально подобные государству структуры в прежних обществах. Совсем не случайно тип государства, зародившийся в Риме, не имеет соперников и заимствовался на протяжении остальной истории различными народами.

Мы можем рассмотреть один пример, на первый взгляд противоречащий высказанному утверждению. Мы знаем, каким было римское право, мы знаем также, в какой степени оно наследовалось затем германской Европой, то есть что считалось римским правом в последующих веках (это до некоторой степени разные вещи, ведь различают же аристотелизм Греции и “школьный” аристотелизм Средних веков). И вот мы видим, что унаследованное Европой римское право основывалось на законах, а в Британии развилась совсем иная судебная система, основанная на прецедентах. Действительно, в Британии римское влияние было минимальным и почти иссякло к V-VI вв. Однако судебная реформа Генриха II указывает, что и здесь влияние романской культуры имело место. Генрих создал королевский суд, к которому тяжущиеся могли апеллировать (за особую плату) вместо местного суда. Генрих организовал институт странствующих судей; такие судьи применяли розыск и допрос согласно римскому праву. То есть местная система права была традиционной, германской (судебный поединок; ордалии), а королевский суд основывался на римском праве. Но важно также и добавление, сделанное королем: в тяжбах каждая из споривших сторон могла добиваться вызова в суд свидетелей происшедшего, обычно их было 12 человек. Под присягой свидетели показывали, что им известно, и на основе их показаний судья решал спор. Отсюда возник суд присяжных. Это добавление к системе римского права сделано под влиянием древних германских обычаев. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить королевский суд с исландским тингом, а также собранием германских жрецов-троттов, также коллегией из 12 человек решавших судебные дела. Аналог суда присяжных в античности, афинская гелиея, состоявшая из 6000 членов, являлась параллельным образованием; точно так же, как в Средние века можно найти в каждой стране гомолог сословно-представительно собрания (Генеральные штаты, Земской собор), так и в древних индоевропейских племенах можно найти независимо развившиеся гомологи суда присяжных. В том числе и в Риме судебный процесс включал опрос свидетелей, другое дело, что там это было сравнительно второстепенной деталью, а в Британии эта периферийная черта выросла в центральное звено всего судебного процесса. Так и в отношении источника законодательства: разумеется, и первые римские законы были формализованным обычаем, прецеденты учитывались и в римской судебной практике. Прецедентное право вообще является одной из самых древних форм права (в древнем Китае чиновник, разбирая дело, выносил решение на основе записей о существующих прецедентах). Однако основной пафос римского права состоял в строго логичном описании жизни человеческого общества с помощью законов. Римское право представляет в этом смысле аналог математики: это система аксиом и их следствий, непротиворечиво описывающая человеческий общественный космос. Одна из периферических деталей этого космоса приобрела в Британии особенное значение, разрослась и стала определяющей: система законов стала (точнее сказать - осталась) прецедентной. Вместо строго-логического, универсального и всеприменимого римского законодательного корпуса в законодательную систему встроена очень древняя, традиционная и в данных условиях очень практичная система, работающая в британских условиях ничуть не хуже, чем римское право.

Германское добавление к системе римского права сделало английскую юстицию отличающейся от континентальной. Конституция, которая впоследствии образовалась в Англии, была открытого типа: разрешено все, что не запрещено, в отличие от системы оговаривающих разрешенное законов, как было на континенте. В процессе судебной практики присяжных стало вырабатываться общее право - ведь судить только по римским законам было невозможно. Это общее право возникало на прецедентной основе, что составляет особенность британского судопроизводства. В целом такая правовая система обладает меньшей пригодностью для нужд сильного централизованного государства, чем иерархическая закрытая система континентального типа. Но в том-то и дело, что государственность в Англии традиционно была слабее, чем на материке, и эту слабость Новое время обернуло силой, сделав Англию родоначальницей “свободного общества”. Тем самым постепенные нововведения в систему римской государственности, которые были сделаны в Англии исходя из местных условий, привели к существенному отличию ее развития от континента, где в значительной степени была скопирована система римского права и римского государственного устройства. Одной из важных черт этого особенного британского устройства правовой и политической жизни по сравнению с континентом, копирующим римскую правовую жизнь, стало относительное ослабление государственного элемента; различные сферы общественной жизни - культура, экономика - развивались в Британии без того преизбытка импульсов государственности, который характеризует их развитие на континенте.

Итак, можно сказать, что римляне обладали особым талантом - политическим, талантом в области управления государством. Дальнейшие весьма существенные преобразования государственной сферы, которые наступили уже в Новое время, являются логическим следствием римской политической системы. А именно, римляне вместо обычаев, памятных всем членам общества, кроме декретов вождя или императора, даваемых по случаю, разработали универсальную систему права, безличную в том смысле, что применяться она должна формально, без оглядки на личные отношения. Безличный характер права со временем претворился в особый тип государственного аппарата, который создали германские народы Нового времени. Римляне в значительной степени “сделали” такую вещь, как государство, их гений лежал в сфере государства и права, и в этом с ними не может сравниться ни один народ.

Кельты. История римлян и греков хрестоматийна, и характер их народов достаточно ясно прочитывается из истории. Нужды нет, что эти народы - греки и римляне - уже исчезли. То дело, которое они делали, нашло явное продолжение в дальнейшей истории. Вся историческая наука до XIX в. включительно была выстроена таким образом, чтобы продемонстрировать преемственность истории Нового времени к истории греко-римской цивилизации. Так что “деяния римлян” являются прописью исторической науки. Здесь важно обратить внимание именно на этот факт очевидной преемственности: то, что сделали греческий и латинский народы на протяжении тысячелетия, не пропало даром, мы можем с очевидностью утверждать, что сейчас пользуемся их наследием - и поэтому так сравнительно легко определяем черты их национального характера.

Однако многие другие народы существуют совсем иным образом, их вклад в историческое развитие вовсе не очевиден. Народы, которые жили севернее области распространения латинской цивилизации, рисуют перед нами совсем иную картину исторического бытия. Прежде всего мы замечаем, что это древние народы; как индоевропейские племена, германцы и кельты не моложе греков и римлян. Однако их образ выглядит совсем иначе; в то время как греки и римляне раскрываются на арене истории, творят события, исходя из народной души, - кельты и германцы в это время как будто спят. Когда они выступают перед нами - в момент противостояния Римской империи - они выглядят как совсем молодые народы, как народы, история которых по сути еще не началась. Это вовсе не субъективная оценка, основанная на неполноте наших знаний. Выше уже говорилось о том, как определяется одновременность и как определяется собственный возраст явлений. Мы с достаточной уверенностью можем предположить, что внешне оцениваемый возраст германских и кельтских племен с одной стороны, и возраст греков и латинян с другой, - примерно одинаков. Однако этот возраст не является собственным возрастом кельтов и германцев, это лишь внешний взгляд на них. Если же мы обратимся именно к тому, какими они вышли на арену истории, какими они столкнулись с римлянами, мы можем увидеть, что это действительно были очень молодые народы, народы с огромными силами, с значительной потенциальной энергией, которые, однако, еще не претворяют эту энергию в действия. Относительно германцев мы можем утверждать это с уверенностью: ведь мы знаем, как в дальнейшем сложилась их история. За время известной нам истории германцы взрослели, они многому научились у римлян и не только у них, они создали собственную цивилизацию, в которой мы сейчас и имеем счастье проживать. Кельты же сошли с исторической арены.

Народный характер кельтов в существенных своих чертах прочитывается именно из сопоставления этих фактов: молодой народ, полный потенциальной энергии, достаточно быстро исчезает, не совершив ничего внешним образом значительного. Такие ситуации принято объяснять “случайностью”; однако кельтов никто не истреблял. Область их расселения была столь широка, что нельзя сказать даже, что они были завоеваны. Они именно “сошли с исторической арены”, что подразумевает собственное действие субъекта. Когда мы встречаемся в истории с таким явлением - когда полное сил образование незаметно и без особых причин исчезает, - мы можем обратить внимание на это и проследить, куда перешли те силы, которые раньше жили в данном историческом теле.

На примере истории народа кельтов можно видеть, что происходит, когда определенным образом исчезает национальная идея. Первые следы кельтов обнаруживаются еще в конце II - начале I тысячелетия до Р.Х. А к рубежу новой эры кельты угасают. Кельты пожертвовали своей национальной идеей, и как национальная культура они исчезли - хотя люди, принадлежащие к этому народу, еще существуют. Теперь кельты - лишь остаток, включенный в задачи, выполняемые иными народами. Чрезвычайно симптоматично, что это очень быстрое изменение жизни народа произошло прямо перед началом новой эры. При этом кельтская жертва, по-видимому, и является целью кельтов, смыслом жизни этого народа. Определенные особенности кельтского культа, мистериальной жизни, а также особое устройство их общества привели к тому, что те силы, которые были у этого молодого и энергичного народа, влились в христианство, что еще достаточно отчетливо прочитывается в средневековой литературе, питающейся кельтскими мотивами.

Кельты пришли в Европу примерно за 1500-1000 лет до Р.Х. и занимали ее всю в широтном протяжении - от Британии до Малой Азии. Дойдя до крайнего запада Европы, кельтские племена начали обратное движение; они проникли в центральную Европу, в Подунавье и Паннонию, и есть основания полагать, что и в Малую Азию они вернулись уже после того, как дошли до океана, - в Малую Азию они пришли с запада. Характерной особенностью народного духа кельтов было совсем особенное соотношение в нем трех сфер общественной жизни. Государственная жизнь кельтов была даже по сравнению с древними германцами достаточно ослабленной. По-видимому, объединение давалось кельтам с трудом. Экономическая жизнь у них была очень высоко развита, значительно выше многих современных им племен. Наконец, культурная жизнь кельтов была совершенно своеобразной. По-видимому, именно проникнутость их государственной жизни влияниями из сферы культуры и привела к особой судьбе кельтов. Именно влияния из сферы культурной жизни привели к обособленности кельтских племен, слабости тенденций к объединению - и в то же время сделали возможными ту удивительную, чрезвычайно редко в истории встречающуюся жертву, которое смогли принести кельтские племена. Культура кельтов - это культура сердечности, культура чувства.

Если попытаться охарактеризовать исток слабости государственной жизни кельтских племен, можно заметить, что связано это с особенным, чрезвычайно развитым чувством аристократизма. Гораздо сильнее, чем у германцев, и сильнее, чем у греков и римлян, у кельтов было развито представление о сильном и мудром вожде, который в мудрости своей распоряжается и управляет подчиненными и доверяющими ему людьми. Представление о королевстве по своему происхождению едва ли не в большей степени кельтское, чем германское. Такой “антидемократический” принцип иерархического объединения, конечно, достаточно пагубен для государственной жизни: борьба лидеров за власть разрушает общество, ни один самый мелкий властитель не хочет поступиться своими правами и находит полное понимание у своих приверженцев. Конечно, подобные вещи проявляются почти во всех сообществах людей и у всех народов; однако в Европе этот аристократический элемент культуры был более всего выражен именно у кельтов.

Развива вшаяся по этой причине особенная слабость государствен но-правовой сферы у кельтов привела к тому, что кельтские племена были объединены именно религией, мистериями, которые являлись средоточием их жизни, а не протогосударственными структурами. Откровения, полученные в этих мистериях, привели к тому, что кельты самоустранились из внешнего пласта исторических событий, подарили свои достижения окружающим народам. К III-II веку до Р.Х. и даже еще ранее кельтская волна, осуществлявшая в это время обратное движение - с запада на восток - стала стихать. Говорят о “падении боевого духа” кельтов, о том, что они “утратили былое мужество индоевропейцев”. Это и есть внешнее выражение тех глубинных процессов, которое мы можем наблюдать в политической истории, процессов, которые происходили в народной душе кельтов. Обратим внимание на внешне сходное, но глубочайше отличное явление: “падение нравов” конца Римской империи. Здесь мы можем отличить черты жертвы, принесенной кельтским народным духом, от внешне сходных, но иных по сути явлений упадка (сохранение агрессивной завоевательной политики римлян при невозможности препятствовать дроблению империи).

Кельты как народ не погибли, они частично ассимилировались с другими народами, отчасти продолжили замкнутое существование. Но их культура и экономика оказала огромное влияние на складываю щийся европейский мир. Смело можно сказать, что без кельтского субстрата европейская история была бы иной; кельтское влияние трудноуловимо, но весьма действенно. Крайне упрощая ситуацию, можно сказать, что Европа Нового времени строится на римской государственности (южный поток), германском племени (северный поток), христианской религии (восточный поток) и кельтском субстрате культуры (западный поток). Кельтская культура привносит в жизнь Европы тот особенный оттенок, который кельты придали всем явлениям, происходившим на территории их древнего владычества.

Нечто интересное можно узнать о кельтах из следующего сравнения. Цуг (Zug, 1967) показал, что китайские чань-буддийские коаны функционально (и едва ли не генетически) близки к загадкам, встречающимся в кельтском фольклоре (Rees, Rees, 1961). Кельтские загадки, как и коаны (знаменитый “хлопок одной ладони”), решаются, если отбросить принятые категории мысли и обрести целостный взгляд на мир; решение загадки как бы дополняет привычно-однобокую позицию до целого, и потому внешне кажется нелепым. Такое сближение кельтской и китайской культуры коренится в очень древних закономерностях, связанных с Посвящением. Загадки являются древним и распространенным способом воспитания народов, применяемым мудрецами. Поэтому, даже если не признавать генетического сходства загадок кельтов и коанов, можно утверждать, что сходство это проявилось в результате прохождения через одну ступень душевного развития. То кельтское сознание, которое породило эти загадки, было устроено еще совсем иначе, чем греческое или германское.

Здесь можно вспомнить и об особой роли кельтского христианства, то есть христианства, распространяемого из регионов с кельтским субстратом культуры, прежде всего Ирландии. Это кельтское христианство отличалось особенной культурностью и особенным, подвижническим проповедничеством. Ирландские монахи к VI в. прошли всю Европу из конца в конец, так что христианство смогло проникнуть в самые глухие уголки мира. Это кельтское христианство определенным образом противостояло Римской церкви, организующим импульсам, исходившим от римского первосвященника, причем противостояло тоже достаточно характерным образом - не организационно, не оформляясь в ересь, а совсем иначе, можно сказать - противостояло своим духовным авторитетом. Кельтское христианство вошло в совсем особенное соотношение с зарождавшимся рыцарством; если “континен тальное христианство” породило монашеские и рыцарские ордена, то кельтское христианство создало рыцарскую культуру, создало именно то, благодаря чему рыцарство стало играть в истории Европы позитивную роль, а не только роль разбойников. Рыцарство само по себе является продуктом иных сил, недоступных кельтам, но оно было огранено в определенные формы не без участия элементов кельтской культуры. Так, самые характерные из рыцарских легенд, включая и весь Артуровский цикл, восходят к кельтским источникам. Кельтское влияние сказывается также в разделении славян на западных и восточных: западные - это те, которых коснулось кельтское влияние.

Конечно, нельзя забывать об экономике кельтов, очень сильной и разносторонней. Кельты знали литье по восковым моделям (германцы в значительной степени переняли металлургию у кельтов), гончарный круг (не слишком обычная черта в покорной степному наследию Европе, - например, они принесли его во Фракию), стекло, строительство кораблей. Один из главных показателей могущества кельтской экономики - кельтские дороги. Проложенные раньше римских, они были настолько хороши, что римляне в подавляющем большинстве случаев лишь подновляли их, не прокладывая собственных дорог. Так что можно сказать, что знаменитые римские дороги - это на самом деле кельтские дороги. В результате кельтами была создана всеевропей ская торговая область - в V-I вв. до Р.Х. Опыт создания такой экономики также был даром кельтов племенам и цивилизациям, пришедшим к ним на смену после их самоустранения - римлянам и германцам, а через них - всем народам новой Европы. Это “экономическое лицо” кельтов также связано с их особенным отношением к государственно-правовой сфере общества; кельты ранее многих других народов стали развивать хозяйственную жизнь, поскольку были в большей степени, чем иные народы, вовлечены в социальный, а не в природный комплекс. Кельты ранее других племен вышли из природного мира и вошли в мир социальный, хотя и совсем иначе, чем это сделали римляне.

Если северные германцы составили своим народным характером ту плоть, в которую облеклась новоевропейская цивилизация, если римляне привнесли с юга государственно-правовой каркас, а через христианство пришли наиболее чистые плоды духовной жизни Востока, то кельты дали Европе западную мистериальную жизнь, которая, как и другие составляющие, проникала во все сферы общества - от экономики до культуры, с превалирующим влиянием на складывающуюся культуру Европы.

Германцы. Теперь, когда мы видели разные типы народных характеров, мы можем попытаться высказать нечто и о германской народной душе, имеющей прямое отношение к возникновению рыцарства. Мы познакомились с особенно характерными чертами душевной жизни греков, римлян и кельтов, и можем понять, что эти народы не могли породить такого феномена, как классическое европейское рыцарство. Как и среди любых народов, среди римлян, греков и кельтов было много очень храбрых и воинственных людей, однако рыцарство есть очень специфический феномен, и он не сводится просто к наличию в обществе касты храбрых воинов. Мы уже видели, что европейское рыцарство отличалось от аналогичных явлений в других странах, в частности, рыцари по своему образу оказались непохожи на японских самураев. Выше было сказано, что рыцарство есть плод феодальной культуры, феодальных отношений. После знакомства с кельтской народной душой, с “кельтским христианством” мы можем уточнить этот тезис: рыцарство было воспитано в феодальной Европе кельтским христианством, воспитано и выработано, исходя из особенностей “воспитанника” - германской души.

Если мы хотим понять, чем характеризуется германская народная душа, нам придется обратиться к ее непосредственным проявлениям. В особо чистом виде она проявилась в северогерманских сагах, особенно - исландских. В них на проявления народной души не налегают искажения, вносимые государственной или иной идеологией (как это происходит во многих ирландских сагах, в так называемых королевских сагах и т.д.). Родина германства - Скандинавия, однако исходящие из нее германские влияния не были чисто-скандинавскими.

Понять эту мысль достаточно легко: чрезвычайно широко расселившиеся в Азии, Африке и Америке китайские эмигранты значительно отличаются по типу социального поведения от китайцев, оставшихся в метрополии. Китайцы в Китае послушны, сравнительно мало инициативны, исполнительны, очень заорганизованы, определенным образом душевно неповоротливы (разумеется, это очень упрощенная и внешняя характеристика). Китайцы в эмиграции легко занимают нишу международных торговцев, это люди очень ловкие, инициативные, подвижные, которые способны проникнуть в любую социальную щель, умело устроиться в самых разных условиях. Такое различие китайцев на родине и китайцев в эмиграции связано с тем, что китайский характер проявляется иначе вне традиционных для Китая форм государственности, в окружении чужой культуры. Можно сказать так: Китай приспособлен к китайцам, в китайской общественной жизни выработана система компенсаторов и противовесов к китайскому национальному характеру. Когда же китайцы находятся эмиграции и живут небольшими общинами среди чужеродного населения, в них очень чисто и беспримесно проявляется китайский народный характер, не скрытый выработанными китайским обществом компенсаторными механизмами.

Точно также выходящие из Скандинавии германцы находились вне определенных типичных для них влияний. Благодаря выходу из определенных ограничивающих социальных границ германство проявлялось наиболее чисто и беспримесно в таких отдаленных от метрополии местах, как Исландия. Просматривая историю Исландии, легко видеть, что она предстает перед нами в течение длительного времени именно как история эмигрантов. То, какими германцы становились вовне, где они могли проявиться “в чистом виде”, ярко выражается именно в исландских сагах.

Если мы дадим на себя повлиять тому душевному импульсу, который открывается в скандинавских сагах, мы непосредственно почувствуем характер германской народной души. Ее можно охарактеризо вать как наделенную некой особой храбростью, щедростью, некоторым преизбытком силы. С понятиями в данной области надо обращаться очень осторожно, поэтому поспешу оговориться: сказанное, конечно, не значит, что другие народы были трусливы или жадны. Дело именно в том особом преизбытке, который германская душа вливала в эти качества. Для понимания значения этих слов следует обратиться не к толковым словарям, трактующим, что такое храбрость и что такое щедрость, а к непосредственному впечатлению от исландских саг.

Вот именно тех качеств, которые непосредственно проступают в этих сагах, мы не находим у народов другого корня. Можно рассмотреть финский эпос “Калевала” или русские былины - дело не в том, что чьи-то богатыри были менее храбры, чем другие. Просто из сравнительного чтения саг и былин непосредственно очевидно, что русская народная душа обладает иным (ничуть не легче характеризуемым) набором качеств. Если в сагах мы чаще встречаем распрю, описание отношений людей между собой, то в былинах взгляд читателя охватывает скорее взаимоотношения с целыми природными или социальными силами, здесь точка зрения более общая, сверхчеловеческая.

Именно так следует характеризовать “начальный взнос” германцев в европейскую историю - привнесением особого народного характера с вытекающими отсюда последствиями: особым стилем государственной, экономической и культурной жизни, к которым склонялись германцы, даже заимствуя элементы этих общественных сфер. Экономика германских племен была развита весьма и весьма слабо, ни в какое сравнение не шла она с кельтской хозяйственной жизнью. Религиозные воззрения германцев, весьма интересные во многих отношениях, все же отошли на второй план перед последующим христианским влиянием. Собственно правовая жизнь у них была слаба по сравнению с римской. То, что составляет специфику германства и что они приносили с собой в качестве особой специфики государственной жизни (дружина, основанная на чувстве личной верности и т.д.), на деле вытекает из особенностей их народной души, а не из каких-то особых специфически государствен но-правовых институтов и учреждений. Этот германский преизбыток сил, переливающиеся через край мужество и щедрость, не были культурным образом организованы; они могли находить выход в войнах и разбое, а могли давать примеры подвижничества. Огранкой этих германских качеств и занималась феодальная культура, причем если общая атмосфера раздробленности скорее влекла к появлению рыцарей-раз бойников, то тонкие влияния из сферы “кельтского христианства” преобразовывали те же качества в образ идеального рыцаря, которым, собственно, и отличается европейское рыцарство от сходных явлений. Вооруженные мечами люди дрались всюду, так что специфика явления рыцарства лежит в том идеале, к которому эти вооруженные люди стремились, а не в самом факте умелого владения оружием.

Обратив внимание на эту черту германцев, можно увидеть, что иные регионы не могли породить собственно рыцарства, которое в существенных чертах характеризуется именно преизбыточностью сил личности, направляющей эти избыточные силы на борьбу с миром и собой. Естественно, в японских сказаниях о самураях можно найти изумительные примеры мужества и отваги, самопожертвования и доблести. Однако очевидно, что источником сил, которые выступают в самураях, являются не силы личности как таковые. Самурайская этика - это прежде всего этика сословия, ее питает общественное целое, а не сам человек. Рыцарство же характерно тем неповторимым индивидуализмом, который просвечивает через самые жертвенные подвиги героев легенд и сказаний. Это определенная душевная чрезмерность, преизбыток сил личности, который изливается в мир, порождая злодеяния и подвиги. Человек может больше, чем он может, - вот то, что изливается из мира викингов, в которых еще жил дух древних германцев; и эти “сверх-возможности” сокрыты в силах, таинственным образом дремлющих в личности, а не в импульсах, исходящих из социального организма в целом.

Градиент развития экономической жизни

Градиент распространения германства в Европе

Градиент распространения романства в Европе

Градиент развития государственной жизни

И вот в области наиболее чистого и беспримесного проявления этих качеств германства, на севере Европы, мы не находим рыцарства. Оно процветает только в тех областях Европы, где потомки германского племени попали в регионы, захваченные таким культурным явлением, как феодализм. Рыцарство рождается из пересечения культурных явлений. Кельтские племена, останься они доминирующими в Европе, рыцарства бы не породили. Несмотря на огромную роль кельтских мистерий в духовной составляющей рыцарства, кельты сами по себе не смогли бы дать этого культурного образования в силу специфических для них черт; грубо говоря, кельты не смогли бы существовать в таком феодализме, который пришелся “впору” германцам. При владычестве кельтов то, что называется феодальной раздробленностью, показалось бы наблюдателю чудом организованности и централизации. Феодализм держится на балансе двух составляющих - личного произвола и правового иммунитета; импульсы из государственной сферы стремятся выстроить все общество в единую лестницу строго соподчиненных единиц, но государственная сфера в это время не имеет значительных собственных сил, она вынуждена прибегать к услугам личностей для проведения в жизнь своих импульсов, а эти личные разнонаправленные усилия разъединяют общество. Если этот баланс нарушается, феодализм гибнет - в хаосе или в централизованном государственном образовании. Феодализм “по-германски” продержался несколько сотен лет, пока государственная тенденция не победила. Феодализм “по-кельтски” тут же выродился бы в хаос. Заметим, что феодализм был последней стадией развития общества, где существовал баланс двух “активных” сфер - государства и культуры, а экономика была относительно неизменным посредствующим звеном. В Новое время характер общества изменился таким образом, что важнейшим стал баланс государства и экономики, посредствовать в котором и разрешать который призвана культурная жизнь.

Рассматривая восток Европы, мы можем убедиться, что области, населенные не-германскими племенами, рыцарства не знали. Византия не породила рыцарства, охраняющие ее границы воины прославлены в песнях, но духа рыцарства в них нет. Здесь можно предполагать, что эта лишенность была связана с сильным развитием централизованного государства. Но вот пример России: феодализм здесь был развит достаточно сильно, можно найти множество гомологов самым причудливым деталям феодальных отношений во Франции и Германии, но рыцарства здесь не было. Было вотчинное хозяйство, были права низшего и высшего суда, были феодальные договоры, заключавшиеся в точности по тем же правилам, что во Франции, было яростное местничество, ни в чем не уступавшее тщательности родословных и геральдических разборов в Западной Европе. Бояре содержали собственные войска, устраивали они, в точном соответствии с “правилами” феодальной Европы, набеги на окружающие села и дороги. В русском словаре даже существовало особое слово: есть разбой, когда тебя грабят и убивают, есть татьба, когда воруют, а есть наезд - этим словом обозначалось нападение соседнего феодального князька или боярина, который налетал на деревню или торговый караван и брал, что ему нравилось. Нет попросту ни одной причины, по которой феодальный вотчинник не мог считаться рыцарем, - однако он им не был. Народная душа России не поставляет материала, из которого делают рыцарей; она может делать богатырей, юродивых и святых, а вот рыцари не получаются.

Важно еще раз подчеркнуть, что рыцарство отражается как в государственном аспекте, так и в культурном. В государственной сфере - это вид вооруженных сил с самобытным устройством, способом призыва, методом ведения боевых действий и проч. Этот аспект далеко не самый важный в явлении рыцарства, и как явление государственной сферы европейское рыцарство вполне гомологично множеству форм вооруженных формирований во многих регионах мира. Преимуществен ное значение рыцарства состоит в воздействии на культурную сферу. Не раз русскими историками отмечалась специфика России в сравнении с Европой, состоящая в том, что Россия была лишена рыцарства. На самом деле ничего специфичного для России в этом отсутствии (стерезисе) нет: рыцарство существовало только в Западной Европе, уже в Польше оно было лишь эпигонством. Рыцарство фактом своего отсутствия повлияло на исторические пути развития России. Собственно, это лишь одно из проявлений связи России и Европы: Россия - крупная не-европейская страна, глубоко вовлеченная на определен ном этапе в историю Европы. Когда-то Россия была очень далека от путей европейского развития, затем очень приблизилась к Европе, но очень многих факторов европейского развития в ней нет. Поэтому в дальнейшем неизбежно расхождение русских и европейских путей - настолько далеко, как они отстояли на заре русской истории.

Особенности европейского развития в иных областях культуры

Итак, рассматривая феномен рыцарства, мы более отчетливо увидели разницу между теми вариантами феодализма, которые можно встретить в разных регионах. Теперь мы можем утверждать, что феодализм, описываемый внешне, как общественный строй, как определенная совокупность внеличных государственных и экономических институтов, - такой феодализм чрезвычайно широко распространен, это обыденное явление в истории. Конкретный же вид, который приобрели феодальные явления в Западной Европе, - уникален. От прочих феодализмов европейский отличается особенным, личностным характером культуры (или по крайней мере идеалом культуры, ее компасом и ориентиром). Этот характер, который принял феодализм в Европе, был выпестован взаимодействием многих факторов; здесь и влияние тех народных характеров, на основе которых он развивался, и влияние определенных черт государственного устройства, возникшего по образу Рима и в противовес ему, и влияние кельтского элемента, а также многих других начал, едва ли не важнейшим из которых было христианство; влияние христианства также было весьма многосторонним: оно действовало всем многообразием своего содержания - от ересей (арианство, германский вариант христианства) до церковной организации.

Все это многообразие явлений не может быть подробно описано и охарактеризовано в связи с единственной темой - феодализмом. Для характеристики именно этого периода исторического времени важно отметить ту специфику, которой обладала религиозная жизнь в эту эпоху в европейском регионе. Опять же, эта специфика очень разнообразна, но если не претендовать на полноту, можно выделить следующий момент. Вера народных масс, “народная религия”, отличалась характером очень личным, она обращалась прежде всего к чувствам индивидуального человека. Именно в связи со спецификой религиозной жизни Средних веков легко понять тот тезис, что в это время происходило развитие культуры человеческих чувств. Именно через чувства обращалась религия к человеку, именно воспитание любви и благогове ния, сострадания и искренности происходило при обращении человека к религиозным образам эпохи. Эта мысль должна быть понята достаточно чистым образом; нет речи о том, что другие религии не затрагивают сферу чувств или что они ее затрагивают обязательно каким-то недостойным образом. Речь идет совсем о другом: если мы вспомним религию античности, если мы поставим перед умственным взором то, что мы знаем о современной религиозной жизни, если выделим основной характер чувств в буддизме или исламе, и затем обратимся к образу религии в Средние века, для нас станет очевидным, что именно тогда особое место занимали личные религиозные чувства в душе верующего, более того - вся сфера чувств, а не только специфически религиозные чувства, воспитывалась на тех образах, которые исходили в то время от христианской религии. То есть мы можем заметить, что, как в рыцарской этике, так и в религиозной жизни Средних веков, постепенно нарастает лично-чувственный элемент.

Эти влияния, исходящие как от официального христианства, так и от неофициальных культурных движений христианской окраски, про никали в рыцарскую культуру, облагораживая идеал воина; они создавали определенное умонастроение, которое затем проявилось в эпоху Возрождения. Такое умонастроение вовсе не обязательно полагать безоговорочно “благородным”; развитие личных чувств привело к телесному характеру культуры. Материализм культуры возрожденческой и последующей является закономерным следствием средневекового христианства, однако не следует полагать, что на этом эволюция христианства завершается.

Когда мы изучаем жизнь Средних веков, возникает впечатление, что эти века могли бы выглядеть совсем иначе. Прежде существовала точка зрения, высказанная впервые итальянскими гуманистами, что эпоха Средневековья является провалом, пустым разрывом между великой античностью и ее продолжением, Возрождением античности. Затем, преимущественно в ХХ веке, эта точка зрения была оспорена. Теперь утверждают, что Средневековье было не менее великой эпохой, чем прочие, и уж никак не было разрывом времен, пустым временем. Чтобы подтвердить эту точку зрения, указывали на великую культуру Средневековья, на крупные достижения искусства Средневековья. Действительно, это убедительно; кто видел готический собор, не может полагать, что его создало мертвое время.

Это две точки зрения на Средние века можно попытаться соединить, поскольку в каждой точке зрения есть резон. В самом деле, вопрос ведь стоит не таким образом, что люди на протяжении тысячи лет жили зря, что тогда не было талантов и гениев, что этому времени нечем гордиться. Вопрос можно поставить иначе: было ли Средневековье необходимым? И тогда оказывается, что вполне можно представить более прямую линию европейской истории, в которой неизбежное отступление и деградация, последовавшие за падением Римской империи, носили бы не столь тотальный характер, в которой поэтому не было бы периода, теперь называемого “ранним средневековьем” и вскоре после падения империи начался бы подъем, знакомый нам по серии “предвозрождений”: каролингское VIII-IX, предвозрождение XII и XIII вв., называемые также “высоким средневековьем”, и еще целой серии более мелких “подъемов”, которые выделены историками.

Конечно, конкретные эти периоды, эти предвозрождения, увязаны в общую историческую ткань, и если бы не было раннего Средневековья, не было бы таких Карла Великого и Абеляра. Однако, знакомясь с направлением мыслей Высокой Схоластики, мы видим, что это время, XII-XIII вв. европейской истории, преемственно следует примерно за V, VI вв. Эти схоласты опирались на Боэция, Августина; их мысли - продолжение тех рассуждений, что велись на закате Империи. Такая постановка вопроса может вызвать недоумение: разве после анализа истории могут оставаться лишние детали? Однако петли времени - не фантастика, а печальная реальность; мы сейчас в России живем в одной такой, диаметром в 70 лет. Та огромная петля, что захлестнула европейскую историю, была в диаметре гораздо больше - около 500-600 лет.

Рассмотрев эту точку зрения, мы можем сказать: феодализм как тип устройства общества действительно имеет очень широкое распростра нение, этот тип очень устойчив и общество в случае каких-либо неурядиц легко скатывается к этому типу устройства. Но европейский феодализм был иным, чем родственные явления в других регионах. И эту иную его сущность можно, в частности, охарактеризовать таким образом, что он, с одной стороны, был пронизан особого рода тенденция ми, идущими во многом еще с античности и ведущими его к Новому времени, а с другой - именно эти тенденции особенным образом отягощали протекание этого этапа развития общества в Европе.

Нам необязательно отрицать лучшие черты феодализма, чтобы признать необязательность мрачных черт этой эпохи. Точно так же, признавая вклад христианства в развитие культурной жизни, не обязательно полагать инквизицию закономерным этапом христианского развития. Срывы и падения исторических эпох не зачеркивают тех сил, которые внутри самих этих эпох боролись с наиболее мрачными влияниями. В целом великие черты Средневековья выглядят таким образом, что их можно описать как компенсаторные меры; складывается впечатление, что то, что можно высказать в защиту Средних веков, было вызвано необходимостью бороться с деструктивными силами этой эпохи. И в таком случае перед нами предстает не прямая школьная дорога к прогрессу; совсем нет. Скорее мы видим европейское развитие как огромный риск; история рискует - и не всегда выигрывает. В частности, тот прогресс, которым является Новое время по сравнению со Средними веками, достигнут очень дорогой ценой, и сам по себе является регрессом в стольких отношениях, что, как кажется, за этот специализированный прогресс новой эпохи еще не все уплачено.

Схоластика и развитие “духа протестантизма”

В связи с этим надо хотя бы вкратце рассмотреть еще одно, помимо рыцарства, замечательное явление культурной жизни Средневековья, другую яркую культурную особенность феодализма - схоластику, которая погибла вместе с феодализмом и является ярчайшим примером вымершего культурного организма. Не часто осознается, что многие явления культуры имеют почти организменный уровень целостности и потому способны умирать.

Scholasticus означает по-латыни ученый, ученик. Схоласты представляют собой полную гомологию современному ученому - они занимают в своем обществе то же место, которое занимает в современном обществе ученый. Место религии в современном обществе заняла наука, и если инженерия служит практическую литургию, то теоретические основы деятельности создаются учеными (=схоластами). Сходство положения схоластики и науки в современных им культурах можно проследить даже в незначительных мелочах. Например, даже в современной организации научных трудов мы находим результат схоластической деятельности. Сейчас принято, что в диссертация и документах, в научных статьях и книгах есть рубрикация по разделам и подразделам, иерархически соподчиненным, причем подразделы разных разделов однотипны, - короче, мы часто встречаем эти бесконечные I, II, 1, 2, а, б и прочие символы, указывающие на место данной части в целом произведении. В античные времена ничего подобного не существовало, книги античных авторов разделялись на части (книги в собственном понимании) достаточно произвольно, большей части по механическим признакам, связанным с тем, в скольких свитках они были размещены. Такое разделение текста, как то, что мы повсеместно встречаем сегодня, выработала схоластика.

Судьба схоластики показывает судьбу современной науки - универсальное рациональное содержание не спасло схоластику, она исчезла при смене типа культуры; современная наука, несмотря на всю свою универсальность, последует за ней, но в утешение современности можно сказать, что случится это не так уж и скоро. Мы можем искать гомологии схоластики не только среди современных явлений, но и в жизни прежних общественных организмов. Гомологический ряд, включающий в себя схоластику, ведет себя примерно таким же образом, как и ряд рыцарства. Схоластика постигает тайны мироздания с помощью дискурсивных, рассудочных методов, она является высшей формой рациональности в греко-латинский период истории. У схоластики есть гомологи в разных культурных регионах. Известнейшие примеры - мусульманский калам (мутазилиты VIII-IX вв.), философские школы Древней Индии и позднего буддизма. Эти явления могут быть названы мусульманской или индийской схоластикой (если мы примем название “схоластика” как родовое для этого явления). В Византии также существовало гомологичное схоластике явление, однако оно было развито слабее, чем его западный собрат. Византийский рационализм начинается, пожалуй, с Михаила Пселла, затем следуют Иоанн Итал, Евстратий Никейский, Сотирих Пантевген, Михаил Глика. Но судьба рационализма на Востоке иная, чем на Западе. Как калам был разгромлен мусульманской ортодоксией, так и византийс кий рационализм потерпел поражение от ортодоксального православия, а его адепты были осуждены церковью (Глика заключен в тюрьму, ослеплен, насильно пострижен в монахи; остальные отделались легче). Существуют и другие сходные явления. Если мы будем определять схоластику как изощренное богословие, как рационалистическое детализированное обсуждение некоторых вопросов мироздания и жизни человека, как толкование священных книг, то нам сразу вспомнится огромная традиция толкования Библии у иудеев, и мы увидим перед собой еврейскую схоластику. Число таких сравнений можно умножить; но важнее отметить, что именно сделала европейская схоластика.

Прежде всего надо сказать, что это была культура великолепной, высочайшей логики. Развитие культуры рассуждений, культуры рассудочной работы никогда не достигало таких высот, как во времена схоластики. Современная логика не может идти ни в какое сравнение с этой схоластической мыслью. Современная математическая логика развивается гораздо шире, она гораздо разнообразнее схоластической логики, но последовательность и рациональность мышления современных логиков ниже, чем уровень схоластических докторов. Схоластика почти забыта современной культурой, причем одной из причин этого является крайняя трудность схоластических текстов. Простое прослеживание линии рассуждений автора представляется непомерным трудом для современного образованного человека. Мы привыкли к значительно менее логическому стилю изложения, мы привыкли опираться на интуицию, на полунамек, мы привыкли принимать некоторые предубеждения как аксиомы, - ничего этого не было принято в схоластике. Там ценилась только строго последовательная, абсолютно формальная схема рассуждений. Схоласт последовательно воплощал в логике само развитие мысли, из “логических камней” он строил идею; сегодня жаждут получить готовую мысль, полагая способ ее достижения неважным, и готовы получить эту мысль из любого источника.

Если всерьез отнестись к этому факту - факту удивительного развития в средневековой европейской схоластике, а также в некоторых других видах схоластик, примерно одновременных этой европейской схоластике, - сильного развития рассудочных схем, абстрактных форм рассуждения, можно заметить и еще одну черту Средневековья. Выше уже отмечалось, что народная христианская религия развивала культуру личных чувств, на которой в значительной степени было основано европейское рыцарство. Это явление - развитие чувств, определенной душевной сферы человека, - было массовым, народным, оно было подготовлено предшествующими этапами культуры и потому смогло проникнуть почти в каждую душу. А высокоформальные рассуждения были характерной чертой эпохи, но не были массовым явлением, это было достояние самых образованных людей. Особенности европейской схоластики были созданы сравнительно узким кругом людей, которые решили “повстречаться” между серединой XII и серединой XIII вв. в окрестностях Иль-де-Франс. Эти люди вместе сделали то, что называется “культурой зрелого Средневековья”. Из развитой Фомой и Шартрской школой схоластики развилась высокая готика и многие другие явления средневековой культуры. Эта рациональность, которую мы находим в схоластике, и была тем направлением, которому эпоха училась.

Тем самым мы можем выделить две важных черты в культурной жизни Средневековья: одна - развитие личных чувств - была продолжением предшествующей культуры, и потому развивалась как бы независимо от внешних влияний, проявлялась в тысяче мест. Другая - развитие рассудочных рассуждений - только начала развиваться в Средние века и лишь постепенно распространялась вширь, распространялась вместе с образованием, через университеты и внешние, хорошо различимые культурные формы. И подобно тому, как культура чувств, начавшая развиваться задолго до Средневековья, в это время стала массовым явлением, то же произошло и с культурой рассуждений. Схоластика как специфический культурный организм умерла, но в следующую за Средними веками эпоху - в Новое время - развилась наука, причем теперь уже очевидно, что она является феноменом массовым, что Новое время характеризуется широчайшим развитием науки и того, что может быть названо “массовым научным мировоззрением”. Это массовое мировоззрение часто весьма далеко от идеалов чистой науки и требований чистого научного метода, но средняя образованность людей удивительно возросла по сравнению со Средними веками, и наука играет огромную роль в этом возросшем уровне образования. Можно сказать, что так же, как Средние века унаследовали от прежних времен зачатки развития культуры чувств, которая в них получила широкое развитие, а сами впервые в человеческой истории развивали рассудочную культуру, так и наше время, Новое время, получило от Средних веков рассудочную культуру, которую мы широчайшим образом развиваем. Научные, рационализированные рассуждения стали в наше время массовыми, поскольку опираются они на достижения предшествующей эпохи. А учится наше время совсем иному.

На примере схоластики мы можем проследить культурное влияние из одной сферы в другую, проследить, куда “девается” в истории то, что уходит. Если мы обратим внимание, откуда схоластика черпала импульсы высокой формальности, откуда взялся идеал четкого, мертвенно-ясного рассуждения, мы увидим, что этот феномен вырос в схоластической культуре из взаимодействия с римской правовой мыслью. То, что развивалось в среде римских юристов, то, что относилось к мышлению в области права, перешло в область религиозной жизни, в богословие, и стало известной нам схоластикой. Слово “summa”, прочно ассоциированное со схоластикой, было впервые использовано как название книги по юриспруденции. Изначально это слово означало “резюме”, краткое подведение некоторых итогов. В руках схоластов summa стала означать труд исчерпывающий, систематический, переоргани зованный - и обычно огромный по объему.

В самом начале развития схоластики, в середине XII в. в Болонье работал Гратиан, младший современник и читатель Абеляра. Этот Гратиан, монах закрытого ордена Гамальдоли, написал книгу Decretum, позже известную под названием “Согласие Несогласных Канонов”. В этой книге он собрал множество текстов авторитетных источников, которые он постарался привести во взаимное соответствие, для чего ему приходилось идти на различные логические ухищрения, заниматься изощренным толкованием и проч. Это была первая книга по каноническому праву; старое римское право благодаря этой книге ожило для Средневековой Европы (Гратиан избегал цитировать Юстинианов кодекс, хотя и был с ним знаком, однако многие куски этого кодекса за давностию лет приписывались христианским первосвященникам, и Гратиан почтительнейше с ними сообразовывался). Гратиан может считаться основоположником современной юридической науки - его книга использовалась вплоть до ХХ века и оказала влияние не только на юриспруденцию, но и на педагогику. Под ее влиянием формировались методы воспитания в учебных заведениях. Тем самым происхождение схоластики, связанное с именами Абеляра и Петра Ломбардского, тесно сплетается с возрождением и развитием правовой сферы. Тогда, в XII в., теология и каноническое право еще не разделились, так что импульсы, исходящие из разработок в сфере права, свободно проникали в теологию, влияли на способы работы схоластических докторов. Юстинианов Corpus Juris Civilis, кстати, был восстановлен именно в Болонье Ирнерием в XI в., и с этого времени римское право стало формировать схоластическую мысль - в частности, через Гратиана.

Эта удивительно точная, последовательная, мертвая правовая мысль имела и дальнейшее продолжение. Сначала творения Высокой Схоластики омертвели, метод победил смысл. В XIII в. Высокая Схоластика начала вырождаться. То, с чем боролся Фома, предупреждая об опасности излишней власти схоластической формы, восторжествовало. Снизилась уверенность в том, что разум способен понять окружающую действительность. “Суммы” сменились не столь исчерпывающи ми по претензиям произведениями и потеряли свою систематичность, выродились в “фигуры речи”. То же произошло и в готике: архитекто ры стали возвращаться к более старым архитектурным решениям, не столь последовательно систематизированным; скульптура приобретает более линейные формы. Произошла децентрализация этих культурных явлений: из центральной Франции они, варьируя и изменяясь, распространились в Германию и Италию, в Англию.

Когда выше говорилось, что схоластической мысли в определен ном отношении наследует наука Нового времени, это было сказано в определенном аспекте. Схоластические структуры не стали предшествен никами науки, научный метод совсем не похож на схоластические методы. Ничего “материального” наука у схоластики не взяла, это разные феномены. Выше говорилось только о том, что развитие рассудочной душевной культуры, начавшееся в Средние века и проявившееся наиболее отчетливо в схоластике, это душевное развитие продолжилось в Новое время и связано теперь в первую очередь с феноменом науки. А что же наследует самой схоластике? Если мы рассмотрим картину начала Нового времени, те события, которые произошли в XVI, XVII вв., мы увидим, что подобным “вкусом” обладает одно новое явление, зародившееся только с началом нового времени, уже после гибели схоластики. Это бюргерство Нового времени, “дух протестан тизма”, по выражению Макса Вебера.

Это сближение, этот ряд может показаться странным. Однако если прослеживать те духовные импульсы, которые работали в схоластике, с необходимостью приходится признать, что они перешли именно в тот особенный характер, который приняла хозяйственная жизнь Нового времени в связи с возникновением определенной бюргерской психологии. Еще в начале ХХ века Вебер показал, опираясь на данные по статистике занятости различных религиозных групп населения Германии и иных стран, что католики и протестанты выбирают для себя разные области деятельности. Объяснить это различие спецификой поведения национального (религиозного) меньшинства не удалось. Находившиеся в меньшинстве католики в меньшей степени, чем протестанты, шли работать на заводы, не стремились к карьере в финансовых организаци ях и вообще были меньше связаны с “современным” образом жизни, чем протестанты. Вебер (1990) предположил, что сам характер, сам дух протестантской религии, с его аскетизмом и множеством мелочных ограничений, накладываемых на свободу человека, воспитывает людей более суровых и сухих, организованных и рациональных, которые подходят к рациональным формам ведения современного хозяйства. Эти выводы получили широкую известность, однако точка зрения Макса Вебера не может нас полностью удовлетворить.

Мы должны увидеть более широкое течение, которое изливается из схоластической правовой жизни Средних веков и питает истоки протестантизма, создает стилистику того духа, который говорит в работах Лютера, и особенно Кальвина и Цвингли. Протестанты XVI, XVII вв. были по сути внецерковными христианами, и при этом они в высочайшей степени развивали очень суровую и узкую мораль, строжайшее благочестие; они были очень нетерпимы ко всему, что отличалось от их крайне субъективного взгляда на мир. Внешняя церковная регламентация заменилась значительно более плотным и обязывающим контролем со стороны пуританских общин. Родился дух протестантизма - четкий, рассудочный, морализирующий, устанавли вающий множество формальных правил, и этот дух замечательно сочетается с характером современной культуры и особенно с культурой хозяйственной жизни, с высоко технологичными областями производства.

Этот узкий и холодный дух создает те представления о хозяйственной жизни, которые стали определяющими для развития современной цивилизации. Они могли быть совсем иными; сейчас, в связи с развитием того, что называют “экологическим кризисом”, когда возникают во множестве самые разные проекты “новой экономики”, можно легче, чем в предыдущие десятилетия, понять простую мысль: та экономика, которая возникла в начале Нового времени и считается самой важной, самой определяющей чертой современной цивилизации, та экономика не была единственным вариантом. Это не плод неизбежного хода истории и каких-то надмирных законов, это плод определенной культурной и душевной жизни.

Мы можем прослеживать историю этого влияния с той степенью подробности, какая нам потребна, благо документов довольно. Так, Витторио Альберти, знаменитый деятель Возрождения, один из “отцов-основателей” Нового времени, характеризуется как поклонник математизма, неутомимый расчетчик анатомии человеческого тела; этот Альберти написал трактат “О семейной жизни”, в котором изобразил, как следует вести домашнее хозяйство. Этот возрожденческий Домострой нахваливает необходимость сокращать расходы, утверждает деловитость и расчетливость в быту, учит осмотрительности, осторожности, недоверчивости, бережливости, ругмя ругает постыдную праздность и расточительство… Достаточно известны и те воззрения на хозяйственную жизнь, которых придерживались немецкие просветите ли, первые протестантские общины. Так же, как римская правовая мысль сменила “место прописки” в культурной сфере и стала жить теперь в “доме богословия”. так затем, с наступлением новой эпохи, она стала проживать по адресу “экономики”. В рамках упомянутого нами выше небольшого примера о том, что принятое сейчас в научной литературе подразделение на пункты и подпункты берет начало в схоластической литературе, можно вспомнить о том, какую роль упомянутое деление документа играет в современной экономической жизни. Кто сталкивался с составлением коммерческой документации, оформлением проспектов и бизнес-планов, разработкой документации к любому продукту, имеющему потенциальную коммерческую значимость, тот имеет представление, что современная экономическая жизнь в аспекте ее планирования и документации не в меньшей, а в большей, чем наука, степени связана со схоластическим по своему происхождению выделению частей документа, со строгим следованием “установленному порядку изложения” и “манифестированию содержания проекта в четких формах документа”.

Мы можем видеть и ограниченность такого рода развития. Ясная выбеленность формально-рассудочной жизни приносит свои плоды, но достижения на этом пути временны. Такое устройство душевной жизни, которое должно было возникнуть при столь формально-абст рактной организации общества, убивает культурную жизнь. Успехи, достигнутые на этом пути, по своей сути паразитарны; силы смерти дают выигрыш в эффективности только в живом организме. Так зубы эффективно жуют, поскольку внутри живы, а снаружи мертвы, так глаз ясно видит, поскольку мертвые части сочетаются в нем с живыми. Если же смерть распространяется глубже, эффективность исчезает вместе с целью этой эффективности, которую способна дать только жизнь. Силы смерти, которым наша культура обязана своим могуществом, распространяются все глубже, и если им не поставить предел, ясность будет достигнута за счет обнажения костей.

Формализованная правовая жизнь, в которой омертвела интеллектуальная жизнь Средневековья, привела к образованию так называемого бюргерства, стала тем, что Вебер называл “духом протестантиз ма”, - и тем самым оказала глубокое воздействие на хозяйственную жизнь Нового времени. Это правовое по стилю течение мысли, оказавшее глубокое влияние на складывающееся экономическое мировоззрение, можно назвать “духом равенства”. Связь формализованного мертвого мышления с “духом капитализма” можно проследить, обратившись к истории бюрократии, чем мы сможем заняться позже. Это родство протестантизма, по крайней мере на ранних этапах его развития, со схоластикой, мы можем видеть и в том, как этот протестан тизм проявляется в качестве очень абстрактной и формальной метафизики. Работа этого “духа” продолжается; и если тысячи лет назад с помощью такого рода рациональности была построена система права, а затем выстроены башни средневековой схоластики, затем это воплотилось в воззрениях первых протестантов, то теперь этот дух обрел силу в рациональном построении современной хозяйственной жизни, в организации современного производства.

Таким образом мы проследили преобразование того духовного импульса, который когда-то работал в схоластике. Таким же образом мы можем попытаться понять, куда ушел тот импульс, который действовал в феодальном обществе, в государственном устройстве феодализма, в той “войне против всех”, которая является плодом феодального государственного устройства. Феодализм, взятый в его культурном аспекте, сильнейшим образом влияет на дальнейшую историю обществ. С одной стороны, он порождает рыцарскую этику, а с другой - некоторые чрезвычайно негативные явления. Если мы сможем проследить ряд культурных импульсов, связанный с развитием мышления о хозяйственной жизни, в его взаимосвязи, станет очевиден и другой ряд, основные звенья которого выше уже обсуждались. Мы говорили, что научное мировоззрение занимает в современной культуре огромное место, это “духовный столп общества”, это становится традиционной структурой духовной жизни. Под науку теперь маскируется все - от магии и оккультизма и современных религиозных движений, до направлений в искусстве. Это научное движение имеет в основе не схоластический импульс, его внутреннее душевное строение совсем иное, чем то, которое ощущается в схоластике. Обратим внимание на внутренние импульсы научной жизни; это вовсе не внимание к детальной последовательности хода рассуждений, это совсем иные чувства: научное любопытство, интерес. В той же мере, в какой наука является одной из основных форм культурной жизни Нового времени, подобные чувства заполоняют все другие сферы - и потому кажутся “естественными”, безальтернативными. Мы имеем сегодня культуру интереса, культуру сенсаций, ценится то, что увлекает, щекочет нервы. В глубокой связи с этим стоит и невиданное в прежние времена распространение применения наркотических средств. Распространение наркотиков обычно увязывают то с городским образом жизни, то со “стрессами”, но интерес к ним лежит глубже, в самых основах культуры Нового времени, жадной, любопытной и жестокой. Если везде, во всех сферах культуры, ценится нечто сенсационное, щекочущее нервы и несколько опасное, то почему применение этих чувств к науке считается замечательным и похвальным примером научного любопытства, а применение их же к наркотикам - отвратитель ным пороком? Но поскольку “всем очевидно”, что жить надо интересно, ради интереса, то возражения против наркотического ухода от реальности звучат несколько фальшиво.

Основным душевным импульсом развития науки является “научное любопытство”, самая действенная парадигма науки - “испытание природы”. Если мы теперь обратимся к предыдущей культурной эпохе и поищем там, где же были распространены подобные душевные импульсы, мы найдем их именно в определенном аспекте феодализма. До сих пор недостаточно оценена преемственная связь импульсов, действовавших в феодализме, с определенной направленностью, существующей в современных естественных науках. То самое духовное течение, которое организовало феодализм - организованную распрю мелких властителей ради их частных интересов, - затем преобразова лось в то, что в разное время называли эмпиризмом, прагматизмом и проч., и что не имеет никакого отношения к действительному эмпиризму. Это тот же импульс “свободы”, ничем не ограниченного бесстыдного любопытства, - до каких пределов можно дойти, и изумления от отсутствия пределов, - который проявлялся в жизни феодального общества почти с той же силой, что и в современном развитии научной мысли. Это духовное воздействие оказало специфическое влияние на складывание современной науки и придало ей тот интеллектуальный вкус, который можно сейчас наблюдать повсеместно.

Примеров, свидетельствующих о таком характере современной науки, достаточно много. Скажем, Гастон Башляр (1987), размышляя о характере нового современного мировоззрения, которое должно, по его мнению, вырасти из методологии современной науки, пишет о истине как о проекте, модели, утверждает, что истины современной эпохи не являются чем-то, лежащим в природе и ждущим своего открытия, как это наивно полагали люди прошлых эпох, а совсем наоборот, истины производятся в процессе научного исследования, так что то, что произведено по правилам науки, и должно считаться истиной; он утверждает надиндивидуальную природу этой истины, непознаваемость ее для единичного человеческого рассудка, апеллируя к коллективной работе научного сообщества - истины создаются коллективами, а отдельный человек их не способен понять. И в рамках этих рассуждений у него возникает формулировка лозунга современной науки; прежде ученые спрашивали “как?” и “почему?”, и это устаревшие вопросы, вытекающие из устаревшей методологии, современный ученый спрашивает иначе, и вопрос звучит: “а почему нет?”. Если вжиться в то отношение, которое у Башляра (и далеко не у него одного - можно вспомнить “методологию проектирования”, развитую Г. П. Щедровицким, а также и многих других авторов) высказывается в отношении мыслей, в отношении смыслов и истин, и постараться почувствовать, что возникает в душе при таком подходе к миру, можно убедиться, что современная наука действительно вырастает из душевных импульсов, посеянных когда-то феодализмом. Разумеется, это не означает, что единственной причиной современного научного знания является феодализм в своих худших проявлениях; это указывает только на один аспект, часто забываемый сегодня - аспект душевных движений, лежащих за той или иной деятельностью людей. Существуют истории о различных “просвещенных” феодальных властителях, которые ставили эксперименты для проверки существования души: засовывали человека в металлическую бочку, жарили на огне, затем под строгим контролем открывали - и, не наблюдая выбегающей (или испаряющейся) из отверстия в бочке души, делали вывод о ее несуществовании. Такие истории обычно рассматриваются с точки зрения морали - дескать, безжалост ные были властители; значит ли это, что в чисто-познавательном смысле такие опыты являются достойным вкладом в эксперимен тальную науку? Эти мрачные истории имеют самое непосредствен ное отношение к современности. Сегодня человеку вшивают механическое сердце, и это рассматривается как замечательное достижение гуманизма и медицины. Существует ли уверенность, что через несколько сотен лет эти операции не будут вызывать те же чувства, как приведенный выше опыт по изучению души?

Можно констатировать, что европейский феодализм породил специфическое чувство чести, которое сказалось в дальнейшем в экономическом и политическом переустройстве общества, а также явилось причиной многих характерных черт современной культурной, в частности научной, жизни. Такое продвижение определенных духовных импульсов от эпохи к эпохе является правилом, а не исключением. Схоластика как культурное явление погибла, но воспитанный ей импульс породил то, что теперь придется окрестить “протестантской этикой”. Не остался бесплодным и разбойничий феодализм, та не знающая пределов дикость, в которой Европа существовала почти тысячу лет. Этот феодализм породил особое научное любопытство, холодное и безжалостное, особый научный склад не ума, а души, которая с большим пониманием относится к “испытанию природы” и верит самооговорам пытаемой природы. Поэтому не случайно пущенное гуманистами словечко - Темные века - укоренилось и прижилось; народное чувство языка ощутило внутреннюю правду названия.

Если рассмотреть эту черту научного мировоззрения и более широкое явление - “сенсационность”, чувственность культуры нового времени - более детально, то, конечно, это явление вытекает не только из некоторых черт феодализма. На специфическую окраску Нового времени - культуры вообще и науки в частности - оказал огромное влияние поднимающийся материализм, связанный в своем возникновении опять же с развитием индивидуальности человека; этот материализм приобрел особую окраску в эпоху Возрождения, затем развивался далее, все более отличаясь от “простых радостей жизни”. которые воспевали итальянские гуманисты, становился все более сухим, приобретал черты рациональности, а затем - математизации. Есть и другие влияния, но все же культура Нового времени не была бы той, которую мы наблюдаем, если бы европейский феодализм протекал несколько иначе, - так сказать, в “сокращенном варианте”.

***

Итак, при анализе явлений культурной жизни обнаруживается, что в рамках сходного ряда явлений (феодализм, рыцарство, схоластика и т.д.) есть тонкое, но глубокое несходство европейского и восточного типа. Несходство это коренится, как кажется, в том, что люди по-разному реагируют на сходные обстоятельства. Можно выразиться таким образом, что у людей в этих разных регионах были разные души. Разные феодализмы характеризуются одинаковой логикой происходящего. Сменяются этапы раздробленности и централизации, вечное колесо смены и возвращения перемалывает великие империи и гордых аристократов, появляется и вновь распадается система уделов. Происходит смена сакральных вождей (вана, халифа, короля франков) практическими властителями (сёгунами, султанами, майордомами). Но в рамках этой общей схемы имеются локальные варианты, которым не свойственно распространяться за пределы некоторого культурного региона. Эти локальные варианты и имеют особенную ценность; и важно уметь выделять эти тонко характеризуемые варианты, потому что оказывается, что именно они содержат зачатки будущего.

Однако на примере феодализма нам еще не удается отчетливо понять, в какой области следует искать корни этих тонких различий. Связано это с самим характером феодализма, с его упрощенностью, деградацией структуры общества. С гораздо большей отчетливостью и силой проявляются эти импульсы в явлениях не регрессивного, а прогрессивного ряда, в явлениях развития, а не деградации - конечно, в той мере, в которой вообще можно отделить в развитии прогрессив ный момент от деградации. И поэтому мы рассмотрим еще одно большое явление, еще один ряд гомологичных событий, тесно связанный в своем развитии с феодализмом.

Изменение понятия национальности

Понятие национальности развивалось на протяжении Нового времени и изменилось по сравнению со смыслом его в Средние века. На начальном этапе национальность мыслилась как непротиворечивое единство этнического, лингвистического, религиозного, территори ального и культурного компонентов. Затем такая концепция национальности рухнула под бременем противоречий. Если прежде можно было считать, что все перечисленные компоненты национальности есть лишь манифестации более глубокого единства, и этничность определяется непротиворечиво на основе единства языка и территории, религии и происхождения, то в дальнейшем выяснилось, что эти компоненты могут противоречить друг другу, и все чаще именно это и происходит. В разных регионах на первый план вышли разные аспекты прежде мыслившейся единой национальности: в одних регионах основным оказался религиозный аспект (в Старом свете), в других - культурный (преимущественно в Новом свете). Различные компоненты национальности и в прежние времена играли различную роль. У иудеев традиционно ведущую роль в определении этноса играл религиозный аспект, и потому всемирная по формальным основаниям религия - иудаизм - имеет четкую национальную окраску. Проще говоря, любой иудей по вероисповеданию становится евреем. Иначе обстояло дело в Греции - греком был человек греческого воспитания, греческой культуры, и прежде всего это человек, занимавшийся греческой атлетикой в палестре. Особую роль играет лингвистический аспект, но он не является ведущим; скорее, он служит маркером расхождения по иным компонентам национальности. Однако эти расхождения в “критерии национальности” до поры до времени не были столь важными, и только в Новое время оказалось, что национальность является одной из ведущих реалий мировой политической жизни. Со временем совсем особую роль для понимания нации приобрел новый аспект этого понятия - гражданство, принадлежность к определенному государству.

Это явление уникально для Нового времени. Понятие национальности начинает формироваться преимущественно на основе категории членства в государственной сфере. К этому понятию “гражданской национальности” начинают подстраиваться иные компоненты. Так рождались представления о советском народе, об американском народе, так пытается родиться теперь новое представление о российском народе (коми - они, конечно, русские, да и татары тоже русские, если сравнивать их с американцами, - так мыслится теперь понятие национальности). Само государство становится компонентом понятия национальности. Оказывается, что государственная принадлежность, гражданская принадлежность лица является одним из важнейших критериев при определении его национальности.

Это новая стадия развития обоих понятий, обеих реалий нашей жизни - государственности и национальности. Теперь понятие национального государства принимает очевидный, самотождественный характер. Это закономерный процесс: прежде в понятии национальности доминирующим являлся компонент культуры и связанные с ним явления - язык, религия и проч. Теперь национальная (народная) культура исчезает, растворяясь в культурных формированиях, зависящих от уровня материальных достижений цивилизации; религиозные различия, по прежнему очень жгучие, постепенно отступают с развитием доминирования светской культуры; территориальный и лингвистический компоненты более или менее успешно регулируются государством. В результате основой для национального самоопределения становится само государство, по факту своего существования мыслимое как мононациональ ное. Этот процесс еще далеко не закончился, и все же его можно отчетливо различить в современной истории. К факту изменения на протяжении истории того, что называется национальностью, мы еще вернемся, а сейчас рассмотрим образование этого нового фундаментального исторического образования - национального государства.

Образование национальных государств. - Контроль насилия.

Современность анахронично не различает разные по сути образования государственно-правовой сферы общественной жизни, которые существовали в разные времена. Основа правовой сферы и государства как аппарата регулирования насилия в истоке своем определяется комплексом понятий, связанный с войной, распрей и миром, дружбой. Государственная сфера представала у германцев как дружество , как совокупность людей, пусть кровно не родственных, но поддерживаю щих мир и дружбу (frith and freondscipe - так это именовалось в английских законах). Дружество, “сфера мира”, приходит на смену вождеству, но это еще не государство, и первые конунги стояли во главе королевств, но не государств. Другая сфера жизни, которую воспринимают зачастую анахронично, - этническая, для нее важнейшими оказываются понятия, восходящие к противопоставлению свой, родной /чужой. Вплоть до позднего Средневековья понятия нации и государства существенным образом не выделялись; такие вещи, как нация и государство, без которых немыслим современный мир, еще не существовали.

Сначала рассмотрим те корни возникновения государственной сферы, которые лежат в собственно-правовой области. В традиционном обществе когда кто-либо убивает человека, его преследуют родичи убитого: на родных убитого ложится долг кровной мести. Именно на этой стадии можно говорить о вождестве, о племени. С возникновени ем правовой сферы она начинает вмешиваться в такую распрю и поначалу фиксирует правила, согласно которым должна производиться месть, но сама месть по прежнему предоставляется родственникам убитого. Эту стадию мы узнаем, например, в порядках общества средневековой Исландии. Затем, развиваясь, правовая сфера берет на себя установление виновного и розыск его; со временем она начинает рассматривать месть родичей как самостоятельное преступление, то есть государство утверждает свои исключительные права на осуществление насилия в обществе. Так обстоит дело в дружествах, например, германских протогосударствах, а затем в феодальных средневековых королевствах. Такое развитие регуляции насилия в обществе показывает, что поначалу племя и государство неразличимы; месть производят родичи, соплеменники убитого. По этой причине говорить в данном случае о государстве - анахронизм; мы говорим здесь о государстве, поскольку эти функции в обществе сейчас выполняет государство. Итак, государственно-правовая сфера начинается с социального воплощения чувства справедливости, с регуляции насилия и мести.

По мере расширения правовой сферы, ее специализации понятия племени и государства все более расходятся, приближаясь к своему современному смыслу, и именно тогда появляется понятие народа, нации. Это тоже современное понятие, как и государство. Еще в раннем Средневековье английские короли называют нацией всех, кто находится под их юрисдикцией - англов, саксов, бриттов, ютов, фризов… Нация - это те, кто служит одному сюзерену, те, которые объединены в одно историческое тело. Примерно так же обстоит дело в Германии. Племенем считается группа людей, связанных родством (в том числе искусственным - принятые родственники, друзья-побра тимы и т.д.). Нацией же считается все население государства (протогосударства), все люди, за распрю между которыми отвечает властитель, в распри которых он может вмешаться. В силу такого отношения к власти нацией оказываются не родственные группы людей, а те, которые имеют одну историческую судьбу в связи с одинаковым подчинением.

Когда появляется дифференцированное и специализированное государство Нового времени, которое запрещает обиженным вершить расправу и берет суд в свои руки, понятие, основанное на родстве (племя) и понятие, выросшее из чувства справедливости, основанное на праве на насилие, воздаянии за зло (государство), - эти понятия расходятся. Поэтому время становления государств современного типа совпадает (в Европе, где это был естественный процесс, а не внешнее заимствование) с временем становления наций. Конечно, может возникнуть вопрос: а как же в остальном мире, в древние и более поздние времена, разве не было наций? В том-то и дело, что такого образования, которое называют нацией современного типа (образцы: англичане, французы) раньше не было, этнические образования обладали иным характером: племена, народности, но не нации в современном смысле. Нации, как и государства - категория молодая. Это означает, что смысл слова “греки”, когда оно относится к временам Эллады, совсем не подобен тому смыслу, который сегодня вкладывается в понятия “англичане”, “французы”; понятие же “китаец”, относящееся к временам Яо и Шуня, вовсе не имеет отношения ни к “грекам”, ни к “англичанам”. Это понятия разных сфер, а не виды одного рода. Точно так же сегодняшние бушмены не являются нацией в том же смысле, в каком ей являются англичане.

Именно поэтому первая форма государства, которая возникла после начала Нового времени, самым прямым образом связана с образованием наций, это национальное государство. Права кровной мести еще сильны, юстиция еще слаба и ей трудно устранить родичей от расправы над преступником, и потому государства ограничиваются территориями, населенными более менее близкими племенами. Люди соглашаются доверить суд и месть соплеменнику или близкому по племени человеку, но не согласны поступаться древним правом мести ради чужеземельных установлений. Именно по этой причине происходит частичный возврат от универсальности римского права к многозаконнос ти; каждый народ имеет право на свой суд, по своим обычаям. Датчан в Англии судят по датским законам, англов - по законам англов. И потому же в новой Европе мы не встречаем империй, первые возникающие государства - монархии, ограниченные сравнительно небольшой территорией. Но и это словоупотребление - монархия - является анахронизмом, ведь монархией мы называем один из типов государств Нового времени. Специфически средневековую форму, из которой развилось современное государство, можно, например, именовать державой, которая бывает раздробленной или автократической.

Со временем, по мере роста сил государства, по мере редукции родовых структур, перемешиваемых феодализмом, это правило (“этнической юрисдикции”, “персонализации права”) становится все менее обязательным. Наступает эпоха империй, когда государство обладает достаточной силой, чтобы навязать себя даже иноплеменной территории. Законы становятся все более универсальными, римское право, основанное на общности закона для большой территории, возвращается, - вновь возникает территориальное право. После национальных монархий наступает время абсолютных монархий, или империй Нового времени. Вслед за этим наступает современный этап, когда средства насилия оказываются столь доступными, что любой народ может претендовать на получение государства в собственное пользование, претендовать на самоопределение. Это - время демократических государств.

Конечно, подобная схема рисует лишь один аспект отношений; здесь не показаны влияния территориальных связей, власти, основанной на земельной собственности, феодального устройства, стирающего прежние племенные грани. Однако описанный аспект государства - распределение права на насилие, проблема кровной мести - имеет самое существенное значение, поскольку связан с чувством справедливости, корнем и нервом любого явления сферы права. Рассматриваемая государственная сфера по преимуществу имеет дело с регуляцией насилия в социуме. Можно вспомнить определение известного американского социолога Парсонса (1998): “Эффективная государственная монополия на применение силы является одним из главных критериев интегрированности высокодифференцированного общества”. Описывая внутреннюю динамику регуляции насилия намеренно выпущен из виду аспект внешнего насилия, войн и т.д. - эти процессы оказывают на спецификацию общества в государственном аспекте меньшее (а главное, менее специфическое) влияние, чем аспекты внутреннего устройства. Известно, что завоевания могут сплавлять народности побежденных (бриттские племена) и победителей (англы и саксы), могут создавать новые народы. Несомненно, эти влияния сильно изменяют предложенную выше простую схему, но не отменяют ее; отношения, построенные на регуляции внутреннего насилия, продолжают действовать.

Слияние в XV в. государственности и народности - Волна становления национальных государств

Как же возникли реалии, являющиеся содержанием современных понятий нации и государства? В XIV-XV веках на западе Европы между Францией и Англией идет Столетняя война (1337-1453). Во Франции она отягощена крестьянскими восстаниями, самое крупное из которых - Жакерия, в Англии эта война продолжена войной Роз (1455-1485), гражданской войной между сторонниками Йорков и Ланкастеров. В XV веке войны заканчиваются, и на историческую арену выходят новые образования; вместо вошедших в войну феодальных держав и в Англии, и во Франции появляются национальные монархии. Во Франции при Людовике XI (1461-1483) происходило восстановление после Столетней войны, расчетливая политика этого короля привела к захвату части Бургундии, так что Франция стала приобретать современные границы. Консолидация страны происходила под впечатлени ем недавней войны, авторитет королевской власти вырос, она стала пониматься как выражение национального единства, - новый по сравнению с феодальной Европой момент. Для появления этой точки зрения во французском народе многое сделала Святая Жанна. Взаимодей ствие нового представления о национальности, понимание ценности центральной власти, духовное воздействие Жанны привело к рождению новых исторических образований - национального французско го государства и французской нации.

Государство в современном смысле этого слова возникло именно в это время, в середине XV века. Говорить о государстве до XV в. - значит использовать анахроничное название, называть знакомым нам словом до некоторой степени похожую, но принципиально иначе устроенную реальность. Точно на тех же основаниях люди Средневековья думали о времени жизни Иисуса Христа в терминах своей реальности, называя апостолов рыцарями, приписывая им одежду и нравы XII, XIII вв. Говорить о прошлом в современных терминах, несомненно, удобнее - но не истиннее.

Почему эти образования, государства Англия и Франция, вышедшие на историческую арену после Столетней войны вместо английской и французской держав, - почему их следует считать чем-то новым? Конечно, монархии XVI, XVII веков гораздо более централизованные образования, чем королевства Средневековья. Однако в разных культурных регионах за многие века истории человечества не раз проходили циклы интеграции-дезинтеграции политических образований. Из отдельных самостоятельных владений складывались более менее централизо ванные обширные образования - “ранние империи”, некоторое время существовали и затем раскалывались, разрушенные завоевателями и поделенные между наследниками. Разница в степени централизации лишь количественная, да и она не абсолютна. Империя Цинь Ши-хуанди была более централизованной, чем Франция при Людовике XI. В строении государств, этих новых феноменов, впервые появившихся в истории, можно обратить внимание на некоторые моменты.

Во-первых, государства Нового времени являются значительно более устойчивыми, более централизованными, у них более выделены, специализированы органы государственного аппарата. Эти особеннос ти в полной мере проявились не в XV, XVI вв., а гораздо позже, но зачатки этих явлений можно различить уже в самом начале Нового времени. Так что разница состоит в степени специализации органов государственной власти, а тем самым - в качестве целостности самого государственного образования.

Современное государство есть тотальное высокоустойчивое образование. “Государства” Древнего мира имеют совсем иной характер. Это были (за исключением, может быть, Римской империи) рыхлые, неустойчивые, постоянно расчленяемые и вновь собираемые в силу военных и династических авантюр образования. Марру (1998) называет их “игрушками судьбы”, которые “…не обладают авторитетом, нужным для того, чтобы сообщить человеку глубинную духовную основу, ту, которая придает смысл миру и жизни”. Древние государства действительно не придавали смысла человеческой жизни, он брался из иных источников. Зато современные государства совсем не таковы, государственные чувства, ими вызываемые, очень сильны, и государственная идеология является сейчас одной из самых распространенных идеологий в мире; множество людей видят смысл своей жизни в силе государства. Характерно не только отличие древних государств от современных, но и отличие людей: в древности никому бы в голову не пришло искать смысл жизни в существовании “игрушек судьбы”, а современный историк видит в этом недостаток древнего типа общественного сознания.

Не только греческие полисы, вольные города Средневековья или территориальные племенные союзы не являются типичными государствами, но и такие образования, очень похожие на современные государства, как “ранние империи”. На ряд важных отличий государств Нового времени от этих империй можно будет указать в дальнейшем изложении, а сейчас обратим внимание на принципиальную их нестабильность; многоплеменные и многонациональные, чрезвычайно разнородные в области культурной и экономической сфер, эти “квазигосударства” быстро распадались и были много менее устойчивыми, чем современные государства. При этом сравнивать надо не абстрактную длительность существования, скажем, Аббасидского халифата или империи Карла Великого с современными государствами, а длительность относительную, поскольку история идет с различной скоростью на разных своих этапах. Современная история по отношению, скажем, к истории Средних веков является ускоренной и десять лет сегодня означают для исторического процесса нечто совсем иное, чем десять лет в VIII в. Востоковед Адам Мец писал: “Существование мировых империй всегда обусловлено наличием гениального властелина или особо жесткой касты и во всех случаях противоестественно”. Для истории до Нового времени это верно, и показателем противоестествен ности служит кратковременность существования ранних империй. Мы сможем чуть позже коснуться некоторых аспектов, сопровождающих специализацию государства, а сейчас обратим внимание на другой аспект происходящего.

XIV-XV вв. - эпоха формирования европейских наций. В это время появились в качестве национальных единств англичане и французы, венгры, валахи… Появились и соответствующие государства. На примере Англии, как островного государства, с особенной отчетливостью прослеживается процесс образования наций. Еще в конце I тысячелетия по Р.Х. территорию современной Британии населяли десятки народов. Кроме упомянутых выше англов, фризов, саксов и проч., там жили скандинавы - будущие шведы и норвежцы, датчане, исландцы, а также ирландцы, валлийцы. Отношения их были очень сложны; так, исландские конунги, захватывая куски Ирландии, через пару столетий забывали исландский язык, и их вторжения на территорию Британии были вторжениями ирландской речи. В начале II тысячелетия шло складывание английской народности : еще в XII в. короли Англии обращались к своим подданным как к “французам и англичанам”, а к концу XII в. норманны почти слились с англичанами, английский стал разговорным языком почти всех сословий, кроме высших феодалов и королевского двора. С XIV в. общеанглийский язык становится народным, разговорным и литературным, на нем говорят уже все сословия. С 1362 г. на нем ведутся прения в парламенте. В конце XIV в. Уиклиф перевел Библию на английский язык, Чосер создал литературный английский (по крайней мере тот его вариант, который просуществовал до “Библии короля Якова”). Эти факты можно считать симптомами возникновения английской нации, которая сложилась именно к XV в.

Сходные процессы происходили в Испании, Италии, Германии, хотя и с некоторым отставанием. В центре Европы идет подготовка к сложению наций: рушатся племенные связи, складываются народности. Существовавшие до эпохи войн XIV-XV вв. государственные образования не были основаны на принципе примата национальности. Завоевания и системы наследования позволяли государям владеть чрезвычайно разнородными в этническом отношении землями и, что важно, протеста против “иноплеменного” властителя практически не было: достаточно вспомнить империю Карла Великого, Священную Римскую империю и ту верность, с которой служили английской короне во время Столетней войны ее французские вассалы - гасконцы и бретонцы. Все государственные образования Средневековья относились к типу “ранних государств”, феодальных королевств: в них не было выделенного и дифференцированного аппарата управления. При этом империя Карла Великого раскалывалась не на этнически однородные блоки; Нейстрия, Австразия, Бургундия, Аквитания - исторически сложившиеся области, но не моноэтнические, почти в каждом из этих блоков жили, помимо бургундов или аквитанцев, кельты (бритты), галло-римляне, а также бретонцы, бавары, лангобарды, баски, авары, фризы, саксы, аламаны, тюринги….

Возникновение нации сопровождается разрушением племенной структуры. Очень хорошо этот процесс виден в Германии. Племенная структура германцев, еще живая во времена Карла Великого, к началу Нового времени уже разрушена, на месте племенных территорий находятся княжества, разрезанные и скроенные в результате феодальных отношений - наследований и выгодных брачных союзов, войн и захватов. Феодализм перекроил, перемешал ранее незыблемые племенные структуры, и в результате феодального замеса образовалось такое состояние этнической общности, которое начало становиться нацией. Это национальное сознание отличалось от племенного; для племени самым важным является деление на “свой” (родной) / “чужой” (неродной). Национальное объединение происходит, учитывая этнические признаки (в основном в нацию сливаются близкие племена), но в значительно большей степени на национальное объединение оказывает влияние религия, культура, общность исторической судьбы и даже хозяйственный уклад. И в этот ряд встает теперь понятие государства.

В прежние времена никакой связи между властью в данной территории и этнической принадлежностью племени не существовало. Вспомним Византийскую империю: в ней поведение национально стей было совсем иным, чем в государствах Нового времени. Государство проводило активную политику ромеизации национальных меньшинств, но при этом крупных восстаний на национальной почве не было. Более того, этническая разобщенность населения усиливала централизаторские тенденции, так как религиозно-этническая рознь использовалась государством для ослабления самостоятельности отдельных групп. Здесь можно видеть направленное развитие специализации: тот самый фактор, который мог бы в иных условиях приводить к децентрализации, распаду державы, в условиях устойчивой централистской тенденции только усиливает ее. Византийская многоплеменность усиливает социальную нестабильность (неустойчивая экономика, крупные миграционные потоки населения и т.д.), и эта нестабильность требует сильного государства и объективно способствует дальнейшему развитию централизации. Это тупиковый путь специализации: на любые дестабилизирующие воздействия система отвечает привычным хорошо отработанным способом и не может изменить стереотипного поведения.

Итак, в Византии многоплеменность приводила к централизации, в обществах Нового времени она же является децентрализующим фактором. В Новое время представление о национальном единстве основывается не на признании власти того или иного короля, той или иной династии, а на определенном национальном чувстве, тесно связанном с комплексом государственных чувств. Происходит двунаправ ленный процесс. Этносы начинают образовывать “под себя” государства, и с другой стороны те этносы (не чрезмерно различающиеся), которые оказываются в рамках одного государства, начинают сливаться в один народ. В это время возникает представление о границе; точнее, оно вспыхивает с особой яркостью, становится важным. Граница имеется в виду как территориальная, так и культурная, символичес кая граница, обозначенная флагами и национальными гербами.

В это время появляется чувство патриотизма. Любовь к родине становится чувством более личным, более возбужденным, и кроме того - более абстрактным, поскольку человек болеет душой не только за свою деревню и городишко, где вырос, а за нацию, за страну. Ввиду отсутствия таких реалий до появления государств нового типа и патриотизма в современном смысле не было, это - понятие Нового времени.

Феодальное государство, королевство, княжество, удерживалось иными, не национальными силами. После рубежа, отмеченного кровавыми войнами XIV-XV вв., ситуация удивительным образом изменилась. Нациосозидающая волна прокатилась по всей Европе. В основном нациями становились германские этносы; возникли англичане, французы, немцы. Но нациями становятся также и многие этносы юга и частично востока Европы: валахи, венгры, поляки, чехи. Нации возникают на Пиренейском полуострове, на Балканах. Кристаллизуются национальные характеры; именно с XIV, XV вв. в литературе впервые появляются меткие замечания о национальных особенностях тех или иных наций - немцев, французов, англичан, итальянцев. Тогда впервые появляются мудрые наблюдения, злобные насмешки, сатирические зарисовки, связанные с собирательным образом представителя нации. Грубо говоря, анекдот, начинающийся словами: “Идут немец, англичанин и француз…”, - не мог появиться ранее XV-XVI вв.

Развитие национальных особенностей, национальных характеров не могло не сказаться на языке. С XIV, XV вв. начинается интенсивное развитие новых европейских языков. Многие исследователи начинают отсчет времени Возрождения с Петрарки; этот поэт был одним из первых, кто писал стихи на национальном языке, а не на латыни; естественно, при этом шло и создание родного языка, который из вульгарного простонародного говора становился языком искусства. О ситуации в Англии уже говорилось; во Франции к XV завершен процесс объединения страны, происходит интенсивное слияние народностей, формируется единый язык.

Именно после изменения, произошедшего в самом начале Нового времени в государственной сфере, смогло появиться новое представление о праве - праве национальностей. Право народа на самоопреде ление является принципиально новым явлением; до начала Нового времени такого лозунга быть не могло, он сложился только в новую эпоху. Произошло это потому, что появление новой политической реальности - рождение современного типа государство - сплавилось с появлением еще одного новообразования - нации современного типа. Нация, как ее мы сейчас видим, явление довольно молодое; сравнивать народы всей земли по “этническому признаку” неуместно, поскольку этногенез в разных регионах шел разными темпами и самые понятия нации, народности далеко не везде применимы; проще говоря, есть области, где для культуры людей различение по этносам не важно, и привнесение туда классификаций, выработанных в местах, где культура интенсивно работает с национальными признаками, только искажает реальную картину. В частности, только в Европе и только начиная с Нового времени национальные признаки стали играть в истории такую огромную роль, свидетелями которой мы являемся.

По этой причине новый, зародившийся в Новое время тип государства можно называть национальным государством. Обычно историки называют его сословно-представительной монархией; для многих стран это обозначение вполне правильно, для многих терпимо, но беда его в том, что оно недостаточно отражает самый характерный момент в развитии государственности в Новое время, его сплав с национально стью. И. Солоневич (1998) утверждает: “Каждый народ мира стремится создать свою культуру, свою государственность и, наконец, свою империю”. Это характерное высказывание; во-первых, оно относится только к Новому времени и народам, вошедшим в Новое время. Во-вторых, оно интересно своей бескомпромиссностью. Автору кажется, что он высказывает нечто бесспорное и самоочевидное. До некоторой степени это так и есть: в Новое время люди, народы и государства устроены таким образом, что это высказывание кажется им очевидным. Однако так было не всегда. Причем нет смысла разбираться, хорошо это или плохо, должна ли каждая нация иметь свое собственное государство, является ли угнетением для нее существовать в несобствен ном государстве (то есть государстве другой нации), должна ли нация обязательно подчинять иные нации, строя свою империю, - это оценочные вопросы, сейчас важно подчеркнуть, что весь круг таких вопросов возник относительно недавно, с наступлением Нового времени, до того представление о собственном государстве какой-либо нации было бы представлением о мокром огне.

Только в Новое время могли возникнуть такие “горячие точки” Европы, как Эльзас-Лотарингия; они служили яблоком раздоров, поскольку в их населении не было отчетливого преобладания одной нации (немцев или французов). До Нового времени таких мест было гораздо больше, однако они не являлись “горячими”. А сегодня является почти правилом, что области, где на небольшой территории сосуществуют несколько народов, являются очень напряженными и в них регулярно происходят вспышки насилия.

Редкие феномены сосуществования на равных правах наций и языков в сегодняшнем мире лишь подтверждают правило. Одно из таких мест в Европе, которое славится своим мирным характером, - это Швейцария. Швейцарский союз образовался в 1291 г. для борьбы с претензиями Габсбургов. С тех пор на ее территории происходили многочисленные войны, в том числе и междоусобные, поскольку этнически разные части населения переходили на сторону завоевателей. Фактическая автономия от империи была достигнута значительно позже, в Швабской войне 1499 г. Международное признание Швейцария получила только в XVII в., в 1648 г., после подведения итогов Тридцатилетней войны.

То есть Швейцария появилась в результате совместного отпора мелких владений сильному противнику - австрийским Габсбургам, и более 200 лет страна провела в гражданских войнах всех размеров и длительностей, пока кантоны и свободные земли не выучились сосуществовать друг с другом (борьба “лесных” и “горных” кантонов; восстание “Зондербунга” и конституция 1848 г.). Если бы не ослабление торговых путей через центр Европы, не бедность Швейцарии тех времен, можно не сомневаться, что страна была бы разорвана в клочья окружающими национальными монархиями, и были бы сейчас куски Швейцарии в составе Германии, Франции, Италии, Австрии. У каждого кантона и каждой свободной земли, вольного города было свое самоуправление, собственная внутренняя и внешняя политика. Органа центрального управления у конфедерации не было, лишь периодические собрания представителей различных земель. Только то, что Швейцария была никому не нужна, дало ей время на самовоспитание. Многочисленные внутренние раздоры и бедность страны имели и другое следствие - торговля людьми, знаменитые швейцарские наемники. В XVII-XVIII вв. Швейцария была чуть ли не “европейской Чечней”.

Так что свой, конфедеративный тип демократии, в отличие от английского, парламентского, Швейцария выкупила кровью, сотнями лет непрерывных войн. Проще говоря, не демократия делает швейцарцев демократичными, не форма правления как таковая, а история достижения этой формы правления, память о заплаченной за нее цене.

Сила влияния государственности на понятие национальности в Новое время столь велика, что швейцарцы постепенно начинают представляться чем-то вроде нации, почти единым народом. В большинстве случаев при определении национальности люди ориентируются прежде всего на язык; однако для швейцарцев внутреннее чувство делает исключение, даже узнав, что в этой стране говорят на четырех языках, ее обитателей не перестают ощущать как нацию “швейцарцев”. Единое государство и общая культура спаивают различные племена настолько сильно, что объединяющая сила влияния этих факторов может противостоять даже разноязыкости этих племен. В результате идет процесс интеграции различных народностей в более крупные народы.

Прежде наций было очень много; то, что сегодня с большим основанием именуется немецкой нацией, шесть-семь столетий назад представляло собой множество племен и народностей. Если мы рассмотрим ситуацию в Европе середины или конца XIX в., мы увидим картину сильного стремления к слиянию народностей. В это время в наибольшей степени осознавалось, что во Франции живут французы, а в Германии - немцы. Однако после перелома на рубеже веков ситуация начала меняться, и ко второй половине ХХ века стали преобладать иные тенденции: это, во-первых, разложение самого явления “народ” и, во-вторых, новое усиление национального чувства, но уже на иной основе.

Разложение национальности на компоненты

Наряду с упомянутой интеграцией родственных племен в народы идет и обратный процесс разложения племенного единства, но совсем иным образом, - не на более мелкие племена, а на составляю щие самого понятия “народ”. Неделимое прежде представление о национальности, о единоплеменности стало размываться как раз тогда, когда идеологически оно оказалось востребованным с особенной силой. Прежнее единство происхождения, религии, языка и обычаев (определение национальности, данное Геродотом) распалось; в Новое время регулярно возникают ситуации, когда общие по происхожде нию и языку люди имеют разную религию, а у людей, принадлежа щих к одной конфессии, различаются обычаи и язык. Сложность проблемы национальности выходит на первый план тогда, когда вскрывается ее составная природа, становится очевидным, что национальность не есть элементарное, базовое понятие.

Именно в современную эпоху, когда национальность выдифферен цировалась из сопутствующих явлений, приобрела отчетливость и стала критерием идеологии, государственности, самоотождествления людей, - в эту эпоху составляющие ее компоненты, развивающиеся в принципе независимо, начали входить во взаимопротиворечие. Причина - в самой природе явления; именно вызревание национальности, ее выявление и специализация привели к самостоятельному развитию компонентов. Былое аморфное единство, полагавшееся неделимым, оказалось утерянным, и сейчас отнесение человека к какой-либо национальности является во многом его осознанным выбором - он сам решает, какой он нации, поскольку у множества людей этот вопрос, прежде полагавшийся решаемым с природной необходимостью, теперь допускает альтернативы. Сербы и хорваты отличаются, по сути, только вероисповеданием; многие народы Средней Азии различаются государственной принадлежностью. Можно относить себя к определенной национальности по гражданству, по крови (происхождению), языку, обычаям, религии… В одних нациях родство считается по матери, в других - по отцу, в результате дети от смешанных браков не относятся ни к одной нации или сразу к обоим. При этом может оказаться, что выбор самого человека относительно его национальности не поддерживается социумом, так что появляется все больше людей, относящих себя к определенной национальности, а сообщество людей этой национальности не признает их своими; появляются люди вовсе без национальности, что казалось невозможным в прежние времена, когда не иметь национальности было столь же диковинным заявлением, как если бы кто-либо признался, что у него никогда не было матери.

Определение Гумилева - к этносу принадлежат люди, сами себя к нему относящие - не разрешает возникающих противоречий. Для Древней истории оно является анахронизмом: люди тогда не обладали такой силой личности, чтобы своим волеизъявлением относить себя к какому-либо этносу; принадлежность к народу была формой группового сознания, и правильнее для тех времен будет сказать, что к народу относились те люди, которых сам народ к себе причислял. Положение “сам себя отнес к какому-либо народу” - возникло в качестве массовой ситуации только начиная с Нового времени, такому положению дел от роду всего несколько сотен лет. Но это “этническое самоопределение личности” может входить в противоречие с народным чувством: некоторые люди считают себя относящимися к какому-либо народу, а большинство народа их к единоплеменникам не относит. Определение Гумилева, данное как исторически-верное, на самом деле является описанием возможного будущего: так, скорее всего, будет обстоять дело через несколько сотен лет, если события будут продвигаться в том направлении, в котором они развиваются сейчас.

Итак, в Новое время установилась совсем особая связь между национальностью и государственностью; государства мыслятся как устроенные одной национальностью, и национальность претендует на отдельное государство. Основой солидарности общества стал выступать принцип национальности. С другой стороны, после разложения понятия национальности на составные компоненты, выступившие в своей противоречивой отделенности друг от друга, государственность стала новым и решающим компонентом национальности, так что институт гражданства стал даже в большей степени определяющим для определения границ национальности, чем традиционные признаки общности происхождения, религиозной принадлежности, языка и обычаев. Не так давно зарождался новый этнос - советский народ; окончательно сформироваться он не успел, но тенденция к государственному нациоопределению осталась: сейчас некоторые сравнительно уверенно говорят о “россиянах” не как о гражданах, а как об этносе, а иные употребляют слово “русские” в применении ко всем лояльным гражданам России. Здесь есть свои градации, и ясно, что татары, якуты и мордва в гораздо большей степени русские, чем осетины и чеченцы. И все же само наличие таких градаций весьма характерно; далее в этническом самосознании отстоят те народы, которые стремятся к государственной самостоятельности, и сильнее стремятся к самоопределению те, кто резче отделен этнически. Подтверждает это и пример США, где португальцы, ирландцы и негры стали американцами и воспринимаются практически повсеместно как представители одной нации, а не только одного государства.

То, что в Новое время развивается именно национальная государственность, легко распознается хотя бы из сравнения списков современных государств и государств Европы XVI в. Тогда, на заре Нового времени, существовало несколько империй (Карла V, Священная Римская, испанская Филиппа II, Османская) - все впоследствии развалились. Существовали также и национальные государства - Англия и Франция, дошедшие с тех времен почти в тех же границах. Важно и то, что империи начала Нового времени разваливались не как либо иначе, а на национальные государства. Существовавшие в то время мелкие государства (итальянские, немецкие) объединялись в основанные на национальном принципе единства. Последние европейские империи “скончались” в ХХ веке: в начале века - Австро-Венгерская империя, в конце - Русская. На их месте образовались группы государств с претензией на мононациональность. Понятно, что претензия такого рода никогда не может осуществиться и дробление (Чехослова кии, Югославии и т.д.) продолжается, однако направление движения и его идеальная цель сформулированы со всей отчетливостью.

Процесс развития принципа национального государства продолжается и сегодня. Доказательством служит не только развал СССР или Югославии. Существуют претензии на независимое государственное существование Шотландии и Северной Ирландии, Уэльса, французских канадцев в Квебеке; наблюдается рост буквально из ничего национального самосознания, и как следствие - требования автономии в таких, казалось бы, моноэтнических странах, как Франция (провансальцы) и Испания (баски). Баски являются остатками доиндоевро пейского населения Европы, на протяжении Новой эры не существовало никаких тенденций к их государственному самоопределению, и только в последние десятилетия возник сильнейший всплеск национальных чувств - и требование самоопределения. Давно сошедшие с исторической арены этносы осознают себя - и тут же, как само собой разумеющееся дополнение к факту национальной обособленности, стремятся к государственной самостоятельности. До XV века это было невозможно себе помыслить. Право наций на самоопределение сейчас стало банальностью, но когда-то такой принцип государственного устройства еще не существовал.

Прослеживая в Европе историю образования государственности современного типа, который начал свое развитие в XV в. с “национального государства”, мы снова находим “волну дат”, идущую приблизительно с запада на восток. На крайнем западе Европы нации и национальные государства возникают к XV в., центральная Европа несколько отстает, и даже очень сильно отстает от западной; к XVI, XVII вв. складываются в основных чертах многие нации юга и востока Европы, а также их национальные государства, хотя эти образования не столь оформлены, как их западные гомологи. К XVIII-XIX вв. данный тип государственности оформляется в южной и центральной Европе (Италия, Германия). То есть эта волна дат “залила” всю Европу (не говорим пока о восточной) за 400 лет, с XV и до XIX вв.

