Алексис Холл

Идеальный парень

Alexis Hall

BOYFRIEND MATERIAL

Copyright © 2020 by Alexis Hall.

© Наталия Нестерова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

© Никита Малахов, иллюстрация

* * *

Посвящается КМК

Глава 1

Я никогда не видел смысла в костюмированных вечеринках. На таких мероприятиях приходится выбирать: либо лезть из кожи вон, чтобы потом выглядеть как полное чмо, либо забить на все и просто выглядеть таковым. Проблема лишь в том, что, как обычно, я не знал, какой вариант предпочесть.

По душе мне был скорее второй – не люблю особо напрягаться. Но в последнюю минуту я запаниковал, ринулся лихорадочно искать, где все же продают костюмы, и оказался в одном из тех секс-шопов на оживленной улице, где умудряются впаривать красное нижнее белье и розовые дилдо даже тем, кто не питает ни малейшего интереса ни к одному, ни к другому.

Вот почему в итоге я завалился на вечеринку, когда там было уже слишком душно, шумно и многолюдно, с довольно сомнительными в своей сексуализированности черными кружевными кроличьими ушками на голове. Честное слово, раньше такие штуки у меня проходили на ура. Но я точно потерял сноровку, и ради триумфального возвращения на сцену можно было придумать что-нибудь поудачнее образа второсортного мальчика по вызову, да к тому же специализирующегося на очень своеобразном фетише. Хуже того, я приехал так поздно, что все прочие одиночки с дерьмовым характером давно уже разошлись по домам.

Где-то посреди этого колодца, полного всполохов огней, пульсирующей музыки и запаха пота, находились мои друзья. Я знал об этом благодаря нашей группе в вотсапе – в тот момент она называлась «А вот и солнце, квиры»[1], – и сейчас она была завалена сообщениями с различными версиями относительно того, «куда запропастился этот гребаный Люк». Но пока мне попадались только люди, которые, возможно, водили поверхностное знакомство с людьми, поверхностно знавшими меня.

Протискиваясь к барной стойке, я обнаружил меловую доску с перечислением коктейлей, придуманных специально для этой вечеринки, и в итоге выбрал «Медленную приятную беседу о местоимениях в уютном уголке у стены». Показалось, что коктейль должен быть неплох на вкус, а его название довольно точно определяло мои шансы на перепих в тот вечер. Да и не только в тот.

Мне, наверное, стоило бы объяснить, почему я заказал себе напиток с таким небинарным названием и надел самую популярную у представителей среднего класса пародию на фетишный прикид в клуб, находившийся в подвале Шордича[2]. Но, если честно, я сам только начал задаваться этим вопросом. В общем, есть парень по имени Малькольм. Я его знаю, потому что Малькольма знают все. Кажется, он работает брокером или где-то в банке, но вечерами, то есть в отдельные вечера, а точнее – один вечер в неделю, он диджеит в ночном клубе для трансгендеров и гендерфлюидов, а называется этот клуб «Подвал с угощениями на любой вкус». И сегодня он устроил тут «Чайную вечеринку». Точнее, «Чайную вечеринку Безумного Шляпника». В этом весь Малькольм.

Тогда он стоял за пультом в глубине зала в фиолетовом цилиндре, полосатом фраке и кожаных штанах на голое тело и воспроизводил то, что считалось «крутыми ритмами». А может, и не считалось. Может, никто никогда их так не называл. В то время, когда я регулярно зависал в клубах, я никогда не интересовался даже именами своих дружков на одну ночь, не говоря уж о том, чтобы выяснять всякую терминологию.

Я вздохнул и посмотрел на свой коктейль «Приятное отсутствие личной жизни». Должно же существовать какое-то слово, чтобы назвать ощущение, которое возникает, когда ты делаешь то, чего тебе совсем не хочется, пытаешься поддержать кого-нибудь, а потом понимаешь, что ты им и не нужен вовсе, и если бы ты весь вечер сидел дома в пижаме и жрал «Нутеллу» прямо из банки, никто не заметил бы твоего отсутствия. Как бы там ни было, но именно такие мысли посетили меня в тот момент. И, возможно, мне стоило сразу уйти, но тогда я превратился бы в засранца, который приперся на вечеринку Малькольма, даже не потрудившись придумать себе костюм, выпил одну восьмую коктейля, а потом свалил, не перекинувшись ни с кем и парой слов.

Я достал телефон и послал жалобное сообщение «Я на месте, а вы где?», как тут же напротив него появились предательские часы. С какой стати я решил, что здесь, в подвале, в окружении бетонных стен будет нормальная мобильная связь?

– Ты хотя бы понимаешь, – чье-то теплое дыхание коснулось моей щеки, – что эти ушки даже не белые?

Я обернулся и увидел перед собой незнакомого парня. Довольно симпатичного, с заостренной мордашкой, похожей чем-то на лисью, – как ни странно, но такой типаж мне всегда нравился.