В России примерно в XIV-XV веке закончилось монгольское иго и возникла национальная монархия - Московское царство (рубежными датами можно считать 1380 г. - битва на Куликовом поле и 1480 - стояние на Угре). К середине XV века Орда распалась на Казанское ханство, Крымское ханство и Большую Орду со столицей в Сарае. В 1452 году московский князь Василий II фактически освободился от сюзеренитета Орды. Уже при Иване III Москва была юридически независимой, это был первый русский властитель, носивший титул “государя всея Руси”. При Василии III (1505-1533) Русь можно считать в значительной степени консолидировавшейся. Эти даты указывают на ступени образования национального государства, которое возникало на Руси в XV-XVI вв.

Легко видеть гомологии между объединением французских герцогств в конце Столетней войны и собиранием земли русской московскими князьями, даже по внешней “астрономической” шкале отсчета эти процессы одновременны. XV век почти для всей Европы является временем войн и усобиц, в которых постепенно начинает преобладать тенденция к централизации; в результате из череды войн XV века развиваются первые послефеодальные централизованные государства. XV век в России ознаменовался не столько битвами с Ордой, сколько длительной феодальной усобицей: после смерти Василия I шли династические войны между Дмитрием Шемякой и его сторонниками и Василием II. В смысле властителя централизованного государства Иван Грозный гомологичен Людовику XI: при обоих этих монархах с особенной силой проявились централизаторские тенденции и в существенных чертах определились национальные монархии, характерные для Нового времени. Иван Грозный нанес смертельный удар системе уделов, подчинил с помощью опричнины бояр и княжат центральной власти.

Сходные процессы шли в это время и на востоке Евразии. Предыстория событий XV в. такова. В Японии в VII в. род Фудзивара лишает власти императора, Фудзивара правят в качестве кампаку (канцлеров), в XII в. идет борьба домов Тайра и Минамото, в 1192 году Минамото провозглашает себя сёгуном (военным вождем), затем происходит несколько смен династий сёгунов, правивших с помощью военного правительства (бакуфу). Однако этот переход власти от императора к сёгуну не сказался на реальном устройстве государства. Это лишь обычное при феодализме замещение владыки, становящегося ритуальным, на реального вождя. То же самое происходило во Франции с майордома ми, подменившими королей, сходные процессы шли в средневековой Турции, Египте и т.д.

Действительные изменения в устройстве государства произошли в Японии в XV в. XV век в Японии - это война годов Онин (1467-1477), гражданская война между феодальными владыками (даймё). К началу этой войны в Японии насчитывалось около 260 владетельных домов. За войной годов Онин последовал еще ряд усобиц, вместе они длились около 100 лет, до 1568 года, когда солдаты Одо Нобунага заняли Киото. Как и в других регионах, за чередой гражданских войн XV и XVI века началось объединение страны. Одо Нобунага начал это объединение, продолжил его Тоётоми Хидэёси (до 1598) а завершил Токугава Иэясу (сёгун с 1602). Токугава создал централизованное национальное государство, положив конец междоусобным войнам, и в этом смысле он (а также Хидэёси и Нобунага) гомологичны плеяде московских государей XV века - Василию II, Ивану III, Василию III - вплоть до Ивана Грозного. Иэясу развивал торговлю, обновил аппарат управления и прикрепил крестьян к земле - чему аналогичны действия Петра I в России через 100 лет; Петр, как известно, закрепил крепостное право.

Схема огосударствления - Кольцо времени

Развитие государственного устройства (относящееся ко второму типу гомологичных событий, выявленных нами) идет по обычной схеме интеграции нескольких элементов в новое целое; такая схема может быть названа метасистемным переходом. По схеме интеграция государств ничуть не отличается от эволюции многоклеточности и других типичных процессов метасистемного перехода. Наиболее развития единица (Московское княжество, Парижское графство, Пруссия) доминирует и подчиняет себе окружающие единицы. Этому способствуют гражданские и внешние войны, выявляя преимущества централиза ции, чем и пользуются потом деспоты от Ивана IV до Гитлера, “проедая” векселя, накопленные предками на ниве централизации. Причем развитие государственности в одном регионе вызывает сходные процессы в соседних регионах - ситуация нормальной конкуренции. Точно по такому же закону происходила тысячелетия назад “городская революция” и сложение первых квазигосударственных образований - империй древнего мира. От каждого государственного центра идет как бы “волна кристаллизации”, схватывающая окружающие страны, заковывая их в броню централизованной государственности.

В Древнем Китае пример такого развития показывает протогосударство Шан. Шан - загадочная династия, господствовавшая в самом конце II тысячелетия до н.э. Это практически первое серьезное государственное образование на территории Китая. В гробницах шанских владык - ванов - находят индоевропейские боевые колесницы. Именно с шанцами, монголоидами по типу, в Китай проникли классические изобретения, связанные с индоевропейской общностью - лошадь, повозка, боевая колесница, вообще колесо, связанное не с гончарным кругом, а используемое для создания средств передвижения. До сих пор неизвестно, откуда китайцы бронзового века заимствовали эти индоевропейские атрибуты. Возможно, вместе с лошадью и колесом получили китайцы и ближневосточные по происхождению сельскохозяйственные культуры - пшеницу, ячмень.

Вокруг столицы шанцев располагались территории, занятые большими полями, на которых работали государственным образом организованные крестьяне. По крайней мере найдены склады с серпами и другими сельскохозяйственными орудиями, на этих складах крестьяне получали орудия труда для работы на государственных полях. Так что и в этом отношении велико сходство шанцев с древними ближневос точными цивилизациями, которые также существовали за счет государственным образом организованных рабочих команд, состоявших из лично-свободных общинников.

В шанском Китае существовал развитый государственный аппарат, были воины и чиновники, охотники и оружейники, генералы и дворцовые слуги. Уже существовала довольно разработанная иерархия государственных чинов. Протогосударство Шан расширялось, обрастало зависимыми территориями. Именно Шан - один из наиболее четких примеров ситуации, когда протогосударство, окруженное варварски ми племенами, как бы выделяет в окружающую среду “гормон государственности”, понуждающий окружающие племена также переходить на стадию протогосударственных образований. Центральная область наследственных владений вана, столица, окруженная большими полями, была опоясана кольцом подчиненных княжеств, находящихся под властью родственников и приближенных вана. Эти зависимые княжества иногда воюют друг с другом, но главной тенденцией их развития был захват новых земель, расширение владений и борьба с внешними варварами. Эти войны велись князьями как на собственный страх и риск, так и в рамках “дела вана” (аналог “слова и дела”). В череде войн окружающие племена варваров оттеснялись все дальше от шанской столицы - и развивались, перенимали у шанцев различные цивилизационные нововведения. Войны способствовали развитию у варваров трибализации, в племенах выдифференцировались племенные вожди, появлялись иерархические структуры. Варвары переняли боевые колесницы, присоединив их к традиционному для Китая копейному войску.

Лучше всех усвоили уроки шанцев в одном из варварских внешних племен - Чжоу, в котором шанцев называли “инь”. Скопировав у иньцев бронзовую культуру и колесницы, чжоусцы организовали свое княжество, которое постепенно заняло лидирующие позиции в системе иньских протогосударств. Затем войска шанцев были разгромлены чжоуским властителем (1027 г. до н.э., битва при Муе), и начался период династии Чжоу, следующий период истории Китая. Именно в этот период, в чжоуском Китае периода Чуньцю, мы встречаем развитую феодальную культуру с аналогами европейского рыцарства. Эта “рыцарская” культура Китая VI-VII вв. до н.э. являет собой типичную картину феодализма, в котором периоды относительно более сильной раздробленности сменяются периодами объединений протогосударств в “раннюю империю”.

История чжоуского Китая чрезвычайно напоминает историю взаимоотношения Римской империи с окружающими ее с севера германскими племенами. Варвары терпят поражения, варвары цивилизиру ются, прежде всего усваивая иерархию и военную технику, варвары входят в состав империи, становясь “своими” варварами против варваров “чужих”, дальних - и побеждают империю, одновременно выстраивая вокруг нее кольцо варварских протогосударств.

Схема процессов, связанных с объединением государств, была той же и в Новое время, и в Древнем мире. В Новое время проявляется лишь особенность, связанная с национальным характером государства. Захватывая иноплеменную территорию, агрессор в Новое время сталкивается не только с армией, но и народной войной - также явление достаточно необычное для Древнего мира и Средневековья. Можно даже сказать, что партизанское движение, Сопротивление и прочие проявления народной войны - уникальная черта Нового времени, ранее подобного не существовало. Поэтому захваты инонациональных регионов затруднены, без особой нужды их не предпринима ют. В этом причина сравнительно спокойного существования германских государств рядом со сформировавшимися империями. Многие из немецких княжеств в XVI, XVII, XVIII вв. были марионеточными, ими во всю пользовались в закулисной политике, на их сравнительно без защитной территории воевали армии других стран - но самостоятельности они все же не потеряли.

Если сама механика процесса интеграции владений в более крупные образования имеет общесистемную природу и прослеживается на всей глубине известной истории, то результат этого процесса, объединенное владение (его конкретные формы, степень дифференцирован ности, устойчивость, среднее время существования, специфические черты), выглядит совершенно по-разному на разных исторических этапах. Именно по этой причине то, что в современности называется государством (например, Англия, Франция или Германия) не гомологично тем образованиям в государственно-правовой сфере, которые мы встречаем до Нового времени. Сами эти образования не гомологичны, но схемы их возникновения чрезвычайно схожи. На примере этих рядов гомологических событий - образования национальных государств и более древних типов правовой организации общества, - мы видим, что события следуют определенной схеме, история как бы вечно возвращается, снова и снова повторяя одни и те же фигуры. Однако и в этом следующем одной схеме ряде событий мы наблюдаем некоторую специфику, связанную с развитием содержания понятия государства. Повторяющаяся схема продолжает действовать, но помимо нее и поверх нее проявляются уже новые оттенки событий, существенно видоизменяющие результат.

Выше уже говорилось, что в собственном времени системы время протекает нелинейно, возможно существование замкнутых циклов и колец времени. Рассматривая явления второй группы гомологичных событий, рассматриваемой нами вслед за заимствованиями и модами, а к этой второй группе принадлежат феодализм или последовательность смены типов государственного устройства, - мы встречаемся со слоями возвращающегося времени, с тем “местом” в истории, где протекают циклические процессы. Это могут быть периодические смены раздробленности и централизации, сопровождающиеся однотипными воздействиями на хозяйственную и культурную сферу, так что мы снова и снова встречаемся со сходными политическими, экономическими и культурными явлениями; это могут быть смены более устойчивого периода развития менее устойчивым, что может быть описано как череда феодализмов и наследующих им возрождений. В любом случае мы сталкиваемся с циклическими процессами в истории. Такой пласт процессов может быть выделен и описан как самостоятельная историческая сущность, отчего может возникнуть впечатление, что вся история есть циклический процесс. На самом деле так ведет себя лишь один пласт, один аспект исторических событий, а на него накладываются иные пласты, иные уровни, в которых время течет совсем иначе. Это взаимодействие времен, взаимодействие пластов событий и ведет к подспудному изменению истории, так что циклы, с одной стороны, продолжают повторяться, но все же постепенно становится очевидным, что они наполнены уже иным содержанием, чем прежние.

Однако среди тех типов событий, которые мы рассмотрели, нет таких, которые могли бы разорвать кольцо времени. И заимствования, и повторение схемы некоторого процесса из века в век - не такие явления, которые могут своими силами, силами заключенной в них реальности выйти из кольца времени и придать истории осмысленную направленность. В чем же может лежать причина изменений? Мы попытаемся найти ответ в следующих главах, а пока подведем некоторые итоги.

В XIV-XV вв. из полосы войн, гражданских смут и усобиц, опоясавшей Евразию от Европы через Османскую империю к Дальнему Востоку, выходят новые государственные образования. Если рассматривать только политический аспект жизни стран, можно заключить, что Новое время началось во всем этом огромном регионе одновременно. Но кто сочтет Японию XV-XVI или даже XVII, XVIII вв. находящейся в Новом времени? Было бы ошибкой считать, что изменение в государственном устройстве или национальном самосознании является основополагающим. Помимо централизации государств можно найти и более детальные сближения для Европы и Дальнего Востока на границе Нового времени. Вспомним, обычно одной из 3-4 дат, определяющих Новое время, считают открытие Америки. На Востоке тоже можно найти похожую дату - в 1430 г. Китай выслал морскую экспедицию, прошедшую вокруг Азии до Индии, затем завернувшую к Занзибару и, вероятно, посетившую Австралию. Этот великий морской поход аналогичен португальским и испанским морским путешествиям. Однако последствий он не имел, изоляционистская политика в Китае возобладала, и новых экспедиций предпринято не было. Как и в случае политического объединения, сходство с Европой наблюдается очевидное, но результаты сходных событий совсем иные, и потому мы можем видеть, что Новое время является локальным понятием, оно распространилось в XV в. по территории Европы и лишь в дальнейшем расширило область своего распространения.

Схема централизации всегда одна и та же, здесь никакой специфики в государствах Нового времени нет. Дело и не в характере самих этносов. Однако вспомним, в чем мы нашли различие между европейским рыцарством и аналогичными образованиями на Востоке: в отличиях душевной жизни европейца того времени, в особенностях душевного развития. Новое время проявилось в результате изменений, которые произошли в существе человека, в устройстве человеческой души. Произошло нечто такое, что придало больший вес национальному самосознанию. Иное отношение развилось к государству. Исчезли многие реалии средневековой культуры. Отразилось ли это изменение человеческой души во внешней истории, или его можно только дедуцировать как скрытую причину особенного характера государственного строительства Нового времени? Представляется, что это изменение души дало и другие (кроме изменения характера государств) важные последствия в историческом процессе, благодаря чему это изменение можно наблюдать более непосредственно, чем по его роли в формировании национальных государств.

Глава V. Изменение души человека как причина исторических изменений

Ренессанс. - Вариации ренессанса. - Индивидуализация личности. - Новое отношение к природе, смерти, телу, полу. - Общество и метафора суда. - Рождение современной философии. - Последовательность стилей в искусствах Нового времени. - Место “русского возрождения”. - Реформация. - “Предреформации”. - Клюнийская реформа. - Реформированный католицизм. - “Русская реформации” и Раскол. - Индивидуация религиозной жизни. - Народное чувство.

Нам осталось рассмотреть еще одну группу событий, отличающихся по своему характеру от почти мгновенного распространения волн экономических заимствований и неумолимого хода государственного строительства, закономерного и цикличного. События третьей группы связаны преимущественно с культурой. Обратим внимание на особую их черту: они имеют локальный характер, они распространены только в одном определенном культурном регионе. Особая трудность с этой новой группой событий в том, что факты, к ней относящиеся, весьма трудно гомологизировать. Уже несколько раз в предшествовавшем изложении нам приходилось отмечать изменение человеческого существа, самого субъекта истории, как причину значительных исторических событий. Пришло время заняться этим вопросом вплотную. Поэтому обратимся теперь к некоторым важным феноменам Нового времени, которые в наибольшей степени проявили изменения, произошедшие с человеческой душой.

Ренессанс

Чтобы понять, чем характеризуются XIV, XV века в душевной жизни человека Западной Европы, надо рассмотреть ход истории с особой точки зрения - как проявление внешних симптомов значимых душевных изменений больших масс людей, целых народов, всей западноевропейской культуры в целом. И действительно, в начале Нового времени мы сталкиваемся с таким рубежным событием: это эпоха Возрождения. Кратко охарактеризовать все то многообразие исторических событий, которые носят название Ренессанса, мы можем, указав на общую черту - существенное изменение отношения людей к собственной личности, рост самосознания человека как личности.

В самом деле, мы знаем о том, что Возрождение было временем торжества земных, чувственных аспектов человеческой личности, что возрожденческий гуманизм характеризовался веселым, радостным отношением к жизни - несмотря на взрывы отчаяния и горя, в нем не было той кислой скуки, которой веет от многих современных течений духовной жизни. И мы знаем, как выглядели средневековые карнавалы, картину которых перед нами раскрыл М. Бахтин (1990); их характеристика почти совпадает с теми чертами, которые исследователи отмечают в духовной жизни Возрождения. Тем самым мы видим, как Средневековье воспитывало себе смену, как в его недрах росла совсем иная культура, так что переход к Новому времени был в истинном смысле стилистическим переходом. Если представлять себе жизнь Средневековья, она в целом представляется как будничная работа, изредка прерываемая ярким маскарадом карнавала; Возрождение выглядит с точностью до наоборот - карнавальная неразбериха стала обычным фоном жизни, а будничная работа спряталась, отошла на второй план. То, что было стилем, стало определять теперь основные черты явления, а прежний типовой облик отошел на второй план, сам стал не более чем одним из стилей создающейся культуры. Культура поста сменилась культурой масленицы. Подтверждать этот тезис можно было бы тысячами листов исторических сочинений, как тех, где рассказывается об умонастроениях, царивших на средневековых карнавалах (вплоть до прямых богохульств), так и тех, где рассказывается о деятелях Ренессанса. Они были в большинстве своем священнослужителя ми, эти гуманисты; Марсилио Фичино переводил Платона и Плотина, занимался астрологией, демонологией и колдовством, - и был каноником, настоятелем кафедрального собора во Флоренции. В это время кардиналы имели внебрачных детей, содержали публичные дома, знали пять языков, сходили с ума от греческих статуй, писали филологические трактаты, - и читали проповеди. Это сумасшедшее время не возникло из ничего, оно было глубочайшим образом подготовлено сотнями лет средневековой истории, и в том числе религиозной жизнью Средневековья, которая обращала внимание прежде всего на непосредственную чистоту чувств верующего, развивала в нем личные чувства взамен групповых, общественных настроений. Несмотря на всю резкость смены эпох, произошедшей в XV в., Возрождение есть плоть от плоти Средних веков, в какой-то мере можно даже сказать, что это Средние века наизнанку. Где раньше молились, там плюют, а то, что презирали, теперь с любопытством разглядывают.

Таким образом мы можем отметить если не преемственность перехода между Средними веками и Возрождением, то глубокую логику этого перехода. Однако этот стилистический переход был весьма рискованным делом; личные чувства, выпестованные Средними веками, постепенно развившиеся внутри Средних веков, обращение к личности человека, проповедуемое религией, привело наконец к освобождению этой личности от последних пут групповых чувств. Всякие условности, всякие нормативы общественной жизни подверглись сомнению. Человек почувствовал себя одиноким, неприкаянным и абсолютно свободным. В определенном смысле эпоху высокого Средневековья и Возрождения, эпоху, начавшуюся примерно в середине XII в. и продолжающуюся вплоть до XVI в., а в отдельных своих чертах и далее, можно рассматривать как стадию глубочайшего падения человека. Никакие “сверхсознательные” ценности более не оказывали на людей определяющего влияния, все вопросы решались личным произволом. Эта нижняя точка может быть рассмотрена в определенном отношении как точка перелома; следующая за ней эпоха должна характеризоваться личным осознанием, личной выработкой общественных чувств. То, что раньше человеку навязывалось, то, от чего он не был свободен - и что работало к его благу, то есть чувства национальные, государственные, общественные, моральные, - все это теперь погибло и должно теперь заново вырабатываться личными усилиями отдельных людей.

Отличительные черты новой эпохи особенно заметны при сравнении вершин духовной жизни Средних веков и Возрождения. Средневековая схоластика жила не в личных импульсах души, а в безличных, надличных сферах. Рационализм схоластики безотносителен к национальности, полу, возрасту рассуждающего человека. Это универсальная философия. Возрождение по части универсальности вовсе не обогнало Средневековье, скорее, сделало шаг назад - но теперь стали проявляться совсем иные, не развитые в Средние века стороны человеческой души. Петрарка и Боккаччо - не выдающиеся мыслители, но они чувствуют себя иначе, выражают свою уникальность и осознают себя прежде всего не мыслителями, не создателями вневременных духовных ценностей, а особенными, неповторимыми личностями. Таковы же и философы Возрождения - Марсилио Фичино и Пикоделла Мирандола. Если мы будем рассматривать этих людей - и столь великолепных, как Петрарка и Боккаччо, и столь омерзительных, как Цезарь Борджиа, мы увидим в них нечто общее. В их душе развилась особая область - сфера самоосознания.

Вариации ренессанса

Обратим внимание на динамику распространения такого явления, как Ренессанс. Ренессанс начался в Северной Италии, откуда волны его еще 200-300 лет омывали Европу. Определить дату его начала очень трудно, приблизительно это 1420-1450-е годы. В XVI веке он проник в Германию. До Северной Европы Ренессанс (естественно, в уже несколько измененном виде) добрался только в XVII-XVIII веках. В России это культурное явление не представлено: ведутся споры, можно ли относить к предренессансным явлениям “славянское барокко” и тем самым русское барокко XVII в., однако ясно, что типичного Ренессанса в России не было. В более отдаленных от Европы областях дело обстоит еще сложнее.

Ренессансы бывают разные - и случаются они во всех типах обществ, в самое разное время. Мы уже видели, что феодализм и некоторые другие явления распространены всемирно, но в Европе отличаются некоторым определенным оттенком, выделяющим европейские гомологи из ряда сходных форм. Примерно то же обнаруживается при исследовании Ренессанса. Прежде всего надо остановиться на той точке зрения, которая выделяет Ренессанс как всемирно распространен ный тип событий. Так, замечательный востоковед Н.И. Конрад (1972) полагал, что эпохи Возрождения присущи всем культурам мира, он посвятил книгу обоснованию того, что явление Возрождения имело место в Китае. По его мнению, наиболее существенными чертами всех эпох Возрождения в мире являются: широкое чувство человечности; освобождение человеческого разума от незыблемых догм; опора на древние авторитеты вопреки ближайшим.

Эти черты в разной степени проявляются в разных обществах. Характерными для различных ренессансов оказываются и некоторые иные черты. Наиболее мягкие, постепенные формы присущи “ренессансу” в Китае. При этом ренессанс там был не один - в Китае можно насчитать несколько периодов, отчасти сходных с Возрождением. Эпоху “ренессанса” описывают для Центральной Азии XI-XV вв. (Алишер Навои), для Армении (Петр Ивер), Грузии (Руставели, Петрици) и проч. В большинстве регионов за эпохой “ренессанса” обычно следовала эпоха социально-экономической деградации.

Если мы рассмотрим эти черты “ренессансов” - их обновляющее влияние на жизнь общества и сопровождающий их (или одновременный с ними) упадок цивилизации, мы сможем констатировать, что этот “ренессанс” с маленькой буквы, “ренессанс” как тип всемирно-исторических явлений, есть эпоха новизны, связанная с обращением не к предыдущему состоянию системы, а к более отдаленному. При “ренессансе” происходит разрушение преемственности, степени наследуемости общественных традиций и институтов. Перемежающиеся с “ренессансами” эпохи “глухого феодализма”, напротив, есть эпохи повышенной стабильности общества, сохраняющейся традиционности. В этом смысле мы можем приравнять многочисленные “ренессансы”, выявляемые историками в различных странах, к череде “предренессансов”, которые находят в Европе (“каролингское возрождение” VIII, IX вв., рубеж X и XI вв., “высокое средневековье” XII-XIII вв.). Общество, как и любая развивающаяся система, переживает относительно длительные эпохи стабильности и относительно короткие эпохи восприятия новизны, что описывается историками как “средневековье” и “ренессанс”.

Такой “ренессанс” является нормальным и регулярным процессом в истории. А что же Великое Западное Возрождение XV в.? Если мы просмотрим обширный материал, накопленный историками по “ренессансам”, выяснится удивительный факт: такой Ренессанс, каким он был в Европе, есть очень своеобычное явление; то, что называют “ренессансом” в применении к странам Востока, выглядит совсем иначе. Европейский Ренессанс - уникальное событие, поскольку здесь на обычную картину возрожденческих волн наложилось влияние совсем иного масштаба.

Почти все исследователи европейского Ренессанса выделяют особенную его черту, называя ее по-разному: внимание к человеческой личности, к индивидууму, расцвет стихийной индивидуальности, осознание себя и мира и проч. А.Ф. Лосев (1982), например, выделяет три типа неоплатонизма: античный, связанный с особенным вниманием к материальному, чувственно воспринимаемому и видимому космосу, то есть к тому, что существует в мире помимо человека; средневековый, с особым вниманием к теории абсолютной личности; и возрожденческий, с вниманием к человеку, к конкретно-универсальной человеческой личности, причем в особенном аспекте: к человеку-творцу, художнику, то есть человеку, сознательно создающему в мире нечто, чего в нем прежде не было. Так обстоит дело и со многими другими явлениями: те их стадии, которые относятся ко времени Ренессанса, отличаются особенной индивидуализированностью. Заметим, что в отмеченных Конрадом чертах “всесветного ренессанса” эта важнейшая черта Ренессанса европейского не отражена. По-видимому, в силу того, что Конрад не придавал большого значения этому аспекту Ренессанса, он и смог прийти к выводу, что ренессансы встречаются во всех культурах.

Индивидуализация личности

Индивидуализированность - это и есть тот оттенок, та важнейшая черта Великого Возрождения, которая делает эту европейскую и потому локальную эпоху символом границы Нового времени, особой эпохи всемирной истории. Великий Ренессанс действительно отличается от всех сходных явлений резко возросшими силами индивидуализма, чем в существенных чертах и определяется характер этой эпохи. Нельзя сказать, что люди Средневековья, Древней Греции или Древнего Египта не имели индивидуальности. И все же при обращении к конкретным судьбам людей, их трудам и произведениям становится очевидным, что случилось нечто небывалое. Ренессанс действительно является вехой в истории человечества, поскольку выражает особую стадию развития человеческой души. Групповые формы поведения, универсальные философские формы рассуждения, общеевропейские нормы морали перестали быть значимыми. Родился тот человек, которого мы знаем сегодня: человек. способный критически оценивать, принимать или отвергать любые предоставляемые ему извне авторитеты, идеи и суждения.

Важнейшую черту, отличающую человека Нового времени от всех предыдущих эпох, затруднительно выразить в понятии. В самом деле, и во времена Древней Греции существовали “диссиденты”, которые не признавали общественных норм и традиций, - так можно воспринять хотя бы Сократа. Кажется, что в греческие времена “инакомыслящих” (индивидуально мыслящих) было меньше, чем в Возрождение, однако считать людей - занятие, достойное скорее генерала, чем историка. Можно попытаться сказать, что возник новый стиль культуры, что такие проявления перестали быть одиночными и привлекающими к себе внимание в качестве курьезов; что в Возрождение они стали той продуктивной силой, тем импульсом, исходя из которого творили величайшие художники и мыслители эпохи.

Действительно, развился новый аспект человеческой души, многоразлично проявляющийся в разных людях, в разные возрастные периоды одного человека. Однако, если продумать, каким количеством оговорок и уточнений придется оснастить это утверждение для скептического слушателя, становится ясно, как трудно отразить это явление в слове. Понятие такого рода определить трудно, а увидеть исторический факт значительно легче: человек стал более сознательно относиться к себе и окружающему миру. Это не подразумевает, что он стал добрее или разумнее, чем в прежние эпохи. Слово “сознательно” здесь отражает только тот факт, что он стал осознавать направленные на него влияния, он стал более одиноким и индивидуальным, он оказался в этом мире один и теперь самостоятельно вынужден принимать решения. Далеко не все люди изменились в одночасье, однако эпоху человеческой истории следует отграничивать от предыдущей не по массовости явления, а по его новизне и важности для строения всего человека и его души. Банально звучит оценка Ренессанса как периода повышения роли индивидуума, усиленного развития человеческой личности. Банально - поскольку знание об этом было получено уже давно, это классическая характеристика данной эпохи. Остается уточнить, в каком отношении развилась личность, что нового получил индивидуум. Ведь развитием личности была и эпоха античности, да и вообще нет такой эпохи, про которую нельзя было бы сказать, что человек изменился и стал иным.

Постараемся в немногих словах подробнее охарактеризовать изменение души, наблюдаемое нами у человека Ренессанса (а по сути, у современного человека) в сравнении его с человеком предыдущей эпохи. Это глубокое и трудноуловимое изменение, и однако оно столь сильно и очевидно проявляется, что по сравнению с ним человек Древней Греции и человек Средневековья выглядят примерно одинаково.

Первое, что сразу бросается в глаза при изучении этой эпохи жизни Европы - реализм и натурализм. Эти явления свойственны не только Ренессансу, но в нем они приобрели особый материалистический оттенок. В других культурах периоды, которые можно назвать реалистическими и натуралистическими, были в большей степени естествен ными, природными, там реализм означал достаточно бесхитростное вглядывание в предметы природы, естественное следование природным склонностям человека.

Для Ренессанса дело обстоит не так, здесь реализм и натурализм выглядят несколько искусственными, специально сделанными, добытыми путем внутренних усилий. Естественность была потеряна - и в тот же момент проявилось стремление к ней. Это искусственное стремление к естественности породило буколический роман, с его манерным, изящным, ходульным и выспренним стилем, где пастухи изъяснялись с придворной грацией. Затем подобные истории не раз происходили в Новое время. Вспомним, как возник современный реализм в литературе, обозначенный именами Гонкуров и Золя. Литература перед расцветом реализма XIX в. завлекала читателя приключениями пиратов, затерянными островами южных морей, - и читатель устал от экзотики, фантастический мир дальних странствий стал штампом. Находясь в поисках новых “незаезженых” тем, группа писателей наткнулась на “свежатинку”: никто еще не писал о быте “простых” людей, - и вот появляется реалистическая натуралистическая проза, появляется в качестве сенсации, будоражащей читательское воображение. Кривые и запутанные пути, ведущие к натурализму в различных искусствах, самой своей изощренностью напоминают первые шаги новоевропейской литературы, - ведь и Боккаччо писал буколические романы. Грубость содержания сочеталась с замысловатостью сюжетных ходов, изощренным овладением литературной техникой; вставные новеллы, наподобие “1001 ночи”, уже воспринимаются как примитив по сравнению со сложностью ходов реалистической литературы.

В жизни же проявился иной стиль, гораздо более грубый. Огрубление жизни присутствовало еще в Средневековье, в связи с возрастающим от века к веку материализмом, однако каждая эпоха имеет свою грубость - как и свойственное только ей изящество. Хулиганство XX века отличается от холодного цинизма XVIII, так и невежественная грубость Средневековья отличается от просвещенной грубости Возрождения. Такое особого рода стремление к естественности породило и маньеризм, в котором непостижимым для иных эпох образом сливались грубость и манерность. У людей этой эпохи проявилась особенная жажда жизненных ощущений, - так, как будто люди раньше не видели мира. И это правда: новый мир и новые люди появились на Земле, и новые люди жадно вглядывались в новый для них мир.

Для того, чтобы оттенить искусственность возрожденческого натурализма, можно сослаться на мнение искусствоведа. Вот как характеризует состояние души художника времен Возрождения М.В. Алпатов: “Ум художника, знания, умелый расчет - все это вооружало, обогащало его. Но чувство, непосредственность, способность радоваться тому, что он находит вокруг себя, все это оказалось оттесненным на второй план. Искусство перестало быть делом веры, убеждения, воли - это тонкая, холодная игра” (Алпатов, 1976: 120). И несколько ранее: “Искусство овладевало новыми средствами выражения, и это открывало возможности творчеству, но искусство теряло свой символический смысл, творчество подменялось ремеслом. Художники добивались успеха в передаче того, что видит глаз, но от них ускользало то, что может почувствовать только сердце… Возрождение поставило во главу угла сознательный момент, и это имело свои выгоды, но фантазия нередко покидала художников, и попытки ее вернуть не всегда удавались. Возрождение развивало аналитический подход, но вместе с этим померкло понимание целостности. Когда возникла задача восстановить в правах общее, это приводило к холодной отвлеченности. Возрождение заявило, что первый художник - Нарцисс, что зеркало - критерий правды в искусстве. Вместе с утверждением зеркальной верности терялось понимание того, что образ может иметь несколько значений. Попытка восстановить в своих правах подтексты приводила к надуманным аллегориям” (там же, с. 90).

Указанная искусственность, сделанность возрожденческого натурализма особенно четко проявляется в математизме, также свойствен ном Возрождению - достаточно вспомнить Дюрера, настойчивые исчисления пропорций человеческой фигуры, создание прямой перспективы. Этот математизм, “числовая вакханалия” по выражению Лосева, которая наступила в эпоху Ренессанса, имел в Европе особенные черты.

Математика была разной в разные эпохи развития культуры. Математика египетского периода, математика звездочетов, была надмирной мудростью, которую человек получал, как получают дар, в определенном смысле ей не учились, ее постигали. Математика греко-латинского времени была совсем иной, это была математика смыслов, неотделимая от тел и чувственных движений, конкретно-телесная и конкретно-смысловая математика. Математика нового времени опять совсем иная, значительно более абстрактная и значительно менее осмысленная, она стала техникой, набором правил, а не палитрой смыслов и чувств. В математике проявилась абстрактная мысль и формальный закон, такой математике можно выучиться, но понять ее нельзя - поскольку понимать нечего, в содержательном плане она пуста.

Совсем особенная математика зародилась в Новое время, в эпоху Возрождения, и такими же особенностями обладает и натурализм этой эпохи - ведь и природу стали понимать совсем не так, как ее понимали с греческих времен и все средневековье вплоть до XV в. В этом натурализме, несмотря на его особый “алхимический” окрас, исчезло древнее понимание природы элементов. Именно тогда, в Возрождение, зародились основы для того, чтобы мир представлялся сложенным не водой, землей, воздухом и огнем, а какими-то численным образом характеризуемыми элементами. Как и на любом перепутье эпох, в Возрождении были люди, прокладывавшие разные исторические дороги; если рассматривать Возрождение через призму деятельности таких людей, это окажутся разные Возрождения и за ними будут ожидаться совсем разные эпохи. Например, Возрождение Дюрера и Леонардо - это разные вещи, и будущее у них было совсем разным. Возрождение Дюрера нам понятно и более менее известно, ведь мы живем во многом в том будущем, которое из него вырастает. А Возрождение Леонардо известно нам совсем мало, поскольку его будущее осталось неосуществленным. Поэтому столь большое количество авторов, пишущих о деятелях Возрождения, с легкостью расшифровывающих значимость различных фигур этого периода, пасуют перед Леонардо.

Также и индивидуализм Возрождения оказывается особенным, достигшим новых ступеней, совсем иным, чем был, например, индивидуализм античности. В то время, на заре греко-латинской эпохи, свободными стали чувства, человек ощутил себя отделенным от племени, он стал свободным по крови. Человек в это время врабатывался в жизнь рассудка, он мыслил логически предстающие ему идеи. По окончании огромной эпохи, растянувшейся от Греции до XIII, XIV, XV вв., человек освободился и в своем разуме; разум его теперь отделен от чувства и морали, от правды и смысла.

Мысль теперь в воле человека, он может мыслить что угодно, и только от его желания зависит, связывает ли он свою мысль с моральными категориями, с благом и истиной, или нет. Теперь человек свободен в значительно большей степени, чем ранее, и потому он не получает уже ощущения места в мире. Еще средневековый человек даром имел представление о мироздании. Из окружающей культуры он получал идеи о том, где место человека в природном и социальном мире. Человек Нового времени, начиная с Ренессанса, должен выработать это познание сам, изначально он одинок и неуместен. Поэтому возникает парадокс эпохи Возрождения: яркость цветения индивидуальной, личной жизни ее творцов сочетается с мыслями о крайней заброшенности человека, о его одиночестве. Можно увидеть парадокс в том, что яркая, жизнеутверждающая личная жизнь сочетается с системами Коперника и Бруно, согласно которым человек является песчинкой в мироздании. На деле это две стороны одной медали: только человек, освободившийся от данного ему неличным образом представления о месте человека в мире, и тем самым ставший более свободным и более личным, может придти к мысли о заброшенности и мелкости человеческого существования.

Разрешение творить мир по собственным законам, которое человек получил, начиная с Нового времени, неотделимо от возможности самоумаления и самоуничтожения. Человек Возрождения не стал более великим, чем человек Средневековья, личность его не стала больше. Эта личность изменилась, человек оторвался от групповых форм душевности и разумности, и потому освободился, автономизировался от них - и при этом стал больше как самостоятельная, независимая единица и меньше по “абсолютной” величине. С наступлением Нового времени человек вступает в привычные для нас границы психики, он теперь примерно такой же, как мы сейчас, и его величина значительно меньше, чем у людей Средневековья и тем более античных деятелей, но при этом правда состоит в том, что люди довозрожденческих времен своей величиной были обязаны не только себе, не только личным усилиям, а начиная с Возрождения люди стали тем, что они есть, и не более того. Не случайно именно в этот период германские народы вышли на авансцену истории: время, которое делает человека только тем, что он есть, может снести на своих плечах только народ, в котором человек может больше, чем он может.

Тем самым Великое Возрождение характеризуется прежде всего новой ступенью свободы человеческой личности. Человек преодолевает новый рубеж и освобождается, вот коренное слово. Он освобождается от догм, от примата церковности, от веры, от надежды, от закона… Это не плохо и не хорошо, это необходимая ступень взросления. Теперь человек может сам, сознательным образом связать себя с долгом или с церковью или не связывать, иметь надежду и смысл жизни или их не иметь. Освобождение связано с новой степенью осознания человеком самого себя и с возможностью новой власти над собой, которую он может приобрести. То, что в прежние времена происходило само собой, органически, естественно, так, как мы дышим или перевариваем пищу, теперь происходит по осознанному решению, тем или иным образом, в зависимости от воли и желания человека. Поэтому изменилась хозяйственная жизнь людей, изменились социальные системы, положение в обществе религии и науки, художественные каноны и технические детали быта. И поэтому эпоху, обозначенную в своем начале как Великое Возрождение, ту, которая длится до сих пор и долго еще будет вести за собой человечество, - эту эпоху можно именовать эпохой самосознания. Если мы можем себе представить, что в египетскую эпоху развивались чувства, развивалась область души, определенным образом ответственная за чувственность, а в греческую эпоху развивались вещи, связанные с рассудком, тогда человек развивал часть души, которую мы можем назвать отвечающей за рассудочные действия, - тогда ту область души, которая впервые с особенной силой выступила в человеческом развитии начиная с XV в., мы можем назвать душой самосознающей - не потому, что она уже такова, а потому, что она в принципе может быть таковой, развитие этой стороны является ее задачей, потому, что именно самосознание является теперь тем пробным камнем, на котором проверяется пригодность человеческой культуры и человеческого характера.

Производной величиной от этой новой свободы людей стала и особенная яркость личностей, которую традиционно отмечают для Возрождения, сразу вспоминая Лоренцо Медичи, прозванного Великолепным, или великолепного Леонардо. Яркость эта относительна; средневековый человек был не мельче возрожденческого а, пожалуй, и крупнее, но он был совсем иначе вчленен в социум, он не пытался выделиться. Освобождение от всего, “отвязанность” души, которую приобрел человек Возрождения, дала ему и характерный блеск - то истинный, сумрачный и грозный, как у Леонардо, то веселый и мишурный, как у Бенвенуто.

Новое отношение к природе, смерти, телу, полу

Освобожденный человек осознает себя как зеркало, в котором отражается мир, - поскольку единство с этим миром потеряно. Причем зеркало разбитое, так что в каждом осколке видна лишь часть былого единства. Каждый осколок претендует на самодостаточность, потому так гротескно выпячиваются ранее не вызывавшие особенного внимания черты.

Изменилось отношение человека к природе; впервые это зафиксировано в письме Петрарки, который нашел возможным восхититься видом, открывающимся с вершины горы близ Авиньона. И возникает мода, обвал, люди все чаще в книгах и письмах, в разговорах и фантазиях начинают думать о природе. К XVIII в., одному из самых механистичных веков в истории человечества, люди уже очень много говорят о природе. Отчего это случается? Ведь не оттого же, что в прежние века люди не видели красоты природы. Дело в том, что тогда природа не привлекала отдельного внимания, поскольку составляла нечто целое с находившимся в ней человеком. Это было естественно и обычно, как воздух - видеть вокруг природу. Изменение души, вызвавшее Возрождение, разорвало эту связь. Природа теперь предстает как нечто внешнее, отделенное от человека его субъективностью, потому и появляется возможность оттуда, извне, восхищаться видами природы, посвящать им специальные описания.

Рождение пейзажа. В средневековой литературе отсутствует описание пейзажей. Вот как характеризует этот момент исследователь саг М.И. Стеблин-Каменский: “Эстетическое восприятие природы подразумевает противопоставленность ее человеку как объекта, внешнего по отношению к нему. Наоборот, отсутствие такого восприятия - это проявление еще не утраченного единства человека и природы. Поэтому отсутствие пейзажа в сагах - это, конечно, не литературная форма, осознаваемая на фоне отличной от нее формы, а определенное духовное содержание, подразумевающее границы человеческой личности, отличные от тех, которые стали господствующими с тех пор, как развилось эстетическое восприятие природы” (1984:67). Для сравнения Стеблин-Каменский приводит Достоевского, в романах которого почти нет пейзажных описаний, и это есть осознанный литературный прием, делающий изложение более внутренним, психологичным, реалистическим.

Такое отсутствие описаний природы (стерезис) в средневековой литературе оказывается значимым признаком, указывающим на строение души человека того времени. Личность человека была не столь структурированная, жесткая, не столь резко отграниченная от окружающего, и потому сентиментального умиления перед природой возникнуть не могло; описания природы, обозначающие некоторый смысл в литературном произведении, маркируют появление личностей, резко отграниченных от окружающего мира. Средневековый человек, а в еще большей мере люди предыдущих эпох, в гораздо большей степени, чем сегодняшние, составляли с природой действительное единство. Единство это было и телесным, и психическим, и соционату ральным. Человек не описывал природу, поскольку природа была такой же частью его, как его рука была частью природы. Он не описывал ее, поскольку как в нем вздымались эмоции, так и вовне он находил натуральные эмоции: в голосе грома он слышал гнев, в радуге видел радость. Это было просто и очевидно, привычно, а заботы вели его совсем к иным описаниям.

Отсутствию пейзажа в средневековой литературе вторит живопись. В Средневековом искусстве пейзаж в высшей степени условен; пальмы на заднем плане - знак, что действие происходит на природе. Еще в живописи Высокого Ренессанса внимание в первую очередь привлекает человек, “ландшафт играл третьестепенную или даже совсем нулевую роль по сравнению с человеческими фигурами на переднем плане картины” (Лосев, 1982: 536). Впервые природа открывается живописи как пейзаж в трудах северных живописцев: Дюрера, Грюневальда, Кранаха, Альтдорфера. И дело не в степени реалистичности пейзажа, эта степень может меняться от фотографии до гротеска, дело в самостоятельном присутствии природы, ее самостоятельной роли в картине. Из центра Европы это новое отношение к природе начало завоевывать мир; прежде всего оно проникло в Италию (Досси), затем распространилось и в других живописных школах. Пейзаж возникает из пристального разглядывания травинки, листика (наброски Дюрера). Прежде, если живописцу нужен был природный “фон”, он давал синтетический образ природы посредством живописного знака. Теперь именно верность детали стала восприниматься как необходимая часть “пейзажного стиля”. Для современных людей пейзаж является естественным и необходимым элементом картины и жанром искусства, однако такое положение дел начало складываться относительно недавно, в начале XVI в.

Современные люди не осознают своих отличий от людей Средневековья и более ранних эпох, и расценивают молчание о природе как равнодушие, как свидетельство оторванности от природы. Например, современная литература по экологии, отечественная и иностранная, полнится патетическими разоблачениями христианства: признавая роль христианства в становлении гуманистической этики (это все равно, как признать смысл существования животного мира в выделении углекислого газа - весьма растительная точка зрения), многие экологи утверждают, что христианство дало людям только этику отношения человека к человеку, но в силу исторической ограниченности не осознавало гораздо более глубинную и основополагающую этическую концепцию отношений человека и природы, каковая концепция была создана экологически ориентированными учеными в ХХ веке. Дополняется эта изысканная мысль очаровательной розочкой сверху: буддизм, якобы, больше подходит современному обществу, поскольку в нем содержатся предваряющие появление экологии потенции, призывающие не приносить вреда всем живым существам.

Я не собираюсь здесь обосновывать несводимость христианства к этической доктрине вообще и к гуманистической в частности, указывать на то, что христианство говорит об отношении к миру не меньше, чем об отношении к человеку, - вся эта экологическая “концепция” чрезвычайно безграмотна; я хочу этим примером только указать на то, что современные люди уверены, что все личности прошлых эпох были похожи на них, и если они о чем-нибудь не болтали, так только по глупости или по равнодушию. В действительности мы сталкиваемся в вопросе об отсутствии описаний природы в средневековой литературе со значимым отсутствием (стерезисом); можно сказать, что появление в искусстве пейзажа точно маркирует разлад человека с природой. Искусство выступает здесь в роли волшебного зеркала, в котором исчезает то, что отражается; по мере роста описаний природы в искусстве прогрессирует разрушение человеком живой природы. Когда описание станет действительно совершенным, природы не станет.

Внутренняя жизнь. В дополнение к соотношению эстетического описания природы и естественного существования природы можно выстроить подобную параллель в отношении внутреннего мира человека. Действительно, как уже говорилось, описание внутреннего мира, душевных переживаний совершенно не свойственно средневековой литературе. В наиболее “психологичных” описаниях вся психология на деле домысливается современным читателем: любовь, как она описана в сагах, описывается фигурой умолчания; высшего напряжения любовного чувства художник достигает, используя пустоту: замерший перед тремя каплями крови на снегу Парсифаль, вспомнивший свою жену Кондвирамур. Даже разбор “Тристана и Изольды” заставляет обратить внимание на отсутствие психологических мотивировок; утверждается, что описывается любовь, и дается ряд поступков героев, а связать общее понятие и конкретные действия должен читатель.

Конечно, не следует думать, что люди в Средние века были бесчувственными, раз мы не находим в произведениях искусства той эпохи яркого выражения человеческих чувств. Такое отсутствие не подразумевает отсутствия чувств, но все же обозначает, что чувства были не совсем такие, как сегодня, по крайней мере они осознавались не со всем так, как это происходит у современного человека, что, собственно, и выражается в молчании средневекового человека по поводу своих чувств. Развитие идет постепенно, и потому можно встретить опережающее время осознание эмоциональной сферы. Так, в письмах Элоизы к Абеляру проявляется глубокий самоанализ и удивительная откровенность выражения чувств. Но именно на этом примере открывается и роль Возрождения в такого рода изменении. Судьба этих первых симптомов проявлений меняющейся душевной жизни показывает, что происходит с опережающими время явлениями. Дело в том, что эти письма вызвали весьма малый интерес в XII в., о чем мы можем судить по малому числу их копий. Интерес к этим письмам развился значительно позже, в качестве главных поклонников этих удивительных писем можно назвать Петрарку в XIV в. и Александра Попа в XVIII.

Дело обстоит не таким образом, что однажды утром в XIV в. люди проснулись утром гораздо сознательнее, чем заснули. Как это всегда бывает с живыми существами - в том числе и с живыми историчес кими существами, с живым историческим временем - понять происходящее при должном усилии можно, а вот четкую грань провести нельзя. Именно по причине постепенности процесса взросления человечества в периодизации Ренессанса так много неясного: выделяют все новые “почти Возрождения”, Предвозрождения, несостоявшиеся предвозрождения… Называют Предвозрождением и замечательный всплеск культуры в XII-XIII вв. Но это было не предвозрождение, а самое настоящее Средневековье, последний цветок уходящей эпохи, древней, закатывающейся культуры… Она началась вовсе не с захватом Рима варварами, а гораздо раньше, с расцветом античной Греции, с Гомера, с мраморных богов и сияющих в блеске утреннего солнца оливковых рощ.

В это время, в XII в., уже ощущалось дыхание нового мира, только различить будущее было очень трудно, поскольку будущее очевидно и неожиданно. В литературных свидетельствах эпохи после 1200 г. проявляются черты, которые будут характерны для новой эпохи. Например, в эпосе поединок двух бойцов привлекает теперь больше внимания, чем столкновения армий и массовые сцены, некогда столь популярные. В романах и поэмах начинают интенсивно описываться личные чувства героев, чего не было раньше. Историк Средневековья Марк Блок отмечает: “Новая литература стремилась всеми путями к реинтеграции индивидуального и приглашала слушателей к размышлению над своим “я”. В этой склонности к самосозерцанию перекликалась с религиозным началом: практика исповеди “на ухо” духовнику, которая долгое время была в ходу лишь в монастырском мире, распростра нилась в XII в. среди мирян” (1986: 167). В таких незначительных на первый взгляд чертах культуры, как дистанция между собеседниками при разговоре, расстояние между исповедающимся и священником проявляются подчас очень значительные для истории изменения. Индивидуализация человека идет с Запада; в православной церкви и в ХХ веке не принято исповедоваться “на ухо”, исповедь здесь - процесс публичный (по крайней мере - не строго-индивидуальный).

Уже по скульптуре Средних веков можно проследить эволюцию человеческой душевности. Всякий интерес к психологии человека, казалось, исчез с окончанием Римского времени. Романская культура обходилась без “слишком человеческого”. Затем, с появлением ранней готики, с Шартрского собора в изваянных фигурах появляется одухотворен ность, появляются душевные движения - но пока еще очень обобщенные; фигуры делятся на “духовные” и “плотские”. Во времена высокой готики (Реймс, Амьен, Страсбург) фигуры людей становятся все более живыми, естественными, хотя в них все еще нет портретного сходства. И только потом, примерно с начала эпохи Возрождения, скульптура становится портретной. Так мы видим развитие душевности, индивидуализацию душевной жизни, которая идет в течение веков.

В отличие от средневековой, литература Нового времени пронизана психологизмом; те литературные течения, которые отказываются от него, делают из отсутствия психологизма литературный прием, подчеркивая искусную безыскусственность повествования. И точно так же, как из окружающей нас природы по мере ее описания уходят силы, так и души людей становятся бледнее, подвергаясь интенсивному описанию. Внимание привлекает исчезающее; авторы Нового времени “ухватились” за психологизм как раз тогда, когда именно понимание “псюхе” покинуло их. Поскольку ранее я упомянул Достоевско го как пример “беспейзажного” мастера, пусть и отношение писателя к психике иллюстрируется человеком, “наиболее глубоко проникшим в тайны человеческой души” (неизвестный автор). Очень много написано как о том, что в романах Достоевского действуют персонифици рованные идеи, так и о том, что он с небывалой силой проник в психологию современного человека. Высказывания эти слегка противоречивы; главное же, на что можно обратить внимание при изучении психологических глубин, показанных у Достоевского, - это на их антипсихологичность. Достоевский действительно ставит перед собой некоторые идеологические и эстетические задачи по поводу психологии человека, в частности - своего читателя. Задачи эти по характеру не познавательные, а, по выражению лингвистической теории, прагматические, то есть текст Достоевского призван увлечь читателя в глубины определенных психологических проблем, в некоторые тайники, которые могут встретиться и в душе этого читателя. Отсюда и строение “психологии” у Достоевского; она призвана не “быть” психикой кого-то, а делать нечто с чьей-то психикой. Дело не в том, плоха или хороша эта психология, верна или неверна, дело в том, что она никакова. Нет такой вещи, как психологизм Достоевского, в его текстах не описывается ничья психология - ни писателя, ни читателя, ни персонажа. Там есть определенная структура, которая взаимодействует с психикой читателя таким образом, чтобы совершить в этой психике программированное действие, в том числе имеющее художественное значение. Мысль, которую я пытаюсь высказать, очень проста и очевидна - “психология” Достоевского в той же степени напоминает действительные душевные движения человека, как форма зубоврачебного кресла - форму человеческого тела. И цель этой мысли не в том, чтобы “отругать” Достоевского; совершенно не важно, нравится мне лично или кому-нибудь еще то, что делает Достоевский или не нравится; важно совсем другое: современная культура изумительно легко путает зубоврачебное кресло с человеком, путает то, что встречает в романах Достоевского, с человеческой психикой. Такое положение дел свидетельствует, что понимание психики сегодня развито крайне слабо. Дело не в развитии науки психологии, о развитии этой науки нет смысла даже заводить речь, если объект этой науки - психика - так плохо заметен современному человеку.

Подойти к особенностям психологического устройства людей Средневековья и эпохи, начавшейся с Возрождения, можно и с еще одной стороны. Можно обратиться к иконографии Христа как показателю душевного развития людей. На протяжении раннего Средневековья Христос на распятиях изображался довольно обобщенно, без подчеркивания каких-то индивидуальных черт. В XI в. в Англии было создано знаменитое Вайнгартенское распятие. На этом распятии Христос изображен человеком, изображен так, что с болезненной резкостью подчеркивается его чувственная природа. Это одно из первых проявлений последующего иконографического стиля. В XII в. в Англии, а затем и по всей Европе развивается то, что можно назвать культом Иисуса - человека, а не Бога; Иисус наделяется прежде всего человеческими свойствами. И все же чувственная острота Вайнгартенского распятия не была превзойдена до XV в., когда такого рода произведения стали встречаться все чаще.

Обратимся к современной ситуации, отражающей типичные черты Нового времени. Сейчас, когда люди выдумывают себе Иисуса, им его гораздо жальче, когда его воображают человеком, а не Богом. Это - путь протестантского богословия; так же ведет себя образ Иисуса в художественной литературе Нового времени, и в философских размышлениях на эту тему. Бога воображать скучно, он всемогущ, он мучается по собственному желанию - это не кажется трагической ситуацией. Так начальник, который зашел в рабочую столовую для сближения с народом и давится котлетой из хлеба, входящей в порционный обед, не вызывает глубокого сочувствия, - это лишь игра “в демократию”. Бога, ставшего человеком, современному человеку не жалко, ему жалко человека, который умер, хоть молва его и ославила Богом. Я здесь пытаюсь обратить внимание вовсе не на какой-то “новый” смысл Христа, а только на факт представления Христа современным человеком.

Эта линия “очеловечения” Христа, замена Христа человеком Иисусом, в явной форме берет начало с XV-XVI вв., с Возрождения, хоть корни ее уходят и в более древние времена, в XI-XII вв., - например, к Вайнгартенскому распятию. Это изменение отношения к образу Христа очень важно - оно рисует перед нами определенное изменение, которое произошло в душах множества людей. До XI-XII вв. почти всем людям было очевидно, что главной трагедией является вочеловечение Господа, умаление до человека, завершающим этапом которого стали Голгофа и крестные муки. С XI-XII вв. это становится все более чуждым представлением, все менее внутренне понятным, и затем, начиная с Нового времени, массы людей начинают чувствовать уже совсем другим образом, у них уже даже распятие Дали не вызывает тошноты.

Столь кратко могут быть рассмотрены две стадии описания внутренней жизни человека - в Средние века она обходится молчанием, в новейшее время она привлекает повышенное внимание, но сама по себе она становится чрезвычайно слабой. Между этими крайностями лежит истинное событие Ренессанса - возникновение полномасштаб ного изображения внутренней душевной жизни человека, возникает то, чего не было раньше в человеческой культуре, что дано было лишь намеком. Это развитие внимания к внутренней жизни души в наибольшей степени проявляется у Шекспира (1564-1616), который с этой точки зрения выступает как творец новоевропейской литературы. Влияние Шекспира незаметно и всеобъемлюще, его роль сопоставима с ролью творца языка. Мы знаем несколько имен - Чосер, Лютер, Сковорода, Пушкин - которые своим литературным творчеством создали новый языковой стиль, новую манеру выражаться, в конечном счете - новый язык. Шекспир создал форму для выражения новой реальности внутреннего мира человека - мира свободных чувств и мыслей. После него это стало банальностью, это стали делать если не все, то многие, это стало литературным приемом; люди узнали, что у них существует такая внутренняя жизнь и заговорили языком Шекспира о ней. До него не было почти ничего. В результате творчество Шекспира как симптом Нового времени, как знак изменения, произошедшего в душах людей, не менее важно, чем такие масштабные явления, как Реформация и Ренессанс. Другой фигурой такого же уровня является Сервантес (1547-1616), герой которого впервые в литературе проявляет самосознание; этот литературный герой описывает новую ситуацию, которая возникла в мире. И прежде у людей были цели и намерения, были желания и эмоции. У них не было того особенного духа, который проявляется у Дон-Кихота, не было выхода за границы собственных целей и возможностей, проблемы отношения желаний личности и устройства мира. Великих не измеряют в сантиметрах, и все же мне кажется, что Шекспир для описания новоевропейского человека сделал больше, а Сервантес это сделал не столько меньше, сколько иначе.

Мы можем заметить и другие отличия душевной жизни средневекового человека от современных людей. Легко видеть, как много значит для современного человека частная жизнь. Литература заполнена бесчисленными историями об отношениях мужчин с женщинами, о проблемах родителей и детей, о частных делах и проблемах отдельных людей. Это один из главных интересов современного человека; личность - главное, что его волнует. Так, “открыватель” Нового времени Петрарка создал “Канцоньеро”, цикл песен о любви к Лауре; в этих стихах описывается индивидуальная любовь, в то время как средневековой литературе такие темы совершенно чужды. Конечно, я не хочу сказать, что в Средние века дети не ругались с родителями или что тогда никого не интересовали связи мужчин с женщинами. Но вот характерная деталь: “В памятниках искусства XIII в. мы не встретим той проблематики, которая распространяется в XV-XVI столетиях: супружеская пара с детьми, интимная жизнь внутри дома, вообще человек в его повседневных занятиях, взятый сам по себе, в качестве самоцели, а не в функции символического средства. Семейный портрет в интерьере появляется тогда же, когда и трактаты и наставления о супружеской жизни, - в XV веке. Семья становится в центре внимания общества. Ничего подобного мы не встретим в изучаемый нами период. Не многозначительно ли это молчание?” (Гуревич, 1989:291).

Историк отмечает значимое отсутствие важного комплекса признаков. Далеко идущие выводы из этого отсутствия делать, возможно, не стоит, но можно задаться вопросом: а бывает ли так, чтобы люди иначе относились к личной жизни, нежели мы привыкли? Может быть, люди всегда и везде устроены одинаково, и просто стиль средневеко вого искусства таков, что не изображает эту сторону жизни?

Интересные сведения по этому вопросу можно найти в работах этнографов, которые исследовали современных американцев, описывая их отстраненно, с этнографической точностью, чтобы зафиксировать обычаи современного народа, а не туземцев Полинезии или африканских йоруба. Оказалось, что поведение американцев 70-80 гг. ХХ века отличается от того, что принято считать “естественным” - от того, что естественно для европейского человека. У европейца обычно есть родина, есть место, где он родился и вырос, по которому он скучает, если жизнь заставит его уехать надолго в другую страну. Совсем иначе обстоит дело у американцев. Многие американцы работают по контракту, который заключается лишь на ограниченное время - на 2-3 года. По истечении срока контракта семья переезжает к новому месту работы родителей, и дети ходят в новую школу, вместе с новыми одноклассни ками. Когда человек, воспитанный таким образом, вырастает, у него образуется совсем иное “чувство родины”. Согласно опросам взрослых американцев, по родине они обычно не тоскуют (не знают, что это за чувство), но им необходим “американский образ жизни”. Упрощенно это можно выразить таким образом: человек, живущий в пятизвездочном отеле, в холле которого продаются пиво и чипсы, а в номере есть телевизор, не испытывает неудобств, в какой бы части света этот отель не был бы расположен. Меняются и другие представления. По “нормам” Европы человек, потерявший супруга, должен печалиться и горевать. Дело не в том, что эти чувства ощущают все, а в том, что ощущать их “прилично”. В Америке человек, более нескольких недель чувствующий себя подавленным после кончины супруга, ощущается как невоспитанный. Логика выглядит следующим образом: если супруг был действительно хорошим, он должен был оставить о семейной жизни столь приятные воспоминания, что после его кончины оставшийся супруг должен хотеть как можно быстрее снова связать себя узами брака. И опять дело не в том, что все американцы через месяц после того, как они овдовели, женятся или выходят замуж, а в том, что считается правильным и приличным. Опросами американских и европейских психологов найдены десятки таких национальных привычек, особенностей национальной морали, которые кажутся странными тем, кто привык думать, что все люди одинаковы, а цивилизованные люди одинаковы особенно. При этом, однако, следует учитывать, что американский образ жизни распространяется вместе с американской экономикой и все большее число людей ведет себя “как американцы”, независимо от того, где они проживают. Так что даже в рамках современной цивилизации может существовать такая душевная жизнь, которая вызывает у нас удивление.

Пол. Рассматривая отношение человека и природы, мы убеждаемся в их разъединенности, которая с особенной силой проявилась начиная с Нового времени. Когда мы видим, как это происходило в истории, когда мы обращаем внимание на возникновение литературных описаний пейзажа или пейзажной живописи, мы понимаем, что разъединение с природой - это не морализирование, а факт. Такая разъединенность привлекла внимание не только к внешнему - природе - но и к самому человеку, к телесно видимому человеку, к человеку, как он себя видит в зеркале. Телесность как таковая занимает все большее место в культуре. Это проявляется в множестве культурных форм. Например, пол вызывает с каждым веком все большее любопытство - как будто это нечто новое, будто люди едва обрели половозрелость. “Декамерон” Боккаччо отражает как бы юношескую гиперсексуальность культуры Возрождения. И снова, как и в случае с природой, с отношением к природе, дело заключается не в том, что люди Средних веков не знали пола или не были сексуальны. Причина меньшего внимания к этой сфере жизни у средневековых людей заключалась в некоторой культурной и мировоззренческой целостности и естественности средневековой культуры. Пол был лишь одной и не слишком большой частью того целого, которое включало мир и человека, человекомирное единство, и потому особого пристального внимания пол не вызывал. Когда во время возрожденческого кризиса культуры былая мировоззренческая целостность распалась, человек оказался голым индивидуумом, лишенным культурных одежд. Прежнее единство рассыпалось на компоненты, изолированные друг от друга, и вот такой изолированный и потому особенно постыдный пол приковал внимание человека Возрождения - в искусстве и в жизни. Обратившись к окружающему его миру, оказавшись в большей степени, чем в Средние века, вкорененным в материальный мир в силу изменения структуры души, человек обратил особое внимание на необходимые атрибуты своего существования. Например, особое внимание было привлечено к проблеме смерти; dance macabre - это проявление нового по сравнению со Средневековьем духа, духа самосознающего. Человек теперь особенно ощущает свою смертность. Парадоксальным образом вхождение в материальное, которым характеризу ется человек Нового времени, привело к разрыву необходимых связей с миром, человек чувствует себя теперь чужеродным и одиноким; материальный мир, в который выбросило человечество развивающаяся душевность, оказался лишь частью мира.

Усиление индивидуации человека приводит к усиленной дифференциации во всех сферах культуры. Начиная с эпохи Возрождения происходит ускоренное развитие и разделение наук и искусств. Так, именно начиная с первых десятилетий XV в. живопись и скульптура становятся самостоятельными искусствами, отделяются от архитекту ры, из музыки выделяется танец, затем и другие родственные музыке, а теперь ставшие самостоятельными области - вокал, инструменталь ная музыка. Именно в XVI в. появился первый теоретический трактат итальянца Гулельмо, посвященный танцу. Именно начиная с Возрождения появляется сохраняющийся до сих пор глубочайший интерес к инструментальной музыке. Рождается гармоническая музыка (контрапункт, аккорды). Из массы голосов хора выделяется один, ведущий основную мелодию; из ряда церковных ладов выделяются два - мажор и минор - наиболее приложимых для описания эмоциональных состояний. Музыка, по природе своей искусство вне-образное, становится если не телесной, то по крайней мере эмоциональной.

Новая эпоха отражается в музыкальном искусстве специфическим для этого предмета образом. Поскольку музыка не является искусством создания образов, в ней не могло возникнуть “внимание к человеку”. Зато это внимание, столь свойственное Возрождению, проявилось в определенном культе музыканта-исполнителя и композитора, в культе музыканта-творца, который возник именно в Новое время. Но в самой музыке человеку нет места, как, впрочем, и любому другому образу и телесному смыслу. Характер Нового времени проявился в ней таким образом, что основное внимание стали уделять чувственному, слышимому компоненту в музыке. Опять же, это кажется сегодня совершенно тривиальным - а какой же еще может быть музыка, если не слышимой? Можно вспомнить, что музыка представлялась средневековому человеку божественной гармонией, цифровым рядом. Музыка была прежде всего искусством математическим, учением о гармонии чисел. Музыкальная эстетика была пронизана астрологическими и мистико-математическими представлениями. Из самых древних времен шло убеждение, что традиционные формы музыкального исполнения обосновываются математическими выкладками; к концу Средних веков это убеждение стало предрассудком, поскольку истинные причины таких взглядов стали уже недоступны. И в эпоху Возрождения появляются концепции, ставящие во главу угла приятность музыкального произведения для слуха, музыкой стало называться то, что приятным образом воздействовало на чувственность. Так рождается новая музыкальная эстетика в работах Тинкториса, Фульда, Кузанского, Царлино, Винченцо Галилея, Бартоли, Ортица, Салинаса и многих других. Музыкальная гармония стала пониматься не как попытка достигнуть музыки небесных сфер на основе математического понимания звукоряда, а как непрерывно создаваемая заново гармония чувственных элементов, согласование конкретно-чувственных голосов различных тембров и различных инструментов. Потому изменилась и функция музыки: если в Средние века она была ступенью, возвышающей человека до небесного мира, приводящей человека в состояние, пригодное для установления взаимоотношений с глубинными областями души, то теперь музыка становится дарительницей наслаждений, музыка отделилась от теологии и стала свободной, как и многие другие “служанки” потерявшей власть госпожи.

Путешествия. Когда мы рассматривали развитие пейзажа, роль природы в жизни человека, оказалось, что особенное, восторженное и трепетное, внимание природа привлекает тогда, когда ее влияние на жизнь человека уменьшается или даже почти совсем сходит на нет. Следующей параллелью такого рода (осознание какого-либо действия либо предмета - исчезновение действия (предмета) из жизни) является страсть к путешествиям. Люди Средневековья были очень подвижны, они часто “путешествовали”. Это были вовсе не развлекатель ные поездки, как это все чаще происходит сегодня. Ваганты и трубадуры, рыцари, подмастерья и торговцы, монахи и отшельники много странствовали, заходили в самые глухие уголки мира, в самые отдаленные земли. Если мы оценим размеры Европы VIII, X, XII вв. применительно к тем средствам передвижения, которыми тогда обладали люди, то поймем, что сегодняшняя Европа очень уменьшилась, и подвижность людей стала значительно меньше. При оценке подвижности людей следует учитывать развитие средств транспорта и состояние дорог; введя эти “коэффициенты”, можно видеть, что подавляющее большинство современных людей отличается удивительно малой подвижностью. Особенно очевидным это становится, если учесть, что деловую поездку, перелет из Нью-Йорка в Лондон и обратно, с ночевкой в гостинице, не стоит называть путешествием, сколько бы тысяч километров человек ни покрыл, ведь его окружение почти не меняется. Заметим, что сегодня развиваются новые явления, когда люди специально увлекаются именно такими “псевдопутешествиями”: они покрывают ради развлечения огромные расстояния, не выходя из салонов самолетов и зданий аэровокзалов. Видов таких псевдопутешествий становится все больше, они становятся все более модными (вспомним “путешествия” через Интернет). И параллельно к этому росту оседлости людей растет страсть к литературе о путешествиях на невообразимо далекие расстояния, интерес к туризму, сафари и прочим видам “сделанного и купленного” путешествия.

Эта характеристика культуры - можно назвать ее хоть “номадизмом”, хоть бродяжничеством, - имеет на самом деле достаточно большое значение. Дело в том, что различные природные ландшафты различным образом влияют на человеческую душевность; мысли и чувства людей, их мироощущение в значительной мере зависят от того, находится человек в лесу, в горах, на берегу моря, на вересковой пустоши, в зарослях чаппараля или слышит тонкое пение бамбука на ветру. Смена таких душевных настроений многое дает человеку - в самом практическом смысле, и поэтому путешествия, настоящие, а не “сделанные”, изменяют развитие души. При этом сами дела, выполняемые в путешествиях, или впечатления, в них полученные, имеют сравнительно небольшое значение. Важно не увидеть нечто неувиденное - важно жить некоторое время там, где ранее не жил. Каждое путешествие меняет душу в малой мере, но жизнь, в которой есть место путешествиям, отличается от жизни, проводимой дома. В собственном доме - независимо от того, стоит он в горах или на равнине, является домом пещера отшельника или пещера многоэтажки, - в собственном доме человек чувствует себя совсем иначе. В доме душевная жизнь замирает - в это трудно поверить, когда душевную жизнь путают то с чувствами, то с мыслями, но это так. Душа “домашняя” развивается значительно медленнее, таким образом, как будто между душевными переживаниями и внедрением их в человеческую личность находится барьер, препятствующий “запоминанию” душевного опыта. Современная культура стала оседлой - и это еще один фактор, отличающий ее от многих культур прошлых времен и сказывающийся на развитии человечества.

Мистика как таковая не является специфическим проявлением новой душевной жизни, это значительно более фундаментальное явление. Но мистическая жизнь каждого исторического периода несет свои специфические черты, существенно отличающие тайные культы и глубинные озарения. Достаточно сравнить воззрения Экхарта, Таулера, Сузо и других немецких мистиков на пороге Нового времени, вспомнить мысли Якоба Беме, - и сравнить их с другим глубоким мистическим течением на востоке Европы, куда изменения новой души доходили с опозданием, - с исихастами, последователями Григория Паламы. При сравнении этого направления православной мистики с мистикой немецкой сразу видно, что в центральной Европе были значительно сильнее личные мотивы, значительно возросло чувство Я. Немецкая мистика делает упор на углубление личной, индивидуальной религиозности, утверждая диалог Я и Бога. Эти мотивы были совершенно не случайны и были поддержаны последующими поколениями, дальнейшим развитием центральноевропейской мистической жизни, - достаточно сравнить старую немецкую мистику Экхарта и Беме с новой, с особенной силой выраженной Ангелусом Силезским в XVIII в. Охарактеризовать таким образом исихазм - через рост личного самосознания, упор на индивидуальную религиозность - представляется совершенно невозможным. В изучении такого вопроса, как изменение душевной жизни крупных масс людей, целых народов и регионов, важно обращать внимание на мистическую жизнь, поскольку именно в таких проявлениях заметны глубинные импульсы, действующие в душах людей и народов.

Характерно, что из старой немецкой мистики, помимо других ветвей и побегов, выросло и учение “братьев общей жизни”, которые утверждали, что подлинное благочестие - в повседневном добросовестном труде, личном духовном самосовершенствовании. Из подобных чувств затем выросла Реформация, вполне развитое явление Нового времени.

Общество и метафора суда. Если мы снова обратимся для характеристики эпохи к тому, что являлось в ней преобладающим воззрением на Христа, то увидим, что в Средние века Иисус воспринимался как правитель и Высший Судия. Распятие трактовалось как победа в битве со Злом; результатом и закреплением этой победы будет Судный День, когда Иисус будет судить своих врагов. Так мы видим несколько аспектов, в которых предстает Христос перед душами людей: Иисус-чело век, в котором все больше подчеркивается страдающее человеческое начало, и Иисус-генерал, главное в котором - победоносность и неумолимость Судьи на Страшном Суде. Обе эти концепции существуют и сегодня, они вызваны теми влияниями, которые появились в связи с индивидуализацией человека. Только развившаяся к Новому времени свободная личность, отделенный и атомарный индивидуум может поверить в такие образы Христа.

Романское влияние, прежде всего в государственно-правовой сфере, было настолько сильным, что вся средневековая культура оказалась проникнутой этим формально-правовым влиянием. Понятия права проникли глубоко в души, и при этом оказались связанными с такими представлениями, с которыми они не должны быть связаны, на которые они оказывали губительное влияние. Так, правовые понятия видоизменили христианскую религию, она стала “религией вины”, центральным ее образом стал суд, главным героем - судья. “В средние века “юридическая” сторона христианской религии была мощно усилена. “Судебное мышление”, столь свойственное людям феодальной эпохи, совершало свою экспансию и за пределами социального, вообще земного мира. Творца изображали в виде Судии, восседающего во главе трибунала, на небеса переносится образ судебной палаты. Человеческая жизнь мыслится как подготовка к завершающему ее судебному процессу… Всякий грех “пишется в строку”, на каждого на том свете заведено своего рода досье, и на суде эти перечни заслуг и прегрешений будут предъявлены” (Гуревич, 1989: 147, 153).

Это сказалось, например, на истории рыцарских орденов, в частности, на специфике ордена иезуитов. “Религия вины” подмешива ется в христианство, создавая новые его формы, чуждые христианству по духу. Другим проявлением упомянутого недолжного влияния правовой сферы на культуру, на религиозную жизнь, стал институт инквизиции, не чуждый ни православной, ни протестантской церквям (сожжение еретиков), но с особой силой развитый католичеством. Становление “религии вины” - дело Средневековья, но в полной мере развернулись последствия такого рода мышления уже в Новое время, - ведь и история иезуитов, и инквизиция в значительнейших своих чертах - дело Нового времени. Развитие этого отягощающего влияния можно видеть и в истории догматов. Идея чистилища, где пытками воздают за грехи, была характерна для Западной церкви, представление о нем появилось еще в VII-VIII вв., а в XIII в. папа утвердил догмат о чистилище, в Новое время получивший полное признание.

Далеко не только католицизм участвует в этом омертвлении христианства. Протестантизм, распространившийся в Центральной, Северной Европе, а также в Соединенных Штатах, дополнил этот сухой юридический элемент новообразованием: детальнейшей, мелочной бухгалтерией добра и зла, а также доктриной о предопределении. Эти плоды не отвергнуты; современное христианство - со всем его скептицизмом и светскостью, “диалогом” с естественным науками, в которых священники выглядят в большей степени скептиками, чем сами ученые, усталостью и самообманом, - результат духовных воздействий, произошедших в Средние века и в начале Нового времени.

Это изменение характера реально существующего христианства осознается далеко не в полной мере; обычной причиной успокоенности по этому поводу служат внутренние рассуждения с лейтмотивом “не может же на самом деле быть все так плохо”. Однако мне представляется, что дело именно таково: искажения христианства в Средние века, продолженные и развитые в Новое время, можно квалифициро вать как мертвящие. Сейчас источник христианского мироощущения почти недоступен; мне представляется, что работа церкви привела к тому, что истину христианства более не следует искать в ее стенах. Религия, которую массы воспринимают как религию загробного воздаяния, - это не та религия, которую Христос принес в мир. Пока грех ассоциируется с понятием возмездия, а не с представлением о развитии, наличное во внешней жизни христианство остается фактором, отклоняющим от христианского пути.

Мы видим, как все аспекты телесного существования приковывают к себе внимание человека Возрождения. К таким аспектам относится и национальность - такое же естественное, неотторжимое условие телесного существования человека, как смерть и пол. Как и прочие телесные атрибуты, она приобретает в Новое время особое значение, несравнимое с тем, что имела раньше. И в этом смысле исторические теории, выводящие историю из процесса этногенеза, являются истинными детьми своего времени - пройдет это время, и они перестанут волновать умы. Мы уже видели, как эта возникшая в Возрождении национальность, обостренное национальное чувство сплелось с государственным строительством и повлияло на весь ход всемирной истории.

Рождение современной философии. Одним из проявлений того, что произошло с душой человека в период Возрождения, было отношение к сверхиндивидуальным интеллектуальным влияниям, к тем интеллектуальным сферам, которые не являются плодом деятельности индивидуального человека. Эти надличные духовные сферы закрылись, больше они не видны из сферы культуры, и человек обращается к тому, что его окружает. Например, можно заметить, что в большинстве курсов по истории философии совершенно выпускается философия Средних веков, - и не только по слабому знакомству с предметом. Дело в том, что философия Нового времени - и в том числе философия Возрождения, - не гомологична средневековой схоластике. Правда, можно быть более точным в терминах, - “философию” придумал основатель схоластики Боэций, так что то, что наблюдалось в Средние века, было именно философией по причине приоритетности термина, а то, совсем другое явление, которое началось только в Новое время, не имеет права называться этим именем. Новое время слегка залезло в карман к Средневековью и поживилось красивым словом. Но дело не в слове, - для того, что сейчас называется “философией”, характерна безосновность, рассуждение всякий раз начинается “с нуля”, каждый следующий философ строит мир, критически относясь к мнению предшественников, строит мировоззрение, исходя из личных мыслей, очевидных для него первоначал. Такой характер философия приобрела с начала Нового времени, непосредственно с эпохи Возрождения, этот характер можно различить уже у первых итальянских неоплатоников. Подобные слова о философии Нового времени ее критики произносят достаточно часто. Важно увидеть, что это не “обругивание”, а констатация факта. Философия Нового времени действительно безосновна по сравнению с философией Средних веков, но та же безосновность может восприниматься как проявление нового уровня свободы личности. Мышление личности наконец обрело в Новое время полную свободу и может критически противостоять миру, опираясь на свое самосознание. Тезис о личном и в этом смысле субъективном характере философии Нового времени есть факт, указывающий на изменение структуры души, а не положительная или отрицательная оценка данной философии.

Новая философия является личной философией, и это так же справедливо для Декарта и Лейбница, как для Кьеркегора и Шестова. А вот предшествующая эпоха дискурсивных рассуждений, развитых в схоластике (и каламе), отталкивалась не от личных мнений, а от общих мыслей, и потому опиралась на священные тексты - Библию (или Коран). Именно поэтому такое философствование теснейшим образом связано с богословием, экзегетичность - это его неотъемлемая, родовая черта. Такой характер философствования и образования присущ всему греко-латинскому периоду, от античности до конца Средних веков. Так, значение Гомера в греческой культуре и образовании вполне сопоставимо со значением Библии в христианской культуре Европы. Поэмы Гомера были основными текстами, которые учили в начальной школе, и ими же завершалось развитие культуры в философии Платона. Несомненно, платоновская философия значительно свободнее обходится с поэмами Гомера, чем каббала, калам или веданта - со своими священными текстами. Но это разница в степени, а действительная граница проходит по линии, разделяющей схоластику и новоевропейскую философию, когда философ перестал опираться на священные тексты, общие мысли, стал строить мир самостоятельно, что со временем привело к тому, что общих мыслей не стало, как нет для настоящей философии “священного текста”.

Это закономерный результат тех изменений, которые произошли с людьми в Новое время. С одной стороны, появился новый, небывалый прежде феномен - массовая культура, которая заняла место народной культуры, характерной для всего прежнего мира. В этой массовой культуре исчезли общие мысли и остались мысли общеизвестные - и вполне непонятные, немысли, речёвки. Это негативное явление, безмыслие, процветающее в культуре со времен Нового времени, имеет свой позитивный смысл. Прежде человек находился в культурном космосе в таком положении, что мировоззрение ему давалось даром, он некритически получал целостную картину мира, во многом заключенную в священных текстах. Для времени, которое началось с эпохи Ренессанса, такое положение неприменимо, метод безусловной апелляции к священному тексту более неприемлем. Люди стали иными, они теперь критично воспринимают всякий извне навязываемый авторитет, подвергают сомнению его значение. Рушится не только внешний авторитет как таковой - все формы надындивидуальной разумности, обращения к общим понятиям подвергаются сомнению. Это положение приходится снабдить уточнением: отрицается авторитет общих - родовых - мыслей, и признается авторитет общих - коллективных - мыслей. Такое положение дел имеет полную аналогию в развитии культуры: народная культура, которая являлась родовой для каждого индивидуума, исчезает, а массовая культура занимает ее место.

Вблизи границы Нового времени, в XIV в., возникает номинализм, философское направление, сомневающееся в том, что существуют универсалии, и утверждающее подлинное существование только индивидуальных вещей; номинализм говорит, что кошек не существует - есть только этот кот и эта кошка. Культура начиная с XV в. находится в такой стадии развития, когда человек должен личными сознательными усилиями постигнуть строение мира и в итоге получить то, что прежде ему давалось даром. Развитие самосознающей души является критическим и важнейшим периодом на всем пути изменения души человека. Человек теперь свободен в своих действиях и мыслях; он может стоить общество так, как считает нужным, он может обращаться с природой, как ему подсказывают его мысли, и он может мыслить, что ему вздумается. Для всякого, кто представляет себе, что может наделать свободный человек, ясно, что это время, время свободы - время надежд и время величайших опасностей для дальнейшего развития человечества. Именно теперь наступает для людей время взросления и ответственности за свои поступки. Средневековье и более древние эпохи отличались от Нового времени своей несвободой - и в этом смысле были безопаснее.

Последовательность стилей в искусствах Нового времени. Изменение души людей, отразившееся в культуре и прочих сферах общественной жизни, и есть истинная причина такого явления, как Возрождение. Для первых деятелей этого культурного течения было важно подчеркнуть именно возврат к некоторым античным формам, однако формы эти использовались довольно фрагментарно, причем были подчинены совершенно несвойственным самой античности задачам - задачам людей Нового времени. Возврат к ценностям прошедшей эпохи весьма неоригинален, история Китая с определенной точки зрения предстает как непрерывное возвращение в прошлое, однако несмотря на “перманентное возрождение” в Китае не было явления, гомологич ного европейскому Возрождению. Наиболее характерным для европейского Возрождения в искусстве, не говоря уже об общей характерис тике этой эпохи, был не возврат к античности, а обретение людьми (сначала - лишь небольшим количеством людей) нового этапа в самоосознании, особенного внимания общества к сильной личности, апофеоз творческой силы человека. Взаимодействия этого всемирно-исторического переломного этапа с одним из вечно осуществляемых возвращений к прошлой культуре привело к немалой спутанности сегодняшних исторических представлений, что мешает осознанию некоторых фактов развития человечества. Века Возрождения и предыдущая эпоха спутаны в нашем представлении: кто помнит, что Чосер (ок. 1340-1400), Боккаччо (1313-1375) и Петрарка (1304-1374) жили до Жанны д’Арк (1412-1431)?

То, что именно мотивы возрождения античности, возвращения к прошлому не были определяющими для Ренессанса, можно показать методом исключения: от поздней готики, особенно германской (Дюрер) лежит прямая и логичная дорога не только к явлениям северного возрождения, но и прямо к барокко. Проще говоря, классическое Возрождение в смысле возвращения к античности имело место в Италии, а в остальной Европе эпоха Возрождения в значительной степени обходилась без антикизирующего момента, прямо от готики развиваясь в первый стиль Нового времени. Именно по причине такого развития культуры само Возрождение размывается при удалении от его центра: в Германии оно еще бесспорно, но уже весьма бледно, на севере Европы - еще слабее, а на востоке - в России - классического Возрождения (понимаемого именно как особая эпоха в искусстве) не было, и в этом проявляется не “особый путь России”, а общая закономер ность протекания Возрождения как явления с центральной симметрией. Зато барокко, стиль Нового времени, представлен во всей восточной Европе и в России XVI и особенно XVII веков. То есть мы не определяем пока границ того феномена, который можно обозначить как изменение души человека, повлекшее за собой тот исторический период, который мы называем Новым временем; мы говорим пока об одном из симптомов этого изменения - комплексе явлений в искусстве, называемом Возрождением, и это Возрождение весьма различно выглядело в Западной Европе, ослабевая при удалении от областей Южной и Центральной Европы.

Можно различить глубинное историческое изменение, наступление новой исторической эпохи, и сопровождающие его симптомы. Изменение является ясным и отчетливым, что не означает - резким и грубым. А симптомы в силу влияния на них самых разных сущностей могут быть весьма запутанными. Проведение границы искусства Возрождения и отличение этого культурного периода от предшествую щих, средневековых стилей искусства представляет собой очень нетривиальную задачу. Потому и последний стиль средневековья - готический - получил свое название не по характерным чертам (на деле под готикой понимают два-три самостоятельных стиля), а по “границе отторжения”: готическим, то есть варварским, назвал средневековую архитектуру Рафаэль в докладе папе Льву X о своем путешествии во Францию. Закрепилось это название трудами Джорджо Вазари. Значительность готики была открыта романтиками: Гюго и Виолле-ле-Дю ком, то есть романтики смогли объяснить Новому времени, что готика была значительной эпохой в искусстве.

Романтики играли по отношению к готике ту же роль, что и итальянские гуманисты по отношению к античности. Эпоха романтизма также была “возрождением”, но возрождением, так сказать, малым, обычным, проходным. Это был один из типичных моментов истории Нового времени, временное ослабление устойчивости культурной системы, а не нечто, сравнимое с Великим Возрождением. Романтизм открыл готику также, как Петрарка воскресил античность - с обожанием и для своих собственных целей. Такое положение дел еще раз подчеркивает, что именно момент культурного возвращения не был специфическим для Великого Возрождения, таких “возрождений” в истории человечества и каждой отдельной культурной области было множество; специфическими для Великого Возрождения были совсем иные черты, связанные с обретением человеком нового места в мире. Но поскольку в Великом Возрождении было слито множество моментов - обычное возвращение к некой ушедшей эпохе, вызванное ослаблением устойчивости системы и проникновением в нее порции новизны, усиление культурной жизни, изменение самой душевной структуры исторических деятелей, - то происходит непрерывная путаница в отнесении явлений к той или иной эпохе; например, многие исследователи относят классические проявления готики к эпохе Возрождения. И действительно, один из готических стилей, “высокая готика”, совпадает с одним из “предренессансов”. Однако даже в готике XIV-XV вв. относительно слабо проявляется основной признак Великого Возрождения; этой готике чужда та освободившаяся, одинокая и самосознающая личность, которая родилась в Возрождение. Такими свободными и одинокими людьми были романтики, воспевшие готику и преломившие для нас ее облик, но романтики без сомнения были людьми Нового времени и наследниками Возрождения, а готика как таковая была выражением духа предыдущей эпохи.

О готике сейчас часто высказывается совершенно неправильное мнение, что это очень “духовный стиль”, “воздушный”. Готика, по мнению многих искусствоведов, эстетиков, историков, есть “возвышенная истерия”, готическая идея - рывок в сверхчувственное, это “методическое безумие”, “каменная схоластика”, “архитектурный экстаз”. На самом деле готика как раз является очень земным стилем, что вполне укладывается в характеристику эпохи: в XII, XIII и следующих веках Средневековья набирал силу материализм, и произведе ния искусства отличались крайней реалистичностью - но, конечно, не нашей, современной реалистичностью, ведь представления о том, как все происходит “на самом деле”, очень сильно меняются век от века.

В мистериях позднего Средневековья вместо благонравной скромности и благородной строгости, господствовавших ранее, появляются чрезвычайно реалистические сцены пыток, на передний план выступает фигура шута - Ганса Вурста. Именно осознавая свою земную (до приземленности) природу, готика с такой страстью рвется вверх. Истинно-духовный стиль в искусстве, в зодчестве выглядит совсем иначе: пирамида - это духовность, сходящая на Землю в простых величественных и математически-закономерных формах. Готика же, напротив, имеет обратное направление движения. Она рвется вверх, но являет собой чисто-земное, отнюдь не сверхчувственное архитектурное явление. Собор уходит в небо, неся с собой бездну декора, украшательских накладок на функциональных элементах постройки; мир земли в шуме и грохоте, со всеми мелкими сварами и мелкими чудесами устремляется вверх: крестовый поход в небеса.

Поздняя готика как стиль искусства рядом непосредственных переходов связана с новоевропейским барокко, а истинно-средневековым является строгий романский стиль. В отличие от современности, люди Средневековья еще не усомнились, что есть верх и что - низ, вот готика и рвется вверх со всем накопленным скарбом. Можно даже сказать, что в Северной Европе готика во многом выполняла функции Ренессанса (“поздняя северная готика”, называемая также “ранним северным возрождением”).

Эрвином Панофским (1992) замечательно прослежены сходства в развитии и строении готики и схоластики. Чтобы разъяснить, почему готика является именно материальным, земным, а не спиритуальным стилем, мы воспользуемся этим сходством. Одним из важнейших признаков схоластики является “выявление, прояснение или пояснение”, по выражению Панофского. Схоластика есть прояснение веры через разум. Проявление, манифестация Откровения через разум происходит “с помощью особым образом организованного письменного изложения, которое должно было прояснить читателю сам процесс разворачивания мысли. … Отсюда проистекает столь щедро осмеянный схематизм или формализм Схоластических писаний, который достиг своего апогея в классических “Суммах”; они должны были отвечать следующим требованиям: (1) - всеохватности (достаточное перечисление); (2) - организации опуса в соответствии с системой рядоположенных частей и частей частей (достаточная членораздельность) и (3) - четкости и дедуктивной убедительности (достаточная взаимосвязь)” (Панофский, 1992: 64). Готика устроена по тем же принципам, она также есть прояснение и манифестация Откровения средствами архитектуры. Как схоластика есть попытка земными, разумными средствами прояснить Откровение, так и готика есть попытка возвысить камень до небес.

Пройдет несколько веков, и Новое время забудет о вертикали и все свои силы вложит в горизонталь. Новейшие же времена, утеряв различие этих измерений, перейдут к такому стилю зодчества, при котором “что на бок положи, что на ноги поставь - все едино”. Ясная простота пирамид была дана человеку даром - он не произвел ее своими силами, эти образы не сложены, а рождены. Чтобы достигнуть ясности и простоты собственным разумением, требуется много усилий. Начиная разбираться в этом вопросе, первым делом выпячивают романский стиль до готического, потом запутывают его в барокко, теряют всякую ориентацию в рококо и, наконец, в поисках ясности впадают в схематизм модернизма и конструктивизма.

Место “русского возрождения”. Когда мы рассматриваем явление Ренессанса во всей его изменчивости, включая вырожденные североевропейские формы, относящиеся уже во многом к иным культурным стилям, мы видим, до какой степени явление Ренессанса несводимо к формуле “возрождение античности”. Если же мы обратимся к востоку Европы, картина окажется еще более сложной. Развитие России в те века все еще тесно связано с развитием европейской цивилизации (точнее - в то время продолжается сближение Руси и Европы, исходно достаточно разобщенных), но совсем иным образом, чем развитие типичных стран Европы. Если развитие стран Западной Европы представляло некий единый процесс, страны эти представляли в определенном отношении единый (хотя и расчлененный) культурный организм, то Россия была по отношению к этому организму внешней системой, однако тесно связанной в своем развитии именно с этим культурным организмом. Значит, какие-то группы сходств, указывающие на место в русской истории, гомологичное месту Ренессанса в истории западноевропейской, мы должны отыскать. Чтобы подойти к решению этого вопроса, надо вспомнить эволюцию стилей в европейском искусстве.

Первый стиль собственно Нового времени, следующий за Ренессансом, временем перехода - барокко. Барокко характеризуется по сравнению с готикой и итальянским Возрождением возрастанием роли внешнего украшения, разрушением конструктивного элемента для внедрения декоративного. Такое развитие закономерно: чтобы видеть существенное, нужна определенная углубленность, хотя это существенное - как раз наиболее явное, непотаенное. Это сознавало еще Средневековье, Фома Аквинский писал: “Собственная сущность Бога есть благолепие (decor)” (In Iob., 40 L.1). Самосознание особым образом связано из всех членов человеческого существа именно с телом, с внешним человеком. Поэтому развитие стилей европейского искусства идет сначала в сторону наиболее четкого познания внешнего, поверхностного: поздняя готика - ренессанс - барокко - рококо - ампир…, пока в модернизме это внешнее не разрешается в голую схему, схему внешности.

Благодаря этой последовательности форм мы можем отыскать гомолог Ренессанса в русской истории. Для этого надо учесть, что внимание к античному искусству - достаточно второстепенная черта Ренессанса, а выступившая самовластная личность, рост индивидуализ ма - основная черта этого явления. При просматривании с этих позиций истории России мы сталкиваемся со временем Ивана Грозного. Оно полно ярких, самобытных фигур, которых не встретить до того в русской истории. Адашев, Курбский, Годунов, далее - Полоцкий, Аввакум… Если про какое-нибудь время русской истории и можно сказать, что это время стихийного индивидуализма, индивидуализма пока еще наивного и несколько детского, не узнавшего еще всех собственных черт и тем более мощно проявляющегося, то это - время Грозного. Место этого гомолога Ренессанса на временной шкале также указывает на XVI в.: XVII век, следующий за “временем Грозного” и за Смутой - век русского барокко, того самого стиля, который следует за Возрождением в “шкале стилей” Западной Европы.

Д.С. Лихачев полагал, что на Руси было предвозрождение в XIV в., но само Возрождение не наступило: расцвет культуры был задавлен государственным строительством, унифицирующими тенденциями, развивавшимися в сфере религии и государства. Действительно, Возрождения как явления в искусстве в России не найти. Но то изменение в развитии души, которое породило западный Ренессанс в искусстве, отразилось и в России, но нашло для своего выражения совершенно иные, чем на Западе, формы (“плетение словес”, декоративная живопись Дионисия - искусство жило не собственной жизнью, а служило потребностям церкви и государства). Смещение относительно “классической” последовательности событий, которые мы наблюдаем в Западной Европе, невелико: русское “Возрождение” (точнее, система событий, гомологичных по своему происхождению культурному Возрождению Запада, но совершенно иная по формам) приходится на стадию развитой национальной монархии. В Европе Ренессанс застает либо начало этой стадии, либо, если подняться на север Европы, совпадает то с развитыми национальными монархиями, то еще со стадией феодальной раздробленности. Значит, в обеих системах истории - в России и Западной Европе - явление, которое мы классифицируем в качестве Ренессанса, приходится на одну и ту же стадию государственного строительства.

О некоторых причинах того, почему Россия была лишена Возрождения в тех формах, которые были представлены на Западе, лишена Возрождения в искусстве, говорит интересная гипотеза Г.П. Федотова (1991). Можно обратить внимание, что Ренессанса не было и в еще одной очень похожей на Россию стране: Византии (в ее истории насчитывали до пяти предренессансов, но ни одного настоящего). Объединяет эти страны сильное развитие государственных, централистс ких тенденций и религия. Одно из отличий православия от католичества состоит в том, что восточная церковь допускала перевод Слова Божьего на языки верующих, а западная очень долго препятствовала верующим знать Библию: на латыни читало меньшинство населения, а перевод был запрещен. Поэтому на Западе те, кто хотел припасть к источнику Слова, учили латынь - читали Цицерона, Плутарха и Плавта, знакомились с латинскими переводами Платона и Плотина. Из этого подготовления к чтению священных книг и возникла латинская образованность Средневековья, которая потом переросла в Ренессанс, движение культуры, стилистически окрашенное как возвращение к культуре далеких предков. На Востоке, в России (и, естественно, в Византии), Библию понимали и могли читать все верующие; необходимости в изучении древних языков и литератур не возникало, отсюда большая народность религии - и меньшая культурность народа. Античная классика не была востребована развитием религиозной жизни в России, и потому не к чему было возвращаться. Явления Возрождения, их содержательный смысл воплотился в России в формах религиозных и политических, а не в формах наук и искусств. Эта лишенность развития России своего ренессанса в искусстве оказала глубокое влияние на последующую историю; эта лишенность является симптомом как раз того факта, что развитие России является развитием иного общественного организма, чем организм Европы.

Итак, мы видели, что во времена Возрождения рухнуло культурное единство прошедшей эпохи и возникли изолированные и разъединен ные части былой культуры - смерть, секс, тело, разум, вера… Теперь собрать эти части вместе мог только индивидуальный человеческий разум, поскольку работа надындивидуальных культурных форм завершилась, человек стал хозяином своей культуры. Тем самым в Ренессансе родилась светская рациональность, предопределившая все развитие науки и техники в Новое время. Религия в духовной жизни человека отступила на второй план, сделав определяющими события “посюсторонней” жизни, практическое устройство земных дел. Прежняя форма религиозной жизни основывалась на авторитете принимаемых групповым мышлением истин, и потому с переходом в Новое время эта религиозная жизнь должна была погибнуть, а на ее месте постепенно должны были вырасти совсем иные религиозные формы.

Логика времени прослеживается во всем, от способов ухода за здоровьем до проблем вероисповедания. Изменившееся отношение к гигиене тела стало вновь “древнеегипетским”: египетский период может быть охарактеризован как время с довольно высокоразвитой медициной и подчеркнутой чистоплотностью; греко-латинская эпоха живет, забывая о чистоте и к Средним векам становится откровенно грязной, а Новое время - из совсем иных установок - вновь вспоминает о теле, оно чистит и моет это физическое тело человека, и то, что для египтянина составляло часть забот о душе, что не интересовало средневекового человека, поскольку относилось “только к телу”, становится заботой именно и прежде всего о теле. Изменение отношения к национальности меняет характер государственного устройства, что иначе направляет теперь всю политическую историю человечества. Принимая во внимание всю масштабность произошедших перемен, мы можем описать изменение строения человека как первопричину исторического процесса Нового времени.

Реформация

Реформация прямо связана с изменением строения души людей в XV веке. После того изменения, которое претерпела человеческая душа, она не могла уже прежним образом принимать на веру свидетельства авторитетов. Человек теперь желает сам разобраться в вере, уяснить для себя, на каких основаниях он верит или отказывается от веры. То изменение души, которое так по разному проявлялось в политическом устройстве, в культуре и философии, должно было с особенной силой сказаться на религиозной жизни. разрушить все ее прежние формы - или изменить их, поскольку содержание их изменилось. Религия есть связь между душой верующего и Богом; если меняется душа, меняется и связь. Религии должны меняться со временем, хотя бы потому, что меняются исповедующие их люди.

Реформация вероисповедания, произведенная Лютером и Кальвином в Западной Европе, произошла в начале XVI в. и повлекла за собой длительный период религиозных войн. Реформация началась в Германии (1517 г. - 95 тезисов Лютера), оттуда, как из центра, распространилась по всей континентальной Европе, а во второй половине XVI века докатилась до Англии (Генрих VIII). Реформация по сути закрепила и утвердила новое геополитическое деление: в результате этого события в целостном организме Европы выделился германский мир, появились германская и романская части Европы.

Реформация проходила под лозунгами возвращения к жизни первохристианских общин, однако это не является специфическим моментом для Реформации. Возвращений такого рода было много, почти вся религиозная жизнь состоит в обетах такого возвращения к добрым старым временам. Возвращения и очищения были и в католицизме, и в православии. Возвратом такого рода было, например, и францисканское движение, так осознавали себя деятели клюнийской реформы. Важно было именно изменение отношения к религии, не внушенное какими-то внешними идеями, а глубинное, вытекающее из самых внутренних слоев человеческой души. В этом смысле ситуация с Реформацией полностью подобна таковой с Возрождением: имеет место лозунг возврата к идеальному древнему состоянию некого культурно го института, некоторой общественной сферы жизни; это стремление маскирует собой обновленческие тенденции. То новое, что пробивается в жизнь, защищается от сторонников традиции ссылкой на более древнюю традицию. Действительное же содержание явления гораздо значительнее и может быть охарактеризовано как рождение нового содержания данной общественной сферы из глубины душевно-духов ной деятельности людей, связанное с достижением новой ступни развития души человека.

“Предреформации”. Сходные с Реформацией настроения можно было наблюдать задолго до XV-XVI вв. Так, Джон Уиклиф (1320-1384), профессор Оксфордского университета, отстаивал ту точку зрения, что папа не имеет права вмешиваться в светские дела, напротив, церковь должна в гражданских делах подчиняться решениям светских властителей. Уиклиф требовал реформы церкви: отрицал особую благодать, лежащую на духовенстве, отрицал материальность пресуществ ления во время таинства, сомневался в праве церкви выдавать индульгенции, а единственным источником веры полагал Писание. В связи с этим он содействовал переводу Библии с латыни на английский, то есть совершил поступок, гомологичный деянию Лютера: даровал народу Библию на национальном языке. Идеи Уиклифа нашли множество последователей; в частности, восстания Уота Тайлера и Джона Болла, а также движение лоллардов вдохновлялись его мыслями. Тем самым некоторые подобные Реформации движения мысли (“предреформация” - по аналогии с “предренессансом”) можно встретить и за 100-150 лет до ее начала, но как общеевропейское движение она проявилась только в начале XVI в. “Предреформации” можно найти не только в Англии; такими движениями наполнена религиозная жизнь Европы. Как и в случае с Возрождением, большая европейская Реформация совпадает с временем одного из “обычных” обновленческих этапов в религиозной жизни, но придает ему особенное звучание и значительно более глубокий смысл, чем обычно свойственно таким движениям. Реформация связана с изменением строения души, поскольку ее суть, при всем многообразии форм в разных европейских странах, состоит в новой оценке традиционных верований. Человеку Нового времени мало знать, что так верили его предки, он хочет понять, на каких основаниях он сам должен верить именно таким образом и в таких формах. Такой пересмотр традиции, исходящий из потребности в осознании самых глубоких основ личности, можно охарактеризовать как появление, усиленное развитие новой душевной способности, новой области души - самосознания.

Клюнийская реформа. Итак, мы видим, как в XIV, XV веках подготовляется изменение души человека, как это сказывается на его религиозных убеждениях. Для контраста можно рассмотреть предыдущую церковную реформу. Кратко говоря, к X веку монашество Западной Европы стало в значительной степени мирским; клирики женились, имели детей, которым передавали в наследство церковные земли, обращаясь с ними как со своими; церковные должности продавались и покупались; часто высокий церковный сан получал ребенок, которому покупали это звание родственники. Бенедиктинский устав, по которому жили тогдашние монастыри, был довольно легким и необременительным; монахи-феодалы охотились, воевали, участвовали в пирушках, словом, не сильно отличались от мирян. Особенную роль в этих явлениях играло то, что светские властители, одаряя церковь землей и деньгами, получали за это право контролировать церковную организацию, светские властители назначали епископов и аббатов (право инвеституры).

И вот в Х, XI вв. развилось движение за церковную реформу, за более строгий устав монастырской жизни; во главе этого движения стояло аббатство Клюни, основанное в 910 г. Многие монастыри стали отдавать предпочтение клюнийскому уставу, требовавшему уменьшения внимания к монастырскому хозяйству и благосостоянию, и увеличения - к молитве. Особенно важно в клюнийской реформе оказалось то, что клюнийцы добивались неподконтрольности монастырей местным епископам, они стояли за прямое подчинение папе. В клюнийское движение включились сотни монастырей по всей Европе; тем самым они выделились из общецерковной организации, образовали особый орден, подчиненный папе. Особенно сильно проявилась клюнийская реформа в романских странах, в них это было движение “снизу”, от монастырей; в Германии же эту реформу поддержал император, стремясь нанести удар по власти местных церковных феодалов, епископов, чтобы поставить местную церковь под свой контроль. В результате частичного слияния организационной деятельности клюнийских монахов и немецких императоров произошло очищение церкви от симонии, введение более строгого устава, утверждение для священников обета безбрачия (целибат).

Тем самым задолго до Нового времени происходила значительная церковная реформа, важная как для внутренней жизни церкви, так и для культуры Европы в целом. Безбрачие священников повлекло за собой организацию университетов, а затем развитие европейской науки. По аналогии с клюнийским движением начали один за другим возникать духовные ордена, история которых столь многозначительна; клюнийская реформа была подхвачена папством и развилась в григорианскую реформу (1059 г.), в результате которой была создана теория о непогрешимости пап (окончательность папского суждения по догматическим вопросам); местная церковь выведена из-под власти светских владык, т.е. утверждена монополия церкви на право инвеституры (введение духовного лица в должность); введена церковная десятина; резко ускорилось накопление церковью богатств, неотчуждаемых теперь в силу безбрачия; в конечном счете под влиянием клюнийской реформы папство, ощутившее свою силу и независимость, пошло на отделение от Константинополя, произошло разделение церквей; возникла теория о светской власти церкви, в результате чего римский первосвященник стал владыкой определенной территории и одно время папство боролось за создание крупной империи и установление светского владычества в Европе; развилась практика индульгенций; в результате григорианской реформы выбор папы стал привилегией коллегии кардиналов.

Из многих тенденций развития, которые были для нее потенциально возможны, западная церковь выбрала путь формально-догмати ческого становления. Народы Европы последовательно приводились к такому состоянию, которое на деле способствовало развитию материализма, которое во всей силе проявилось позднее, к концу Средних веков. Церковь была выстроена таким образом, что познания предмета веры не могло происходить; любой религиозный опыт искоренялся, заменяясь на формулировки, выраженные в догмах и декретах. Разумеется, в пользу такого устройства можно сказать очень многое, например, то, что опыт в этой сфере может быть очень разным, или что европейское население того времени не было готово к восприятию всей сложности живого христианства. Однако такие объяснения не меняют факта: церковь предпочла веру - знанию и догму - пониманию. Была создана интеллектуальная структура, оказавшая огромное влияние на всю дальнейшую судьбу Европы, сказавшуюся и на дальнейшем развитии науки, и на тех формах, которые западноевропейс кая культура приняла только впоследствии, в конце второго-начале третьего христианского тысячелетия. Именно этот выбор западной церкви послужил внутренней причиной разделения церквей. На востоке осталась унаследованная от прошлых времен менее логизированная религиозная жизнь, которая не стремилась развиваться вместе со временем, но не стремилась и искоренить ту жизнь, которая в ней уже была, на западе же духовное развитие в пределах церкви было сознательно прервано.

Назвать все эти события маловажными невозможно. Однако при сравнении с Реформацией выступает все глубинное несходство этих явлений - и их глубинное родство. Для Реформации важно отметить изменение положения Я в человеческом существе, что только частично выражается в призывах к очищению и обновлению церкви, к пересмотру традиции с новой, рациональной точки зрения, а главным является принципиальное изменение самых основ вероисповедания. Клюнийская и григорианская реформы, с другой стороны, повлекли за собой выделение церкви из общества, обретение ею новой, более четкой структуры, развитию систем абстрактного, формализованного знания, которые получили через сотни лет чрезвычайное развитие в науке Нового времени. Однако глубина этого импульса несопоставима с тем, что просматривается при взгляде на историю Реформации. По сути движение, начатое папой Николаем I (858-867) и достигшее кульминации в реформах папы Григория VII (1073-1085), было борьбой за централизацию и специализацию церкви - и всех связанных с ней пластов западной культуры. В этом смысле они гомологичны многочисленным светским централизаторским движениям, когда монархия стремилась укрепиться, уменьшить власть феодалов (Фердинанд и Изабелла в Испании, Людовик Святой и Людовик Благочестивый во Франции, Генрих I и Генрих II в Англии, Нобунага в Японии и т.д.). Начавшиеся еще в Х веке клюнийские реформы вели к теократии; при всей значительности изменений, которые повлекли за собой теократичес кие претензии папства, эти изменения имеют намного меньшее значение, чем Реформация. Они являются одной из многочисленных “предреформаций”, явлений обновления и переоформления религиозной жизни, которые связаны в основном с чисто-институциональными изменениями, а не с глубокими душевными импульсами. В конечном счете поворот в политике церкви, замысленный папой Николаем I и совершенный Григорием VII, был всего лишь “делом человеческим”, плодом работы мысли очень умных, выдающихся людей; а то, что проявилось как Реформация, было в первую очередь плодом развития души человека, и мощь этого второго процесса неизмеримо превосходило силы первого. Соответственно и ранг исторического периода, к которому относятся эти реформы, много ниже, чем ранг эпохи, выделяемый событием Реформации. Если Реформация (вместе с другими признаками) знаменует наступление Нового времени, той эпохи, в которой мы живем и сегодня, то клюнийская реформа относится к одному из этапов Средневековья, к концу огромного греко-латинско го периода исторического времени, начавшегося еще в догомеровс кие времена.

С другой стороны, именно григорианская реформа впервые вывела проблемы организации церкви и взаимоотношения ее с государством на свободное обсуждение массами людей. “В Германии повсеместно, даже на площадях и в трактирах, читали или по крайней мере просили переводить сочинения, где еще разгоряченные жаркими стычками церковники рассуждали на все лады о целях государства, о правах королей, их народов или пап” (Блок, 1986: 169). Можно сказать так: григорианская реформа впервые сделала предметом обсуждения людей основные вопросы устройства общества, но люди, которые размышляли на эти темы, были еще людьми прежнего, “старого” душевного устройства. Во время Реформации такое же и даже еще более интенсивное осознание себя и окружающего общества производилось людьми уже иного душевного устройства.

В противовес клюнийской реформе в качестве показателя грядущих изменений в душевной жизни можно обратиться к так называемой внутренней христианизации Европы в XII в. Чтобы понять это движение, надо заметить, что несмотря на доминирование религии в культурной жизни Средних веков, религия эта была в определенном отношении внешней, формальной (отсюда и представление о “религии вины”, возможность торговли благодатью в виде индульгенций и проч.). К концу Средних веков христианство проникло в область чувств и стало более глубоким, чем в прошедшие времена (в качестве народной, массовой религии, а не при сравнении отдельных людей, выдающихся своим религиозным чувством). Это углубление христианства следует понимать скорее как появление потенции, достижимой в определенной степени для масс, а в иной степени - для отдельных особо одаренных в душевном смысле людей. Так двигалось христианство в его восприятии людьми, но не в качестве социального института. Напротив, христианство, понимаемое в качестве его внешних установле ний, а не глубинной душевно-духовной жизни, претерпело глубокое перерождение. В первую очередь это связано с развитием римского католицизма. Формально-логическое, догматическое начало практичес ки вытеснило живое понимание; в то время как на огромные массы вступающих в христианский мир народов влияло пока еще жившее в традициях более ранее и не столь догматизированное христианство, то влияние, которое оказывала на мир зарождающаяся католическая церковь, еще проявлялось слабо, его время было еще впереди - за границами эпохи. То, что принес в мир католицизм, проявляется во всей полноте уже в Новое время. Именно в связи с этим перерождением христианства центральными понятиями в нем стали вина и грех, а центральным образом - Страшный Суд. Поэтому о развитии христианства можно говорить только опираясь на внутренние, душевно-ду ховные, отражающиеся в культуре феномены, не касаясь принятых церковных норм и общепринятых представлений о содержании христианской веры. Вот в этом смысле можно сказать, что когда с христианством стали взаимодействовать более внутренние области души европейского населения, оно с особенной силой проявилось как религия любви. Множество верующих ищут особого, индивидуального пути к Богу, пути, наполненного живым чувством. Именно этот характер христианства привел в XII в. к появлению новых монашеских орденов - и новых ересей (катары, вальденсы, богомилы и др.).

Клюнийская реформа вполне объяснима в рамках представления о специализации церкви, церковной организации; прежние общины, недостаточно отличающиеся от мирского сообщества, приобрели не только жесткое управление, особую централизованную организацию, но и особую степень специализации, что выразилось в таком значительном факте, как учреждение института безбрачия священников. Результатом клюнийской реформы стало преобразование папской канцелярии в римскую курию с особыми полномочиями, а также выделение особого штата ближайших советников папы, которые образовали коллегию кардиналов. Короче говоря, та католическая церковь, которую мы знаем сегодня, родилась под влиянием этих реформ, и все же эти реформы являются не более чем общесистемными реакциями общественного организма, стремлением церкви, как любого обществен ного института, к большей специализации, интенсификации функций, централизации. И потому клюнийская реформа, григорианская реформа - важные, но вполне внутренние дела церкви, а Реформация - событие всемирно-исторического масштаба, значительнейший симптом, позволяющий заглянуть в духовную жизнь людей и отмечающий смену исторических эпох. Изменение устроения церковных институтов в рамках григорианской реформы было влиянием западной культуры, правовой по своим основаниям, на организацию такого явления культуры, как церковь. Тем самым григорианская реформа была согласованием разных общественных сфер внутри целостной жизни западного общества. Реформация же являлась событием иного порядка, воздействием на это общество нового фактора - пробуждающегося к сознательной жизни человеческого Я.

Реформированный католицизм. В явлении Реформации отражается изменение, заключающееся в развитии самосознающей души. Отсюда и характернейшие черты реформации: рационализм в богословии (что позднее привело некоторых протестантских богословов практически к атеизму), личное, особенно интимное чтение Библии, что было запрещено в католических странах, изменение положения и обязанностей священства. Вся религиозная жизнь протестантов носит более индивидуальный характер, чем у католиков - со всеми положительными и отрицательными сторонами, вытекающими из этой содержательной характеристики. Из этой общей характеристики можно вывести все характерные черты протестантизма - и отказ от части таинств и института священства, и сильнейшую раздробленность протестантски х сект.

Если Реформацию рассматривать таким образом, может возникнуть вопрос: а как же католические страны? Неужели изменение души было столь локальным, что коснулось только Центральной Европы? Ведь Ренессанс, другое проявление самосознающей души, проявившись сначала на юге Европы, потом распространился севернее. Следует ожидать, что сущность, стоящая за явлением Реформации, проявлялась не только в Центральной Европе, но и южнее, однако проявление ее имело иные формы. Действительно, если подробнее изучить эпоху Реформации, окажется, что она сказалась как на севере, так и на юге, как в странах, впоследствии ставших протестантскими, так и в тех, которые остались католическими.

Сама реакция католической церкви на появление протестантизма указывает на то, что католичество также испытало соответствующие импульсы, испытало изменения, связанные с обновлением природы человека. Это изменение души и следующее за ним изменение религиозной жизни проявилось совсем иначе, чем в более северных странах, однако оно имело место. Католицизм отказался от многих форм своей деятельности, характерных для Средних веков (например, продажа индульгенций), рационализировался и индивидуализировался, только эти изменения происходили в организационных рамках католической церкви и не стали поводом для изменения в церковном устройстве.

Глубинную затронутость католицизма Реформацией рисует вполне невинная вещь - реформа традиционного календаря в 1582 г. Ведь реформа календаря означает, что в деле определения дат церковных праздников вычисления ученых важнее церковной традиции. Эта реформа является внешним выражением того, что католицизм также реформировался, пережил пересмотр традиций и осознанно отнесся к себе и миру. Косвенно об этом говорит и распространение стиля барокко в католических странах. Католики переболели болезнью индивидуации не в меньшей степени, чем северные германцы, “зубки прорезались”, - а какое устройство религиозной жизни они выбрали, уже не столь важно. Результаты выбора вероисповедания сказываются, конечно, на культурной и политической жизни, но имеют значительно меньшее значение, чем сам кардинальный факт того, что Реформация была.

Одним из явлений, характерных для католической церкви в Новое время, в связи с новыми душевными импульсами, стала инквизиция. Теперь уже хорошо известно, что преследование еретиков шло также и в Средние века, но оно не было организованным и массовым, а также не сопровождалось созданием особых постоянно действующих институтов для борьбы с ересями. Первым зародышем инквизиции следует считать тех комиссаров, которых папа Григорий IX послал в Южную Францию, чтобы разгромить ересь альбигойцев (XIII в.). Были в Средние века и конфискации имущества, и сжигания еретиков, но все это происходило спорадически и сравнительно редко. По-настоящему развернулась инквизиция только в Новое время, и именно в эпоху Возрождения. Официально инквизиция учреждена в Испании в 1480 г., в конце XV в. В Италии она официально проявилась в 1542 г., уже в середине XVI в., а в Германию проникла только в связи с Реформацией. Тогда же развернулось и массовое преследование ведьм, именно в эпоху Ренессанса и Реформации инквизиция стала в Европе обычным делом. Легко видеть, что такое искажение церковной политики стало возможно именно в связи с изменением душевной жизни людей; только крайне индивидуализированное и в глубине своей секуляризированное сознание могло признавать инквизицию и проводить ее в жизнь. Кстати, история инквизиции может предстать в истинном свете только в сравнении с гомологичными явлениями, например, михной в мусульманском мире (от глагола “махана” - подвергать тяжелому испытанию), основанной в VIII в. и задушившей мусульманский гомолог схоластики - калам.

Другим важным органом, появившимся в католической церкви в связи с событием Реформации и в начале Нового времени, является иезуитизм, возникновение ордена иезуитов. Орден иезуитов по своему характеру значительно отличается от многочисленных известных в истории тайных обществ. В отличие от любого рыцарского ордена он не опирается на личные чувства - принципиально безличен, в отличие от масонства строго централизован, в отличие от еретических сект - формально-иерархичен. На заре своей истории иезуиты были первыми, не имели конкурентов: жесткая организация с культурологичес кими задачами взаимодействовала с легальной государственной властью. Властная структура иезуитизма боролась с государством (или, вернее, “подправляла” его), действуя через культуру, а руководство культурой осуществляло, используя и государственные, принудительные методы. В XIX-XX вв. ситуация изменилась: обществом сейчас правят именно властные структуры, иезуиты далеко не единственные, и характер борьбы изменился: “легальные” государственные структуры попросту выбыли из серьезной игры, взаимодействие идет только между различными властными структурами. Поражение “легального” государства было вызвано полным подобием систем: государство, опиравшееся на обезличенные законы и безличную силу бюрократии, не имело никаких преимуществ в борьбе против так же оснащенного противника. Собственно, поражение таковым даже не являлось: подобное слилось с подобным, государство не смогло сопротивляться структуре, поскольку стало являться таковой.

Орден иезуитов тайный и очень широко распространенный, имеющий своей целью прямое воздействием на общество и политическую систему в интересах католической церкви. Важно знать, что это вполне серьезная организация, которая действительно может достигать поставленных целей; это важно помнить, поскольку слово “тайный орден” сегодня стало очень модным и очень дешевым. Иезуитизм - это действительно серьезное явление в исторической жизни, существен ным образом влияющее на ход мировой истории. Хотя тайных орденов и обществ было много во все исторические периоды, но само слово “тайное общество” означало разное. Таинства древних мистерий были таинственны совсем иным образом и по иным причинам, чем секреты современных разведок. В отличие от разведок, мафий и прочих социальных организмов, таинственность которых недорогого стоит, иезуитизм действительно является духовным движением, работающим прежде всего через воспитательные и социальные учреждения современно го общества. В этом смысле это движение Нового времени, примененное к принципиально новым реалиям. С другой стороны, основным тезисом иезуитизма является тот, что конечная цель - создание на земле царства Божия и победа дела Христа в мире - оправдывает средства, применяемые для достижения этой цели. В результате вместе с иезуитизмом возникает определенная ложь, тип лжи, возможный только в Новое время. В прежние эпохи истории люди не были столь индивидуально свободны, теперь же, начиная с Ренессанса и Реформации, они фактически стали свободными индивидуумами; мыслитель ная свобода современного человека - не лозунг и не укорение, а факт. И вот этого свободного человека приходится обманывать для его же блага. Прежде возможности такого типа лжи не было, поскольку человек не был свободным, и манипуляция его мнением не имела того смысла, который она имеет сейчас. Сегодняшний же, критический и скептический человек, должен быть обманут для достижения целей ордена иезуитов. Такого ордена действительно не могло возникнуть ни в античности, ни в Средние века, и появление его - симптом Нового времени; симптом этот во многом отрицательный и подобен детской болезни, он отрицательным образом свидетельствует о том, что заболевшее этим синдромом общество находится на определенной стадии развития. Важно заметить, что иезуитизм вовсе не является чем-то, что находится только в руках членов ордена. Иезуитами был создан определенный общественный идеал, система “само собой разумеющихся” взглядов на природу человека и общества, и теперь самые разные политики и общественные деятели, сами по себе никакого отношения ни к католичеству, ни к иезуитизму не имеющие, являются сознательными проводниками иезуитского влияния. По сути, в современном мире иезуитизмом является любая ложь для благой цели; будущее понимается здесь материально, оно как кирпич, к которому безразлично, с какой стороны подойти, если цель - взять его в руки.

Другим симптомом того, что изменения души человека затронули и католичество, является то, что с началом Нового времени очень существенно изменилась жизнь католической церкви. Если мы вспомним особенности религии Средневековья, то сразу бросится в глаза, что тогда религиозная жизнь была полна проявлений сверхчувствен ного. Люди имели видения, истинность которых была признана церковью, и существовала целая отрасль - литература видений, отчеты визионеров о наблюдаемом в сверхчувственном мире, и эти “малые откровения” не считались еретическими а, напротив, использовались церковью в назидательных целях. Существовал развитый культ чудотворных мощей и реликвий, имел место гораздо более развитый, чем сегодня, культ святых. Вся эта религиозная жизнь, связанная с чудесным, сверхъестественным, осталась в Средневековье; католическая религия отказалась от этих черт и в этом смысле она не меньше секуляризировалась и рационализировалась, чем протестантизм. Сейчас это изменение характера религиозной жизни относят к победам “научного мировоззрения”, однако это не слишком логичное объяснение. Научное мировоззрение, как мы это сегодня отчетливо видим, не побеждает религию, не побеждает оно и суеверий, - даже если очень старается это сделать. Тем более не могла едва появившаяся на свет наука сломить устоявшиеся формы религиозной жизни тогда, в XV, XVI, XVII вв. Этот изменившийся характер церковной жизни, проявившийся почти с равной силой как в католических, так и в протестантских странах, следует отнести к изменению в сознании людей, а не к успехам внешних форм образования и науки. Факт выглядит таким образом, что люди раньше в массе своей видели сверхъестествен ные явления, имели видения и рассказывали о них, и это входило в обычную церковную жизнь, а впоследствии яркость таких переживаний значительно упала, и церковь стала относиться к ним с гораздо большей настороженностью. В определенном смысле ситуация стала меняться в самое последнее время, во второй половине ХХ века, но это изменение обуславливается совсем иными процессами.

В Западной Европе, в германском мире Реформация шла с запада на восток - ее предвестники проявились в Англии уже в XIV в., а через 100 лет это движение охватило центр Европы. Другое дело, что “предреформация” в Англии была подавлена, точно так же, как и в континентальной Европе она далеко не везде победила, так что Реформация “вернулась” в Англию с континента только в конце XVI в. Итак, “волна событий”, связанных с реформацией, двигалась в Европе с запада на восток. Если же рассматривать только “победоносную” реформацию, в начале своем связанную с именем Лютера, тогда она будет выглядеть как явление с центральной симметрией, стремящееся распространиться из центра на периферию Европы.

“Русская реформация” и Раскол. Имело ли место событие, подобное Реформации, в России? Мы уже видели, каким видоизмененным

образом сказались в России события, отражающие тот же глубинный процесс, что и европейское Возрождение. С поиском гомолога Реформации, правда, дело обстоит несколько легче. События российской истории того времени отражались прежде всего в религиозной и политической жизни, а не в сфере искусства и науки, поэтому возрождение искусств в России отразилось очень слабо, а вот изменение религиозной жизни произошло и было одним из значительнейших событий русской истории.

Таким событием был церковный раскол XVII века, связанный с никоновской реформой и исправлением богослужебных книг. Исправление книг и обрядов происходило в рамках рационализации религии, и тенденции такого рода стали проявляться в православной церкви задолго до раскола, с XV века, что легко видеть по историческим свидетельствам. В конце XV века возникла ересь жидовствующих, которые протестовали против наличия священников, церковной иерархии, церковного землевладения, требовали равенства всех людей, то есть возвращения к “первохристианству”. Затем по вопросу церковного землевладения возник спор последователей Нила Сорского и Иосифа Волоцкого. Этот спор собор 1502 г. разрешил в пользу иосифлян. В XVI в. в Новгороде распространилась ересь стригольников, которые полагали, что вера будет стоять крепче, если будет опираться на разум. Этот ряд явлений религиозного инакомыслия можно гомологизировать с теми направлениями, которые мы встречаем в западноевропейской Реформации. Все эти русские “предреформации” вылились в огромное по значимости явление церковного раскола.

Главным направлением развития общественной мысли в России XVI в. является секуляризация культуры, апелляция к разуму, а не к традиции, при решении мировоззренческих вопросов (Ф.И. Карпов, И.С. Пересветов, Башкин). В литературе достаточно освещены многие подробности никоновской реформы - и ее осознанная ориентация на возвращение к первоначальной чистоте обрядов и богослужебных книг, и ее рационалистический характер. В результате можно утверждать, что подобно тому, как в Западной Европе возникла реформа вероиспове дания, во главе которой стоял Лютер, так и в России возникло подобное движение, также победившее, и во главе этого движения стоял патриарх Никон. Поэтому Никон гомологичен Лютеру, эти историчес кие фигуры делали одно и то же действие каждый в своем культурном регионе. Эти события датируют кризис душевной жизни, знаменующий переход к Новому времени, и раскол церкви является завершающей стадией этого процесса - так же, как на Западе раскол церкви в связи с Реформацией явился завершением Ренессанса. В России реформа шла независимо, как самостоятельное следствие той же причины, и прошла позже, что заставляет предположить, что изменение строения души шло в России медленнее, чем в Центральной Европе.

Ссылки на “старую” греческую традицию для сторонников реформы служили оправданием новации - точно так же, как в западной Реформации сходную роль играли ссылки на общины первохристиан. Новое в борьбе с традицией маскируется под более древнюю традицию, однако эта более древняя традиция, как не существующая в данный момент в данном месте является не-традиционной, оказывается новацией по отношению к существующей традиции. Ссылка на древнюю традицию является, говоря языком психоанализа, рационализа цией для новации. В этом смысле русский Раскол гомологичен Реформации, роль католиков в нем исполняли староверы, последователи Аввакума, а роль протестантов - победившая никоновская церковь. Победившее никонианство говорило, конечно, не языком скромных новаторов, “уговоривших” народ сменить древнее благочиние, отчую веру на правильный канон. Когда старообрядцы жаловались, что их за различия в крестном знамении жгут и пытают, церковь устами патриарха Иоакима изрекла: “Мы за крест и молитву не жжем и не пытаем, - жжем за то, что нас еретиками называют и не повинуются святой церкви, а креститесь как хотите”. Я, кстати, в силу позорной неосведомленности в делах церкви, не слышал, чтобы современная православная церковь покаялась за то, как она себя вела во времена Раскола и позднее по отношению к христианам-старообрядцам; проклятие, возложенное на старообрядцев, снято только в 1971 г. Старообрядцы же, насколько я знаю, до сих пор не изрекают ничего более светлого, чем то, что сказал Аввакум: “До нас положено, лежи оно так во веки веков”. Кстати, Петр прекратил жестокие преследования раскольни ков, объявивши, что “над совестью людей властен один Христос”. Это дополнительные штрихи к портретам традиционно скромной и благочинной православной церкви и жестокого разнузданного царя.

Но это не значит, что сегодняшнее православие есть протестан тизм или гомологично ему. Ветви христианской религии разделились много раньше, и, например, борьба за свободу индивидуального чтения Библии в православии была бы забавной. Ситуация значительно сложнее: сами воззрения Никона на роль клира и патриарха дают ясные гомологии католицизму. С другой стороны, воззрения староверов, которые, в силу сложившихся обстоятельств, отказались совсем или значительно редуцировали роль священства в жизни христиан, гомологичны - на новом уровне - протестантизму. Не современное православие как факт гомологично протестантизму. Ситуация иная; обе ветви христианства, католицизм и православие, почти одновременно вошли в исторический период, связанный с изменением души человека, и в результате в них независимо (с разницей в сто лет) произошли сходные процессы - с разным результатом. Точно так же, как в Западной Европе, изменение души произошло в России у всех людей, независимо от того, стали они староверами или “новыми православными”. Здесь важно изменение сознания, а не результат, к которому пришли люди в связи с осмыслением тех или иных церковных проблем. Само появление этих проблем есть важнейший факт. Символом этого единства, вовлеченности и сторонников, и противников реформы церкви в общий процесс является тот факт, что в 40-х годах XVII в. Никон и Аввакум вместе состояли в “Кружке ревнителей древнего благочестия”. И старообрядчество, и никоновское православие имеет единый корень - переосмысление традиции, осознание ее, а различаются эти течения выбором конкретного решения стоявших перед ними задач.

Содержательно “новое” православие не гомологично протестантиз му, но по отношению к гомологичному для обоих регионов явлению - изменению отношения к вере, ознаменовавшемуся на Западе Реформацией, а на Востоке - Расколом, они гомологичны, занимают сходное положение. Это можно видеть, если сопоставить суть требований стригольников (и тем самым рациональное зерно протестантизма) и позицию послениконовской православной церкви: исправление книг и богослужебного чина было проведено в согласии с требованиями разума, как это и должно быть в Новое время. (Здесь соблазнительно вспомнить Макса Вебера с его идеей о том, что капиталистическое развитие вызывается индивидуалистическими ростками, посеянными якобы Реформацией, и потому свойственно только странам Северной и Центральной Европы, - но критика исторических концепций в столь пунктирном изложении, какое здесь мной приводится, была бы неуместной).

Важно отметить, что указанная гомологичность никонианства и протестантизма имела совершенно разные духовные последствия. Протестантизм в значительно большей степени секуляризировал церковную жизнь, чем православие, значительно сильнее индивидуализиро вал религиозную жизнь верующих. Это означает, что заключенный в русском Расколе импульс Нового времени, импульс самосознающей души, был значительно слабее, чем в Западной Европе. Соответствен но и наша “Реформация” (Раскол) произошла позднее, и ее “нововременной” характер выражен совсем не так отчетливо, как на Западе. Мы видим, что позиции в отношении изменения души в России до некоторой степени обратны тем, что мы находим в Центральной Европе: наш “победивший протестантизм” - нынешнее православие - все же в значительной мере традиционно и церковно, и напротив, наше “проигравшее католичество” - раскольники-староверы - отделено от общей церковной жизни. Так же различны отношения этих групп к хозяйственной жизни. В Западной Европе протестанты в соответствии с некоторыми особенностями их культуры, унаследованными от прошлых времен (схоластика), отличаются особенным трудолюбием и аккуратностью в работе и хозяйственной жизни. Хозяйственная жизнь протестантов в сравнении с католиками четче, суше и деловитее, как-то математичнее и механистичнее, зато она и более эффективна. В России, напротив, подобными чертами отличается хозяйственная жизнь староверов, а тот стиль хозяйствования, который производит победившая православная церковь, более схож с типом хозяйствования в романских (католических) странах. Эта серия сближений показывает, насколько неоднозначны и сложны проявления духовных импульсов, как тонко и многозначно они входят в реальную жизнь, и потому недопустимо огрублять их до топорных положений, объявляя русскую религиозную жизнь либо католической, либо протестантской, либо не имеющей никакого касательства ни к той, ни к другой.

Индивидуация религиозной жизни

Идея о том, что причиной многих крупномасштабных историчес ких процессов является изменение самого субстрата истории, изменение людей, которые в ней участвуют, не является новой. Однако такая идея всегда наталкивается на глубоко укоренившееся недоверие к самой постановке вопроса. Люди в глубине души, несмотря ни на какие доводы, убеждены, что как бы ни менялись обычаи и нравы, техника и быт, сам человек остается в истории неизменным, и сорок тысяч лет назад люди были в принципе такими же, как сейчас - уж в психическом смысле совсем такими же, они так же любили, боялись, завидовали, стыдились, радовались… Эта убежденность имеет глубокие корни и сама по себе связана именно с изменением душевной жизни. Были времена, когда люди думали прямо противоположное, но это было в глубокой древности. Затем наступили эпохи, когда представле ние об историзме умерло. Хорошо известно, что в Средние века люди представляли себе античность по аналогии с современностью. Знаток средневековой психологии М.И. Стеблин-Каменский пишет: “Отличие прошлых эпох от настоящего начали сознавать только в эпоху романтизма… Но медленнее всего происходило осознание несходства в психике” (1984: 7). Сейчас вновь появляется возможность осознать отличия людей разных эпох.

Теперь, рассмотрев явления Ренессанса и Реформации, мы знаем характерные черты того изменения души, которое лежит в основе этих явлений и всего Нового времени в целом. Это возросший индивидуа лизм, более четкое и непосредственное осознание человеком самого себя, своей уникальности и отделенности от мира. Осознание традиций, в которых существует человеческая личность, возникающее отношение к этим традициям как к чему-то внешнему, критическое отношение к традиции может принимать любые формы - негативные и позитивные. Важен не знак отношения, а осознание отделенности человека от культурной и религиозной традиции, традиция поддержива ется теперь не безусловно, а сознательным решением человека. Отличение собственного внутреннего мира от традиционного уклада в первую очередь приводило к разрушению групповой психики, которая связывала членов большой семьи, рода, клана. Эти процессы начались задолго до Ренессанса - уже в греческом мире начался интенсивный процесс индивидуализации, - но в конце Средних веков этот процесс начался заново (поскольку он происходил с новыми народами - германскими) и на новом уровне. “Своеобразие границ человеческой личности в древнеисландском обществе, описываемом в сагах об исландцах, проявляется, конечно, всего отчетливее в … отождествлении себя со своими родичами…” (Стеблин-Каменский, 1984: 43). Именно такое родовое сознание деградировало на протяжении последних столетий Средневековья и было окончательно разрушено на границе Нового времени теми социальными и культурными бурями, которые мы обозначаем как события Ренессанса и Реформации. Точно такое же, как и Ренессанс, влияние оказала на людей Реформация; Вебер подробно разбирает концепцию предопределения и заключает этот разбор следующим образом: “Это учение в своей патетической бесчеловечности должно было иметь для поколений, покорившихся его грандиозной последовательности, прежде всего один результат: ощущение неслыханного дотоле внутреннего одиночества отдельного индивида” (Вебер, 1990: 142).

Осознание себя в отделенности от мира связано с повышенным (по сравнению с прошлыми эпохами) вниманием к телесности, в частности, к смертности человека. Отделенность, индивидуализация человека коснулась не только внешнего, природного мира, но и мира внутренне го, духовного. Человек стал иначе ощущать общие идеи. Одним из показателей этого стал в Средневековье спор реалистов и номиналистов, в Новое время это изменение в способе мышления общих идей со всей ясностью проявилось в замене схоластического (логического) мышления на мышление математическое. Вместо безусловных истин рассудка, застывших, но общеобязательных, появился новый род истин - безусловных, но в глубочайшем смысле произвольных.

Все эти важные изменения в устройстве человеческой души являются разными аспектами одного изменения, одной новации. Называть ее можно по-разному; как кажется, наиболее характерной чертой ее является рост самосознания, сознательное отношение к множеству явлений душевного мира, которые ранее воспринимались как нечто безусловное. Поэтому можно сказать, что развитие души человека, которое повлекло за собой изменение характера исторических событий, что мы обозначаем как Новое время, связано с развитием души самосознающей, или души сознательной. Впервые к такому пониманию изменения души пришел Р. Штейнер.

Хотелось бы подчеркнуть локальность этого явления, этого изменения души. Изменение произошло с населением Европы; Россия также включена в этот процесс, хотя “волна” пришла сюда несколько позже (приблизительно на сто лет) и выразилась несколько иначе. Еще далее на восток от центра происходящего изменения симптомы были еще слабее. Несколько ослабленное проявление этого изменения на востоке можно наблюдать, проследив за развитием культуры Турции. В XIV-XV вв., когда княжества, осколки разбитой монголами империи Сельджукидов, были объединены в рамках Османской империи, возникла турецкая культура, которая по сравнению с предыдущими мусульман скими культурами характеризовалась именно ростом светских настроений, индивидуализмом, новым отношением ко времени и другими чертами, отмеченными выше как характерные именно для души человека Нового времени. Например, только с XV-XVI вв. в поэзии этого региона стали встречаться упоминания о скуке. Такие представления, как скука и спешка, элегические описания реальной природы и институт авторства, - характерные черты Нового времени, о чем подробнее будет сказано в дальнейшем. Но эти проявления уже очень слабы даже по сравнению с тем, что видно в России, не говоря уже о Центральной Европе.

Чем далее на восток, тем глуше проявления души сознательной. В целом мусульманский мир, несмотря на географическую близость к Европе, не затронут рассматриваемым изменением. В культурах стран Дальнего Востока (Японии, Китая) не удается найти следов подобного изменения, что вовсе не означает, что страны этого региона не способны иным, внешним образом включиться в Новую историю. Так, японская историография выделяет периоды кинсэй (новых веков) и киндай (новая эпоха). Кинсэй обозначает переход к новому времени в европейском понимании этого термина, киндай - период после революции Мэйдзи - соответствует привычной для европейского Нового времени капитализации экономики, развитию хозяйства и т.д. Период кинсэй, начавшийся в XVI-XVII вв., характеризуется политическим объединением страны, а также некоторым обмирщением культуры, что слегка напоминает европейское Новое время. Однако это “обмирщение”, связанное с возросшим влиянием дзен-буддизма на культуру и религию, являясь важным симптомом общечеловеческих изменений в этот период, все же не идет ни в какое сравнение с тем, что происходило в Европе после Ренессанса, а тем более в эпоху Просвещения. Можно смело утверждать, что Новое время в достаточно полном объеме пришло в Японию только во второй половине XIX в., пришло вместе с пушками адмирала Перри, вместе с европейскими флотами и товарами. Чем дальше на восток от Европы, тем позднее проходит граница наступления Нового времени, совпадая до некоторой степени с волной вестернизации.

В Европе вследствие изменения души возникла современная цивилизация; другие регионы не способны самостоятельно породить эту цивилизацию, но активно включиться в развитие уже созданных институтов они могут. Значит ли это, что данное изменением души связано в своем возникновении с местом, с некой территорией, что для человека важно было лишь “оказаться в нужное время в нужном месте”, чтобы перед ним открылась дверь в Новую историю? Может быть, изменение души подобно гумилевским лучам, что хлещут Землю из космоса, порождая пассионариев?

Прежде всего я хочу напомнить, что новый исторический этап, развитие самосознания, является необходимым этапом эволюции человеческой души, но не является этапом, исполненным безусловной благости. Скорее его можно сравнить с падением, со слепотой, тьмой, через которую нужно пройти, чтобы увидеть свет. “Падение тьмы” не является знаком отличия, которой может гордиться просвещенная (то есть затемненная) Европа. В этот период “глаз истории” смотрит на Европу, и тем народам, на которые он направлен, приходится трудно, для них наступает период испытаний. История в Новое время делается в Европе (как когда-то она делалась в Греции, в Риме), но это не значит, что Европе от того хорошо. Сделав эту оговорку, можно приступить к выяснению вопроса, территория ли повлияла на изменение души, или, скажем, не само место как таковое, а особый стиль хозяйственной жизни европейцев, материальные условия быта, роль городов или подобные факторы. Существует пример, показывающий, что это не так, что изменение души касается не всех, кто проживал в это время в Европе. Таким исключительным примером оказываются, конечно, евреи.

Изучение истории этого народа - совершенно отдельная тема, настолько отдельная, что в историю Европы она не вписывается. События истории евреев, очень похожие на тот комплекс явлений, который связан с изменением души в Европе, на Реформацию (раскол), происходят в еврейской истории не на границе Нового времени, а много раньше и еще раз - сильно позже этой границы. В VII в. в иудаизме возникла секта караимов, которые отвергли авторитет раввинов и традиции; караимы призывали читать Писание, пользуясь собственным здравым смыслом. Произошло это примерно за 800 лет до европейской Реформации. Еврейские общины разделились на враждующие лагеря караимов и традиционалистов; поверхностное примирение было достигнуто только к XV в.

Значит ли это, что евреи первыми вступили в новую историю, что у них первых развилась душа самосознающая, присущая человеку Нового времени? Возможно; чтобы ответить на этот вопрос с уверенностью, надо подробно вникнуть в еврейскую историю. Но вот факт, заставляющий усомниться в точности гомологии караимов и протестантов. В XVIII в. в Восточной Европе возникает хасидизм, в котором акцент делается на личном, живом контакте с Богом, а не на талмудической традиции. Опять же, можно долго спорить о том, чему гомологично данное явление, но фактом остается то, что в XIV, XV, XVI веках среди евреев, живших в Европе, не возникло новых религиозных концепций, хотя волну религиозного обновления переживала вся христианская Европа - от Британии до России.

Значит, описываемое изменение души, симптомами которого являются Ренессанс и Реформация, существенно связано не с бытом, не с “уровнем цивилизации”, не с местом (хотя со всеми этими факторами и многими другими оно все же связано), а с определенным типом культуры. Проще говоря (хотя проще ли?), христианская Европа (включая Россию) образует общественное целое более высокого уровня, чем отдельные народы Европы. Изменение коснулось людей, относящихся к этому общественному целому, к этой культуре, а живущие в географическом смысле по соседству (мусульманский мир, дальневосточный регион) и даже в том же месте (евреи-ашкенази) не подверглись этому изменению. Народы Земли, не являющиеся субъектами этого этапа душевной эволюции, взаимодействуют с новой европейской цивилизацией внешним образом; это не значит, что такое взаимодействие всегда слабое, поверхностное, но все же оно иное, чем у европейских народов.

Народное чувство. Важно отметить, что Великое Возрождение не выдумано теоретиками истории, не является только плодом теоретического осмысления событий прошлого и проведения в этом прошлом условных границ. Возрождение непосредственно ощущалось как таковое и даже осознавалось как особая эпоха современниками событий. Начиная с XIV и особенно в XV в., и еще в XVI в. деятели культуры по всей Европе были убеждены, что они живут в особенные времена, в новые времена, что некоторая эпоха закончилась, и наступил “новый век”, - “модерный век”, как говорил Вазари.

Это было непосредственное ощущение происходящего и как таковое оно является фактом. Мы можем скептически отнестись к этому факту, сказав, что такова была интеллектуальная мода - подобно тому, как в каждое время находятся люди, утверждающие, что во времена их молодости все было много лучше и мир неотвратимо движется к упадку. Однако вспомним мироощущение Средних веков: начиная уже с XII, XIII вв. множество людей, и образованных, чьи голоса для нас особенно хорошо различимы, и необразованные, неграмотные, о мнении которых мы можем судить только по косвенным данным, - все эти люди полагали, что они живут в конце времен, что некоторая огромная эпоха заканчивается, что человечество является очень старым, очень мудрым и ослабевшим. Так воспринимали свое время в XII, XIII вв. А со следующего века вдруг возникает непосредственное чувство обновления, человечество становится молодым, только что родившимся, и все чувствуют, что наступило новое время. Тем самым мы видим, что оценки людей своего времени за многие века согласуются, и в то же время совпадают с развитием некоторых объективных показателей (развитие экономики, искусства, науки и проч.). Приходится сделать вывод, что люди непосредственно ощущают ход истории (а как же иначе? ведь она происходит с ними, это та среда, в которой они живут), что непосредственные ощущения людей от своего времени являются в той же степени истинными, как показания наших органов чувств. Бывают обманы зрения, и все же в целом зрение верно служит нам, показывая реальный мир; так и историческое чувство народов в целом дает верную картину истории.

Ничего нового в утверждении, что народы могут испытывать чувства, не содержится. Это положение прямо вытекает из наличия национального характера, народной души. Если есть душа, имеется и способность испытывать чувства, поскольку чувства являются свойствами, атрибутами души. Сегодня существуют некоторые обороты речи, апеллирующие к существованию народных чувств - например, выражение об “оскорбленном национальном чувстве”. Пониманию реальности таких чувств препятствует материализм - поскольку народ не обладает отдельным материальным телом помимо совокупности тел людей, к нему принадлежащих, постольку современное мировоззре ние склонно сомневаться в реальности народных чувств, соглашаясь только на что-либо невнятное вроде “коллективного бессознательно го”. В этом отношении современное материалистическое мировоззре ние очень забавно: оно не признает чувства без тела, хотя связь тела с чувствами весьма опосредованная, и согласно не признавать реальность души, хотя чувства являются ее прямыми производными. Фактом, однако, является то, что народная душа и народные чувства существуют, и народ в целом чувствует то, что происходит с ним в истории - так же, как спящий человек может недовольно ворочаться в ответ на звук будильника.

Такая трактовка “народного чувства”, чувства, испытываемого большими массами людей в определенном смысле независимо друг от друга, прямо вытекает из наблюдений за “возрождением античности”. Исследователь этого периода Э. Панофский (1962:27, цит. по Лосеву, 1982) пишет: “для средневекового ума классическая античность была слишком далека и в то же время слишком актуальна, чтобы рассматривать ее как историческое явление… Ни один средневековый человек не мог рассматривать цивилизацию античности как феномен, завершенный в себе и притом принадлежащий к прошлому и исторически отделенный от современности, как культурный космос, подлежащий исследованию и, если возможно, усвоению, вместо того чтобы быть миром живых чудес и кладезем информации”. То есть люди средневековья самым живым образом ощущали, что в их время античность как эпоха еще не закончилась, а как только греко-латинская эпоха действительно завершилась, люди с непосредственной ясностью ощутили, что началось новое время, а античность осталась в прошлой эпохе, она отделена теперь определенным барьером и пригодна для подражания, изучения, восхищения - она стала чем-то внешним.

Значит, мы можем задаться вопросом: что нового возникло на заре Нового времени? Что сделало Великое Возрождение Великим, отличающимся от обычных волн возрождения? Не просто расцвет искусств, не просто подъем экономики будет интересовать нас, а те специфические оттенки, в которые был окрашен именно этот подъем.

Характерно ощущение людьми возраста их культуры. Мы воспринимаем сейчас людей средневековой культуры как очень молодых - еще бы, они столько всего не знали, ведь мы теперь знаем, какое им предстояло огромное будущее. Люди часто чувствуют вернее, чем судят: в Средние века люди ощущали себя, все человечество, очень старыми, об этом можно прочесть в десятках свидетельств той эпохи. Люди средневековья оценивали себя как человечество в состоянии дряхлости, они жили “в конце времен”. И это было верным ощущением - тогда действительно приближался конец исторической эпохи. Средневековые хроники наполнены метафорами, подчеркивающими, что человечество несется к своему концу. Человека представляли как пилигрима, для которого важна только цель паломничества, а сегодняшний ночлег является лишь временным пристанищем. Такое представление не является “побочным” следствием господства христианской идеологии - прошли века, христианство осталось, но ощущение “конца времен” ушло. Подобные ощущения были и на другом конце света, в Японии - там также примерно с XI в. люди ощущали себя живущими в последнюю эпоху старого мира. Эти чувства не ослабевали до XIII, XIV вв. В прямой связи с ними развивались новые японские варианты буддизма - школа амидаизма и Нитирэн.

А современное человечество не зря ощущает себя юным, чувствует впереди необозримые дали - мы находимся в начале определенного цикла развития истории, мы прожили не больше трети своей исторической эпохи. Современные люди усмехаются, читая о том, что люди в X, XI, XII веках полагали себя представителями старой и умудренной опытом цивилизации: люди тогда знали так мало, мы на столько веков позже их живем, и мир все не кончается, и его еще так много впереди, и сил у цивилизации доверху, едва себя на части не рвет от избытка сил эта цивилизация - а тогда, когда еще хомут не изобрели, полагали, что мир угасает, время течет к концу, а человек стар, немощен и мудр… Правильно полагали. Люди высокого Средневековья жили в культуре, которая насчитывала втрое больше лет, чем современная, и клонилась к закату. Такие ощущения обычно предпочитают списывать на суеверия и необоснованные ощущения, тогда как массовые чувства людей обычно верны - хотя точное значение этих ощущений можно выявить только при детальном анализе происходящего.

Такие события, как Ренессанс и Реформация, несмотря на свою относительную локальность, являются истинным маркером смены эпох истории. Сейчас преобладает точка зрения, что история течет с одинаковой скоростью, никаких особых эпох в ней выделить нельзя, а те, что выделяются, ограничены условно. Так, наиболее общепринятая точка зрения на границу Средних веков и нового времени - середина-конец XV века, что маркируют “событие Гутенберга” (1455), падение Константинополя (1453) и открытие Америки (1492) (Ф. Бэкон: новое время создано компасом, порохом, книгопечатанием). События, что и говорить, яркие. Как вехи, маяки, они хороши. Однако они не указывают на самое существенное, что произошло в XV веке, на первопричину многих других изменений - на то самое изменение строения души людей, о котором мы говорили выше. Ренессанс и Реформация гораздо точнее указывают на происходящее, хотя процессы эти более растянуты во времени, им труднее приписать “дату”, да и происходи ли они в разных странах в разное время. Однако именно они - первые символы произошедшего изменения, а падение Византии, открытие книгопечатания и Америки - достаточно далекие следствия происходивших тогда существенных изменений в устройстве человека. То, что эти события не являются основополагающими, видно из простого соображения: порох открывали ранее китайцы, компас - арабы, книгопечатание - японцы. Но в Европе было нечто, что позволило использовать эти технические открытия совершенно иначе, чем в этих странах, что и делает эти открытия аналогичными, а не гомологичными европейским. Эти открытия иначе использовались, были иначе поняты, вошли в иную структуру сознания, - проще говоря, специфику этим историческим событиям придает именно изменение души европейского человечества.

Представление о границах исторических эпох лишь как об условных метках в непрерывном потоке истории привело к недооценке действительно существующего рубежа - начала Нового времени, когда изменилась существенным образом сама развивающаяся система. В другом случае произошла, напротив, переоценка - чрезвычайно условной и малозначительной вехой представляется переход от античности к Средним векам (VI в. - падение западной римской империи, Ромул Августул). На деле никаких существенных изменений в это время не происходит, в сфере культуры раннее христианское искусство синтезируется с эллинизмом, экономика практически не меняется, не появляется новых импульсов и в государственно-правовой сфере. Происходит только внешнее, с глубинном смысле несущественное изменение - появление на исторической арене германцев и падение Римской империи. Настоящий рубеж, начало той эпохи, которая закончилась с наступлением Нового времени, лежит много глубже и связан со становлением всей греко-латинской средиземноморской цивилизации, с рождением ее от “цивилизаций египетского стиля” примерно в I тысячелетии до Р.Х., и датировать (крайне приблизительно) его можно появлением поэм Гомера. Это переход от развития в тех давних тысячелетиях души ощущающей, запечатлевшей себя в египетской религии, к душе рассудочной, которая развивается как раз в греко-латинскую эпоху истории.

Глава VI. Границы эпох

Изменения души человека на границах исторических эпох. - Ступени развития души. - Генеалогическое древо культур. - Кризис полисного сознания: Пелопонесская война. - Кризис китайского сознания при Конфуции. - Софисты. - Кризис полисного сознания: Рим. - Религии направленного времени. - Изменение представлений о времени. - Феномен неавторства. - Естественная и искусственная культура. - Образование: неуниверситеты. - Спорт. - Наука. - Характеристики второго мышления.

Исследовав изменения души на пороге Нового времени, зададимся вопросом: уникальное ли это событие в истории? Именно такое изменение, развитие самосознания человека и подъем его на данную ступень, безусловно, уникальны. Но изменение души как таковое, как фактор эволюции человека, которая продолжается, но теперь идет преимущественно не в сфере телесного преобразования, - такое изменение не уникально. Мы познакомились с тем изменением души, которое произошло в конце периода Средневековья и которое, собственно, и явилось причиной начала того периода истории, который мы называем Новым временем. Это изменение души распространяется среди людей все шире, и одним из внешних симптомов этого изменения служит процесс вестернизации. Началась вестернизация около двух тысяч лет назад, и первой ее волной была эллинизация Средиземного морского мира, произошедшая в результате восточных походов Александра Македонского. Процесс эллинизации является внешним симптомом изменения, происходившего с людьми; с другой стороны, было и обратное влияние - внешний процесс эллинизации подготавливал новые общества людей к изменениям в образе жизни, новому ощущению себя и реальности - ко всем тем душевным и духовным изменениям, которые характерны для “западного” человека.

Предыдущее изменение, связанное с развитием особых отделов души, специфически связанных с образованием понятий, с интеллектуальной работой над общими концептами, произошло на рубеже предыдущей, греко-латинской эпохи, приблизительно во времена Темных веков между микенским периодом развития Греции и расцветом классической Эллады.

Греко-латинская эпоха, которая закончилась с окончанием “наших” Средних веков, уже после начала Новой эры, началась в VII, VIII вв. до Р.Х. Если мы обратимся к тому, как выглядело в средиземноморском регионе общество до начала греко-латинской эпохи, мы столкнемся с Критской цивилизацией. В это время (более 1500 лет до Р.Х.) Критская цивилизация была выстроена приблизительно по египетскому, восточному образцу. Это была сильная монархия с довольно развитым аппаратом управления и многочисленными чиновниками -писцами. Эта критская цивилизация главенствовала в тех областях, в которых затем развилась греческая цивилизация. Затем, с упадком критской цивилизации, наступают Темные века. Разрыв между культурными эпохами выступает очень отчетливо: примерно с 1200 по 700 гг. до Р.Х. в греческом мире не найдено памятников письменности; древнее письмо было почти забыто. Затем искусство письма вновь возникает в Греции, но это письмо уже не слоговое, а алфавитное, т.е. более аналитическое. Таково внешнее выражение прихода дорийцев в микенскую Грецию. Мы видим ряд событий, до некоторой степени напоминающей начало Нового времени: высокая древняя культура сметена пришедшими с севера варварами, которые впервые появляются на исторической арене. Переняв некоторые начатки прежней культуры, что можно описать как этап ученичества у цивилизации египетского типа, эти варвары (дорийцы) создают собственную цивилизационную эпоху.

Дорийцы были уже третьей волной индоевропейских племен, пришедшей в Грецию, а до них там жили народы не-индоевропейского корня. Нашествий, переселений, разорений и последующих подъемов было много, но лишь один из этих кризисов (связанный с приходом дорийцев) сопровождался изменением сознания. Расцвету Эллады предшествовали Темные века (XV-VIII), это было то Средневековье, которым завершался египетский период истории (Древнее время). Это - “древнее” Средневековье - было подобно следующему, “нашему” Средневековью, которым завершался греко-латинский период (“Старое время”) перед наступлением следующего, германского, обозначаемого обычно как “Новое время”. Греко-латинский период - “Старое время” - начался с Гомера; у истоков Старого времени как два столпа находятся Илиада и Одиссея. Тогда Старое время было молодо, и поэмы рассказывают о предшествующих Темных веках, последних веках “древнего египетского времени” в Европе. Затем, по окончании Темных веков - “гомеровского средневековья” с “гомеровским рыцарством”, начинается расцвет Старого времени. Начинается, по выражению Ясперса, “осевое” время, которое так четко маркировано созвездием вспыхнувших великих имен - вполне подобно тому, как появлением плеяды гениев ознаменовано наступление Нового времени.

Действительно, мы можем видеть, как на границе возникновения каждой новой эпохи появляется череда крупных личностей, гениальных людей. Это люди, первыми развивающие новые возможности, открывающиеся в человеке. На первые поколения каждого “нового времени” - а этих “новых” было уже немало и ожидается еще достаточное количество, - на первые поколения ложится задача научиться работать с тем, что впервые появляется в душах, оформить, выработать смутные потенции, появившиеся в человеке, в отчетливые плоды. Эти “первые гении” определяют в значительной мере направления мыслей и чувств наступающей эпохи.

Прежде мы уже упоминали о чертах, характеризующих души людей Старого времени. Мы говорили о развивающейся в это время культуре рассудка, о том, как гений греческого народа создавал понятия, нового вида мыслительные конструкты, с которыми можно работать рационально, средствами логики, в отличие от более интуитивно воспринимаемых идей, с которыми люди имели дело прежде. Мы затрагивали тему особого изменения в душах людей, связанного с тем, что люди стали несколько более индивидуализированными, чем в предыдущие эпохи, и говорили о том, что во времена, предшествующие греческому времени, ко времени Древнего Египта, происходило такое же развитие чувств людей, подобное тому, как греческое время обучалось рациональному рассуждению.

Итак, при восхождении к следующей культурной эпохе происходят изменения в душах людей. Причем изменения эти не случайны, это не “мутации”; идет закономерное, направленное развитие, столь же закономерное и направленное, как, скажем, развитие ребенка. Не у всех детей зубы сменяются именно в семь лет, однако нельзя сказать, что изменения в теле и душе ребенка происходят случайно. Эти этапы развития человечества проявляются именно в явлениях душевной жизни, которые наше материалистическое время склонно недооценивать. Поскольку мы знаем, что люди Древней Греции ели, спали и любили, мы полагаем, что они были в точности такие же, как мы, только воспитаны иначе и образованы поменьше. Это не так; люди изменяются гораздо кардинальнее и быстрее, чем это склонны допустить наши современники, но эти изменения не осознаются. Сейчас представляется, что люди всегда имели такое же представление о собственности, о себе самом, о чести и достоинстве, о том, что можно мыслить и чувствовать, как и современные люди.

Сегодня осознаны внешние изменения, а внутренние не замечаются в силу очень плохого знакомства современной цивилизации с тем, что именно у человека является “внутренним”. А они, эти внутренние изменения, происходят - в таких “незаметных” областях, как границы личности, представление о собственном Я, о характере течения времени, отношении к личной гигиене и многих других. Внешними маркерами изменения служат предпочитаемые стили в искусстве, вкусы и моды, отношение к авторству, формы титулования, признаваемые за “правильные” школы медицины и множество других признаков, для каждого из которых можно найти отдельные причинные объяснения, но которые сейчас полагаются попросту случайными и ни с чем не связанными. Меняется отношение к природе, к зелени и к воздуху, идут медлительные приливы веры в чудеса, столоверчение и космических пришельцев, сменяются предпочитаемые цвета и мелодии, которые одно время находит невыразимо приятными, а другое определяет как пустые и нагоняющие скуку, уходят в прошлое общеизвестные истины и очевидные мысли, величественно и непоправимо меняется язык, - и из всего этого сонмища больших и малых сдвигов души слагается эволюция человека.

Изменения крупного масштаба отражаются чувствительнейшим барометром - религиозной жизнью людей. Чтобы читать показания этого “барометра”, надо учитывать, что религиозная традиция всегда стремится зафиксировать, заморозить определенную стадию религиозной жизни. В религиях мира нам даны попавшие в “вечную мерзлоту” слепки душевной жизни людей разных эпох. При выстраивании этих фиксированных традиций в ряд можно видеть движение, закономерное изменение душевной жизни человечества. Подобные попытки предпринимались религиоведами и философами не один раз; выявились и опасности, поджидающие познание на этом пути.

Ступени развития души

Эти стадии развития души, проявляющиеся в крупных исторических кризисах и делении истории на эпохи, есть ступени развития человека, его личности. По мере прохождения этих ступеней человеческая индивидуальность все в большей степени развивается, осознает себя, выделяется из групповой душевности - общественной, родовой, семейной. В связи с развитием той области души, которая характерна для греко-латинского мира, развивается и осознание индивидуальности, которое приводит к появлению классической частной собственности. То есть первая стадия индивидуализации души происходит на рассудочном уровне, что приводит, в частности, к закреплению в системе формального права институтов собственности, а также к возникновению нового уровня философского сознания, что отразилось в переходе от первых натурфилософов к платоновской и далее аристотелевской философии. Это лишь часть нововведений, которые принесла с собой в мир рассудочная душа, проявившаяся в классической Греции и окончательно развившаяся в Средневековье. Именно при изучении Средневековой - схоластической - философии, можно увидеть работу развитой рассудочной души.

При возникновении нового элемента души, рассудочного элемента, слабо развитые собственнические чувства и экономические отношения, характерные для всего догреческого мира, сменились новой системой хозяйствования. Появилось частное товарное производство, рынок и рабовладение. Для традиционных догреческих обществ можно говорить скорее о базаре, чем о рынке; о патриархальном и государственном “рабстве”, а не о частнособственническом рабовладении греческого и особенно римского мира. Еще в греческом обществе мы находим отголоски прежних отношений, в которых рабы были прежде всего социальной категорией, а не чьей-то собственностью, подобно тому, как это было в Спарте. Классическое рабство, как и классическое товарное производство, рынок, частная собственность, система правовых норм (например, охраняющая положение “свободного”), государственный аппарат, контролируемый правовыми нормами, выборная администрация, подотчетная избирателям, - все эти явления впервые возникли в Греции. Рабство прежних обществ отличалось патриархальностью (раб как младший член семьи, что-то вроде взрослого ребенка), меньшей регулярностью (обращение в рабство военноплен ных с возможностью обмена или выкупа), имело отношение в первую очередь к государству, а не к частному лицу (которого в современном понимании этого слова еще не было) - храмовое рабство, рабы для проведения общественных работ. Даже в развитом рабовладельческом государстве - Риме - сохраняются пережитки этого древнего положения дел. Рабы в Риме были определены законодательно, их было относительно мало и они производили мало экономически важных продуктов. Из рабов комплектовались довольно редкие профессии - домашние слуги, рабочие монетных дворов, работники государственных красилен и ткацких фабрик (вместе с заключенными), конюхи, колесные мастера, ветеринары, рабочие римских водопроводов и хлебопекарен. Кое-где существовали наследственные рабы - сельскохозяйственные рабочие, их не покупали, поскольку они сами размножались, и не продавали, так как далеко не все виды сельскохозяйственных культур были пригодны для обработки с помощью рабского труда. Начиная с Валентиниана I наследственных сельскохозяйственных рабов нельзя было продавать без той земли, которую они возделывают. Фактически их положение не отличалось от положения арендаторов; они имели личное имущество, иногда оставляли завещания.

Тем самым рабовладельческое общество - это не одна из первых ступеней общественной эволюции, а напротив, определенная довольно развитая ступень общественного развития (или деградации, - в зависимости от принятой системы ценностей). Феодальное общество, под которым в данном случае разумеется не феодализм Франции, а тот феодализм, который тысячи лет воспроизводился в различных обществах Востока, является более ранней ступенью общественного развития, недаром общества Востока практически не знали рабства в том смысле, который имеет это понятие при изучении обществ Греции и Рима. За этим ранним феодальным периодом идет период ранних империй, и только при возникновении очага новой душевной жизни в Средиземноморье появляется рабовладельческое общество. Частное рабовладение является такой же необходимой предпосылкой современного общества, как сам институт частной собственности, возникновение рынка вместе с товарными отношениями и нового типа мышления. Все эти вещи являются следствиями одной и той же причины, только они имеют место в разных областях общественной жизни и по разному оцениваются в современном обществе. Когда у ребенка режутся зубы, у него часто возникает сильный зуд и повышается температура; эти болезненные процессы являются таким же закономерным следствием роста зубов, как и сами зубы, и хотя мы относимся к повышению температуры у ребенка отрицательно, а к прорезавшимся зубам - положительно, это есть следствия одной причины. Рабство является результатом развивающейся специализации и дифференциации общества; личное рабство - результат повысившегося уровня личного самосознания. Никакое развитие не происходит без регресса, достижения в одной сфере сопровождаются утратами в другой. Развитие человека в античности принесло в качестве следствия появление рабства; возникновение душевно-свободной личности - свободной от душевной объединенности с родом, государством, обществом - принесло также и появление внешнего рабства, внутреннее освобождение сопровождалось внешним порабощением.

Микенская Греция, как и прочие цивилизации Древнего мира, относятся к другому, нежели греко-латинский, цивилизационному типу, к другой эпохе, нежели классическая Греция и Рим. В этом смысле можно противопоставлять “Запад” - “Востоку”, остальному миру, в котором изменения, нововведения, которые возникли в Европе, на “Западе”, заимствовались достаточно внешним образом и далеко не сразу. Таких дихотомий, разделений исторического процесса на несколько рукавов, в историческом процессе набирается довольно много, поскольку каждый период истории, связанный с развитием определенных типов цивилизаций, культур, систем обществ, которые связаны с определенным устройством душевной жизни людей, - каждый такой период отличается от прочих и выводит историю на новую дорогу. Подобно тому, как в мире живой природы взаимодействуют существа, находящиеся на разных уровнях развития, так и в историческом мире сосуществуют общества, относящиеся к разным уровням общественной эволюции. Развитие этих культур, относящихся к прошлым эпохам, разумеется, происходит и сейчас - но развиваются они в соответствии со своими законами, своими древними особенностями. То, что было развито в них в предыдущие эпохи, во времена расцвета этих культур, сейчас выдыхается и засыпает, и все же следы этих древних эпох проявляются у них со значительной силой.

Генеалогическое древо культур

Приведенное выше деление истории на несколько этапов, выделение нескольких типов культур напоминает те классификации, которые возникают в работах определенной исторической школы, школы “кругов цивилизаций”. Такие классификации цивилизаций строили Гегель, Данилевский, Тойнби, Шпенглер, Д. Андреев… Однако, в отличие от мысли Шпенглера или Гумилева, эти цивилизации вовсе не так изолированны, как говорят эти авторы. Цивилизации образуют ряды форм, одни погибают, другие наследуют достижения прошедших культур и продолжают развитие. Представление об изолированности цивилизаций создается благодаря тому, что новые цивилизации развивают иные душевные области, чем прежние, и потому дух одной культуры не является прямо сопоставимым с духом другой. Можно сказать и несколько иным образом: представление о независимом развитии цивилизаций есть лишь один из аспектов истинного положения дел. Дихотомическое ветвление - истинно, но это только часть истины. На деле наряду с расхождением цивилизаций идут и процессы их слияния, взаимодействия. Процесс вестернизации есть мощный феномен интеграции, унификации разнородных обществ. История России, стран ислама рисует перед нами в значительной степени не только картины расхождения цивилизаций, но и их сближения, взаимопроникновения.

В предыдущих главах мы рассматривали большое количество явлений, показывающих высокую преемственность. Эти явления проходят, видоизменяясь, от времен Древней Эллады до современности, от греко-латинской цивилизации до современной, германской. Мы видели, что на границе этих эпох самые характерные черты предыдущей эпохи часто прекращают существование, и весь стиль культуры меняется на обратный. Погибают такие определяющие лицо времени явления как, например, схоластика. Появляются и становятся определяющими для новой эпохи течения, которые ранее находились на периферии культурной жизни (наука). Поэтому преемственность культур определяется с большим трудом: если бы цивилизация Нового времени не была так очевидно и географически, и демографически связана со средневековой цивилизацией и мы имели бы разнесенные в пространстве культуры Средневековья и Нового времени, догадаться об их преемственной связи было бы не так просто. В случае Европы и ряда цивилизаций, берущего начало от Древней Греции, дело облегчается тем, что мы имеем дело не только с духовной преемственностью, но и с материальным наследованием “земель и людей”. В этом случае ряд собственного времени системы легко гомологизируется с собственными временами других систем отсчета.

Средиземноморский ряд культур действительно обладает явной преемственностью:

Египет > Греция > Рим > Средние века > Новое время

В этом ряду мы видим одну культуру Древнего времени (Египет), три культуры Старого времени и одну - Нового времени. Но и здесь, в этом, казалось бы, ясном ряду, мы встречаемся со значительными трудностями, - даже в средиземноморском регионе, который изучен лучше других и последовательность культур которого стала классической. В Средние века в этом регионе от основной линии отделяется мусульманская цивилизация:

Ислам, с одной стороны, явственно относится к тому же культурному кругу, к той же группе Средиземноморских цивилизаций, с другой - явно не укладывается в линейную последовательность “прогрессивного развития” культур. Чтобы лучше понять, как следует понимать смысл появления ислама, каково его место в ряду культур, рассмотрим несколько более простой случай.

Рассматривая Новое время, мы можем убедиться в одной его особенности: латинство Средних веков живет до сих пор, и именно по этой причине Европа подразделяется на Южную и Северную; такого деления в Средних веках не существовало. Север Европы выделился с началом Нового времени, поскольку именно Центральная Европа (и Западная - Англия) первыми пошли по пути развития новых отделов души. Волна вестернизации, конечно, очень сильно сказалась на столь близком к этому региону соседе, как Южная Европа, и все же можно отчетливо видеть, что эта Южная Европа не стала совсем такой же, как Центральная и часть Западной Европы, как то, что можно назвать Севером. Именно по этой причине сейчас геополитически в мире выделяется Север - область промышленно развитых государств, куда входят Европа и Северная Америка. Соответственно, и в Европе есть свой Север. Итак, если мы обратим внимание на жизнь латинства в новой, германской Европе, мы сможем нарисовать генеалогию цивилизаций несколько иначе.

То есть латинская в своей основе цивилизация Средних веков не исчезла, в видоизмененном виде она живет и в наше время, преимущественно в тех областях Европы, где распространены романские языки. Это те области, которые в наибольшей степени подверглись влиянию волны вестернизации, которая зародилась в Центральной Европе, с которой началось Новое время. Конечно, эта древняя латинская цивилизация значительнейшим образом изменилась, она вся пронизана совершенно новыми импульсами, характерными для Нового времени, и однако в ней еще можно наблюдать черты, связывающие ее с ее прошлым, с греко-латинской цивилизацией, со Старым временем. Одним из крупнейших “островов” такого наследия Старого времени является католическая ветвь христианской религии. Свойственная латинской культуре абстрактная мыслительная жизнь, юридическая мысль, проникающая все другие культурные явления, сказывается как на характерной для этих народов религиозной жизни, так и на культуре слова, на всем, что относится к риторике. Если внимательно рассматривать политическую жизнь этих обществ сегодня, можно заметить в ней проявление тех же черт.

Каждая целостное историческое тело несет части, в которых повторяется в сокращенном виде нечто от истории всего этого исторического тела, сохраняется в том или ином виде наследие прошедших эпох, - разумеется, в сильно обновленном виде. Именно это мы наблюдаем в Европе в связи с ее подразделением на романскую и германскую. Латинская (романская) Европа действительно несет остатки Старого времени, причем разные части этой Европы сохраняют в живом, действующем виде импульсы, действовавшие в различные эпохи истории. Если обратиться к Франции, можно заметить, что она в какой-то мере сохраняет в измененном виде те импульсы, которые действовали в Древней Греции. Классические достижения французской культуры и литературы несут характерный для греческого гения оттенок рассудочного овладения миром, тяготеют к пластике рассудка, пластике умопостигаемых форм. И в той же мере французы как народ отличаются четко выраженной внутренней формой, отчетливо вылепленным характером. Иную стадию мы находим повторяющейся (в определенной степени) в Италии: тут мы встречаем живые импульсы более древней эпохи, эпохи Египта, что проявляется в еще до-рассудочных характеристиках итальянского национального гения, в его особой связи с теми чувствами, которые может испытывать человек.

Теперь вспомним, каковы же характерные черты ислама. Уже приходилось говорить, что первоначальный регион возникновения мусульманства - это регион первой в истории вестернизации, - регион распространения эллинизма. Тем самым ислам, как по глубокой сущности своей вестернизованная религия, возник как наследник эллинистического влияния, применившегося к особенностям народов определенного региона. Может быть, поклонники классической Греции наотрез откажутся узнавать в формах мусульманской религии измененные черты эллинистического влияния, и однако они есть. Ислам действительно несет в себе черты начала греко-латинской эпохи в южном средиземноморском регионе, так же, как Южная Европа несет черты латинской цивилизации (конца греко-римской эпохи) на северном побережье Средиземноморья.

Значит, в определенном смысле можно сказать, что Древняя Греция и Древний Рим не погибли бесследно, и не только по той причине, что просвещенное человечество восхищается статуями и дорогами, но и потому, что они живы сегодня. Точно так же, как люди могут отказываться узнавать в заматерелом щетинистом мужичище белокурое дитя с невинным взглядом, смотрящее со старинной фотографии, - так же они отказываются узнавать благородный Рим во вполне современной Южной Европе и изящную Грецию в мусульманском мире. Но тот Рим, та Греция умерли только в том смысле, в каком более не существует ребенок, развившийся во взрослого человека. Соображения, по которым ислам следует признать за отпрыска греческой цивилизации (не единственного, разумеется), довольно многочисленны - и, как большинство исторических соображений, не обладают математической степенью убедительности. Я укажу только на один пример. Мир ислама в мировой истории оставил много значительных следов, и один из них - передача Европе VIII, IX и следующих веков наследия греческой культуры. Это общеизвестный факт: плоды античной цивилизации приходили в Европу в VIII, IX, X веках именно из мусульманского мира, причем они приходили не как мертвые и давно забытые тексты, а как живое духовное наследие, старательно комментируемое и переживаемое. Эту ситуацию можно описать следующим образом. Был некий молодой человек, который написал замечательные произведения. Потом произошли некие события, страшно изменившие его жизнь, и этот человек пропал из нашего поля зрения, так что мы потеряли доступ к его замечательным творениям. А через много лет к нам является дряхлый старик и передает нам произведения того молодого человека. Причем он оказывается не просто хранителем рукописей - он их изучает и развивает, продумывает заново и распространяет. Этот старик является духовным наследником того исчезнувшего молодого человека - по меньшей мере, если не просто тем же самым человеком. Ислам передал Европе то, что ушло из Европы вместе с классической Грецией.

Трудно проследить детально генеалогию всех культур, тем более что чем древнее культуры, тем больше разошлись их потомки к нашему времени. Нам очень трудно узнать в современном мире ислама наследника греческой цивилизации, но насколько же труднее проследить те черты, которые связывают в преемственный ряд потомство еще более древних цивилизаций. Они настолько давно утратили первоначальное единство, что теперь воспринимаются как изолированные культуры даже знатоками истории. Приблизительно можно выстроить следующую цепь генеалогии культур:

Древний слой:

Дальневосточный регион (Китай, Япония), Африка южнее Сахары, Америка

Новый слой:

Эта чрезвычайно упрощенная схема не указывает конкретного места многих древних культур. Точно так же, как на переходе к новому времени мы видим отделяющиеся, выдифференцирующиеся культурные регионы, как в Средние века возникла не одна цивилизация, а две (ислам и западноевропейская), так и в прежние исторические эпохи шла дифференциация культур и обществ; можно сказать, что те цивилизации, которые мы узнаём как современную Индию, юго-восточную Азию, Переднюю Азию, - эти цивилизации выросли из египетского периода истории, это - дети египетско-аккадской цивилизации.

Чем далее вглубь истории, тем труднее нам правильно трактовать встречающиеся сходства культур, тем меньше мы понимаем внутреннее устройство изучаемых цивилизаций. Становится все труднее при трактовке рядов гомологий не совершать ошибок, связанных с привнесением современных объяснений. Так, люди перестали почитать гром и прочие небесные явления не потому, что выяснили, что это “просто” физика, глупая неорганическая природа, которую надо покорять, а не бояться, а потому, что в древнейшие по отношению к нам эпохи произошло изменение в душах людей, и они перестали воспринимать эти небесные явления как часть собственной душевной жизни или, точнее сказать, перестали ощущать свою душевную жизнь как часть мирового целого. Гром был гневом не по суеверию, а по непосредственному ощущению; опровергать это через “электричество” столь же нелепо, как задаваться вопросом, на каких, собственно, основаниях я думаю, что испытываю гнев, когда испытываю гнев.

Опять же, можно верить, что отражаемые религией факты строения и развития души согласованы; вовсе не походят они на случайные, разрозненные перестройки. Можно выделить предшествующую знакомым нам эпохам германской культуры (Новое время, в котором мы живем) и греко-латинской культуры древнюю эпоху египетской культуры. Это был период времени, а не именно история Древнего Египта, точно так же, как Африка и Китай, следы давно минувших исторических эпох, живут сейчас, в германское Новое время, так и в египетскую эпоху существовали другие, нежели Египет, культурные регионы. Но так же, как понять Новое время вне проблемы германства невозможно, поскольку германская (в том числе и англо-саксонская) культура, причем преимущественно европейская культура, доминирует в мире, так и в то время имело место доминирование культуры, которую мы лучше всего знаем по Древнему Египту. Эта египетская культура была связана в своем развитии с возникновением совсем иных душевных областей, чем следующая за ней греко-латинская эпоха. В средиземноморском регионе египетская культурная эпоха сменилась следующей (греко-латинской) почти за тысячу лет до Новой эры.

В свою очередь, египетской эпохе предшествовали совсем иные культурные эпохи, связанные, например, с развитием протошумерской, древнеиндийской цивилизаций. Весь этот ряд эпох, от древнеиндийской до современной германской, вместе составляет некое более крупное деление истории, включающее упомянутые эпохи как свои части. До этого периода существовала еще более древняя эпоха, которая в областях, перешедших в древнеиндийскую культуру, была заменена ею, а в иных регионах задержалась вплоть до нашего времени. В Америке, Африке, на Дальнем Востоке мы находим общества, которые в значительной степени наследуют той, древнейшей эпохе; эта культурная эпоха дожила до европейского завоевания. Тем самым, исследуя культуру Древнего Китая или историю индейских государств Америки в доколумбову эпоху, мы изучаем древнейшие стадии исторического развития, столь древние, что даже Египетская цивилизация кажется молодой по сравнению с ними. И дело здесь, разумеется, не в датировках - в этих обществах типологическая стадия развития культуры является древней, а не даты существования той или иной цивилизации.

Конечно, построения “древа культур” оказывается делом чрезвычайной трудности. Биологи, работающие с гораздо более простым (поскольку более целостным) материалом, до сих пор сталкиваются с очень тяжелыми проблемами. Построение дерева значительно менее целостных образований, какими являются культуры разных исторических эпох, еще труднее. Так, американская (индейская) цивилизация очень давно отделилась от других культурных регионов (хотя это и не означает отсутствия всяких связей). Она входит в один культурный круг вместе с цивилизациями Дальнего Востока и Африки. Это как раз те цивилизации, которые сегодня расширительно можно называть “Востоком”. Цивилизации эти различны по множеству параметров, ведь они не ближе друг к другу, чем разные цивилизации нашего культурного круга, куда на равных правах входят Древняя Индия и современное общество “западного” типа.

Независимое развитие привело американскую цивилизацию на уровень египетской цивилизации. Множество сходных черт встречается в этих регионах: пирамиды и иероглифическая письменность, высокое развитие астрономии и календарных систем, удивительно развитая медицина; определенные общие художественные мотивы, в какой-то мере общий вкус. В круг цивилизаций с такими характерными чертами входят и определенные памятники Дальневосточного региона (пирамиды в Индонезии, иероглифика, японские статуэтки догу, имеющие аналогии только у древних культур Мезоамерики и т.д.). Можно назвать этот круг цивилизаций (доколумбова Америка есть не дальний, заокраинный Запад, как сейчас, а заокраинный Восток) Древним Востоком, или просто Востоком. Можно видеть общность этих цивилизаций даже в их существенных различиях. Америка лишена колеса, плуга, повозки, железа. Рассматривая азиатский Восток, мы встречаем все эти явления, но в культуры Востока они проникают извне и с некоторым трудом, как бы преодолевая какое-то сопротивление. Так, неолитический Китай примерно до I тысячелетия до н.э. (начала греко-латинского времени) не знал колеса (кроме гончарного круга), повозки, железа… Затем эти предметы появляются, но лишь в той области Китая, которую подозревают в контакте с какими-то индоевропейскими племенами (до сих пор не ясно, с какими и каким был этот контакт, ясно только, что очень слабым и опосредованным). Весь этот культурный регион - который был выше назван Востоком - может быть охарактеризован как регион культур замкнутого времени. Разнообразнейшие религии народов, лежащих между Египтом и Америкой, самыми разными способами рисуют перед нами концепцию временных циклов, повторяющихся одинаковых в существенных чертах циклов истории.

Из современных крупных культурных систем остается непонятным место России и США в приведенной схеме. Для расшифровки положения этих современных культур можно обратить внимание, что обе эти - пока страны, в лучшем случае - культуры, но никак не цивилизации - оба этих региона очень молоды по сравнению с прочими. Оба отличаются полиэтничностью очень высокой степени, так что с трудом можно говорить об общей культуре внутри каждого региона. В этом отношении можно вспомнить историю Китая: имеются свидетельства того, что в глубокой древности Китай был населен множеством народов и племен, и на протяжении тысячелетий эти народности вырабатывали общую культуру, пока не слились в значительной степени в одну общность - китайский народ. Можно ожидать, что такие сегодняшние геополитические блоки, как Северная Америка и “страны СНГ” со временем образуют новые цивилизации. При этом относительный возраст этих регионов - евразийского и американского, - указывает и на последовательность этих цивилизаций. Вслед за германской (северно-и центральноевропейской) цивилизацией современности наступит период русской цивилизации, а затем - американской. Хотелось бы заметить, что исторические процессы такой длительности бесполезно оценивать в терминах сегодняшнего богатства или могущества стран. В XVII-XVIII вв. Япония была грамотнее Европы и в ней был больший процент городского населения. В XV-XVI вв. Южная Европа была богаче центральной и северной. Чем была Греция во времена расцвета Египта? Чем была германская Европа во времена величия Рима? Эти показатели - степень урбанизации, уровень массовой культуры, богатство страны или ее военная сила - слишком мимолетны, чтобы на них строить далекие прогнозы.

Разумеется, нет “гарантии” появления русской цивилизации: не все дети доживают до зрелого возраста. Известны ведь и погибшие цивилизации (американские), и цивилизации, находящиеся в стадии сильнейшей деградации (австралийская, некоторые африканские реликты). Так что указание места в истории русской цивилизации (как бы она ни была названа в дальнейшем) говорит только о возможности. Есть ребенок, даже, пожалуй, почти юноша. Если все пойдет нормально, он вырастет и возмужает. Больше о нем “предсказать” трудно.

Кризис полисного сознания: Пелопонесская война

Если мы постараемся точнее датировать начало античной эпохи, датировать явившееся причиной ее начала развитие душевной жизни людей, то мы придем ко времени VIII в. до Р.Х. - ко времени основания первых греческих колоний, ко временам, предшествующим греко-персидским войнам. Именно в это время стало разлагаться полисное сознание, по типу своему принадлежащее к предыдущей эпохе развития души.

Увидеть изменение столь далеких времен мы можем, например. познакомившись с высказыванием Исократа (V-VI вв. до Р.Х.): “Мы называем эллинами тех, с кем нас объединяет культура, скорее чем просто людей одной с нами крови”, - греком делает человека не кровь, а дух. Это противопоставление, высказанное в речи Исократа, является “новым” по сравнению с Древним, египетским миром. Ранее кровь и дух не различались, и такое противопоставление показалось бы бессмысленным. Кровь и дух были тождественны во времена, когда главным элементом индивидуальности человека был национальный характер. Но ко временам Платона и Исократа индивидуальность уже значительно развилась, она уже не исчерпывалась в существенных своих чертах национальным характером, и появилась концепция “соплеменники по духу”, “духовные родичи”, поскольку дух теперь уже мог отличаться от “крови”.

Это душевное изменение, оказавшее огромное влияние на всю последующую историю, появилось, конечно, ранее, чем было высказано в упомянутых словах Исократом, оно возникло в восточном Средиземноморье примерно в VIII в. до Р.Х. Сначала эта концепция была привилегией греческого мира, а потом она была утверждена и всемирно провозглашена апостолом Павлом уже в совершенно новом, развернутом качестве; у Исократа дух объединяет племя, у Павла дух превосходит племенные рамки, приобретая всечеловеческое значение. Ко времени возникновения христианства кровные связи почти утеряли былую значимость, характер личности человека определялся теперь духом, а не плотью, не неразрывно связанным с этой плотью национальным характером, как в древние времена. Вслед за этим изменением души и начали происходить процессы, разлагающие полисный строй.

Действующей причиной здесь были торговые и дипломатические связи полиса с окружением, с колониями, так что самодостаточная замкнутая структура полиса стала разлагаться. Начался длительный процесс объединения полисов, развитие протогосударственных образований, что привело к возникновению ранних империй - македонской и римской. Однако подобные причины действовали совсем иным образом в предшествующие времена, когда строение души было еще иным. Не случайно вскоре после начала новой, античной эпохи происходит Пелопонесская война (V в. до Р.Х,) - первый в греческой истории (и едва ли не в европейской истории вообще) образец массовой гражданской войны. После Пелопонесской войны полисная организация общества перестала быть результатом общего согласия и общего, коллективного сознания, она существовала лишь по инерции. На первый план в истории выступили со всем новые импульсы душевной жизни - личный интерес и личная выгода. Для греческих мыслителей это послужило поводом к морализированию по поводу падения нравов, а последующие историки относятся как к чуду к возникновению в Элладе частной собственности и частного права, к возникновению личностного начала, перекраивающего историю.

Греки противопоставляли свое государственное устройство - свободное подчинение закону - варварскому, где население подчиняется капризам владыки. Уже это противопоставление показывает переход эллинов в новую историческую эпоху; ими уже утеряно понимание устройства общества, движимого общей душевностью. Ведь в этом отношении персы были варварами в той же степени, что и китайцы, и что может быть дальше от истины, нежели представление об устройстве китайского общества Древнего времени, как об отношениях капризного деспота и подневольного народа! В те времена совсем иные отношения связывали людей в общность, и представить эти отношения нам сегодня трудно, поскольку изначально предполагается, что это были люди такие, как мы сегодня, с теми же (пусть неосознанными) представлениями о правах и свободах, с тем же устройством мышления и с тем же чувством собственного одиночества в негостеприимном мире, у которого надо урвать кусок и нельзя надеяться не только на теплое, но даже на справедливое к себе отношение.

Пережитком древнего общественного устройства у самих эллинов являлись полисы, полисная социальность. Полисное сознание было типичным для греков до Пелопонесской войны. Полисность означала принадлежность к небольшому замкнутому коллективу, интересы которого естественным образом ставились много выше личных интересов. Честь грека была не индивидуальной, а полисной; объектом греческих чувств выступала жизнь полиса. Греческие авторы напоминают: пусть никто не воображает, что он сам по себе, каждый человек прежде всего принадлежит полису. Такая форма сознания указывает на предшествующую стадию развития души, когда индивидуальность еще очень слабо выступала из национальной души, коллективной общности. Но сам факт необходимости напоминаний такого рода, факт осознания зависимости человека от полиса говорит о начавшемся разложении коллективной душевности, о рождении нового человека для новой эпохи.

На прежней, полисной стадии сознания, и в еще более древние времена, в до-греческие времена, личность не противопоставлена коллективному душевному целому, человек не может помыслить себя вне коллективного целого. На следующем этапе происходит осознание зависимости от коллективного целого и, будучи осознанной, эта зависимость рвется. На старой, коллективной стадии душевности нет, например, сознания личной ответственности за поступки. Именно поэтому греческая концепция вины отличается от современной, поэтому сын может наследовать вину отца, и на него за эту вину может падать возмездие. Понятие греха и вины претерпело в европейском мире разительные перемены за последующие тысячелетия; относительно древнего греческого миропонимания следует сказать только то, что грех (вина) осознавался как внешняя сила, с которой можно бороться и которую можно претерпевать, сила, не затрагивающая достоинство человека. В дальнейшем понятие греха стало личным (с появлением христианства), и позорным, унизительным, - с развитием “внешнего христианства”, под которым можно подразумевать в первую очередь католицизм, но далеко не только одно это течение. Совсем иными были и представления о гордости: грек считал позорным работать на другого человека, получая от него жалованье. Только труд по собственному побуждению не оскорбляет свободного человека.

Кризисом коллективного полисного сознания явилась Пелопонесская война, описанная Фукидидом. Индивидуалистическую мораль мы все чаще встречаем в ходе Пелопонесской войны и после нее. Несколько упрощенно можно представит себе дело таким образом, что сознание людей изменилось в ходе этой войны, в то же время сама эта война была следствием изменения сознания. Спарта в большей степени открывает нам архаические, коллективистские черты, Афины же демонстрируют расцвет нового типа души. Собственно, Пелопонесская война является битвой между старой и новой эпохами развития души в рамках греческой культуры. И как раз на этом примере видно, что мы не можем охарактеризовать эту новую стадию как “положительную”, безусловно прогрессивную. Индивидуализм душевной жизни приносит с собой эгоизм, цинизм, рабство. У спартанцев личных рабов не было; как это типично для всех обществ Древней эпохи, рабы были преимущественно государственные. “Новая душа” принесла с собой рабство, которого не знал Древний мир, - и она же принесла свободу, которой раньше не ведали люди, поскольку свободным может быть лишь индивидуальный человек. Как в конфликте Спарты и Афин нет “белых” и “черных”, так и развитие души не следует представлять как безусловный “прогресс”. Обретение человеком нового душевного органа, души рассудочной, открывает возможность пользоваться этим органом - и для добра, и во зло. Новая эпоха несет с собой зло, которого не знал Древний мир, и несет возможности добра, Древнему миру недоступные.

До Пелопонесской войны и до афинской чумы полисное сознание надломлено, но еще едино, после войны выступает индивидуальный человек со своими волениями, желаниями, рассуждениями, со своей корыстью и собственными интересами, а жизнь полиса отступает на второй план. И тогда возникают зачатки новых душевных импульсов, которые живут и по сей день: представление о личной вине и личной ответственности за собственные поступки, о праве человека на свое время и тем самым о возможности его продать - и получать жалованье за свою работу, не будучи этим униженным.

Кризис китайского сознания при Конфуции

Интересную аналогию к событиям Пелопонесской войны можно видеть в истории Китая. В VI-V в. до н.э. в Китае возникает две точки зрения на общество. Согласно первой, изложенной Конфуцием, основное внимание уделяется этике, по характеру своему патриархальной. Эта традиционалистская точка зрения идеализирует древние феодальные отношения. Другая точка зрения, изложенная, например, Мо Ди (479-400), является тоталитаристской, государственной. Эта этика призывает ко всеобщему уравнению в правах (и таким образом выступает против патриархальной этики Конфуция), жесткому порядку, доносительству на уклоняющихся, запрету на искусства как на непозволительную роскошь. Это “правовое” государство на восточный манер: закон есть то, что велит начальство, и перед этим законом все равны. Такая точка зрения достаточно часто возникает в культурах “восточного” круга; осуществленными идеи Мо Ди можно найти, например, в устройстве индейских протогосударств Ю. Америки, - по крайней мере, как их описал Инка Гарсиласо де ла Вега. Можно сказать, что конфуцианская модель общества соответствовала Спарте VI-V вв. до Р.Х., а легистская, тоталитарная - Спарте времен Пелопоннесской войны. В Китае не было только аналога Афин, так что обе предложенные модели - восточные, коллективистские.

В одно и то же время развились две этические системы, относящиеся к различным состояниям развития души. Эти системы созданы Конфуцием (551-479) и Сократом (469-399). Конфуций создал идеал благородного человека (цзюнь-цзи); ранее это слово обозначало сына правителя, Конфуций изменил это значение, и у него оно обозначает порядочного, добродетельного человека, живущего по принципам гуманности (жэнь), верности долгу, справедливости (и), умеющего соблюдать ритуал (ли). Этот идеал относится к эпохе коллективистской души. В этом образе нет и намека на уникальность человеческой личности; Конфуций говорил: “Люди по природе в общем-то одинаковы; образ жизни - вот что их различает” (Луньюй).

Гуманизм греков, этика Сократа значительно более индивидуалистичны. Сократ переопределил слово “душа”, подобно тому, как Конфуций переопределил выражение “благородный человек”. Душа стала выражением уникальности человека, его глубочайшей внутренней сущности; у души появился голос - “демон Сократа” - голос совести. Вместо неукоснительного следования ясным и понятным требованиям долга рождается сомнение во всем, изучение загадок, заключенных в мире и человеке. Человеческая индивидуальность отделяется от традиционных верований, традиционной этики, ставит их под сомнение и ищет разгадки не в велениях внешне понятого долга, а в глубинах своего существа.

И во взглядах Конфуция можно отыскать веяния новой, измененной человеческой души. Ведь эволюция происходит со всем человечеством, хоть и не в равной мере, так что различные культуры играют разную роль в этой эволюции. Греция выявила со всей отчетливостью тенденции развития нового душевного органа, создала культурные, экономические и политические реалии, соответствующие новой душе, но и в Греции сильно было наследие старой душевности (Спарта). Так и в Китае можно проследить, как исподволь проявляются импульсы новой душевности, не становясь, однако, доминантой развития. Ведь вся концепция Конфуция является реакцией на новые реалии развития Поднебесной, на падение роли ритуала и патриархальной этики, на имущественное расслоение и “падение нравов”. В Китае наличие новых душевных импульсов можно обнаружить по реакции на них прежней душевности.

Софисты

Появление софистов с величайшей ясностью обозначает гибель полисного сознания и появление нового, индивидуалистического (по сравнению с предыдущей эпохой) сознания. Скептицизм и релятивизм софистов, новаторство и прагматизм отличают свойства “новой души”. Конечно, эта “новая душа”, углубленная (и затемненная) индивидуализмом, проявляется далеко не только у софистов; проявлениями ее полна греческая мысль. Это видно из рассуждений Сократа, который впервые “вылепил” понятие “души” в современном значении этого слова. Понятие “души” ранее было иным, в древних мистериях это слово понималось иначе, и Сократ впервые придал этому понятию такие смысловые обертоны, что “душа” стала внутренней сущностью человека, тем, в силу чего человек зовется хорошим или дурным. Вся личность Сократа разрушает коллективный душевный мир полиса, вместо голоса “рода и крови” он открывает внутри человека голос индивидуальной души, совести. Новая душа проявилась в Платоне, который впервые вынес древнюю мистериальную мудрость на яркий свет всеобщего философского обсуждения, и тем более в Аристотеле, который нашел новую дорогу к древним знаниям, дорогу, открытую для человека, обладающего новым типом души, - путь эмпиризма и внешнего изучения природы. Эти общие характеристики философских школ находят выражение в мельчайших деталях их устройства. Например, достаточно вспомнить, что в низших “классах” школы Платона изучалась математика, развивающая способности человека прослеживать движение духовных сущностей, а в школе Аристотеля занимались определением растений, что развивает способность внимательно следовать тому, как движение форм открывается во внешней природе. Импульсами новой душевной жизни проникнута вся греческая культура классического периода: “Нет нужды делать различие между человеческим и божественным, ибо все в природе одинаково божественное или все одинаково человеческое, все имеет свои причины, которые могут быть обнаружены пытливым исследователем” (Гиппократовский сборник). Мы видим проявления этой нарастающей индивидуации повсюду - например, в начавшейся с V в. до Р.Х. специализации наук; первой из общего, коллективного знания выделилась медицина, затем - право.

Мы сейчас уже не понимаем, что в софистах вызывало такое осуждение со стороны традиционной греческой культуры. Не понимаем, потому что сами живем в цивилизации, основывающейся на софистической душевности. До появления софистов разум был даром богов, даром, призванным приносить пользу человеческому роду. И вот появляются люди, использующие этот божественный дар по своему усмотрению, готовые за плату вывернуть наизнанку любые рассуждения, на спор доказывающие что угодно. Разум стал для софистов игрушкой индивидуальной воли, индивидуального желания; от старых времен оставался еще авторитет знания; правдой было то, что можно доказать и обосновать. Мы уже забыли это чувство, привыкли, что доказательства перевирают, а свидетельства подделывают. Греки жили еще в ту эпоху, когда к свидетельствам разума относились серьезно. Можно вспомнить, с какими речами обращаются у Фукидида командиры времен Пелопонесской войны к своим воинам; дело не в том, что эти речи действительно произносились, а в том, что полагалось, что они могли быть произнесены. Если победа была разумно обоснована, она не могла не наступить, если только противник не приводил еще более веских аргументов. И вот этими серьезнейшими рациональными аргументами начали жонглировать. Огромные рациональные средства шли в ход для победы в веселом полупьяном споре. Традиционная культура воспринимала эту рациональность как гарант мира или войны, жизни или смерти, и несерьезное ее использование было для греков тем же, чем для нас сейчас были бы войны, кровопролитные и грязные, которые вели бы на спор, из чисто-игровых соображений. Такое обращение с рациональностью вызвало шок у греческой культуры, - и это было веянием времени. Разум перешел в личное пользование человека, он мог теперь обращаться с ним, как ему заблагорассудится. Софисты есть важнейший феномен жизни Эллады, отчетливо выявляющий смысл происходящего в эволюции душевной жизни человека: человеческая индивидуальность развилась настолько, что приняла власть над рассудком. Развитие души рассудочной стало главной задачей греко-латинской эпохи, и поэтому совершенно логичным оказалось то, что эпоха, на заре которой появились софисты, умерла вместе со смертью схоластики.

Японского чуда не существует, экономическое развитие Японии как раз закономерно и объяснимо. Существует афинское чудо; Афины проиграли в Пелопонесской войне, затем Греция была захвачена Македонией, Римом - и все же культура, ориентированная на новую душевную жизнь, охватила все Средиземноморье.

Кризис полисного сознания: Рим

Следующая стадия кризиса полисного сознания проявилась с особенной силой уже в новой эре, во II-III вв. по Р.Х. Начиная с этого времени почти не встречается документов, где бы граждане завещали имущество родному городу, что раньше было обычным явлением. Финансовые ресурсы городов оскудели, ведь традиционно в античном обществе деньги для городских нужд частично предоставлялись исполняющими должностные обязанности городскими чиновниками из частных средств. В Древней Греции такие должности были почетны, граждане соревновались между собой за право занять их. Примерно с III в. декурионы и магистраты отказываются выплачивать суммы на городские нужды, и прежние добровольные пожертвования сменяются обязательными: появляются законы, согласно которым городские чиновники обязаны восполнять недоборы налогов из личных средств, обязаны сами заботиться о городском имуществе и т.д. Городской бюджет в то время слагался из земельной ренты, дарений и завещаний в пользу города, таможенной пошлины и взносов декурионов и магистратов. Ясно, что при отсутствии крупных торговых путей через город, которые позволяли бы получать существенные суммы с таможенных пошлин, городской совет покрывал из своего кармана все налоговые недоимки. Имперскими законами было запрещено применять к лицам средних классов телесные наказания, однако губернаторы провинций, чтобы собрать налоги, частенько пороли декурионов, невзирая на жалобы в вышестоящие инстанции. Потенциальные кандидаты отказывались занимать места, и имперские власти принуждали их становиться “отцами города”, назначая чиновников в приказном порядке.

Дух местного патриотизма, еще достаточно сильный в I-II вв., затем выродился, и население думало только о том, как избежать традиционных обязанностей, уйти из положения граждан, разоряемых общественными нагрузками и телесно наказуемых за недостачу. Богатые аристократы брали на себя трудные и дорогие обязанности - организацию зрелищ и состязаний за свой счет - с условием, что они и их дети никогда не будут внесены в списки декурионов. Представители средних классов Римской империи (honestiones) рвались в Сенат, используя интриги и подкуп. Сенаторы несли многие тяжелые финансовые обязанности, и тем не менее число желающих стать сенаторами не уменьшалось. Причина в том, что сенаторы не могли быть зачислены в городские советы. “Именно поэтому опустели апартаменты советов. Существуют, возможно, и другие причины, но особую роль сыграла именно эта, в частности, порка и телесные наказания, которые не применялись даже к самым отъявленным преступникам-рабам. Во многих городах, Ваше величество, после таких наказаний некоторые выжившие декурионы говорят: “Прощай, дом, прощайте, земли! Пусть все это будет продано и за вырученные деньги давайте купим свободу!” (Libanius. Oration XXVIII, 21).

Таким образом, изменение души находит непосредственное, материальное выражение в кризисе полисного сознания. Должности, которых деды добивались как почетного завершения карьеры, теперь в результате интриг и доносов навязываются внукам. Отправление такой должности часто влечет за собой разорение. Граждане ищут причины, по которым они могут отказаться от должности, обжалуют свое назначение в суде. Управление городом становится тяжким ярмом. Некоторые покидают родной город, чтобы не быть избранными. Достаточно ясно, как вел дела такой чиновник, ожидающий изо дня в день только одного - решения суда, по которому он мог бы оставить разорительную должность.

Римская империя была империей городов, все жители империи были приписаны к какому-либо городу, и гражданство передавалось по наследству. Города были самоуправляемыми сообществами, через которые производился сбор налогов, набор в армию, управление. Результатом кризиса полисного сознания стал городской кризис VI-VII вв. По всей области римского мира древние культурные и торговые центры пришли в упадок и запустение, жители разъехались по селам. Кризис города стал общеимперским кризисом именно потому, что из всех древних империй такой характер имела только Римская империя, другие опирались на кочевое или сельское население. И вот империя городов терпит крах в результате изменений во внутренней жизни людей. “Если пересчитать количество городских советов нашей империи, то можно убедиться, что их численность очень мала; некоторые из них не обеспечены ни служащими, ни деньгами, в других штат состоит всего из нескольких служащих, но нет денег”, - писал Юстиниан в 536 году.

Городская цивилизация рухнула, и это было одной из причин упадка образованности - наряду со вторжением варваров. Для Византии же, не испытавшей серьезных варварских нашествий в то время, этот кризис городского сознания являлся единственной причиной упадка образованности. Тем самым раннее Средневековье, темное время культуры, является плодом изменения душевного устройства человека в значительно большей мере, чем следствием внешних исторических событий (хотя, конечно, причины наступления Средневековья значительно сложнее, чем следствие только одного фактора). Рост индивидуального сознания привел к новому пониманию свободы, к новому пониманию места человека в мире - и к развитию рабства, падению культуры. Объяснять крупные исторические события изменением сознания людей, изменением их душевной жизни очень непривычно для историка. Однако предлагаемые для городского кризиса привычные объяснения (нашествие варваров и войны, экономический кризис в результате непроизводительности рабского труда и т.п.) при ближайшем рассмотрении оказываются несоответствующими действительности. В результате историк Византии А.П. Каждан так формулирует причину кризиса: “Падение городской цивилизации было связано… с угасанием античной системы социальный связей, основывающихся на общей принадлежности к сообществу граждан и родственных узах” (1997:16).

Этот кризис полисного сознания в связи с ростом индивидуализа ции имел и значительно более масштабные последствия, чем упадок городской жизни. Он привел также к падению Западной Римской империи. Нашествия варваров, явившиеся непосредственной причиной ее падения, встречали очень слабое сопротивление. Все авторы отмечают удивительную апатию, охватившую население империи, с варварами воевали только императорские армии, мирное население спасалось бегством или покорялось захватчикам, стараясь при этом уклониться от вербовки в армию. Инертность населения явилась следствием индивидуализации. В Западной Римской империи верхняя часть управленческого аппарата была сравнительно сильно организована, однако весь чиновничий аппарат опирался на традиционную поддержку общества, общественной жизни. Государство не обладало достаточно сильным развитием, чтобы проникнуть в общество достаточно глубоко, и потому массу важных для него функций люди должны были осуществлять на добровольных началах - речь идет о тех самых обязанностях городской верхушки, декурионов и магистратов, от которых они старались уклониться. Поэтому с ростом индивидуализации сознания и превращения полисной верхушки в аппарат управления, отделенный от общества, с дифференциацией единого полиса на управляющих и управляемых исчезло то естественное, органическое согласие, которым жил полис. Можно выразить этот факт и иначе: с расширением полисной по типу системы власти в границах огромной империи естественный механизм власти перестал работать, а нового, целиком огосударствленного механизма власти Западная империя выработать не смогла. В результате аппарат власти пытался выкачать из общества как можно больше средств, потребных ему для обороны и прочих имперских нужд; налоги росли. Плохая их организация приводила к упадку сельского населения. Плохая управляемость общества могла быть преодолена либо на пути нового синтеза власти с обществом, либо на пути усиления власти. Запад не нашел выхода - и погиб. Восточная римская империя вела себя иначе; там власть усилилась значительно больше, чем на Западе, государство обладало достаточной силой, чтобы подчинить себе общество и в большей степени, чем на Западе, не зависела от добровольной поддержки общественности и городских верхов. Поэтому общий кризис гражданской инициативы, который был следствием нарастающей индивидуализации и который привел к разрушению традиционных форм управления, принятых в данном регионе, не сказался на Византии с такой силой, как в Западной римской империи. Поэтому и упадок городов был сильнее на Западе и проявился там раньше, с IV-V вв., а на востоке - с V-VI вв. Византия в значительно меньшей степени зависела в своем существовании от инициативы граждан, и при выпадении поддерживающей власть инициативы справилась с трудностями лучше, чем Западная империя.

Именно поэтому Византия, осколок римского мира, на тысячу лет пережила своего западного брата. Сила Востока, вошедшая в Византию, позволила ей устоять там, где Запад не сумел выжить. Но эта же восточная сила привела Византию в тупик. Западная империя рухнула, и на ее месте расцвело Средневековье, стал развиваться Западный мир. А Византия, заимствовав силу Востока, сама не погибла, но осталась бесплодной и, просуществовав до конца греко-латинского периода, сошла с исторической арены - тому, чем Византия была обязана Востоку, не было места в Европе Нового времени. Тем самым причиной гибели Западной Римской империи послужило сочетание изменения души и последовавший кризис полисного сознания со специфическим (достаточно слабым) развитием властных, правовых структур. Инертность, апатия населения, многочисленные проявления эгоизма и исчезновение патриотизма были непосредственным следствием развития строения человеческих душ, которое происходило с ранней античности и далее, уже в имперскую эпоху. Поэтому действительно можно описать причину гибели империи так, как это сделал Тацит, - указав на упадок нравов.

В современной историографии существует мнение, что одним из важнейших сокровищ римской цивилизации, переданных средневековой Европе, наряду с римским правом и христианством, является устройство римского муниципия, городской общины, восходящей к греческому полису. Поэтому так много внимания уделяется вольным городам и их отвоеванным у феодалов свободам, торговым республикам вроде Ганзы, Венеции и Генуи. Однако картина много сложнее. Действительно, на Востоке мы не находим ничего подобного - на огромных просторах истории Китая торговые города не пользовались никакими преимуществами, горожане не были в правовом смысле выделены из сельского населения, так что вольный город может считаться специфической чертой европейского развития. Однако сравнительно недавно открывшиеся факты упадка городской жизни на заре средневековья указывают на отсутствие прямой преемственности римского муниципия и средневекового города. Другой факт, заставляю щий усомниться в важности вольных городов как причины европейского типа развития, - тупиковый характер развития городских общин. Можно собрать множество фактов, подтверждающих развитие денежных и корпоративных отношений в средневековом городе, множество аналогий средневековой городской жизни и периода раннего капитализма. Однако Новое время началось севернее, а областью максимального распространения городов-государств была южная Европа. При исследовании роли вольных городов в генезисе Нового времени в Германии также выясняется, что ничего особенно специфического с ними не связано. Скорее ситуацию можно описать таким образом, что новая, индивидуализированная европейская душевность, прошедшая через кризис полисного существования и падение римского муниципия, одной из своих сторон проявилась в жизни вольных городских общин. Развитие этой же стороны душевной жизни привело к формированию одного из значительнейших явлений мировой истории - Нового времени. Отсюда и многочисленные аналогии между “капитализмом” и “торговыми городами”: это следствия одной внутренней причины, а не взаимоподчиненный ряд “причина - следствие”.

В обществе, как и в природе, ничто не вечно, все существует, только постоянно обновляясь. Устоять на месте можно, только если бежать изо всех сил. Античность не могла бы существовать вечно; душевные импульсы, питавшие античную культуру, с течением времени изменялись. На смену античному человеку пришел новый человеческий тип, который уже не мог прежним образом взаимодействовать с античным типом культуры. Эта культурная традиция погибла, разложилась изнутри, что ярко показала история Юлиана. Упадок нравов, вызванный развитием индивидуализации (можно вместо этого термина использовать и другие обозначения, столь же хорошо описывающие данное изменение - рост свободы, или отторжение от групповой, общественной душевности, или рост бездуховности), требовал развития новой культуры, новых средств работы с новой душой. Так что нельзя сказать, что христианство, христианская культура убила античность, - античность разложилась сама, и с проблемами, с которыми не справилась античная культура, выпало сражаться христианству.

Религии направленного времени

Границы эпох подчеркиваются изменениями в общей картине мира. Так, только в греко-латинскую эпоху перед нами во множестве выступают религии направленного времени, те религии, в которых время - не вечное колесо, вновь и вновь выносящее на поверхность комбинации все тех же факторов, в которых время - стрела, несущаяся в предсказанное будущее, где история направлена - к чему-то, что данная религия описывает как цель, и от чего-то, что описывается как “начало начал”. До греко-латинского времени люди были устроены таким образом, что время им представлялось циклическим, замкнутым, а в греко-латинскую эпоху в соответствии с изменением души время “раскрылось”.

Тем самым утверждается, что в древние времена развития Средиземноморского региона в душах людей произошло определенное изменение, внешним симптомом которого явилось изменение отношения ко времени. Вместо религий вечного возвращения, религий “колеса времен” стали развиваться - в том числе и независимо друг от друга - религии направленного времени.

Здесь можно возразить, что ислам и христианство наследуют эту черту у иудаизма. Это возражение указывает на генеалогическую преемственность религий, такое возражение могло бы утверждать, что сходство средиземноморских религий по этому признаку является “просто случайным “, что сходство определяется наследованием некоторой черты от общего предка - иудаизма - и не может свидетельствовать о каких-то массовых перестройках душевной жизни. Ответить на это возражение можно было бы, указав, что сама масштабность таких явлений и сложность строения религиозных систем противоречит “случайности” наличия в них какой-то черты. Религии не являются скопищем сбившихся предрассудков, это очень сложные системы, элементы которых глубоко взаимосвязаны, и потому, если мы встречаем резко выраженную черту религиозной жизни, следует полагать, что она существен ным образом связана как с самыми глубокими пластами духовной жизни, культурной жизни данного региона, так и глубинными слоями душевной жизни исповедующих данную религию людей.

Кроме этого, логического ответа на вышеприведенное возражение, возможет и ответ фактический. Имеется пример религии совсем иной, не всемирной, далекой от этого ближневосточного куста высочайших религиозных прозрений. Я имею в виду религию древних германцев. Племена германцев появились на исторической арене в греко-латинс кое время и при всех разительнейших отличиях древнегерманской религии от религий ближневосточных, при всем несомненном сходстве с другими религиозными воззрениями индоевропейцев (ариев, персов и т.д.), яркой чертой этой религии является распрямленность, направленность времени, представление о “конце времен”. Это не заимствование и не подражание, это отражение в мифах, в религиозных воззрениях изменений человеческой души, происходящих у определенных народов, вырывающихся из предыдущего этапа, который мы обозначили как Восток. Культуры этого предыдущего этапа вовсе не вымерли, они процветают (достаточно вспомнить Китай и Японию), - и соседствуют с культурами “новой формации”.

Каждое изменение такого рода происходит не со всем человечеством поголовно, а в определенном обширном культурном регионе, который оказывается для истории этой эпохи важнейшим. Такой “центральный” культурный регион распространяет свое влияние по всей доступной ему ойкумене; так греко-латинский мир уступил миру германскому. Некоторые народы, действительно, вовлекаются в историю “активного центра” путем заимствований или захвата, но это не значит, что “точка роста” истории единственна. Так и в приведенном выше примере культуры, признающие прямое, направленное время (южно-средиземноморское созвездие великих религий и северная религия германских племен), развиваются долгое время независимо. Это независимое развитие является прямым свидетельством того, что общность отношения ко времени у этих религий определяется некоторым общим для них фактором, связанным с определенной исторической эпохой собственного времени и с определенным регионом.

Сходство черт, наблюдаемых в религиозной жизни людей, явственно указывает на строение душ людей в определенную эпоху. Эти черты религиозного мировоззрения - не менее объективный показатель развития душевной жизни, чем последовательность залегания слоев земной коры - показатель развития, эволюции Земли. Можно провести очень простую мысль: Индия является родиной религий, теоретически и практически отрицающих мир; это положение (достаточно грубо и приблизительно сформулированное) нашло отражение как расхожая истина религиоведения. Если рассматривать только индийскую цивилизацию, это кажется причудой, случайностью - почему такой характер имеют религии именно в Индии? почему именно отрицание мира берется здесь за основу? Но вот мы замечаем определенный характер нашей современной цивилизации, который уже в достаточной мере выявился за прошедшие пятьсот с лишним лет: наша цивилизация отличается материалистическим настроем, она утверждает существование мира и радикально отрицает существование сверх-мира, утверждаемого индийскими религиозными системами. В таком случае у нас выстраивается цепь преемственных отношений по поводу мира, и источник смены позиции по этому поводу лежит в устройстве человека.

Сейчас нам кажется естественным, что сомневаться в существова нии этого, материального мира может только больной человек, и наоборот, признавать существование какого-либо еще мира может только человек чрезмерно фантазирующий и доверчивый. Если мы признаем, что люди индийской цивилизации тысячи лет назад не были все поголовно больными, нам придется признать, что строение их душ было иным и мир им открывался иначе; наличие того, что мы намеренно неуклюже назвали здесь сверх-миром, было для них очевидным фактом, сомневаться в котором не приходится, а вот реальность этого, нашего, материального мира вызывала большие сомнения, и чтобы индус уверовал в этот мир, он должен был быть уж очень прост и доверчив. Эпохи, прошедшие между той древней индийской цивилизацией и нашей, являются ступенями развития души человека. Постепенно одни душевные способности у людей исчезали, а другие появлялись, - в этом, собственно, и состоит развитие. Ведь взрослый человек утрачивает множество способностей, которыми он обладал, когда был ребенком. Вспомним, младенцы очень редко болеют, а дети в самом раннем возрасте удивительно легко выучивают языки. Если брать эти способности изолированно, любой ребенок может быть назван сверхчеловеком и гением; на самом деле это “просто” ребенок. Мы не завидуем ребенку в том, что он легко постигает языки, мы не пытаемся забыть этот факт, - он нам ничем не угрожает, он относится к ребенку. Столь же спокойно следует принять и тот факт, что мир, который мы считаем несуществующим или крайне сомнительным, был доступен для наиболее выдающихся людей греко-латинской эпохи (Плотин - или даже Брунетто Латини, мир которого отобразил Данте), этот мир полубессознательно воспринимался в египетскую эпоху, а еще раньше, в самом начале нашей цивилизационной ветви, этот мир был явен и очевиден - что совершенно не значит, что он был осознан и воспринимался так, как мы в ХХ веке считаем необходимым воспринимать реальность.

Тем самым мы можем отметить еще одну черту душевной жизни людей Запада, черту, которая появилась в глубокой древности, задолго до начала Нового времени и связана с предыдущей “границей эпох”, - представление о направленном течении времени, от имевшего место начала к некоторой предсказанной цели.

Изменение представлений о времени

Для современного человека столь привычно считать, что время упорядочено и линейно, что один миг следует за другим, что прошлого и будущего не существует, а есть только настоящее, - что он отказывает нормальному человеку в праве придерживаться иных взглядов на время. Раз в Средние века жили обычные люди, значит, они так же, как мы, воспринимали время. По этой причине аргумент относительно изменений представлений о времени, наблюдаемый в некоторой последовательности форм религиозной жизни, кажется не имеющим силы - ведь время действительно линейно и направленно, скажет современный человек.

Однако имеется много свидетельств, что время в Средние века воспринималось иначе, для людей того периода оно было иным. Будущее присутствовало в настоящем (например, человек нес следы ран, которые будут получены им в будущей битве, - как об этом рассказывается в исландских сагах), прошлое могло измениться, оказаться не бывшим (возвращение умерших в примерах из средневековых проповедей). Одно и то же событие могло происходить разновременно, в двух разных моментах будущего. Средневековые христиане верили, что Страшный суд ждет их сразу после смерти, когда душа получит воздаяние за грехи. В то же время они полагали, что, согласно Писанию, Страшный суд будет в конце времен, по окончании истории человечества, после второго пришествия. Это один и тот же Страшный суд, но происходит он в разные моменты времени; учитывая, что душ множество и умирают они на протяжении всей истории, Страшный суд всегда одномоментен, это не неопределенная длительность, а временное явление, и он же вечен, является постоянной составляющей времени (этот пример подробно рассмотрен А.Я. Гуревичем, 1984).

В Средние века существовало множество временных шкал. Время определяли по кругу времен года, связанному с кругом сельскохозяй ственных работ. Отсчет времени производился по важным событиям жизни (“через год после того грибного лета”; “в тот год, когда маленького сына Эльзы унес волк” и т.д.), по христианским праздникам (“на прошлую Пасху”), по годам правления королей… У современного человека также может существовать несколько временных шкал, но он уверен, что они всегда могут быть согласованы и даже должны быть согласованы; современный человек уверен, что есть правильная шкала абсолютного времени, время календарное, определяемое часами, а остальные шкалы - вспомогательные, с их помощью в быту иногда производится неточное указание времени (“вчера вечером” есть неточная замена “20.35 такого-то числа и года”). То есть любое, даже неточное указание времени есть ссылка на единую ось времени, общую для всех. Иное решение представляется абсурдом. Тем не менее в сознании людей Средневековья шкалы эти были более независимы и соотнесение их было делом нетривиальным, а главное - не обязательным. Марк Блок (1986:148) показал, что около 1000 г. не было паники по поводу надвигающегося конца света, поскольку время этого конца приходилось по разным системам отсчета на совсем разные сроки. Годы считали по годам царствования разных королей и по годам понтификата, отсчет различался от места к месту, дело путал пятнадцатилетний налоговый цикл, по которому многие отмеряли время. Большинство вело счет по церковным праздникам, которые были подвижными, не привязанными к календарю, и вычислялись лишь с большим трудом. Поскольку церковь запретила праздновать 1 января как языческий праздник, начало года было в разных системах связано с разными датами. Все вместе составляло значительную неразбериху, так что даже желающий испугаться поуспокоился, ибо наступление тысячного года приходилось, даже если ориентироваться по самым распространенным календарям, на семь разных дат, разнесенных между собой почти на год. В результате всеобщей паники не было, было тревожное ожидание грозной даты, нараставшее и стихавшее от места к месту. Представле ние о единой оси времени, на которой точно указан срок каждого события, в таких условиях складывалось с большим трудом.

Я попытаюсь пояснить эту психологическую особенность примерами из жизни современных людей, причем такими, которые для нас более понятны, но к времени не относятся. Однажды мне пришлось быть свидетелем того, как некий английский ученый просматривал чужую заявку на грант. Он бегло листал страницы обоснования темы, структурный план работы… Вскользь проглядев бюджет, он выразил удовлетворение, что сумма подсчитана правильно. Оказывается, кинув взгляд на столбцы четырехзначных цифр, он тут же их сложил, проверил. Этот ученый не был заинтересован в данном гранте, не стремился его проверять - он его именно просматривал; точно так же, как он проглядывал текст, он, увидев цифры, которые требовалось сложить, произвел требуемые арифметические операции - автоматически, как нечто само собой разумеющееся. Я также знаю множество людей, которые, встретив колонку четырехзначных слагаемых, пропустят ее при беглом чтении. И все же этот англичанин вовсе не исключение; такое отношение к цифре сейчас встречается все чаще среди людей западной культуры. Конечно, и те, кто не считает любые числа автоматически, уверены, что результат сложения определенных цифр может быть только один, но важно подчеркнуть, что сейчас имеется два разных отношения к числам; для одних считать так же естественно, как читать, а для других это особая операция, выполняемая с большим или меньшим затруднением только по мере необходимости.

Другой мой знакомый - географ. Если в разговоре случайно упоминается какое-либо место, он машинально указывает направление на него и часто говорит примерное расстояние, ошибаясь в крайнем случае, для очень удаленных точек, всего на 100-150 км. Понятно, что далеко не каждый человек современной культуры относится к пространству таким образом, далеко не каждый способен, не задумываясь, точно указать направление, в котором лежит Занзибар от Праги и прикинуть расстояние между ними. Значит, одни люди точно уверены, что расстояния между точками вполне однозначны и измеримы, но продумывать эти расстояния они избегают либо вовсе не способны, а другие люди живут в мире пространств и расстояний, они для них - конкретные данности повседневной жизни. Для упомянутых людей (вроде того англичанина и этого географа) мир цифр или мир пространственных отношений четко упорядочен, без ориентации в нем они не мыслят себе жизни. Для многих других людей эти миры не являются бытовыми, привычными. Люди знают маршруты своих обыденных передвижений и общую “схему мира”, но не считают нормальной задачей непрерывно соотносить точки по направлению и расстоянию. Это - особые задачи, считают люди, их должны решать профессионалы или те, кому уж очень необходимо их решение.

В современности существуют отголоски, которые позволяют почувствовать некоторый намек на то, как средневековый человек жил во времени. Знакомую мне учительницу старших классов, женщину еще не старую, ученики выпускного класса спрашивали, как ей жилось при царе; другой выпускной класс просил припомнить революцию. Речь идет не о детях с дефектным развитием. Эти молодые люди, если их припереть к стенке на экзамене и заставить думать, подталкивая в нужном направлении наводящими вопросами, сообразили бы, что их вопросы неуместны, поскольку знали возраст своей учительни цы. Но это надо специально стараться, а так, попросту, - если человек родился до войны, значит, и царя помнит, и в революции участвовал. Точно так же человека средневекового надо было бы понукать и заставлять, чтобы он соотнес события, которые мы соотносим автоматически, как упомянутый мной англичанин автоматически считает. “Наше понятие времени, очевидно, мало подходит к тому его восприятию, какое было присуще людям средневековья. И дело не в “бессилии” их ума или “неспособности” логически организовать временные ряды, а в глубокой специфике их мировосприятия” (Гуревич, 1989:141).

Поразмыслив, средневековый человек согласился бы, может быть, что рождение его сына, воцарение нового правителя и определенное событие сельскохозяйственного календаря можно объединить в единую шкалу событий. Но это для него было очень специальной задачей, решать которую в обычной жизни совершенно незачем. Напомню, о точности измерений времени говорить не приходилось. Богатые люди пользовались громоздкими водяными часами, кое-кто - песочными. Марк Блок (1986:137) рассказывает, что король Альфред, желая упорядочить свою жизнь, приказал возить за собой свечи одинаковой длины, которые зажигали одну от другой. Этот способ измерения времени указывает на исключительную заботу короля о точности. Обычно время определяли по солнцу. Во множестве грамот и свидетельств X и XI вв. нет указаний на дату, если же таковая имеется, то в большинстве случаев перепутана. Я хочу подчеркнуть этими примерами, что люди не осознавали непременной линейной соположенности событий во времени. Они вели себя так, будто время - широкое, в нем могут рядом лежать несколько шкал, не мешая друг другу. “…Современность в глазах верующих обладала необычайной емкостью, - по сути дела, она вмещала всю историю и все будущее. Различные пласты времени, накладываясь один на другой, сплавлялись в специфический континуум, и человек мог стать свидетелем и рождения Христа, и Его крестной муки, и конца света” (Гуревич, 1989:141). Они не думали о согласовании шкал точно так же, как многие наши современники не складывают любые попавшиеся им столбики чисел или, находясь в Урюпинске, не прикидывают расстояния до Нью-Йорка. Современные люди по разному относятся к числам и пространству, они относятся по этому признаку к разным культурам в рамках общей современной культуры. А люди средневековой Европы в подавляющем большинстве своем относились к одной культуре, не ведающей часа.

Точность измерений в то время была не в чести. И дело не только в том, что самые правдивые источники полны ошибок и преувеличений. Гораздо больше об отношении к числу говорят дошедшие счета и расписки. Они полны поразительных, самых грубых ошибок. Поскольку здесь дело касалось бытовых и важных для людей подсчетов, можно полагать, что эта культура действительно сильно отличалась от нашей в отношении внимания к числу. Ни продавец, ни покупатель не могли посчитать в точности, что они друг другу должны; эта сторона мира не привлекала внимания.

В современную нам эпоху можно ощутить, как усиливается в культуре внимание к числу. Возможно, наступит такое время, когда нормальным станет такое отношение к числам, как у описанного выше англичанина. Это сравнительно небольшое изменение душевной жизни, но все же и оно заметно, и легко поверить, что культура, которая будет включать такое состояние как нормальное, будет отличаться от современной еще многими чертами, а не только отношением к числу.

Душа, которая так относится к счету, не может отличаться от “не-считающей” души только этой чертой, в результате стиль культуры изменится довольно значительным образом. Точно так же на границе Нового времени изменился весь стиль культуры, и одним из проявлений этого изменения было новое отношение ко времени. Время тесное, узкое, линейное проникло в сознание людей, время стало точным, синхронным, общеобязательным. Вспомним, в конце Средних веков во всей Европе было всего несколько часов. Большинство населения и не представляло себе, что время можно считать, мерить; для них операция измерения времени была чем-то вроде зеленого свистка. Как контрастирует с этим современная культура, прикованная взглядом к своему запястью.

И здесь надо обратить внимание на особенность современной культуры в отношении чисел, которая не укладывается только в понятие “точность”. Вернемся к примеру ожидания страшного суда необразованным христианским обществом накануне 1000 г. Люди жили по разным календарям, ошибались в счете, верили на слово необоснован ным заявлениям и тревожились. Однако очень похожей была ситуация ожидания 2000 г. в точном и умеющем считать современном обществе. Разногласий относительно даты наступления года не было, календарь можно считать общим. Однако проявилась другая черта: лживость и схематичность современной культуры, изумительным образом сочетающаяся с любовью к счету. Все средства массовой информации объявили 2000 г. началом нового тысячелетия, хотя элементарных рассуждений достаточно, чтобы понять, что третье тысячелетие начинается в 2001 г., хотя 2000 г. выглядит круглой датой. Понять это очень легко, но поскольку упор делается не на сознательное восприятие, а на сенсацию, подавляющее число людей, выступавших по средствам массовой информации, предпочитало говорить о 2000 г. как о начале тысячелетия. Полагаю, что это не было с их точки зрения ложью - подумаешь, небольшая неточность, а речь будет звучать гораздо красивее и впечатление от нее будет более сильным. Люди, любящие точный счет, обращаются с числами как со схемами, свободно заменяя понятия “круглая дата” и “начало тысячелетия”. Реальный смысл календарной даты не значит ничего, а вот схематическое значение даты как средства произвести впечатление значит очень много.

Время ранее было более конкретным, в меньшей степени абстрагированным от явлений природы и событий жизни людей. Только Новая история знает абстрактное время, пустое время, наполненное событиями, которые можно из него вычесть. В Средние века о “категории времени” не думали, время и было длящимися событиями, а что особенного в том, что разные события по разному длятся? Говоря использованными выше терминами, наше время хронометрично, а Средневековье - хронологично. Эта деталь средневекового течения времени давно замечена исследователями германской литературы: “Научный анализ, т.е. в данном случае составление хронологической таблицы событий, …не только не помогает нам понять психологию анализируемого произведения, но, наоборот, затемняет ее. В сущности, накладывать хронологическую сетку на события в “саге об исландцах” - это все равно, что, иллюстрируя такую сагу, изображать ее героя сидящим в капроновой куртке на молнии за рулем гоночной машины” (Стеблин-Каменский, 1984:110).

Современное время “вытянуто в строчку”, а время средневековое имеет объем, оно многошкально и многоразмерно; характерной четой этого ушедшего времени была его слитность, нераздельность - в противоположность нашему времени, наполненному, как битым стеклом, границами, противоречиями, разрывами. Чтобы убедиться в этом, можно даже не философствовать на тему невозвратно убегающих мгновений, а вспомнить о структуре времени в современных литературных произведениях. Время в них клубится, делает петли, скачки, в него встроены многоэтажные воспоминания и многовариантные надежды, будущее просчитывают, прошлое восстанавливают, - сложнейшей геометрией времени полны произведения Пруста, Джойса, Кафки… И все эти головокружительные виражи временной линии находятся в “литературном времени”, ведь автор придумал все эти будущие в прошедшем, и потому появляется стилистика остранения, якобы выводящая за рамки того, рассказанного литературного времени в прямую речь автора к читателю, что есть литературное время второго порядка… Эта сложная временная форма современной литературы не случайна, оно отражает топологию реального времени; современный автор чувствует, что линейное время сплелось в клубок и отражает именно этот его аспект. В средневековой литературе подобного явления нет; есть лишь аналогии, внешние уподобления. Как саги не есть реалистичес кий роман, а есть правдивое изложение событий, не литературная форма, а почти отчет, так и редкие “изгибы времени” в средневековой литературе вне прием, а реальное указание на последовательность событий. Современное время вытянуто в линию нашим восприятием; в линию оно не помещается, потому и возникают извивы и петли; старое восприятие времени было объемнее, шире, а потому текло более плавно. В средневековой литературе почти нет описаний параллельно во времени происходящих процессов; в широком потоке времени все умещается рядом; современность полна представлений о параллельных и почти не связанных временах. Старое время течет широким потоком в одну сторону, и нет участков, из этого времени выпавших. Современные литературные произведения описывают характерную черту современного времени: монтаж; рассказ возвращается назад или забегает вперед, время монтируется из кусков; делается это, чтобы уследить за причинами событий, за сплетениями разных временных цепочек, до той поры независимых друг от друга. Монтаж временных картин в современной литературе произвольно отражает реальность: линейность современного восприятия времени, наличие относительно изолированных его участков, сложным образом взаимодействую щих друг с другом. Современное время подобно киноленте; умелый монтажер разрезает ее на куски и собирает в определенном порядке - в наиболее убедительном порядке, в правдоподобном порядке. Это возможно, поскольку время мыслится независимым от его наполнения. В Средние века отсутствовала рефлексия по поводу времени, оно не отделялось от происходящего, а потому не мыслилось ни линейным, ни равномерным, ни непрерывным. Время тогда не измерялось, а длилось - и потому “субъективного времени” как бы не существова ло; почти не встречается обычных современных выражений, что кто-либо “не поспевает за временем” или “время длится долго”, нет описаний спешки и скуки. Времени тогда было достаточно, в меру - как раз столько, чтобы все события успели произойти. Такое отношение ко времени есть прямое следствие восприятия времени как последова тельности событий, равной себе; время было хронологично. Современное время меряется на единицы иной шкалы, это абстрактное время, не всегда соотносимое с изменением субъекта, - и оттого его может не хватать или быть слишком много.

Наличие статических описаний, временных срезов в современной литературе также есть продукт рефлексии времени, отделения человека от происходящих событий, в конечном счете - автономизация человека, его возросшей самостоятельности. Время, монтируемое из синхронных срезов (концепция Бергсона) - это концепция Нового времени, и она верна, если говорить о строении души современного человека. Но так было не всегда; когда человек был не так автономен, не в такой степени сознавал себя отдельностью, время было продолжающимся; соответственно, в средневековой литературе нет описания статичных картин, временных срезов. Представление о синхронии в значительной степени абстрактно; человек анатомирует время, реконструируя, что должно быть “видно” в данном срезе. Отсюда и понятие диахронии как соположенность синхронных моментов есть понятие вторичное; синхрония и диахрония появляются только в Новое время.

Феномен неавторства

Помимо изменения представления о времени, происходящего на протяжении Новой истории, происходит еще более значимый процесс. Восприятие времени существенным образом изменилось даже за тот небольшой отрезок истории, за которым мы можем уследить, - за немногие века, отделяющие нас от Старого времени. Представить себе, как изменилось восприятие времени, - а значит, и само историческое время, - со времен Древнего мира или в еще более древние эпохи, мы можем уже только с очень большим трудом. Однако восприятие времени есть лишь функция от самовосприятия человека, время, можно сказать, есть функция личности. Поэтому еще более значимыми для описания культуры являются процессы, связанные с отражением в ней личности человека, его имени.

Коренным фактором поддержания разнообразия культуры является то, что это область индивидуального творчества. Люди все-таки разные, и плоды их творческой работы очень многообразны. Современный мир ознаменован появлением нового фактора: духовная жизнь все в большей степени становится коллективной, не-индивидуальной. Можно сказать, заостряя факты сегодняшние и в значительной степени предсказывая факты завтрашнего дня, что мышление перестает быть личным делом, делом личности, и становится делом социума: мыслят не люди, а коллективы. Для обоснования этого факта пришлось бы написать особую работу, но желающие могут наблюдать, как прежде всего в Америке, а за ней и в других регионах мыслительная жизнь все в большей степени перестает быть индивидуальной. Инженерный, конструктиви стский подход все с большей силой развивается в науке. Развитие его ведет прежде всего к антиинтеллектуализму. Наука стала областью деятельности не интеллектуальной, а инженерной по своему существу. Этот новый, возникающий у нас на глазах интеллектуальный стиль можно назвать “запретом на мышление”.

Например, не так давно в журнале “Природа” была опубликована статья редактора журнала “Nature”. В этой статье поясняются для русских авторов требования к статьям, предъявляемые в научных и научно-популярных журналах западного мира. Общий смысл статьи состоит в том, что не надо затрагивать место обсуждаемой далее проблемы в системе научного знания, давать историю вопроса. Не надо в обсуждении указывать, что полученные результаты дают для решения проблемы. Надо только одно: четко изложить экспериментальные данные, сравнить их с результатами, полученными другими авторами по сходной методике, и на этом успокоиться. Появляется все большее число научных подходов, осмысляемых “от метода”, а не от смысла: по сути дела непонятно, какие объекты данный метод выделяет и что означают его результаты, но провозглашается, что такое понимание и не является необходимым, важна только сопоставимость результатов. Не часто осознается, что в качестве антиинтеллектуальных подходов сейчас выступают ядерная физика и физика элементарных частиц. Действительно, трудно признать, что, по сути дела, чуть не вся физика ХХ века. является антиинтеллек туальным, только методически оправданным конструктом. Можно долго приводить и другие симптомы, характеризующие “запрет на мышление”: коллективность работы, невнимание к публикациям, которые появились более трех лет назад и т.д. Достаточно известно, что в англо-американской науке не принято читать ничего, кроме работ, опубликованных на английском. Этот языковой барьер сопровождается наивной уверенностью, что вся наука делается в Америке. Существует даже такой термин: “континентальная наука”, т.е. наука европейская, и отношение к ней примерно как к азиатской науке.

При этом не следует полагать, что “глупые” американцы создали некий антиинтеллектуальный стиль, а “умные”, скажем, французы или русские ему не подвержены. Англо-американская культура в современном мире является новой всемирной культурой, такой же основой всемирной культуры, какой латинская культура являлась для Средневековья. Поэтому если где-то в России массовое сознание еще не привилось до конца и иногда мыслят не коллективы, а все еще по старинке индивиды, то это только в силу отсталости. Всемирная культура навязывает свой стиль интеллектуальной жизни всему миру.

Можно дать один симптоматичный пример роста “коллективного мышления”. В послевоенные годы особенно развилось новое для науки явления - коллективное авторство. История возникновения коллективного авторства подробно описана в работах историков науки, началось это явление с работ Ферми, приглашенного в Америку для конструирования ядерного реактора, и с тех пор развивается все дальше. Когда группа Ферми, еще до войны, работала в Италии, недостаток финансирования не позволял всем членам группы заниматься собственно научной работой. Некоторые физики должны был тратить свое рабочее время на поиски оборудования, мебели для лаборатории, на оформление документов, стояние в очередях и проч. Несправедливо было бы при указании авторов, то есть тех, кто создал статью, обойти этих людей, без которых работа не была бы выполнена. Это ведь были не профессионалы-снабженцы, а именно физики, и в группе Ферми были специальные “дежурства” - после определенного срока “доставала” сам начинал творческую работу в области ядерной физики, а бывший “творец” отправлялся на рынок искать жесть и краску. В результате каждую статью подписывало по 15-20 человек. Переехав в Америку, Ферми (замечательный организатор науки) привил этот стиль работы, сделал его модным, хотя осмысленность ситуации коллектив ного авторства (оправданного в условиях недостаточного финансиро вания науки в Италии) уже исчезла.

Ранее такая ситуация была немыслима; имеется научная статья, в ней изложена некая мысль: кто ее высказал? кто за нее отвечает? Коллектив, никакой индивидуальный разум за этим не стоит. “Беда, однако, заключается в том, что с развитием науки, и, в частности, таких ее областей, как кибернетика, наука все в большей мере становится зависимой от коллективных, а не индивидуальных усилий. Некоторые энтузиасты утверждают даже, что в науке индивидуальное авторство отживает свой век… Вместе с тем характерно, что и в гуманитарных науках господствующими становятся направления, располагающие к сведению исследования к элементарным процедурам, не требующим индивидуальной инициативы и допускающим массовое применение” (Стеблин-Каменский, 1984:143).

Мы являемся свидетелями процесса изменения категории “авторство”. Возможно ли, чтобы столь понятный и очевидный феномен изменился? Как может не быть автора у текста? Чтобы понять это, следует обратиться к Средним векам и еще более ранним временам. То, что в Средние века не было такого явления, которое мы называем “авторством”, - хорошо установленный факт. Это понятие появилось в Новое время, а то, из чего оно произошло, чему оно аналогично в Средние века, можно назвать “неосознанным авторством”. На материале исландских саг этот феномен был подробно описан М.И. Стеблин-Каменским (1984:49): “В наше время границы между записыванием, списыванием, редактированием, компилированием и сочинением, как правило, совершенно четки. Неосознанность авторской активности подразумевает менее четкое осознание границ человеческой личности”. Именно в отношении осознания границ собственной личности средневековый человек наиболее кардинально отличался от современного. Когда современный человек пересказывает близкому знакомому какой-нибудь интересный случай, стремясь при этом быть правдивым и говорить только то, что было на самом деле, он в гораздо большей степени является автором этой невыдуманной истории, больше вносит в нее своего, больше “сочиняет”, чем скальд, рассказывающий новую сагу.

Современное авторство текста еще не выработалось во времена Средневековья; это “элементарное” и “простое”, с современной точки зрения, понятие, развивалось тысячи лет. Та же ситуация наблюдается и в отношении “элементарного” представления о правдивости текстов. Исландцы не могли себе представить, чтобы рассказываемое в сагах было ложным. Ни те, кто сочинял саги, ни те, кто их слушал, не вносили в повествуемое ни слова лжи. Это была древняя стадия состояния литературы, из которой только впоследствии могло вычлениться сложное деление современной литературы - документальной, то есть по определению правдивой, но наполненной сознательной ложью, и выдуманной или художественной, по типу являющейся вымыслом, но вымыслом правдивым с точки зрения правды характеров и положений. Все эти сложные взаимоотношения жанров были чужды средневековой литературе, она знала только один вид историй - правдивые рассказы. Но можно вспомнить, что в отличие от исландской литературы уже в I в. до Р.Х. Асклепиад Мирлейский различал правдивые, возможные и воображаемые рассказы. Снова мы видим ту же ситуацию: наблюдаемое в германском мире в Средние века типологически подобно очень древним стадиям развития греко-латинского мира, и затем в конце Средних веков и в Новое время вновь возникает то, что возникло сначала в античности, но теперь оно возникает быстро и уверенно, достигая в своем развитии значительно более зрелых стадий, чем при первом появлении.

В те времена не было столь четких, как сейчас, представлений о том, что мысли являются личными, что они принадлежат данному человеку, и уж точно совсем не было в те времена представления об интеллектуальной собственности. Отсутствие форм, в которые облекается сейчас авторство (личная мыслительная жизнь, интеллектуаль ная собственность, ценность новизны, право приоритета и т.д.) является следствием иной “психологии” людей средневековья, иного, чем у современных людей, устройства их души. Характерно, что и в других литературах датировка этого явления совпадает с началом Нового времени: так, в турецкой литературе XVI в. впервые появляются инвективы, адресованные “литературным ворам” и развивается представление об авторстве в отношении текста (в 1545 г. в тезкире, принадлежащем Лятифи Кастамонулу).

При чтении памятников той эпохи видно, что люди не имели такого кристаллизованного, плотного Я, как наши современники; границы их личности были гораздо более размытыми и слабее ими осознавались. Разумеется, я имею в виду не то, что они не знали, где кончается их рука. В качестве примера можно указать на подчеркивае мую Стеблин-Каменским роль личных имен. Собственное имя тогда в гораздо большей степени, чем теперь, было частью личности, имя было воплощенным. Упомянуть имя - это был не литературный прием, а прямое указание на человека. Если какой-то человек присутствовал при каком-то событии, важно было упомянуть этот факт. Отсюда такое обилие “ненужных” имен в сагах - ненужных с точки зрения нашего сегодняшнего литературного вкуса, который воспринимает саги как определенный жанр художественной прозы. Сегодня имена стали ярлыками, условными значками, которыми удобно обозначать человека, так что имя по желанию можно поменять.

Ранее в личность в гораздо более значительной, нежели теперь, степени входили предки человека, отсюда и интерес Средневековья к генеалогии: личность была укоренена в прошлом значительно глубже, чем теперь. Обращая внимание на современные генеалогические изыскания, когда люди ищут у себя дворянских предков (или просто интересуются “историей рода”), мы еще не можем представить себе душевной жизни средневекового человека; для него это было не (или по крайней мере совсем не только) хвастовство или “социальный рейтинг”, а прямое познание себя, своей личности. Стеблин-Каменский пишет (1984:113): “Психология “саг об исландцах” ни в чем так не отличается от психологии современного человека, как в восприятии прошлого и будущего по отношению к настоящему”. Вспоминая о своих предках, средневековый человек значительной степени вспоминал себя, это были воспоминания о нем самом, о части его личности. Для современного человека, отрезанного от прошлого, это совершенно не так. Кроме имени и предков, в личность человека в непредставимой теперь степени входила земля, собственная земля данного человека, земля его рода и родичей. С другой стороны, в современную личность человека включены некоторые новые по сравнению со средневековьем моменты; звание, должность, награды, знаки отличия, выданные государством или общественными организациями, в большей степени являются частью личности человека современности, чем подобные вещи в прошлом.

Аналогии такому положению дел могут быть найдены в тех древних обществах, где были очень сильно развиты государственные структуры. Например, в Древнем Риме в письмах, приветствиях и поздравлениях принято было строго придерживаться титулов, так что титул и чин становились как бы частью имени. Вообще надо заметить, что такого рода явления не развиваются “прямо”, чтобы мы могли обнаружить непрерывную линию прогресса того или иного душевного образования. Обычно некое явление возникает и развивается до некоторой ступени в определенную эпоху, а затем в той или иной степени развитие тормозится, отходит на задний план. Затем в следующую эпоху развитие начинается как бы заново, в новых условиях и народах, но идет быстрее и доходит до более развитых форм, чем это было в предыдущую эпоху.

Такое смещение границ личности у человека современного относительно средневековых людей может показаться неправдоподобным или по крайней мере недоказуемым. О изменениях души людей в бесписьменные эпохи мы действительно можем только догадываться, но Средневековье оставило достаточное количество памятников, рисующих духовный и душевный мир людей того времени. И если мы не находим там привычным нам аспектов личности, это указывает на изменения, произошедшие в ней на протяжении столетий. “Человек раскрывается в “сагах об исландцах” не в прямых характеристиках, а по отношению к другим людям. Дело в том, что в сагах изображаются по существу не отдельные люди, а определенный вид отношений между людьми, а именно нарушение мира, распря, ее поводы, протекания и последствия… внутренний мир отдельного человека сам по себе никогда не изображается в сагах. Отдельный человек никогда не бывает в сагах наедине с самим собой, не произносит монологов, не анализирует своих переживаний, не рассказывает о них… На самом деле обилие фактов, сообщаемых в “сагах об исландцах” об отдельном человеке, участвующем в распре, - это результат того, что отсутствовал интерес к отдельной личности самой по себе. Человеческая личность была меньше выделена в представлении людей” (Стеблин-Каменский, 1984:56).

Описанное отношение к авторству не является специфичным для средневековой исландской литературы. Мы находим то же явление и в странах средневекового Запада, и в Византии. “Не люблю ничего своего”, - писал Иоанн Дамаскин. Для тех времен была характерна ориентация не на творчество, а на авторитет; как наше время при каждом удобном случае спешит заявить: “Это новое! Новое!”, так в те времена любому явлению, любой мысли пытались придать весомость ссылкой на авторитет, традицию, священный текст. Эта позиция неавторства является характерной чертой всей греко-латинской культуры, вплоть до окончания Средних веков.

Отмеченный выше феномен неавторства, характерный для древнегерманской литературы, является уже следующей ступенью развития, которому предшествовали более ранние этапы развития авторства. Хотя мы знаем множество ярких античных авторских имен, но современно го представления об авторстве тогда не существовало. В античности был свой “священный текст” - поэмы Гомера. Эти поэмы занимали в образовании и культуре Древней Греции место, вполне сравнимое с местом Библии в культуре христианского средневековья. С Гомера образование начиналось в раннем школьном возрасте, Гомером оно и заканчивалось, и вершиной, до которой поднимался мыслитель, было толкование и комментирование Гомера. Эта черта греческой образованности сохранилась и в Византии вплоть до ее падения.

Конечно, своих мыслей Гомеру не приписывали, этой черты античность не имела. Но способ обозначения авторства в античности был отличным от современного. Сейчас автор ставит свое имя на обложке книги, чтобы все знали, кому принадлежит текст, чтобы можно было подтвердить приоритет идей, высказанных в книге. “Авторство” античности иное; никакой подписи на книге автор не делал. Мы знаем об авторстве античных сочинений из косвенных ссылок. В письмах и книгах античные писатели, ссылаясь на некую мысль, для удобства ссылки указывали автора, личность которого, учитывая соседский характер эллинской цивилизации, не была тайной. То есть авторство не было формализованным институтом с набором правил - от места указания автора до точного определения правил приоритета. Авторство античности по своему характеру есть авторство косвенное, отсылочное; не сам автор указывает свое имя на книге, а другие, цитируя книгу, упоминают его имя.

Вот из такого положения вещей постепенно родилось современное (и характерное для Нового времени) явление авторства. Его появление - хороший маркер происходящих изменений в душах людей, когда становится важным не то (или не только то), что говорится, а - кем говорится и кто это сказал первый. Но изменения человеческой души не закончились, и превращения категории авторства по-прежнему маркируют происходящие в глубинах души процессы.

Итак, в цивилизациях Греции и Рима мы можем найти более развитые представления об авторстве, чем у древних германцев, хотя и не столь оформленные, как в современную эпоху. А в еще более древние времена, предшествующие расцвету греческой цивилизации, взгляд на авторство был подобен наблюдающемуся у исландцев в Средние века. То есть некое явление развивается до определенной степени в греко-латинскую эпоху, затем угасает, отходит на второй план, возвращается почти в первобытное состояние, а затем в новую эпоху начинается бурное и ускоренное развитие этого феномена - как в Новое время представление об авторстве очень быстро переросло те формы, которые были достигнуты в этом отношении в Греции и Риме.

Именно по той причине, что столь важный для понимания границ индивидуации человека феномен, как авторство, тесно связан с представлением о цитировании, изучение этого частного вопроса может пролить свет на глубинные вопросы становления современной душевности. Например, можно вспомнить, что современное содержание понятия “цитата” выработано в работах схоластов. Хотя в самой схоластике “точная цитата” еще не совсем развилась, работа схоластов объективно способствовала развитию понятия “цитата” и понятию авторства текста. Средневековье еще не знало авторства в современном его понимании, не знало оно и современной цитаты, но если мы обратимся к истории этих понятий на всем протяжении греко-латинского времени, то увидим, как медленно, с определенными (и вполне закономерными) перерывами, возникает представление о духовной собственности, о духовной личности человека, об индивидуальном творчестве, результат которого не может быть подделан в своих основах и должен быть защищен от подделки в своем внешнем выражении. Мыслительная работа схоластов способствовала развитию души в этом направлении, сама, в свою очередь, являясь результатом определенного изменения человеческой душевности и вызванная к жизни ростом индивидуальности людей. Авторство рождается из цитаты, причем рождение это происходит достаточно медленно, и даже на исходе античности современное состояние феномена авторства достигнуто не было.

Итак, до Нового времени такого феномена, как авторство, не существовало - авторства в современном его понимании, осознанного авторства. Это понятие родилось в Новое время, с ростом индивидуа лизма после Ренессанса. Теперь же идет другой процесс, осознанное авторство начинает разлагаться, и появляется коллективное авторство, то самое, которое мы описывали выше на примере Ферми. Еще в начале ХХ века научные работы в большинстве своем были подписаны одной фамилией; Ферми стал зачинателем иного движения, с его легкой руки в моду вошли статьи и монографии, подписанные множеством имен (появилось даже изумительное понятие “коллективная монография”), то есть возникло осознанное неавторство. Однако нельзя сказать, что ситуация коллективного авторства однозначно показывает нам, каким образом будет развиваться понятие авторства далее. Современная культура предоставляет возможность выбора.

Для понимания выбора, перед которым находится культура Нового времени в отношении феномена авторства, очень поучительно сравнить описанную ситуацию коллективного авторства, созданную Ферми, с известным высказыванием Гете Эккерману. Гете заявил, что он не является автором своих произведений, авторами их является бесчислен ное множество людей, опыт и чувства которых он пережил. Здесь также имеется осознанное неавторство, но принципиально иного характера.

Чтобы разобраться в различиях того и другого неавторства, подробнее разберем характерные черты, связанные с описанным вышеосознанным неавторством. В работах школы Ферми - выступающего здесь не в качестве физика, а в качестве организатора науки - исчезает индивидуальная мысль. Французский философ Башляр высказал концепцию “нового рационализма”. Кратко суть ее можно передать таким образом: раньше рациональным называлось то, что может быть понято мыслью человека, теперь же рациональным (“ново-рациональ ным”) следует называть то, что может быть сделано коллективом людей, даже если ни один человек не понимает, что это такое. Понимание авторства “по Ферми” соответствует “новому рационализму” Башляра, так что “отвечать за коллективную мысль” некому - но по сути нет и самой мысли, есть лишь “интеллектуальная структура”. Ни один человек, ни один индивидуальный разум не способен понять эту интеллектуальную структуру, однако она является высокоинтеллектуаль ным духовным образованием и она плодотворно работает, выполняя некоторые функции.

Сходный процесс происходит при вызревании современных форм научного творчества. Объединение коллектива авторов проводится чрезвычайно внешним, формальным образом. Собственно, образуется машина мышления, социальный механизм, объединяющим интеллекту альную работу людей таким образом, что на выходе имеется интеллектуальный продукт, не имеющий отношения к личному мышлению и по сути дела к мышлению вообще, так что его можно называть “псевдоинтеллектуальным”. Современная наука стала машиной по выработке истины. Истина из цели познания превратилась в фактор функционирования и развития общества, в ставку в социополитическом развитии. Захлестывающая науку американская научная мысль по своей природе, в основных, наиболее характерных своих чертах страдает именно такой псевдоинтеллектуальностью. Коллективное авторство в научной работе является симптомом именно этого, развивающегося со сравнительно недавних времен и потому нового для культуры псевдоинтеллектуального процесса.

Возникает мысль без понимания - абсолютно новое образование, возможное только в новейшую эпоху, ведь раньше считалось очевидным, что если имеется мысль, то могут найтись люди, которые ее поймут. Коллективная мысль резко отличается от “массового сознания”, она является не упрощенным, а усложненным продуктом интеллекта. Коллективную мысль порождают не “массы”, а организован ные коллективы, можно сказать - социальные машины. Тем самым искусственный интеллект, в принципе, создан человечеством, только вовсе не в той области, где этого ожидали; он развился (развивается) не из железа и не в компьютере, а из людей и в обществе. Однако это именно тот продукт - искусственный интеллект - который разрабатывался; он относится по ведомству кибернетики - “науки об управлении в природе и обществе” - и возникает при создании высокоорганизованных социальных механизмов, способных порождать интеллектуальные продукты неиндивидуального характера. Это уже не человеческий интеллект, и он может быть сконструирован - потому он отвечает определению искусственного интеллекта.

Пояснить этот феномен в краткой форме достаточно трудно. Следует понять: многие продукты коллективного творчества современной науки являются результатом высокого интеллекта, но не индивидуальной и не вполне человеческой природы. Существуют социальные интеллектуальные машины, они работают как в области науки, так и в хозяйственной жизни современности. В определенном отношении их мыслительные продукты даже не являются мыслями - примерно в том же смысле, в каком существует шахматная мысль, когда играют игроки-люди, а когда человека-шахматиста побеждает компьютер, мыслей - ни шахматных, ни иных - у победителя нет. Кроме социальных машин, существуют и другие примеры “нового” (и в этом смысле не такого по своей природе, как старое) мышления. Поскольку компьютерная программа является интеллектуальной разработкой людей-программистов, человек-шахматист побежден таким образом, что мысль другого человека (или группы людей) превращается в рамках конкретной шахматной партии в не-мысль, в компьютерный алгоритм, и все же остается результатом интеллектуального творчества, интеллектуальной (“псевдоинтеллектуальной”) структурой. Программа есть отложенный во времени по своему действию след интеллектуальной деятельности человека. Компьютерная программа является не-интеллектом, но плодом деятельности интеллекта, причем поскольку результат этой деятельности разнесен во времени с самим мыслитель ным процессом, то не-интеллектуальная составляющая автономизи руется. В дополнение надо сказать, что программирование все в большей мере становится высоко организованным в социальном смысле производством; таким образом обе компоненты “искусственного интеллекта” сливаются, создавая возможность производства - реального производства - неиндивидуального интеллекта и его плодов - псевдомыслей.

То, что делают компьютерные программы, иногда напоминает интеллектуальные операции людей, но кардинально отличается от них. Подобные интеллектуальным действиям операции машин являются отставленными во времени следствиями интеллектуальных действий людей-программистов. Возможность разделения непосредственного интеллектуального усилия и его результата и создает ощущение независимого мышления. Точно так же интеллектоподобные проявления социальной жизни не являются по сути интеллектуальными, это лишь отделенные от своих творцов и отставленные во времени следствия работы социальных программистов. При этом не следует полагать, что программисты эти - те самые буки, которые стоят за кулисами истории и дергают за веревочки. Есть и такие, но в основном это вполне обычные люди, не слишком понимающие, что они делают. Вряд ли найдется программист, до конца понимающий работу сложного программного продукта - тем более, что почти любой такой продукт является результатом усилий множества программистов.

В случае Гете осознанное неавторство выглядит совершенно иначе: работа Гете состоит в воспитании своей душевной жизни таким образом, чтобы адекватно воспринять жизненный опыт множества людей и создать на основе этого множества - целостность, а также адекватно выразить этот новый опыт. Здесь личность, в противовес к псевдоинтеллектуализму, достигает такой силы, что отдельный человек работает на уровне целой национальной культуры. Как в прежние времена из национальной, народной культуры вырастали продукты творчества, являющиеся по сути результатом усилий множества людей (что не препятствует представлению об особом вкладе одной крупной индивидуальности: Гомер), так теперь, в Новое время, появляются титаны, вливающие в индивидуальное по природе, вполне новоевропей ское по духу творчество результаты душевной работы, сравнимые по масштабам с плодами национальных культур. Имена таких “людей-народов” легко вспомнить: Сервантес, Шекспир, Гете, Рафаэль, Моцарт, Леонардо.

В одном случае (Ферми) личностный эгоизм проявляется в самом формальном факте указания данной фамилии перед публикацией (кажется несправедливым обойти того, кто фактически не участвовал в непосредственном творчестве, но много помогал в научном труде, понятом в социальном смысле), но мышление (насколько оно здесь присутствует) не является больше индивидуальным мышлением. На другом пути развития (Гете) именно личностный эгоизм погашается, приносится в жертву возможности воспринять опыт множества людей, но синтез этого опыта происходит принципиально на личном уровне, хотя и намного более высоком, чем уровень личностей Ферми и его соавторов. Коллективная мысль, отраженная в коллективном авторстве - только начальная стадия развития этого явления; уже сегодня можно иногда наблюдать его более зрелые формы: если у Ферми индивидуальные мысли, бесспорно, существовали, то сегодня все больше появляется работ, за которыми никакая индивидуальная мысль не стоит вовсе.

Та же тенденция к внеличному мышлению, которая была прослежена выше на примерах коллективной высокоорганизованной работы в промышленности, финансовой сфере и в области научных исследова ний, сейчас проявляется в новых формах организации работы - от устройства институтов до грантовой системы. Гранты плохи не только органически им присущим блатом и отчуждением исследовательской работы (ее ведет грантополучатель) от установления целей исследова ния (это определяет грантодатель), так что исследование в целом опять-таки не является индивидуальным: коллектив грантополучателей выполняет цель, намеченную грантодателем, часто тоже коллективом, и работа в целом не имеет индивидуального замысла. Важно еще, что цель гранта определяется финансирующей организацией, что ставит культурную жизнь под контроль государственных и финансовых структур. Получение денег по гранту - условие возобновления научной жизни; регулирует эту сторону воспроизводства науки совет экспертов, он же оценивает результат работы. Так что неприятность для воспроизводства культуры не в том, что трудно добиться гранта, а в том, что это финансовое пожертвование организовано не таким образом, каким это могло бы быть полезно культуре как самостоятельной сфере общественной жизни.

Духовная жизнь человечества, становясь в меньшей степени индивидуальной, теряет устойчиво воспроизводящееся разнообразие; новые, еще не осознанные варианты развития культуры будущего возникают из-за развития “псевдоинтеллектуальной” деятельности, появления интеллектуальных структур, не имеющих отношения к мышлению. Действительно, по сути это создания искусственного интеллекта, которого ждали от машины и полагали, что он будет “из железа”, в то время как истинный искусственный интеллект возникает из людских интеллектов, объединенных в “мыслящие социальные структуры”. Поскольку социальные объединения людей по определению являются областью духовной культуры, можно высказаться таким образом: искусственный интеллект почти построен, но не из железа, а из духа. Люди научились создавать машины из духа.

Естественная и искусственная культура

Как уже говорилось, явления культуры принципиально отличаются от феноменов правовой и экономической жизни своей локальностью. Если рассматривать всемирную культуру в ее развитии, неизбежно приходится обратиться к ее религиозному аспекту, выделять культурные ареалы преобладающих конфессий и выводить особенности развития данных ареалов из мировых религий. Именно поэтому все макроисторики (Данилевский, Шпенглер, Тойнби, Андреев, Гумилев) в значительной мере ориентировали свой разбор высших категорий культуры на крупные феномены религиозной жизни. Соответственно, подмеченные исторические закономерности, имеющие отношение к сфере культуры, оказываются ограниченными ареалом той или иной мировой религии. Многочислен ные понятия, разработанные для понимания макроистории как истории культуры (городское/сельское, кочевое/оседлое, островное/материковое океаническое, жесткоедисперсное, центральное/периферическое, провинциальное, свое/инородное, чужое и т.д.) оказываются частными, применимыми с успехом только в определенном регионе и не подходящие для анализа всемирной культуры во все времена.

Такое положение дел вызывает недоумение у историков, ориентированных на идеал физического знания: как же так, законы не обладают универсальным характером? Однако это вполне закономерно, универсальные законы наблюдаются только в мире неорганического. Уже в области биологии на смену закону приходит тип: любые закономерности, подмечаемые в устройстве и поведении органических существ, имеют вполне определенный и ограниченный объем и применимы только к организмам одного таксона того или иного ранга. Более обширные и объемные закономерности действуют в рамках таксонов более высоких рангов. Точно так же и в историческом знании бесплодно искать универсальных и всеприменимых законов, законы в действии своем будут ограничены обществами определенного устройства, определенным типом общественных целых.

Для современной культуры, культуры Нового времени особенно значимой становится иная, чем перечисленные выше, пара понятий. Подойти к ней можно, если обратить внимание, что сейчас в самых разных сферах (культурной, государственной, экономической) все более развивается подход, который условно можно назвать “инженерным”. Любые общественные явления рассматриваются не как данность, не как необходимость развития общественной жизни, - и не как организм, жизнь которого необходимо поддерживать, а как сконструиро ванные для определенной цели машины, которые выполняют (или не выполняют) свои функции, и потому можно сконструировать новые машины, которые будут делать то, что сейчас полагается нужным. Сознательно происходит не только развитие государственной, законодательной сферы, но и сферы экономической. Я не касаюсь дилеммы рынок/план: в рамках данной темы ясно, что реальный рынок устроен никак не менее осознанно, специально, инженерно, чем плановое хозяйство.

Люди, стоящие у власти, к любому феномену общественной жизни склонны относиться как к конструкту. Наиболее ярким примером в этой области, пожалуй, будет тот факт, что в советское время осознанно вырабатывали новые черты национального характера (была такая установка: развить новую черту национального характера - любовь и уважение к хлебу). Впрочем, эта попытка не была первой: императрица Екатерина, очень озабоченная воспитанием народа, пыталась создать “новую породу людей” и по поводу свойств этой новой породы не сошлась во мнениях с Новиковым. Новиков, как водится, сел. В СССР конструировалась “новая вненациональная общность людей - советский народ”. Как показывает позднейшее словоупотребление (“совок”), эта задача была в определенных пределах выполнена. Столь же сознательно строилась и другая вненациональная общность - “американский народ”.

Научный процесс стал в значительной степени напоминать производственную деятельность. Недаром в качестве симптома возникла теория научного знания, развиваемая Г. Щедровицким. В этой теории утверждается, что наука есть деятельность по производству истины. Существует определенным образом (по законам теории систем) организованная “машина мышления”, “вычислительный процесс”, и то, что в результате этого процесса получается как готовый продукт, и следует называть истиной. Истина не существует как нечто отдельное, лежащее в определенном смысле вне познания, что требуется узнать; напротив, то, что производит машина мышления, и должно называться истиной, о другой истине современная наука не способна иметь никакого мнения.

Итак, вне всяких оценочных суждений следует высказать факт: по сравнению с культурами прошлых времен Новое время в огромной степени требует от людей сознательности, осознанного подхода к социальным феноменам - по той простой причине, что общество Нового времени во всех своих частях - культурной, экономической и правовой, - стало в большей степени способным к сознательному управлению человеком. Люди могут управлять обществом в большей степени, чем в прежние эпохи; люди этим пользуются и управляют им в большей степени, чем раньше; значит, следует с особым вниманием относиться к этой возможности управления и попытаться действительным образом осознать, что именно люди хотят сделать с обществом и какие средства для этого намерены применить. Поскольку люди теперь могут сознательно управлять различными общественными феноменами, впервые в истории встает вопрос: что люди хотят сделать из этих живых социальных образований? во что они их переделают?

Категорией культурологического анализа, хорошо описывающей данную ситуацию, будет “естественность/искусственность”. Народная культура и все ее производные были естественными. Искусственная культура развивается прежде всего из импульсов современной универсальной науки, обладающей особыми искусственными механизмами самовоспроизводства (университет, высшая школа в целом). Понятия “естественность/искусственность” не предполагают однозначной оценки “хорошо/плохо”. Например, матерная частушка и похабный анекдот - плоды современной естественной культуры (уж какая есть), а среди искусственной культуры имеется масса чрезвычайно положительных явлений. Здесь дело не в оценке, а в том, чтобы отметить новое, что возникает в культуре нового времени с развитием этой оппозиции: появление осознанно конструируемой культуры (научной, идеологической, даже религиозной; государственных конструктов, экономических) и новая ступень естественности, развивающаяся из новой, искусственной, универсальной культуры (Шекспир, Гете, Сервантес, Пушкин). Эта новая ступень естественности характеризуется тем, что она уже не народная, как прежняя естественная культура, а личная, но при этом по силе и объему сравнимая с народной культурой.

Культура в Новое время теряет свои народные корни, становится более индивидуальной, универсальной и искусственной. Из этого состояния культуры ведет несколько возможных вариантов, траекторий (“креодов”) развития. Например, неправомерное развитие этого процесса в без-индивидуальное мышление, неличное конструкционное творчество, которое еще только начинается. И другой путь - развитие “новой естественности”, точно так же, как после природной естественности в культуре появляется не искусственность, а искусство. Саморазвитие культуры на этой стадии характеризуется в значительно большей мере сознательным управлением этим развитием, чем в прежние времена.

Развитие человеческого общества направляется наличными ценностями и нормами. Роль великих людей состоит в выработке этих ценностей, норм и стоимостей, а общество в целом по прошествии некоторого времени воспринимает эти ценности как объективные, сами собой разумеющиеся. Так было до недавнего времени. Но в Новое время впервые в истории сложилась ситуация, когда ценности, ранее созидаемые над-личностями через “вдохновенных творцов”, стали возникать не личными усилиями, а работой общественных субъединиц. Можно даже высказаться таким образом, что общество стало мыслить - примерно в том же смысле, в каком говорят о “мыслящих машинах”. Выше мы уже видели, что общество (народ) издавна способно было чувствовать. Теперь же оно постепенно приобретает начатки сознательности. Так или иначе, но, начиная с Нового времени, в общественной, в исторической жизни начались новые процессы: с одной стороны, общество стало более сознательным, более “умным”, с другой стороны, люди все в большей степени осознанно вмешиваются в общественную жизнь, чтобы целенаправленно изменять ее.

Человек созрел до такой степени, что некоторые функции общественного организма являются теперь делом его воли и разумения. Отсюда понятно, что культура, основной чертой которой является развитие самоосознания и сознательного управления собственными функциями, в наибольшей степени характеризуется именно массой изумительных глупостей и неразберихи. Аналогия проста: представим, что с завтрашнего дня процессы пищеварения оказались бы во власти сознательных действий человека, он должен был бы произвольно управлять этими процессами по собственному разумению. Здесь было бы столько смертельных случаев, что на массовые расстройства желудков и воцарившуюся грязь просто не стоило бы обращать внимания.

Из этого процесса вытекает культурный кризис современности. XVIII век - век Просвещения, век философствования по любому поводу - был закономерным продолжением Ренессанса; осознавшая себя душа заговорила, пытаясь “с нуля” понять окружающий мир и себя саму. Расцветший в XVIII веке материализм со своим следствием - материалистической культурой - сейчас разлагается. Развитие материалис тической культуры началось довольно давно, еще в недрах средневекового общества. Это мнение может показаться несколько натянутым; современность охотно “выкрашивает” Средневековье в “спиритуальные” цвета. Связано это недоразумение с тем, что современность вообще очень плохо понимает, что такое дух - и вследствие того столь же плохо понимает, что такое на самом деле материя. Мне очень убедительным кажется такой пример, приводимый Хёйзингой (1988). В XV веке в ходу были статуэтки Девы Марии, маленькие, из золота, богато изукрашенные драгоценными каменьями; можно было помолиться, а потом, для пущего благоговения, открыть располагающиеся на животе статуэтки дверки, и там, во чреве, увидеть премилое изображение Троицы. Материалистическая культура явилась условием, с помощью которого люди были переведены к самоосознанию, и теперь приходится принимать необходимые последствия этого процесса. Мы не можем более положиться на естественный процесс культуры, который все залечит и восстановит. Культурное творчество теперь более чем когда-либо является делом отдельных людей и их свободных, сознательных объединений.

Образование: неуниверситеты

Выстраивая с помощью сравнительного анализа исторических явлений ряды сходных форм, мы должны обращать внимание на различные стороны явлений, чтобы под общим названием не смешать явления, имеющие разный смысл. Например, при описании многих явлений Древнего мира пользуются словами “высшая школа” и “университет”. Действительно, развитие аристотелевской Академии в последующие века, развитие аналогичных явлений в других городах на языке нашей современности трудно описать иначе, чем словом “универси тет”. В школы знаменитых философов, а позднее - юристов, съезжались “студенты” из самых разных областей Ойкумены, они жили в определенных городских кварталах, собирались веселыми компаниями в портовых кабачках, сбивались в землячества, дрались, спорили о достоинствах того или иного преподавателя…

Мусей, Академия, эпикуровский Сад - высшие “научно-исследо вательские” и образовательные учреждения Старого мира, в эпоху Империи стали в еще большей степени походить на университеты Средних веков и начала Нового времени. Говоря о реалиях того времени современным языком, непрерывно используешь анахронизмы. О том, в каком смысле Мусей был образовательным учреждением, будет сказано ниже; здесь же напомню, что и научным заведением он не был - наука родилась лишь в Новое время, то, что было до этого, не может быть названо таким образом; Средние века породили богословие, а Старый мир знал лишь эпистеме - доказанное знание, продукт непосредственного наблюдения эйдосов. В этом отношении лишь величественная попытка Аристотеля обгоняет время.

Подобные университетам заведения существовали в Индии и Тибете, а впоследствии в Монголии и Бурятии (Цыбиков, 1910). Там в XVII-XVIII вв. создавались монастырские школы, при которых функционировали философские факультеты (цаннид). Студенты обучались курсу из пяти наук (религиозно-философская система, логика, грамматика, технология и медицина). Окончившие курс получали соответствующие ученые степени. Особенно интересно вспомнить, что при всем сходстве с античными Мусеями эти средневековые восточные учреждения были устроены на основе буддизма, основателями и вдохновителями таких школ выступали буддийские монастыри, и логика с грамматикой, которые там преподавались, были буддийскими, так что сходство с европейским тривиумом здесь лишь внешнее.

Такие “университеты” существовали и в восточном Средиземномо рье, - в самом начале нашей эры. Наиболее известными центрами образования были Александрия, Бейрут, Антиохия, Константинополь, Афины. В эти “университетские города” приезжали учиться со всей Империи, учащиеся веселились, посещали бега и другие зрелища, постигали науки и конфликтовали с полицией. Римская империя, которая по степени развития государственности была в наибольшей степени подобна современным государствам, в первые века нашей эры стала уже достаточно чиновной и тоталитарной, чтобы начать контроль за образованием. Проявлялось это в подборе преподавателей и организации внутренней жизни “университетов”. В до-имперские времена Мусеи кормились за счет частных пожертвований и попечителей, но в связи с кризисом полисного сознания эти источники доходов иссякли, и университеты перешли на государственное дотирование.

Однако все эти многочисленные сходства с современным образованием и образованием XV, XVI вв. должны увязываться с истинными истоками этой восточносредиземноморской “высшей школы”. “Университеты” выросли из мусеев и академий, из философских школ Древней Греции. Древним типом образования являлись личные отношения учителя и ученика. Отсюда то изумление и негодование, которое вызвало первый опыт образования на коммерческой основе, произведен ный софистами. Идея торговли знанием была столь нова и неприятна, что реакция была подобна ответу на другую ситуацию, где тоже личные отношения сменились коммерческими - отношению к ростовщичеству.

Александрийский Мусей и несколько находящихся вне Александрии организаций того же типа должны быть признаны аналогами, а не гомологами высшего образования в Древнем мире. Сходств с университетами действительно насчитывается много. Мусей II-III вв. по Р.Х. имел медицинский и юридический “факультеты”, при нем располагались ботанический и зоологический сады, способствующие ученым занятиям, а также знаменитая Библиотека. Однако если бы мы стали всерьез классифицировать Мусей, пользуясь современными терминами, мы должны были бы его обозначить как научно-исследовательское, а не образовательное учреждение. Занятия со студентами в нем велись нерегулярно, главной, “профилирующей” деятельностью было именно изучение мира, а не распространение знаний о нем. Мусей возникал и рос как научно-философская школа, куда съезжались ученики - вовсе не обязательно юные и начинающие - чтобы работать вместе с Учителем.

Со временем образовательная составляющая деятельности “высших школ” античности росла, ученые - сотрудники Мусея - все чаще брались за преподавательскую деятельность, в нем появились даже постоянные лекторы по различным дисциплинам. Однако набор “студентов” совершался не на основе экзаменов и вообще не носил регулярного характера. Мусей развивался исходно из организации типа религиозного братства или сообщества философов. Основателям школ - Платону и Эпикуру - приносились жертвы, в их честь устраивались празднества. Образование поначалу строилось как эзотерическое, учитель личным образом общался с учениками, год за годом отбирал среди них наиболее способных, отсеивая остальных; эти остальные уходили в “обычную жизнь”, становились врачами и юристами - но это был не результат работы такого учреждения, а его “отбросы”, “двоечники”. Лучшие ученики, отобранные Учителем, занимались с ним 20, 30, а то и 40 лет, чтобы стать “совершенными людьми”. В связи с таким характером обучения и речи не могло быть о “конкурсе”, регулярном отборе, “праве” на обучения в таких учреждениях. Вспомним, и преподавание в этих учреждениях Древнего мира строилось на очень личной основе - это были беседы учителя с учениками, часто во время дружеских пирушек. Университеты Средних веков и Нового времени имеют прежде всего образовательную функцию и выпускают полезных обществу специалистов; “университеты” Древнего мира не были образовательными учреждениями по преимуществу и выпускали специалистов в качестве побочных отходов своей деятельности. Можно сказать короче: наши университеты выпускают специалистов, а в древнем мире они выпускали людей.

Именно личный по преимуществу характер античного образования и безличный, организационно-специализированный - в Новое время, и препятствует объединению этих явлений под общим названием “университетов” или “высшего образования”. Само образование было иным в Древней Греции, и учебные заведения времен Империи еще в значительной степени унаследовали черты этого древнего образования. В самом деле, зачем так заорганизованы наши университеты, зачем все эти бесчисленные программы и планы, спускаемые “сверху”? Затем, что по окончании университета специалист получает диплом о высшем образовании, который является документом о квалификации и в соответствии с которым специалиста берут на работу. Диплом есть свидетельство о профессионализме. В Греции и Риме дипломов не было, документов о квалификации либо не выдавали, либо они играли совсем другую роль - престижную, а не организационную. Человек, окончивший Мусей, никуда “на работу” не “устраивался”. Если он хотел быть врачом или юристом, он становился учеником одного из практикующих в этом деле людей, и со временем мог обучиться и даже унаследовать его практику, однако к образованию это непосредственного отношения не имело. Инженеры, моряки, врачи, землемеры учились своему делу так же, как за тысячу лет до того и тысячу лет после - знания передавались “от отца к сыну”, от мастера к ученику. В Мусее и Академии учились, чтобы образовать душу, а не для того, чтобы занять достойное место в обществе. Школа для греков и еще в значительной степени для римлян представляла собой маленький кружок друзей и почитателей, объединившийся вокруг Учителя, собранный его авторитетом. Такая школа по своим импульсам ближе к “научным школам” нового времени, к тому, что называется “незримым колледжем”: за то, что человек ХХ в. участвует в кружке, объединенном авторитетом какого-либо профессора, работу ему не предоставляют, и хотя таким путем приобретается истинное, а не формальное образование, всерьез “университетом” научную школу не называют. То есть Мусей или Академия были не университетом, по своему смыслу эти явления следует сопоставлять скорее с семинаром Нильса Бора в Копенгагене.

Заметим при этом, что дело не в том, что античность вовсе не знала преимуществ специализации и потому не догадывалась готовить в своих “университетах” специализированные орудия для использования в общественной жизни. И в античности были более специализированные профессии - прежде всего врачи. И именно на примере врачей можно видеть, что дело не в незнании выгод специализации, а в отношении к специализации. Греки полагали специализированного профессионала недоделанным человеком, относились к нему с презрением: специалист низводит себя до статуса раба, меняет всечеловеческую универсальность на роль орудия. Греки очень хорошо понимали ценность именно неопределенного, неспециализированного характера своего культурно го идеала. Хорошо воспитанный и образованный человек обладает душой такого качества, что может легко преуспеть в любой специальной области. Это - греческий идеал; варварством же для греков было воспитание человекоорудий, калечение свободных граждан собственного государства, когда они становятся только врачами, только инженерами, военными или кораблестроителями. Медики античности с чувством собственной неполноценности неустанно подчеркивают, что “медик тоже философ” (как наши специалисты с гордостью заявляют, что они не философы и не болтуны, а “люди дела”) и стремятся соединиться с общей, неспециальной культурой - культурой риторики и философии. Именно с тех времен, с времен эллинизма, возникло понятие “общая культура”, родившееся в противопоставлении к культуре специальной, к набору технических знаний в какой-либо области. Такого понятия не было в более древние времена, поскольку тогда не существовало даже возможности выбора и все обладали этой самой общей культурой. Когда появился выбор, греческий мир выбрал общую культуру в качестве престижного образца вместо специальной. Затем мир еще не раз менялся, специализация требовала все большего внимания к себе, пока уже в Новое время, через тысячи лет, не были сломаны последние преграды на пути специального образования - разбита система преподавания уже никому не нужных классических языков и образование все, снизу доверху, стало техническим - приспособленным для выпуска технических специалистов в любой сфере.

Спорт

Спорт является новообразованием Нового времени - как бюрократия, туризм или наука. До Нового времени спорта не было. Положение это может показаться абсурдным, ведь сразу вспоминаются Олимпийские игры. Однако греческий “спорт” (аналогично е современному спорту явление) должен быть сближен с воинским искусством. В отличие от современного спорта более тысячи лет в Греции удерживается постоянный состав соревнований, восходящих к воинскому искусству: бег, прыжок, метание копья, диска, борьба, которые составляют пентатлон. Достаточно ясно, что тренировки воинов - нечто совершенно отличное от профессионального спорта современности. И можно видеть, что то, что мы воспринимаем сегодня у греков как “спорт”, является именно некоторым видоизменением древних воинских упражнений.

Современный спорт отличается не только профессионализмом, но и условностью, игровым характером. Это неудивительно: если греческий “спорт” вырос из воинских упражнений, то современный спорт происходит от игры. Слово “sport” произошло в английском от “desport” - “развлечение”, в ирландском языке заимствованное “spoirt” сохраняет первоначальное значение как основное. Так зарождаются сейчас все новые виды спорта - из игр, в которые играют люди. Игра становится профессиональной деятельностью, и возникает новый вид спорта - явления, похожего разом на несколько известных в истории феноменов, - на зрелище, ритуал, воинские упражнения, но не сводимого ни к одному из них.

Физическое совершенство, физическая культура были развиты в Греции удивительным образом и составляли основу образования. Это наиболее яркая и долго существующая (до III-IV вв. по Р.Х.) черта греческой жизни - атлетические упражнения в палестре. Атлетика делает грека греком, отличает от варваров. Главное в греческом образовании - развитие тела атлетическими занятиями. Греки были в этом отношении, в отношении развития и красоты человеческого тела, совершенно особенно одаренным народом. Подобно тому, как римляне - народ, одаренный юридически и политически, - в эпоху, не знавшую государства, построили структуру, в наибольшей степени во всей Древней и Старой истории напоминающее то, что мы сейчас называем государством, так и греки в области своих дарований разработали нечто, почти не имеющее аналогий в древности и в наибольшей степени похожее на современный спорт, и все же им не являющееся, хотя именно греческое представление о физической культуре оплодотворило современность таким образом, что из игры появился спорт.

Если люди бегают с мячом, разбившись на две команды, это не значит, что у них есть спорт. В цивилизации майя это было священной игрой, жертвоприношением, ритуалом (капитана победившей команды приносили в жертву на алтаре), а вовсе не тем, что мы теперь называем спортом - хотя если обращать внимание только на правила игры, “футбол” майя можно принять за вид спорта. Точно также и греки играли в мяч: кидали об стену, играли в “травяной хоккей” с мячом и клюшками. Но подобные игры полагались не более чем детскими забавами, то есть, попросту, игрой. В Греции существовали соревнования детей и подростков, юношей и девушек и, однако, это не было спортом - при анализе таких состязаний легко можно установить, что они являются производными от древних посвятительных испытаний. Глубокая традиционность греческих игр может быть продемонстрирована, например, тем, что у греков, народа мореплавателей, были совсем не развиты водные “виды спорта”. Связано это с тем, что набор посвятительных испытаний традиционен, и испытания эти появились еще в ту эпоху, когда греки (как и прочие индоевропейцы) жили далеко от моря. Даже столетия приморской жизни не внесли изменений в набор испытаний (“спортивных состязаний”), хотя плавать и нырять греки, разумеется, умели.

Современный же спорт не только профессионален; он отличается также известной формальностью, ему придается особое значение - вплоть до политического. Спорт заменил собой массовый религиозный ритуал и победоносное шествие войск, он заменяет жертвопри ношения и парады, но вовсе не является гомологом греческих спортивных игр. Современный спорт в той же мере не является гомологом греческих занятий на палестре, как он не является гомологом причастия или иного религиозного ритуала.

Появившийся в Новое время спорт сразу “размежевался” с другим похожим, но не гомологичным явлением, пришедшим из прежних веков - с зрелищем. В самые разные века у разных народов существовали профессиональные и невольные гладиаторы, борцы, наездники, колесничие и т.д., но это не значит, что у этих народов были развиты спортивные состязания. Гладиаторы не являются спортсменами; к ним иное общественное отношение. В спорте главную роль играют участники, а в зрелище - зрители. Поэтому большинство “спортивных” профессий древнего мира по существу ближе к сегодняшним циркачам, борцам или шоуменам, к средневековым жонглерам, а не к спортсменам.

Сходное изменение претерпели и многие другие реалии старой культуры: в современности существует нечто, очень похожее по своему внешнему выражению, но в действительности это явление сейчас питается иными импульсами, живет по другим законам и по сути является чем-то новым, не гомологичным древней жизни. В качестве поясняющего примера можно вспомнить судьбу такого искусства, как танец. Танец является самим собой только когда он остается выражением эмоциональной жизни народа. Танец - проявление эмоции в движении, и в древности народный танец возникал как проявление народной души в движениях тела. Уже с первых веков новой эры в Греции народный танец исчезает и появляются профессиональные танцоры. Танец становится занятием, постыдным для свободного человека (точно так же, как участие в бегах или гладиаторском бое). Танец становится увлекательным зрелищем, искусством для зрителей. Таким он остается и до сих пор - профессиональным искусством, и как таковой не может быть прямо сопоставлен с танцами предыдущих эпох. Это два различных явления общественной жизни, хотя одно из них происходит из другого. Разумеется, есть еще современный танец как развлечение - на дискотеке. Однако этот танец, оставаясь танцем, относится к этому названию так же, как матерный анекдот к гомеровскому эпосу: это, конечно, “тоже литература”.

В результате выстраивается ряд сходных форм, которые “по аналогии” именуются одинаково, но на деле совершенно отличны. Как древнее государство еще не есть государство в современном смысле, а скорее обозначает то место общественной жизни, где когда-нибудь возникнет государство, так “гомеровское рыцарство” не есть рыцарство, знакомое нам по Средним векам европейской истории, античный “университет” - не университет, древние народы - не нации в современном смысле. Новое время принесло с собой значительно больше новизны, чем мы обычно принимаем. Многие привычные нам явления, без которых, как кажется, не обходилась ни одна историческая эпоха, на самом деле - новообразования. Одним из таких новообразований является человеческая личность, как она дана нам в Новое время. Люди Древнего и Старого мира были индивидуально стями в другом смысле, нежели современные люди. Начиная с классической Греции (“мера всех вещей”) через эллинизм и Средние века к новой эпохе развивалось человеческое самосознание; человек стал все в большей мере искать смысл своего существования в глубине своей личности. В Древности значительно большее, чем сейчас, место в “чувстве личности” занимал род, племя, город. В Средние века совсем иное, чем сегодня, место занимала внешне воспринимаемая религия. В Новое время человек лишился “внешней подпитки” духовными импульсами и его чувство Я выделилось в своей чистоте. Точнее, человеческое Я теперь обрело возможность стать таким, реальное его состояние у каждого человека зависит от множества причин. Такое развитие человеческого духа, человеческого Я привело к росту чувства одиночества, оставленности, развитию материализма, прошедшему ряд стадий - от античной телесности через скептицизм, опору на внешне понимаемую религиозную веру к гуманизму и эмпиризму и, наконец, математизму наших дней. Можно сказать, что человечество уходило все дальше от внешнего Солнца вглубь себя, во тьму, и судьба Нового времени определяется тем, найдет ли человек внутреннее Солнце.

Наука

В Средние века во главе культурной жизни стояла религия. В Новое время ее в этой роли сменила наука. Однако для того, чтобы точнее увидеть происходящее в человеческих душах изменение, мы должны обратиться к более детальному рассмотрению того, что назовем первоаналогиями. Это укажет нам на специфический характер происходящих изменений.

Чтобы понять значение “первоаналогии”, вспомним простой пример из истории науки Нового времени. Психическая жизнь представляется непонятной материалистическому естествознанию. Чтобы объяснить ее, обращаются к аналогиям, и из них “выводят” особенности психики. Так, в XVII в. Декарт изображал механизмы поведения, пользуясь аналогиями механики и гидравлики. По полым трубкам внутри тела - нервам - проходят флюиды, которые “надувают” мышцы, заставляя их сокращаться. В конце ХIХ века появился телефон - и мозг стали сравнивать с телефонной станцией. Думали, что когда от органа чувств поступает сигнал, “телефонист” в мозгу связывает по определенным законам возбужденную прибывшим сигналом цепь и цепь эффекторную: дается команда выполнить определенное действие. Эта модель объясняла связь раздражителя и реакции. Через некоторое время открыли голографию, и появилась модель мозга-голограммы, в каждом кусочке которого находится полное, хотя и менее детальное, представление о всем мозге. Эта модель отражала свойства целостной памяти, поскольку выяснилось, что линейная модель связей неадекватна при изучении памяти и целостности психики. Потом изобрели компьютеры, и сейчас господствует модель мозга-компьютера.

Такие аналогии симптоматичны. Важность их не в том, как и насколько они верны - в любом случае все это попытки неандертальца описать синхрофазотрон. Для понимания психики аналогии Декарта и современные “компьютерные” модели равно бесполезны. Важнее та предметная область, откуда берется модель. Такой познавательный конструкт указывает, откуда душа черпает аналогии, что находится в центре внимания души. В этом смысле очень симптоматично указание П. Флоренского о том, что наша логика, наш способ работы с понятиями имеет важные аналогии с физикой твердого тела - понятия мыслятся как взаимоисключающие, непроницаемые друг для друга корпускулы. То есть наше сегодняшнее логическое мышление мыслит кирпичами - выстраивает из них стенки и ящички, лестницы и потолки. На этот каменный “стиль” мышления накладывается его несамостоятельность - в огромной степени сегодня мыслит еще не сам человек, а язык, те понятийные конструкции, которые заложены в языке. Индивидуальное мышление человека лишь редко достигает силы, сравнимой с этим мощнейшим мыслительным фактором. К концу ХХ века ситуация еще более усложнилась. Логически мы мыслим далеко не всегда, сегодня мышление пытается мыслить не “кирпичами”, а “моделями”. Компьютерная аналогия говорит не о том, как “на самом деле” устроен мозг или психика, а о том, что из своей психики предпочита ет делать человек в современную эпоху.

Если мы обратимся к истории познания человеком мира, мы увидим, что такие первоаналогии существенно изменялись с течением времени. В Древней Греции, например, мир представлялся законченным целым, откровенно проявляющимся в чувственных качествах. Видимые нами формы и цвета, слышимые звуки и запахи - это и есть составляющие мира, непосредственно из них должно строиться познание природы. Размышляя об этих сложных, но истинных составляющих мира, греки пришли к концепции четырех элементов: “воды”, “земли”, “огня” и “воздуха”. В кавычки их следует взять потому, что современное значение слова “воздух” отличается от греческого; можно пытаться уточнить, что здесь подразумевалось “газообразное состояние вещества”, но и такое выражение - не более чем анахронизм, поскольку “газообразное состояние вещества” есть современное естественнонаучное понятие, а греческий “воздух” есть умозрение, вытекающее из наблюдений. Здесь, в Греции, мы застаем далекую от нас стадию развития души ощущающей, когда человек работал еще в сфере органов чувств и производных от них психических состояний. Истина предстает перед нами как несокрытое, непотаенное, достаточно взглянуть на мир внимательно, чтобы понять его. Представление о том, что чувства обманывают человека, было в эту эпоху невозможно - такое высказывание звучало бы: “истина ложна”, это было бы противоречием по определению.

Далее мы входим в мир Средневековья. В средневековой Франции мир мыслился по аналогии с высшим миром юридических законов и установлений. Полагали, что в природе также есть правила, законы, которым она следует, и это следование природы установленным в ней законам полагалось аналогичным сфере права - так люди следуют предписанным им законам. Поэтому и познание природы мыслилось как составление компендиума законов, свода законов. Образом познания природы служила кодификация права. Наблюдение фактов природы при этом отходило на второй план, в центре внимания была логическая система законов природы. Здесь процветала схоластика с ее виртуозной мыслительной техникой. Это - стадия души рассудочной, или души понятия. Человек развивал способности, скрытые в этой области души, учился работать с понятиями, логическими структурами.

Переходя в Новое время, мы наблюдаем крутой перелом. Перед нами выступает новая область души. Если на предыдущей стадии тождество логики и природы не вызывало сомнений, то теперь они полагаются принципиально различными сферами. Природа - не античный космос благородных форм и не стройная иерархическая система понятий, а хаос. Хаос по крайней мере с точки зрения человеческой логики, которая больше не полагается изоморфной логике природы; если логика природы и существует, то с точки зрения иной системы логики она не может быть ничем иным, как безумием. Только Новое время могло породить фразу: “Только достаточно безумная теория может претендовать на истинность”. Царицей познания становится не скульптура, не интуиция формы, как в Греции, не юриспруденция, как в Средние века, а математика, та особая математика Нового времени, которая порвала с пифагоровской традицией и стала непредставимой.

Отныне формула указывает, что считать реальным. Появляется представление о первичных и вторичных качествах, - античным цвету и форме, звуку и запаху отказано в конечной реальности. Галилей различает истинные и ложные чувства; утверждается, что время и пространство существуют в каком-то “на самом деле”, а цвет и запах являются человеческими иллюзиями. Они рисуют нам фантомы, истинная реальность не светла и не темна, она запредельна по отношению к миру человека, непредставима. Электричество, химия создают новую природу, состоящую из немыслимых кирпичиков-атомов. То, что мы наблюдаем как внешний мир, с точки зрения современной науки есть лишь эпифеномен глубинных, в истинном смысле оккультных процессов; вся природа, которую изучает естествознание, по сути объявляется иллюзией. Натуралист, который смотрит и описывает природу, не касается ее истинной первореальности, он видит лишь эпифеномены. Ядерная физика открывает подосновы реальности, которые невыразимы ни на каком языке, принципиально непонятны и не поддаются никакой логике. Эти свойства первооснов мира - немыслимость и непредставимость - объявляются синонимами истинности. “Концепция объективной реальности… растворяется в … математике, которая теперь уже описывает не поведение элементарных частиц, но наше знание об этом поведении”, - писал Гейзенберг (1987). Непосредственно наблюдаемая реальность начинает срастаться с компьютерной (виртуальной) реальностью по своему онтологическому статусу: ведь то и другое является иллюзией, значимой только для наших от века обманутых чувств. Единственно истинными оказываются элементарные кирпичики мироздания, описываемые математически.

По мере того как в истории растет свобода человека, свобода юридическая (отмена рабства) и интеллектуальная, познание мира спускается из сверхчувственных областей (эту стадию мы застаем в египетской истории) под природу, под тот слой, который мы называем природой. Современная физика не описывает природу, она изучает объекты, которые подлежат нашей действительности с ее изнанки.

Это развитие познания рисует нам не приближение к истине, а развитие души. Выше мы обнаружили три в достаточной степени близких к нам и потому еще различимых эпохи, соответствующие трем стадиям развития души: прежде всего, конечно, нашу собственную эпоху, затем греко-латинское время, и едва различимое египетское время. Каждая стадия развития души составляет историческую эпоху. Членение истории идет в соответствии с развитием души потому, что изменения души заставляют людей по-новому реагировать на старое окружение, появляются новые общественные институты, события истории происходят по новым правилам. В результате мы получаем не непрерывно-безразличный поток истории, в котором лишь для удобства изложения в учебнике выделены эпохи, а описание собственного времени системы, исторические эпохи в котором соответствуют кардинальным изменениям в системе.

Мысль о том, что величайшие достижения науки рисуют нам не все более верную картину мира, а являются лишь новым выражением мира на языке, свойственном душевным движениям нынешнего периода, является чрезвычайно пессимистичной. Однако если мы вспомним описание человеческого движения, данное Декартом, и сравним с современным объяснением мышечного сокращения, которое производится через указание на электрический импульс, проходящий по кабелю (нервному волокну), через взаимодействие актина и миозина в мышцах, то трудно отделаться от впечатления, что любое объяснение такого рода частично, это лишь интересующий нас сегодня аспект явления. Когда говорится о натрий-калиевом насосе или АТФ как источнике энергии, современный человек склоняет голову в знак согласия. Однако если представить себе, что такое объяснение дается древнему греку, легко понять, что оно не удовлетворило бы его. Тип приемлемого объяснения явления в те времена был иным, и указание на невидимую механику биохимических кирпичиков не являлось бы объяснением сознательного движения человеческого тела. Грек, может быть, спросил бы: а как моя мысль, мое желание согнуть руку доходит до этих молекул? Они сознательны? Если нет, как они понимают меня? Меняются и люди и души, и прежде были эпохи, и будут еще иные времена, когда подобные объяснения не удостоятся поклона.

Надо отдавать себе отчет, до какой степени окружающая нас социальная жизнь является необходимым выводом из тех потенций, которые были заложены душевными изменениями, связанными с наступлением Нового времени. В качестве метафоры можно сказать, что с началом Нового времени человечеству был вручен некий ящик, в котором собрано множество открытий и изобретений. С течением времени люди достают из ящика то одну, то другую вещь, но запас ограничен содержимым ящика. Конечно, это лишь метафора, однако она подчеркивает важные стороны научно-технического прогресса. Этот прогресс замедляется на наших глазах; фундаментальная наука существенно замедлила свое продвижение с первой трети ХХ века; развитие техники по инерции продолжалось дольше, техника извлекает полезные следствия из фундаментальных открытий, однако последним действительно крупным прорывом технической мысли было создание компьютера в середине века. У ящика показалось дно.

Осознать связь времени и научно-технической мысли можно, если обратиться не к датам технического внедрения изобретений, а к самым первым открытиям. Подводная лодка, летательный аппарат тяжелее воздуха, парашют были придуманы в XVI в. Леонардо - разумеется, придуманы проекты, а не действующие модели. Танк был изобретен в 1420 г. Джоанесом Фонтема. Точный праобраз компьютерного языка разработан еще в XVIII в. Лейбницем, и существует несколько еще более ранних вариантов. Имеются сведения о том, что оптический телеграф и аппарат, передающий голос (телефон) испытывались в XVII в., еще несколько ранее обсуждались принципы электрического телеграфа. Водолазный колокол появился в XIV в. Существует рисунок подводной лодки, сделанный в XII в. (1190 г.) - вероятно, только проект, но все же… В XVI в. появился скафандр для подводного плавания. В начале XVIII в. описывались принципы черно-белой и цветной фотографии, что не очень удивительно, если вспомнить, что о свойствах некоторых металлов фиксировать изображения было известно уже в XVI в. (1566 г.). С XIV в. известны кривошипный механизм и зубчатая передача, сверлильный станок, колесный домкрат, подъемный кран, землеройная машина, самопрялка, домна, цемент, современная телега, паром с колесами, который может идти против течения, многомачтовый корабль (каравелла)… В это же время появился первый автомат - механические часы. Первые колесные часы известны с XII в., в XIII они обзаводятся гирями, с XIV появляются огромные башенные часы, а в XV - первые карманные часы. Они сделаны в Нюрнберге мастером П. Хенляйном, так что “эпоха автоматизации” началась в Нюрнберге.

Эпоха, длившаяся до Нового времени, знала многое из того, что мы считаем недавними открытиями. Порох появился в Средние века, о шарообразности Земли знали до наступления новой эры, Америка в определенном смысле не была открыта - контакты Европы и Америки продолжались очень долгое время, пока не были “закрыты” со стороны Европы, что и дало возможность последующего “открытия”. Такие вещи сейчас очень легко объявляют “опередившими свое время”. Это не совсем верно. Это мы сейчас решили, что какому времени свойственно, и свысока хвалим прошедшие эпохи за “наши” изобретения и открытия.

В действительности время характеризуется в большей степени живущими в нем идеями, чем предметами быта. В связи с новой ступенью, достигнутой развитием души, человечеству становится доступен новый пласт идей. Выводами из этих идей и кормится каждая следующая эпоха. Подобно тому, как в наборе аксиом с необходимостью заключены следствия, так обретение человечеством (или одной какой-либо культурой) критической совокупности идей делает необходимыми извлечения всех содержащихся в них и их сочетаниях следствий. Это и есть тот “ящик”, о котором говорилось выше. Каждой эпохе выдается такой “ящик открытий”, и каждая эпоха извлекает из него идеи и изобретения. Найти идеи “не из своего ящика” очень трудно, поскольку язык описания меняется: грек не понял бы мысли о молекулах не в силу непредставимости для него самих молекул, - как раз атомизм-то для грека был достаточно банальной теорией, - он не понял самого объясняющего характера биохимического объяснения движения, не понял бы того, что это объяснение. Идея мозга-теле фонной станции что-то объясняла человеку конца XIX в., человеку иных времен она вовсе не покажется объясняющей: просто нелепая метафора, и ничего больше; как будто некто сказал: магнитофон - это большой таз, в него ударишь, и он долго звучит. Идеи ценны, новы, обладают объяснительной силой, пока они работают “в своем времени”. Потом теряется их смысл; они становятся нелепыми суевериями и странными мифами. Точно та же судьба у действительно предвосхитивших свое время идей: их еще нечем понимать, и они звучат неистовым лепетанием безъязыкого.

В связи с тем, как развивается современная наука, следует отметить одно ее качество, обычно выпускаемое из виду. Принято считать, что наука отличается от всех прочих явлений культуры; направления и течения в искусстве, формы религиозной жизни и даже сами языки людей могут меняться, наука же является универсальным, объективным познанием и в этом смысле она меняется только прирастая, только уходя все дальше вглубь познаваемого, но она вечна в своей сути так же, как универсальна по распространению и применимости, науке нет альтернативы, раз возникнув, она пребудет вовеки. Для явления культуры такие характеристики выглядят странными; так может характеризоваться какое-то явление правовой жизни, претендующее на роль всеобщего принципа, основанного на, скажем, справедливости. Наука возникла в Новое время, в самом его начале, возникла она в Европе, распростра нялась из Европы и сейчас наиболее развита в Европе и культурно сближенных с ней странах. Судя по некоторым симптомам развития науки, она оказывается вовсе не такой уж абсолютной и универсальной. Реальная наука - не наука, прокламирующая свои признаки и выхваляющая свои черты, а реальный социальный феномен, - такая наука ведет себя локально, как и подобает любому культурному явлению. Тезис о локальности современной науки, претендующей на всемирность и универсальность, может вызвать удивление. Поэтому обратимся к способу существования науки в не-европейском мире.

Несколько лет назад в ряде научных журналов появились интересные публикации о способе существования науки в странах третьего мира, об “азиатской науке”. Выяснилось удивительное обстоятельство. Ученые из многих стран, в частности Индии и даже Японии, великолепно работают в европейских научных центрах. Совершают открытия, пишут грамотные статьи и вообще являются совершенно полноправными членами научного сообщества - пока они остаются на Западе. Через годы или десятки лет они уезжают в родные страны. Там они становятся преподавателями в местных университетах, у них есть возможность вести научную работу. Однако проходит всего несколько лет, и эти ученые как будто “забывают”, как делается наука. Они не только не делают новых открытий, но и в повседневной научной жизни - рецензировании чужих статей, консультировании, оценке результатов работ студентов и т.д. ведут себя не как ученые, а как члены местного культурного сообщества. Критические методы исследования, способы проверки результатов, оценка новых методов работы, обновление лекций в согласии с новыми научными данными - все то, с чем они чудесно справлялись в Европе, ими более не используется. Конечно, при таком подходе они не могут научить научному методу своих студентов. Максимум, на что способны эти бывшие ученые - читать из года в год стандартный курс лекций очень посредственного качества.

Объяснение этой “научной загадки” тривиально. В этих странах нет культурной традиции, обеспечивающей возможность воспроизводства науки. И даже столь прямой импорт науки, как обучение в европейских и американских университетах, длительная (и успешная) стажировка на Западе, не дает возможность укрепиться научной традиции. Конечно, можно сказать, что это дело времени. Вполне возможно, индийская (и всякая иная) наука через некоторый (по-видимому, достаточно большой) промежуток времени встанет на собственные ноги. Может быть, да, а может быть… В любом случае можно считать, что успешный импорт культурной традиции (в частности, импорт науки) - вовсе не такое простое дело, и преобразования Петра в России предстают в новом свете. Сейчас наука устойчиво воспроизводится в Европе, в англо-саксонском мире (Северной Америке, Австралии) и (с некоторой претензией на успешность) в России. Больше нигде в мире устойчиво стоящей на собственных ногах науки нет.

Обратившись к феномену “азиатской науки” с некоторым вниманием, не как к периферическому и “уклоняющемуся” артефакту, а как к самостоятельному явлению, можно заметить, что европейское и азиатское отношение к науке сильно разнятся, что проявляется даже в научном языке. Западный человек воспринимает язык, естественный язык, как оболочку - свою или мысли. Поэтому он полагает легкой возможность выражения определенных смыслов, например, смыслов естественнонаучного мировоззрения, на любом языке. Восточный же человек воспринимает язык гораздо более близким образом, он воспринимает его не как свою оболочку, а как себя самого. И потому язык науки не приживается в восточных языках, естественнонаучные понятия чувствуют себя в восточных языках чуждыми пришельцами, они не способны проникнуть в сердце языка. Сам естественнонаучный взгляд на жизнь отвергается внутренней структурой языков тех народов, которые живут к востоку от Европы.

Характеристики второго мышления

Выше уже были описаны некоторые аспекты, связанные с современным развитием мышления. В частности, в разделе, посвященном изучению категории авторства текста, мы выяснили, что в развитии этого феномена в новое время имеется бифуркация.

Реальный искусственный интеллект, не являющийся метафорой или выдумкой, создается сейчас вовсе не в виде компьютерных программ, хотя его возникновение связано и с этим видом деятельности. Рассмотрим сначала так называемое “интеллектуальное” поведение животных. Если животное поедает добытый корм сразу, это поведение не является сложным. Но вот если животное устраивает запасы, запоминает места, где находится корм и затем, через достаточно большой промежуток времени к этим запасам возвращается, - тогда с достаточной уверенностью говорят об интеллектуальном поведении. Нечто подобное интеллекту проявляется всякий раз, когда имеет место отложенная реакция. Если мы рассмотрим известный пример с шахматами, то можем наблюдать целый ряд соотношений творчества и его результата. Некий шахматист может играть непосредственно, заниматься интеллектуальной деятельностью. Он может воспитать ученика, и этот ученик будет играть, частично пользуясь уроками своего шахматного учителя. Мысль учителя абстрагируется от своего субъекта, она становится частью шахматной мысли ученика. Далее шахматист может открыть школу, в которой он учит играть в шахматы, или написать учебник шахматной игры. В этом случае его мысль будет еще в большей степени отставлена от того интеллекта, который создал эту мысль. Наконец, шахматист может изложить основы победоносной стратегии программисту, который создаст программу, играющую в шахматы. В этом случае программный продукт очень далеко дистанцирован, отставлен от своего интеллектуального источника. Над такой программой работает несколько человек - эксперты по шахматам, программисты, менеджеры… Результатом их коллективного творчества и является шахматная программа. Сама эта программа не более разумна, чем книга по шахматной игре; эта программа - результат отложенной во времени интеллектуальной деятельности людей, а вовсе не искусственный интеллект.

Однако в этом месте в творческий процесс может вмешаться нечто новое. Предположим, шахматную программу делает коллектив из ста человек. Все они - авторы программного продукта, вся совокупность людей. Однако люди могут быть организованы различным образом. Сейчас существуют разработки, описывающие наиболее благоприятные способы организации работников - выделение лидера, различных помощников, отдельных работников, занимающихся подбором программных инструментов, ведущих документацию, менеджеров, продюсеров… Результат работы такого коллектива не может быть описан через перечисление сотни его членов. В одном случае организация этих ста человек будет одной - и проект будет сделан определенным образом за два года. А в случае иной организации, при другом менеджере или главном программисте, при ином подборе первых помощников из числа тех же сотрудников результат будет иным, программа будет сделана за полгода и будет значительно лучше. Тогда придется сказать, что авторство этой работы принадлежит не просто списку из ста человек, а определенной их организации. Эта организация может иметь свое имя - например, компания “Альфа”. Это имя может пользоваться известностью, к результатам работы “Альфы” относятся с уважением. А если тот же набор людей организовать иным образом, в компанию “Бета”, результат может быть совсем другим и отношение к новому имени будет вовсе не такое, как к “Альфе”. Кто же является автором разработок, которые подписаны “Альфой”? Не сто человек, ее составляю щих, а определенная организационная структура из этих людей. Чей интеллект работал, когда создавался программный продукт (или книга, или завод) под фирменным знаком компании “Альфа”? Конечно, работали интеллекты всех составляющих ее людей, но результат определяется не только этим. В интеллектуальный продукт примешано что-то еще, так что мы можем правильно описать ситуацию только в том случае, если скажем, что среди интеллектов, работавших над продуктом, были интеллекты ста сотрудников и еще один “интеллект” - интеллект “Альфы”.

Пока этот процесс выработки искусственного социального интеллекта только начался. Пока продукты социальных искусственных интеллектов по своим характеристикам не слишком отличаются от продуктов индивидуальных интеллектов - как и первый паровоз ездил не быстрее лошади. Однако эти формы организации труда, эти попытки найти лучшие сочетания организационных форм, продвигаются все дальше, так что через некоторое время реально построенный искусственный интеллект заявит о себе. В некоторых отношениях это будет шагом вперед - многое будет делаться гораздо более эффективно, чем делается сейчас; в иных отношениях это будет чревато очень тяжелыми последствиями. Сейчас, пока такой процесс только набирает силу, легко спутать результаты индивидуального интеллекта, коллектива работников и организованного коллектива. Кажется, что то, что они производят, есть результат одного и того же сорта. Со временем станет понятно, что как паровоз не является “железным” конем, так и искусственный интеллект не является интеллектом. Он производит некоторый продукт, по форме своей - интеллектуальный, но не обладающий всеми отличительными качествами индивидуального интеллекта.

Он будет иметь и свои, недоступные индивидуальному интеллекту качества. Например, разные виды интеллектуальной деятельности в разной степени доступны искусственному интеллекту. В наибольшей степени ему доступны те действия, где мы имеем дело с отложенным во времени результатом интеллектуальной деятельности. Непосредствен но создаваемый интеллектуальный продукт гораздо труднее коллективно организовывать.

Искусственные интеллекты различаются по качеству, это не нечто единое. В самом деле, сейчас обсуждают преимущества тех или иных организационных структур независимо от того, какие люди будут в них входить, и эти структуры все усложняются. Скажем, структуры иерархического типа лучше сетевых, а структуры с двойной иерархией работают еще лучше. Здесь можно говорить о типе “социальной машины”, которая отличается от других машин не набором людей, а собственным своим устройством. По мере усложнения социальных машин идет параллельно и процесс упрощения людей. Идет он не в силу “страшных и ужасных” мистических законов, а посредством той самой эффективности: машины работают лучше, когда детали их взаимозаменяемы и по свойствам предсказуемы. Это чудесно согласуется с обучением путем анкет и глубокой специализацией образования.

Можно возразить, что в описанном виде социальной организации нет ничего нового, что люди всегда различались по своим способнос тям и потому результат, скажем, строительства собора сильно зависел от того, будет некий индивид архитектором - или десятником. Однако это возражение не учитывает роста качества: камень, который кидают в птицу, несомненно является орудием труда, но не является еще машиной, и между обтесанным камнем или заостренной палкой с одной стороны, и механическими часами или компьютером с другой, существует качественная разница. Орудия труда используются животными, и все же Новое время порождает нечто новое не только по сравнению с животным царством, но и со всей предыдущей человеческой историей, - порождает автомат. Точно так же определенные формы социальной организации можно найти в стадах животных, еще более сложные формы были выработаны человечеством на протяжении истории, и тем не менее это не опровергает новации Нового времени, ХХ века: появления социальных автоматов, наделенных зачатками интеллекта.

Мы живем в унаследованном от прошлых времен и не нами выработанном мире индивидуального мышления; это наработка греко-латинской эпохи. Наша эпоха развивает не-индивидуальное мышление, но на совершенно ином уровне, чем существовавшее в до-греческие времена не-индивидуальное (надындивидуальное), родовое и племенное мышление. Это новое не-индивидуальное мышление может быть искусством, а может быть искусственным, может стать мышлением, которое вершат “люди-народы”, а может стать результатом работы социальных механизмов. Неизбежен лишь общий этап повышенного осознания общественного устройства и сознательного вмешательства человека в историю; способы этого осознания различны. Люди могут стремиться подняться в своем мышлении и чувствовании над уровнем личности, так чтобы плоды творчества многих людей обрабатывались личным и индивидуальным мышлением, а могут опускаться в подличностный уровень, так чтобы их удобнее было организовывать в социальные машины, которые обладают над-личным сознанием, не подвластным и непонятным отдельным индивидуумам. Если прежде развитие человечества шло в существенных чертах единым потоком и одна стадия сменяла другую, то теперь появляется возможность двух путей развития. Одни культурные феномены находятся на одном креоде (“траектории”) развития, другие - на ином; человеческое развитие в изучаемом аспекте разбивается на два потока, и какой из них оно окончательно выберет - неизвестно. Возможно даже, что выбор будут производить отдельные люди, а человечество в целом выбирать не будет, т.е. дифференцируется на два типа культуры.

Если рассматривать существующие культуры, можно заметить, что Запад, и прежде всего англосаксонские народы, сейчас во все большей мере становятся предрасположенными к тому, чтобы действовать из коллективной индивидуальности. Это совершенно другое явление, чем групповая душевность, в свое время развитая в восточных культурах; как раз эта сторона человека на Западе чрезвычайно индивидуа лизована. Происходит следующий виток: на базе самостоятельных индивидов на Западе выстраивают социальные машины, производящие, в том числе, “интеллектуальные” продукты. Социальные машины - это не только организации людей, это также потоки документов, потоки “информации”, скажем, в электронном виде, это организация множества других форм сложных систем. Интеллектуальный продукт, произведенный социальной машиной, может быть более массовым и более дешевым, чем плод индивидуального разума (другое дело, что он не совсем интеллектуальный и напоминает интеллект как обертка от мыла - картину Рафаэля). Что же касается Востока, то в соответствии со свойственной ему формой устройства душевной жизни людей он не может ни произвести из себя, ни в полной мере перенять эти социальные машины. Строение души на Востоке не позволяет относиться внутренне к организационным формам так же, как это “само собой”, инстинктивно получается на Западе.

По этой причине начинает выстраиваться новое противопоставле ние культурной жизни Запада и Востока. Индивидуальное мышление проявляется на Западе слабее - не потому, что люди там каким-то особым образом глупее, а в силу специализации культуры. Индивидуальное мышление не вписывается в коллективный интеллект; коллективный интеллект расчленяется на роли, а не на людей, в нем нет места индивидуальному мышлению, оно вносит сбои в его работу, и из элементарных соображений эффективности функционирования социальные машины препятствуют проявлениям индивидуального мышления. С мышлением начинает происходить то же, что с религиозной жизнью: у себя дома можно думать, что хочешь, но в социуме требуется включение в социальный механизм, в коллективный интеллект. Напротив, на Востоке, где социальные интеллектуальные машины не могут получить широкого распространения и не могут развиться сколько-нибудь сильно, индивидуальное мышление выступает как единственный субъект интеллектуальной деятельности. Чуть шаржируя ситуацию, можно сказать, что то, чего Запад добивается с помощью социальных механизмов, получая тиражируемый массовый интеллектуальный продукт, Восток получает от индивидуального таланта. Если говорить языком науки и искусства, на Востоке развитие культуры продвигается гениальностью, если же говорить языком религии, - идет путем откровения.

Эти наблюдения можно сделать, внимательно изучая такой феномен культуры, как авторство. Но не только феномен авторства, но и множество других интеллектуальных явлений демонстрируют такое же поведение. К подобным выводам можно придти, если рассмотреть и совсем иные по характеру явления. Так, можно выявить такое же отношение людей разных культур (или, точнее, культур различного направления развития) в отношении искусственно организованных общественных систем знания, - например, к книгам и библиотекам. То, что отторгнуто от духовного производства индивидуума, то, что зафиксировано в книге, закладывается в библиотеку, - вызывает различное отношение на Западе и на Востоке. И точно так же, как бессмысленно говорить о “глупости” какого-либо народа или культуры, так и в этом вопросе бесполезно сравнивать “силу любви к книге” у англичан и китайцев. Важно увидеть другое: Запад придает этой памяти культуры, этому отторгнутому от живого интеллекта и потому формализуемому интеллектуальному продукту огромное значение, а Восток стремится обратиться к индивидуальному общению людей, отвергая первичную, высшую ценность книги.

Эти вещи указывают на глобальное подразделение интеллектуальной культуры на две принципиально различающиеся формы. Не только социальные взаимодействия людей, но и их индивидуальные душевные способности начинают различаться. Выделяются две формы психической жизни. Чтобы понять их характер, опишем один из аспектов психической жизни с той и другой точек зрения.

Я позволю себе процитировать определение: “Среди работающих в мозгу программ наибольшее значение имеет “генератор случайных чисел” вместе с комбинаторной программой, соединяющей в разных сочетаниях метки, блоки, файлы памяти. В психологии это носит название фантазии, воображения, интуиции, для системологии это генератор шума, аналог биологических мутаций”. Эта цитата почти случайно выдернута из моря подобных высказываний, и в этом смысле авторство текста неважно - мысль о том, что мозг есть компьютер, а фантазия - аналог генератора случайных чисел, встречается часто. Я хочу здесь подчеркнуть, что эту мысль высказывают вовсе не глупые люди, даже очень умные люди. Нелепая мысль высказывается не по недомыслию, а в силу особого устройства мышления, для которого “очевидно”, что фантазия случайна, а вот очевидность обратного этим людям не видна.

Фантазия вступает в человека совершенно иным образом, вне всякого случая. Например, человек часто гуляет в лесу и с любовью присматривается к жизни растений. Он видит могучие дубы, рассматрива ет молодые проростки и тихо зарывшиеся в лесную подстилку желуди. С помощью фантазии он может живо представить себе, как из желудя развивается молодой дубок, как он растет, выпуская все новые ветви и развиваясь в огромное дерево. Точное представление такого процесса и есть фантазия. Имея мыслительный опыт такого рода, человек может, встречаясь с каким-либо явлением и внимательно наблюдая его, представить себе предыдущие и последующие стадии развития, а также возможные варианты. Точная фантазия как раз не случайна, она позволяет выстраивать мир мысли в соответствии с миром реальным.

Здесь важно подчеркнуть, что сегодня действительность такова, что уже нельзя сказать, что одно представление о фантазии соответствует тому, что происходит в людях в действительности, а другое - не имеющее реальных оснований, ложное представление. Еще некоторое время назад эта удобная ситуация - когда нечто можно с облегчением назвать всего лишь ложью, - эта ситуация уже изменилась. Люди сейчас все с большей отчетливостью разделяются на две группы, и одни реально имеют фантазию, работающую как калейдоскоп, а другие реально обладают точной фантазией. Представление о случайной фантазии уже является реальностью; реальность эта сделанная, сконструи рованная, но оттого не менее реальная. Люди выбирают уже не между правдой и ложью, между небылью и реальностью, они выбирают между двух реальностей, реальностью жизни и реальностью нежити.

За последние столетия развились и в ХХ в. выступили с особой отчетливостью две различные конфигурации душевной жизни человека, которые в рамках рассмотренного примера характеризуются: один - точной фантазией, другой - случайной фантазией. Фантазия, конечно, лишь одна из душевных способностей; однако и другие аспекты интеллектуальной деятельности людей выстаиваются стилистичес ки однородно. Творчество для людей, обладающих случайной фантазией, выглядит как запоминание случайного выбора (формулировка Кастлера). Для людей, обладающих точной фантазией, оно в своем элементарном виде оказывается операцией инверсии, зеркальным отражением участка реальности с дальнейшим воплощением инверсии в творческой деятельности. Под инверсией здесь подразумевается “обратное” в каком-либо смысле преобразование; представить себе сажу белой, а снег - черным, - инверсия. Память для людей, у которых фантазия случайна, есть хранение в мозгу “файлов”, описаний с помощью определенного кода предыдущих событий. Вспоминание - вызов файла, поиск его по его дескрипторам, меткам. Для тех, у кого имеется точная фантазия, память телесна; весь организм помнит прошлое, каждый орган запоминает те состояния, в которых он пребывал. Попросту говоря, при вспоминании события нос вспоминает запах, а ноги - положение.

Можно долго описывать различия душевных способностей у того и другого типа людей, но здесь достаточно назвать эти типы для дальнейшего краткого упоминания. Можно обратить внимание, что душевные способности людей, обладающих случайной фантазией, стилистически однородны с миром современной математизированной техники, с той второй природой, которую строит современная цивилизация. Тогда мы можем назвать такое современное мышление вторым мышлением; оно по отношению к первому, естественному мышлению, является искусственным. Люди, в достаточно полной мере обладающие таким вторым мышлением, появились относительно недавно, но их становится все больше, и современная цивилизация устроена в соответствии с этим вторым мышлением.

Глава VII. Крепостное право и абсолютное государство

Плата за свободу. - Хартия вольностей и распространение привилегий. - Отмена крепостного права. - Крепостное право в России. - Эпоха революций. - Японское чудо. - Японский национальный характер. - Абсолютизм: империи Нового времени. - Бюрократия: черты нового общества. - Становление империй.

В сложной развивающейся системе невозможно сделать так, чтобы какая-то одна ее часть работала максимально эффективно - это обязательно оказывается противоречащим работе других частей (принцип Эшби). Любое решение об эффективности в таком случае является компромиссным; мы выбираем некоторое положительное качество и стараемся по возможности сделать так, чтобы его отрицательные следствия были не слишком велики. По этим же принципам устроены не только сознательные человеческие действия в отношении сложных развивающихся систем, но и действия эволюции в отношении живых организмов и в отношении социальных систем. Когда в самом начале греко-римской эпохи в душах людей изменилось положение Я, что можно описать так, что эти души стали более свободными и индивидуальными, это привело не только к взлету индивидуального творчества, но и к разворачиванию индивидуального эгоизма. Усиленное развитие индивидуальной предпринимательской инициативы и частной собственности изменило хозяйственную жизнь Греции, и в то же время привело к распространению частной собственности на людей, развитию рабства. Когда мы конструируем какой-то сложный механизм, пытаясь достичь оптимальных показателей, мы идем на компромиссы для оптимизации его общей работы и достижения поставленных перед ним целей функционирования; мы называем определенные недостатки, вытекающие из этих компромиссов, платой за достижение оптимального взаимодействия функций, платой за достижение какой-то цели. В развитии общества мы видим те же типы взаимодействия. Рабство, возникшее в Древней Греции вследствие изменения души, определившего особенность и ценность европейского пути развития, было “платой”, которую Европе пришлось заплатить за освобождение человеческой личности.

Плата за свободу

Это изменение - рождение новой степени свободы человека - и, конечно, “плата” за это изменение, рабство, - имело локальный характер, оно возникло и распространилось в одном крупном культурном регионе. Мы уже видели, что заимствования отличаются всесветностью распространения, что изменения только-государственные и чисто-правовые укладываются в определенную последовательность, в замкнутую схему. Так что упомянутое явление - свободу, появившуюся в паре со своим черным близнецом, рабством, следует относить к третьей группе рассматриваемых нами социальных явлений, рядов сходных форм. Теперь мы рассмотрим ряд событий из этой третьей группы, связанный с развитием европейской свободы, чтобы лучше представить особенности поведения явлений, связанных с общественным переустройством. Уже рассмотренные нами события третьей группы - Ренессанс и Реформация - отличались локальностью (их заимствовали и воспроизводили вовсе не по всему миру), медленным волнообразным распространением , преимущественным влиянием в культурной сфере.

Изменение души человека связано с событиями в духовной сфере, но преломляясь в обществе, эти события могут иметь отношение и к другим сферам жизни общества. Духовное развитие, культура, индивидуальное духовное творчество, являются источником происхождения новаций во всех сферах общественной жизни - и хозяйственной, и правовой. Вопросы, связанные со свободой человека и с его рабством, имеют глубокую связь с устройством правовой сферы. Рождаясь из изменения духовной жизни, эти импульсы должны изменяться в соответствии с силами, действующими в правовой сфере - силами справедливости и равенства. Таким образом, этот аспект изменения души наиболее тесно связан с развитием государства и правовой сферы общества.

Развитие западного общества - после его возникновения в начале греко-латинской эпохи - начинается с низшей точки, с существования частного рабства. Это положение описывает более глубокую ступень рабства, чем та, что существовала в обществах Востока. Современное состояние государственно-правовой сферы у Макса Вебера (1990) названо “легальным типом господства”; в другом отношении его принято называть демократическим государством. Нам следует проследить тот длинный путь, который связывает низшую стадию развития правового оформления человеческой свободы, которая зародилась в Греции и Риме, с той стадией, тем состоянием этого вопроса, которое мы встречаем сегодня.

Сначала надо кратко охарактеризовать современное состояние этой общественной проблемы, чтобы четче видеть путь развития человеческой свободы до настоящего момента. Современное государство устроено таким образом, что его идеалом служит всеобщее и равное подчинение законам, то есть легальный тип господства выстроен, в идеале, на применении принципов равенства и справедливости. Этот идеал подразумевает, что в государственно-правовую область не проникают импульсы из иных сфер общественной жизни. Это не значит, что правовая сфера не связана с остальными общественными сферами - нет, она в своих проявлениях и действиях тесно с ними переплетена, но в своем устройстве она должна быть от них независима. Такое состояние на сегодняшний момент еще не достигнуто. Вебер писал, что “легальный тип господства” действует сейчас из соображений “интереса”. Это действительно так, и это является пороком современного состояния правовой сферы. Соображения интереса притекают в государственно-правовую сферу из сферы экономики. В здоровом обществе место соображений интереса должны занять импульсы равенства и справедливости, так, как их понимают люди в данное время, поскольку только эти импульсы могут играть роль собственных ценностей правовой сферы.

В легальном государстве люди подчиняются не личностям, а законам. Аппарат управления состоит из специально обученных чиновников, которые действуют по эксплицированным, формально описанным правилам и “не взирая на лица”. Этот аппарат чиновников, бюрократия, и есть машина управления “легального типа господства”. Формально-правовое начало есть принцип, лежащий в основе деятельности государственной сферы, однако в современном типе государства этот принцип не проводится с должной последовательностью, сильно искажается исходящими из хозяйственной сферы принципами эгоистического интереса, эффективности.

Прежние типы обществ были иными, они опирались на личные отношения господина и подчиненных, слуг. В современном легальном государстве действуют безличные отношения. Сначала это кажется парадоксом, что в Новое время, которое характеризуется прежде всего развитием свободной человеческой личности, тип государственно-правового устройства становится безличным. На самом деле это ожидаемый результат, логически выводимый из особенностей Нового времени. До начала Нового времени личность не была до конца выделена из других отношений и потому личный элемент являлся составной частью правовых отношений. В Новое время личность отделилась от любых форм групповых отношений и поэтому впервые в истории появилась возможность построения безличной машины управления - бюрократии.

Как и во многих других рассмотренных выше примерах, развитие человеческой свободы в ее связи с рабством началось еще в античные времена, затем, дойдя до некоторого уровня, испытало деградацию, былая четкость была потеряна, затем началось новое развитие начиная с середины Средних веков. В Средние века рабство (не в тесном смысле определенного типа хозяйственных отношений, а как сквозная историческая категория) существовало в форме крепостного права. История европейских обществ за последнюю тысячу лет есть, в определенном отношении, история отмены крепостного права.

Хартия вольностей и распространение привилегий

Началась эта история в Англии, с такого события, как провозглашение в XIII веке Великой хартии вольностей. Все началось с феодального бунта: бароны возмутились претензиями монархии и, при поддержке горожан, начали войну с королем. Король был взят в плен и вынужден подписать хартию, подтверждавшую феодальные привилегии. Был создан орган, который контролировал исполнение монархией этой хартии, а в случае неисполнения объявлял бы войну королю. Этот орган - зародыш будущего парламента - начал существовать с 1265 года. Подобные документы появлялись и в других странах, но там монархии в конце концов добивались централизации и подавляли феодальную вольницу. Однако в Англии государственная сфера была достаточно слаба, и хартия осталась в силе.

Далее вступил в силу общественный закон распространения привилегий на все группы населения - аналог закона диффузии: со временем число общественных групп, обладающих данной привилегией, растет. Отличный пример - германские и французские законы против роскоши, ограничивающие права сословий в отношении определенных цветов одежды, надеваемых в качестве украшений видов драгоценных металлов и т.д. Дворянство хотело отличаться от купечества, и монархия всячески его в этом поддерживала. Наказания были весьма строгими, и проводились законы достаточно упорно, но со временем они потеряли силу. Так случилось и с дарованными баронам вольностями: они постепенно распространялись на все более широкие слои населения.

Хартия вольностей - только самый известный пример из ряда гомологичных документов, суть которых в закреплении условий вассальной службы феодалов. Тот же смысл имели конституция Конрада II в Италии (1037) и “Золотая булла” в Венгрии (1222). Эти документы, как и хартия вольностей, узаконивали право сопротивления королю, если он нарушает условия, оговоренные в хартии. Однако парламентский строй возник только в Англии, а не в Венгрии или Италии. Эта особенность английского развития была обусловлена относительно слабым развитием государственной сферы, а также островным положением Англии, что делало страну конкурентоспособной, несмотря на слабую государственную сферу. Островное положение привело к относительно быстрому объединению страны без сильного увеличения централизаторских тенденций. И в результате королевская власть, вынужденная пойти на существенные уступки феодалам, смогла существовать.

В Англии монархи нуждались в ратификации займов на ведение войн, и сословия покупали у них в дальнейшем все новые вольности. Парламент, гомолог французских Генеральных штатов, германского рейхстага, польского сейма и русских Земских соборов, короче, сословно-представительный механизм, покупал у королей все новые вольности, закрепляя их традиционным использованием.

Отмена крепостного права

Маркером нижней границы процесса распространения привилегий в сословном обществе является отмена крепостного права, наделения правами гражданства самого нижнего слоя населения - лично-зависимых тружеников. В Англии это произошло примерно в XIV веке. После серии восстаний (Тайлера, Болла и др.) жесткость феодальных законов смягчилась, и большинство вилланов к концу XIV, XV в. выкупилось на свободу. Крепостное право в Англии держалось очень недолго: закрепощение всерьез началось примерно в XIII в.; феодалам в связи с внедрением денежной ренты требовались рабочие руки на их земли, и началось закрепощение до этого лично-свободных общинников.

Во Франции крепостное право держалось гораздо дольше: сложившееся примерно в XI в., оно стало разрушаться к XIII в. Практическим концом крепостного права во Франции можно считать XV век, время окончания Столетней войны. Разорение страны достигло тогда такой черты, что правительство было вынуждено пойти на чрезвычайные меры и освободить крестьян на 8 лет от налога (указ 1451 г.). Не хватало рук, чтобы обрабатывать землю - и феодалы охотно принимали беглых крепостных; не хватало денег - и усиленными темпами шел процесс выкупания крестьян из крепостной зависимости. На свободную землю сажали беглых, которым предоставлялось свободное наследственное держание земли с льготным размером ренты. По мере отмены наиболее тягостных обязанностей крепостных границы между рабом, сервом, вилланом, лично-и земельно-зависимым крестьянином становились все более размытыми, так что крепостное право отмирало не только путем организованного выкупания крестьянами, но и посредством исчезновения значимости этих социальных категорий. Итак, во Франции крепостное право в значительной степени разложилось к XV веку, правда, затем шел довольно длинный процесс выкупания крестьянством других феодальных прав, но личной зависимости уже не было.

В Германии в силу ее раздробленности точную дату назвать трудно. К XII-XIII в. в Германии давно существовало крепостное право, но его развитие ослаблялось “внутренней колонизацией”: происходило интенсивное освоение новых земель, расчистка лесов, на новых землях требовались работники. Поэтому крестьянству, оседавшему на новых землях, предоставлялись льготы, беглых оттуда не выдавали, и крепостное право разлагалось: если от права можно сбежать, это уже не право, а призыв не быть ленивым. В XVII веке, после окончания религиозных войн, в восточной части Германии преобладало хозяйство юнкеров - крупных землевладельцев, пользовавшихся трудом крепостных, а западнее крестьяне были лично свободны, находились на оброке. В Австрии в 1781 г. Иосиф II издал “Патент о подданных”, отменявший крепостное право с условием выкупа крестьян у помещиков. Преемники Иосифа (Леопольд II, 1790-1792) этот процесс свернули, возобновился он только в середине XIX века, после революции 1848 г. Севернее отмена феодальных прав запоздала еще более. В Пруссии в 1807 издан Октябрьский эдикт об отмене личной крепостной зависимости, в 1850 году издан указ “О регулировании отношений между помещиками и крестьянами”, и после этой отмены крепостного права еще несколько десятилетий продолжались выкупные платежи.

Заметим, что многие современные историки вообще отрицают существование крепостного права в Западной Европе. Обоснование в своем роде удивительное: в “настоящем” русском крепостном праве времен Петра и Екатерины не было права выхода. Значит, если есть Юрьев день, нет крепостного права. В Европе, действительно, зависимые крестьяне не лишались права выхода, хотя оно было весьма условным и чрезвычайно затрудненным. Условиями выхода были: заплатить все долги господину, причем его управитель сам решает, что ему должен серв (серв помимо того неграмотен и вынужден полагаться на слово управителя), и уйти с земли голым, что было символично - все имущество серва оставалось сеньору. Так было во Франции XII в., потом условия смягчились. В России условия выхода до Петра также были довольно суровыми: заплатить долги, оставить все недвижимое имущество и половину движимого.

Правильнее иное решение вопроса о крепостном праве. Обратим внимание на то, что в Западной Европе отмена личной зависимости от сеньора и самых жестких феодальных повинностей произошла примерно в XIV, XV вв., еще до этапа становления сословно-представительных монархий (XV в.). В условиях существования частного (феодального) права никаких общепринятых законов о преследовании беглых крепостных быть не могло. “Право” выхода просто фиксировало имевшуюся реальность: сбежать может каждый, надо только зарегулировать эту возможность, включить в область права то, что все равно случается. Это было состояние, которое можно назвать “патриархальным крепостным правом”. В Западное Европе, особенно во Франции, были периоды очень жесткого крепостного права с личной зависимостью от феодала (серваж во Франции, Испании, Италии), которое постепенно смягчилось (вилланат). Были разные виды зависимых людей с разными правами, различались крепостные временные, долговые и т.д. Во многом сходная ситуация (по видам крепостной зависимости, а не по ее жесткости) была в России в XIV, XV, XVI вв.

Например, в Испании до победы Реконкисты можно было наблюдать весь спектр отношений феодальной зависимости. На западе, в Астурии, крепостное право было довольно легким, от чрезмерного угнетения крестьяне бежали в пограничье. Армии освобождения требовались солдаты, и в отличие от подавляющего большинства стран возникла уникальная категория - крестьянин-дворянин; произошло это странное соединение понятий просто: из крестьян набирали в X в. конное войско, кто из крестьян мог купить себе коня и был согласен драться с маврами, назывался кабальеро-вильяно.

Наоборот, в восточной Испании, в Каталонии, имело место очень сильное закрепощение крестьян, типичный серваж со всеми унизительными феодальными обычаями (право первой ночи и т.д.) - по французскому образцу. Ведь Каталония была испанской маркой французской короны. Крестьян здесь в армию ни в коем случае не брали, напротив, ловили беглых и наказывали, возвращая владельцу, с чем, возможно, связаны меньшие успехи Каталонии в Реконкисте. И если в Астурии крепостная зависимость к концу Реконкисты приняла весьма легкие и необязательные формы, то в Каталонии серваж задержался и существовал даже тогда, когда во Франции был уже давно отменен. С окончанием Реконкисты (формально - 1492 г., когда взята Гранада, а по сути уже в XIII в.) в Каталонии земля была захвачена феодалами и поделена, произошло усиление королевской власти. В связи с этим начался процесс усиления серважа (в пору, когда в соседней Франции, напротив, серваж ликвидировался). В связи с объединением Арагона произошло законодательное укрепление крепостной зависимости. Каталонские крепостные - ременсы - в этом смысле полностью гомологичны русским крепостным после Петра - они находились в личной собственности феодалов по распоряжению сильного централизованного государства, способного проследить за сохранением их зависимого положения. Ременсы поднимали восстания, которые сурово подавлялись, но все же в конце XV в. власти пошли на ряд уступок, ременсам разрешено было выкупаться на волю. В значительной степени это было связано с тем, что области государственного крепостного права в Европе были к XV в. сравнительно небольшими и на них действовало культурное влияние окружающих государств, можно сказать - мода.

Крепостное право в условиях феодального права, то есть права частного, не могло быть ни введено всеобщим и обязательным законом, ни отменено четким формальным образом. С появлением кодифицированных абсолютных законов, при национальной монархии и абсолютизме, появляется возможность зафиксировать крепостное право. В России (и Каталонии), где крепостное право задержалось до становления централизованного государства, появилась возможность установления “типичного” для России государственного крепостного права. Поскольку гомологичное древнему русскому крепостному праву явление уже исчезло в Европе к моменту появления сильных государств, такого “государственного” крепостного права в Европе почти не было. Правовое пространство, возникающее при усилении централизации, “замораживает” и формализует наличное на момент усиления централизации обычное право. Во Франции право “схватило” социум, в котором уже не было развитого крепостного права, в задержавшейся с социальным развитием (или в поспешившей с государственным строительством) России “схвачена” была стадия, которая характеризовалась выраженными крепостными отношениями.

В таком случае вопрос о том, было ли в Европе “настоящее” крепостное право - это спор о словах: ну назовем мы это “феодальной зависимостью жесткого типа”, “крепостным обычаем” или “частным крепостным правом” - суть от этого не изменится. В Западное Европе в условиях частного права крепостная зависимость формировалась постепенно, составлялось из многих феодальных повинностей, не столько узаконивалось, сколько выплеталось из системы прав, обычаев, требований и сопротивления этим требованиям. Разлагается крепостное право тоже очень постепенно: в Западной Европе идет многовековое ослабление феодальной зависимости, и если лично крепостной-виллан был свободен к концу XIII - началу XIV вв., то последние феодальные зависимости во Франции уничтожила только Великая революция. В этом смысле распад крепостного права во Франции длился 600 лет - с момента первого кризиса в XII в. до Революции.

На Востоке (в Индии, Китае, Японии и т.д.) крепостного права в типичной форме не существовало, крестьяне несли повинности перед “протогосударством”, а не являлись собственностью частных лиц. Некоторые сходные с крепостным правом явления иногда имели место, но были достаточно слабыми и не определяли общий характер отношений. Так, общей проблемой обществ восточного типа был уход крестьян-налогоплательщиков с земли. Меры властей были одинаковы на всем пространстве от Византии до Японии. В начале правления Токугава Иэясу в Японии и в конце власти Токугава принимались сходные законы. Так, в 1841 г. был издан “Указ о принудительном возвращении в деревню”. Такую же земельную политику вели и византийские императоры. Император Константин в IV в. запрещал крестьянам переезжать в город (“ни на минуту”, как говорится в указе, не смеют крестьяне отлучаться от деревни, к которой они приписаны), и дал разрешение местным землевладельцам заковывать в цепи беглых арендаторов. Император Валент запретил крестьянам продавать свои земельные наделы без ведома землевладельца. Аркадий запретил крестьянину возбуждать судебное дело против хозяина земли. Поскольку от налогов можно было уйти еще одним способом, в V в. последовал запрет крестьянам принимать духовный сан без разрешения землевладельца. С IX в. в Византии установился такой порядок налоговых сборов, когда община платит налоги централизованно и отвечает за отсутствующих членов, так что не только государственные установления, но и соседи мешают крестьянину покидать тягло. Однако все эти “восточные” меры против исчезновения податной базы государства не составляют крепостного права, зависимые (подчас достаточно сильно) от государства крестьяне не были частной собственностью какого-либо лица. Прикрепление землевладельца к земле не касалось в Византии членов его семьи. Напротив, сидящие на частных землях арендаторы-парики пользовались правом перехода.

В Византии крепостное право стало устанавливаться примерно с IX в. и обладало значительными отличиями от привычной для России формы. Рабство - наследие Римской империи - еще существовало, но вырождалось, военнопленных предпочитали селить в качестве пограничных землепашцев-воинов, рабы сохранялись как домашние слуги и было их относительно немного. Подобие крепостной зависимости было не у частных крестьян, сидевших на землях сеньоров, а у государственных, которым запрещалось покидать тягло. Наследственные арендаторы, византийские крестьяне - парики (присельники) - могли землю продать или обменять. Государственные крестьяне жили соседскими общинами, существовала налоговая круговая порука, соседи платили за выбывшего, поэтому существовало прикрепление к земле, но родственники хозяина не были обязаны перед казной, и зависимость не распространялась на личность крестьянина.

Более того, в определенном смысле в Византии частная собственность на землю была почти не развита. Согласно патристической концепции IV-V вв., частная собственность на землю столь же немыслима, как на воздух и свет. Поэтому земля передавалась наместнику Бога - императору. Действительная частная собственность не могла возникнуть в результате покупки земли, а только как личный дар императора. Любая покупка была условной собственностью, имела силу до тех пор, пока император не захотел эту собственность получить. При таком положении вещей отношения частной собственности на обрабатывающих землю людей развиться не могли.

Такое положение связано с общей концепцией права собственности, свойственной Средним векам. Законодательное право было слабо развито в связи с упадком письменной культуры. Господствовало обычное право - право обычая. Человек жил по обычаям своей местности и своего народа. В Италии XII в. тяжущиеся могли выбирать подходящий им правовой кодекс, и даже менять его по ходу дела в зависимости от того, насколько выгодными для них были статьи данного кодекса. Повинности образовывались из обычаев. В начале IX в. монахи Сен-Дени подарили королю двести мюи вина - и с тех пор от них стали требовать этого в качестве ежегодного взноса. Раз оказанная услуга стала рассматриваться в качестве правовой нормы. Развитие обычного права привело к узаконению насилия: в Каталонии при вступлении в пользование землей указывалось, что земля уступается со всеми правами, которыми пользовался ее владелец “безвозмездно или насильно”. Документы феодальной эпохи редко говорят о собственнос ти, там чаще встречается понятие “сейзины” - владения, узаконенного временем. Тем самым около рубежа Нового времени произошла смена представления о собственности. Мы живем в мире, где собственность регулируется законодательно, писаным правом, контрактами и судебными решениями, вне зависимости от того, кто ею в данный момент распоряжается. В Средние века люди жили в ситуации, когда кто чем на данный момент владеет, тот и имеет это “в собственности”. Проще говоря, доверенность на вождение автомобиля в Средние века давать бы не стали: достаточно было бы полгода поездить на этой машине, чтобы приобрести на нее права.

Развитие собственности в современном понимании шло параллельно развитию законодательства, прежде всего государственного, параллельно развитию писаного права, также прежде всего государственного, параллельно развитию правового мышления. Помимо того, оно развивалось в связи с развитием личного самосознания; для того, чтобы сказать “моё!”, человек должен до какой-то степени осознать, какому “я” это “моё” принадлежит. В Средние века развитие самого человека было еще не таково, чтобы сказать “моё!” в том же смысле, в каком это выражение употребляет современный человек. Современный человек подразумевает, что категория “моё” непротиворечива и исключительна, то есть нет других субъектов права, способных с той же или даже большей обоснованностью заявить права собственности на данный предмет. Эти свойства собственности - непротиворечивость (в идеале) и исключительность - берутся из представления о целостности и единственности человеческой личности. Поскольку “Я” едино и неделимо, то и “мое” будет обладать теми же чертами. Но “Я” в Средние века выглядело иначе, потому и собственность тогда представала совсем иной, чем в более позднее время. “Действительно, почти над всеми землями и над многими людьми тяготело в то время множество всевозможных прав, различных по своей природе, но считавшихся каждое в своей области равно достойным уважения. Ни одно из этих прав не характеризовалось той строгой исключительностью, какая характерна для собственности римского типа. Держатель, который - обычно из поколения в поколение - пашет и снимает урожай; его прямой сеньор, которому он платит ренту и который в определенных случаях мог отобрать участок; сеньор его сеньора - и так далее, во всю длину феодальной лестницы, находилось множество людей, каждый из которых мог с равным основанием заявить: “Моё поле!”…” (Блок, 1986: 177). Кроме феодальной иерархии, на землю имела права сельская община (после снятия урожая), семья держателя, в некоторых случаях - соседи, а также члены семей вышестоящих сеньоров. Отсутствие развитого права собственности, и тем более развитого права собственности на человека, отделяет общества Востока от западных обществ. Рабство, классическое крепостное право - это западные явления, та самая “плата за свободу”. На Западе выстраивалась длинная и сложная иерархия зависимости людей, на Востоке действовала в принципе одноэтажная иерархия: перед владыкой все были равны. Разумеется, это сильное огрубление реальной ситуации, но оно отражает те полюса, между которыми развивалось человечество.

Крепостное право в России

Во времена патриархального крепостного права в России мы также находим несколько категорий зависимых людей - смерды, холопы, закупы; холопы были полные (обельные) и неполные. Эти и многие другие сословия и сословные группы пришли из дофеодальных времен, их разнообразие как раз и отражает медленное сплетение крепостной зависимости из частных прав, традиций, обычаев и тягла, которое несла конкретная земля, доставшаяся землевладельцу. Права зависимых людей существенно различались, они имели разные шансы попасть в полную и наследственную зависимость от господина. Унаследованные от дофеодальных времен “свободные” общинники, входившие в крестьянский мир (вервь), также являлись с XIII-XIV в. крепостными, хотя положение их было легче, чем у холопов. Сходство с положением “крестьянского мира” в средневековой Германии полное, в обоих случаях мы имеем дело с патриархальным крепостным правом. Уже в XIV-XV вв. в России крестьяне (не холопы) делились на церковных, боярских и государевых, что имеет полную гомологию с принятым позднее ранжированием типов крепостной зависимости. Как и всегда при феодализме, зависимой от господина считалась при патриархальном крепостном праве в первую очередь земля, а уж потом - работник. Поэтому имела место передача земли с повинностью, различные формы договоров крестьян с землевладельцем. При наличии феодальной раздробленности и множества свободных земель крестьяне могли убегать от наиболее жестких форм зависимости. К XV-XVI веку такое бегство чрезвычайно усилилось: с поражением Орды для заселения открылась степь, и множество крестьян покинули свои земли (и своих господ), уходя на юг. Это также общее явление: крепостное право ослабло в Испании времен Реконкисты, поскольку появлялись свободные земли, куда крепостные могли бежать. Так же обстояли дела в Германии в эпоху “внутренней колонизации”. Наличие свободных земель, пригодных для обработки, подрывает крепостную зависимость, а отсутствие таких земель закрепляет работника на земле. Фактически патриархальное крепостное право в России начало разлагаться. В процессе миграций на свободную землю появились казаки и украинский этнос.

Возникновение этноса и государства из разбойничьих отрядов случалось неоднократно. Например, таким образом возникло в Аббасидском халифате IX в. государство восставших занджей (негров-рабов из Занзибара): крепости их находились на заросших тростником островах в болотах Нижнего Ирака. Из этих плавней они выходили грабить города и караваны, чеканили свою монету, провозгласили собственное государство, которое существовало несколько десятков лет и даже основали собственную секту в рамках ислама. Рассмотрение таких гомологичных примеров возникновения государства (казаки, рабы-занджи, исландцы и другие) позволяет лучше понять импульсы, действующие при становлении этноса и государства, поскольку такие явления не несут слишком большого груза традиций, затемняющего чистое действие этих импульсов. Каждый такой случай образования государства - независимо от причин, побудивших людей переселиться на еще не занятые земли (ведь исландцы ни из какого рабства не бежали) - является для наблюдателя ярким феноменом, демонстрирую щим импульсы государственности в чистоте и незамутненности грузом традиций.

В Западной Европе после ряда сильнейших крестьянских восстаний XII в. крепостное право стало ослабевать, наиболее тягостные повинности к XIII в. прекратились. В революцию 1789 г. исчезли остатки феодального права, достаточно редкие и назначаемые от случая к случаю повинности, реликты древних времен, сметенные при кардинальной ломке существующего строя в наступившей революции. Примерно так же обстояло дело в Испании: постепенное ослабление крепостного права под властью мавров и распадение его остатков в общей волне Реконкисты, когда рушились прежние государства и наиболее существенным был вопрос о религиозной принадлежности человека, а не о его социальном статусе. Тем самым во всех государствах Западной Европы крепостное право в существенных чертах исчезло еще до появления централизованной монархии.

В России ситуация сложилась иначе. Как мы помним, свобода проникает в общество сверху; когда бароны выторговывают у короля вольности и привилегии, этот процесс заканчивается через сотни лет отменой крепостного права. Вольности дворянству российскому пожаловала Екатерина в XVIII веке. Точнее, Петр III в 1762 г. издал “Манифест о даровании свободы и вольности российскому дворянству”. Екатерина после переворота его не отменила и не подтвердила, и только в 1785, уверившись в лояльности дворян, утвердила “Грамоту на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства”. Дворяне были освобождены от обязательной службы (до этого служили пожизненно), личных податей и телесных наказаний. То есть акт, гомологичный Великой хартии вольностей, в России имел место значительно позже, чем в Европе, и имел обратный смысл: он был свидетельством покорности дворянства монархии, а не плодом феодально го бунта.

Крепостное право в России отменено в 1861 г., и почти до конца века шли выкупные платежи крестьян за землю, окончательное урегулирование этого вопроса произошло только при Столыпине. Чуть ранее было отменено крепостное право в Польше, на западе Российской империи. То есть Россия по этому показателю была последней из европейских стран, но не существенно отличалась по темпам расставания с феодальными порядками от Германского региона. Более того, достаточно вспомнить о сроках отмены рабства в англосаксонских странах. В 1833 году было отменено рабство в английских колониях. В 1861-1865 гг. прошла Гражданская война в США, которая привела к отмене рабства. Таким образом, Россия на сотни лет отстала от стран крайнего запада Европы в даровании прав и свобод населению, но многие страны центральной Европы отстали таким же образом. Однако судьбы России и Германии очень различаются, и сводить ход российской истории к опаздыванию с отменой крепостного права относительно Европы не представляется возможным.

Восточнее России мы уже не находим гомологий крепостному праву и, естественно, не находим события, гомологичного его отмене. В Японии (как и в Китае) издревле крестьяне были вольными общинниками. Причем сословие земледельцев считалось достаточно почетным, это было второе после воинов сословие в государстве, торговцы и слуги “котировались” значительно ниже. С VIII по XVI вв. в Японии имела место система поместного землевладения (сёэн), по типу очень напоминающая таковую в Византии, России или в мусульманском мире: владения феодалов были разобщены, не составляли компактных территорий. Номинальный владелец земли жил в столице и получал ренту, не вмешиваясь в управление землей, на которой сидел реальный владелец (дзито), называвшийся управляющим. К XVI в. старая система землевладения распалась, возникло новое сословие землевладельцев - князья (даймё), произошедшие из прежних феодалов и некоторых дзито.

В XIII в. в Японии началось разложение древних родовых общин (“мура”) и образовались деревни, сложенные уже не по родственному принципу, а как поселения соседей - лично свободных общинников, которые платят владельцу земли (или государству) ренту. (В Китае соседская деревня появилась в VII в. до н.э. - вместо древней семейно-клановой общины). В Японии к XVI в. крестьяне все чаще начинают уходить в города, покидая деревни, и появляется ряд указов, затрудняющих это перемещение, вплоть до указа, по которому крестьянин должен получить от владельца земли разрешение на отлучку. Однако число уходящих крестьян все возрастает. Окончательного прикрепле ния крестьян к земле в Японии не произошло, а о продаже крестьян не могло быть и речи - ведь они были свободны, не являлись ничьей собственностью, и меры по укреплению их связи с землей были связаны с нежеланием властей терять налогооблагаемое население, а не с собственностью на личность крестьянина. В XVI-XVII вв. стало развиваться денежное хозяйство, сельское хозяйство интенсифицировалось, а во время революции Мэйдзи были уничтожены последние феодальные повинности. Развитие этих восточных стран - Китая и Японии - очень напоминает то, что происходило, например, в Византии (переход от родственных поселений к соседским общинам, зависимым от государства), но не имеет глубоких сходств с развитием западных стран. Все то, что мы называем крепостным правом и борьбой за его отмену, касается только Европы и постепенно выделяющихся из общеевропейского тела регионов, в качестве которых можно рассматривать Россию и Америку.

Рассматривая отмену рабства и крепостного права, мы снова наблюдаем волну (в терминологии Померанца (1990) - границу Запад/НеЗапад), двигающуюся с Запада на Восток, причем достаточно медленно - Россию от Англии отделяет 500 лет. Однако Германия и США проходят этот этап практически одновременно с Россией, существен ного отставания России не наблюдается. Можно обратиться к северной и центральной Европе, и мы увидим, что становление и отмена крепостного права и там задерживаются по сравнению со странами Западной Европы. На севере Европы феодализм развивается достаточно поздно. Население было представлено свободными бондами, вооруженными и привыкшими защищать себя и свою семью. Социальная дифференциация была выражена слабо, поэтому различные формы зависимости развивались медленно. Крестьяне несли повинности в пользу государства. В Дании происходило примерно то же, но влияние континентальных королевств было сильнее и потому феодализм был развит сильнее, чем в Скандинавии, сильнее выражена королевская власть. В Дании к XIV в. крестьян прикрепили к земле, и они платили ренту владельцам земли - феодалам - но личная зависимость крестьян не развилась. Затем начинается рост числа лично-зависимых крестьян - но очень поздно, в XV в. То есть в центральной и северной Европе, в Германии, Дании к началу Нового времени только началось закрепощение крестьян. Примерно так же происходил этот процесс в России в связи с неполным и запаздывающим развитием феодализма. Однако в дальнейшем судьбы центральной и северной Европы стали значительно отличаться от развития России.

Реформы Петра к этой стороне исторического процесса имеют только негативное касательство - он, как известно, ужесточил крепостное право в России. Попытки отмены начались значительно позднее - примерно с Александра I. Хотя и здесь надо отметить, что слово “ужесточил” не вполне точно: еще и рационализировал, открыв дорогу для нового отношения к крепостничеству, отношению критическому, а не привычно-попустительскому (убийство холопа приравнено к любому другому убийству; указ 1721 г. гласит: “продажу людей пресечь, а если уж нельзя совсем, то продавать целыми семьями, а не порознь, как скот, чего во всем свете не водится”. Чрезвычайно характерная для Петра фраза: сделать так, а если не получится, пока иначе, и оглядка на “весь свет”.)

В России крепостное право возникло позднее, чем в Европе, только в XII-XIII веках. В Европе, как мы видели, оно существовало примерно 400-500 лет в каждой стране (В Испании - с V-VI в., с вестготов, и до Реконкисты, XII-XIII вв. ; во Франции - примерно с IX в. до XIII). Начавшись примерно в XIII-XIV в., крепостное право в России - патриархальное крепостное право, вполне гомологичное таковому в Западной Европе - могло начать отмирать примерно к XVI в. Заселение южных районов страны, то есть возможность ухода в Степь, ослабляло крепостное право. Однако вмешалась Смута, затем длительное восстановление народной жизни. В условиях крайне тяжелого положения государства, когда центральные районы страны обезлюдели, существую щая государственная власть повела дело не к редукции крепостной зависимости, а к ее закреплению. В конце XV в. государство (не частные владельцы, а именно государство) старается усилить крепостную зависимость. По Уложению 1649 г. вводится бессрочный сыск беглых крестьян. Централизованная государственная власть, в отличие от властей феодального времени, может осуществить такое постановление.

А затем наступила эпоха абсолютизма. Уже при национальной монархии, которая возникла на Руси в XV-XVI вв., возможен контроль за всей территорией страны. Правовой иммунитет феодальных времен уходит в прошлое. Юрьев день остается правовым пережитком и может быть отнят. Именно это и происходило в конце XV и в XVI вв. Судебник 1497 г. фиксирует четкий срок переходов (две недели, окружающих Юрьев день), в конце XVI в. учреждались заповедные годы, в которые выход был запрещен (указы 1592, 1593 гг.). В конце XVII в. абсолютная государственная власть может полностью контролировать население, и по самой своей природе “замораживает” создавшееся положение вещей, узаконивая и контролируя сложившиеся сословия. В частности, сближаются категории крестьянина и холопа в общей категории крепостного крестьянина. В условиях абсолютистского государства крепостное право получает новый, государственный характер - “государственное крепостное право”, просуществовавшее примерно с 1600 по 1861 гг. Оно не может “рассосаться” постепенно, не может сойти на нет, как это происходило с патриархальным крепостным правом в Западной Европе. В регулируемом механизме абсолютного государства возможен только резкий переход к иному состоянию - либо через слом всей государственной машины (революция снизу), либо решением верховной власти, которая берет на себя все проблемы, связанные с таким решением.

Для России это чрезвычайно трудный выбор: монархию поддерживает дворянство, и освободить крестьян, отнять у дворянства источник существования, значило поссориться с опорой государства. В середине, во второй половине XIX в. казалось, что в самом дворянстве могут найтись силы, в достаточной мере осознающие нетерпимость создавшегося положения. Однако эти силы оказались недостаточны, и помимо этого они вошли в противоречия с государственной властью. Эта сознательная часть дворянства потерпела поражение, и вся ответственность за положение в стране легла на верховную, государственную власть. Государство же решало слишком противоречивый комплекс проблем: крестьян следовало освободить, но при этом таким образом, чтобы не дать дворянству слишком большого места в аппарате управления и в то же время не слишком раздражать дворянство, опору империи. Для этого сначала власть должна быть вырвана у дворянства, должна была стать воистину абсолютной. Вспомнив историю дворцовых переворотов XVII-XVIII вв., можно понять, что до XIX в. ни один русский царь не мог себе позволить отмену крепостного права. Это событие могло совершиться, когда сам характер государства изменился, перестал зависеть от поддержки сословий. В результате крепостное право было отменено поздно, в 1861 г. и просуществовало чуть не вдвое дольше “нормы” - примерно 700 лет до своей формальной отмены и даже еще на полвека больше, до окончания выкупных платежей при Столыпине. После отмены крепостного права крестьянство оставалось единственным сословием, которое платило подушную подать, несло рекрутскую повинность и могло подвергаться телесному наказанию. До 1881 г. крестьяне платили оброк. Причем отмена крепостного права была столь неустойчива, что во времена Сталина отдаленное подобие крепостничества явилось еще раз, когда у колхозников отобрали паспорта. Паспорт в самом своем происхождении связан с крепостным правом; начало этого института в России - указ 1724 г., запрещающий крестьянам уходить от помещиков на заработки без письменного разрешения - одна из мер Петра, укрепляющая крепостное право. Конечно, паспортная система Сталина не была истинным крепостным правом, но представляла явление, подобное ему в той же степени, в какой, скажем, польская шляхта напоминает рыцарство.

Рассмотрев историю преобразования крестьянских хозяйств на Востоке и на Западе, можно видеть, что особенность развития крепостного права в России объясняется ее геополитическим положением - промежуточным между Востоком и Западом. На Западе существовало личное крепостное право, крестьяне находились в зависимости от частных владельцев. С усилением центральной роли государства и его борьбой с частными землевладельцами крестьяне получали освобождение. На Востоке частного крепостного права не было вовсе, зато имела место сильная государственная власть, жестко принуждавшая налогооблагаемое население, в основном - крестьян, к закреплению на земле. В России, восточной стране, раскрывшейся для влияния Запада, возникло совмещение: государственно-обязанные налогоплатель щики-крестьяне оказались в частной собственности дворян. Типичный для Востока гнет сильного государства соединился с характерным для Запада личным рабством, личной зависимостью, оформленной по-западному - в виде законом установленной собственности. В результате и расставание с крепостным правом было в России особенно тяжелым и противоречивым - исторически проверенные в других странах способы решения этой проблемы в России не работали.

Эпоха революций

В странах Запада после окончания распространения привилегий на все классы общества возникает новая стадия процесса освобождения.

Возникает противоречие между государственным устройством, опирающемся на сравнительно небольшой социальный слой - дворянство, военную аристократию, и обществом лично-свободных людей, в государственном строительстве не участвующих; проявляется несоответствие старого общественного устройства и нового содержания. Марксизм утверждает, что к власти приходит буржуазия. Но эта “буржуазия” чрезвычайно разнородна. Лендлорды и юнкеры, банкиры и торговцы, промышленники и судьи. Они находятся в очень разных местах обществен ного целого. Общее у них то, что они - люди влиятельные, уже обладающие властью, но властью как бы неофициальной, поскольку не включенной в структуру государственных отношений.

На деле возникает расхождение между старыми, имеющими уже тысячелетнюю традицию, формами государственно-правовой жизни и совсем новыми, только что зародившимися чертами хозяйственной жизни, обязанными своим возникновением новым душевным чертам человека. Сферы общественной жизни должны быть отделены друг от друга, автономны, но согласованы, в противном случае возникает общественное заболевание. В XV, XVI, XVII вв. правовая жизнь Европы была устроена еще совсем так, как это было принято гораздо раньше, в Средние века, а в некоторых существенных чертах - и еще раньше, согласно воззрениям, сложившимся в очень древние эпохи. Государственно-правовая жизнь отставала в своем развитии от того, что требовалось для гармоничного развития общества в связи с быстро развивавшейся хозяйственной жизнью. Затем наступил период изменения государственно-правовой сферы, однако это изменение, как мы увидим ниже, было недостаточным. Все те достижения, которые возникли в государственной сфере с XV до ХХ в., все они еще недостаточны, чтобы “уравновесить” развитие экономической сферы. В современном обществе разрыв между степенью развития разных сфер общественной жизни сокращен, но остается еще очень большим, так что определенно стоит задача примерно той же направленности, что стояла перед европейским человечеством в самом начале Нового времени - привести степень развития государственно правовой сферы общества в должное соответствие с развившейся хозяйственной жизнью.

Итак, в результате накопление противоречий между разными общественными сферами происходит смена государственного устройства, революция, сопровождающаяся падением сословных привилегий. Первоначально это выразилось в первой волне европейских революций, когда прежняя структура общества, состоявшего из сословий, оказывается разбитой - и возникает новая структура, где власть принадлежит не сословию, а властной структуре (сколь бы тавтологично это ни звучало), можно сказать - социальной схеме. Прежде, когда общество было сословным, власть структур была незаметной, второстепенной (маловластной), с падением сословий источником власти оказалась структура.

В Англии революция, после долгого периода борьбы монархов с парламентом, началась в 1640-1642 гг. Затем воспоследовала гражданская война. В 1649 казнен Карл I, отменены феодальные права, провозгла шена республика, к власти приходит революционный диктатор - Кромвель (период протектората). Он опирается на “новую идеологию” - пуританство. Создается парламент представителей пуританских общин. Лидеры этих общин полагаются святыми. Итак, парламент святых и Кромвель у власти. Основана Британская империя, проведено окончательное объединение Британских островов под имперской властью. После смерти Кромвеля в 1658 г. страна в тяжелейшем финансовом положении, у нее огромный долг, и в 1660 следует реставрация Стюартов, но на новой основе - реальная власть находится у парламента, который состоит из властных людей, представителей властных структур. Затем следует серия переворотов, в 1668 году “славная революция” приводит к власти Вильгельма Оранского, затем - Георга I, но это уже вполне не важно, поскольку реальная власть уже не у королей.

Для гомологизации событий важно знать, чем характеризуется этап реставрации, последовавший за “славной революцией”. По мнению английских историков, после славной революции в Англии наступает “период разграбления государственных имуществ”, “ничья” революционная собственность быстро приватизируется. В 1689 году парламент принял Билль о правах, существенно ограничивавший королевскую власть. Это тот ряд событий, который привел в XVII веке к созданию партий вигов и тори, преобразовавшихся в либералов и консервато ров; к XIX веку в Англии складывается парламентская демократия, являющаяся сейчас образцом для всего мира. Становление этой демократии произошло за последние 300 лет и хорошо известно - колониальные войны, работные дома, полицейский режим Питта, опять колониальные войны, парламентские реформы 1832 г. - расширение избирательных прав, голод, потом Гладстон и Дизраэли (который, кстати, провозгласил английского короля императором Индии и тем самым формально назвал страну империей), - короче, становление демократического общества. Особенное значение для выдвижения Англии на первые роли в ряду европейских держав сыграли ее колонии: все это блестящее развитие выглядело бы значительно более скромно, если бы не почти даровые ресурсы колоний, широким потоком вливающиеся в английскую экономику на протяжении трехсот лет.

Почти такую же схему мы находим и во Франции. 1789 - революция, казнь короля, с 1791 - революционные гражданские войны. Якобинская диктатура, термидорианский переворот 1794… Характеризуется этот этап разграблением государственной собственности и появлением новых людей, для которых тогда-то и было придумано специальное слово - нувориши. Затем Директория, с 1799 - захватнические войны для порождения “дочерних республик”, в 1799 - переворот Бонапарта с разгоном “Совета пятисот” (что гомологично разгону Учредительного собрания в России). Империя Наполеона является гомологом деспотии Кромвеля. В 1813 г. - разгром Наполеона и реставрация Бурбонов (1815 - Людовик XVIII, 1824 - Карл Х), ограниченных парламентом. Затем масса неурядиц и экономических трудностей, свержение Бурбонов (что уже не важно), парламентские реформы, республика, президент Луи-Филипп, борьба президента с парламентом, парламент разогнан (Эйфелеву башню, правда, не штурмовали, потому что не построили еще), затем плебисцит и в 1852 возникает вторая империя Наполеона III. Империя парламентская, уже почти демократическая, с милой старой знакомой тайной полицией.

В остальных государствах Европы процесс еще единообразнее - по датам. В 1845-1847 гг. по всей Европе неурожай, голод, тиф, холера, банковский кризис, деньги обесценились более чем в 10 раз. Результат - волна революций 1848 г.; серия неудачных революций в Германии, Австрии, всюду восстания, вооруженное их подавление, демократи ческие уступки в области избирательных прав и освобождения от феодальных повинностей. Процесс пошел.

Итак, везде за революцией следует гражданская война, затем при победе революции - деспотия революционного лидера (и в этом смысле Кромвель, Наполеон, Сталин гомологичны), временная стабилиза ция на основе усиления государства и внешних войн - короче, революционной диктатуры. В России этот этап сильно затянулся (Кромвель - около 9 лет, Наполеон - меньше 15, а СССР - более 70). Причина - наложение на закономерности этого ряда событий совсем иных связей.

Я подразумеваю хорошо известным ход русской революции, происходящей на этапе имперского развития государства. Революция, разгон Учредительного собрания, казнь царской семьи, гражданская война, Советская республика в кольце врагов, диктатура революционно го лидера (Ленин), стабилизация правительства революционного насилия и деспотическое правление (Сталин), реконструкция Хрущева, заморозка Брежнева, распад империи в результате политики недеяния Горбачева, каковой этап гомологичен реставрации… И попытки выйти на путь, уже проложенный и опробованный Западом - на путь построения демократического общества, путь создания новых властных структур, способных осуществлять властные функции при всеобщем реальном избирательном праве.

В рамках этой системы сходств 90-е годы России ХХ века гомологич ны периоду реставрации, что вовсе не удивительно. Самой фактической реставрации монархии не произошло, - слишком много воды утекло, новые власти народились. Содержание этой реставрации, как было в Англии и Франции - разграбление государственных имуществ предприимчивыми людьми новой формации. Вполне, в общем-то, закономерный и исторически оправданный этап. Идет переход от сверхспеци ализированного военизированного строя послереволюционной поры, который вечно был в кольце врагов, к более мягкому и ворюговатому режиму. Как пишется в историях об английской реставрации, “взяточничество и казнокрадство возросли в чудовищной степени”. Никакие полицейские меры борьбы с этим злом не годятся, поскольку коррумпирован весь государственный аппарат; он видоизменен таким образом, что там бессмысленно отделять больное от здорового, это попросту структура, которая функционирует с помощью коррупции. Народ в это время перебивается тем, что нароет, а на самом деле идет процесс становления нового общественного уклада. Реставрированные монархии отбрасываются туда, где они были, и на поверхность волнующегося моря исторических явлений выступает новое общество.

По “календарю” государственного строительства, этап революций обычно приходится на эпоху империй. Затем империи рушатся, а новое, свободное, демократическое общество вылезает из их старой шкуры как феникс из чего-то. Важно подчеркнуть, что мы не находим серьезных потрясений при переходе от имперского способа правления к демократическому. Самыми яркими историческими событиями предыдущего этапа (приходящегося на различные даты по абсолютному хронологическому счету) были революции, которые уничтожали старый, в основе своей феодальный порядок. А империи Нового времени сменяются демократиями поразительно легко и нечувствительно, поскольку это есть лишь смена внешней формы власти без существенной ее перестройки.

Кромвель и казнь короля - великие и страшные события английской истории, а парламентские реформы XIX в. бледны и незаметны; казнь короля и Наполеон - ярчайшие страницы истории Франции, а Франция Луи-Филиппа - это буря в стакане воды. Парламентские формы правления сменяют абсолютизм совершенно незаметно, без особых потрясений. В целом можно сказать, что после периода революций существенных перестроек государственного аппарата в западном обществе не происходит; примерно с середины XIX в. государственная история топчется на месте, не производя никакого нового типа государственного устройства - ни “открытого”, ни особенно “правового”. Приспособления к новому хозяйственному устройству считаются законченными, хотя сама экономическая сфера продолжает бурно развиваться и сильно видоизменяться (создание и развитие кредитной системы, образование всемирной экономики).

Что гомологично в Германии этапу революции, приводящей к тоталитарному государству? Фашизм. Переворот 1933 года является немецкой революцией (на имперской стадии развития государства), далее следует деспотический режим Гитлера и серия завоеваний, мировая война и крах империи, совпадающий с частичной реставрацией, за которой следует построение свободного общества. Демократические режимы возникают в метрополиях старых империй сразу и бесконфликтно; возникает ощущение, что достаточно снять режим революционной диктатуры или “слой” имперского правительства, как под ним обнаруживается блестящая поверхность благородной демократии и правового государства.

Японское чудо

При рассмотрении кризисов, сопровождающих социальные изменения, особенно впечатляет пример Японии. Это по всем меркам наиболее опоздавшая к развитию держава. С начала XVII в. Япония закрывается перед европейцами, не поддерживает практически никаких ни торговых, ни дипломатических связей (1612 - указ Токугава Иэясу, ставящий христианскую религию вне закона, 1624-1641 - указы о запрете европейцам приезжать в Японию). Все отмеченные процессы европейской истории (кроме объединения государства) произошли в течение каких-то нескольких лет после революции Мэйдзи (“просвещенное правление”) в 1868 году. Распад японской империи в 1945 ничего существенного не добавил - кроме введения парламентарного правления в 1946 и ускоренного промышленного и научного развития. Можно отметить лишь легкие колебания курса: до 1945 г. западное общество копируется с германского образца, после - с американского. Чудовищные скорости развития процессов в некоторых сферах общественного целого - переход чуть не прямо от феодального государства Токугава к свободному обществу, отмена сословных привилегий правящего класса и феодальных обязательств крестьянства - не привели к серьезным внутренним беспорядкам (гражданская война свелась к нескольким сравнительно небольшим сражениям и обошлась сравнительно малым количеством жертв). Сразу и из ничего образовалось демократическое и правовое государство - причем без развитой системы права. Римского аналога для Японии не было, и правовая система начала там развиваться примерно с 50-60-х годов.

Можно сказать, что на протяжении XVII в. Россия открылась перед волной вестернизации, а Япония, напротив, закрылась от нее. Ситуация во многом сходная: отсталая страна не-Запада реагирует на превосходящую экономику и военную силу стран иного культурного региона. Страны эти (Россия и Япония) в значительной степени схожи по многим социально-экономическим критериям; даже демографы, изучающие очень динамично протекающие процессы, сравнивают именно эти две страны, поскольку они проходили этап демографической модернизации примерно в одно время и в очень сходных цивилизационных условиях. Реакция противоположная. По “правилам” должна выиграть Россия, ведь по сравнению с Японией у нее было двести лет форы в деле освоения даров Запада. Однако Япония не проиграла. Пример Японии усиливается Китаем, который проводил еще более изоляционистскую политику, что закончилось “опиумными войнами” с англичанами. Как становится все более ясно, Китай также нельзя назвать “проигравшим”, если говорить о выбранной им стратегии развития и мерить ее успешность западными мерками.

В чем причина такой счастливой судьбы? Сначала рассмотрим успешные в экономическом и общественном отношении европейские страны. Успех в экономическом и промышленном развитии определяется инициативностью, трудолюбием, личной честностью (честью), умением совместно работать, а также особой системой ценностей, которую можно назвать материалистической этикой. Свойственна она людям независимо от религиозного вероисповедания и сводится к ощущению, что жить надо хорошо, что дела повседневной жизни являются важными и что то, чего не хватает для счастливой жизни, можно купить на честно заработанные деньги.

Способность к совместной работе воспитывается в средневековых цехах. Важнейшие качества - инициативность и честность - воспитываются рыцарским кодексом чести, заимствованы у европейского рыцарства. К материализму Европа приближалась постепенно, начал он свое развитие еще в Средние века; важным этапом его становления стало Возрождение. Особое видоизменение этики, полагающей добродетелью обогащение, было выработано в протестантизме. Необходимый для нормальной рационализованной работы экономики кодекс нравственных правил (от важности держания “купеческого” слова до инициативности) заимствован, как уже говорилось, у рыцарского сословия. Это тоже социальный закон: добродетели, почитаемые высшими классами общества, заимствуются затем низшими, которые стремятся походить на “идеал”. В России XIX века этот процесс неоднократно отмечался - когда насмешничали над полуобразованными приказчиками, которые ломают из себя “образованных”. Этот же процесс привел к появлению разночинной интеллигенции, уподоблявшейся дворянству.

Поэтому не случайно, что замечательный экономический успех проявился у симметрично к Англии расположенных островов, в единственной восточной стране, где были аналогии европейскому рыцарству - и соответствующему кодексу чести. В Японии не было аналогий хартии дворянских вольностей, но был вполне работающий аналог - бусидо, путь воина. Поэтому “японское чудо” было совершено очень просто и совсем не по-европейски. Так называемая капиталистическая экономика послевоенной Японии регулировалась государством, и в очень значительной степени. А мотивом, по которому бывшие самураи, а ныне вполне независимые частные предприниматели и банкиры, выполняли невыгодные для них требования правительства, была рыцарская честь - прошу прощения, опасение потерять лицо. Японский бизнес и в конце ХХ века стремится жить по бусидо, крупные бизнесмены следуют философии воина. По совершенно несходным с Европой мотивам богатела эта страна: служащие компаний добровольно соглашались на уменьшение заработной платы, поскольку это нужно для процветания государства.

Правила ведения дел и отношений между служащими, сложившиеся в XVII-XVIII вв., действуют до сих пор и составляют “японский стиль” в экономике. Подавляющее большинство крупных японских фирм было основано обедневшими самураями (торговый дом Коноикэ основан Синроку из самурайской фамилии Оми Минамото, основатель торгового дома Мицуи - Сокубэй (1578-1633) - из семьи Фудзивара, основатель дома Сумитомо - Масатомо (1585-1652) - из семьи феодала, чьи владения были в префектуре Фукуи). Выходцы из самурайского сословия привнесли в торговлю свои правила поведения. При обучении будущих служащих еще в XVII-XVIII вв. сначала учили этике, потом - письму и арифметике, и лишь в последнюю очередь - бухгалтерскому учету и ведению торговли. Так что наследование морального кодекса самураев предпринимателями было не только социальным (попытки низшего сословия уподобиться высшему), но и непосредственным. Еще один важный момент: японское чудо совершилось не какими-то новыми, неведомыми дотоле методами, не творчеством особо прогрессивных экономических реалий, а заимствованием западных образцов и применением традиционных японских навыков работы. Уставы различных купеческих домов Японии, развивавшихся независимо, очень схожи, и основное внимание уделяют бережливос ти, деловой смекалке, тщательному соблюдению отчетности. Характерная черта правил торговых фирм - примат интересов клана (фирмы) над личными интересами участников, в том числе - владельцев. Вся жизнь служащего должна быть подчинена интересам торгового дома, по отношению к хозяину он должен выказывать преданность и почтительность. Верность фирме является делом чести, ведь служащие испытывают по отношению к хозяину “сыновний долг”. Принести фирме убыток было бы верхом “сыновней непочтительности”. Поскольку японские фирмы начинались как семейные, посторонние (наемные) служащие рассматривались как младшие члены семей, а часто и были дальними родственниками владельцев фирм. Весь стиль деловой жизни - семейный, причем не в новоевропейском смысле слова, подразумевающем атомарную семью (родители, ребенок), а древнем смысле большой семьи, клана (иэ). Из кланового типа предприятий развилась система пожизненного найма, столь распространенная в Японии и по сей день, особенности работы с кадрами, специфика требований к служащим. Правила поведения для служащих регламентировали не только рабочее время, но и повседневную жизнь служащих. В этом смысле “личной” жизни, то есть неподконтрольной хозяину, у служащих не было. Из семейного стиля вытекают многие черты экономической жизни Японии, в частности, коллегиальное принятие решений о ценах, что характерно и для предприятий современной Японии.

В целом экономическую (и не только экономическую) жизнь Японии характеризует значительно больший коллективизм, нежели жизнь Запада. Коллективная душевность выражается, в частности, в коллективистской этике. Существенного, внутреннего изменения экономика Японии не претерпела, хотя поверхностно и вестернизировалась. Как и другие страны Востока, Япония осталась страной, глубочайшим образом чуждой западной культуре.

Конечно, успех Японии принесли и другие факторы, которыми она отличалась от иных азиатских стран. Например, грамотность в Японии XVI, XVII вв. была высокой, не ниже, чем в европейских странах. К концу XVIII в. в Японии было 15000 школ. Правительство поддерживало образовательные учреждения, полагая, что грамотными легче управлять, поскольку до них легче доходят официальные приказы и распоряжения. Аристократия и большинство самураев были грамотными. В XVII в. произошел настоящий книжный взрыв; широкое распространение получили руководства по ведению сельского хозяйства (у кого очень богатое воображение - просьба представить широкое распространение агрономических учебников в России XVII в.). Японская книжная продукция этого времени освоила цветную печать (иллюстраторы: Харунобу, Хокусай, Утамаро); появились массовые тиражи художественной литературы (Сайкаку, Басё). В XIX в. достаточно массовым видом литературы стали “крестьянские конституции” - после революции Мэйдзи крестьяне самочинно составляли проекты государственного устройства, активно участвуя в строительстве нового общества.

При внимательном изучении истории Японии можно видеть, что явления, внешне очень сходные с теми, что мы не раз встречали на Западе, не гомологичны им, а лишь внешне похожи, но имеют совершенно другую природу, то есть аналогичны. Вспомним, в Японии не было никаких гомологов (и аналогов) Ренессанса и Реформации. В ней не было изменения человека, которые привели к расцвету импульсов индивидуализма, эгоизма и росту личностного начала. Вся история Европы Нового времени, зависящая от этих импульсов, не может быть гомологичной внешне похожей истории Японии по причине отсутствия таких импульсов, иных причин и иного смысла происходящих событий. По-видимому, и национальный характер государства, который в силу политической “моды” начинает теперь, в ХХ веке, проявляться повсюду в мире, в начале Нового времени был ограничен только христианским регионам истории: Китай в XIV в. был завоеван маньчжурами, которые благополучно правили там (династия Мин) так же, как до них правила монгольская династия Юань.

История Японии изобилует красивыми параллелизмами, общими чертами, возникающими у стран, вовлеченных в процесс вестерниза ции. Например можно вспомнить тот период развития страны, когда необходимость перемен начала подтачивать изоляционистскую политику бакуфу. В середине XIX в. значительным человеком в Японии был Токугава Нариаки (1800-1860), отец последнего японского сёгуна Ёсинобу. Нариаки был “западником”: в 1841 г. он основал в своем княжестве школу Кодокан (“Школа великого пути”). В этой школе самураи обучались естественным наукам и военному делу по европейскому образцу, применению огнестрельного оружия, этикету, стрельбе из лука, верховой езде. Реформаторская политика Нариаки вызвала недовольство бакуфу, он был отстранен от дел, но остался главой родового княжества, Мито. И вот, чтобы вооружить отряды своих самураев, он переплавил большие колокола буддийских храмов на пушки. Этому символическому событию гомологичен решительный шаг Петра, после Нарвы ободравшего колокола с православных храмов. Эти две весьма различные личности, Петр и Нариаки, демонстрируют, однако, общий склад “западнического” характера на национальной почве: презрение к традиционной церкви и страсть к новой технологии, решительный конфликт с традицией и стремление к западной науке. Только в Японии переплавка колоколов в пушки случилась в мирное время, безо всякой военной необходимости, и чуть не на 200 лет позже.

В этом смысле Япония представляет собой чрезвычайно интересную аналогию того капиталистического развития, которое мы наблюдаем в Европе. Ее “рыцарство” строилось на иных душевных силах (вассальный долг из преданности хозяину, а не личной чести и верности слову, как в Европе), ее “национальное государство” - сёгунат Токугава - является лишь аналогом Московского царства или Старой Англии. И точно так же “японская наука” не является явлением, гомологичным “всемирной”, то есть европейского образца науке, это совсем другое явление. И японское общество является поэтому квазидемократическим - лишь внешне похожим, мимикрирующим под парламентаризм западных держав. По этой причине мы не имеем права ожидать сходства результатов от процессов, по сути своей различных - и удивляться революции Мэйдзи и японскому чуду можно только в том случае, если мы верим, что событие Мэйдзи гомологично голландской революции XVI века или английской революции XVII, что японское развитие похоже на европейское. На самом деле у них другие трудности, а то, что нам дается с трудом, для них оказывается не слишком тяжелым.

Точно таким же уникальным “чудом” является взаимодействие труда и капитала в Японии: конфликты этих структур по сравнению со странами Запады очень слабы, поскольку высшей целью обеих сторон является устойчивость и процветание государства. Чудесна и политичес кая структура: при всем обязательном для приличной демократической страны богатстве выбора альтернативы у правящей партии нет. Устойчивость парламентской структуре придают все те же древние механизмы “восточного” общества: иерархичность отношений, патернализм.

Не случаен и конец “японского чуда”. Национальным талантом японцев является изумительная способность к самобытному практичному копированию образца. Когда Япония копировала культуру Китая, она добилась результата значительно более бедного, менее разнообразного, но более яркого и выпуклого; изящество Китая подчеркну то, а простота доведена до пустоты. Когда Япония копировала германский милитаризм, фашизм у японцев получился как живой. После войны образцом стали Соединенные Штаты - и появилось японское чудо 70-80-х годов, когда недавно побежденная и полуразрушенная страна создала вторую в мире по мощности финансовую систему. К 90-м годам образца не стало: Япония “догнала” лидера и пошла с ним в ногу. Однако насколько хорошо японская культура приспособлена к заимствованию, настолько же плохо она способна проторять новые пути.

Японский национальный характер

Выше оказалось возможным дать краткие наброски национальных характеров некоторых “классических” наций (греков, римлян, германцев). Сделать это было относительно легко, поскольку в исторической литературе накопилось много описаний характеров этих народов и читатель более менее подготовлен к такому описанию. Сейчас, после рассмотрения многих событий мировой истории с той особенной точки зрения, которая проводится в этой книге, можно вновь вернуться к теме национальных характеров, но уже на новом основании. Мы теперь уже знаем, что начиная с Нового времени в человеке развивается самосознание, человек развивается как личность. Это можно назвать развитием особой части души - души самосознающей. До этого, в греко-латинскую эпоху, развивалась другая часть души - душа рассудочная. На примере нескольких наций, игравших ведущую роль в то время, оказалось возможным раскрыть, что несла с собой в мир эта сторона душевной жизни.

В гораздо более древние эпохи, задолго до расцвета средиземно морских культур, человечество развивало другие области душевной жизни. Чтобы понять, что это были за области, можно взглянуть на самый яркий пример национального характера, сформировавшегося в те времена - на национальный характер Японии.

Японский национальный характер характеризуется следующими чертами. Ограниченность своей страной: плохо развивается мореплавание, несмотря на островную жизнь; японцы не идут в море, только устраивают прибрежные поселения. Торговля с Японией велась силами китайских и корейских торговцев. Нежелание японцев выходить в море выражается в полном отсутствии флота в древней Японии - их “суда” были долбленками, лодками, сделанными из одного бревна. Япония, островная страна, вела себя как сухопутная империя - даже в VII-VIII вв., когда была достигнута очень высокая степень централизации и страна покрылась отличными дорогами с регулярно расположенными почтовыми станциями, водные пути практически не использовались - ни морские, ни речные (до XVII в.). Другой островной народ, не любящий море - англичане - также очень мало развивали мореплавание в Средние века, в XII в. не вели морской торговли, однако ближе к Новому времени овладели морской стихией. У японцев тенденций к “овладению морем” не прослеживалось до конца XIX в.

Издревле для Японии характерна самоизоляция, автаркия, закрытость, культурная гомогенность. Уже в древней истории Япония закрывалась от контактов с соседними государствами, так что политика “блистательной изоляции” при встрече с европейцами была для Японии традиционным шагом.

По сравнению с европейцами и американцами японцев характеризует малая индивидуализированность, развитость коллективных форм поведения. Направленность на “коллективные усилия” подчеркивается строгими правилами социального поведения, жесткой стратификаци ей общества, в котором каждый знает свое место. Коллективизм традиционного японского общества был таким, что не было даже специального слова для обозначения индивидуальности. Характерно, что такое слово (“кодзин”) зафиксировано только в 1890 г. Сама проблема индивидуальности, возможности противостояния целей общества и индивидуума, появилась в Японии только после событий Мэйдзи и даже позже, первые проявления индивидуального начала можно датировать 10-20 годами ХХ века. Современная японская литература ярко демонстрирует именно это качество: вброшенная в Новое время Япония воспринимает индивидуацию как отвратительное и неестественное одиночество.

Японию отличает склонность к заимствованиям, отличная обучаемость, но всегда - добровольно и в своем стиле. Характер проявляется в подражательности, или можно сказать и иначе - подражательность не мешает проявляться своеобычному характеру, в характер нации подражательность входит как характерная черта. Наибольшее влияние на Японию оказала китайская цивилизация, но при анализе бесчисленных форм китайских заимствований вскоре обозначается особенность: они проходят формально, скорее по названию, чем по сути, и очень быстро принимают характерные стилистические отличия, позволяющие говорить об этих недавних заимствованиях как о чем-то специфически японском. Так была заимствована китайская правовая система: японский кодекс точно копировал все громоздкие китайские уложения, но реально использовались они едва на четверть. То есть писаный закон был стопроцентно “передовым” и китайским, а реально действовавший - совсем иным и вполне японским. Западная система управления и “западная демократия” были заимствованы точно так же и точно на тех же основаниях, как когда-то китайская система законодательства - с внешней стороны достаточно полно, по сути - с коренными изменениями. При этом уже в Японии VII-VIII вв. проявил себя “японский стиль” взаимоотношений с миром, не изменившийся в своих основах до сих пор: ставка делалась уже в те времена не на товарный обмен, а на know-how, готовые к использованию идеи.

Следующая черта, на первый взгляд не совместимая с постоянным заимствованием, - усиленная самоидентификация себя как нации.

Подчеркнутая и постоянно подчеркиваемая самобытность, непохожесть на других. Комплекс “отличия от других” проявляет себя даже в столь универсалистской деятельности, как научная; даже для научного открытия важно, что это не просто “научное открытие”, а “японское открытие” - у “японского” другая судьба: оно не подлежит серьезной критике и поддерживается при любых попытках опровержения.

Япония с древних времен осознавала себя как периферию цивилизованного мира, никогда (кроме очень кратких периодов в самой древней и самой новейшей истории) не претендовала на роль культурного центра. Сопоставление этой черты с предыдущей не позволяет здесь говорить ни о какой “скромности”, тем более что такие моральные категории к национальным характерам не применимы. Здесь точное осознание себя как края человечества, окраины культурного мира. С географическим положением впрямую это не связано: у находящихся в схожем положении англичан ничего подобного в национальном характере не наблюдается. Японцы же осознают себя как периферию, твердо отдавая себе отчет, что они именно таковы.

С древних времен для Японии характерна интенсификация хозяйства. Любые экспансии не проходят (нет расселения, завоевания оканчиваются крахом). Создается впечатление, что японцы непривычны к большим размерам. Экстенсивность во всех формах им чужда.

Отличает Японию и склонность к экономии во всем. Эта черта при характеристике японцев часто подчеркивается, но при этом в не слишком логичном ключе. Считается, что японцы экономны, поскольку их страна с древности была бедна ресурсами. Логики здесь не наблюдается, поскольку известно множество бедных ресурсами стран, которые вовсе не склонны к миниатюризации и интенсивному развитию. Для очень многих таких стран, напротив, бедность ресурсами означает стремление к экспансии - не обязательно военной. Можно вспомнить, что Древняя Греция также не была очень уж перенасыщена ресурсами, и однако Греция развивалась как торговая морская страна (или совокупность полисов, так точнее), вела активную колонизаци онную политику. Японцев же даже бедность ресурсами не заставила пойти на экспансию. Итак, Японию отличает стремление к миниатюризации, а также точность, прецизионность работ. Культурологи называют это явление “перфекционизм” - стремление добиваться совершенства в малом, в результате чего достигается культура малых форм.

Историки иногда называют японцев “близорукой” культурой. При вчувствовании в культуру и историю Японии возникает впечатление, что Япония очень хорошо и точно чувствует вблизи, но ничто так не чуждо японцам, как абстрактное, стратегическое мышление. Японцы очень тщательно осваивают ближнее пространство. “Японская культура как бы всегда смотрела под ноги” (История Японии, 1999: 13). “Взгляд на мир “сверху”, освоение дальних пространств и просторов никогда не были сильными сторонами японцев. Японское культурное пространство - это скорее пространство “свертывающееся”, нежели имеющее тенденцию к расширению”. (там же).

Если мы попытаемся соотнести развитие японской культуры со стадиями изменения человеческой душевности, мы обнаружим, что эта культура существенными своими чертами относится к стадии, предшествующей еще стадии развития души рассудочной. В те времена, из которых пришел к нам японский национальный характер, человечество развивало душу ощущающую, те области душевной жизни, которые сильно связаны с органами чувств. Можно сказать, что в то время развивались в человеке душевные способности, связанные по своему характеру с определенными органами чувств. Это не значит, что какие-то органы чувств были у народов этого культурного круга сильнее развиты, чем у других людей. Речь идет об областях душевной жизни, ведь люди, с особым вниманием относящиеся, например, к зрению или к слуху, к впечатлениям, поступающим от этих органов чувств, будут вести себя иначе, чем люди, более равнодушные к этим впечатлениям, хотя это не значит, что у таких внимательно относящихся к визуальным или слуховым восприятиям людей глаза будут больше, или уши будут лучше слышать.

Из черт японской культуры прослеживается тот орган чувств, который развивается особенно сильно в японской культуре. Это периферийный орган чувств, близкодействующий орган чувств, склонный к точному и совершенному ощущению малых деталей, отличающийся при этом строгой ограниченностью, замыкающий - скорее, чем открывающийся наружу, но при этом гомогенный. Это орган чувств, легко контактирующий с внешней средой, но при этом подчеркивающий чувство индивидуальности, отличности от других. Это чувство - осязание, этот орган - кожа.

Если на более поздних стадиях культурной эволюции греки и римляне развивали такие способности души рассудочной, как скульптурное ощущение понятий (греки) и волевая проработка политической жизни (римляне), то японцы с удивительной силой раскрыли характер кожи, осязания как органа человека, - того, что несет осязание душе человека. Другие народы той культурной эпохи, к которой принадлежит японская культура, развивали другие органы чувств.

Рассматривая ситуацию, сложившуюся в связи с вестернизацией Японии, мы снова обнаруживаем картину, отмеченную выше в связи с историей отмены крепостного права. В этом отношении мы встретили на Западе частное крепостное право, на Востоке - государственное владение лично свободными крестьянами. В России, стоящей между этими двумя мирами, мы нашли пагубное для нее в этом отношении сочетание черт: западное свойство частного рабовладения сочеталось в России с узаконивающим это положение дел государством, вмешивающимся в эти частные отношения. То же происходит и с экономическим развитием России. Запад характеризуется развитием наук и производства, частной инициативой и свободой личности, не связанной в существенных чертах своими проявлениями с государственной жизнью. Восток развивает экономическую инициативу государства, здесь властвует коллективная этика, экономика есть оплот силы государства и воспринимается прежде всего в этом качестве, а вовсе не как основа благосостояния граждан. В обоих случаях Запад и Восток своим, специфичным для каждого региона образом решают возникающие проблемы - крепостное право на Западе достаточно быстро было отменено, на Востоке не возникало, экономическое развитие независимо идет на Западе и достаточно совершенно копируется на Востоке. Россия находится посредине, между этими полюсами, в ней сочетаются западное частное рабство с государственным узаконением этого рабства, западные представления о собственности, индивидуальная этика и индивидуальная инициатива с попытками государства подмять развитие экономики, руководить им, основываясь на способах, принятых в государственно-правовой сфере.

Чтобы глубже вникнуть в эти проблемы, в соотношение этих двух сфер социальной жизни, как они взаимодействуют в России, надо обратить особенное внимание на развитие государственно-правовой сферы в Новое время, проследить, что происходит в этой сфере с тех пор, как старые феодальные формы власти сменяются национальной и затем сословно-представительной монархией.

Абсолютизм: империи Нового времени

Вслед за развитием национальных монархий наступает новая стадия развития государственно-правовой сферы в странах европейского региона, и в них начинают развиваться абсолютные монархии. Это явление из третьей группы событий относится к государственно-пра вовой сфере. Однако его протекание настолько сильно связано с характерными чертами Нового времени, что до рассмотрения Ренессанса и Реформации, позволившими нам описать важнейшие изменения в душах людей, перейти к объяснению абсолютизма было бы затруднительно.

В конце XVII века крупнейшие державы Запада стали колониальными империями. Создание империи связано с завоевательными войнами, сверхцентрализацией, выработкой нового (имперского) бюрократического аппарата управления, обновлением армии. Обычно у истоков имперской государственности стоят крупные исторические фигуры. Английская империя в полной мере сложилась со времен Елизаветы Великой. Возникновение французской империи связано с именами Ришелье и Людовика XIV.

Еще одним важным событием, совпавшим с временем становления империй, было кардинальное изменение хозяйственной жизни Европы, связанное с открытием Америки. До тех пор хозяйство в Европе было товарным, а не денежным, и денег не хватало, чтобы свести все хозяйственные операции к обмену денег, - не хватало золота и серебра. С открытием Америки золотые и серебряные потоки полились в Европу. Первыми колониальными державами в Европе стали Испания и Португалия в XVI веке. Но обстановка в Европе была такова, что колониаль ные приобретения этих стран обогащали Англию и Францию, так как после гибели Великой Армады (1588) экономическое и морское владычество было Испанией утеряно. Огромное количество драгоценных металлов, вливавшееся в Европу, сделало всю хозяйственную жизнь существенно иной: товарная экономика была, как золотым панцирем, прикрыта денежным обращением, которое существенно замаскировало товарные отношения. Экономика стала выступать теперь в очень сложном образе, не позволяющем сразу разобраться в сущности хозяйствен ных отношений: товарные отношения прикрылись денежными, отношения стоимостей - ценами. Однако деньги, универсальный товар товаров, обеспечиваются и поддерживаются государством. Экономика начала все в большей степени срастаться с государственной властью, зависеть от нее и, с другой стороны, определять власть в соответствии со своими нуждами.

Во Франции после кончины Ришелье (1642), который активно проводил колониальную политику, считая ее вернейшим средством укрепления государственной мощи, следующей крупной фигурой был Кольбер, министр Людовика XIV. Он также проводил колониальную политику, укреплял финансы, основал Ост-Индскую и Вест-Индскую компании. Произошло заселение французами Канады и Вест-Индии. В первой половине XVIII века Индию стали завоевывать французы, но в результате колониальных войн с Англией (1756-1763) уступили ее англичанам. То же произошло в Северной Америке: англо-французские войны (1756-1763) - и Америка досталась англичанам. Во второй половине XVII века Англия отбила (войны 1795-1811) у Голландии ее колонии (Африка, Цейлон, Ява). В 1703 португальские колонии перешли к Англии. В первой половине XIX в. Англия захватила Австралию и Новую Зеландию. В 1840-1842 и 1856-1860 Англия вела с Китаем “опиумные войны”, захватила Гонконг и получила значительное влияние в Китае. Франция в XIX веке захватила “новые” колонии в Северной Африке: войны 1830-1860 гг. привели к покорению Алжира, Туниса, Марокко. В 1858-1867 Франция захватила Индокитай.

История Англии и Франции показывают, как по разному складывается судьба абсолютизма. Абсолютизм достигает значительного развития, централизует страну, чем впоследствии пользуется революция. В Англии королевский абсолютизм делает лишь первые шаги: Яков I и Карл I пытались ограничить права парламента, что закончилось революцией. Зато, как мы только что вспомнили, именно на парламент ский период английской истории приходится расцвет английской империи. Это сопоставление проясняет природу империи. Ведь Франция также развернулась как колониальная империя в XVIII-XIX вв., и на значительном протяжении своего имперского периода вовсе не была абсолютной монархией. То есть можно видеть, что абсолютизм и парламентское правление сменяют друг друга, однако на развитии государственного аппарата и имперского характера управления это не сказывается. Тем самым проясняется удивительная вещь: абсолютная монархия и парламентская республика в тех формах, в которых они присутствовали в европейской истории Нового времени, являются по сути очень схожими государственными образованиями. Та или иная форма правления оказывается скорее окраской, стилем, и разные с виду стили могут с равным успехом скрывать одну форму государственной власти, опирающуюся на бюрократию.

Из этого наблюдения можно сделать вывод относительно важных социальных закономерностей. Является очевидным фактом, что хозяйственная жизнь современности очень быстро развивается, быстро сменяются ее формы, функции становятся все более специализиро ванными, взаимосвязи все более сложными. Современная хозяйствен ная, экономическая жизнь является очень высоко развитой и эволюционирует с большой скоростью. Что же касается форм культурной и особенно правовой жизни, то мы только что видели, что по сути они остались прежними; внешний облик некоторых правовых и политических институтов несколько изменился по сравнению со Старым временем, однако по своему основному характеру это очень старые учреждения. Итак, одна из частей общества - хозяйственная жизнь - переразвита относительно других частей; из-за этого в обществе возникают напряжения; развитие хозяйственной жизни сковывается устаревшими и не соотносящимися с ней формами права и культуры, а с другой стороны, хозяйственная жизнь слишком сильно воздействует в специфических областях культуры и права, искажает характер этих сфер. У общества растет горб.

Такое соотношение сфер резко отделяет империи Нового времени, абсолютистские государства и парламентские республики, от “ранних империй”. Если рассматривать изолированно только государственно-правовую сферу, эти два вида империй кажутся весьма сходными. Однако взаимодействие всех сфер общественной жизни в них организовано по разному, и в результате эти типы обществ не гомологичны. По этой причине распространение абсолютизма в Новое время и соответственно “волна” гомологичных событий относятся к третьей группе исторических явлений, к той, к которой относятся многие явления культуры, а не ко второй, связанной преимущественно с государствен ным устройством.

Таков характер современного общества; в первую очередь эта характеристика относится к обществу Запада. В других регионах планеты ситуация иная, но развивается в эту же сторону, поскольку именно западная цивилизация является сейчас наиболее прогрессивной, определяет направление развития других цивилизаций (как понятно, прогресс всегда достигается регрессом в иных областях, так что прогрессивность западной цивилизации ничуть не препятствует ее квалификации как регрессивной при сравнении с обществами древности в определенных аспектах). В этом западном обществе хозяйствен ная жизнь, переросшая правовую и духовную сферы, стала такой, что ее импульсы определяют мышление людей. И поэтому способом ведения хозяйства и экономическими реалиями определяется теперь государственно-правовая и культурная жизнь.

Это вовсе не абстрактные лозунги, это очевидные жизненные факты. Влияние экономических факторов на политические и правовые решения столь очевидно, что этот тезис можно подробно не расшифровывать. Что же касается вопроса о том, какая будет культура, как и какое образование будут получать люди, то он решается теперь исходя из экономических соображений. Степень влияния хозяйственной жизни на мышление и мировоззрение людей можно оценить по тому факту, что это положение дел - что образование определяется, попросту говоря, достатком, - полагается нормальным, единственно возможным, естественным. Кто платит, тот может обеспечить своим детям хорошее образование. Иногда “возвышаются” до суждения о том, что образование определяется потребностями государства в определенного рода специалистах. Между тем это вовсе не естественное и не необходимое положение; его ненормальность видна из того, что такая ситуация с образованием вредна для общества в целом и для хозяйственной жизни в частности. Правильно, когда образование ориентируется на способности, на индивидуальные таланты людей, то есть относится целиком к импульсам сферы культуры. Важно понять, что это является требованием современной общественной жизни, а не частным интересом каких-то групп людей.

Неправильность ситуации в разделении сферы культуры, образования, и государственных и хозяйственных соображений проявляется в том, что люди, образованные и воспитанные исходя из импульсов государственной и хозяйственной жизни, затем оказываются деятелями государственной и хозяйственной сфер общества и формируют эти сферы в соответствии со своими образовательными навыками. Отсюда и рождается все новое отставание государственной и культурной жизни от жизни хозяйственной. Люди не привыкли думать, что правовые и культурные учреждения являются изменяемыми, а не данными от века; люди привыкли полагать, что такие вещи, как суд, налоги, зарплата, деньги - это неизменные величины, как-то естественно сложившиеся и требующие неизменного к себе отношения. Понимание, например, того, что деньги есть не более как человеческое изобретение, которое может нуждаться в усовершенствовании, - такое понимание очень нелегко проникает в современное человечество, хотя практическая жизнь неустанно развивается именно в этом направлении (введение денег электронных, безналичных, кредитных и прочих видов денег).

Гипнотизирующее влияние хозяйственной жизни на людей усугубляется слабой осознанностью этой сферы жизни. Новое время характеризуется именно тем, что люди стали сознательнее, и потому все новые стороны общественной жизни теперь подвергаются или могут быть подвергнуты сознательной корректировке и осознанным и продуманным изменениям. Новое время требует от человека, чтобы он продумывал и изменял хозяйственные отношения согласно своим мыслям. На деле же человек не справляется с этими задачами и плохо понимает происходящее вокруг него в хозяйственной жизни. Этому способствует маскировка хозяйственных основ общества денежными отношениями. Сейчас деньги не только пронизывают хозяйство, но и подменяют собой многие стороны товарных отношений. С введением денег замаскировались многие истинные отношения между обществен ными сферами. Так, во времена господства безденежных способов хозяйствования было очевидно, что труд не является товаром, как не может являться товаром духовная способность, талант, дарование. То, что труд и талант производят, может быть товаром, а вот они сами им не являются. Это было очевидно из самой жизни до тех пор, пока не появился абстрактный товар, так что появилась возможность путаницы и представления о труде как о товаре. То, что хозяйственная сфера занимается преимущественно обращением товаров между людьми, замаскировано чрезвычайным развитием денежной сферы, денежного хозяйства. Деньги - абстрактный товар по замыслу изобретателей - стали-таки абстракцией, неподвластной конкретным экономическим соображениям. С деньгами связаны многие проблемы современной экономики, однако нет понимания того, что деньги есть не более (и не менее) чем машина (высокоинтеллектуальная, но от этого не менее механистическая), и относиться к деньгам следует как к удобному изобретению; в том, в чем это изобретение оказывается неудобным, его следует изменять и усовершенствовать, переделывать. Однако сегодня мысль о том, что можно переделывать способы функционирова ния денег, вызывает у людей священный ужас, которого давно уже не вызывают мысли о переделывании природы.

Приведенные выше общеизвестные даты развития различных государств Европы в Новое время маркируют имперский период развития государственности в Англии и Франции. В это же время растет Петербургская империя: сибирская экспедиция Ермака (1581-1584) происходила одновременно с основанием сэром Вальтером Рали поселения на острове Роанок (1584), Томск основан в 1604 (Джемстаун в 1607), Якутск в 1632 (Нью-Хейвен в 1638). В XVIII-XIX веках русские захватили Среднюю Азию (1731 - Младший жуз Казахстана вошел в состав России, в 1743 - Средний, в 50-е годы XIX в. начался массированный захват Средней Азии, завершилось ее покорение к 1885), укрепились на Дальнем Востоке. Это - рост Петербургской империи, вполне гомологичный развитию империй Английской и Французской, как Петр Великий в качестве строителя империи сходен с Елизаветой Английской и с Людовиком XIV. Именно на этот период приходится формальная дата - в 1721 г. Петр провозглашен императором.

Тем самым Россия также вступила на путь создания империи; имперский характер государства развился в ней вслед за Англией и Францией, поэтому параметру отставания не было, напротив, Россия здесь опередила многие страны Европы. Разные европейские государства постепенно втягиваются в это имперское, абсолютистское развитие. Не следует полагать, что эта стадия развития государств Нового времени необходимо связана либо с обширными территориальными захватами, либо с монархическим характером правления. Австрийская империя не слишком увеличилась по сравнению с этапом сословно-представительной монархии; Англия и Франция были империями без абсолютных монархов. Внутренним, характерным для имперской стадии развития является иной фактор, к рассмотрению которого мы перейдем немного ниже.

Помимо экстенсивного роста империй в них происходит интенсивная централизация. Причины ее различны; в России это был вывод из события Смуты. Децентрализация страны сделала очевидными выгоды сильной, централизованной государственной власти, и рост абсолютистских тенденций в России происходил очень быстро. Во всех странах, занятых образованием империй, рождался новый чиновничий аппарат управления, государство становилось более специализи рованным, централизованным, могущественным, все более управляемым - и все более механистичным. Из патриархального национального государства рождается “машина насилия”, только, конечно, не класса над классом, а просто машина управления имеющимся народонаселением - социальная властная машина. Мы уже видели, что эта возникающая имперская централизация имеет различные следствия - от увеличения конкурентоспособности страны, наращивания ее мощи, до “замораживающего” влияния на правовую сферу, что сказалось на поздней отмене крепостного права.

Период создания колониальных империй в Европе происходит одновременно с развитием абсолютизма. Понять его развитие можно только учитывая взаимодействие национального и интернационального, универсального в истории. Они всегда выступают парой, и характер проявления одной из тенденций зависит от другой. Когда в античности и в Средние века строились огромные полиэтнические империи, представления о национальном государстве не существовало. Это не значит, что не было национальных чувств: напротив, жизнь народа тогда была очень сильна, просто она не связывалась с идеями государствен ного комплекса. А в Новое время государство мыслится национальным, каждая этническая общность полагает необходимой ту или иную степень автономии - и в это же время возникает идея “настоящей” интернациональной империи, по сравнению с которой империи древности покажутся конгломератом поверхностно связанных регионов.

Первым этапом становления такой империи являлось развитие абсолютизма. Абсолютизм являлся вполне логичным переходом от национальной, сословной монархии предыдущего периода к новому этапу развития государства, в массе проявившемся в XIX-XX вв. Первые государства такого типа стали формироваться в XVI в., сразу после наступления Нового времени. Что же породило абсолютизм? Что позволяет выделять эту стадию государственного строительства по сравнению с “обычной” монархией? Территориальные захваты, имперская политика - факультативный, необязательный признак таких обществ. Характерна для них, как понятно из названия, именно абсолютная власть. Абсолютный характер этой власти подчеркивается преимущественно по отношению к старой аристократии, которая ограничивала монархию в прежние времена. Однако и этого недостаточно. Мы видели, что парламентарные формы правления не слишком существенно отличаются от абсолютистских, это один тип государственно го устройства Нового времени. Именно этот тип обществ сейчас главенствует в истории. Объяснить людям, что мы живем в эпоху абсолютистских обществ, не легче, чем объяснить рабам в римские времена, что их классовые интересы противоположны интересам рабовладельцев. Легко заметны те формы несвободы, которые уже отжили свое и в сущности преодолены; такие пережитки, как феодальные обязатель ства крестьянства ко времени Французской революции, чрезвычайно заметны. А то рабство, которое процветает в обществе, рабство, соразмерное исторической эпохе, остается невидимым для современников, - столь же невидимым, как для человека Востока было незаметно, что он находится в рабстве, которое с такой четкостью различал человек Запада. И все же остается фактом, что мы живем в одном из наиболее несвободных обществ в истории человечества. Духовная жизнь никогда не была столь контролируемой со стороны властных структур, как в современном свободном обществе. Контроль того, что называют “научным мировоззрением”, за “паствой”. несравненно сильнее церковного контроля в Средние века (хотя достигается этот контроль иными методами). Государственно-правовая жизнь - и та, став свободнее в некоторых отношениях, оказалась значительно сильнее зарегулированной во многих иных. Сравнивать свободу средневекового человека или тем более свободу эллина со свободой современного человека в демократическом, парламентарном, “правовом” обществе крайне затруднительно - системы отсчета, по которым можно было бы сравнить “количество” свободы, не совпадают друг с другом, свободы разных исторических эпох почти несоизмеримы.

Что же является внутренним, необходимым условием развития абсолютизма, почему он появился только с наступлением Нового времени и еще несколько столетий спустя, когда новые душевные импульсы смогли набрать силы, окрепнуть? Абсолютизм характеризуется такими “социальными технологиями”, как введение регулярной армии, постоянного налогообложения, приматом государства над церковью. Но и этого мало, эти социальные технологии появлялись не раз; регулярная армия существовала в Афинах; развитие всего синдрома этих социальных технологий через несколько сотен лет после начала Нового времени есть следствие более глубокой причины, позволяющей успешно их использовать.

Бюрократия: черты нового общества

Самое главное в абсолютизме - это создание бюрократии. Это новое явление, в Средние века его не существовало. Тезис о том, что бюрократия представляет собой новообразование Нового времени, что это специфическая реалия Нового времени, может показаться странным. Сходных явлений много: египетские писцы, китайские чиновники (ши), мусульманские катибы, византийские и римские государственные служащие - короче, работники аппарата управления так называемых древних империй. Однако мы уже видели, что существует два разных исторических пороха, одинаковых по химическому составу. Нам встретились два (как минимум) книгопечатания, одинаковых технологически - европейское и китайско-японское. Мы видели несколько типов явлений, похожих на рыцарство (европейское, японское, арабское, индейское и др.), внешне похожих, но внутренне крайне различающихся. Таких примеров множество, и одной из частных задач морфологии истории является отыскание таких явлений и их последова тельная гомологизация, выявление сходств и различий, оценка значимости расхождений и т.д. Государственные бюрократы-чиновники Нового времени отличаются от древнеегипетских писцов и китайских чиновников-ши не менее отчетливо, чем самураи от рыцарей, если всмотреться в глубину этих явлений, их внутренний смысл. Подобно тому, как воины существовали в самых разных типах обществ, но рыцарство представляет собой не просто вооруженных людей, так и чиновники были в очень различных общественных целых, но бюрократия представляет собой организацию чиновников особого типа.

Во всех традиционных обществах, на базе которых создавались “ранние империи” (египетские царства, средиземноморские автократии Сасанидов, Омейядов, Аббасидов, южноамериканские автократии и проч.) “чиновничество” возникало на базе клановых, почти племенных отношений (как это происходит, и посейчас видно на примере стран Африки). Проходя по иерархии от самых низших должностей к высшим, такой “чиновник” тащит за собой целую цепочку клиентов, родственников, друзей, зависимых лиц и т.д. Здесь дело не в указании на блат как таковой. Блат есть неизменный спутник формализованного аппарата управления. Формализованная иерархическая система бюрократии стремится к самосохранению и потому конкретная цель ее - ни в каком случае не принимать никаких значимых решений. Поэтому для того, чтобы какое-либо дело, входящее в сферу влияния бюрократии, было сделано, требуется блат. Однако в истинной бюрократии, бюрократии современных демократических государств, это блат “атомарный”, блат независимых единиц, система вычисления благ, получаемых от сотрудничества. В ранних империях их квазигосударственный аппарат работал по совершенно иному принципу; место современно го блата занимала клановость, семейственность; определенную государственную функцию выполняли люди одного племени, земляки, жители немногих близко расположенных сел. Это различие - клановости и современного блата - принципиально, поскольку современный бюрократический аппарат представляет собой единую систему, властную систему, и этот аппарат, несмотря на наличие в нем множества соперничающих групп, сохраняет свое единство. А внешне подобный государственный аппарат автократий, “ранних империй” (которые не были “настоящими” империями) с легкостью терял единство, распадаясь по признакам, связанным с клановостью, на группы конфессиональные, религиозные, национальные и т.д. Короче, внимательное исследование показывает между “бюрократоподобными” образовани ями древности и современной бюрократией не меньшие различия, чем между истинным западноевропейским рыцарством и внешне сходными, но глубоко отличными от него явлениями.

Макс Вебер выделял два типа бюрократии: традиционный “патримониальный”, иррациональный по типу действия, и современный тип, вполне рациональный. С его точки зрения, патримониальный тип развивался в области государственного управления и поддержания общественного порядка и существовал еще в древней истории, а современный рациональный тип бюрократии сформировался в Новое время и в наибольшей степени работает в сфере хозяйственной деятельности. По Веберу, крупное производство должно рационализировать общество, и оттуда, из хозяйственной сферы, исходят влияния, рационализирующие постепенно и традиционно патримониальную государственную бюрократию. В целом Вебер считал, что развитие бюрократии связано с огосударствлением собственности и в то же время опасался срастания государственной и хозяйственной бюрократий, что, по его мнению, могло привести к развитию тоталитаризма, нарушив главный принцип капитализма - невмешательство государства в хозяйственную жизнь. В этой концепции Вебера в целом верно выделены болевые точки современного взаимодействия государственной и хозяйственной сферы, но четкость предлагаемой концепции снижается отсутствием цели. Если мы вспомним, что в здоровом обществе государственная и правовая жизнь должны быть разделены, станет ясно, что срастание хозяйственной и государственной сфер действительно опасно для общества, однако до тех пор, пока мы будем полагать, что рационализирующие влияния на бюрократию исходят из хозяйственной сферы, достичь разделения сфер общества мы не сможем. На деле фактом является то, что хозяйственная по своему происхождению бюрократия в западном обществе становится во главе государственного аппарата и срастается с ним, и важно оценить этот факт; это не является нормальным и здоровым явлением, это проявление того, что правовая сфера работает сейчас на принципах “интереса”, исходящих из хозяйственной сферы. Хозяйственная сфера в современном обществе стала всемирной и почти универсальной; при приложении этих ее качеств к жизни правовой возникает тоталитаризм; тоталитаризм возникает сегодня из хозяйственной сферы при недолжном вовлечении ее импульсов в сферу государственную. При таком развитии бюрократии, при срастании ее с хозяйственной сферой, в современном обществе на новом уровне развивается кастовая система, но значительно более рациональная и механистическая.

Бюрократия - это структура управления, это иерархия профессио нальных управленцев, организованная и функционирующая по собственным законам. Прежние управленцы были “любителями”, знатными людьми, управлявшими государством не специальным образом, а помимо прочих своих обязанностей. Управление строилось на принципе родовитости и личной верности. Личные и должностные функции переплетались. Четкого разделения функций управления не было, на функциональные зависимости накладывались внешние по отношению к ним соображения знатности и влиятельности.

Аристократическое сословие, ранее выполнявшее функции управления, имело в соответствии с этой функцией совершенно иное строение, нежели у современной бюрократии. Иными были представления о должности: аристократ имел столько власти, сколько у него было влияния в связи с его богатством, земельными владениями, древностью рода, родственными связями и т.д. Должности подстраивались под лицо, выполнявшее должностные функции, но подстройка эта не могла быть точной, поэтому выражение “должностное лицо имеет столько власти, сколько отводит ему должность”, - было неверно, ситуация была почти противоположной: власть переходила от лица к должности. Поэтому частная жизнь и жизнь должностная были неразделимы, личными доходами покрывали нужды управляемой структуры, а доходы от должности становились доходами частного лица (принцип кормления с должности).

В результате начавшегося процесса централизации современных империй для борьбы с таким положением дел вводились чиновники -бюрократы. Чиновничество как составная часть государственной машины отличается четким определением должностных функций, определенными границами власти каждого должностного лица (должностные инструкции), наличием четкой иерархии чинов, разделением частной и официальной жизни должностного лица, что выражается в замене кормлений жалованьем. Со всей определенностью соответство вать этим признакам чиновничество прежних времен не могло в силу господства коллективной душевности и сравнительно малого веса индивидуума в обществе. И только в Новое время, в связи с ростом индивидуализма, создание централизованного аппарата управления привело к появлению нового явления, нового типа чиновничества - бюрократии. Бюрократия в силу своей специфики является замкнутой структурой, которая по своему устройству заинтересована прежде всего в самосохранении. Пороки бюрократии вытекают из ее положительных качеств, ради которых она и вводилась: личная заинтересован ность в деле приводит к пристрастности, бюрократ же работает по инструкциям и за фиксированную плату, что должно делать его беспристрастным исполнителем закона - и не заинтересованным в результате дела работником.

Прежде подобные образования размывались привходящими обстоятельствами (клановость, несовершенство организации, невозможность разделить лицо и должность), что не позволяло довести аппарат до полной механичности. В Новое время такая возможность появилась. Принцип родовитости вытесняется повышением “по заслугам”, что должно было сделать бюрократию бессословной и эффективной. Однако бюрократия вместо этого стала самостоятельным “сословием”. Эффективность функционирования также переродилась: в силу иерархичности строения сама же бюрократия решает, что является заслугой, а что - нет, так что рост чина в зависимости от заслуг оказывается внутренним бюрократическим делом, и сами заслуги определяются по “внутренним” правилам, с грифом “для служебного пользования”. Это, собственно, и означает, что бюрократия функционирует по внутренним, закрытым от проникновения извне законам. В этом смысле бюрократия является властной структурой в отличие от привилегированных сословий, существовавших в Средние века. Сословие своим положением в обществе призвано к власти и властвует “по желанию”, структура властвует профессионально, это ее единственная функция. Поэтому же управление впервые приобретает безличный характер. В Римском государстве времен империи государственный аппарат строился из вольноотпущенников императора, людей, лично ему преданных. В средневековых монархиях дружинники, князья, графы были связаны узами личной зависимости с монархом, вассалитет был свободным личным договором; эти люди были лично верны монарху. В отношении бюрократии бессмысленно говорить о личных чувствах - верности или каких-либо иных.

Бюрократия является одним из развитых плодов Нового времени, таким же новым социальным слоем, как рабочие, интеллигенция и буржуазия (“дары” Нового времени социуму). Эти (и некоторые другие) сословия образуют характерное общество Нового времени. Часто можно слышать, что бюрократия сама по себе не зло, злом она становится, когда превращается в саморазвивающийся организм, заставляя социум работать на себя. Это рассуждение сродни тому, что вода сама по себе не зло, противно только, когда она мокрая. Бюрократия неизбежно становится саморазвивающимся организмом. Сословия Нового времени не более “злы”, чем прежние сословия крестьян, торговцев и феодалов-дворян. Злом же это называть бессмысленно по другой причине - по причине логичности становления бюрократии в Новое время. Правильнее тогда называть все Новое время “веком зла” - однако оно является закономерным этапом развития человечества. Безличное управление с помощью бюрократии тесно связано с безличным характером законов Нового времени: на смену правовому иммунитету и, следовательно, личному праву Средних веков пришла формальная, государственная, безличная система законов. Именно в этот момент, еще в XVI веке, родился зародыш демократического общества, родилась идея равенства - вместе с новым, абсолютным государством и безличным правом. Вслед за рождением бюрократии появились и соответствующие ей типы государственного устройства. В Англии XVII в. возник новый тип парламентарного правления, во Франции и России несколько позже появились абсолютные монархии. Как уже говорилось, это две формы одного типа государственного аппарата (такое высказывание по сути является развитием мысли Токвиля, 1903).

Бюрократия проникла в экономику. Это также черта Нового времени; прежде чиновничество было характерной чертой государственной сферы, но поскольку характер душевности Нового времени способству ет таким явлениям, как бюрократизация, бюрократия проникла в различнейшие сферы жизни общественного целого. В частности, “одной из главных черт индустриальной экономики является бюрократическая организация производства, мобилизация трудовых ресурсов на рынок труда. В результате сложной эволюции, имевшей ряд этапов, эта экономика породила невиданное распространение бюрократических форм организации вне правительственной сферы” (Парсонс, 1998: 40).

Разделение труда, достигшее небывалых величин, привело к специализации профессий и их дроблению. В рамках специализации произошла институционализация профессий, то есть появление внутрипрофессиональной системы должностей. Теперь должностное лицо занимает свое место в экономике не по праву владения, необходимости его в производственном процессе или по личным качествам, а по назначению бюрократической структуры. Современное дифференциро ванное предприятие является бюрократической системой, контролирующей долю власти, выделенной участникам. Членство в бюрократи ческой структуре экономики определяется всем известной процедурой договора о найме. Каждый человек, устраиваясь на работу, входит в бюрократическую структуру, поскольку имеется документ об исполнении им обязанностей такой-то должности за определенную плату. В связи с этим появляется рынок труда.

В постиндустриальной экономике роль бюрократических структур еще более заметна. Собственно, вся современная индустриальная (и постиндустриальная) экономика выстроена за счет бюрократической организации производства. Точно так же, как государство современного типа не могло бы существовать без прошивающих его подобно скелету бюрократических структур, так и современная экономика функционирует благодаря опоре на бюрократию. Бюрократия в обществах Нового времени стала привычным решением множества социальных проблем, настолько привычным, что даже незаметным - как воздух; решение почти любого организационного вопроса начинается с разработки бюрократической структуры и бюрократических процедур. Социальные отношения между людьми заменяются формальными отношениями документов. Проникла бюрократия и в сферу культуры (наука и научные должности, университет и академическая бюрократия; церковь и бюрократия церковных организаций; бюрократические системы в искусстве). Относительно бюрократической организации церкви можно сказать вместе с М. Вебером (1994), что это не случайное “злоупотребление” нынешних иерархов, а древнейшая специализация развития: сюда включается и тенденция к образованию церковных орденов, и превращение сана священника в должность, независимую от личного качества занимающей ее персоны.

Описанные выше отрицательные черты современного обществен ного устройства обязаны своим происхождением упомянутой выше основной причине - недостаточным разделением сфер общественно го целого и болезненными взаимовлияниями, возникшими из относительного переразвития экономики по сравнению с государственно -правовой сферой. По этой причине трудовые отношения, в действительности являющиеся частью сферы права (Штейнер, 1993), выглядят как часть хозяйственной жизни, и потому кажется, что труд является товаром, за который дается заработная плата, - хотя достаточно очевидно, что труд просто не может быть товаром (товаром является только продукт труда). Это очевидно, и это не замечается нашим временем, задавленным понятиями, возникшими в уродливо переразви той экономической сфере.

Бюрократизация общественных структур есть путь смерти общества - как всякая чрезмерная специализация и дифференциация. Силы смерти, придающие мощь современному обществу, должны быть заключены в пределах той сферы, в которой они могут адекватно существовать - в пределах сферы законодательной, сферы государства и права. Чрезмерное распространение этих мертвенных сил, проявляющихся, в частности, в бюрократизации всех сторон общественной жизни, препятствует оздоровлению общественного организма; ни бюрократизированная экономика, ни бюрократическая культура не могут функционировать нормальным образом. И в этом смысле можно говорить о задаче ослабления переразвитой государственной сферы в современном обществе, что в данном аспекте обозначает дебюрокра тизацию различных сторон общественной жизни.

Есть у бюрократии и еще один важный аспект. В предыдущей главе мы выяснили, что современность все больше наполняется социальными машинами. Как только такие машины обнаруживаются, как сразу же истоки их начинают относить к самым древним временам. Ведь можно сказать, что гигантскими социальными машинами являются государство и церковь. Эти явления имеют некоторый “аппарат”, позволяющий им двигаться и функционировать, их деталями являются отдельные учреждения. Естественно, ничто не возникает на пустом месте, и корни бюрократии можно при желании возводить хоть к древнеегипетским писцам - с тем же успехом, как костер называть тепловой машиной. Если же придерживаться более реальных подразделений, то та новая, истинная бюрократия, которая родилась в Новое время, обладает такой удивительной чертой, как рациональность.

Рациональность форм организации бюрократии подчеркивалась различными авторами уже много раз; доказывать этот тезис нет никакой необходимости, можно только подчеркнуть, что рациональность эта пока очень слаба и что она непрерывно увеличивается. Огромные размеры пронизанных бюрократией общественных сфер и сравнительно слабая пока организованность самого бюрократического аппарата препятствует “высшим” формам искусственного мышления. Однако в экономической сфере вырабатываются все новые формы организации людей, эти формы создают все более свойственный им интеллекту альный продукт, и эти организационные формы все в большей степени сливаются с бюрократией как таковой, высшей хозяйственной и государственной бюрократией. “Менеджмент” стал пронизывающим все сферы управления понятием; те организационные формы, которые были открыты в научной лаборатории или на производстве, внедряются в политических и правовых проектах. Общество становится все более “рациональным” (не в смысле - умно устроенным, а в смысле порождения продуктов, подобных тем, что порождает индивидуальный человеческий разум). Государственный аппарат постепенно включается в эти организационные формы (“команды”, “аналитические центры”, эксперты и проч.), и государство, которому как форме общественной жизни всего около 400 лет, постепенно становится мыслящим - или по крайней мере выглядит таковым, что, согласно тесту Тьюринга, почти одно и то же. Достаточно сильно выраженным этот процесс рационализации стал примерно с середины - конца XIX в., когда начались массированные преобразования природы, когда человеческое общество шагнуло “от “растительного” состояния к рационально организованному” (Вебер, 1999: 108). То есть в основе нового общественного устройства государств современного типа лежат бюрократические структуры. На их основе организовано абсолютистское (демократическое) государство с его характерными проявлениями, в частности, “рациональностью”. Однако корни этой рационализации залегают много глубже.

В качестве объяснения абсолютистских тенденций XVI-XVII веков выдвинуто множество причин. Во-первых, объясняют его “естественным” нарастанием централизации в сословно-представительной монархии. Действительно, такая тенденция есть: каждый властитель желает иметь больше власти, государство всегда стремится контролировать возможно более широкую сферу общественной жизни. Однако эта причина не объясняет именно специфики абсолютизма и связанных с ним новообразований. С другой стороны, и до XVI-XVII века на протяжении тысяч лет существовали властители и централизующие тенденции, а абсолютизм появился лишь в XVII в., причем одновремен но в разных странах.

Другое объяснение - через баланс привилегированных сословий. К XVI веку буржуазия усилилась настолько, что могла уравновесить требования аристократии. Опираясь на вражду сословий, королевская власть смогла значительно усилиться. Это объяснение дает привязку ко времени - почему именно в XVI в. растет абсолютизм вместе с ростом буржуазии, развитием разделения труда, появлением мануфактур и т.д. Но это не объясняет, почему из всех подобных ситуаций причиной абсолютизма стала именно эта. История помнит много противостоящих высших сословий (брахманы и кшатрии в Индии, воины и жрецы в Египте, князья и дворяне в Европе). Иногда (но не всегда) монархия на их “балансе” усиливалась, но абсолютной не становилась. Кроме того, “баланс сословий” имел место при развитии абсолютизма во Франции, до некоторой степени в Англии, но ничего похожего не было в истории абсолютизма других стран - Испании, Пруссии, Швеции, России.

Объясняют абсолютизм также заимствованием, распространением его из западных стран. Это объяснение наиболее беспомощно: понятно, что государственная власть всегда кажется правителям недостаточной, но чтобы увеличить ее во много раз, качественно изменить, мало “посмотреть на соседей и возжелать в сердце своем”. То есть идея усиления государства совершенно не нова, ее нет необходимости заимствовать, а способы установления этой обновленной и усиленной власти зависят от обстановки в конкретной стране и заимствованы быть не могут.

Объяснение абсолютизма должно строиться иначе. Обычно ищут внешние действующие причины, что-то вроде характерных для механики последовательностей: шарик ударил в другой шарик, поэтому другой шарик покатился. В истории действуют сложные системы с обратной связью, в которых причины и следствия увязаны в единую систему, следствия многократно влияют на свои причины, причем не случайным образом, а для достижения эффекта наибольшей устойчивости всей системы в целом. И эти исторические, социальные организмы состоят из еще более сложных систем - из живых людей, ведущих себя сознательно и несознательно, но очень сложно. В таких условиях для любого события находится множество объяснений, множество причин, беда в том именно, что их так много, что признать одно из них истинным не удается. Большинство событий объяснимы из всей исторической системы в целом, а не как отдельное следствие отдельной причины. Для развития абсолютизма, как и для других подобных явлений, найдено множество причин, однако даже все множество найденных и частично противоречащих друг другу причин не изоморфно области следствий: всегда остаются существенные следствия, не проясненные анализом причин. Отдельные черты абсолютизма объясняются через баланс сословий или нарастание централизации, но специфической чертой, придающей европейскому абсолютизму особый облик, является развитие бюрократии. Если не прибегать к специфической характеристике явлений, привнесенных изменившейся душой человека в историю Нового времени, то история предстает кольцами бесконечного повторения; периоды централизации и децентрализа ции, развития и падения царств сменяют друг друга, китайский чиновник ничем не отличается от египетского писца и немецкого таможенника. Тогда пропадает специфика времени - и пропадает специфика эпохи, мы не можем более говорить об абсолютной монархии, о свойственной Европе истории, - все сливается в гомогенный поток. Однако на самом деле мы видим специфику времени, мы действительно можем отличить европейского рыцаря от самурая, и два пороха, известных истории, очень отличаются - ровно на Хиросиму. Поэтому мы и должны углубиться в историю, за уровень причин и следствий внешнего порядка, чтобы отыскать крупные перемены, заставляющие меняться все видимые снаружи ряды причин.

Самым существенным в абсолютизме является безличная власть государственной структуры - бюрократии. Именно она позволяет власти монарха (поскольку и пока он стоит во главе государства) усилиться до абсолютных величин. Другие особенности абсолютизма - постоянные налоги, всеобщая воинская повинность и т.д. Эти достижения абсолютизма являются также “общедемократическими” преобразованиями; большинство признаков демократии может существовать при абсолютной монархии: так, легко понять, что абсолютная монархия вполне совместима с всеобщим равным избирательным правом. Эти общественные преобразования являются простыми социальными технологиями, подобными многим научным открытиям, и входят в состав рассмотренной нами первой группы исторических гомологичных явлений, быстро заимствуемых в широких масштабах. Провести эти технологии в жизнь может только бюрократия. Только государственный аппарат бюрократического типа может обеспечить необходимую для этих технологий всеобщность, универсальность, последовательность. Итак, главное в абсолютизме - бюрократия, которая строится не на личном чувстве преданности монарху или монархии, не на чести и прочих личных чувствах, а на безличном профессионализме управленца. Такой настрой (и, следовательно, вся бюрократическая структура в целом) мог появиться только в Новое время, его могло принести только развитие души самосознающей. Поэтому впервые абсолютизм и появился в XVI в. - первом веке Нового времени.

Становление империй

Расцвет русского абсолютизма связан с реформами Петра Великого. Именно он обновил управление страной и создал бюрократию. Достаточно вспомнить реформы в периферийном управлении (административная реформа 1708-1710 гг.), обновление и изменения в системе приказов. Рождение бюрократии начинается еще в XVII в., когда в 1682 г. Федор Алексеевич отменил местничество. Однако настоящим годом рождения бюрократии в России можно считать 1722 - Табель о рангах есть истинная поэма бюрократической души. Продолжая борьбу с остатками феодализма, Петр в 1714 году издает Указ о единонасле дии, который уравнивал дворянское поместье с боярской вотчиной. Вместе с положением об отмене местничества (1682) этот указ истребил феодалов, бояре и дворяне отныне стали помещиками. Петербургская империя приобретает все характерные для этой стадии государства черты: в 1705 г. вводится рекрутская повинность (1 солдат с 20 дворов на пожизненную службу). Возникает новая армия с единым принципом комплектования, единообразным вооружением и обмундированием. Появляются воинские училища. Дальнейшее развитие абсолютизма шло достаточно быстро. При Николае I существенно увеличилась численность чиновников. В 1874 г. введена всеобщая воинская повинность (с 20 лет), служба длилась 6 лет, во флоте - 7, лица с высшим образованием служили полгода. В 1864 г. утвержден “Устав гимназий”, начало развиваться всесословное образование.

Чрезвычайно важным является тот факт, что Россия на этом этапе государственного устройства не отставала от развитых стран Запада, чему способствовала обычная на востоке Европы усиленность государственного начала. И в связи с этим особенно интересно обратить внимание на процессы государственного строительства в Центральной Европе.

Германия (с X века так называется восточная часть империи Карла Великого) к XIX в. оставалась раздробленной на более чем 300 княжеств, плюс земли свободных городов и “свободные земли” отдельных владетелей. После 1648 года, когда закончилась 30-летняя война, разоренные немецкие земли пребывали в крайне тяжелом состоянии. Священная Римская империя Германской нации, конечно, империей не была, однако название все же символично: Священная Римская империя восстановлена в 962 г. в результате завоевания Оттоном I большей части Италии; к этой формуле было добавлено “… германской нации” в XV веке. Эта “бумажная” империя официально существовала до 1806 г. В качестве государственного объединения Священная Римская империя была слабой, но культурную роль выполнила: именно благодаря претензиям немецких императоров в Центральную Европу с XII в. стали проникать нормы классического римского права. То есть это псевдогосударственное образование - Священная Римская империя - в большей степени была культурным образцом, чем политическим институтом.

В конце Средневековья, в XIII-XIV вв., в Германии распадались племенные герцогства, наследие Каролингов, и усиленно развивался феодализм. По сравнению с Францией - классической страной феодализма, по которой обычно производится отсчет, - развитие Германии было задержанным. К XV в. в Германии едва только начали складываться крупные княжества, происходило постепенное объединение разрозненных личных владений феодалов в компактные территории. Эта замедленная централизация Германии указывает на недостаточ ный синтез с романством; германский элемент, взятый в достаточно чистом виде, слабо склонен к централизации. В Англии и Германии была больше доля германства и потому государство было слабее, чем во Франции (хотя, несомненно, ситуация Англии существенно отличалась от того, что можно наблюдать в Германии: островное положение и внешнее завоевание привели к совсем иному эффекту).

В XVI в. начались войны, связанные с Реформацией. Войны длились на немецкой земле весь XVII и XVIII век. Северная война 1703-1721 гг. была одной из наиболее значительных. В этой серии войн выделились два крупных центра тяготения - Австрия и Бранденбургское курфюршество (вскоре присоединившее Пруссию). Национальной монархией Пруссию сделал Фридрих Великий (1740-1786), и в этом смысле это гомолог Ричарда III и Василия III. Пруссия усилилась после Семилетней войны (1756-1763) и раздела Польши (1772). В 1862 г. Бисмарк стал министром-президентом Пруссии, провел реорганизацию армии, в 1866 успешно воевал с Австрией, создал Северогерманский союз. Пруссия стала несомненным доминантом в Германии и смогла объединить немецкие земли. В этом смысле Бисмарк, как творец немецкой империи, гомологичен Петру, Людовику XIV, Елизавете Великой. То есть в Германии создание империи происходило на 200 лет позже, чем в России, причем одновременно Бисмарк решал вопрос объединения немецких княжеств - задачу национальной монархии.

Австрия выдвигается в ряд значительных национальных государств в эпоху правления Максимилиана I и Фердинанда II, в конце XVI - начале XVII вв. Централизации способствует угроза турецкого нашествия: поскольку централизованные системы лучше ведут себя в условиях кризиса, а в иные эпохи являются слишком неповоротливыми, любые кризисные явления способствуют консолидации национально го государства и централизации империи. Далее Австрию ожидали крестьянские войны (восстание Фадингера), войны с турками. Промышленная революция началась в Австрии в первой половине XVIII века - одновременно с промышленной революцией в Англии. Правда, процесс этот прервался и возобновился только в XIX веке при Меттернихе. Создание австрийской империи произошло вскоре после начала промышленной революции, в правление Марии Терезии (1740-1780) и ее сына Иосифа II (1780-1790). Становление империи происходило со всеми привычными признаками этого процесса: реформа армии, финансовая реформа, введение всеобщего подоходного налога, шаги к нивелировке сословий, усиление бюрократической централизации. Правда, австрийские завоевания имперского периода невелики (укрепление на давно захваченных землях Чехии, Венгрии, 1854 - оккупация Молдавии и Валахии). Проводилась колонизация Венгрии и Галиции, заселение этих стран немцами-поселенцами, государственным языком признан немецкий. Тут же воспоследовал и развал Австрийской империи: потеря Бельгии (1789), в 1867 добилась частичной независимости Венгрия. Окончательно австрийская империя развалилась после первой мировой войны под влиянием решений стран-победи тельниц, Англии и США (что дестабилизировало ситуацию на Балканах и создало в Юго-Восточной Европе постоянную “горячую точку”)..

Можно видеть, что одни развитые европейские государства отставали с объединением и государственным строительством (Германия), а усилия других в деле построения империи окончились крахом (Австрия). Еще более трудной была задача у Японии. В 1868 году произошла революция Мэйдзи. Одновременно были отменены сословные привилегии, отменены феодальные повинности, реформирован государствен ный аппарат и государственное устройство, обновлена армия, создана империя (захваты в Китае, Корее), начата промышленная революция - и прорублено окно в Европу. Только задача объединения страны была ранее решена национальным государством Токугава. Однако эта чрезвычайная концентрированность задач Германии и Японии в XIX веке, во второй его половине, не привела к кровавым гражданским войнам, задачи промышленного строительства в обеих странах были выполнены. В конце XIX в. - начале ХХ по уровню жизни населения Россия отставала от наиболее развитых стран (США, Англии, Франции, Германии), но шла вровень с Японией. Промышленная революция в Японии произошла в 80-х годах XIX в., примерно одновременно с Россией и примерно на сто лет позже, чем в Англии. Общим для России и Японии было и преобладание государства в общественной жизни. Однако к настоящему моменту мы отстали от Японии в экономическом отношении именно “навсегда”: это наиболее точное выражение указывает на иную дорогу; никогда не догонит путника тот, кто идет по другой дороге - и в другую сторону. Причину этого расхождения мы найдем в комплексе морфологических причин, которые мы рассмотрим несколько позже.

Глубинной причиной образования абсолютистских государств Нового времени было развитие индивидуальной душевности, со всеми ее следствиями для социальных систем. Именно поэтому процессы централизации шли в различных обществах всегда, однако в Новое время возникли вполне специфические образования - империи, а затем демократические государства. В рамках государственно-право вой сферы, второй группы гомологий, мы видим явления в определенной мере поверхностные, так что все, что мы можем сказать, - что империи произошли из национальных государств при усилении их централизации. Империя возникает, развязывает завоевательные войны, растет в них - или гибнет, как Австрийская империя после первой мировой. После второй мировой войны погибли почти все империи - Английская, Французская, Германская, Японская (развал первых двух произошел в 50-х годах с крахом колониальной системы). В ХХ веке этот процесс уже заканчивался; распад империй начался много раньше. Например, распад английской империи начался с того, что в результате войны за независимость отделились Соединенные Штаты. В 1871 г. английские войска ушли из Канады, в 1872 - из Капской колонии. Завершился распад империй в середине ХХ в. Выжила в то время только Русская империя, СССР, которая продержалась почти до конца века и тоже развалилась в результате особого рода войны - “холодной”.

Империи несут разное содержание, империя - только форма государственного устройства, а общество, в империи заключенное, может иметь различную организацию. Из бывших империй Запада нечувствительно образовались свободные демократические государства (“свободные”, “демократические” - здесь не содержательные определения, а термины: они так себя называют и другие их так называют, вот они и “свободные”). Рождение этих демократий произошло таким образом, что они как бы уже существовали - империи рухнули, и из них нечувствительно вылупились демократии, как одежду сменили. Такое развитие государственной сферы остается необъяснимым, пока мы рассматриваем только явления второй группы исторических гомологий. Только привлекая явления третьей группы, связанной с изменением человеческой души и в первую очередь заметной в сфере культуры, мы можем подойти к более глубокому пласту причин, определяющих возникновение абсолютистских государств и последующую смену ими “форменной одежды” на демократическую.

Тем самым мы рассмотрели все три группы исторических гомологий. Сначала (гл. 3) - распространение мод и заимствований, затем - развитие государственных образований. В этой главе мы завершили рассмотрение самой сложной группы гомологичных событий, тех, которые наблюдаются в сфере культуры и следствия которых проникают также в другие сферы общественной жизни.

Распространение событий второй группы уже не связано с заимствованиями, напротив, эти явления имеют эндогенную ритмику, как у часов. Если сходные состояния этих событий случаются одновремен но (что мы наблюдали в ряде случаев), значит, “часы” начали отсчитывать время одновременно, были одновременно “заведены”. “Завод” состоялся в конце XV - начале XVI вв. Способ распространения этих гомологичных событий - внешнее совпадение в результате общего закона развития и “общего старта” - принципиально отличается от заимствования и характеризует эту группу явлений. То есть если в случае с событиями первой группы одновременность была вырожденным случаем очень быстрого распространения волны заимствований, то здесь одновременность имеет иную природу. Как только что говорилось, причина этой одновременности - сходное развитие ряда сходных организаций, начавшееся одновременно и потому в общем случае одновременно проходящее гомологичные этапы развития.

Итак, одним из важных выводов является тот, что исторические эпохи, такие как Новое время, Старое время (греко-латинское), Древнее время (египетско-вавилонское) - имеют в определенном смысле локальный характер. Этот тезис можно выразить в максиме: “Новое время имеет место”, то есть несмотря на претензии каждой эпохи на универсальность, распространяются они лишь локально. Такое положение дел породило два типа исторических концепций - формационную (Маркс) и цивилизационную (Тойнби). Формационная концепция полагает, что все общества проходят сменяющие друг друга фазы (марксова пятичленка: первобытное общество - рабовладельческое - феодальное - капиталистическое - коммунистическое). Цивилизационная концепция говорит о замкнутых цивилизациях, без особой цели и направленности сменяющих друг друга. Обе концепции отражают лишь аспекты историческо го процесса и в строгом понимании обе неверны. Верной метафорой исторического развития человеческих обществ будет процесс эволюции, подобной в некоторых чертах эволюции биологической. Эволюция является направленной (“от амебы до млекопитающего”); с другой стороны, древние формы жизни сосуществуют с современными, более прогрессивными, и не уступают им в приспособленности, т.е. прогрессивность не может быть адекватно выражена в терминах адаптивности. Более прогрессивные (т.е. те формы, которые находятся дальше от начала направленных изменений) не обязательно оказываются более приспособлен ными и потому не вытесняют более примитивные формы.

Помимо этого, разнообразие форм столь высоко, что ранжирова ние их по степени прогрессивности является очень неблагодарной задачей, на каждом достаточно высоком уровне организации находятся формы, попавшие туда различным путем и осуществляющие этот уровень разным способом. В рамках этой метафоры исторического процесса не является удивительным, что мы сейчас видим общества “Востока” (от Дальнего Востока до Южной Америки), общества, наследующие традиции очень древней стадии развития человечества, а также общества, наследующие традициям следующего, индийского культурно-цивилизационного этапа, древнего переднеазиатского, египетско го и античного. В определенном отношении античной, латинской культуре наследуют общества Южной Европы и некоторые общества Западной Европы (Франция). При этом появление новых форм с их принципиальными отличиями в определенном смысле сближает все старые формы: перед лицом новых качеств прежние различия оказываются менее важными. По этой причине с появлением греко-латинских форм обществ, затем, в новое время, и развитием германской системы обществ, прежние общественные организмы по контрасту с этими новообразованиями могут быть сближены в общем геополитическом понятии “Востока” (или “Юга”). По этой же причине те общества в Европе, которые в некоторых отношениях повторяют и продолжают развитие древнего египетского периода (например, Италия), поверх этого сходства несут ряд сходств с латинским периодом. В “чистом” виде древнее наследие выступает редко, пласты времен накладываются друг на друга, так что о повторении развития предыдущих эпох можно говорить только в отношении некоторого пласта культуры и общественной жизни, но не о всем объеме событий в целом.

Вспомним, что характерной чертой событий первой группы являлись “быстрые волны”, в пределе это были одновременные события, распространявшиеся путем заимствований. События второй группы также в существенном отношении были одновременны, но определялось это внутренним ритмом их развития, и заимствования не оказывали существенного влияния на их распространение.

События третьей группы характерны тем, что распространение их происходит волнами, но волны это “медленные”. Кроме того, эти события затрагивают только те страны, в которых соответствующее изменение души произошло, т.е. как и явления второй группы, они имеют эндогенную ритмику. Ничего похожего на церковную реформу, которую мы наблюдали на примере Реформации, не наблюдается в других, нехристианских регионах мира. Точно по тем же причинам не находится гомологов Ренессанса в иных культурных регионах. Аналогичных Ренессансу явлений много, особенно если рассматривать Ренессанс как явление дестабилизации культуры, когда структура культурной жизни особенно охотно воспринимает новизну (и особенно легко забывает старое). Периоды культурной дестабилизации повсеместны, но это - не гомологи европейского Возрождения. Специфические черты, делающие эту эпоху равной себе - не просто культурный расцвет на фоне обращения к богатому культурному наследию прошлой эпохи, а возрастание роли личного творчества. Растет индивидуализм, сопровождающийся преступлениями в ничуть не меньшей степени, чем гениальными творениями. Гомологов такой культурной эпохи в иных регионах нет. Как было указано, абсолютизм, а затем и демократия, тоже имеют локальный характер распространения. Этим не утверждается, что события этой группы напрочь отсутствуют в нехристианском мире. Говорится только, что события данного культурного круга не имеют гомологов в иных регионах, а там, вполне возможно, идут свои процессы, никак не затрагивающие христианский мир.

Третья группа событий связана преимущественно не с явлениями “технологии культуры” и не с государственным устройством как таковым а, скажем так, с общественным устройством, с общественным аспектом культуры. Темп развития этих событий в значительной степени зависит от конкретных особенностей страны, волна то пробегает мгновенно (как после выступления Лютера), то идет медленно (как в Англии). В целом волны событий этой группы медленные, процессы развиваются веками, а не десятилетиями, и в каждом регионе у таких событий “свое время”.

Итак, в XIV, XV и в начале XVI века в Западной Европе произошли изменения в душах людей, проявившиеся в культуре. Причем произошло это таким образом, что в Южной Европе изменения души проявлялись в первую очередь в таких отделах культуры, как язык и искусство, а в Средней Европе преимущественно в сфере языка и религии. Относительно изменений в искусстве и религии все понятно, Ренессанс и Реформация именно так обычно и понимаются, а что касается языка, то имеется в виду создание национальных языков в это время: современный итальянский создан в значительной степени Петраркой и Боккаччо, а немецкий - Лютером.

Несмотря на различие сфер проявления, это было одно и то же изменение, поскольку происходящее в культурах обоих регионов можно охарактеризовать, обратив внимание на общие черты происходящего. Это рост личностного начала, то есть уделение большего, чем раньше, внимания индивидуальности, которая как бы всплыла на поверхность культурной жизни, стала особенно очевидной; это пересмотр культурных традиций, новое, сознательное отношение к ним, откуда следует их пересмотр и изменение; это новое внимание к телу человека, телесность возникшей культуры. Все эти характерные черты душевного изменения говорят о том, что кроме развитой на протяжении Средневековья души рассудочной, связанной с проработкой понятий, внимания к общему, над-индивидуальному, теперь вступает в развитие другая часть души, душа самосознающая.

То, что душа самосознающая проявилась столь различным образом на юге Европы и в центре ее, говорит о характере народов, населявших эти регионы. В России это изменение души произошло несколько позднее, начиная с XVI века, и характеризовалось изменениями прежде всего в религиозной жизни (никонианское обновление обрядов и раскол), а также начавшейся примерно с этого времени секуляризацией искусства. Такой характер происходивших в России изменений говорит, во-первых, о промежуточном, в определенном отношении, характере ее народной души между югом Европы и ее центром, а также о большей близости русской народной души к немецкой, чем к итальянской. Однако совсем иной ход, который приобрели в России процессы, связанные с рационализацией религии, указывает и на кардинальные отличия немецкой народной души от русской. Существенных изменений в языке, насколько мне известно, в это время в России не произошло, хотя чуть западнее в Восточной Европе существенно изменился именно язык. Григорий Сковорода является творцом украинского языка не в меньшей степени, чем Лютер - немецкого.

Выше было отмечено, что личности людей в Возрождение стали иными, более отчетливыми. Личности стали не крупнее, но рельефнее. С феодальные времена существовал особый вид выплат - рельеф (relevium). Так назывался взнос, который делал вассал-наследник в пользу сеньора, вступая во владение феодом. Проще говоря, вассал платил налог на наследство. Это феодальное право было потом оккупировано государством современного типа, причем без особых на то оснований. Ведь рельеф платили истинному собственнику феода - сеньору, это плата за разрешение пользоваться феодом согласно прежнему уговору. Теперь же налог на наследство платится государству, хотя бы оно не имело отношения к наследуемому имуществу. Точно так же в средневековье существовал налог в пользу сеньора, выплачиваемый за покупку феода (rachatum), и сегодняшний налог на продажу происходит от этого рахата столь же произвольным образом, как и налог на наследство.

Так вот, Новое время, сменяя Средневековье, уплатило рельеф: более выпуклая и отчетливая ренессансная личность стала таковой за счет тени; резкую тень отбрасывают люди Возрождения, их сопровождает моральное зло и тяга к разрушениям. Углубление личности достигается отбрасыванием тени. Люди Средневековья в этом отношении более плоские; их залитые мягким светом образы потому и кажутся бледнее и невыразительнее, что тени в них мало, они не рельефны.

Итак, мы отыскали явления, которые знаменуют переход к Новому времени в культуре - Ренессанс и Реформацию. В сфере государственного устройства мы также нашли явление, возникающее в связи с особенностями Нового времени и датирующее его наступление. Это абсолютизм, появившийся в результате создания особой властной структуры - бюрократии. Как и многие другие явления этого культурного круга, он возникает сначала в Западной Европе и движется на северо-восток. Как Восточная Европа была затронута Реформацией на 150-200 лет позже, чем Центральная, как Ренессанс проник на север Европы несколькими веками позже, чем его появление в южной Европе, так и абсолютизм пришел на север Европы и в Россию примерно на 150 лет позже, чем в страны Западной Европы.

Подведем пока итоги нашего рассмотрения. По характеру распростра нения гомологичных событий мы можем выделить три типа процессов:

1) исходящие из культуры импульсы в виде научных открытий и технологий (в том числе социальных), которые питают экономику и потому быстро распространяются путем заимствований. Тем самым становится очевидным, что экономика в историческом аспекте зависит от культуры, тогда как в каждый момент времени экономика является донором для современной культуры, питаясь культурой прошедших времен. Заимствованные явления этой группы распространяются нелокально, по всему доступному историческому пространству, при этом химеры порождаются редко: явление легко встраивается почти в любой контекст (что, кстати, говорит о его относительно малой значимости).

2) Схема государственного развития - процесс специализации государства, сопровождающийся, естественно, централизацией, унификацией значительной части элементов, специализацией и дифференциацией (следствие дифференциации органов - интеграция целого) других элементов (в этот процесс включается также эволюция в правовой области, которую мы не рассматривали: кодификация законов, преобразование суда, институт адвокатуры и т.д.). Это государственное развитие имеет эндогенный ритм, заимствования не распространяются за пределы определенного региона. Государственное развитие склонно замыкаться в кольцо, образовывать цикл. Это тот аспект истории, который “возвращается”.

3) В сфере культурной жизни наиболее отчетливо проявляются согласованные изменения душ людей. Эти процессы выглядят как медленные волны, распространение которых ограничено определенным культурным регионом. Заимствования здесь имеют второстепенное значение и плодотворны только внутри данного региона; вне его заимствования порождают химеры. К такого рода процессам относятся Ренессанс и Реформация, с ним связано становление абсолютизма, увеличение числа свободных граждан государства, исчезновение сословий, появление бюрократии, демократизация и омассовление общества - короче, становление современного “свободного” общества. Этот аспект, накладываясь на два предыдущих, и раскольцовывает историю, позволяет механике социальных процессов развиваться эволюционно.

Развитие человеческой души, изменения душевной жизни человека являются причинами, вызвавшими к жизни различные историчес кие эпохи от слабо известной нам древнеегипетской и еще более ранних эпох к современной, германской эпохе, и далее, к эпохам будущего. Теперь, проглядев содержание нескольких исторических эпох, мы глубже познакомились с морфологией истории и представляем себе уже не только членение общества, но и глобальное деление истории на эпохи. Теперь снова попробуем собрать целое из этих морфологи ческих элементов. Какой предстает всемирная история при оперировании такими единицами?

Глава VIII. Человеческая история как частный случай развития: морфология истории как результат изменений человеческой души

Законы развития и трехчастное общественное целое. - Немецкий сдвиг и русская гетерохрония. - Полярность: Запад и Восток. - Градиент. - Развитие как целое. - Демократическое общество. - Вытекающие из морфологии истории прогностические представления.

Мы установили, что специфика развития души в Новое время состоит в особенном развитии самосознания людей, в усиленном развитии их Я. Как уже отмечалось, такие характеристики эпох развития душевности следует понимать не как некий достигнутый этап, не как данность, а скорее как задачу данного времени, как требование эволюции человека. Способность к самоосознанию развивается в душах людей Нового времени и общественная жизнь изменяется таким образом, что все с большей силой требует применения этих качеств людей к общественным делам. Если прежде общество развивалось “само собой”, как отделенный от сознательных усилий человека социоприродный организм, то теперь оно все в большей степени становится зависимым от тех решений, которые по поводу общественной жизни принимают люди.

Мы видели, что жизнь общества можно разделить на три сферы - сферу культурной жизни, которая включает в себя все, исходящее из индивидуальных способностей человека, из его талантов (в том числе и талантов к физическому труду, и талантов в сфере предпринимательства), сферу государственно-правовой жизни, в которой при помощи принципа равенства, исходящего из чувства справедливости, устанавливаются отношения между разными людьми, и сферы хозяйственной жизни, которая исходит из желаний и потребностей людей и включает в себя все, что связано с обменом товаров, с производством материальных благ для себя и для других.

Эти три сферы общественной жизни должны организовываться в соответствии с теми особенностями характера, теми душевными изменениями, которым общество обязано своим происхождением. Эти душевные изменения связаны с усилением Я в структуре личности, откуда вытекают и все последствия для других сфер человека - повышенное внимание к телесности, особая бодрственность духа, критичность и недоверие к авторитетам, самостоятельное осознание происходящего; гибель древних традиций и поверхностный скептицизм; вместе с вниманием к собственному телу человек вглядывается в материальный мир, и рождаются современные наука и техника; в экономической жизни растет разделение труда и появляются многие специфические феномены, которых не было в прежних обществах.

Сейчас люди сравнительно легко понимают, что культурные институты - это дело рук людей, это учреждения, которые люди могут сознательно изменять и пытаться улучшать. Несколько труднее приходит понимание этого факта относительно государственных институтов. А хозяйственная жизнь до сих пор понимается как данность, как “закон природы”, который можно использовать, но нельзя изменить. Это кажется парадоксальным: именно хозяйственная жизнь особенно быстро развивается в Новое время, именно в ней огромное место стали занимать рациональные методы, эта сфера жизни чрезвычайно интеллектуализирована, - и именно эта сфера воспринимается как отделенная от сознательных усилий человека. Грубо говоря, все знают, что всеобщая воинская повинность и телевизор - это человеческие изобретения, но вот то, что деньги - не более чем такое же изобретение, столь же функциональное и изменяемое в случае нужды, - это понимается с огромным трудом.

Между тем в первую очередь в хозяйственной сфере сказались душевные изменения, произошедшие с человечеством в Новое время. Хозяйственная жизнь Нового времени по сравнению с предыдущей эпохой изменилась особенно сильно, и это изменение характеризуется прежде всего повышенной сознательностью действий. Экономика стала, по выражению М. Вебера, целерациональной, отсюда и многие черты, отличающие ее от предыдущих способов хозяйствования - ориентация на прибыльность и эффективность, способность к планированию результата, рационализация управления, в том числе особая роль денег. Эти черты хозяйственной жизни в силу доминирования этой сферы в современном обществе распространяются и в другие сферы общественной жизни. Сходные черты организации приобретают политика, наука, религия (наиболее яркий пример - протестантизм), и потому, например, так вырастает область науки в культурной жизни общества. Наука является компонентом культурной сферы, в наибольшей степени доступной рационализаторскому влиянию. Важно подчеркнуть, что рационалистичность, которую сегодня мы можем наблюдать повсеместно (если говорить более приближенным к действительности образом, то следовало бы сказать - требования к которой мы можем наблюдать повсеместно) - в производстве, в управлении и даже в быту, исходит не из науки, а именно из сферы хозяйственной жизни и из тех общих глубинных изменений, которые претерпела человеческая душа на заре Нового времени. При непредвзятом наблюдении происходящего можно видеть, что, например, в быт рациональность проникает не из науки как таковой, а именно из современной хозяйственной жизни, из кредита, семейного бюджета, планирования семьи и прочих особенностей современной жизни. Эта рационализация быта подкрепляется общей рационалистической окраской мировоззрения современной эпохи. Точно так же можно видеть, что возведение экономического успеха в религиозное призвание, что сделано этикой протестантизма, - этот факт есть лишь частный случай, показывающий ориентацию душевных действий нашей эпохи, а не специфическое свойство именно протестантизма.

Законы развития и трехчастное общественное целое

Попытаемся теперь хотя бы на самом обобщенном уровне представить себе развитие общественного целого во взаимодействии всех трех отмеченных сфер. То, что относится к области духовной культуры, есть прежде всего жизнь мышления, жизнь представлений и идей. То, что в качестве индивидуальных мыслей и представлений вносит человек в мир, то относится к этой сфере общества. И поэтому сфера культуры - это вовсе не “искусство” в современном понимании, точнее, далеко не только искусство. Это и идеи по управлению производством, и научные представления, и моральные и правовые представления.

Сфера культуры в здоровом общественном целом не совпадает с тем, что мы называем “культурой” сейчас; она включает, например, также уголовный суд (поскольку решения его должны проистекать их моральных и воспитательных соображений), и некоторые аспекты, которые ныне относятся к хозяйственной жизни (поскольку предпринимательские, управленческие идеи есть часть сферы культуры). В хозяйственной жизни проявляются человеческие потребности, они исходят из желаний и воли людей. Именно по этой причине к хозяйственной жизни относится все, связанное с обменом товаров. Поэтому к сфере хозяйствования относятся многие вопросы, которые решаются сейчас полностью или частично государством, в том числе вопросы планирования производства, таможенных сборов, определение цен, аппарат денежного обращения, который сейчас находится во власти государства.

Третья сфера - сфера государственно-правовой жизни - соотносится с жизнью чувств, мы уже видели, как право развивается из чувства справедливости; в сферу права должно переходить из морали то, что становится общезначимым в общественной жизни людей. К этой сфере также относятся элементы жизни общества, ныне в нее не включаемые: трудовые отношения есть часть правовых отношений, а не хозяйственно-договорных, вопросы владения и собственности в гораздо большей степени, чем сейчас, должны относиться к правовой, а не хозяйственной сфере.

Из этих кратких замечаний видно, что многие институты, на деле относящиеся к определенной сфере общества, сейчас находятся под контролем иной сферы. В этом и проявляется смешение сфер, препятствующее здоровому функционированию общественного целого. При этом мы в самых общих чертах можем указать на те периоды истории, в которых сформировалось нынешнее состояние этих сфер. Основные импульсы правовой сферы развились в египетскую эпоху истории (точнее, были в ней в существенных чертах подготовлены с тем, чтобы окончательно проявиться в следующею эпоху), культура в основных своих установлениях развилась в греко-латинскую эпоху, а хозяйственная жизнь есть то, что специфическим образом развивает Новое время.

Три рассмотренных типа процессов, - правовой, хозяйственный и культурный, - относящихся к различным сферам общественной жизни, в каждой стране по своему сочетаются, по разному накладываются друг на друга. Описанное выше переразвитие экономической сферы (по сравнению с государственно-правовой и духовной) наблюдается на Западе, в пределах западного типа обществ. Ощущение такого положения дел пронизывает современную культуру и понимается многими людьми. Часть людей пишет исследования, основывающиеся на таком понимании, другие ощущают это более смутно, но все же чувствуют проблему, связанную с переразвитием экономики. Например, можно обратить внимание на литературный жанр “робинзонады”, развивающейся в западной литературе с XVIII в. Привлекательность образа Робинзона в Новое время в том и заключается, что у этого героя, в выстроенной вокруг него ситуации, наблюдается полная оторванность культурных и правовых импульсов от хозяйственной жизни. По этой причине распространение “робинзонад” - симптом определенного общественного устройства, в котором каждый человек ощущает себя Робинзоном, поскольку его правовая и культурная жизнь насильственно оторваны от его существования как хозяйственного субъекта. То есть по сравнению с хозяйственной жизнью западного общества его правовая и особенно культурная сфера выглядят недоразвитыми, не поспевают за хозяйством в своем развитии.

Но западное общество - не единственное, существующее на планете. Остальные регионы по сравнению с бурно развивающимся Западом выглядят довольно похожими друг на друга, хотя на самом деле они крайней разнообразны по своим истокам и способам развития. Эти регионы можно объединить словом “Восток”; Восток включает общества традиционного типа. Восток, повторяю, значительно более разнородная категория, чем Запад, сама возможность объединения столь разных культур в общую категорию возникает только благодаря появлению Запада: главенствующая роль этой относительно однородной культуры позволяет объединить все остальные культуры, не относящиеся к Западу, в одну общую категорию. Для этого несколько искусственно выделяемого Востока характерно, напротив, недоразвитие хозяйственной сферы общества по сравнению с государственно-правовой и культурной сферами. Наиболее интенсивно развивающийся член современной общественной жизни - хозяйственная жизнь - задает направление процессов модернизации: вестернизуются именно страны Востока, подвергаясь более или менее сильному западному влиянию. Однако оба состояния общества, которые мы застаем в мире, и общество Запада, и общество Востока, не являются нормальными, здоровыми. Общество должно характеризоваться гармоничным сочетанием сфер; любое пере-или недоразвитие оборачивается болезнью. И мы видим, что многие страны Востока болеют переразвитием государственной сферы - тоталитаризмом, а страны Запада болеют от недоразвития политической и культурной сфер жизни.

В результате разного сочетания стадий развития общественных сфер образуются ситуации, когда этапы, в одной стране связанные друг с другом, в другой разобщены значительными промежутками времени, причем не только хронологического времени, а и собственного времени развивающейся системы, и происходят в совершенно разном мире; так, революция, происходящая в полуфеодальном обществе, значительно отличается от революций, совершающихся в XX веке. Гомологичные культурные (экономически значимые) события совершаются на принципиально различных стадиях государственного и общественного развития.

Ситуация усугубляется тем, что люди не вполне осознают, чем именно характеризуется современный этап развития той или иной общественной сферы. Принято полагать, что прежние общества были пронизаны предрассудками и суевериями, а духовная жизнь современного общества отличается своей рационалистичностью. Однако рассматривая современное общество и сравнивая его с обществом Средневековья, мы наблюдаем несколько иную картину. Культурная жизнь средневекового общества отличалась рационалистичностью (хоть и не в тех формах, в которых мы сегодня привыкли представлять себе “рацио”); хотя в культурной жизни доминировала религия, эта религия была в значительной мере рационализована (схоластика). Напротив, хозяйственная жизнь в Средние века не была рационалистической. Хозяйство было немонетарным, и потому без денег, этой всепроникающей бухгалтерии, рациональность ведения хозяйства была невелика. Что еще важнее, разделение труда было еще слабо развито, и потому (как это ни странно звучит) хозяйство по своему типу было более эгоистическим: человек работал на себя. Это, собственно, и есть ситуация натурального хозяйства.

Современное общество устроено совершенно иначе. В прежние времена рационализованная культурная жизнь формировала жизнь хозяйственную. Это действительно было так - вспомним знаменитую церковную десятину. Было принято, что любой производитель должен отдавать церкви (представителю и организованному институту культурной жизни) десятую часть дохода, - и это установление выполнялось. По своей экономической сути это была акция дарения из хозяйственной сферы в сферу культуры. Так обстояло дело и задолго до появления христианства - десятину выплачивали храмам в Ахеменидской державе. В Новое время развилось другое общество, в котором место религии заняла наука. Эта наука не является сама по себе рациональной; говорить о сквозном рационализме современной науки может только тот, кто либо не знает современной науки, либо не представляет себе, что такое рационализм. Современная наука в глубочайших своих основах экспериментальна, а вовсе не рациональна; можно обратить внимание на самую развитую и передовую ее часть - ядерную физику. Как известно, явления микромира приняты непостижимыми, непредставимыми, то есть нерациональными, и однако именно эти явления формируют идеал научности, причем в такой мере, что скорее объявят рациональность не соответствующей тому, чем она должна быть, чем усомнятся в рациональности физики. В современной науке даже математика перестала быть областью рациональной деятельности, математически значимым является не понятое, а выведенное.

Зато стала чрезвычайно рационализированной другая сфера общественной жизни - сфера хозяйственная. Именно из слияния с хозяйственной жизнью, из того, что сейчас называют слиянием науки и техники, науки и производства, из этого слияния в науку и культурную жизнь в целом притекает рационализм. То есть ситуация обратна средневековой: в обществе теперь доминирует рационализированная хозяйственная жизнь и от нее зависит менее рационализированная культурная жизнь. Важнейшим свойством хозяйственной жизни Нового времени является ее рационализация, формулировка целерациональных действий и рациональный расчет способов их достижения. И эта рационализированная хозяйственная жизнь отличается сейчас чрезвычайно сильным развитием разделения труда, так что каждый человек работает на других, все, что он зарабатывает, есть результат его взаимодействия с обществом, а не не его индивидуального труда.

Это не оценочное и не нормативное суждение, а факт. Если человек произвел товар или финансовую операцию и в результате получил прибыль, то эта прибыль не является только результатом продажи данного товара или проведения данной операции, она зависит также от состояния дел в мировой экономике, от курсов валют, от соотношения цен товаров, от количества товаров, произведенных другими производителями и массы других факторов. Значит, прибыль от экономической операции не может рассматриваться как личная собственность; то, что возникло во взаимодействии индивидуума с обществом, подлежит, в частности, общественному регулированию. По своему типу современная экономика в этом смысле значительно менее эгоистическая, чем хозяйственная жизнь Средних веков. Это не значит, что импульсы человеческого эгоизма сейчас особенно слабы, - нет, это лишь говорит о том, что способ устройства современной экономики в большей степени отвечает совместным, “братским” способам ведения хозяйства, чем экономика предыдущих типов обществ. Насколько это преимущество современного типа экономической жизни реально используется, - это совершенно иной вопрос. Фактом является то, что любой человек сейчас работает вместе с другими людьми. Более того, из разделения труда и принципа эффективности вытекает следствие: товар оказывается дешевле, когда он передается другим людям, а не потребляется самим работником. Невыгодно производить товар для собственного потребления. Это и означает, что современная экономика по способу своего устройства является совместной, братской, а эгоистическое присвоение работает против структуры экономики, снижает ее эффективность.

Для более подробного анализа современного общества в его целостности начнем опять с эмбриологических аналогий. Суть таких уподоблений вовсе не в сведении истории к какой-либо другой дисциплине; таких попыток предпринималось уже достаточное количество и особенно удачными их назвать нельзя. Дело в другом; современная историческая наука построена на анализе причин явлений, объяснение строится как указание причин. Это - парадигма современного физического знания, в основе своей детерминистического (и эту методологическую основу в существенных чертах не изменяют вероятностные модели детерминации). То есть историческое знание уже устроено по образу другой науки, причем основания для этого уподобления, насколько можно понять, не слишком весомые: физика является сегодня лидирующей областью естествознания, основные успехи развития цивилизации связаны с техническим применением физического знания. Это означает искать под фонарем, а не там, где потеряли. Физика построена для объектов с простой морфологией, по крайней мере морфология и связанная с ней классификация объектов полагается в рамках физики тривиальной и несущественной. Физика построена для объектов, в которых процессы развития не играют существенной роли; недаром до изучения неравновесных открытых процессов (неравновесная термодинамика) физика добралась очень недавно и сделаны пока даже не все первые методологические выводы о необходимой перестройке системы физического знания в связи с появлением этой новой области физики.

Открытые неравновесные развивающиеся сложные системы изучены сейчас с некоторой (пусть небольшой) претензией на полноту только в области биологического знания. Из этого следует не то, что история должна быть выстроена по аналогии с биологическими закономерностями (попытки такого рода беспомощны с точки зрения биологии и, насколько можно понять, связаны с передергиванием в области исторических знаний). Работа по построению понятий, пригодных для истории, может идти совсем иначе: из соответствующих областей биологического знания, посвященного изучению развития сложных систем, надо взять понятийный аппарат и наиболее общие виды теоретических объяснений. Надо рассмотреть закономерности развития живых систем как возможное подобие исторических процессов и сравнить, нет ли в истории такого уровня событий, который хорошо описывается с помощью этой понятийной системы и принятого в такой области способа объяснения. История и в этом случае не будет исчерпываться подобными познавательными моделями; в истории действуют до некоторой степени сознательные элементы, что существеннейшим образом изменяет характер развивающегося объекта. Поэтому тот уровень истории (наиболее существенный), который связан с проявлением личности и разума в истории, остается при таком подходе практически без объяснения. Так же без объяснения останутся исторические “чудеса”, подобные событиям, связанным с действиями Святой Жанны или Минина. Однако в истории есть и другие уровни событий, связанные с не слишком сознательными элементами - государствами, народами, экономикой и проч. В этих областях применение вынесенного из познания биологических организмов опыта может принести некоторый успех.

Здесь надо сделать небольшое отступление по поводу встречающихся в данной работе биологических терминов. Современное мышление выглядит таким образом, что если в работе по общим проблемам культуры и истории употребляются слова “схоластика”, “анапест” и “архитрав”, то это считается нормальным, а вот термины “креод”, “бифуркация”, “эквифинальность” и “анаболия” вызывают неприятие. Понятия старого гуманитарного образования вошли в культуру еще на предыдущей стадии ее развития, уже усвоены культурой, а естественно научная терминология кажется новой и чужой. В действительности эти понятия также являются отражением определенного человеческого опыта, особого опыта о природе, приобретенного в Новое время. Проникая в эти понятия, мы оказываемся современными, можем сознательно воспринимать время, в которое живем. Нет ровным счетом ничего сугубо профессионального в том, чтобы понять, что один из наиболее распространенных способов развития сложной системы - это пристройка нового уровня элементов поверх уже работающих, готовых уровней, надставка нового уровня без существенного изменения предыдущих. Именно этот способ развития называется анаболией.

Итак, попытаемся рассмотреть некоторые основные закономерности, описывающие развитие - так, как смогли описать эти закономерности эмбриологи (напр., Белоусов, 1987). Основным типом перестроек развития являются гетерохронии, то есть сдвиги в относительных скоростях различных процессов развития. По сути гетерохронии сводятся к ускорению или задержке роста и развития некоторых органов по отношению к другим. Предположим, у некоторого организма определенный орган растет ускоренно и поэтому вступает во взаимодействие с такими органами, которые в нормальной ситуации уже исчезают ко времени начала развития данного органа. Или, напротив, некоторый орган задерживается в развитии, и тогда определенные его стадии оказываются в “незнакомом” окружении: окружающие его органы находятся на таких стадиях развития, которые раньше не взаимодействовали с запоздавшей в своем развитии стадией органа. Обе эти ситуации чреваты большой новизной, сильными изменениями в развитии целого организма (Шмальгаузен, 1946, 1982). Задержки и ускорения развития отдельных частей организма встречаются очень часто, это основной источник новизны в развитии.

Можно рассмотреть и еще один встречающийся пример гетерохронии. Если некий орган задерживается в своем развитии, возникает угроза отклонения всего развития организма от нормального пути, если поздние стадии этого органа встретятся с некоторыми стадиями другого органа, которые обычно развиваются позже, а из-за задержки развития в данном случае оказываются совмещенными в одном целом. Но если и этот второй орган тоже задержится в своем развитии, соотношение взаимодействующих стадий обоих органов останется прежним, как и у нормального организма, и опасных перестроек развития не произойдет. Такая гетерохрония называется сдвигом. При сдвиге взаимное смещение времени развития двух (или более) органов приводит к нормальному соотношению взаимодействующих стадий этих органов, так что результат развития для всего организма в целом остается примерно тем же, что и в нормальном развитии.

Одним из самых обычных типов изменения развития является анаболия (надставка). Заключается этот процесс в том, что сначала развитие идет более или менее тем же путем, что и у сходных организмов (организаций), ход их развития повторяется (явление рекапитуляции ), а затем появляется что-то новое по отношению к типичному развитию. Поэтому развитие такой организации выглядит сначала так же, как и у других сходных организмов, но в конце развития отмечается новая стадия - надставочная - которая приводит развитие к иному результату.

Иногда развитие отклоняется от типичного таким образом, что трудно назвать это надставкой, поскольку общими (рекапитулирующими) остаются только несколько первых стадий, а далее развитие исследуемого объекта значительно отклоняется. В таком случае говорят о девиации развития. Кажется, что разница здесь только количественная - насколько рано развитие уклоняется от типичного; на деле разница более серьезная. Всякая новизна в развивающейся системе связана с риском гибели; типичное развитие “опробовано” и безопасно; при анаболии степень новизны относительно невелика и риск минимален. При девиации развитие меняется кардинально, степень новизны велика, риск очень велик. Поэтому в живой природе процессы анаболии более обычны, чем девиации.

Типичным и хорошо изученным примером анаболии в биологии является развитие высших раков. По сравнению с развитием низших ракообразных у высших в эмбриональном развитии появляется ряд надставок, у них развитие, подобное развитию низшего рака, как бы проходит дальше, надстраиваясь новыми стадиями, в результате чего и появляется форма, которую относят к высшим ракообразным. Развитие насекомых выглядит как ряд надстроек над развитием личинки многоножки. Гетерохронией является развитие хордовых животных (упрощенно говоря, позвоночных - рыб, рептилий, зверей и т.д.) по сравнению с развитием иглокожих (морских ежей, морских звезд и проч.). Развитие иглокожих по сравнению с хордовыми выглядит как бы обрубленным, заканчивается слишком рано; у хордовых ход развития, известный для иглокожих, продолжается дальше. Такое развитие можно описывать не только через эволюцию, но и через эманацию: можно полагать, что первичным путем развития был путь, скажем, хордовых, а потом последние стадии отпали и получились иглокожие. Сути развития это не меняет, здесь вопрос в направлении считывания ряда. Решается он при изучении реликтов развития, рудиментов, оставшихся от предыдущих, теперь почти исчезнувших стадий. Примеров развития по типу гетерохронии, и в частности анаболии, в живой природе найдено очень много.

Закономерности развития общественного целого и его органов (государственно-правовой, культурной и экономической жизни, а также их подразделений) чрезвычайно напоминают пути эмбрионального развития живых существ. Например, есть ряд закономерностей детерминации, когда не определившиеся еще в своем дальнейшем развитии зачатки постепенно детерминируются, дальнейшее их развитие становится предсказуемым, а при нарушениях развития они стремятся вернуться на детерминированный путь развития. К таким законам детерминации относится правило “первичности целого”: сначала детерминируется целое, а затем его части.

В развитии живых существ можно выделить “поля органов” - области зародыша, которые детерминируются как единое целое, которые впоследствии образуют тот или иной орган. Поле органов имеет важный ряд свойств: во-первых, свойство унитарности (единственности), которое утверждает, что внутри поля развивается лишь один данный зачаток, развитие второго, пересаженного в то же самое поле, подавляется или он сливается с первым. В качестве логического следствия это свойство является тождественным следствием из определения поля органа; однако важно, что это эмпирически подтверждаемый результат. Примеров действия этого правила унитарности в истории наблюдается множество, в силу понимания из “здравого смысла” на них не обращают особого внимания.

Выводимые из таких общих законов развития правила вполне конкретным образом применимы к общественному целому. Например, свойство унитарности определяет неустойчивость всякого двоевластия; для современных государств характерно, что в рамках компактного общественного целого существует только одно государственное образование, а ситуация двух государств и двух правовых систем в рамках такого целого неустойчива. Выдвинутый выше тезис о независимости трех общественных сфер может прочитываться как тезис о трех системах власти, о трех властных институтах - государственном, хозяйственном, культурном. Соответственно можно представить себе три области законодательной власти, три исполнительной, три вида судов и проч. На самом деле такое прочтение было бы ошибочным. Власть как таковая есть свойство государственно-правовой сферы и как таковая может быть только одна. Правило унитарности запрещает трехвластие, утверждая, что это будет неустойчивой общественной ситуацией. Власть по природе своей способна действовать только определенным образом, исходя из справедливости, равенства перед законом, формализованности и проч., и потому власть применима только в государственно-правовой области, действие ее в иных сферах является губительным. Культурная и экономическая сферы должны управляться независимым от государственной сферы образом, но это не значит, что в них выделяется подобный государственному самостоятельный властный аппарат. Правило унитарности запрещает действие двух систем права в одном общественном целом, однако оно ничего не говорит о взаимодействии двух видов управления, действующих в разных аспектах. Можно представить себе, что в обществе имеется отдельная система государственно-правового управления; совсем иная по своей природе система управления культурной, духовной жизнью и отдельная, не сливающаяся с ними сфера экономического, хозяйственного управления.

Другое свойство развития в связи с выделением “полей органов” называется правилом регуляционности. Из любого малого участка поля возникает столь же целостный орган (часто меньших размеров), как и из всего поля. Опять же, государство, насильно разделенное на части, дает два государства, а не две половинки. То же относится к экономической и культурной сферам. Третье свойство - автономности (независимости) от других полей; воздействие на одно поле не влияет (разумеется, в определенных пределах) на развитие соседнего поля. Это свойство проявляется в автономности развития сфер (органов) общественного целого. Можно видеть, что экономическая сфера, свойственная феодальному обществу, может существовать вплоть до такой стадии государственного строительства, как абсолютное государство или даже еще более поздних стадий, а феодальная по сути культура может совмещаться с весьма развитыми формами экономики. Это касается отношений крупных частей общественного организма; взаимодействие подчиненных частей также соответствует этому правилу и порождает уникальное многообразие исторических процессов. По последствиям для развития в целом третье правило (правило автономности) называют также принципом мозаичности развития. Собрать такую “мозаику”, охарактеризовав специфические черты различных частей общественного целого для каждой эпохи, и является задачей морфологии истории. Мозаичность находится в отношении дополнительности с правилом корреляций. Многие части организма взаимосвязаны, и изменение одной части влечет соответствующее изменение другой части. Поэтому крупные функциональные блоки общественного целого изменяются целиком и влияют на связанные с ними блоки.

Эмбриолог Л.В. Белоусов (1993) в связи с этими “полями органов” отвечает на вопрос: почему зародыши такие маленькие? Ответ таков: “Любой акт организованного морфогенеза должен совершаться внутри единого эмбрионального поля, то есть в объеме с поперечником не более 1 мм. Тела большего размера уже не “прошиваются” сквозными морфогенетическими полями и не являются в морфологическом отношении целыми. Их целостность поддерживается иными механизмами, свойственными взрослому организму, - нервными и гуморальными. Но столь обширные зародыши не были бы способны к координированному морфогенезу”.

В определенном смысле это ответ на другие детские вопросы: почему страны бывают большие и маленькие? почему больших много меньше, чем маленьких? почему многие процессы в истории больших стран идут труднее, чем в маленьких? Конечно, государство в целом не является “зародышем”, и прямо рассуждения “от эмбриологии” здесь неприменимы. “Морфологически едиными” в эмбриологическом смысле являются значительно более мелкие общественные образования; это те зародыши идей и организаций, которые создаются группами тесно связанных между собой личностей. Однако и к вопросу о размерах государства эти эмбриологические аналогии имеют отношение. Степень связности, управляемости, также важна для целостности государства, как и для развития организма; крупное государство требует организации особой специализации управления по поводу своего размера (обычно это большая, чем у более мелких государств, степень централизации). В результате не только временные закономерности роста, но и размерные отношения, выявляемые на биологическом материале, дают глубокие сходства с историческими процессами.

Из аналогий с развитием зародышей животных можно понять и другую особенность истории. Известно, что в развитии зародыша участвуют разные участки; наиболее бурное развитие идет в какой-либо одной части, в то время как другие либо уже “отработали” свою роль в развитии и теперь изменяются лишь в соответствии с теми фазами, которые проходит активно развивающаяся часть, либо еще не вступили в развитие, их время впереди. Разумеется, “ненужных” органов в организме почти нет, речь здесь может идти только о тех органах, которые особенно важны на данном этапе развития, которые определяют специфику данного этапа.

Изучая историю, невозможно отделаться от впечатления, что в разные эпохи внимание действительно должно сосредотачиваться на определенных областях, что одни регионы исторически более важны, нежели другие. Никакие разговоры о равной важности всех частей всемирной истории не помогают избавиться от этого ощущения. Такого рода наблюдения обычно сопровождаются примером Древней Греции: разве не очевидно, что для всего хода дальнейшей истории человечества процессы, происходившие в VIII-III вв. до Р.Х. в Греции были более важны, чем процессы, идущие в это же время в других областях мира? Но и этого мало; то, что происходило в Греции, лишь наиболее отчетливо выражало сумму тенденций развития, в той или иной степени проявляющихся и в других регионах мира. Многие достижения греко-латинского мира имеют более ранние гомологии в державе Ахеменидов. Например, римское право заимствовало некоторые существенные черты у вавилонского права; сходны и некоторые другие экономические и политические институты Рима и Ахеменидов. Именно в этом смысле можно говорить о “греко-латинской” эпохе: то, с чем мы встречаемся при изучении Греции и Рима, в менее отчетливых формах проявлялось тогда по всему миру.

Этот “глаз истории” смещается от эпохи к эпохе. До времени Греции он выделял Египет и Вавилонию; начиная с Нового времени выделена история Европы, германских народов. Те времена, когда главенствующую роль в истории играли народы, обитающие в Индии или в Китае, скрыты от нас почти непроницаемой пеленой забвения. В разное время европейского развития эта “точка роста” переходит от одной страны к другой; была “Европа Франции”, потом несколько раз на время появлялась “Европа Германии”, теперь время “Европы Англии”. Этот “глаз истории” постепенно смещается на восток, в Россию. Если в истории Средних веков история России не является необходимой главой всемирной истории, то в истории XIX-XX вв. ей “посвящены” важнейшие страницы. А время истории Америки, истории США еще почти и не начиналось, это - те области, где история еще впереди.

И точно так же, как при рассуждении об органах биологического организма, речь здесь не идет о “нужных” и “ненужных” странах и культурах, здесь говорится только о странах, определяющих наиболее характерные черты современного развития человечества, и других, подобная роль которых уже сыграна или еще не начиналась. Опять же, нельзя сказать, что каждая страна “играет” только один раз; например, немецкая культура уже несколько раз была “первой скрипкой”, и нет оснований полагать, что ее значение уже в прошлом. Но когда речь идет не об отдельной культуре, а о целом культурном регионе, ситуация меняется. Определенные исторические эпохи связаны с настолько глубокими изменениями человеческой душевности, что регионы, задействованные в развитии определенным образом, не могут затем играть совсем другую роль, - так же, как орган, обладающий определенной функциональностью, не может полноценно выполнять функции иного органа. В том потрясающем многообразии, которое открывает нам история, встречаются и исключения из этого правила, но это все же исключения, а не норма.

Одним из важнейших понятий, описывающих развитие органических целых, является представление об эквифинальности. Смысл этого понятия состоит в следующем. Практически каждый организм испытывает определенные случайные нарушения развития и с тем или иным успехом преодолевает их, изменяясь при этом в большей или меньшей степени. Однако, несмотря на встречающиеся в каждом развитии нарушения, мы обычно можем сказать, что перед нами - кошка, жираф или человек. Это означает, что существуют механизмы устойчивого развития, которые не позволяют развивающейся системе становиться под ударами окружающей среды “какой угодно”; эти механизмы выводят систему к определенному окончательному облику. Один котенок рождается худым, другой - слабеньким, третий - полосатым или особенно пушистым, но все они в целом соответствуют облику кошки. Такой постоянный в определенном отношении результат устойчивого развития, достигаемый несмотря на наличие некоторых нарушений, и называется эквифинальностью. В результате работы механизмов устойчивости развития, объединяемых в понятии эквифинальности, организмы демонстрируют нам органически упорядоченное многообразие, они делятся на виды, роды и более крупные единства, обозначающие их существенное сходство. Так и общественные целые, при всем их разнообразии, организованы в типы, благодаря которым и возможна морфология истории: существуют исторические эпохи и периоды, объективно выделенные регионы и проч. Целостность общественных целых ниже, чем биологических организмов, и потому исторические типы оказываются менее четкими, чем биологические виды; однако эти типы реально существуют и различаются в истории.

Если же механизмы эквифинальности не срабатывают, результат получается совсем иной, развитие оказывается существенным образом нарушено. Выше уже говорилось, что наиболее обычным типом нарушений в развитии являются гетерохронии, когда некий орган или система органов развиваются с некоторым опозданием или, напротив, с опережением. Обычно множество коррелятивных связей в организме, создающих устойчивость развития, способны нивелировать эти небольшие гетерохронии и результатом развития является нормальный организм, хотя и с индивидуальными отличиями от всех других организмов. Если же компенсаторным механизмам не удается снять эффект гетерохронии, развитие резко уклоняется от обычного пути и облик появляющегося организма становится совсем иным, не похожим на то, что мы привыкли видеть. Попробуем отыскать примеры подобных взаимодействий в рядах исторических событий, в развитии известных нам общественных целых.

Немецкий сдвиг и русская гетерохрония

Отыскать такой пример развития можно при рассмотрении русской истории, и для выявления таких нарушений развития ключевой оказывается фигура Петра I. Относительно этой личности существуют самые разные взгляды; наиболее обычная оценка гласит, что он успел преобразовать Россию, вывести ее в последнее историческое мгновение, когда это еще было возможно, в русло европеизма. Старое Московское царство не выдержало бы неизбежной войны со Швецией, эта война раздробила бы Московию на группу полунезависимых государств. Но Петр прыгнул на последнюю подножку уходящего поезда цивилизации, пробил окно - и сам уехал, и нас успел посадить. Преобразование Московского царства в Петербургскую империю имело смысл как европеизация страны: создана морская европейская держава, обеспечены крепость государственного устройства, развитие науки европейского образца. Правда, победа была куплена штурмовщиной, чудовищным напряжением сил страны, но трудно сказать, можно ли было догнать Запад с меньшими усилиями.

Проверить такую оценку нелегко: альтернативная история часто многокрасочна, но не проверяема. Проверять мнения об истории можно только самой историей, а не “альтернативными соображениями”. Но тогда - кто победил, тот и прав. Петр сделал свое дело, значит, все жертвы оправданы. Моря освоил, шведа победил, окно прорубил, сына убил… Но все же было бы интересно попытаться проверить тезис о том, что Петр едва успел ввести в России серию государственных и научно-технических новаций по европейскому образцу. “Петр догнал Европу”, гласит тезис.

В предыдущих главах мы уже имели возможность видеть, что представление о чрезвычайной отсталости России от Запада является не то чтобы неверным, но слишком неотчетливым. В России было мало число городов - однако вспомним, что страной городов в Средние века называли Византию, в которой городов было много больше, чем во всей Западной Европе, и это, однако, не сделало Византию передовой страной своего времени; можно вспомнить и изолированную, закрывшуюся от мира Японию XVIII в. - она была одной из самых урбанизированных стран мира, 12% ее населения проживало в городах, но урбанизированность не стала “пропуском” в Новое время. Из торговых городов в Средневековой Европе вырастает торговля и развитие некоторых областей ремесленного производства, но примеры Византии и Японии показывают, что этот путь сам по себе не ведет к современному обществу. Заметим, что в Европе вольные города в первую очередь развивались на юге, в Италии, а развитие общественного устройства современного общества связано с северо-западной Европой. Вообще показатель урбанизации имеет много особенностей и вовсе не обязательно указывает на степень прогрессивности общества. Например, можно ранжировать города некой эпохи по относительному размеру - на сверхкрупные, крупные, средние, мелкие, и посмотреть соотношение получившихся категорий. Во времена Римской империи и Византии этот показатель выше, чем в нашей сверхурбанизированной современности, то есть доля больших городов по отношению к мелким была выше, чем сейчас. Другая причина отставания России - наличие крепостного права; но оно столько же сохранялось во многих государствах центральной и восточной Европы, не говоря уже о рабстве в США, так что и крепостное право само по себе не говорит об из ряда вон выходящей отсталости. Говорят также об отсутствии Возрождения, Реформации и наследующей этим событиям культуры - не распознавая Раскол как гомолог Реформации.

Для более точного представления о том, каким было отставание России и что из него воспоследовало, надо тщательно определить ту область, в которой имеется задержка российской истории. Государственное развитие России по типу было феодальным и в этом смысле устаревшим в новое время, однако ancient regime существовал и в некоторых иных странах; помимо этого, при смене Старого порядка на новый, революционный, Россия не стала “неотстающей”. Что же касается не типа государственного устройства, а степени его развитости, дифференцированности, централизованности, то по этим показателям Россия ничуть не отставала от наиболее развитых стран Запада, более того, по скорости интеграции и централизации обгоняла Германию, что делает особенно интересным сравнение этих двух стран. Что касается третьей группы событий, - локальных, связанных с наиболее важными параметрами духовной жизни и общим устройством общества, - Россия в определенной степени действительно отстает от Запада как целого. В развитии экономики имела место существенная задержка: Россия традиционно, как и все страны Востока, имела слабую экономику, она позже начала промышленную революцию. Причем можно видеть, что эта слабость экономики обусловлена в первую очередь именно ее соотношением с государственной сферой; вмешательство государственной сферы в экономическую жизнь усугубляет ее слабость, обрекает ее на вечное отставание. Государство не способно по своей природе уследить за быстрой сменой экономических явлений, а попытки формализовать и зарегулировать экономику с точки зрения самой экономической жизни выглядят как “заморозка” определенной стадии экономики.

Однако в этом противостоянии государственной сферы и сферы экономической жизни надо учитывать влияние третьей сферы, сферы культуры. Одно доминирование государственной сферы еще не решает вопроса. Выше мы обращали внимание на развитие Японии: она подражает западному пути развития посредством тех движущих сил, которые имеются у этой восточной страны. В развитии экономики Японии государство сыграло огромную роль; направляющее и планирующее влияние государства на японскую экономику неоспоримо. Так же обстояло дело в России начала XX в. Западнические реформы Витте (жесткая налоговая политика, протекционизм, стабилизация рубля, государственные монополии, иностранные займы), как и в Японии, были подражанием Западу, а не самим западным путем развития; в основе успехов лежал не частный сектор, а госзаказ, на основании чего и удалось провести индустриализацию (сначала в царской России, потом с 1928 года - в СССР). Почему же такое подражание не привело Россию, в отличие от Японии, к успеху? Соотношение государства и экономики у этих двух стран приблизительно одинаковое, а это значит, что ответы придется искать в третьей сфере общества, в культурной жизни. Как влияли процессы, которые шли в этой сфере, на разрешение “спора” государства и экономики в России?

Выше мы видели определенную последовательность этапов общественного развития. Сначала, еще в феодальные времена, появились определенные “вольности” привилегированных слоев населения. Затем они распространились на другие слои общества, и заканчивается этот процесс освобождением самых низших слоев, в частности, отменой крепостного права. Затем следует революция, приводящая устройство государства в соответствие с новыми правами сословий. Можно заметить: чем большее время отделяет общественные преобразования, включенные в цикл “хартия вольностей - отмена крепостного права”, от революции, тем революция проходит легче, короче оказывается период революционной диктатуры. В Англии между этими вехами прошло более двух веков - деспотия Кромвеля продолжалась 9 лет. Во Франции от отмены крепостного права до революции около 3 веков - Наполеон продержался менее 15 лет. В результате при всех ужасах английская и французская революции - события локальные, они прошли за время жизни одного поколения.

В России между отменой крепостного права и революцией прошло около полувека, и революция была действительно всемирно-катастрофической. Что это за срок - между отменой феодальных прав и революцией? Это время накопления культуры, это срок жизни тех самых непоротых поколений, которые такую культуру могут создавать. Бесправные люди не могут уважать чужие права. Сколько же лет в России не пороли? Дворян - с реформ матушки Екатерины; духовенство - с 1801, когда это сословие было освобождено от телесных наказаний. А телесные наказания крестьян в управах, солдат и матросов на службе прекратились только в конце XIX в. Есть хорошая поговорка - интеллигентом является тот, за кем не менее двух поколений интеллигентных предков. Иначе это всего лишь образованный человек. Подобный афоризм верен и в применении к другим схожим явлениям: горожанами являются люди, второе-третье поколение которых живет в городе. Ну и в революции, в социальных изменениях могут с минимальным риском (если деяния Кромвеля и Наполеона считать приятным минимумом) участвовать страны, у которых накопилось значительное количество культурных поколений. Эту закономерность легко проверить - Германией. Отмена крепостного права в начале XIX века, фашистский переворот (гомолог революции) в 1933. Прошло чуть больше века. Результат - победивший фашизм.

Развитие России может быть характеризовано отставанием в развитии общественных процессов - никак не государственных, научных или глобально-экономических. Отставание по последнему типу процессов также имело место (по сравнению с самыми передовыми державами Запада), но было, во-первых, не слишком значительным и, во-вторых, не уникальным - были европейские страны, значительно сильнее отставшие по тем или иным параметрам. Отставание в области культуры общественных отношений привело к видоизменению процессов государственного строительства, существенно утяжелило ход революции и застабилизировало чрезвычайно опасный этап послереволюци онной диктатуры. Главное же в том, что такой характер общественных отношений сделал чрезвычайно трудным решение практически любых задач в иных областях. Здесь работает закон Либиха: скорость (а тем самым иногда и качественный характер) протекания процесса определяется минимальным (самым слабым в определенном отношении) звеном. Таким звеном для России является общественная культура.

Смысл деяний Петра часто сводится к наиболее явным эффектам: экономическим и государственным. Однако, как можно видеть при сравнении с Японией и Германией, эти проблемы можно было решать с меньшими затратами и быстрее. Тем самым основной результат петровских реформ следует видеть не в экономической и политической сферах, а в сфере культуры. Здесь заложены основные неудачи - и основные успехи Петра. Открыв Россию для Запада, Петр навсегда отделил ход развития России от “восточного” пути, сделал Россию окончательно и безусловно страной Запада - в рамках деления на Восток и Запад. Из всего спектра деятельности Петра, центрированного на государственном строительстве (и полностью устраняясь от оценки его как человека, по личным качествам), как положительно необходимые можно оценить только те мероприятия, благодаря которым его можно именовать царем-просветителем. В этом отношении существенны те его реформы, которые привели к увеличению общественной культуры. Однако этот класс реформ связан с возникновением в России интеллигенции, оторванной от народа. Чтобы слить интеллигенцию и народ (а культура в обществе имеет смысл, если она принадлежит обществу, а не выделенной и изолированной его страте), потребовалась мясорубка сталинского режима. Под общим для всех ножом наше мясо и кровь перемешались, и интеллигенция стала народной (Солженицын). Правда, одним ножом такой процесс до конца доведен быть не может, и потому народ не интеллигентен.

Указанное выше различие в темпах распространения трех типов исторических процессов и было истинной причиной отставания России. В области первичного изменения души, на Западе, усиление индивидуации человека было параллельно изменению типа общественного устройства и развитию науки. В России имела место гетерохрония: изменения характера души, произошедшее в XVI - середине XVII века, накануне создания империи, и последующие за этими важнейшими событиями преобразо вания вошли в противоречие с быстро распространявшимися волнами важных для экономики культурных заимствований (первая группа событий), которые относились уже к более позднему этапу развития новой души. Отсюда возникало впечатление, что Россия отстает в области науки и экономики - они накатывались на нее идущими извне валами, требуя поспешать в укреплении материальной мощи государства и экономики, а на деле она отставала в области развития общественных отношений, определяющих внутреннюю культуру людей, которые и делали возможным соответствующее времени развитие внешней науки и экономической жизни. Петр в этом направлении сделал лишь первый шаг - дал возможность приобщиться к результатам развития Европы, создал слой, который мог самостоятельно развивать культуру. Дело было за преемниками Петра - от них зависело, будет этот первый шаг понят как культурный, просветительский, направленный на изменение общественной жизни, или как государственный, внешний. Именно поэтому революция ХХ века не была неизбежной: почти до самого последнего времени сохранялась вероятность (все уменьшающаяся), что развитие будет развернуто в верную сторону. Ни монархи - преемники Петра, ни интеллигенция - духовные наследники его просветительских преобразований, - не оказались на высоте задачи.

Гетерохрония имела место и в соотношении других процессов. Как уже говорилось, в Англии, Франции крепостное право разложилось еще до создания централизованной национальной монархии. Появившееся государство нового типа (национальное государство) “заморозило” только жалкие остатки феодального права. Разрушение этих остатков произошло в ходе английской и французской революций, ужасных по воздействию на данные страны и легких при сравнении с русской революцией. В Германии патриархальное крепостное право разложилось на исходе Средних веков, но по определенным причинам возникло вновь к XVII в. и существовало до XIX в. Но Германия имеет задержку в государственном развитии. Две задержки - в области общественной культуры и в государственной сфере - накладываются друг на друга, и общая последовательность событий в немецкой истории та же, что и в странах Западной Европы: сначала отмена крепостного права, потом становление национального государства и централизация. Тем самым в Германии имел место сдвиг, согласованное изменение важных этапов развития, в результате общий тип развития остался тем же, что и у государств Западной Европы.

Конечно, не следует преуменьшать те трудности, с которыми столкнулась Германия в своем стремлении “быть Западом”, - стремлении никак не менее острым, чем у России. История вестернизации Германии еще не написана; насколько можно судить, кардинальный перелом в этом отношении произошел примерно в первой трети XIX в. До этого времени Германия развивалась достаточно самобытным путем, давая альтернативный вариант “западного развития”. После этого интенсивное развитие хозяйственной жизни и настоятельные требования политического объединения привели к Бисмарку и прусскому владычеству; был создан Рейх. История Германии в начале-середине XIX в. была определяющей для судьбы Европы и мира; еще в первой трети века сохранялись серьезные возможности для развития истории в том направлении, в котором не был бы возможен фашизм, не было бы мировых войн; все развитие человечества могло бы пойти по иному пути. Однако эти возможности были упущены, вестернизация Германии прошла вполне неудачно, и к концу XIX века вероятность того, что ХХ век будет таким, каким мы его знаем, была уже чрезвычайно велика. Ситуацию еще можно было спасти, но уже ценой гораздо больших усилий; эти попытки также оказались недостаточными - и вероятностная история, альтернативная история стала реальностью, - по рельсам истории загрохотал тот невозможный ХХ век, который теперь мы можем изучать как единственно возможную сбывшуюся реальность.

Эта история Германии за последние две трети XIX в. очень напоминает историю России - и все же, при взгляде из России, видно, насколько в определенном отношении легче сложилась судьба немцев. Их “отставание от запада” привело к перерождению национального характера, оскудению культуры и тоталитарной государственной машине, но длилось это оскудение и отставание несравнимо меньше, чем в России. Причина понятна: трещина между Германией и “Западом”, хиатус между Западной и Центральной Европой несравнимо меньше, чем между Европой и Россией. Поэтому немецкий сдвиг, страшно исказив судьбу Германии и изменив ход развития ХХ века, все же не имел тех для страны катастрофических последствий, что российская гетерохрония - для судеб России.

Действительно, в России произошла серьезная гетерохрония развития: как и в Германии, в ней изначально задержалось развитое крепостное право, но эта (сравнительно небольшая, всего до XV-XVI вв.) задержка не была компенсирована замедлением государственно го строительства. Напротив, развитие государственности шло быстро; сначала национальная монархия, затем абсолютизм наложились на крепостное право, в результате оно “заморозилось” до второй половины XIX в. Эта “заморозка” привела к сближению сроков отмены крепостного права и революции, отменяющей феодальный порядок. Результат был катастрофический: Великая русская революция была изумительно кровавой и повлекла за собой чрезвычайно длительный тоталитарный период. Судя по результатам этой “катастрофы развития”, Россия выброшена из “западного пути развития”. Конечно, говорить об этом можно только относительно; Востоком Россия уже никогда не будет и в отношении противостояния Запад - Восток она всегда будет “на западе”. Но внутри западного пути развития намечаются бифуркации; Запад спорит между собой, какой из вероятных путей развития более приемлем. И в этом споре Россия отделяется от всех лагерей, имеющих место на Западе; Россия отстает: на сегодняшнем этапе развития она не может включиться наряду с другими странами Запада в переустройство человеческого космоса по “своему” образцу. России придется ожидать; ее задачи снова лежат в будущем.

Тем самым важность явления гетерохронии для русской истории (и истории многих входящих в ее орбиту стран) в том, что претерпел изменения сам тип развития России. В определенном смысле можно сказать, что такой результат был предопределен, говоря языком эмбриологии - преформирован. Градиент отношений “государство - экономика”, при котором все государства Востока имели несбалансиро ванное преобладание государства, при кризисном воздействии гетерохронии проявил свою качественную специфику, направив русскую историю по новому (относительно стран Европы) руслу.

В этом смысле можно сказать, что в старом споре западников и славянофилов те и другие были правы, только они полагали, что говорят об одном объекте, одной России, а на деле они говорили о разных креодах (траекториях) развития, о России прошлой и о будущей. Надо сказать, что Россия никогда не была типичной “восточной” страной; в градиенте Запад - Восток она была востоком Европы и находилась в Европе, но в противостоянии Европы и Азии она была европейской страной, с европейским путем развития. Поэтому она следовала общеевропейскому пути, с определенными сбоями, обусловленными нетипичным для Европы соотношением государственной и экономической сфер. В споре со славянофилами “прогрессисты”-западники были правы, но правота их была в прошлом и настоящем России. Они еще были правы, но правоте этой осталось недолго жить.

Выправить положение (точнее, не выправить, а скомпенсировать) могла только сфера культуры. Россия более, чем другие страны, зависит от результатов работы культурной сферы общественной жизни. Вероятность революции 1917 г. увеличивалась с Ивана Грозного; революция 1917 г. стала чрезвычайно вероятной уже при Петре и почти необходимой при Николае II. Однако даже в 1917 г. она не была неизбежной - революцию именно с такой спецификой спровоцировала слабость русской культуры, “не залатавшей” дырку, в которую и проникла идеология коммунизма со специфической большевистской окраской.

Выше мы уже видели, что наличие “дырки” в системе препятствует данной системе производить специфический выбор. “Дырка” указывает на отсутствие системных специализаций, через нее в систему проникают чужеродные элементы, не скоординированные со строением системы в целом. Победа коммунистов в России 1917-го не была необходимой; наличие вакуума в культуре воспрепятствовало выбору пути развития, и в дыру в культуре “засосало” большевизм. К концу ХХ века эта катастрофа была некоторым внешним образом преодолена; большевизм “выболел” из тела России, оставив прежнюю “дырку”. От того, будет ли закрыта эта дыра в культуре, зависит будущее России, вернувшейся на 100 лет назад. Если дыра останется незарегулированной, в нее снова засосет что угодно, и России придется вновь носить в себе инокультурное тело.

Однако русская гетерохрония (и реформы Петра, насколько они имеют к ней отношение) направила историю России по новому для Европы пути, проторила новый креод развития. Вероятность избегнуть этого креода, не попасть в революционные жернова, повторяю, сохранялась до самых последних месяцев перед Октябрьской революцией. Но революция все же случилась. За ней с неизбежностью последовал огромный по длительности период тоталитаризма - более 70 лет. За это время в Европе произошли колоссальные изменения; надо помнить, что история ускоряется, и 70 лет в ХX веке значат совершенно иное, чем в Х. Говорить об отставании (или опережении) можно, когда следуют по одной дороге. Так оно в целом и было до событий начала ХХ века. С тех пор Россия пошла по иному пути, и “ретрограды”-славянофилы оказались правы - относительно будущего России, а не ее прошлого. Россия сейчас отделена от Запада всего немногими десятилетиями, по некоторым параметрам - даже считанными годами. Однако этот “промежуток” - расстояние между двумя разными дорогами. В будущем они расходятся все дальше, и сопоставлять их будет все труднее. Когда-то, тысячи лет назад, германские и латинские племена были очень близки в общем корне индоевропейцев. Их дороги лишь слегка различались. Прошли тысячелетия - и сопоставлять развитие латинян и германцев стало бессмысленно; латиняне были движущей силой середины греко-латинской эпохи, а германцы занимали в это время положение учеников; германская цивилизация училась у стареющей латинской цивилизации.

Многочисленные “особенности” истории России после событий ХХ века аккумулировались, слились в одно целое, не позволяющее более причислить Россию к “странам западного пути”. Однако это не значит, что она “объединилась” с Востоком. Россия (как и весь Запад, как и вся Европа в целом) очень давно отклонились от пути Востока, произошло это примерно во времена принятия христианства. Разрыв такого масштаба очень трудно преодолеть. Во время греко-латинского периода произошло лишь одно крупное событие такого рода - отход от Запада Византии. Сейчас разрыв еще увеличился, стал столь глубок, что любой европейский народ рискует просто погибнуть, пытаясь переменить свою историю на восточную. (Разумеется, речь идет о крупных европейских народах; судьба многих народов юга Европы определена не столь жестко). Когда говорят об особом пути России, высказывают не вполне верное суждение, если говорят о ее прошлом, до ХХ века этот особый путь был лишь намечен в возможности, но не осуществлен.

Ранее (глава 6) мы уже видели, как в развитии выделяются области, живущие в настоящем, но питающиеся во многом импульсами прошлых эпох развития. Практически каждый этап развития человечества сопровождается выделением не только “точек роста”, но и “отставших линий”, которые не могут более лежать на уровне требований современности. На примере России, истории России самого недавнего времени, можно видеть, как образуются такие “боковые линии”. Историческое развитие является чрезвычайно сложным процессом; на каждой его стадии взаимодействуют между собой не только разные и различные области, но и буквально “разные времена”. На дальнейших этапах развития могут сложиться такие условия, когда эти боковые линии вновь начинают играть очень важную роль в истории. Такие “боковые линии” служат живой памятью истории: если на каком-то ее этапе требуются те силы, которые играли значительную роль в прошлом, в пространстве человеческих культур обнаруживаются живые культуры, преемственно связанные с теми прошлыми периодами, несущие в себе древние силы, и они вновь выступают на авансцену истории. Это происходит не всегда, но это все же происходит.

Ситуация с Россией несколько отличается от положения с некоторыми другими “боковыми линиями”. Можно видеть, что весь пласт событий мировой истории, начавшийся с Французской революции, является гетерохронным - это события в определенном отношении преждевременные. Современную историю можно рассматривать как закономерное изменение общественных целых, на которое налагается влияние крупной гетерохронии, связанной с лозунгами Французской революции. Очевидно, что на Россию эта гетерохрония оказала наибольшее влияние, что и привело к срыву ее развития в ХХ веке. В результате этого воздействия Россия начала очень активно развиваться, стала едва ли не главенствующим звеном мирового развития, а теперь вынуждена “пропускать” несколько этапов. Такой “пропуск” не уникален в мировой истории. Самый известный пример - германские племена, которые “ждали своего часа” в лесах Европы, ждали тысячи лет, пока не вошли в соприкосновение с Римской империей и не вышли постепенно на “главную линию” истории. Общие “формы”, которые демонстрирует нам морфология истории, повторяются; но те конкретные фигуры, в которые облекаются судьбы народов, вносят важные изменения в ход мирового развития.

Полярность: Запад и Восток

Запад и Византия отличаются социальным устройством; это отличие можно обозначить как различие иерархии и вертикали. Византийцы недоумевали, столкнувшись с западными реалиями, их удивляла ступенчатая титулатура, четкое иерархическое различение чинов, лестница зависимостей и сложная, многообразная структура подчинения на Западе. Иерархическая вассально-ленная система породила на западе рыцарский кодекс чести, представление о высшей ценности верности и дружбы, любви и чести.

Вертикальность византийского общества проявлялась в том, что оно не имело столь четкой иерархии, было в большей степени обществом равных - равных в своей подчиненности центру, императорской власти. Проще говоря, каждый подчиненный был в большей степени подчинен центральной власти, чем непосредственному начальнику. Соответственно, в Византии были очень длительные по сравнению с Западом периоды вертикальной подвижности в социуме. Знать не формировалась (по крайней мере до X-XI вв.), правящая элита не была наследственной, замкнутой, люди из низов силой случая или таланта могли подняться даже на вершину общественной вертикали. Император Лев VI писал: “…О благородстве людей нужно судить не по их предкам, но по их собственным делам и успехам”. Среди императоров Византии были крестьяне и простые воины, даже кулачные бойцы.

Проявление различий Востока и Запада можно проследить почти на любом примере, и такое изучение показывает однотипность реакций стран, принадлежащих к определенной группе. Так, в VIII в. в Европе появилось стремя. Стремя - важное изобретение, обладающее высокой значимостью для военного дела. С появлением стремени возникает возможность организовать тяжелую кавалерию: всадник после удара пикой способен усидеть в седле. В Западной Европе возникает профессиональная армия вместо пешего крестьянского ополчения, набранного по рекрутскому набору, - возникает рыцарство.

В Византии происходит примерно то же преобразование, но с некоторым запозданием, к Х в. Откуда это отставание? Поскольку рыцарская армия для того времени более эффективна, чем пехота из отмобилизованных рекрутов, заимствования такого рода должны проходить быстро. Почему развитое государство 200 лет ждет, прежде чем освоить прогрессивную технологию военного дела? Причина оказывается не в неразвитой технологии или экономике Византии как таковой, а в социальном устройстве, в форме общественной культуры.

История военного дела Византии дает красивый пример необходимости развития феодализма. Долгое время армия Византии состояла из пеших тяжеловооруженных воинов (стратиотов), которые набирались из крестьян. Со временем окружающие страны, основной ударной силой в которых стала тяжелая рыцарская кавалерия, стали превосходить Византию по военной мощи. А Византия организовать подобные войска не могла: тяжелое вооружение всадника стоило дорого, крестьяне не могли себе позволить такого оружия. Значит, надо было создавать такую кавалерию из властных людей, и давать им крестьян, чтобы сеньоры могли вооружиться. Это неминуемо привело бы к ослаблению центральной власти, дроблению страны. Византийское правительство традиционно развивало сильное централизованное государство и не могло разрешить возникшее противоречие, возникшее потому, что в то время наиболее мощные вооруженные силы требовали для своего создания феодализации и раздробления страны на уделы. В результате Византия ослабла к концу I тысячелетия н.э. и при Комнинах вынуждена была начать феодализацию. Была введена тяжелая кавалерия катафрактов. Задержка с введением современного вооружения объясняется грузом централизма. Запад раньше перешел к опоре на рыцарскую кавалерию - и раньше вошел в феодальную раздробленность. Рыцарская конница, которую могут составлять только владельцы достаточно больших поместий, плохо сочетается с уравнительным строем, где все подданные равны под властью богоравного василевса. Допустить такую конницу значило разрушить основную специализацию Византии, ориентированной на централизм, единую государственность. Действительно, едва появились катафракты, верх в стране взяла провинциальная аристократия. Это позволило выправить военную ситуацию, однако стала ослабевать центральная власть. Это противоречие традиций политической власти Византии и военных норм того времени стало одной из причин падения государства.

С Х в. крупная земельная собственность в византийской провинции растет, богатеют провинциальные города, наблюдается некоторая хозяйственная и политическая децентрализация. С 1081 г. к власти приходит династия Комнинов, вождей провинциальной аристократии, являющейся противовесом константинопольской знати. Историк Зонара об Алексее I Комнине: “Он выполнял свои функции не как общественные или государственные, а в себе видел не управителя, но господина, считая и называя империю собственным домом”. С этого времени в Византии наблюдается некоторая децентрализация, усиливаются феодальные тенденции, провинции-фемы приобрели большую, чем раньше, самостоятельность.

Однако сила прежней специализации была слишком велика. Феодализация Византии была неполной и остановилась в самом начале. С автономизацией фем и провинциальных вождей центральное правительство успешно боролось, и вместо развития рыцарской тяжелой конницы ставку в обороне стали делать на наемников. Однако наемники никогда не выручают в тяжелой ситуации, они хороши в дни мира - пугать население. Не спасли Византию наемники в дни ее кризиса в XIII в., когда Константинополь взяли сравнительно немногочислен ные войска крестоносцев.

Борьба Византии за современную армию - почти точное отражение истории отмены крепостного права в России. Почти все наследники Петра понимали вред крепостного права, но видели, что его отмена приведет к конфликту с дворянством - опорой трона. Поэтому власти тянули с реформой, копили силы, чтобы центральная власть могла противостоять дворянству, - а тем временем отставали от Запада. В конечном счете причиной социально-экономического отставания Востока (и России, и Византии) от Запада является восточная, централизованная, сверхсильная государственность.

Специализация, раз появившись, направляет дальнейшее развитие в сторону усиления и развития данной специализации, препятствуя другим способам развития. В этом и состоит тупик специализации. Византия, действуя по стратегии стран Востока, на все вызовы среды отвечала привычным для ее специализации образом, усиливала государственность и централизаторские тенденции. Этот внешне разумный выход (мобилизация всех ресурсов страны на нужды центрального правительства, относительно быстрое реагирование на угрозу и т.д.) на деле дает лишь отсрочку, сила государства не способна компенсировать социально-экономическое отставание достаточно долгое время, и в результате следует очередной крах империи Востока. Проще говоря, новая специализация всегда вырабатывается через прохождение по грани смерти, когда система теряет свойственные ей черты, и успех этого действия предсказать невозможно.

Тем самым можно видеть, как в мелких деталях устройства армии и государства проявляются значительные тенденции, связанные с глобальной специализацией общества на преобладание одной из общественных сфер. Полярность устройства общества и истории в целом, выражающаяся в понятиях вертикали и периферии, преобладания государства или экономики, через множество частных корреляций и зависимостей определяет конкретный ход истории и судьбы культур.

Выше мы рассмотрели несколько морфологических закономернос тей развития обществ: влияние гетерохронии на развитие, значение стерезиса, дифференциации социумов. Дифференциация, установле ние различий между ранее однородными образованиями, - очень обычный процесс, конкретное протекание которого, однако, может быть очень интересным. Например, можно рассмотреть самоусиление дифференциации, отталкивание однородных образований с ее началом.

Расколовшись, Римская империя образовала два “куска”, два исторических тела, отталкивающихся друг от друга. Чтобы Западная Римская империя стала более западной, чем предшествующий ей античный мир, Восточная Римская империя должна была стать более восточной, чем античность. Начиная с разделения Империи мы видим, как медленно, но неуклонно сближается Византия с Востоком, не с каким-то определенным - именно мусульманским или буддийским, а с восточным типом общественного устройства, и это находит четкую параллель во все большей вестернизации Запада. Обе части империи после распада были очень похожи, и в рамках предкового для обеих исторического тела - Римской империи - “доля” Востока и “Запада” сохраняется, усиление Запада достигается отбрасыванием части старого Запада на Восток. Этот же процесс можно видеть и в современности, точно то же происходит и в развитии России. В Средние века она составляет почти одно с Западом, затем различие увеличивается, Россию сносит на Восток - правда, уже в совершенно иных условиях, так что “классического” Востока из нее не получится, как, впрочем, и из Византии, которая все же не стала классической страной Востока.

Папа Григорий Великий высказал следующую мысль: “Разница между королями варваров и римским императором состоит в том, что короли варваров - это господа рабов, а римский император - господин свободных людей”. Это высказывание VI века неоднократно переформулировалось и стало в своем роде знаменитым. Мысль Григория Великого действительно верна и указывает на существенное различие между Западом и Востоком, но ее правда - в верности западной точке зрения. Это правда с точки зрения человека, обладающего тем строением души, которое впервые появилось в Элладе и получило дальнейшее развитие на средневековом Западе. Чтобы действительно понять это высказывание, надо учесть ту точку зрения, с которой делается высказывание, сделать явной ту позицию, откуда открывается вид на истину, что люди на Востоке - рабы, а на Западе - свободны.

Для этого вспомним, что именно на Западе родилось частное рабство, когда один человек мог являться частной собственностью другого человека. Восток такого рабства не знал. Основную массу населения в обществах Востока составляли свободные общинники. Они не только были лично свободны, но и положение их в социуме было выше, чем у западных крестьян: например, торговцы, а также слуги знатных людей, даже довольно высокого ранга, были ниже крестьян по социальному положению, т.е. крестьяне на Востоке были вторым (после воинов) сословием.

Конечно, рабы на Востоке были, но их было сравнительно мало, много меньше, чем свободных тружеников, и они никогда не составляли основного производительного слоя, т.е. не было “рабовладельческого способа производства”. Рабы были государственными, лично никому не принадлежали. Рабское состояние было в значительной мере временным: военнопленные и несостоятельные должники, которые составляли основную массу рабов, рано или поздно выкупались. В соответствии с патриархальным устройством восточных обществ, раб занимал положение скорее младшего члена семьи, чем “говорящего орудия”, как на Западе.

Крестьяне Востока четко отличали себя от рабов и осознавали себя свободными людьми. Поэтому человек Востока не понял бы высказывания Григория; если сам этот человек точно знает, что он свободен, то о чем высказывается этот священник, о какой неведомой свободе говорит? Высказывание Григория о рабстве и свободе человека упирается в тот факт, что классическое рабство есть западное явление, на Востоке рабство (в любой его форме) было меньше распространено, несмотря на четко выраженную в восточных обществах вертикаль власти, рабами подданные не были.

И все же человек Запада признает всех людей Востока рабами. Значит, состояние свободного человека Востока воспринимается человеком Запада как рабское. То, что для перса или китайца свобода, для вестгота, франка или лангобарда - рабство. В душах людей Запада открылось как бы новое измерение для свободы. Выросшая сила индивидуальности вошла в новые душевные области, и прежнее состояние, ранее воспринимаемое как свобода, теперь увидено как рабство. То есть рабство человека Востока не социальная категория, а душевно-духовная. Парадокс этой истории в том, что, обратившись к свободе и впервые различив рабство, новая душевность это рабство сама и создала. Заострив ситуацию, можно сказать: рабы есть только на Западе, который стремится к свободе, на Востоке же нет рабов, но нет и понятия о свободе. Этот парадокс отражается и в словах Григория, ведь “господин свободных людей” - противоречие в определении, у свободного нет господина. Но именно так росло сознание Запада: признавая чужую свободу рабством, себя же объявляя свободным - под чьим-то господством. В тисках этого противоречия понятие свободы будет находиться еще тысячи лет, поскольку свобода рождается только вместе с рабством, порознь их получить нельзя. Социальная химия тратит многие века для получения чистой свободы, и тратит много сил, чтобы освободиться от ее тени; когда же это все-таки удастся, тогда понятие свободы теряет свой смысл и перестает быть важным. Свобода нужна, чтобы о ней не думать. Свобода есть следование импульсам собственной природы, правильно понятой собственной природы. Обретя познание своей природы, освободившись от затеняющих компонентов, по сути иноприродных, человек становится свободным - и более не нуждается в понятии свободы для себя; отныне его может интересовать только достижение свободы для других.

Значит, смысл высказывания Григория Великого не в различении правовых, культурных или иных реалий Запада и Востока, смысл - в указании на рождение в обществе Запада новых понятий, нового видения действительности. Такое новое видение всегда возникает при изменении внутреннего состояния; новое строение человеческой личности рождает новое понимание свободы, неосмысленное в обществе Востока и чрезвычайно важное для человека Запада.

Как и в случае с рыцарством, граница между Востоком и Западом в древние времена проходила по границе рабства; личное рабство было распространено на Западе и почти не известно на Востоке. Характерно здесь положение в Византии: понятие свободы на протяжении ее истории меняло свой смысл; граница между рабами и наемниками размывалась (Евстафий Фессалоникийский: “Рабство это бесплатное и долговременное наемничество”). Рабов все чаще отпускают на волю, учащаются случаи выкупа рабов, у них появляется все больше прав - например, право на законный брак. И все более важным становится не деление на рабов и свободных, а на “больших” и “малых” граждан, на господ и слуг, на “могущественных” и “смиренных” - независимо от категории рабства. Раба легко называют “личностью” и “человеком”, свободного в услужении - “рабом” и “челядинцем”. В Византии развивается восточное деление общества, западное противопоставление “раб - свободный” теряет силу. В общеевропейском градиенте Византия дрейфует к Востоку. Категория рабства исчезает, люди освобождают ся, на равных включаясь в зависимость от всевластного государства. Так мы видим проявление еще одной закономерности: “сохранение количества движения” в истории.

По самым различным признакам исторических организмов наблюдается определенная полярность, связанная с геополитическими Востоком и Западом. Соответственно этим полюсам выделяются типы развития социумов, и в определенной мере судьба общества зависит от его тяготения к одному из этих “полюсов”. В этой связи интересно рассмотреть, как выглядит это “тяготение”, как проявляется “принадлежность” к одному из “полюсов”.

Градиент

Рассмотрев такое сложное явление, как гетерохрония развития, уместно сказать о еще одном типе морфологических процессов в истории. Мы уже познакомились с заимствованиями, сдвигами, гетерохронией, эквифинальным развитием. Одним из самых простых типов гетерохроний в области биологических явлений является изменение градиентов роста, что приводит к появлению новой формы. Например, все различие, существующее между конечностями непарноко пытных, рукокрылых и приматов (лошади, летучей мыши и обезьяны), можно описать как плавные изменения градиентов роста без перестройки его основы. Руки обезьяны и человека отличаются “временным рисунком” роста: ускорение и замедление роста приходятся на одинаковые этапы развития, но протекают с разной интенсивностью.

Английский биолог д’Арси Томпсон сумел описать различные биологические формы посредством метода “трансформации координат”. Он накладывал на контур целого животного или органа прямоугольную координатную сетку, а потом трансформировал ее (растягивал, сжимал, перекашивал). Деформированный таким образом контур в некоторых случаях позволяет получить реальные формы видов, родственных исходному. Томпсоновы трансформации координат представляют собой плавные усиления или ослабления роста, то есть являются гетерохрониями.

Изучение развития животных и сопровождающих его нарушений показало, что часто возникают ситуации, когда отдельные части (даже отдельные клетки) как бы ощущают (“помнят”) свое взаимное положение и стремятся восстановить его при нарушении. Это явление можно назвать “позиционной памятью”. Это и другие подобные явления составили основу “теории градиента” (Ч. Чайльд). Позиционная память в рамках этой теории объясняется наличием градиента какого-либо фактора, на который и ориентируются “потерявшиеся” части. Возможно, такие же “градиентные” факторы поддерживают и полярность целого, которая также восстанавливается при нарушениях.

Тем самым градиенты преформируют (детерминируют) развитие в определенном направлении. Такой градиент создает “поле напряжения”, подготавливающее определенный креод развития, но для того, чтобы развитие решительно свернуло на этот путь, требуется специальное воздействие. При этом направление развития будет определяться не спецификой воздействия, а ранее сформировавшимся градиентом. В истории Европы одним из таких градиентов было отмеченное выше противопоставление “государство - экономика”, совпадающее с осью “Восток - Запад”. Уже в Византии существовала ситуация, когда опасность представлялась не в чрезмерной свободе отдельных лиц или сословий а, напротив, в отсутствии инициативы и энергии граждан. Так и должно быть, судя по положению страны в общеевропейском градиенте: к юго-востоку растет сила государства, степень его централизации, и падают такие показатели, как частная предприимчивость и инициатива. Например, созданное норманнами в Сицилии государство отличалось чрезвычайной централизованностью, степень регламентации жизни сословий была высока, государственная власть в Сицилии была очень сильной, в отличие от многих других европейских государств - и недаром, германо-романский синтез так далеко на юге Европы мог дать только такое государственное объединение.

Централизованная государственность на Руси также приходит с юго-востока, “по градиенту”. Какое бы объяснение ни выбирали для становления русской национальной монархии - заимствование государственного устройства у Орды или осознание ценности центральной власти в результате опыта борьбы с сильным противником (что на деле одно и то же) - в любом случае ясно, что русская государствен ность возникла в связи с событиями монгольского нашествия и в значительной степени повторяла характерные черты монгольского государства. Славянские племена как таковые не имели потенций к устройству монархического типа, они, как и германцы, тяготели скорее к определенным формам племенной организации, которая и существовала до монголов в виде княжеств. Однако градиент действует, и влияние Орды привело к тому, что в России установился монархический тип государственности.

Градиент этот не является, разумеется, чисто-географическим. Он работает и внутри страны. Как не раз отмечалось, внутри России “Западом” были столицы, Петербург, потом - Москва. Мост с Запада на Восток проходил через Москву, именно из нее в провинцию текли западные влияния. В Москве находились правительство, олигархи, интеллигенция, чиновники, и через их периферийные отряды, а также через рабочих (тесно связанных с деревней) западное влияние доходило до провинции, до Востока - крестьянства. Именно поэтому общая форма общественного строя была еще в XIX, начале ХХ века почти феодальной, а конкретное устройство столичного управления с конца XIX века было уже современным европейскому: группы олигархов, лоббирующих решения правительства, мафиозные группы влияния, растущее срастание чиновничества и олигархии. Подобный “мост” наблюдался веком ранее и в другой революционной стране - Франции; французская революция также делалась в столице. В результате законы, по которым реально живет центр страны, совершенно иные, чем те, которые действуют на периферии. Чрезмерная централизация и специализация центральной власти приводит к тому, что центр отрывается от страны, теряет управление, становится иноприродным. В такой ситуации происходящая революция с легкостью снимает слабо связанную с “телом” страны верхушку.

Градиент является одним из факторов, обеспечивающих эквифинальность развития. Преформируя (предопределяя) дальнейшее развитие путем увеличения вероятности определенного ответа на воздействия, градиент действует таким образом, что практически любое воздействие усиливает вероятность возникновения заранее определяемого градиентом ответа. Область воздействий, на которые система реагирует таким заранее предопределенным образом, ограничена исторически типичными для нее воздействиями. В результате любое воздействие из списка исторически типичных приводит к формированию не специфического именно для данного воздействия ответа, а одного типа ответов, общего для всех воздействий. Таким образом, при любом исторически типичном воздействии развивающаяся система дает примерно один ответ (сходную группу ответов) и приобретает тем самым заранее “запрограммированный” облик. Разумеется, такое “программирование” не является жестким, всегда существует вероятность искажения развития, однако факторы эквифинальности регулируют развитие, возвращая его после нарушений (опять-таки с определенной вероятностью) на прежний креод (“колею”) развития.

Таким образом, эквифинальность формирует то, что мы называем причинностью. Поскольку практически любое исторически типичное воздействие влечет программированный ответ, то, если мы видим воздействие и ответ на него, возникает впечатление, что это специфический ответ на данное воздействие, что данное воздействие явилось причиной изменения, тогда как на деле воздействие было скорее не причиной, а поводом для проявления эквифинальности развития.

Рассмотрим эту линию рассуждений применительно к градиенту европейского развития - государство/экономика (Восток/Запад). От куда появился этот градиент? Учитывая его древность, мы должны искать его причины в событиях, произошедших еще до нашей эры. И действительно, едва углубившись в те времена, мы находим очевидную причину возникновения такого градиента. Это расселение индоевропейских племен. С III тысячелетия до н.э. они шли на Запад непрерывными волнами из пересыхающих областей Центральной Азии. Такая экспансия продолжалась около 3000 лет. Из былого доиндоевро пейского населения Европы, в основном от так называемой средиземноморской культуры мы знаем лишь немногие народы - басков, берберов, древних финикиян, минойцев Крита и тех греков, которые жили до дорийского нашествия. Это были торговые народы, например, во II тысячелетии до н.э. критяне были абсолютными монополистами мореходства на Средиземном море. Эти народы являются представителями совсем иной культуры, совсем иной эпохи, нежели известные нам исторические времена, связанные с историей Греции и Центральной Европы. Соответственно, и их национальные характеры столь же сильно отличаются от привычных индоевропейских форм, как, скажем, отличаются от них характеры китайцев или индейцев. Эти особенности можно до некоторой степени заметить и до сих пор (например, свойственный берберам ригоризм, воздержанность, склонность к точному выполнению традиции, что до сих пор проявляется в стилистической окраске их религиозной жизни).

В связи с индоевропейским нашествием возникает вопрос - почему индоевропейцы шли на Запад, на Юг, но не на Восток? Такое впечатление, что Юг и Запад воспринимался ими как область пустая, ненаселенная, а Восток был наглухо закрыт. Принято объяснять этот феномен сильной китайской цивилизацией, которая, укрывшись за великой стеной, отражала все набеги варваров. Это объяснение представляется малоубедительным, учитывая слабость древнего Китая - в сравнении с известным натиском индоевропейских волн. Вплоть до I тысячелетия до н.э. на большей части территории современного Китая продолжался каменный век, культуры бронзы (подобные иньцам) были редким вкраплением. Культуры Яншао, Луншань (III-II тыс. до н.э.) ощущают влияние центральноазиатского очага цивилизации, но именно едва ощущают, а не подвергаются сильному натиску с запада; китайцы постепенно заимствуют скотоводство, затем коневодство и боевые колесницы (возможно, и колесо), но не подвергаются набегам. Более того, не удается даже выдвинуть серьезных гипотез о переходных культурах между протокитайцами и индоевропейцами (андроновская культура напрашивается, но множество черт ее отличают). Единый Китай сложился достаточно поздно, как и вся китайская цивилизация - последняя, самая молодая из великих автохтонных (возникших самостоятельно, а не путем заимствований) цивилизаций Древнего мира. Развитие Китая было сокращенным по сравнению с другими автохтонными цивилизациями, в этом регионе будто вспоминали забытое, а не изобретали привычный комплекс “технологий” неолита. Причины, по которой индоевропейцы, словно по приказу, идут с востока на запад, лежат очень глубоко в истории и требуют настолько специального рассмотрения, что здесь остается принять это движение просто как факт.

Итак, еще в конце IV-III тысячелетии до н.э. индоевропейцы проникли в Европу, осели там - и были вытеснены новыми волнами степной конницы, которая век за веком приходила в Европу через степные коридоры, распространяясь до самых укромных европейских уголков (культуры днепро-донецкая - V тысячелетие до н.э., воронковидных кубков - IV-III тыс. до н.э., шаровидных амфор III тыс. до н.э., шнуровой керамики - III-II тыс. до н.э. и т.д., переселение ведических и авестийских племен во II-I тыс. до н.э.); индоевропейцы достаточно быстро проникли за Пиренеи, в Скандинавию, в Италию, в Британию. Каждый новый наплыв степняков через небольшой промежуток времени оседал в Европе, переходил к земледелию и свиноводству (верный показатель оседлости населения) - и через несколько сотен лет подвергался новому нападению степных наездников с Востока. В первую очередь каждая такая волна била по населению Восточной Европы, и чем далее на Запад, тем слабее была сила удара. Некоторые волны, исчерпав энергию, оседали уже в Центральной Европе, иные ответвлялись на юг. Наиболее защищенными от “ветра с востока” были области Западной Европы - современные Франция, Англия и северные европейские регионы. Соответственно, наиболее преемственное развитие наблюдалось на западе Европы, а наиболее агрессивную среду вокруг себя имели племена Восточной Европы. В регионах, население которых развивалось с большей преемственностью и в менее агрессивной среде, “государственная сфера” (для тех времен такое название является анахронизмом, поскольку государств, как и наций, еще не существовало) была развита относительно слабее, а хозяйственная жизнь, предшественница позднейшей экономической сферы, напротив, развивалась с большим успехом. Так возник градиент, оказавший такое влияние на всю последующую историю Европы и всего мира.

Это рассуждение опирается на подразумеваемое положение, что то хозяйство, которое приносили степняки, было менее развитым, чем у оседлых племен, наследников предыдущих нашествий. В определенном смысле это неверно: в Центральной Азии имелся высокий очаг цивилизации, и первые тысячелетия до н.э. характеризуются все более развитыми типами вооружения, поступающими из этого очага. Однако можно привести пример, который ясно показывает, в каком смысле цивилизация степняков была иной, что препятствовало ее хозяйственной жизни, в чем было преимущество земледельцев Европы. Приходящие в Европу племена меняли жизненный настрой, несмотря на продолжающиеся нашествия, они передавали новым оседлым культурам передовые технологии. Степняки же отказывались от этих технологий, именно отказывались, дело не в незнакомстве с ними. Так, гончарный круг был изобретен в Средней Азии в V тысячелетии до н.э., однако степняки считали посуду, сделанную с помощью гончарного круга, нечистой, демонической, и предпочитали посуду, вылепленную вручную. С приходом степняков даже в Центральной Европе воцарялась посуда ручной лепки (культура Гальштата, первая половина I тысячелетия до н.э.). Здесь работают не “суеверия”, а мировоззрения; в определенном смысле за наше пренебрежение к мнению степняков относительно гончарного круга мы платим сегодняшним экологическим кризисом. И, однако, остается фактом, что хозяйственная жизнь степных племен была менее развитой, чем у оседлого населения, так что степняки несли в Европу с востока отсталую хозяйственную жизнь и агрессивные протогосударственные образования, а на западе Европы процветала развитая хозяйственная жизнь при относительно более слабой государственной жизни.

Это длинное рассуждение манифестирует причину возникновения градиента Запад/Восток, градиента экономика/государственность. Однако легко можно видеть, что далее на восток от области распростра нения индоевропейцев, в Китае и Японии, мы встречаемся с еще более огосударствленными цивилизациями. Даже если предположить, что жесткая государственность Китая взялась именно из-за отражения нашествий степных варваров, то кто зацентрализовал Японию? Она была защищена Китаем и морем, как Англия - Европой и проливом. И все же государственность в Японии - сильного типа. Это говорит о том, что уже индоевропейское нашествие шло “по градиенту”, что была еще более глубокая группа причин, вызвавшая первые зачатки западно-восточного градиента. Попытки найти объяснение градиенту в рамках причин и следствий всякий раз оказываются неудовлетвори тельными, приводя ко все более глубоким слоям причин.

Факт слабости государственной жизни на Западе очевиден - и потому незаметен. В исторических трудах его отмечают нечасто, поскольку войны в Новое время Европа выигрывала почти все (но сила государства не определяется его боеспособностью). Чтобы подчеркнуть очевидность этого явления, напомню мнение Ивана Солоневича. Он пишет, что за полторы тысячи лет германцы не сделали ничего, сравнимого со свершениями Римской империи, что германский народ не способен установить приличную государственность, его таланты ограничиваются созданием феодальной системы, где каждый режет каждого. Ясно, что эта точка зрения весьма ограниченна; Новая история и есть собственно история под водительством германской расы, и мы живем сейчас в цивилизации, построенной германцами - и в том, что в ней плохо, и в том, что в этой цивилизации хорошо. Важно другое: откуда взялась такая точка зрения, почему Солоневич смог придти к мнению о том, что германский мир ничуть не развился со времен Римской империи? Солоневич - государственник, в мировой истории его интересуют в первую очередь вопросы устроения государства. Именно по этой причине родилась в нем высказанная выше точка зрения. То есть человек, который специально рассматривает всю мировую историю в срезе государственности, в отношении силы и устойчивости государства, в грош не ставит германские свершения на этом поприще.

Измерять “силу государственности” довольно трудно, в этом понятии невольно смешиваются самые разные категории. Чтобы установить полярность оси “сильное государство - слабое государство”, заметим, что слабое государство склонно к разложению и децентрализации вплоть до феодализма, а сильное - к чрезмерной централизации и тоталитаризму. Слабая государственно-правовая сфера не позволяет развиться значительной дифференцированности общества в данном аспекте, в обществах же, обладающих сильной государственностью, все явления, связанные с дифференцировкой - например, сословные деления, развитие специализированных государственных органов - выражены сильнее. Важно только не путать силу государственно-правовой сферы с успешностью жизни самого государственного образования. Вряд ли надо специально останавливаться на том факте, что тоталитаризм вреден для здоровья государства, что в конкуренции рано или поздно побеждают более здоровые государственные образования. Анархия и тоталитаризм являются противоположными заболеваниями государственно-правовой сферы. В данном случае я просто подчеркиваю, что анархия является болезнью в связи с ослаблением государственно-правовой сферы, а тоталитаризм - болезнь, вызванная их переразвитием.

Если мы посмотрим на Восток, мы увидим множество очень сильных государств - и очень слабых стран. На востоке у государств проявляются сильное развитие государственно-правовой сферы, хотя переразвитие этой сферы не сделало эти восточные страны доминантами мирового развития. Точно тот же градиент соотношения экономики и государственности виден и в Европе, а не только при сравнении Европы со странами Востока. В Англии сословные перегородки так и не замкнулись; слишком сильны были центробежные тенденции, слишком слаба государственно-правовая сфера. Обычно пишут о сильной власти в Англии после норманнского завоевания - и тут же приводят примеры королей, сильная власть которых заключалась в том, что они долго воевали со своими баронами и в конце вынуждены были идти на значительные уступки. Иоанн Безземельный (1199-1216) воевал со своими феодалами, и довольно неудачно. Весной 1215 г. взбунтовавшиеся бароны вместе с горожанами захватили Лондон; уступая требованиям восставших, король подписал Великую Хартию вольностей. Генрих III, сын короля Иоанна, отказался соблюдать договор с баронами о неприкосновенности их феодальных прав; против короля выступили бароны, рыцари, горожане и крестьяне. Началась гражданская война 1263-1267 гг., королевская армия была разбита. Победители созвали собрание, в которое вошли церковные и светские иерархи, а также по два рыцаря от каждого графства и по два горожанина от крупных городов. Это собрание было призвано контролировать королевскую власть и объявлять войну королю, если он снова нарушит соглашение (Хартию) с баронами. Это и было рождением английского парламента.

Вряд ли эти события можно трактовать как торжество государствен ного централизма и проявление силы государственной власти. Требования, принятые королем в результате баронских восстаний, были как раз антигосударственными: король обещал ограничить налоги, отказался от попыток ограничить сеньориальный суд (с пытками и “Божьим испытанием”), баронов могли судить только люди равного им звания - пэры; всем свободным была гарантирована защита от злоупотребления королевских чиновников - что на деле означало возврат к частному праву. Прогрессивными такие изменения назвать нельзя, однако в конкретном развитии Англии именно эта недоразвитость центральной власти оказалась очень полезной на большой исторической перспективе, хотя непосредственно Великая Хартия была не более чем феодальной реакцией против центральной власти. По сути, централизаторские тенденции в Англии преобладали от Вильгельма Завоевателя до Генриха II, затем началась эпоха заметного ослабления центральной власти.

Основные специфические черты английской государственности возникли в результате слабости государственной сферы, в результате победы периферии над централизаторскими тенденциями. В дальнейшем английские короли постоянно нуждались в парламенте (и шли на уступки этому государственному органу), чтобы противостоять претензиям крупных феодалов. Королевская власть ограничивала себя, передавала часть функций парламенту, платя этими ограничениями за централизацию и единство страны. Во многих странах континентальной Европы центробежные тенденции были относительно слабее, центральная власть была значительно сильнее и не нуждалась в помощи парламента (и гомологичных ему органов - Соборов, ландстагов и проч.).

Соответственно и сопутствующие огосударствлению процессы - всевозможные разграничения и дифференцировки в обществе - идут в Англии слабее, чем в большинстве развитых стран Европы. Выше упоминалось, что сословные перегородки между крестьянством и дворянством, ослабевшие в Испании во время Реконкисты, затем проявились с новой силой, дворянство замкнулось в аристократическую касту. В Англии этого не произошло. Уже в XIII в. часть английского рыцарства, разоряясь, теряло характер военного сословия и превращалось в сельских хозяев, так сказать, помещиков. После Столетней войны в XV в. в Англии кроме старых дворян-рыцарей появилось новое дворянство - джентри. Это были разорившиеся, обедневшие рыцари, которые занялись торговлей, стали основывать производства. С ними практически смыкались богатые крестьяне, торговцы и горожане. Различия между сословиями были тем более нечеткими, что любой человек, купивший землю, становился дворянином, джентри. Дело обстояло даже таким образом, что каждый свободный собственник земли с доходом выше определенного уровня был обязан принять рыцарское звание и войти в состав дворянства.

Совсем иначе сложилась судьба континентального дворянства: в Испании, Франции, Германии сословные перегородки были значительно прочнее и общество было разделено на сословия значительно четче. Слабость государственно-правовой сферы пошла Англии, несомненно, на пользу, это сказалось и на скорости экономического развития, и на относительной легкости социальных преобразований, однако от этого само явление не перестало быть иным - Англия характеризуется в общеевропейском градиенте наиболее слабо развитой государственно-правой сферой.

Например, в Испании центростремительные тенденции в конце концов победили, возникло сильное государстве Фердинанда и Изабеллы. В Испании также происходила борьба королевской власти и феодалов, однако важно, что королевская власть быстро победила, сословные границы остались нерушимыми, частное право не появилось, дифференцированность государственного аппарата росла.

Такое особое развитие государственности можно видеть и в современном организации устройства государственной сферы в Великобри тании: в отличие от других бюрократических систем британской свойственен наименьший бюрократизм, меньшая заорганизованность. Бюрократические системы США, Франции и других развитых стран работают очень некачественно, поскольку любой чиновник, естествен но, подвергается множеству проверок со стороны специальных комиссий, и потому в первую очередь заинтересован в соблюдении всех возможных формальностей, чтобы к нему претензий не было, само же дело его интересует в очень небольшой степени. В британской бюрократической системе гораздо больше доверия к личности, гораздо меньше проверок - и гораздо более деловое отношение к работе. Документы в британских учреждениях оформляются в несколько раз быстрее, чем в такой родственной Англии по многим показателям стране, как США. Этот пример показывает, что относительно слабое развитие государственно-правовой сферы вовсе не обязательно является недостатком, речь идет об относительной слабости по сравнению с многими другими странами, а не о “недостатке государственности” для здоровой жизни общества.

Понимание “силы государственной сферы” затруднено тем, что в современном обществе роль государства преувеличена. В большинстве стран государство выполняет функции других сфер, современные общества больны от переразвития государственной сферы. Поэтому ситуация в Англии выглядит более нормальной - хотя характеризуется более слабым государством, чем ситуация, например. во Франции. Сила государства вовсе не есть синоним победоносности в войнах, это вполне независимые категории. Поэтому положение, что в Англии исторически сложилась более слабая государственная система, ничуть не противоречит ее победам над Францией, Испанией, Голландией, ее статусу величайшей морской державы. В военных столкновениях принимают участие не изолированные государственные сферы воюющих государств, а общественные целые; победа в войне не в меньшей степени зависит от степени развития экономики и культуры, чем от военной силы. Англия на протяжении почти всей своей истории (после норманнского завоевания) была одной из сильнейших стран Европы, но это не противоречит тому, что государственно-правовая сфера в Англии развита слабее, чем у многих европейских стран, например, гораздо слабее, чем у более централизованной и дифференцированной Франции.

Раз возникнув, градиент “государственная жизнь/ экономическая жизнь” ориентировал последующие события таким образом, что крутизна этого градиента нарастала. Последний сильнейший (и уже не индоевропейский) натиск степи на Запад - монгольский - привел к централизации Восточной Европы, ведь именно монгольское иго позволило Москве занять доминирующую позицию среди прочих русских княжеств. В результате монгольского ига возникло Московское царство. На самом деле специфического воздействия на возникновение Московии иго не оказало - просто оно явилось достаточно сильным воздействием, на которое Россия ответила исторически типичным (при ее месте в европейском градиенте) ответом - усилением государственности и централизацией. Различные воздействия происходили еще не раз (опричнина Грозного, реформы Петра, круг событий, связанный с крепостным правом), и каждый раз ответ был предопределен все с большей силой - крутизна градиента возрастала. Итогом явились специфические черты русской революции, окончательно переведшей траекторию русского развития на иную, чем у прочих стран, дорогу.

Причина усиления градиента практически любыми воздействиями заключается в выгодах специализации. Если имеется преобладание государственной сферы, кризисы общества решаются прежде всего усилиями институтов этой сферы, и чем они специализированнее, автономнее, чем меньше обращают внимание на другие сферы, тем успешнее решают свои задачи. После любого субкритического воздействия специализация возрастает, в нашем примере - государственная власть усиливается. Это означает, что по ходу истории в таком общественном целом нарастает доминирование государства над другими сферами. Если мы с этой точки зрения посмотрим на европейскую цивилизацию в целом, то сможем констатировать усиление градиента “экономика” - “государство”, все большую “крутизну” этого градиента, накопление различий между Западной и Восточной Европой. Со временем различия усиливаются настолько, что Западная Европа и Восточная Европа начинают вести себя как разные системы; из одной Европейской цивилизации рождаются две новых - цивилизация Запада и цивилизация востока Европы, - по преимуществу Российская цивилизация. При этом в рамках прежнего деления Европа-Азия (или Европа (включая Северную Америку) - остальной мир) Российская цивилизация остается одним из членов Европейской цивилизации, но рассматривая Европу более подробно, мы замечаем в ней рождение новой цивилизации.

В скобках можно отметить и еще одно влияние великого индоевропейского похода на Запад: оттеснение славян. Славяне были одним из первых, во всяком случае весьма древних, потоков индоевропейцев, и последующие волны, прокатывающиеся по южным степям, каждый раз заставляли протославянские племена отступать в леса северо-востока. Затем, после прохождения основного потока завоевателей, славяне возвращались - чтобы вновь отступить через несколько десятков или сотен лет. Это привело к тому, что славяне как бы удерживались историческим развитием от активного участия в истории Европы до конца I тысячелетия новой эры (по-видимому, область славянских племен - последний реликт культуры погребения в курганах, очень древней индоевропейской особенности; в культуре славян можно обнаружить много реликтовых черт). В результате возникла имеющая множество гомологов ситуация, когда один из древних этносов выступает в истории как молодой, недавно сложившийся народ. Это касается и индоевропейцев в целом; германцев; такова же была судьба славянского племени. Такое задержанное развитие позволяет вносить в более поздние этапы развития то содержание, которое присутствовало на более ранних этапах, позволяет получать новые результаты при взаимодействии по сути разновременных образований, сводить новое со старым - короче, получать в развитии общества новые эффекты, возможные за счет гетерохронии.

“Срединное” положение Центральной Европы в градиенте можно, как с помощью лакмусовой бумаги, проверить положением церкви в различных странах Европы. На Востоке, в Византии и в России, церковь всегда была в значительной степени подчинена государству. Так, в Византии монастыри были подчинены государственной власти. Они не имели судебного иммунитета, экономически были несамостоятель ны, зависели от выдач из казны денег и продуктов. На Западе, в католических странах, церковь, как правило, не только не подчинялась государству, но и претендовала на светскую власть, церковные владыки были феодалами и обладали всеми феодальными правами, не завися существенным образом от центральной власти. В центре Европы ситуация сегодня очевидным образом отличается от этих двух полюсов, и такое промежуточное положение имеет довольно долгую историю. Так, еще во времена Оттоновской империи церковь занимала по отношению к государству подчиненное положение, император утверждал епископов в сане, церковная организация была существенным элементом управления империей (т.н. “имперская церковь”), и все же это подчиненное положение никогда не доходило до той степени зависимости, которую мы легко находим в Восточной Европе.

Конечно, описанный выше градиент не существует сам по себе, вне истории; именно в истории он образуется и проявляется. Можно видеть, например, как в XVIII в. в жизни Европы усиливался этот градиент, как сложилась та ситуация, тот вариант развития, в котором обрели существование фашизм, и социализм, и две мировых войны. Существовали причины, согласно которым история пошла этой дорогой, и существовали другие причины, по которым она могла идти другой дорогой. И были люди, которые выбирали решения, которые и привели к очередному витку увеличения крутизны градиента, усилению напряженности между полюсами мира.

Можно видеть, как в связи с деяниями Петра Великого образовалось окно в Европу, в русскую жизнь было внесено европейское начало. Это событие обычно оценивается только с точки зрения русской истории, и как его следствия рассматривается только вестернизация России. Но всякое действие равно противодействию, и деяние Петра привело и к совсем иному результату; окно оказалось открытым на две стороны: усилилось влияние Востока на европейскую жизнь. С окончанием Северной войны, в которой участвовала и Россия, был подписан мирный договор (Ништадтский мир, 1721 г.), который закрепил участие России в европейских делах. Это вмешательство русского элемента, который нес в себе смертельное для личного начала влияние, принесло с собой перевес государственного начала в жизни европейского общества (в особенности среднеевропейского). С особенной силой такие влияния проявились после войны 1812 г. (“Священный союз”), когда Россия получила возможность изменять европейскую историю, и не в лучшую для развития Европы сторону. Сильное влияние восточного начала изменило историю Средней Европы, и именно в этом варианте развития, связанном с русским влиянием на Европу, сложилась та судьба Германии, которую мы знаем, - Германии, объединенной Бисмарком, и объединенной не только поздно, но и на совсем иных началах, нежели она могла бы объединиться.

Так с востока Европы влиял усиленный государственный элемент. А на западе в XVIII в. происходило иное - борьба Англии и Франции за американские колонии. Крайним Западом Европы, крайним проявлением западноевропейского начала была Англия. Борьба за Америку окончилась в ее пользу, и в 1763 г. был подписан Парижский мир. В результате этого мирного договора жизнь Америки потекла по тому пути, который вел прямиком к современному состоянию мира. Если бы результаты Северной войны были несколько иными и Россия не могла бы так сильно влиять на Европу в XVIII, XIX вв., Германия развивалась бы иначе, она объединилась бы несколько раньше и на совсем иных основаниях. Не-прусская Германия играла бы совсем иную роль в жизни Европы и вся европейская история стала бы совсем иной, нежели мы ее знаем. Если бы колонии в Америке попали в сферу французского влияния, характер США был бы иным. Романские, а не англосаксонские Штаты играли бы иную роль в мире.

Однако эти выборы были сделаны, и они определили картину XIX в. Разорванная полярными силами Европа, имеющая слишком слабую середину, не смогла в XIX в. выработать противоядие, действенное средство против дефектов своего развития. Результат - разразившаяся в первой трети ХХ века первая мировая война. Эту войну многие ее участники осознавали как катастрофу европейской цивилизации - и это было верное ощущение. Людей гипнотизирует наличное бытие; люди пережили первую мировую войну, затем - вторую, и теперь мысль о европейской катастрофе кажется преувеличенной: вот же мы, живы, так что же паниковать? Очередная развилка истории осталась позади, и состав грохочет по стрелкам все дальше.

Что же последовало за проникновением России в европейские дела в 1721 году? После этого Россия получила в Европе такое влияние, что родилась мысль о союзе всех славянских народов, родился панславизм. Родство этого течения с деяниями Петра обозначено знаменитым подложным документом - “Завещанием Петра Великого”. Влияние Востока на Европу становилось все сильнее, все более явно влияла Россия на вопросы, связанные с западными и южными славянами. В результате работы Петра и определенных действий сил Запада в России возникла сложная ситуация - противодействие вестернизации, отрицательное отношение к “петровской революции”, к тому, что действительно сделал Петр, сочеталось с глубоким принятием того, чего Петр не делал: согласием с основными пунктами “Завещания…”. Равновесие на юго-востоке Европы поддерживала Австро-Венгерская империя. Однако равновесие это было не выгодно крайнему Западу. Слишком усилившаяся Россия внушала опасения англо-саксонскому миру; Англия всерьез воспринимала опасность проникновения России в Индию, неисчерпаемую сокровищницу и источник жизни английской экономики. С Англией соперничала и Средняя Европа, и усилия английской политики были направлены на то, чтобы Россия, потянувшись к южным и западным славянам, столкнулась со среднеевропей ским миром. Далее воспоследовала провокация в Сараево, и на востоке Европы заполыхала война. В результате этой войны Австро-Венгрия погибла, уравновешивающий эффект ее присутствия на Балканах исчез, и вся юго-восточная Европа разделилась на множество самостоятельных государств. Одновременно в России шел невиданный по масштабам социальный эксперимент, от ее границ тянуло кровью. В Средней Европе, в Германии, болезнь общества также зашла далеко, и чумное пятно фашизма стало расползаться по Европе. Агрессивные режимы сравнительно легко управляемы, и вот началась вторая мировая война. Сердце Европы было разбито надвое, Восток шагнул далеко на Запад. Славянские государства объединились в единый блок, в котором доминировала Россия, Средняя Европа была смята и оттеснена на Запад, - а мир стал окрашен в англосаксонские цвета. Вторая мировая война привела к победе англосаксонского мира над всеми соперниками.

Восток, характеризуемый переразвитием государственной жизни, надвинулся на Среднюю Европу. Запад, сильный переразвитием хозяйственной жизни, укрепился во всем мире. И не было только третьего элемента, культурной жизни, которая могла бы привести в норму социальную организацию, - этого элемента не хватало. Восток живет землей, его хозяйство питается тем, что дарует земля - хлебом ли, нефтью, а то, что Западу дает организация хозяйства, Востоку чуждо. Но именно организация экономики является истинной основой современной хозяйственной жизни. Пока хозяйственная жизнь является одноэтажной, пока она полностью характеризуется применением труда к земле, - до тех пор она останется недоразвитой. Хозяйственная жизнь Запада связана с другим способом образования стоимости - применением капитала к труду.

Социум устроен таким образом, что развитие хозяйственной организации разрушает национальное начало; сложная хозяйственная жизнь перемешивает и ослабляет национальные импульсы; в то же время хозяйственная жизнь, опирающаяся на землю, напротив, национальные чувства возбуждает. И вот мы видим, как на протяжении всего ХХ века обостряются национальные проблемы, и это влияние идет с геополитического Востока, и заражает Запад. В результате к концу XIX, началу ХХ века национальный вопрос занимает все большее место в политике, прежние решения этого вопроса утратили силу. Национальные импульсы, с новой силой развившиеся в людях, не встречая отпора, во все большей мере определяют жизнь обществ. С усилением национального начала связаны и молнии двух мировых войн, которые разбили европейскую цивилизацию. Целый век Европа пыталась залечить эти раны. История России к концу тысячелетия вернулась ко временам начала ХХ века; закольцованное время вновь получило шанс распрямиться, - или вновь пойти по кругу. Но и Европа оказалась в подобной петле. То, что должно было произойти уже в конце XIX века, - объединение Европы, - затянулось и в слабой, неуверенной форме проявляется только сейчас, с опозданием на век. В ХХ веке отстала не одна страна, не один регион - целая историческая эпоха начала отставать от темпов нормального развития.

Это, собственно, и есть отражение того факта, что мы живем в альтернативной истории. Исторические выборы реальны; то, что выбрали Европа и Россия в XIX - начале ХХ века, то, что эти регионы могли не выбирать - это стало реальностью. История вся состоит из “вероятностных линий”, то поднимающихся на поверхность, обрастая реальностью, то опускающихся в потенциальность, пропадая в брызгах случайности. Эти вероятностные линии связаны в пучки, в более общие траектории развития, согласно законам эквифинальности, так что иные выборы изменяют лишь мелкие детали, а иные определяют существенный ход развития на века.

Сейчас, в XXI веке, мы увидим последствия этого отставания. Россия, поддавшаяся науськиваниям Запада, разбилась в кровь в тисках века; измордованная Германия, проспавшая время своей работы, не смогла в достаточной мере развить культурную жизнь и сбалансиро вать развитие Европы. Восток победил Середину, и в результате власть пришла к Западу. Мир затопили плоды англосаксонской цивилизации - проникающая во все сферы общества организованная хозяйственная жизнь; культурная и правовая жизнь заросли диким мясом. Излечение болезни общества стало значительно более трудным делом, чем ранее. Такова цена исторических развилок: люди проскакивают их, не замечая, и жизнь продолжается, как тяжелый сон, а легкие пути к выздоровлению остаются позади. Мир страдает от недостатка духовной культуры; Запад прожирает культуру, Восток мертвит ее, - а людям кажется, что они страдают от недостатка материальных благ и от дурных законов. Восток тяготеет к тоталитаризму, Запад к анархии, Восток нищает, Запад задыхается от жира, - а то, что должна внести в развитие Средняя Европа, остается незамеченным.

Точно в соответствии со своим местом в градиенте ведет себя Япония. Феодальная структура сёгуната Токугава пришла в критическое взаимодействие с более развитой западной цивилизацией и ответила обновлением Мэйдзи, которое состояло в усилении государственного элемента. Это усиление государства в “парламентарном” режиме Мэйдзи по сравнению с “военной диктатурой” сёгуната кажется парадоксальным, но если обращать внимание не на названия, а на факты, то оно вполне очевидно. В самой государственной сфере возросла специализация; выросла общая организованность общества, усилилось влияние бюрократии. Именно политика Мэйдзи привела к милитаризации Японии перед I и особенно II мировыми войнами. Наконец, подъем экономики после события Мэйдзи осуществлялся именно государственными методами. Перед I мировой войной доля государственного сектора в экономике Японии составляла более 50%, затем она несколько снизилась за счет усиления дзайбацу, промышленно-финансовых монополистических групп. Однако здесь нельзя сказать, что власть в экономике ушла от государства в область частного капитала. Произошло сращивание государства с промышленными и финансовыми кругами - различными способами, самый легальный из которых состоял в усилении власти парламентарных структур, партий, финансируемых этими организациями. Государство вело очень активную экономическую политику: скупало малорентабельные предприятия (например, в области судостроения), образовывало специальные банки для субсидирования стратегически важных областей. Режим Мэйдзи установил традицию развития Японии на усиление военно-бюрократического управления. Результат известен: был создан тоталитарный режим, отличающийся от фашизма достаточно случайными чертами (не было внедрения новой фашистской идеологии - пригодилась националистическая старая; не было создания новой фашистской партии - обошлись привычным государственным управлением). С особенной силой сращение государства с экономикой проявилось после II мировой войны в демилитаризованной Японии. Потрясающая скорость экономического роста была достигнута объединением усилий частного предпринимательства и государственного аппарата; экономическое развитие стало целью государства. Рыночная экономика послевоенной Японии определялась в самых существенных чертах глубоким влиянием государства, определяющим цели, которых должна достичь рыночная экономика. В 70-х годах государственные законы выполняли программирующую роль для японской экономики: служили для частного бизнеса оформленной целью и указанием, какие отрасли будут пользоваться вниманием и поддержкой правительства. То есть на все стрессовые воздействия социальная система Японии отвечала усилением специализации государственной сферы. В этом можно видеть результат наложения градиентов: на общий и древнейший градиент Восток - Запад накладывается сравнительно недавно образовавшийся и набирающий силу градиент вестернизации.

В этом смысле Япония является зеркальным близнецом США: крайний Запад и Дальний Восток порождают очень похожие структуры, хотя исходят из полярно различных отправных точек. В США экономика, усиливаясь, пронизывает государственную жизнь, так что государство становится регулирующим придатком экономического механизма; в Японии экономика становится частью государственной жизни. Итог очень похож: сращение государственного и экономического аппаратов. Можно сказать, что верная себе Япония всегда старалась копировать (в своем стиле, разумеется) мирового лидера. Тысячи лет таким лидером являлся Китай, и систематическое подражание приводило даже к таким нонсенсам, как в эпоху Хэйан: в феодальной стране, военизированной и раздираемой феодальными распрями, по примеру Китая военные чины котировались ниже гражданских (как в империи Тан). Затем пришел черед копирования французов и была написана конституция, совсем такая, как у французов. Вслед за этим копировали немцев и создали отличный образец фашизма. В результате войны стало очевидно, что фашизм не самый сильный и тем самым не самый лучший; в войне победили США - и Япония стала копировать паразитическую финансовую экономику США, да так замечательно, что стала паразитом второго порядка, паразитирующем внутри паразита. При всех операциях копирования столь различных образцов строго соблюдалась преемственность власти и зачастую смена образца не сопровождалась никакими внутренними бурлениями. Тоталитарная политическая структура времен второй мировой войны действовала без противоречий на основе “либеральной” конституции 1889 года: продолжал действовать парламент, падали и восходили кабинеты, происходили выборы. Даже переход государства от милитаризованного пронемецкого образца 1945 года к либеральному парламентскому управлению под американским водительством прошел до изумления гладко. Достаточно вспомнить, что написанная офицерами американских оккупационных войск за неделю (!) японская конституция 1947 г. была легитимной: ее приняли прежние конституционные органы власти при формальном соблюдении всех процедур, предусмотренных в прежней конституции. “Эпохальный” переход Японии в ряды демократических государств не потребовал даже нарушений бюрократического характера. Обретение политических свобод “угнетенными” народными массами не привело к существенным социальным волнениям. Отсутствие в социальной системы стрессовой реакции на изменение, почитаемое существенным, говорит не об удачности и произошедших перемен, а об их несущественности. Именно “гладкость” японского пути к демократическому обществу доказывает тот факт, что никакой серьезный рубеж на этом пути перейден не был. Даже обновление Мэйдзи, переход от феодализма к индустриальному обществу, сопровождался слабенькой гражданской войной, без особых жертв и без крайнего озверения. А переход от сформированного фашизма (с национальным лицом) к демократии под чутким водительством Макартура прошел удивительно чисто.

В Китае ситуация выглядит промежуточной между внутренне гладким развитием Японии и навязчивыми срывами России. Бесконечный процесс циклической истории Китая, процесс смены династийных циклов, с началом вестернизации начал распрямляться, история Китая получила направленность. После смерти императрицы Цыси и победы Синьхайской революции начинается активная вестернизация Китая. Этот период (первая четверть ХХ века) гомологичен петровской вестернизации в России и событию Мэйдзи в Японии - с точки зрения вестернизации. Однако Синьхайская революция привела к феодальной дестабилизации (милитаризация кланов, борьба всех против всех), образованию политического и идеологического вакуума. В отличие от Японии, царствующая династия не перехватила руководство переменами, и начался прогрессирующий развал страны в хаосе гражданских войн - не за идею, а в силу отсутствия таковой. Эти события гомологичны революции 1917 г. в России и последующей гражданской войне. Значит, в Китае этот период гомологичен событиям русской истории, разнесенным на 200 лет - от Петра до революции. В Китае Петр и Ленин действовали одновременно! При этом история не закончилась таким сближением, и в России в конце века наблюдается повтор (идеологический вакуум, децентрализация) под влиянием новой волны вестернизации. И тогда события в Китае начала ХХ века могут быть уподоблены в содержательном смысле не только началу XVIII и началу ХХ, но и концу ХХ века в России. В результате скромное познавательное действие - гомологизация событий - позволяет заглянуть в будущее: если Китай начала ХХ в. может быть в определенном отношении приравнен к России конца ХХ, это означает, что история Китая на протяжении ХХ в. позволяет нечто понять относительно будущей истории России. Конечно, такой прогноз лишь частичен, его верность равна точности соотношения; однако более подробные гомологизации с различными собственными временами других стран могут существенно увеличить точность прогноза.

Именно такие сильнейшие гетерохронии и являются основой возникновения исторической новизны. Отдельные процессы, составляю щие историю - централизация и децентрализация, объединения в державы и феодальные периоды, впадение в варварство и воспоминания-возрождения - такие процессы, ничего по сути не меняя в истории, сливаются в бесконечную цепь и образуют великие циклы бесконечно повторяющихся событий. Однако сочетания этих процессов уникальны. Наличие крупных пространственно-исторических градиентов делает изменение сочетаний факторов закономерным, образуя ряды связанных форм. История приобретает направленность. Периоды феодальной раздробленности заменяются на Феодализм, традиционные призывы к обновлению культуры предков заменяются на Возрождение. Поскольку развитие каждой страны представляет собой целостность, а культурная, правовая и хозяйственная жизнь каждого региона прошиты множеством связей, то возникшие в результате гетерохроний немыслимые совокупности явлений наполняются смыслом - то есть входят в историю данного общества как более или менее закономерные этапы развития. Осмысленность истории обусловлена будущим и видна только оттуда - как смысл событий нашей сегодняшней жизни проявляется по прошествии времени, хотя сейчас они кажутся случайными. Этот смысл производится нашей жизнью - в конечном счете последний аргумент всякого суждения о смысле восходит к существованию личности: если бы тогда все сложилось иначе, такого-то лица во всей его сложности не существовало бы, это лицо было бы другим, а поскольку лицо представляет собой ценность и смысл, то и прошлое случайное событие оказывается осмысленным. То же и в истории: смысл истории придают существующие в ней исторические лица - народы и культуры (а также личности людей, в истории действующих); и поскольку в результате исторических процессов эти исторические лица живут, возникают, существуют и проявляются, постольку история не бессмысленна.

Градиент отношения государство/экономика накладывается практически на все события Средиземноморской истории, видоизменяя их течение. Так, для всей территории Римской империи был характерен начавшийся за сотни лет до Р.Х. кризис полисного сознания, который привел к разрушению эллинистической городской цивилизации и в конечном счете - гибели империи. Однако на востоке империи государственные связи были сильнее, и Византия устояла, даже лишившись общественной добровольной поддержки в деле управления государством. В результате восток империи был богаче и более устойчивым, защищенным, чем запад, в Византии слабее сказывался общий для эпохи Средних веков упадок образованности. Однако проигрыш Запада в силе вертикальных, государственных связей обернулся к его выгоде. Кризис полисного сознания был результатом одной из стадий возрастания личного сознания людей, роста индивидуальности. В результате особенное развитие в душевной жизни получили импульсы эгоизма и свободы. Недостаточная сила вертикальных, государственных, властных связей на Западе не мешала развиваться связям горизонтальным, корпоративным. Личность оказалась в достаточной мере социализирована, входила в богатые и разнообразные контакты с социумом, поскольку являлась одновременно членом разных корпораций с разным подчинением. В контактах внутри разных иерархий - вассальных отношений, цехов, церковных приходов, сельских общин, семейных общин и т.д. личность развивается и может вычленить собственное свое содержание из многообразия социальных связей.

На Востоке дела сложились иначе. Выстоявшее византийское государство было сильным, вертикальные властные связи задавили в нем проявления корпоративности (почти все, вплоть до церковных). Изолированная личность оказалась один на один с государством (“индивидуализм без свободы” - формула А.П. Каждана), и роста личного самосознания, сопоставимого с таковым на Западе, не отмечалось. Атомизированная личность Востока оказалась изолирована сильной властью от социума, единственным возможным для нее направлением роста был уход вглубь, с опорой на религиозную традицию. Более свободная и сообщительная личность Запада развивалась вширь, разрабатывала свои социальные аспекты. Западный человек учился держать наружную форму, развивались правила поведения в обществе, совместной работы. Восточный человек прорабатывал внутреннюю форму, учился сочетать неправедную мирскую жизнь с глубинами религиозных откровений.

Градиент и полярность в исторической жизни не замечаются, поскольку люди не обращают внимания на сходства явлений. Сходства затемнены различиями; люди думают, что мыслят точно, если останавливаются на первом же различии и утверждают: это нечто отдельное! А то, что объединяет отдельности в группы, не замечается. Так обстоит дело и с тем социальным элементом, который воплощает интеллект общества.

Стало уже общим местом говорить, что русская интеллигенция есть особенное явление, ничего подобного на Западе нет. Однако интеллигенция - это лишь одна из форм, которые принимает в современном социальном мире интеллектуальность. В англо-саксонском мире эта интеллектуальность полагается данной; там к интеллектуалам отнесут и коммерсанта, и художника, и киноартиста, и ученого, и менеджера. В результате произвольного выбора профессии человек англосаксонс кого мира становится интеллектуалом; для этого не требуется никакого особого развития; каждый “с рождения” готов быть интеллектуалом и может им стать; так что можно сказать, что люди Запада рождаются с задатками интеллектуальности - теми задатками, которые для этого необходимы в окружающем их социуме.

В Средней Европе интеллектульность достигается образованием: тот, кто образован - интеллектуал. Здесь типом интеллектуала является ученый; образование, оформление личности приводит к ее интеллектуализации, то есть интеллектуалом нельзя родиться, но этому можно выучиться. В России это иначе: для интеллектуальности мало быть образованным; требуется еще что-то, что-то высшее, нечто большее, чем жизнь. Человек, который в своей жизни руководствуется этим высшим и большим, называется интеллигентом, и это звание уже освобождается от образовательного уровня. Врач, учитель, ученый, артист - не интеллигенты, если нет в них ничего, кроме профессиональных знаний. В России нельзя выучиться быть интеллигентом, как немыслимо им родиться. Интеллигентность становится чем-то вроде религиозного призвания, даром свыше; тот, кто слышит зов, - интеллигент, независимо от уровня образования и общественной полезности.

Поэтому и отношение интеллектуала с обществом столь различно: на крайнем Западе эти интеллектуалы полностью вчленены в жизнь общества, у них нечем этой жизни противоречить и потому они совсем домашние. В Средней Европе происходит социализация, одомашнивание интеллектуала; в процессе воспитания и образования интеллектуал объединяется с обществом, при этом он приобретает пятнистый окрас и хвост крючком. В России же процесс идет иначе: тот, чьи задачи исчерпываются нынешним общественным бытом, кто может спокойно уживаться с “жизнью, как она есть”, - того интеллигентом не назовут. Интеллигент в России находится в оппозиции к обществу и к правительству, он борется с обществом и властью за нечто большее, чем то, что уже существует; он совсем дикий, этот российский интеллигент, и одомашнить его пока не удается. Еще дальше на востоке тот элемент, который в России выступает под именем “интеллигента”, опять видоизменяется, он в еще большей степени становится “не от мира сего” и зовут его там то отшельником, то юродивым, то книжником. Интеллектуальность на Востоке срастается с религией, так же, как на Западе она срастается с техникой. Можно выразиться и иначе: то, что делают интеллектуалы на Западе, в большей мере связано с техникой; то, что они делают в Средней Европе, по большей части связано с наукой, а все то, что делает интеллигенция на Востоке, приобретает черты религии.

Развитие как целое

В главе 6 мы выяснили, какие культурные эпохи наиболее близки к нашей, современной. Новое время началось примерно с середины XV в., а до этого длился предыдущий, греко-латинский культурный период. Он, в свою очередь, начался приблизительно в VIII в. до Р.Х., и ему предшествовал египетский период, который также можно называть египетско-аккадским.

Что же можно сказать о начале этого египетско-аккадского периода? Почти все, что мы знаем о государствах Двуречья и устройстве Древнего Египта, относится к этому египетско-аккадскому периоду, представляющему собой в определенной степени гомогенный период истории. Начало этого периода - в самом начале III тысячелетия до Р.Х. Именно тогда произошли чрезвычайно знаменательные события в истории человечества, отделившие предыдущий период истории от следующего, египетского. Сами египтяне считали, что тогда, примерно в начале III тысячелетия по нашему летоисчислению, произошло объединение Верхнего и Нижнего Египта. Примерно в это время, в начале-середине III тысячелетия до Р.Х., произошло изобретение письменности. Это время так называемых городской революции, когда почти одновременно во многих регионах стали возникать города с их особым образом жизни, резко отличавшемся от жизни сельского населения. Тогда же появились общества, занимавшиеся крупным ирригационным строительством. Начиная с рубежа III тысячелетия по всей Евразии начинается мегалитическое строительство - проявление египетской культурной эпохи.

Многие из этих обществ на рубеже рассматриваемого времени погибли, сметенные натиском индоевропейских племен, которые как примерно в это время начали свое неудержимое движение на юг и на запад. Приблизительно с этого времени (или чуть ранее) начинается “железный век”. В качестве его важнейшего признака рассматривают обычно смену “технологии”, переход от бронзы к железу. Однако начало этого периода истории также связано с изменением людей. Об этом можно судить по изменению характера захоронений: в Иране с середины II тысячелетия вместо того, чтобы хоронить умерших под полом дома, так что вся семья остается неразлучно спаянной в течение поколений, появляются индивидуальные могилы в некотором отдалении от поселения; ранее умерших опускали в землю, теперь тела помещают в каменные ящики, отделяют от земли (Vanden Berghe, 1966). Эти изменения, произошедшие во II тысячелетии в Иране, зарождаются гораздо ранее, с конца IV - начала III тысячелетий в более северных областях. Индивидуализация смерти соответствует индивидуализации в жизни.

Этот перечень особенностей очерчивает египетский период истории, - и указывает на некоторые черты душевности этого времени.

Это предшествующий, предварительный рост индивидуализации и рационализации. Появление письменности рисует нам изменение типа рациональности. Записанное произвольно, условно - в отличие от сказанного. Системы социальной памяти, основанной на письменности, кардинально отличаются от прежних систем, от развитой в древние времена традиции памяти, передавания огромных объемов информации из уст в уста. Люди с тех пор изменились, и мы теперь называем это “заучиванием наизусть”, но это анахроничное выражение - память людей тогда была устроена иначе, и это не было современной “зубрежкой”; скорее, это напоминало тренировку в каком-либо телесном навыке - от умения ходить до умения резать по дереву. Рациональность нисходит в людей, становится доступной их произволу. Городская революция показывает изменение чувств; в них появляется социальная сфера. Если память людей со времени этого древнеегипетского периода ослабла, то некоторые другие душевные свойства появились. Можно отметить такое “новое” для человечества душевное качество, как совесть. В древнеегипетские времена и ранее такого качества не было, еще у древних греков вместо того, что сейчас называется совестью, были эринии; душевные муки приходили к греку извне. Внутренняя оценка душевных движений появилась только в следующий, греко-латинский период, в первой его трети.

О временах, предшествовавших периоду Древнего Египта, о так называемом Древнейшем Египте, мы почти ничего не знаем, - история питается письменными источниками, и времена до изобретения письменности изучаются в основном с помощью иных методов, например, археологии и исторической лингвистики. К предшествующему по отношению к египетскому периоду относятся протошумерская цивилизация и те немногие сведения о Древнейшем Египте, которые мы можем найти. По-видимому, это была эпоха развития земледельцев в долинах великих рек - Нила, Евфрата, Инда. В это же время существовали великие кочевые народы, по преимуществу скотоводы. Если мы рассмотрим карту археологических следов этих цивилизаций, то окажется, что они занимали широчайшие области вокруг Центральной Азии. Одним из самых восточных форпостов этого круга цивилизаций был город Кветта, на север эта цивилизация заходила в современную Среднюю Азию (Анау, Геоксюр, Кельтеминар), на запад шла почти до Трои, на юг - до Урука. Этот огромный регион, а также происходящая в нем борьба кочевников и земледельцев, в наше время ассоциируется с борьбой Ирана и Турана. По области распространения весь этот огромный период истории можно назвать древнеиранским (разумеется, он не имеет отношения ни к тюркским, ни к индоевропейским народам, которые тогда еще не сложились). При этом крайние восточные и западные форпосты этой исторической эпохи сформировались уже в III тысячелетии (Троя, Мохенджо-Даро), в эпоху египетской цивилизации, так что по происхождению эта цивилизация является чисто центрально азийской.

Хотя мы знаем об этом времени очень мало, следовало бы остерегаться полагать, что люди тогда были “совсем простые”, те же крестьяне, каких мы знаем сейчас. Душевная жизнь людей существенно изменилась даже за последние столетия, и каким был душевный облик людей в эту давнюю эпоху, нам очень трудно себе представить. Они не жили в городах и не строили машин, но… Известно, что одним из показателей развития человечества является численность населения, а также, увы, причиняемый человечеством вред природе. Это те темы, о которых так много говорит наше время. Так вот, самый масштабный за историю человечества ущерб природной среде был нанесен в этот древнейший период, ранее III тысячелетия до Р.Х. Судя по археологиче ским данным, численность населения была тогда очень высокой, а затем существенно снизилась и вновь достигла показателей этого IV тысячелетия до Р.Х. только в Средние века, то есть только к XII-XIII вв. по Р.Х., через 4 тысячи лет. Природным нарушением, которое произвел человек в ту эпоху, является то, что мы знаем теперь как пустыню Сахару. Еще в начале IV тысячелетия до Р.Х. это была обширнейшая плодородная область, саванна с множеством речек, где водились гиппопотамы, с богатой растительностью (пойменными лесами). Это можно установить по разным признакам, - в частности, остались в пещерах Сахары картинки жизни того времени.

Начало этого “древнеиранского” периода ознаменовано важнейшими событиями в жизни человечества: люди начали сеять хлеб, развивалась металлургия, широко использовалось колесо. Произошло это примерно в VI тысячелетии до Р.Х. До этого периода можно выделить еще один период “нашего” цикла истории, который продолжался примерно с IX тысячелетия до VI-го. Этот самый древний из хоть как-то доступных историческому исследованию период начался величайши ми событиями: тогда, в X-IX тысячелетиях, люди освоили земледелие и скотоводство, произошла неолитическая революция, то есть начался “новый каменный век”, характеризуемый “высокотехнологичными” каменными орудиями труда. Начиная с этого времени встречаются первые остатки керамики, тогда были одомашнены такие животные, как овцы, козы, ослы, и только вслед за ними животные “развитой оседлости” - корова и свинья. В те времена память людей была развита в еще большей степени, чем в последующие эпохи; то заучивание сотен тысяч строк, известия о котором мы встречаем в наши дни, является уже рудиментом - по мере того, как развивались способности к логическому, рассудочному мышлению, память переставал играть роль основной познавательной силы.

Начало этого исторического периода, первого периода “нашей” эпохи, примерно совпадает с известным геологическим событием, описываемым как конец ледникового периода. К Х тысячелетию ледник отступил от Альп и Карпат, европейская лесотундра начала зарастать лесами. Этот огромный перерыв в истории, обозначенный оледенением, отделяет нас от более древних исторических эпох. А они были - судя по данным археологии и антропологии, история современного человека насчитывает около 40 тысяч лет, из которых мы хоть что-то знаем только о последней четверти.

Во всех этих культурах глубокой древности, предшествующих нашей “родительнице” - греко-латинской цивилизации, - уже почти не удается проследить то слияние и сплетение линий развития, которое мы еще можем заметить в более близкие к нам времена. Мы можем только убедиться, что и тогда историческое развитие состояло во взаимодействии культур и народов, относящихся к разным периодам истории. Мы знаем, что таким наследием прежних времен было древнее доиндоевропейское население Европы, от которого остались баски, мы помним также о этрусках и пиктах; мы можем найти свидетельства древнего средиземноморского населения начала III тысячелетия до Р.Х., с которым взаимодействовали индоевропейские пришельцы. Мы можем также понять, что в эту череду культур, начавшуюся с окончанием ледникового периода, с неолита, не “встраиваются” культуры Дальнего Востока Евразии, Африки и Америки. Это - остатки и наследники еще более древних культурных эпох, и то, что мы знаем как их историю, является только отражением былых исторических событий в “наше” историческое время.

То, что мы изучаем как морфологию истории - явления градиента и полярного напряжения сил, - это проявления синхронного взаимодействия культур, развившихся до определенных стадий в процессе эволюции души. Из основных характеристик этих стадий развития вытекают особенности культуры той или иной совокупности народов, что и проявляется во внешне наблюдаемых макроморфологических исторических закономерностях. Именно эволюция души, в которой по-разному принимают участие различные народы, приводит к смене тех ролей, которые разные народы выполняют в истории.

Демократическое общество

Из египетско-аккадской культуры постепенно выдифференцировалось греческое общество. В эпоху древних Микен, в середине III тысячелетия, это был лишь отголосок критской (по своему типу - египетской) культуры. К концу культурной эпохи древняя культура микенской Греции была сметена индоевропейскими пришельцами. Период войн и упадка культуры закончился приблизительно к IX-VIII векам до Р.Х. Это время рождения классической Эллады. В этой классической греческой культуре из прежней, египетской культуры сложилось новое общественное устройство на основе рождения новой человеческой душевности - более индивидуализированной, более рассудочной. Собственно, в это время и зародились самые первые корни будущего западного общества. К концу греко-латинской эпохи, в Средние века, после Великого переселения народов, Европа была населена уже преимущественно германцами, унаследовавшими многие достижения греческой и римской цивилизаций. С началом нового этапа эволюции души, с первых веков Нового времени, западное общество чрезвычайно усилилось, быстро развилось до той степени влияния, которая когда-то была достигнута греко-римской цивилизацией, и двинулось дальше. Вестернизация стала одним из основных культурных процессов, происходящих в мире.

Со временем градиент Запад/Восток становится все круче, все более явно предопределяет развитие стран в определенную сторону. В связи с приматом хозяйственной жизни на Западе развилось общество особого типа, неизвестного прежней истории - свободное демократическое общество. Его называют постиндустриальным, информационным и различными другими именами, но эти названия отражают лишь некоторые аспекты, не характеризующие его фундаментально - скорее, они характеризуют время, когда такое общество развивается. Это демократическое государственное устройство может быть охарактеризовано с двух сторон. Это действительно новое по сравнению с любым прежним типом общества государственное устройство, поскольку оно подразумевает, что существует широкий круг вопросов, решать которые могут все взрослые люди, и у них есть равные права и возможности участвовать в решении этих вопросов. Такой тип устройства государства родился недавно, и этот принцип государственного устройства пока не проведен последовательно, не определен с достаточной четкостью тот круг вопросов, которые таким образом организованные люди могут решать, - этого аспекта мы еще коснемся в дальнейшем. С другой стороны, сами государственные и в особенности правовые институты этого демократического государства очень стары; большинство из них пришло из Средних веков, серьезным, существен ным образом не изменившись. Речь идет, разумеется, не о специфических чертах демократии - системах подсчета голосов или способах представительства, а о той массе институтов, которые составляют исполнительную и судебную власть. То, как организованы суды и законы, право собственности и взаимодействие правовой сферы с хозяйственной, государства - со сферой образования, - все эти вопросы решаются в основном так же, как сотни лет назад, или с небольшими изменениями, вызванными приспособлением отдельных частей этих институтов к новым реалиям, но не изменением всей системы этих государственных и правовых институтов.

В связи с местом Запада в градиенте истории это общество, это государственное устройство является пока недоразвитым относительно очень сильной хозяйственной сферы. Это общество еще в недостаточной мере изменилось по сравнению с правовым устройством Старого времени; во многом это просто поверхностное изменение. То, как прорывается Новое время сквозь традиционные установления, можно видеть на примере Интернета. Существующие средства общественной коммуникации устарели; даже газеты и телевидение несут слишком большой инерционный груз. Новые коммуникации объединяют все существующие, и организованы они совсем на иных принципах. При сравнении Интернета с прежними СМИ нельзя не видеть, как совершенно по-нововременному сплетены в этом средстве коммуникации черты индивидуальности - большей, чем у любых других СМИ, с особенной, новой социальностью, также большей, чем у прежних средств общественной связи.

Новое время развивает свои, специфические формы взаимодействия сфер общества, а также соотношения отдельных частей внутри сфер. То, что выступает с особенной силой начиная с самого начала Нового времени - это несоразмерно большая роль государства в правовой сфере; возникает новое, современное государство, подобного которому не знала история. В сфере культуры на смену религии приходит наука. Наука эта тоже не имеет серьезных гомологов в прежнем устроении общества. Новое время порождает, по сути, в сфере культуры новый феномен - современную науку. Наконец, экономическая сфера порождает современную экономику, дифференцированную и монетарную, - это опять же новое явление, новый фактор развития общества.

Современное государство действительно является образованием Нового времени, однако оно все же не отвечает тому, что требуется от правовой сферы общества. Государство современного типа есть реакция на некоторые нездоровые явления во взаимоотношениях сфер, - подобно тому, как опухоль или мозоль являются образованиями новыми, вызванными нарушением в функционировании и взаимосвязи частей организма. Новое время настоятельно требует нового типа государственного устройства, более отвечающего современным условиям. Эти условия связаны с совершенно иным, чем прежде, развитием хозяйственной сферы. В отличие от государства, сфера хозяйственной жизни изменилась не поверхностно, а радикально. Эти изменения хозяйственной сферы можно кратко охарактеризовать следующим образом. Во-первых, хозяйство стало всемирным, реально охватило весь мир. Это означает, что эпоха замкнутых, региональных экономик ушла в прошлое, и проблемы экономики приобрели всемирный характер; решать их локальными способами более не удастся и обществу придется выработать методы работы со всемирным хозяйством.

Во-вторых, совершенно особую роль приобрели деньги, сильно видоизменившиеся с прежних времен. Конечно, деньги появились достаточно давно и не деньги как таковые характеризуют современное общество, а новые деньги, новые функции, которые приобрели деньги в современном мире. Процесс изменения характера денег начался с замены денег из драгоценных металлов на бумажные деньги, что произошло достаточно давно (например, в России бумажные деньги впервые введены при Екатерине, 1769). Но и после этого деньги долгое время оставались средством обмена, мерой стоимости. Теперь деньги стали виртуальными, это деньги банковских счетов, деньги, записанные в базах данных банковских компьютеров. Это изменение характера денег коренным образом изменило (в который раз) их природу. Деньги перестали быть только экономическим механизмом регуляции обмена, они приобрели функции универсального общественного регулятора. Деньги вышли из экономической области и проникли в сферу государства и права, вошли в сферу культуры. Если бумажные деньги мыслились как обеспеченные запасом драгоценных металлов того или иного государства, то новые, электронные деньги (неважно, что они часто выглядят так же как раньше, и предстают перед нами в виде бумажек) принципиальным образом оторвались от какого бы то ни было обеспечения. Бессмысленно говорить, чем обеспечен доллар. Деньги стали мерой власти, мерой доверия, мерой устойчивости, они окончательно приобрели символическую природу, в значительной степени потеряв связь с непосредственным обменом товаров. Однако они выступают и в прежней роли, и потому происходит удивительное смешение сфер общественной жизни; то, что получают на руки люди за свою работу, тоже называется деньгами, и эти деньги связаны с современными, настоящими деньгами. Обеспечение обмена стало побочной функцией денег, и тем самым обмен стоимостей, жизнь людей, проходящая в этом обмене, оказалась в прямой зависимости от электронных денег, от денег, выступающих в функции меры власти и влияния.

Перерождаясь, деньги требуют нового к себе отношения. Если про первые, “настоящие” деньги еще можно было (ошибаясь, но не сильно) говорить, что это - кристаллизованный труд, то развитие денег со всей очевидностью показало, что таким образом к ним относиться более нельзя. Деньги стали показателем устойчивости общества, они перестали быть в первую очередь средством обмена, - деньги требуют, чтобы и отношение к ним стало новым. Система символов в банковском компьютере не может более означать никакого определенно го количества товара. Виртуальные деньги должны изменять свою стоимость в зависимости от той стадии финансовой операции, на которой они находятся. Сейчас подобные вещи делают только в крупных масштабах, при расчете международных займов. Становится очевидным, что никто не может заплатить проценты за долги столетней давности. Это стало очевидным на уровне государств, однако это верно и для уровня отдельных людей. Деньги более не могут иметь твердой фиксированной стоимости вне зависимости от времени расчета этими деньгами; деньги требуют от общества рационализации этого общественного изобретения - денежной системы. Общество реально требует новых денег, денег, зависящих от времени, “стареющих” денег - и отзывается на использование старых денег весьма неприятными новообразованиями.

Тесное сродство денег и власти, а также ложь, скрывающую истинную природу того и другого в современном обществе, отчетливее всего можно видеть у профессиональных знатоков этого общества - социологов. Так, известный американский социолог Парсонс (1998) пишет: “Гражданин, отдавая свой голос на выборах, осуществляет власть, поскольку совокупность таких голосов обязующим образом определяет исход выборов. Маленькая порция власти - все равно власть, подобно тому как один доллар - небольшие деньги, но все равно деньги”. В этом суждении, призванном отстоять народный, истинно-демократический характер демократического общества, заключена ложь, поскольку подразумевается (но не проговаривается), что деньги и власть - вещи аддитивные. На деле ни то, ни другое в современном обществе не аддитивно.

Яркий пример относительно денег принесли 90-е годы на Украине, где люди в случае нужды подтирались купюрами по 100-200 купонов. Маленькие деньги - это не деньги. Деньги являлись аддитивным феноменом в начале развития денежной экономики, в XIII-XVI вв., когда деньги были только средством обмена и накопления, мерой стоимости товаров. Это самое начало денежной экономики: времена Генриха II, эпоха накопления папством денег для организации крестовых походов. С тех пор финансовая система претерпела большие перемены, и современные деньги - электронные, кредитные, - скорее способ регулирования общественных механизмов, чем средство купли и продажи на рынке. Современные деньги, - в своей вечно-электронной, не подверженной изменению форме, - не аддитивны, поскольку связаны с властью “коэффициентом перехода”, подобно массе и энергии в уравнении Эйнштейна: определенную порцию власти (доверия, признания, авторитета) можно перевести в деньги, деньги могут быть обращены во власть. Маленькие деньги - вообще не деньги, а очень большие деньги - уже не только деньги.

В прежних состояниях общества, когда в определенном отношении общественные части были более независимы, было легко различить и разграничить общественные феномены. В современном обществе происходит постепенное смешение и слияние трех символических средств социального обмена. В области права символическим средством социального обмена является власть, в области экономики - деньги, в области культуры - влияние, авторитет. Влияние действует через апелляцию к ценностям, деньги - через апелляцию к стоимостям, власть - через апелляцию к закону. Поэтому власть есть система принуждения, экономика - система взаимообмена, культура - система согласования целей. Высшие символические средства этих органов общественного целого сейчас если и не слились до конца, то установили определенное взаимное соответствие, они конвертируемы из сферы в сферу. Власть приносит влияние и деньги, влияние обращается в деньги и власть. Определенное взаимопроникновение сфер общества и взаимодействие символических средств обмена было всегда, однако в нынешнюю эпоху оно приняло очень большой размах. Отождествле ние этих символических средств обмена на деле ведет к аннигиляции культуры. Влияние, купленное за деньги, перестает быть культурным феноменом, основанная на деньгах власть более не имеет отношения к закону. Деньги, ставшие мерой власти, перестают быть средством экономического обмена. Спутанность общественных сфер губит целое: экономика задыхается в тисках государственного контроля, государство продается экономике, культура перестает быть значимым общественным феноменом, отчего общество голодает; питательные импульсы культуры перестают поступать в иные общественные сферы.

Поскольку власть - не аддитивный феномен, то и деньги, встав в отношения прямого соответствия к власти, перестали быть аддитивными, и как раз социолог должен очень постараться, чтобы не замечать этого процесса. Власть не аддитивна, вопреки мнению Парсонса; маленькая власть - вообще не власть, у избирателя нет власти. В силу некоторого отношения к властным проблемам избиратель является субстратом для некоторых операций с его голосом со стороны властных структур, но сам он власти не имеет. Отношение избирателя к власти в демократическом обществе такое же, как у коровы к бифштексу: бифштекс действительно приготовляется из коровы, однако не корове определять судьбу бифштекса.

Демократия, возникшая в Новое время на основе бюрократизации общества (легко понять, что демократия современного типа в небюрократизированном обществе нежизнеспособна) есть способ маскировки властных структур, маскировки механизма власти. В результате проведения демократических процедур становится невозможным различение мы/они, власть и подданные. Маскировка весьма совершенна: дело не в том, что власть спряталась за кем-то; люди, находящиеся во властном аппарате, могут быть столь же дезориентированы относительно истинных механизмов происходящего, как и находящиеся вне власти “члены электората”. Путем количественного деления неаддитивной величины получают математический абсурд, который оказывается важным социологическим результатом. Власть, поделенная на всех, остается у властной структуры, но становится невидимой; власть структуры не является властью лица или лиц. Как статья, написанная организованным коллективом, перестает быть плодом какого-либо индивидуального интеллекта; как компьютерная программа, возникшая как отсроченный в действии интеллектуальный продукт, перестает быть продуктом в полном смысле этого слова человеческим, - так и власть властной структуры более не является властью лица или лиц, это власть социальной структуры, взятой в ее целом. Общество организовано и препарировано таким образом, что его устройство порождает определенный вполне направленный процесс. Властная структура больше не является властью лица, это власть посредством лиц.

Такое положение дел существенно отличается от демократического идеала, к которому пробивалась Европа в предыдущие столетия. Демократия - власть равных - может существовать только в обществе, где ей отведено подобающее место. Пока государственные интересы будут отождествляться с хозяйственными, пока решения органов власти будут диктоваться интересами хозяйственной жизни, до тех пор демократия будет не более чем вывеской. Равенство правовой и политической жизни может быть проведено только в тех областях, где люди равны. В сфере культуры люди очевидно не равны, и демократические методы управления сферой духа обречены на провал - и методов, и духа. Таково же положение и с хозяйственной жизнью. Управлять современным производством без таланта и профессионального навыка - абсурд. Только разделение сфер общественной жизни и выделение правовой сферы в автономную область общественной жизни может сделать из демократии то, что от нее ожидали.

Сложность современной эпохи состоит в некотором противоречии, которое наблюдается в развитии человека и общества. Человек как индивидуум живет жизнью представлений, чувств и волевых импульсов. Причем большинство людей сейчас устроены таким образом, что они обычно осознают свою жизнь представлений, они способны к сознательной работе с представлениями. Жизнь чувств люди в лучшем случае замечают, но осознания чувств обычно не происходит; люди воспринимают свои чувства как сны, - они видят их, но плохо помнят и не способны на них влиять. Что же касается волевых импульсов, то они находятся ниже границы осознания, относительно них люди находятся в состоянии глубокого сна без сновидений, - люди не сознают и не замечают действий своей воли.

Сферы общественной жизни находятся в глубокой связи с устройством человека. В сфере культуры люди живут таким образом, что в ней преимущественно действуют силы представления, сфера культуры может быть осознана людьми в наибольшей степени. В сфере права проявляется жизнь чувств; право питается чувством, в частности - моральным чувством, например, чувством справедливости. Поэтому государственно-правовую жизнь общества люди осознают в той мере, в которой они осознают свои чувства. Наконец, в хозяйственной жизни проявляется воля; практические начинания хозяйственной жизни движутся волевыми импульсами людей.

Человек сейчас развит таким образом, что сознательно воспринимает и управляет жизнью представлений, в гораздо меньшей степени - жизнью чувств и почти не замечает жизни воли. Общество Нового времени развилось иначе, соотношение сфер по степени развития в нем иное, чем в организме индивидуального человека. Если мы будем сравнивать устройство различных сфер общественной жизни Нового времени и предыдущего периода, Средних веков, мы увидим, что наиболее разительные перемены претерпела хозяйственная жизнь, а сфера культуры и сфера права изменились значительно меньше. Ускоренное развитие экономической сферы общества требует от людей осознанного отношения к этой сфере, - и именно жизнь волевых импульсов в наибольшей степени ускользает от сознания современного человека. Например, современное общество в аспекте хозяйственной жизни основано на разделении труда, что собственно означает, что каждый человек в силу самого экономического устройства общества наиболее эффективно трудится тогда, когда он работает на других, а работая на себя, он терпит убытки. Это не моральная норма, а требование современной экономической жизни, - работать на других. В этике такое положение дел назвали альтруизмом в противопоставлении эгоизму; с точки зрения современной культуры это альтруистическое состояние есть состояние “идеальное”, его принимают как недостижимый идеал, - а в сфере хозяйственной жизни это есть требование практики, требование работы с получением прибыли, не связанное ни с какими морально-этическими установлениями и идеалами. Значит, в сфере экономической жизни современное общество обогнало сферу культурной жизни, оно устроено более сложным и более развитым образом в экономике, нежели в культурной сфере.

Конечно, я не хочу этим сказать, что все люди в сфере бизнеса и экономики ведут себя альтруистически. Дело обстоит иначе: устройство современной хозяйственной жизни, основанной на глубоком и сложном разделении труда, требует организации по принципу работы на других - поскольку при разделении труда только такое устройство экономично. Вмешательство эгоистических импульсов искажает хозяйственную жизнь общества - не этику! - и препятствует развитию современной экономики, заставляет ее действовать против своей природы, болеть, терпеть убытки.

Обгоняющее другие сферы общественной жизни развитие экономики требует соответствующего ей развития правовой и культурной сферы, - однако люди этих требований не осознают. Происходит это именно потому, что осознание собственных волевых импульсов является для современного человека очень трудной задачей. Здесь мы сталкиваемся с последствиями еще одной гетерохронии; хозяйственная жизнь общества развивалась слишком поспешно, в отношении развития этой сферы общество находится уже в будущем, - а другие сферы общественной жизни отстают, они устроены все еще таким образом, который был справедливым в прошлом, но не может соответствовать изменившейся хозяйственной жизни. Прежде, в других, предшествующих современному типах общественного устройства, экономическая жизнь была намного более простой; тогда люди могли не задумываться над ее устройством, они действовали “из здравого смысла”, “инстинктивно”, не просматривая далеких цепочек следствий своих поступков, - и это приводило к успеху. Натуральное хозяйство настолько просто устроено, что не требуется особых размышлений и пониманий, чтобы хозяйствовать в нем успешно. А современная экономичес кая жизнь настолько усложнилась, стала такой развитой и многосвязной, что прежнее к ней отношение, - нерефлектирующее, бессознательное, - не может больше согласовываться с ее успешным развитием. Бессознательные экономические действия в современной экономике приводят к нарушениям ее работы, к заболеванию общественного организма.

Хозяйственное развитие общества на современном этапе очевидным образом опережает развитие культурной и политико-правовой сферы. Хозяйство объективно изменилось, и существеннейшими чертами этого изменения являются всемирный характер хозяйственной жизни и достигшее небывалого развития разделение труда. Это означает, что теперь любая прибыль, извлекаемая из хозяйственной сферы, является в той же мере плодом устройства этой сферы, как и результатом вложения определенного лица и группы лиц. Ранее прибыль была, говоря очень приближенно, платой за труд и капитал, за их уместное и своевременное вложение. Теперь ситуация иная, любой хозяйственный процесс оказывается связанным со всем устройством хозяйственной сферы общества. Это означает, что прежние правовые механизмы относительно реалий хозяйственной жизни - например, право собственности или представление о заработной плате как плате за труд - эти механизмы устарели. Хозяйственная жизнь, развившись до современного уровня, требует нового этапа осознания людьми их усилий в этой сфере. Следует признать, что только ассоциированное участие в хозяйственной жизни является современным. Люди более не могут выступать в хозяйственной жизни “на равных”, когда каждое отдельное лицо противостоит любому другому лицу. Хозяйственная жизнь должна стать общественным делом, решаемым группами людей исходя из их представлений о благе общественного целого. Это вытекает из самого устройства современной экономической жизни.

Оздоровление социального организма возможно, если общество будет выстроено в соответствии с потребностями нынешнего развития его сфер, его аспектов - хозяйственной жизни, культуры, государства и права. Для проникновения в экономическую сферу требуется понимание, осознание способов ее работы, - а это более сложная задача, чем даже изучение живых организмов. Экономические явления более быстротечны, изменчивы, их постижении значительно более затруднено, чем понимание явлений жизни. Это означает, что для понимания хозяйственной жизни должны появиться новые элементы, такие, в которых люди могли бы работать сообща и сообща понимать движения, происходящие в экономической сфере. Для этого прежде всего требуется разделение сфер общественной жизни, - с тем, чтобы каждая из них могла быть устроена в соответствии с ее собственными запросами. Вмешательство жизни чувств в экономическую сферу ведет к нарушениям ее работы, - и именно такое вмешательство про исходит, когда экономическая сфера связана с государством, ограничена государственными границами. Это устройство экономики - государственное - приводит к обесценению валюты, прыжкам цен, то есть явлениям, возникающим именно в национальной, государственной экономике, в экономике, стиснутой границами государства. Разделение сфер, автономизация сфер приведет к различению границ правовых областей - и границ экономических регионов. Явления хозяйственной жизни, сами по себе непростые, сейчас еще перепутаны с проявлениями государственной жизни, что препятствует их пониманию и осознанию. Только выделение экономики в самостоятельную сферу общественной жизни может привести к тому, что экономичес кие взаимосвязи будут проявляться и тем самым станут в большей степени доступны для понимания. Сложно устроенное современное общество нуждается в новой интеграции, в достижении нового уровня целостности - а это возможно только при увеличении специфичности органов общества, при увеличении степени автономности сфер общественной жизни.

Не только деньги изменились в современном обществе, и не только культурное влияние, авторитет стал “конвертируемым”. Изменился и характер власти. В прежних общественных системах власть была достаточно сложным феноменом, пронизанным взаимодействием с системой культуры (достаточно вспомнить “божественное помазание” государя, без которого правление не полагалось легитимным). До наступления Нового времени государственная сфера еще не была столь дифференцированной, как сегодня; законов почти не существовало, законодательство в основном определялось традицией, и в этом смысле не ощущалось как нечто внешнее и чужеродное. Судебная власть не была отделена от исполнительной власти. При таком характере власти она мыслилась как поддерживающая социальное мироустройство, тот традиционный порядок, который мыслился естественным, существующим от века. В то время власть была функцией поддержания этого миропорядка, признаваемого и понимаемого всем обществом; поддержание миропорядка в обществе двигалось личной волей. Пусть за государем стояла какая-то придворная клика или группа влияния - система власти была такова, что личная воля распространялась затем на все общество.

Затем с особенной силой проявляется писаный закон, происходит дифференциация власти, которая делится на исполнительную, законодательную и судебную, причем все три вида власти отделяются от общества в целом. Происходит это, в частности, потому, что писаный закон не может восприниматься столь же непосредственно, как традиция. Появляются знатоки закона, которые его толкуют разнообразным образом, что также не способствует доверию к нему. “Любым пером можно написать невесть что”, как сказал на судебном процессе один немецкий барон. Только теперь, на этой стадии, появляется определение власти через право: власть служит праву, что следует читать таким образом: исполнительная власть служит законодательной и судебной. Но поскольку законы сочиняются и трактуются, поскольку теперь они исходят не из сферы жизни, которая была бы не подвержена властным влияниям, исполнительная власть начинает влиять на иные ветви власти, и дифференциация частей власти сопровождается их взаимопроникновением.

Итак, если ситуацию прежнего времени упростить, схематизировать и выразить в современных терминах, то можно заявить, что прежнее государство было устроено таким образом, что власть в обществе в значительной степени исходила от определенного лица, что государственный механизм власти был прежде всего исполнительным органом осуществления властных решений определенного человека. Власть исходила из власти - государственный аппарат проводил в жизнь волю лица. И Римская империя, и государство Меровингов были, по сути, большим, очень большим личным хозяйством.

В современном обществе ситуация изменилась. Дифференцированную власть нельзя более сводить только к исполнительной функции, и в тоже время власть осталась по сути единым феноменом. Теперь уже нельзя сказать, что власть имеет отношение только к правовой функции общества, правовая власть является теперь только одним из видов власти. И потому власть теперь определяется как “способность принимать и навязывать решения, которые обязательны для соответствующих коллективов и их членов” (Парсонс). На понятийном плане такое перерождение характера власти соответствует тому, что выше говорилось о специфике современного демократического общества, в котором власть перешла от сословий, от монарха - к властной структуре, наиболее абстрактному властному механизму из когда-либо существовавших на Земле. Современная власть в значительной мере автономизировалась от общества, она основывается теперь в гораздо большей степени, чем ранее, на самой себе. За это власть “расплатилась” большей, чем ранее, зависимостью от сферы экономики. Если всмотреться в те основы, из которых исходят правовые установления, то этими основами в современном обществе окажутся хозяйственные нужды отдельных групп людей или отдельных регионов. Возникает власть, навязывающая решения, власть, опирающаяся только на собственную волю, - властная структура. Такая автономизированная от общества власть в то же время оказывается в полной зависимости от хозяйствен ных соображений, которые выступают в качестве рациональной основы властных решений. Зависимость правовых решений от моральных соображений сегодня провозглашена наивностью, так что право теперь питается не из одной из сфер культуры, а из сферы экономики.

Основой правовой сферы является та часть жизни людей, в которой они выступают как равные друг другу. Поскольку сейчас в хозяйственной жизни люди на равных вступают в хозяйственные процессы, современное общество оказывается политизированным. В этом обществе влияние правовых и государственных структур играет неправомерно большую роль. На деле в хозяйственной сфере люди не равны - как по способностям к ней, так и потому, что в связи с разделением труда результат работы одного человека всегда соотносится не с результатом труда другого, а с хозяйственным устройством общества в целом. Переход хозяйственной сферы к новому устройству, в котором будут выступать как единицы не отдельные люди, а сообщества, ассоциации людей, приведет хозяйственную жизнь к устройству, соответствующему ее внутреннему содержанию, и снизит роль хозяйственной жизни в политической и правовой жизни.

Гипертрофию государства в правовой сфере общества, нездоровый характер развития этого образования можно видеть и в том, как выступает в современной жизни государство как таковое. Если внутри страны государство выступает иногда с достаточной силой, то при рассмотрении мировой политики очевидно, что элементом политической структуры мира сейчас являются уже не государства, а значительно более крупные объединения. Государство как форма политического объединения людей все в большей степени утрачивает самовластие, все сильнее зависит от мощных сил, действующих уже даже не между государствами, а над ними. Тем самым современное государство, основной своей функцией имеющей внешнюю политику, как раз во внешнеполитической деятельности сдает свои позиции, зато усиливает их внутри страны, подменяя собой право. Эта уродливая гипертрофия государства, развивающегося за счет права, также является болезнью современного общества.

“Власть властной структуры” кажется только тавтологией, но всмотримся в определение Парсонса: если власть - это способность навязывать решения, то кому они навязываются? И кто их навязывает? Когда власть была исполнительной сферой общества, она выполняла волевые решения отдельных личностей, которые преимущественно диктовались соображениями культурной сферы (обычно - религиозной). Однако всеобщая, независимая (зависимая только от своих внутренних подсистем) власть, по собственной инициативе навязывающая решения обществу, может быть названа только властной структурой. Эта структура власти задумана как власть, осуществляемая всем взрослым населением на равных правах, - демократия. Сфера культуры, в том числе и религия, не имеет сегодня той власти, что она имела раньше, в эпоху менее самостоятельного человеческого сознания. И вот основой тех мыслей, которые кладутся равными взрослыми людьми в глубину своих решений, стали соображения, взятые из хозяйственной жизни.

Современное общество страдает от невыполнения своей задачи - увеличения самосознания. Это является причиной и такой уродливой формы современной жизни, как бюрократия. Сейчас ее принимают как неизбежное зло; бюрократия считается обязательной спутницей современного технологического общества. Между тем, дело обстоит как раз наоборот, - бюрократия является уродливым пережитком, симптомом отставания развития сознания людей от уровня развития хозяйственной сферы и ее потребностей. По сути бюрократия следует прежнему, сословному делению общества, когда люди делятся на классы в зависимости от общественной профессии. И пусть “те, кто кормит” теперь стали бизнесменами, а “те, кто управляет”, - бюрократами, это не меняет самой сути дела. Специализация людей, когда выделяются профессии управляющих, бюрократов, - это отживший тип организации людей; такая форма организации была возможна в эпохи, менее требовательные к свободе и самостоятельности человека, чем наша. Сейчас люди должны сами решать свои дела, решать, как они хотят устроить свои хозяйственные дела, свои правовые проблемы, - люди должны научиться размышлять и договариваться. Это звучит до изумления тривиально, однако в прежние эпохи это не представлялось возможным; человек еще не был свободен в такой степени, каким стал человек Нового времени; теперь же люди могут и должны брать на себя груз ответственных решений за судьбу общества. Развитие разделения труда повлекло за собой ускоренное разворачи вание хозяйственного аспекта общественной жизни, которая может правильным образом развиться только в условиях самостоятельности от государственной сферы. В свою очередь, автономизация хозяйственной сферы с необходимостью требует новых форм организации людей. Сокращение вмешательства государства в экономику само по себе приведет к уменьшению бюрократии; к дальнейшему ее сокращению поведут новые формы хозяйственной жизни.

Общество более не может члениться на сословия, если же принуждать его к этому, образуется такое положение дел, которое мы видели в ХХ веке - череда бессмысленных войн и политических преступлений. Хозяйственная сфера должна самоорганизоваться, образовав собственное руководство, не связанное с руководством политическим и государственным; эта самоорганизация может быть успешной только если приобретет вид самоуправляемых ассоциаций потребителей и производителей данного региона, не обязательно совпадающего с границами государства, как это подробно обосновал еще в начале века Р. Штейнер.

В таком обществе, где хозяйственная жизнь нашла свойственные ей формы и более не смешивается с политической властью, культура также может занять естественное для нее место. Достижением последних веков было отделение церкви от государства, но до сих пор не произошло важнейшего события - отделения школы от государства, свободное образование еще не стало реальностью. Все три сферы общества должны действовать независимо - только при этом условии общество сможет стать действительно целостным. Только свободная культурная жизнь сможет воспитывать самостоятельных людей, которые могли бы принимать сознательные решения относительно жизни общества. Только отделенная от импульсов экономики правовая сфера может исправно функционировать, действуя в пределах реального равенства прав людей. И только освобожденная от контроля государства хозяйственная жизнь может принять те формы, в которых возможна ее нормальная работа.

Появление власти современного типа - властной структуры - происходит еще на стадии абсолютной монархии, однако в этом случае власть персонифицирована. Эта сама властная структура, принимающая решения и навязывающая их обществу, отождествлена с конкретными людьми в конкретных мундирах. Поэтому недовольство властью может принимать определенный, направленный против ее носителей характер. С переменой облачения абсолютной монархии в демократи ческое общество ситуация в этом смысле меняется, власть маскируется. Электорат власти не имеет в силу неаддитивной природы власти; однако он делегирует эту несуществующую в своем дифференциале власть законодательному собранию; законодательная власть наделяет правами власти исполнительную и судебную, которые управляют электоратом в соответствии с законами, причем вся эта сложная система еще непрерывно переизбирается. В бюрократическом государстве личность чиновника старательно отделена от исполняемых обязанностей, так что власть вполне бесстрастна и с точки зрения конкретного ее носителя вовсе в себе не заинтересована. Управляют чиновники, работающие за зарплату, и власти, по сути дела, также не имеющие. В результате создается ситуация, когда власть есть, и очень сильная, но правят не люди. а структуры: не судья, а суд, не генерал милиции, а милиция и т.д. Возникает “власть невидимок”: чтобы исправить или разрушить определенную неадекватную форму власти, ее надо увидеть, и желательно увидеть персонифицированно, увидеть людей, “которые это делают”. Однако в демократическом обществе власть замаскирована и разглядеть ее нелегко. В силу определенной лжи правовая структура общества начинает отличаться от его властной структуры, и правовые воздействия на власть оказываются неэффективными. В результате демократия оказывается более оптимальным режимом для господства властных структур, чем любые тоталитарные режимы с персонифицированными правителями и определенной идеологией. Идеологию можно не разделять, а как не разделять “власть большинства голосов”? К концу века противостояние двух типов властных структур - более и менее персонифицированных, более и менее идеологизированных - закончилось убедительной победой “невидимых”, демократических властных структур.

Как всегда, разные политические лагеря преувеличивают различия между собой. Власть была легко различима при социализме. Формальная правовая власть была у Советов депутатов, однако было абсолютно очевидно, что реальная власть - у партии, даже, скорее, у верхушки партии, и партийные уши торчали из-под любой маски. Ситуация расшифровы валась легко, власть была заметна, и можно было выразить ей протест. По сути, после первого же массового протеста власть эта, не приходя в сознание, скончалась. Легкость ее кончины говорит сама за себя - по сути ничего не изменилось, государственное устройство осталось тем же, что прежде и тем же, что имеется во всем мире, поменялся только тип самопредставления властной структуры. В демократическом обществе власть умело прячется за демократическими процедурами, уши почти не видны, и только запах стоит - не ошибешься. Система представительной власти есть маскировка властной структуры - до тех самых пор, пока власть питается импульсами хозяйственной жизни, пока сферы политики и экономики не разделены. На подобные обвинения обычно следует возражение, что данная форма правления - лучшая из возможных, что человечество пока не придумало более справедливой системы власти, чем демократия, и надо ее не отрицать, а усугублять ее достоинства и бороться с недостатками, - разумеется, отдельными. Позиция в целом правильная: демократическое общество является закономерным результатом тысячелетней истории человечества, она действительно соответствует эволюции человека, связанной с ростом сознательности и индивидуальности. Надо только заметить, что недостатки как раз не “отдельные”, а складываются в определенную систему. Именно осознавая строение современного общества, как того и требует современный этап развития человечества, можно придти к определенному взгляду на него, не имеющему отношения к идеологическим клише. Собственно, с демократией на поверхностном уровне не спорит никто, все теперь демократы, однако существенным шагом к верному устройству общества было бы различение сфер общественной жизни и указание правильных способов их взаимодействия. В этом случае власть будет отделена от экономики и от нее перестанет пахнуть деньгами, в результате чего то, что говорится о достоинствах представительной системы, будет в большей степени соответствовать истине, чем сегодняшнее положение дел.

В закономерном изменении основного источника власти можно видеть одно из важных духовных влияний нашего времени, дух материальный и в то же время схематизирующий. В сфере хозяйственной жизни происходит рождение, превращение и уничтожение стоимостей. Стоимости рождаются из дара, дара Земли, хозяйственная жизнь человека получает свои исходные материалы даром - руду и уголь, древесину и нефть. Затем происходит преобразование стоимостей с помощью труда и особым образом организованного духа - капитала. В конце цикла стоимости уничтожаются либо в результате естественной амортизации вещей, либо в результате внеэкономического по сути, но входящего в цикл “жизни” стоимости процесса дарения, либо в результате “морального старения” и инфляции. На заре нашей эпохи и в ее преддверии мы видим в качестве основной формы, определяющей всю хозяйственную жизнь, первое звено цепочки стоимостей - землю, недвижимость. В дальнейшем экономическая жизнь начинает опираться на иные источники, самым важным для нее становится второе звено цикла стоимости - торговля, оборот и преобразование стоимостей, главную роль выполняет не землевладелец, а оборотистый человек, торговец. Сейчас мы находимся ближе к концу цикла стоимости, и самыми важными оказываются символические знаки стоимости, деньги, а человек, владелец этих денег, отходит на второй план. Подобный процесс мы видим в преобразовании власти. Первоначально власть была властью конкретного, но нематериального принципа, она нисходила в историю людей извне. Затем власть перешла к людям, и мы можем выделить период истории, когда правит не жреческий принцип и не священный принцип монархии, а конкретные люди, с той или иной мерой таланта организующие жизнь общества. Сейчас мы подходим к следующей стадии, когда власть переходит от конкретных людей к их организациям, к общественным структурам, устроенным таким образом, что они обладают подобием сознания, способны реагировать на происходящие изменения, притом что решения людей, входящих в эти структуры, становятся не самым важным элементом жизни властных структур. Вопрос не в том, быть или не быть этим структурам, - они уже являются реальностью и набирают все большую силу. Вопрос только в том, как люди будут к ним относиться и в какой степени их осознавать. Такие структуры могут стать схематичными и включать людей как части; “сознательность” этих структур будет не индивидуально-человеческого уровня. Разовьется подобие мышления, имеющее своим субъектом общественные структуры, а не отдельных людей. Другой вариант - сознательное объединение людей, которые сумеют договориться друг с другом и принять ответственное и осознанное решение по вопросам, касающимся общественной жизни. В этом варианте осознанное взаимодействие людей позволит добиться того, что судьбы людей будет решать разум человеческий, а не разум властных структур.

Такие рассуждения в современном мире вызывают недоверие - поскольку вместо опоры на нечто “практическое” здесь апеллируют к свойствам людей. Сейчас не привыкли доверять людям, больше доверяют обстоятельствам. Однако именно такова логика исторического развития. Перед началом Нового времени общество было организова но принципом индивидуальной власти, которая питалась импульсами, исходившими из сферы культуры. Общество современного типа - все еще - устроено на отношениях равных людей, и потому в нем господствует политическая составляющая общественной жизни, и питается это общество стимулами, исходящими из хозяйственной жизни. Общество, которое должно развиться, чтобы перестать болеть, - общество хозяйственных ассоциаций, с разделением функционирования общественных сфер, в котором основные импульсы поступают из сферы культуры. Только сфера культуры может поддерживать такое общество, в котором люди сознательно участвуют в общественной жизни и договариваются друг с другом относительно ее устройства.

Демократическое общество характеризуется не только изменением экономики, но и разительными переменами в культурной жизни людей. Государственно-правовая сфера образовала равные для всех и обеспеченные государством права. Преимущественно с XVIII-XIX вв. культура стала светской (не-религиозной), материалистической, в своем дальнейшем развитии она перешла от материализма к математизму (схематизму). Шаги к этому современному состоянию были сделаны еще в XVII в., при рождении абсолютизма, государственного права. Конечно, этими немногими словами не опишешь всю специфику культуры Нового времени, но в отношении морфологическом, затрагивающем основные черты трех общественных сфер, такое описание достаточно полно. Характернейшей чертой нового общества является роль в нем средств информации: управление информацией, власть посредством информации, богатство посредством информации. Информационные технологии перерабатывают все сферы: из народа, например, делают народную массу. Надо подчеркнуть неизбежность этого процесса; дело не в злоумышленных тенденциях каких-то групп людей, такое изменение народной жизни подготовлено всем ходом человеческой истории; смерть народу принесло развитие человеческой индивидуальности, высвобождение ее из общих, народных культурных форм. Это не значит, что народная жизнь умирает навсегда, что свободная индивидуальность несовместима с народной жизнью, однако необходимым этапом высвобождения индивидуальности является гибель народной культуры. То, что созидается сейчас как новое аналогичное явление, как новый тип “народного характера”, строится уже на совсем иных основаниях, чем это было в прошлые эпохи развития народов.

Большая роль информационных технологий вполне соответствует специфике времени: Европа развивает с XV-XVI вв. душу самосозна ющую, основные процессы истории Европы (а в силу ее гегемонии - и основные процессы на планете в целом) происходят как сознательные процессы, они связаны с пониманием людьми обстоятельств их жизни. Начиная с XII-XIII вв. нарастание сознательной индивидуальной жизни происходило при помощи материализма. Без развития материализма человек не смог бы в такой степени, как это имеет место сейчас, стать свободным, независимым в духовном смысле существом. Поэтому основной путь культуры Нового времени связан с развитием материализма, что приводит к отрыву от реальности (которая, разумеется, материальна и, конечно, далеко не только материальна). Развитие материализма приводит к перерастанию его в то, что можно назвать схематизмом, тягой к абстракции. Прежние интеллектуальные системы к XVIII вв. спустились от рационализма до материализма, а затем пошли далее - в подосновы материализма. Это можно наблюдать, например, в развитии науки: самым пышным цветком материализма, расцвета естественных наук явилось математическое естествознание, развитие математики. Создаются мощнейшие символические, информационные структуры. Импульсы к такому развитию науки вообще и естествознания в частности поступают из хозяйственной жизни, из того конгломерата технических средств, которым пропитана сегодня бытовая жизнь людей. Поэтому и в общественной жизни, в организации структур общества начинают играть огромную роль информационные технологии, средства массовой информации и т.п.

Развитие человеческой сознательности привело сейчас к первым попыткам сознательно управлять обществом. Неудивительно, что в связи с сознательным характером культуры и других сфер общественной жизни (государства, экономики) большую роль в современную эпоху стала играть ложь. Вспомним удивительную параллель: то, каким нам предстает мир древних германцев в исландских сагах. Характернейшей чертой средневековья оказывается правдивость культуры (я не буду останавливаться на тривиальных моментах, разъясняя, что были легенды и сказки, что люди и тогда обманывали друг друга - я надеюсь, что те, кто знаком с миром саг, сразу поймут, на что указывает данное сравнение). Отмеченная Стеблин-Каменским принципиальная правдивость саг находит соответствие и в русской культуре: до XVI в. все написанное почиталось истинным. И по сравнению с той, средневековой культурой современная поражает своей изумительной лживостью. Опять же, для этого сопоставления нет нужды подсчитывать число актов обмана на единицу времени - достаточно включить телевизор или открыть газету, чтобы ознакомиться с тем, что должно быть прежде всего правдивым (ведь это же та самая информация, которую подают к столу современного человека, чтобы он был в курсе происходящего).

Здесь опять работает та логика, с которой мы уже встречались. Что было бы, если б человек вдруг смог управлять своей физиологией, например, пищеварением? На первых порах не было бы ничего хорошего, но сильно прибавилось бы грязи. Когда начинается время самосознания и человек берет в свои руки аппарат управления своей жизнью (до этого он находился не во власти человека, а у иных сил), возникает масса неразберихи, бестолковщины, глупости и преступлений. Так начинает работать тот орган души, который еще не развит, он еще только тренируется, он делает ошибки. Отсюда то, что можно назвать инженерным подходом к обществу: люди сегодня почему-то убеждены, что общество - это большая машина, и если в общественной жизни что-то не ладится, надо засучить рукава, залезть внутрь этой машины и что-нибудь подкрутить. Это примитивное сравнение общества с простым механизмом отражает развитие осознания общества; ведь достаточно ясно, что если заболеет человек и к нему придет врач с подобной установкой, с подобными представлениями о лечении, то больному придется плохо.

Механистические тенденции сейчас пронизывают все, даже самые важные сферы общества, например, педагогику и сферу образования. Людей с самого рождения воспитывают как членов общества, что в переводе означает, что из них пытаются сделать детали общественного механизма. Такой подход с удивительной скоростью механизирует общество и убивает естественную культуру. Со смертью естественной культуры (которая еще, к счастью, не наступила), общество погибнет, поскольку оно живет только благодаря силам, которые неосознанно, но мощно оживляют общественную жизнь, выделяясь из сферы культуры. Идеал общества-машины обречен на гибель, однако современное общество развивается именно в этом направлении. Это развитие лежит на линии, проходящей через “Человека-машину” Ламеттри и “Глобальный человейник” Зиновьева. Именно такое предсмертное состояние общества характеризует современн ый (почитаемый как демократический) уклад жизни, и это надо признать, несмотря на ореол, которым окутано понятие демократии, несмотря на все замечательные достижения, которые связаны с этим понятием. В разговорах о демократии обычно подчеркивают только ее правовой аспект, равенство перед законом. Однако в реальности демократическое общество вовсе не исчерпывается правовым аспектом; механизация и материализация общественной жизни является неизбежным спутником той англосаксонской демократии, которая сейчас представлена в мире.

Государственно-правовая сфера также претерпела в эпоху демократии определенные изменения. Ее развитие в Европе прошло несколько этапов. В Средние века, при феодализме, власть устанавливалась отношениями, связанными с землей, властные отношения в принципе были не универсальными, были встроены в лестницу вассалитета. На следующей стадии, в сословно-представительной монархии, возникает зародыш национального государства, а сама власть приобретает универсальный характер, но только на данной территории. В обществе существуют сословия, а это значит, что граждане государства не равны между собой, подданные монарха отличаются друг от друга в зависимости от места в социальной пирамиде, пирамиде сословий. Следующей стадией была абсолютная монархия. На этой стадии с особой силой проявился универсализм власти, каждый индивид является подданным монарха на равных основаниях с остальными, все равны в качестве подданных. Абсолютная монархия сделала возможным развитие демократического общества, абстрактное равенство перед монархом было преобразовано в равенство перед еще более абстрактным принципом права - равенство всех перед законом; “подданство” сменилось “гражданством”. Государство признается теперь социальным целым (а не искусственным, фрагментарным образованием, каким оно было при феодализме), и это государство теоретически мыслится мононациональным. Форма монархии сменяется на представительное правление. Возникновение понятия “абстрактного закона”, перед которым все равны, приводит к представлению о правовом государстве (самые ранние зачатки этой мысли можно найти в английском обычном праве XVII в., затем развитие этой идеи продолжалось в Германии). Развитие правового государства шло через установление всеобщего голосования (один человек - один голос), через снижение избирательных ограничений (имущественного ценза и т.д.). Однако концепция правового государства делала упор лишь на защите прав гражданина. Следующая стадия развития - появление специализированных общественных органов, осуществляющих связь между властью и гражданами. В первую очередь это партии и средства массовой информации. Масс-медиа доводят мнение граждан до властей, с другой стороны они же управляют мнением граждан. Выделяются и другие органы, предназначенные управлять гражданами с помощью особых институтов из разных сфер общественного целого: экономические меры (вроде прожиточного минимума и проч.), акции, связанные со здравоохранением и образованием и т.д.

История рождения демократического общества обычно начинается с английского парламентаризма. Уже говорилось, что в каждой стране Европы имелось гомологичное парламенту образование: Генеральные штаты, рейхстаги, ландстаги, сеймы, Земские соборы… Одинаковые как по функции, выполняемой ими в государстве, так и по устройству, они имели принципиально разную судьбу. Во всей континентальной Европе эти образования вымерли, различно только время их угасания. В России это произошло в XVII в., во Франции - в XVIII. Новое их возвышение (например, германского рейхстага) происходило уже на совершенно иной основе, после большого перерыва и с явным следованием английскому образцу; тем самым рейхстаг ХХ века аналогичен рейхстагам Средних веков и начала Нового времени, но гомологичен английскому парламенту новейшей истории. В Англии парламент не исчез, напротив, он изменил государственное устройство и с XVII в. переродился сам, встав во главе новой структуры государственной власти. Именно пример английского парламента показывает образец наиболее плавной перестройки сословно-представительного собрания в государственный бюрократический аппарат нового типа. И несмотря на плавность такого перехода становится очевидным, что переход к новому типу государственного устройства (абсолютистского, бюрократического - или демократического, постиндустриального и т.д.) связан прежде всего с тем, что туманно называют “веянием времени”, “духом времени”, то есть следствием изменений, произошедшим в национальных характерах и отдельных человеческих душах. К новому государственному устройству перешли в конце концов не только те страны, в которых процесс был плавным (как в Англии), но и те, у которых наблюдался сбой в преемственности институтов власти (большинство континентальных государств, например, Франция), а также и те, которые перешли к этому государственному устройству, не изменяя в существенных чертах прежнего аппарата сословной монархии. Такой пример дает Россия: революция 1917 года в социальном смысле была логическим продолжением самых худших черт предыдущего типа правления; конец тысячелетия не принес в этом отношении ничего, принципиально изменяющего ситуацию.

Развитие властных структур можно увидеть и в еще одном аспекте, в связи с развитием общественных структур. При феодализме мы встречаем организации людей по профессиональному признаку - корпорации. Корпорации играли такую роль в жизни средневекового общества, что (с некоторым преувеличением) можно сказать, что сама категория собственности была в те времена корпоративна: корпоративной собственностью была крестьянская община, вассальная система, цеха и гильдии ремесленников и торговцев. Правовое оформление наиболее общих основ корпоративных связей в отношении собственности выделяло сословия, которые развились позже корпораций, к концу Средних веков. Новое время породило новый тип организации людей, в еще большей степени, чем сословия, абстрагированный от реальностей жизни. Членство в корпорации было личным; членство в сословии было общественно-признанным. Новый тип организации людей по экономическим отношениям, возникший в Новое время, отличался той удивительной особенностью, что мог быть не только лично, но и социально неосознанным. Это классовая организация людей. Классы являются высоко абстрактным продуктом экономической жизни, это уже не столько организации людей, сколько системы поступков и мотиваций. Корпорациями в современной жизни являются, например, профсоюзы. Одним из сословий современного общества является интеллигенция; это сословие, а потому интеллигенция “не помещается” в классовое деление; это новое сословие, выделенное по месту в обществе, а не по отношению к собственности. Новое время породило и собственные формы организации людей, помимо корпораций, сословий и классов: возникли властные структуры.

Новые демократические общества развиваются, когда сословия теряют власть. К кому же переходит власть? Это может быть структура партийная, военная, финансовая, мафиозная - любая властная структура. Имперское развитие привело к созданию замечательно функционирующего механизма государственной власти, и для управления этим механизмом достаточно быть властью. Достаточно очевидно, что странами западного мира управляют не министерства и не парламенты (в собственном смысле, хотя в легальном обществе властные структуры стремятся достаточно представительно присутствовать в официальных структурах власти).

Переход от власти сословия к власти структуры (схемы) отмечен в Новой истории Европы серией революций 1848 г. (в Англии - реформы 1832). Это - начало процесса, который в большинстве европейских стран продолжался в рамках имперского государственного устройства. Поэтому с разрушением империй, как бабочка из кокона, выпорхнули совсем готовые демократии. Естественно, демократическое государство - не единственный вид власти схемы, а только наиболее удобный на данном этапе.

Как и у любого исторического события, у изменения типа властных структур - множество причин. Одна из них, например, начинается с открытия Америки: вывоз в Европу 12 тыс. тонн драгоценных металлов за 100 лет, инфляция, рост цен (за вторую половину XVI в. - в 5-7 раз), отсутствие адаптаций к таким процессам (до этого сотни лет цены в Европе были примерно постоянны), массовое разорение, обогащение предпринимателей и купцов, развитие первых мануфактур и появление “начальных капиталов” у той группы людей, которая через век придет к власти в Англии, через 150 лет - во Франции, а через 300 лет - во всей Европе. До событий середины XVI века источником богатства, власти и влияния была земля, недвижимость, после - оборотный капитал, предприимчивость. Можно привести десятки других причин (марксова - ничуть не хуже других), и все эти причины будут страдать частичностью: они действительно имеют место и действительно влияют на происходящее, но наличие сходных причин в других регионах не приводит ни к чему подобному. Мы опять встречаемся с эквифинально стью развития: Европа тяготеет к тому государственному и социальному устройству, которое в ХХ веке стало господствующим, и это тяготение “выискивает” причины: история целенаправленно стремится к определенному состоянию. Большинство причин восходит к границе Нового времени: Европа “готовилась” к власти схемы с XV-XVI века.

В России переход к властным структурам происходил в начале ХХ в. В царствование Николая II развивался государственно-монополистический режим, когда происходило срастание государственных и экономических структур; чиновники стали директорами банков и коммерческих компаний, а коммерсанты оказывали определяющее влияние на политику, возникла финансовая олигархия. Переход власти к структуре стал явным в 1917 г., когда к власти пришла партия. С точки зрения работы властной структуры нет никакого противоречия в словосочетании “единственная в стране партия”. Напротив, это достаточно логично - для партийного государства. Конечно, в 1917 власть перешла не к той структуре, которая назревала в рамках режима последнего Романова. Однако ее развитие показывает, что переход в России к власти структуры был неизбежен - если бы не состоялось революции, этот этап развития государства все равно произошел бы в ближайшие годы. Распад империи (СССР) является шагом к дальнейшему упрочению власти структуры в более пригодных для этого формах.

Так называемая “номенклатура”, “бюрократия” и открытая Авторхановым “партократия” - лишь формы властных структур (в том смысле, конечно, в каком они не включают просто всех чиновников государства, - тогда это было бы только описанием государственной машины, а не структуры, управляющей этой машиной). Властные структуры сменяют друг друга: в России мы были и являемся свидетелями, как партийную структуру заменила бюрократическая, а теперь мафиозная. Поскольку все структуры прорастают друг сквозь друга, принципиальных отличий между ними нет и переход власти обставляется в виде небольшого дворцового переворота, без серьезных социальных потрясений.

Отмеченная рядом историков и философов (например, Ортега-и-Гассетом) черта ХХ века - власть масс - является оборотной стороной этого типа управления. Оборотной - и в этом смысле ложной. Власть не у массы, напротив, властные структуры стремятся превратить управляемые единицы в массовидные элементы, поскольку унифицированные элементы более управляемы. Властной структуре является соперницей любая другая структура, именно по той причине, что в таком обществе, лишенном иерархии сословий, любая реальная структура по самому факту своего существования имеет власть. Поэтому “сама собой” идет деструктуризация народа и появляются “народные массы”. Поэтому происходит “прижимание” альтернативных структур: церкви, народа, культуры и т.д. По этой же причине такую роль в Новой истории стали играть военные перевороты - армия является структурой и тем опасна государству (а не военной силой, которая сама по себе довольно редко используется). Нивелировка граждан относительно функций государственной машины имеет не только отрицательные черты (массовая культура и т.п.), но и положительные: всеобщие демократические права и свободы - избирательные, налоговые, правовые, гражданские… религиозную терпимость, равноправие перед судом, демократические выборы.

Тоталитарные властные структуры (фашизм, коммунизм), эти плюсы дающие в меньшем количестве, показали свою неустойчивость. В силу примитивности они проигрывают структурам свободным и демократическим, хотя от выигрыша соответствующие структуры не становятся “благими” - это та же власть структуры, но правящая более пригодными (и тем самым более выгодными) средствами.

Организованность, дифференцированность общества в истории растет. Мы можем все общества расположить на шкале упорядоченности - от случайного общества (толпа) до общества специализирован ного. Собственно обществом (societas) называют по преимуществу наиболее целостную, устойчивую, дифференцированную и специализированную систему, состоящую из объединений людей. Толпа - это общество в очень слабой степени, это неустойчивый общественный организм. В специализированном обществе возникает четкое представление о членстве в данном обществе. Некоторые общественные категории расположены на этой шкале в разных местах в зависимости от периода исторического времени. Например, член семьи - понятие, очень различно определяемое в зависимости от типа общества и периода времени; у некоторых людей в наше время и кот является членом семьи. Дифференцированность общества подразумевает не только развитый и явный механизм определения членства в обществе, но и выделение особых общественных органов для выполнения различных функций. В результате в обществе возникает четкая иерархия, система разделения функций и соподчинения в рамках одной функции, система, закрепляющая определенные социальные функции и роли, система прав и обязанностей.

В отличие от всех предыдущих обществ современное общество организовано в наибольшей степени, и это проявляется в стройной системе проверок лояльности, которая пронизывает современную общественную жизнь и настолько привычна, что даже не воспринимается как особый социальный институт. В правовой подсистеме общества одной из основных операций проверки членства в данном обществе является присвоение документов. Всеобщее распространение документов, удостоверяющих личность - дело последних столетий, ранее история этого не знала. Для мужчин обычной формой проверки является призыв на военную службу. Число таких акций, на деле имеющих единственный смысл - организовать общество, четко выявить его членов и “уклоняющихся”, не-членов данного общества - постепенно растет. Во время предвыборной кампании в России один из кандидатов высказался в том смысле, что лица, не посещающие выборы, должны быть лишены гражданства. Предложение в некотором смысле забавное, но симптоматичное: в обыденном сознании оформляется мысль, что выборы как форма организации власти - пустая формальность, а вот как инструмент проверки лояльности - действительная акция. В культурной подсистеме такой формой контроля членства обычно являются религия и язык. В прежние эпохи культурные формы контроля были едва ли не единственными, сейчас их значение сильно снизилось и, что важно, формализовалось. Появились, например, законы, определяющие, на каком языке должен быть написан документ, на каком языке должно вестись обучение. Наконец, в области экономики формой проверки членства являются в современном мире деньги, совершение операций с деньгами (можно вспомнить Торо с его бунтом против налогов и денег). Из экономической сферы в культурную проникают нормы, определяющие поведение: бережливое отношение к стоимостям, экономия затрат, экономия времени. Человека, демонстративно нарушающего неписанные нормы относительно бережливости, посадят в сумасшедший дом, хотя бы он небережливо поступал со своими ценностями, защищенными, как кажется, правом собственности.

Современное демократическое общество действительно организовано и дифференцировано сильнее всех предыдущих типов обществ; его члены почти каждодневно подвергаются проверкам на лояльность, подтверждают свое членство в обществе и тем самым принимают участие в программируемом поведении. Именно такое устройство современного общества породило такое огромное количество антисоциальных движений, которыми буквально кишит современная жизнь. Ни одно предыдущее общество не знало такого массового молодежного (и не только молодежного) бунта, выступающего против любой, даже самой осмысленной объединенности людей. Появление этих движений (от ликантропов и вампиров, столь распространенных сегодня, до анархистов и хиппи) не является осмысленным само по себе, это лишь реакция части людей, реакция общества на собственную организованность; общественное тело болеет, вокруг ран, причиняемых стянувшим тело панцирем, выступает сукровица.

Схематические, бюрократические черты приобретают и внегосударственные стороны общественной жизни. При демократическом устройстве общества определенное омертвление охватывает не только государственную сферу, как при абсолютной монархии, но и другие сферы. Цепь событий, ведущих к этим изменениям, прослеживается с самого начала Нового времени.

В XVI в. происходит ряд симптоматических событий, обозначающих рождение нового принципа власти. Первое мы уже отмечали: появление бюрократии. Параллельно этому явлению в государственной жизни развивалось еще одно: рождение в XVI в. иезуитизма в культурной жизни. В католических странах Европы до конца Средних веков шла борьба за светскую власть между церковью и государством. С приходом Нового времени и тенденциями абсолютизма в государстве церковь проиграла эту битву. Другим проигрышем было появление протестантизма. В ответ родилось новое направление: церковь, отказавшись от явной светской власти (степень отказа можно видеть в Ватикане как государстве), заявила претензию на универсальную культурную власть, власть в сфере культуры. Однако власть в этой сфере естественным способом невозможна, культура внутри себя так расчленена, так автономна, что никакое собственно культурное явление не может в ней доминировать сколько-нибудь долго; власть и культура - антонимы. Вот эти антонимы и были объединены в организации иезуитов. Это была одна из первых интернациональных централизованных структур, созданных в Новое время. Можно сказать, что остальные, более поздние структуры такого типа создавались по образцу, указанному иезуитами. Подобно тому, как после наступления Нового времени, после Реформации схоластика распалась, породив богословие в современном смысле и современную науку, так и католическая церковь Средневековья распалась, образовав современную церковь и властную структуру, не являющуюся, однако, одной из государственных и “формально-властных” структур.

Особенность влияния католической церкви на культуру Западной и Южной Европы состоит еще в том особенном правовом оттенке, который несет с собой христианство в этой традиции. Бог творит Суд, появляются с особой силой понятия вины и греха, с особой силой выступает идея посмертного воздаяния, важнейшим образом становится Страшный суд. Этот оттенок мысли в других христианских традициях выражен не так отчетливо, а более ранние греческая и восточная традиции христианства вообще были лишены этого оттенка. В результате культура Европы усваивает, если только можно так выразиться, “правовое христианство”, которое является великой юриспруденцией, великой законодательной системой, замкнутой в пункты и параграфы. Этот “правовой” дух католичества является характерным для западного христианства, поскольку протестантизм в полной мере усвоил эту “бухгалтерию добра и зла”. И этот правовой оттенок также имеет отношение к относительно позднему плоду католического древа - ордену иезуитов.

Может создаться впечатление, что под властной структурой я подразумеваю некие тайные общества. Совсем нет, властные структуры устроены иначе, чем, например, общества масонов. Я не касался этой темы по причине того, что для раскрытия ее пришлось бы поднять ряд самостоятельных и объемистых вопросов, которые не уложились бы в архитектонику данной работы (подробный разбор организации современного мышления - внеличное мышление; институт современной науки; феномен масс-медиа, происхождение США - безнационального государства, построенного в эпоху расцвета национальной государственности, распространение структур на надгосударственный уровень управления и т.д.).

Замечательное доказательство независимости сути нового государственного устройства от форм, в которые оно облекается, дает Россия. Для перевода ее в новое государственное устройство оказалось достаточно реформ Петра Великого, который очень мало походил на президента парламентской республики. Государственное устройство России не менялось от Петра до Николая II. СССР, по сути, являлся не просто верным наследником абсолютизма, но и развивает его до непредставимых размеров. Как уже говорилось, самое главное в новом типе государственного устройства - профессиональная бюрократия, работающая не из личных импульсов. СССР со времен НЭПа чрезвычайно сильно развил этот аспект государственной жизни, оставив далеко позади царскую Россию. И события 1991 года ничего не изменили в этом отношении: способ функционирования государственного аппарата остался в “демократической” России тем же, что в СССР - и тем же, что в демократическом без кавычек обществе США. Различны многие частные установления, различна та роль, которую играет государство в общественной жизни этих стран, но сама государственная сфера устроена одинаково. Поэтому можно сказать, что с XVII-XVIII века, когда в многих странах Европы развились государства нового типа - бюрократические государства (несмотря на внешнюю множественность форм: абсолютные монархии, парламентские республики, формальные монархии и т.д.), ничего нового в государственном устройстве не возникло. Менялись экономическая и культурная сфера, а государственная жизнь лишь все полнее соответствовала вновь развившемуся типу. Опять же, различны конкретные властные структуры, стоящие за государством, бюрократия может быть “окрашена” в любой цвет - от религиозного до мафиозного, от номенклатуры до резидентуры, ее характера как государственной структуры это не меняет.

Государство одинаково (типологически одинаково, при наличии поверхностных вариаций) на всем геополитически понимаемом Севере - от России до США. Оно имеет другой принцип устройства в Японии, вообще в Азии, в Африке - на геополитическом Юге. Японское государство аналогично американскому и гомологично государственности африканских стран - при всем внешнем подобии, напротив, именно западной парламентской демократии и явной разницей с грубыми подделками, имеющими хождение в Африке. Японское государство, внешне выглядящее демократическим, бюрократическим (и, естественно, в него частично перерождающееся, - однако дойдет ли этот процесс до конца, вызывает очень сильные сомнения), работает не по принципам бюрократического, структурного государства нового времени, а остается в рамках личных отношений предшествующего периода, основано на таких побудительных мотивах функционирования, как верность, честь, личные связи и т.д. Другое дело, что личные связи в Японии порождают меньше коррупции и блата, препятствую щих функционированию систем, построенных на таких принципах, чем в Африке - это говорит об уровне развития аппарата, а не о принципе его построения.

С чем же связано дальнейшее развитие России? Следовало бы осознать, что в области хозяйственной жизни ни перегнать, ни догнать Запад Россия не сможет. Вопрос может стоять не о “догонялках”, а об отношении к тому, что реально существует. Подобные ответы обычно звучат как “особый путь России”. С тех времен, как такой ответ всерьез последний раз произносился, шансов стало значительно меньше: за последний век народ (и как “мир”, и в любом другом смысле) потерял структуру и в качестве живой преобразующей общество силы рассматриваться в собственных его импульсах не может; религия также перенесла глубочайшее затмение (главное - внутреннее, не во внешнем запрете дело) и не подает ни малейших надежд на то, что сможет стать преобразующей ситуацию в России силой. Значит, приветствуя развитие властных структур, сиречь свободного общества, следует ожидать уже не российских невтонов, а российских дизраэли? И здесь приходится разочароваться, поскольку со времен Петра накопился все же кое-какой опыт западничества, и достаточно очевидно, что оно может, а что не может.

Есть и еще возможность. Каждый исторический процесс, каждая серия реформ и новаций является в каждый момент лестницей, ведущей как наверх, так и вниз. Не бывает прогрессивных реформ - любая из них приводит к потере чего-то ценного. Это не значит, что следует с безразличием принимать происходящее - напротив, это позволяет, пережив определенное событие, на основе изменения отношения к нему ожидать иных, нежели могли бы быть, следствий этого события. Освобождение рабов в США и крестьян в России не было “чистым прогрессом”. Следствиями освобождения были нищета выброшенных на произвол судьбы и ограбленных людей, духовная сумятица, поскольку подрывался выработанный веками образ жизни, проникновение в общество огромной массы людей низкой культуры - и вместе с тем следствиями того же решения было возрастание в обществе свободы и правды, уменьшение количества лжи и насилия. Надо выбирать те следствия, которые пригодны, и работать над тем, чтобы важнее оказались именно они. Имеет место преобразование структуры власти во всем мире, отставание общественного развития России (частично - вместе с Германией) от достигнутого в передовых странах. У этого процесса могут быть и вполне положительные следствия. Ведь сами по себе демократия и свобода не являются отрицательными качествами, их отрицательные черты развиваются в зависимости от того, как общество их использует; отставание позволяет не заходить в тупики развития, выбирая более верную дорогу, чем попавший в болото передовой отряд цивилизации.

Развитие демократических институтов происходило в Новое время вместе с отказом от характерной для Средневековья личной связи с правительством, индивидуализацией и атомизацией общественной жизни. Это - очередной аккорд той мелодии свободы, под знаком которой развивается человечество. Во времена, предшествующие Древней Греции, мы не находим еще свободной мысли. Мысли тогда были самоочевидны и не были личными, человек говорил: “Мне думается”. Свободная мысль рождается в греческий период, и символом ее является Сократ со своим вечным сомнением, уничтожающим самоочевидность и делающим мысль личным делом человека. В Средние века при переходе к Новому времени достигнуто освобождение личности человека, отменено личное рабство. Новое время проводит освобождение дальше: человек освобождается и от своей личности, становится абсолютно автономным членом общества, не связанным личными связями ни с чем, ничему не верным - и попадает во власть социологических процессов, становится частицей “народных масс”. Рост человеческой свободы есть разрушение человеческой природы. По мере того как свобода спускается в человеке все ниже, освобождая все новые уровни (в Греции - мысли, далее - физическая свобода), вниз спускается и наука, открывая подприроду. Задачей человека в Новое время, задачей души сознательной является сознательное контролирование процесса освобождения: человек свободен не тогда, когда имеет максимально возможную свободу, а когда он сам управляет той долей свободы, которую сам полагает для себя необходимой.

Предшевствующий нашему исторический период зародился в античной Греции. После реформ Солона (VI в. до Р.Х.) возник новый тип общественной структуры, в экономике опирающийся на частную собственность, а в культуре - на самостоятельное построение общих понятий. Частная собственность породила частное право, имущественное право, разграничение частных и общественных дел, и тем самым - прав и свобод члена общества. Развитие формальной стороны этой частной жизни происходило не в Греции, а в Риме. Эти достижения греко-латинской цивилизации являются основами внешнего устройства современной цивилизации. Однако эта двухтысячелетняя эволюция внешних частных прав и свобод опирается на содержательную, внутреннюю эволюцию человека. Частные права и свободы появились тогда, когда люди изменились настолько, что эти права стали им нужны. Внутренняя жизнь человека стала значительно отличаться от общественной, когда у нее появилось новое содержание. Это новое содержание вырастало в германский период европейской цивилизации, первые его ростки можно видеть уже в зрелом Средневековье. В Новое время индивидуализация душевной жизни человека достигла в определенном отношении предела. Дальнейшее изменение форм общественной жизни и общее течение истории будет, как и в прежние времена, определяться глубинными изменениями в устройстве человеческого духа и развитием души.

Последнее высказывание можно воспринять как прогноз - и в качестве такового я хочу дополнить его словами человека, может быть, не слишком значительного, но такого, о котором ходит множество историй: “Если предсказание не сбывается, то грош ему цена, но я отсылаю снисходительного моего читателя ко всеобщей истории: там обнаружит он множество событий, какие, не будь они предсказаны, никогда бы и не совершились” (Казанова, 1990:16).

Вытекающие из морфологии истории прогностические представления

Теперь мы еще глубже ознакомились с морфологией истории и представляем себе уже не только членение общества, но и глобальное деление истории на эпохи. Если мы снова попробуем собрать в целое эти морфологические элементы, какой предстанет перед нами всемирная история при оперировании такими единицами?

Ранее мы выяснили, что приблизительно в VIII-VII вв. до Р.Х. началась предыдущая, греко-латинская эпоха, которая окончилась с наступлением Ренессанса и Реформации приблизительно в середине XV в. В это время началась та эпоха, в которой мы живем сейчас. Эта греко-латинская эпоха продолжалась примерно 2000-2100, может быть, даже 2200 лет. Если анализировать сходным образом развитие других культур, предшествующих по отношению к греко-латинской исторических эпох, как это сделано выше, можно видеть, что и предыдущие исторические эпохи длились примерно по два тысячелетия с небольшим - и египетско-аккадская, и предшествующая ей, которую можно назвать протоиранской, и более древняя. Отсюда мы можем предполагать, что примерная, средняя длительность одной исторической эпохи такого масштаба, какой была греко-римская и начавшаяся следом за ней наша, германская эпоха - примерно 2000 с небольшим лет.

Исходя из того, что мы знаем о собственном времени системы, мы можем полагать, что в одном возрасте эпохи ведут себя примерно одинаково. Конечно, это только приблизительное предположение - ведь эпохи разные, а даже люди ведут себя по-разному, находясь в одном возрасте. И все же некоторые ожидания относительно даже незнакомого человека, о котором нам известен лишь возраст, мы можем высказать. Если семилетний мальчик говорит: “Я никогда не женюсь!”, это кажется вполне нормальным. И если восемнадцатилетний молодой человек очень интересуется знакомством с особами противоположного пола, это также не есть нечто неожиданное. Значит, можно попытаться представить себе, что можно сказать о прошлом и настоящем нашей эпохи, оглядываясь на соответствующий возраст единственной сколько-нибудь хорошо знакомой нам закончившей свой путь эпохи - греко-латинской.

Прежде всего: сколько нам сейчас годиков? С начала нашей эпохи прошло менее 600 лет. Это около трети возраста эпохи. Значит, нам сильно за 20, но до тридцати еще не дожили. Молодость у нас на дворе, из подростков уже вышли, зрелости еще, пожалуй, не достигли. Мы знаем, что вскоре после начала греко-латинской эпохи в “центральном” регионе этой эпохи, в Элладе, наступила эпоха расцвета искусств и философии. Период этот был краток, но на последующие тысячелетия запомнился всем как классический этап развития культуры. Это время в хронологии Эллады отстоит от “начала истории” этой эпохи лет на 200-300, может быть, 400. Что гомологично этому времени в современной эпохе?

И вот здесь надо обратить внимание на важную особенность ответа. Что бы мы в зависимости от вкусов и склонностей ни выставили в качестве гомолога Высокой Классики - хоть само Возрождение, хоть по-моему более подходящую на эту роль эпоху Просвещения, европейский XVII, XVIII, самое начало XIX вв. - в любом случае очевидно, насколько это не похоже на то, что мы ощущаем, всматриваясь в творения классической Греции. Мы находим великие, классические литературы Нового времени, знаменитый, классический театр, классическую философию - но все же Гегель не Платон. Кант не имеет никаких существенных сходств ни с одной фигурой классической Эллады. Смысл времени совсем иной, и любые прямые переносы значения одного события в похожий период другого времени, - по крайней мере сомнительны. Да, это время классики и время расцвета, но цветут уже не те цветы, что распускались в IV в. до Р.Х.

Затем, проходя далее по датам Древней истории, мы сталкиваемся с Первой Империей, с Великим Римом. Бессмысленно говорить, что это не была всемирная империя - она завладела ойкуменой, и этого довольно. Целый мир был римским, - пусть даже потом выяснилось, что этот мир - еще не весь мир. Примерно то же мы наблюдаем и сейчас - разве мир не стал “моноцентрическим”? Но какова разница! То, что США - не Рим, объяснять никому не надо. Есть сходства - Рим массовым образом заимствовал культуру Греции, Америка живет культурой Европы, есть и отличия. Есть великие войны, нет великих завоеваний, господство устанавливается не военно-политическое, а экономическое и идеологическое. И здесь становится очевидным, что если говорить о всемирной культуре, о всемирно господствующей культуре, то назвать ее следует англосаксонской, а не просто американской.

Снова мы видим сходство самых общих очертаний и глубочайшее различие в значимостях и смыслах. Если бы кто-нибудь в конце XVIII в. попытался на основании таких сходств исторических времен указать на Америку как подобие Рима, он столкнулся бы с полным непониманием - ведь в то время Америка была крайне провинциальным государством, никак не определяющим ход мировой истории. Теперь некоторые общие контуры прорисовываются, одновременно становится очевидным, насколько формально это сходство. Вовсе не правовая мысль правит сейчас миром, и вовсе не универсальные идеи разума отстаивает американская культура.

Далее, вслед за чередой римских завоеваний, в одной из провинциальных стран тогдашней средиземноморской ойкумены случилось величайшее событие, совершенно изменившее ход истории. Произошло это лет через 600-700 после начала греко-латинского времени, в ту пору, когда греко-латинская эпоха прожила примерно треть своей жизни. В гомологичный этому период времени мы сейчас и вступаем - в своем, германском времени. Все, что можно сказать по этому поводу, - что из предыдущих сходств мы должны научиться видеть, в каком именно смысле можно говорить о повторяемости событий. Приблизительно в это время, в первой трети жизни, с историческими эпохами иногда случаются чрезвычайно важные вещи, способные совершенно повернуть ход дальнейшего развития. Что именно это за явления, какое они имеют значения, хороши они или нет, добры или наоборот, - все это меняется от человека к человеку, от эпохи к эпохе. Относительно ожидаемых крупных событий трудно сказать, к добру ли сие; видимо, прежде всего отношение человека к этим событиям оказывается определяющим для оценки событий. Для ожидание такого рода вещей важно помнить, что ничто, гремящее внешне - войны и банковские кризисы, открытия наук и достижения искусств, - несравнимо с такими событиями. Происходит нечто, переворачивающее само будущее, но современники не способны это заметить. Где-то на окраине мира вновь появился еще один беспокойный пророк, грозящий миру бедами и несчастьями, - замечает избалованный и цивилизованный столичный житель. Он забывает об этом при следующей же сводке новостей. Для потомков же столичного обывателя жизнь его будет представлять интерес уже потому, что он был современником великих и грозных событий. Так происходит история.

Что же до характера ХХ века, то прочитывается он просто. Этот век отвечает характеристике Портоса, - помните? Относительно него можно было впасть в заблуждение только в том случае, если верить всему, что он сам о себе говорит. Так и ХХ век; внешняя ретушь политических союзов скрывает обострившееся противостояние двух направлений развития. Центральным звеном ХХ в. является противостояние англосаксонского и центральноевропейского мира, которые борются за определение путей будущего развития, то есть, в конечном счете, за то, кто будет указывать России дорогу в будущее. Так прочитывается и история двух мировых войн, определивших структуру века: в обеих войнах англосаксонский мир создавал определенные условия на юге Европы, в которой стремился доминировать импульс Восточной Европы; в результате усилий англосаксонского мира Европа оказывалась вовлечена в войну, причем каждый раз Германия и Россия воевали друг с другом. Результатом всегда оказывалось ослабление этих стран и победа англосаксонского мира. После первой мировой войны США стала одной из мировых держав, хотя до того была глубоко провинциальной страной без места в большой политике; после второй войны США стала одной из двух супердержав, одним из полюсов мира, а к концу века англосаксонский мир добился полного политического и хозяйственного доминирования. Таким образом, в великом противостоянии германской эпохи, наследующей греко-латинскому времени, прослеживаются два пути развития. Один путь миру предлагает Центральная Европа во главе с Германией, другой - англосаксонский мир. В ХХ веке победы добилось западное крыло германства; мы пока не можем знать, окончательная ли эта победа. К чему приведут мир англосаксонские проводники, постепенно вырисовывается, и ближайшие же десятилетия могут раскрыть это достаточно полно. В целом же можно сказать, что то, что создают в мире англосаксы, связано с мышлением социальных целых, целых социальных систем, а то, что ведут в мир мысли, зародившиеся в Центральной Европе, в большей степени связано с индивидуальным осознанием человеком себя и мира. Пока будущее еще открыто, и каждый может сделать свой выбор. Когда противостояние закончится и одна из линий развития победит, выбор сделать будет уже куда сложнее. Во многом победа той или иной линии зависит от поведения России. Англосаксонство хочет вести ее в будущее так, как ведут несмышленого младенца; Средняя Европа предлагает путь для более взрослого народа, для народа, обладающего сознательностью. Если с Россией удастся обращаться как с ребенком, победит линия политики Запада, если нет - линия Середины.

То, что выстраивается на Западе, - с полной верой в благопристойность и оправданность происходящего, - описано, например, Александром Зиновьевым (1997). Описание это далеко не самое первое, зато современное и яркое. Господства Англии над миром началось с того “золотого пути”, который соединял ее с Индией. Этот тип развития наследуется и сохраняется: теперь Запад как геополитическое целое выстраивает экономическую ситуацию так, чтобы происходило то, что происходит: Восток поставляет экономических рабов и дешевые ресурсы, Запад предоставляет управляющих, умеющих этим ресурсом распорядиться. Здесь речь идет не об обидах или досадах; важнее увидеть то, что есть. Мир выстраивается в сильно поляризованную структуру, работа которой обеспечивается наличием двух полюсов, обозначенных как Запад и Восток. В таком располюсованном мире Запад будет играть господствующую роль, независимо от того, нравится это или нет. Таково устройство той схемы мира, которая навязывается сейчас человечеству. Не существует способа переиграть Запад на “его” поле. Единственный способ изменить данную ситуацию - это создать новые правила игры, ввести в действие третий элемент, срединный элемент, уравновешивающий силы полюсов. В этом случае мир приобретет другое устройство, и силы, которые толкают мир сейчас под власть англосаксонства, начнут действовать иначе.

При мысли о великом будущем России следует строго отдавать себе отчет, относительно чего эти мысли высказываются. Сейчас очень многие люди под “Россией” с очевидностью разумеют государство. Близкое будущее этого государства темно и страшно, а дальнего у него нет. Русская государственность является паразитическим наростом, мешающим дальнейшему развитию. Не то у людей Запада: они лично живут государственными интересами, государство есть часть их повседневных забот, и само государство ощущает себя частью целого, а не целым, и стремится соответствовать человеческому общежитию, по возможности не путаясь у него под ногами. Российское же государство - хоть до Петра, хоть после - осознает себя как раз целым. На Востоке государство стремится быть головой, управлять, приказывать, направлять, контролировать все развитие общественного целого. Если мы рассмотрим последние века русской истории, мы увидим духовную жизнь, интеллигенцию, которая стремилась освободиться от гнета государства, мы увидим хозяйственную жизнь, чрезвычайно слабую и неотчетливо проявляющуюся, но также стремящуюся к независимости. И мы встретим силу, исходящую из государственности, которая стремится эти явления закаменить, придать им собственные формы. Живые движения духовной и хозяйственной жизни эти государственные оковы распирают и разрывают, частично высовываются из тесного доспеха - искореженные, больные части живых общественных органов. Пытаться с помощью импульсов государства регулировать хозяйственную жизнь - то же самое, что пробовать ритмичными мускульными сокращениями способствовать мыслительному процессу. Некоторый эффект может произойти, но решающим он ни в коей мере не будет. То, чем живет Россия, происходит вопреки ее государственности. Тем не менее любая смута, беспорядок в общественных делах, происходящие из-за засилья государственности, вызывают в сознании людей стремление к “сильной власти”, “которая наведет порядок”. Государство хрипит и задыхается, подгребая под себя расползающиеся части общественного целого. Государство болеет и разваливается. И иного нет для него выхода, как выболеть целиком, до кости - то государство, которое мы знаем, обречено, и чем дольше оно будет сопротивляться этой обреченности, тем страшнее для общества будет его агония.

Другие чаяния России связаны с хозяйственной жизнью; снова и снова повторяется рефрен: “Посмотрите, как живут на Западе; да что ж такое, и мы не лаптем деланы, надо постараться и жить так же”. Однако и здесь не судьба. Той хозяйственной организации, которой достиг Запад, России не достичь никогда. Современная хозяйственная жизнь - это прежде всего организация хозяйства, это высокоорганизованная надстройка над простым присвоением плодов природы. Природа у нас богатая, плодов дает много, но для того, чтобы выстроить хозяйственную организацию, надо иметь совсем иные задатки. У нас не получится, потому что мы не захотим. Чтобы сделать в России хозяйственную жизнь такой, как на Западе, России надо стать Западом и отказаться от себя. Независимо от того, согласен на словах кто-нибудь с такой платой или не согласен, - такого самоубийства не произойдет. История повторяется, но всякий раз по-новому. Древние германцы, завистливо поглядывая на римские дворцы, могли мечтать: “Мы отнимем все это у римлян, мы сами будем жить в этих дворцах”. Это произошло: дворцы не только отняли, но и научились их строить и благоустраивать. Германская цивилизация выучилась у латинской и превзошла ее в материальных достижениях. Ученичество России у современной цивилизации также имеет место, но время материальных успехов человечества заканчивается. Будущее будет заключаться не в том, что синхрофазотроны будут больше, кока-кола слаще, а Голливуд голее. После долгих веков материального развития человечество поворачивается к себе, к своему внутреннему, и в последующие века прогрессивным состоянием будет достигнутая человеком стадия духовного развития, а не степень материального благополучия.

С грустью следует признать, что то, что Россия считает своим духовным достоянием, таковым не является. Будущее России не связано ни с одним из ее основных культурных завоеваний, которыми она так гордится - ни с приобретенной в процессе вестернизации западной наукой, ни с традиционными для восточной страны фундаментальными ценностями. Современная наука, составляющая славу и гордость германского периода развития, окажется смешным анахронизмом, когда часы истории пройдут циферблат - так же, как мы теперь считаем варварством достижения халдейских звездочетов и скрупулезных схоластов, так же современная наука окажется пережитком прошлого. Случится это еще не так скоро, но случится. Люди меняются изнутри, и то, что отвечает их познавательным потребностям в один исторический период, оказывается уже не нужным в другой. По этой же причине традиционная культура сама по себе мало что значит - ведь в современный мир германцы захватили не так уж много от традиционных ценностей готов, лангобардов, франков, саксов. То, чем жили германцы 2000 лет назад, изменилось столь сильно, что сейчас в своем первозданном виде больше почти не действенно. В германском характере выросли новые черты, выросли на основе тех, традиционных свойств, но первобытная культура германцев не получила в современности особенного развития. Россия находится в своей доистории и потому то, с чем она сейчас никак не может расстаться, окажется ненужным в будущем.

Это значит, что та будущая эпоха, которая будет происходить таким образом, что центральным звеном ее развития будет являться Россия, не будет означать ни политического превосходства России на мировой арене, ни хозяйственного доминирования. Если сейчас человечество находит выход из своих проблем с помощью тех достижений науки и техники, которые принесла с собой германская цивилизация, то в дальнейшем окажется, что выход из тех, будущих проблем, которыми будет озабочено человечество, лежит только на путях внутреннего развития. И это будущее развитие окажется таким, что то, что едва заметно возникает сейчас в русском национальном характере, станет чрезвычайно важным.

Таким же образом мы можем сказать нечто о дальнейших судьбах известного нам мира. Разумеется, это никакое не пророчество, это всего лишь прогноз. Если мы встречаем здоровенного парня лет 25 от роду, полупьяного и дурью в голове, мы из общих соображений о течении дальнейших событий скажем, что проживет он еще лет 50-60, может и больше, а затем упокоится с миром, коли бросит пить и дурачиться, а то можно и раньше срока завершить свои дела на этом свете. Примерно те же слова могут быть высказаны в адрес нашего времени. Римская империя еще долго владела миром, потом она обветшала и разрушилась, на смену ей пришли варвары с севера, перенявшие у нее в значительной мере культуру, но начавшие строить свои, германские королевства, и культуру созидавшие независимую, которая лишь питалась из источников греческой и латинской культуры, но импульсы имела свои, германские. Латинские народы войнами и торговлей учили свою смену, и выучили окружающие Римскую империю германские народы - варвары заинтересовались Римом, и Рим исчез. Какой мир придет на смену нынешнему, германскому, когда истечет его срок на этой Земле, довольно ясно, - это будет то, что в древности называлось Русью, а теперь зовется Россией. Однако времена до этого многозначительного события протекут еще немалые, и что будет как называться в те годы, сказать трудно. Вряд ли связь современности с будущим будет теснее, чем у лангобардов с современными англичанами. Германская эпоха еще только в первой трети своей жизни, и всемирная история делается пока в Европе, а то место, где мы пребывать удостоены, лишь в предыстории обретается, что вовсе никакой уничижительной малозначимости в себе не несет, а напротив, время дает для подготовки, поскольку быть центром мира - ноша, которой не позавидуешь.

1999-2000

Литература

Алпатов М.В. Художественные проблемы итальянского Возрождения. М. 1976.

Бахтин М.М. Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М. Художественная литература. 1990.

Башляр Г. Новый рационализм. М. Прогресс. 1987.

Белоусов Л.В. Биологический морфогенез. М., Изд. МГУ. 1987.

Белоусов Л.В. Основы общей эмбриологии. М., Изд. МГУ. 1993.

Блок М. Апология истории или ремесло историка. М. Наука. 254 с. 1986.

Бычков В.В. Эстетика // “Культура Византии”. 1989. с. 401-469

Васильев Л.С. История Востока. М. Высшая школа. 1994. 494 с.

Вебер А. Избранное: Кризис европейской культуры. Университетская книга. СПб. 1999. 564 с.

Вебер М. Избранные произведения. М. Прогресс. 1990.

Вебер М. Избранное. Образ общества. М. Юрист. 1994.

Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М., Прогресс. 1987.

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М. Искусство.349 с. 1984.

Гуревич А.Я. Культура и общество средневековой Евролы глазами современников. М. Искусство. 1989. 366 с.

Завадская Е.В. Эстетические проблемы живописи старого Китая. М.1975.

Зиновьев А. Глобальный человейник. М. Центрполиграф. 1997. 459 с.

История Японии с древнейших времен до 1868 года. 1999. Москва. ИВ РАН. т. 1. 663 с. История Японии 1868-1998. т. II. М. ИВ РАН. 703 с.

Каждан А.П. Византийская культура (X-XII вв.). Изд. Алетейя. СПб. 1997. 279 с.

Казанова. История моей жизни. М. Московский рабочий. 1990.

Кожевников А.Б., Романовская Т.Б. Квантовая теория (1900_1927) // Физика XIX_XX вв. в общенаучном и социокультурном контекстах. М., Янус-К. 1997. 304 с.

Конрад Н.И. Запад и Восток. М. 1972.

Кузнецов Б.И. Древний Иран и Тибет. История религии бон. СПб. Евразия. 1998. 348 с.

Лещенко Н.Ф. Япония в эпоху Токугава. М. ИВ РАН. 1999. 319 с.

Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения. М.. Мысль. 1982. 623 с.

Марру А.И. История воспитания в античности (Греция). Греко-латин ский кабинет Ю.А. Шичалина. Москва. 1998. 425 с.

Ньютон И. Математические начала натуральной философии. М. Наука. 1989. 687 с.

Панофский Э. Готическая архитектура и схоластика. // Богословие в культуре Средневековья. Киев, “Путь к истине”. 1992. С. 49-79.

Парсонс Т. Система современных обществ. М., Аспект Пресс. 1998. 269 с.

Паульсен Ф. Германские университеты. СПб. 1904.

Померанц Г.С. Парадоксы модернизации /Человек. 1990. №1. С. 156_171.

Рерих Ю.Н. По тропам Срединной Азии. Хабаровск. 1982.

Риккерт Г. Философия истории. СПб. 1908.

Солоневич И. Народная монархия. Минск. Лучи Софии. 1998. 500 с.

Сорокин П.А. Основные черты русской нации в двадцатом столетии // О России и русской философской культуре. М. Наука. 1990. С. 463-488.

Токвиль. Старый Порядок и революция. Москва. 1903.

Трёльч Э. Историзм и его проблемы. М. Юрист. 1994. 719 с.

Федотов Г.П. Судьба и грехи России. СПб. “София”. Т. 1, 2. 1991.

Хёйзинга Й. Осень Средневековья. Исследование форм жизненного уклада и форм мышления в XIV и XV веках во Франции и Нидерландах. М. “Наука”. 1988. 539 с.

Шмальгаузен И.И. Факторы эволюции (теория стабилизирующего отбора). Изд. АН СССР. М.-Л. 1946. 395 с.

Шмальгаузен И.И. Организм как целое в индивидуальном и историческом развитии. М. Наука. 1982. 383 с.

Штейнер Р. Социальное будущее. Калуга. “Духовное познание” 1993.

Цыбиков Г.Ц. Лам-рим чэн-по (Степени пути к блаженству). Сочинение Цзонханы в монгольском и русском переводах. Т. 1. Вып. 3. Владивосток. 1910.

Comparing Nations. Merritt R.L., Rokkan S. (eds.). New Haven. 1966.

Heisenberg W. The representation of nature in contemporary physics // Stokholm: Daedalus. 1985. V. 85.

Herzfeld E. Altpersische Inschriften. Berlin, 1938.

Panofsky E. Studies of iconology. 2 ed., New York and Evanston. 1962.

Rees A., Rees B. Celtic Heritage. N.Y. 1961.

Vanden Berghe L. Art iranien ancien. 1966.

Worringer W. Formprobleme der Gothik. Munchen. 1927.

Zug C.G. The nonrational riddle: Zen Koan // J. American folklore. - Richmond. 1967. V. 80. N 315.

Content

Любарский Георгий Юриевич Морфология истории. Сравнительный метод и историческое развитие

Предисловие

Глава I. Методика исторического исследования: сравнительный метод

Глава II. Морфология общества

Глава III. Гомологические ряды исторических явлений

Глава IV. Феодализм и образование национальных государств

Глава V. Изменение души человека как причина исторических изменений

Глава VI. Границы эпох

Глава VII. Крепостное право и абсолютное государство

Глава VIII. Человеческая история как частный случай развития: морфология истории как результат изменений человеческой души

Литература