– Ага. Ну, я просто опоздал, а вот у тебя вообще нет костюма.

Он усмехнулся, при этом черты его лица заострились еще больше, и сходство с лисом стало совсем уже явным. Меня это окончательно покорило. Он отогнул лацкан пиджака и продемонстрировал стикер с надписью «Никто».

– Боюсь, я не совсем понимаю, к чему эта отсылка.

– «Мне бы такое зрение, – заметил с досадой король, – увидеть Никого!»[3]

– Ну и сноб же ты!

Мои слова вызвали у него смех.

– Костюмированные вечеринки пробуждают мои худшие качества.

Нельзя сказать, что это был мой самый длинный диалог с парнем, который я не угробил с самого начала, но он явно мог войти в число лидеров. Самое интересное, что я не паниковал, не пытался защищаться, изображая из себя конченого идиота или прожженного плейбоя.

– Боюсь представить, что пробуждает в тебе лучшие качества.

– А, ну, – снова улыбка, обнажающая белые зубы, – к примеру, Малькольм.

– Да, Малькольм умеет пробудить хорошее в людях. Он может устроить праздник даже по случаю покупки пластикового пакета за десять пенсов.

– Только не подсказывай ему эту идею. Кстати… – Он слегка наклонился ко мне. – Я – Кэм. Но ты все равно вряд ли расслышал мое имя, так что я готов откликаться на любое, главное, чтобы в нем был только один слог, а посередине – гласная.

– Приятно познакомиться, Боб.

– Ну и сноб же ты!

Несмотря на яркие мигающие вспышки, я уловил блеск его глаз. Мне стало интересно, какого цвета они на самом деле, но из-за полумрака и искусственного разноцветья танцпола понять это было невозможно. Плохой знак. Еще чуть-чуть, и он мог мне понравиться. А ни к чему хорошему это бы не привело.

– Ты ведь Люк Флеминг, правда? – спросил он.

Здрасьте, приехали. А я все думал, когда же ты выложишь все карты на стол. Будь ты неладен.

– Вообще-то, – я решил воспользоваться стандартным для таких случаев ответом, – я Люк О’Доннелл.

– Но ты – сын Джона Флеминга?

– А тебе-то что с этого?

Он моргнул.

– Да так, ничего. Но когда я спросил у Энджи, – это девушка Малькольма, и сейчас она была в очень подходящем ей костюме Алисы, – кто этот горячий сердитый парень, она ответила: «А, да это же Люк. Сын Джона Флеминга».

Мне не нравится, когда меня обсуждают. Но, с другой стороны, выбора у меня не было. Это Люк, спустивший свою карьеру в сортир? Это Люк, у которого за последние пять лет ни с кем не было постоянных отношений? Это Люк, у которого все не так, как надо?

– Да, это я.

Кэм положил локти на барную стойку.

– Как интересно. Никогда раньше не встречал знаменитостей. Мне притвориться, что я обожаю твоего отца или что я его ненавижу?

– Я его никогда толком не видел. – Чтобы убедиться в правоте моих слов, достаточно было заглянуть в «Гугл». В общем, никаких особых секретов я не выдал. – Так что мне все равно.

– Может, оно и к лучшему, потому что я помню от силы одну его песню. Кажется, что-то про зеленую ленту на его шляпе.

– Нет, это песня другой группы – Steeleye Span.

– Подожди, как же называлась группа Джона Флеминга? А, вспомнил – «Права человека».

– Да, но я понимаю, почему ты их перепутал.

Он пристально посмотрел на меня.

– Но ведь они совсем не похожи, правда?

– Ну, есть парочка небольших различий. «Стилаи» – это скорее фолк-рок, а «Права человека» – ближе к прогрессив-року. «Стилаи» больше используют скрипки, «ПЧ» – флейту. А еще лидер у «Стилаев» – женщина.

– Ну хорошо, – он снова улыбнулся мне безо всякой робости, хотя я на его месте смутился бы намного больше, – значит, я просто не знаю, о чем говорю. Но мой отец был большим фанатом такой музыки. Собирал все альбомы. Он хранил их на чердаке вместе со своими брюками клёш, в которые не мог влезть с 1979-го.

Ну все, Кэм начал вспоминать стародавние времена, а он ведь описал меня как горячего и сердитого парня. Хотя сейчас соотношение было где-то 80/20 в пользу сердитого.

– Смотрю, у всех отцы были фанатами моего отца.

– Тебя это, наверное, бесит?

– Немного.

– А телевидение только подливает масла в огонь.

– Ну да. – Я с безучастным видом ковырял соломинкой в коктейле. – Меня стали чаще узнавать на улице. Но знаешь, все эти: «Слушай, твой отец – это тот мужик на шоу талантов?» все же лучше, чем: «Слушай, твой отец – это тот мужик, которого показывали в новостях на прошлой неделе, когда он ударил полицейского головой в живот, а затем его стошнило на судью после того, как он перебрал героина напополам с “туалетным утенком”».

– По крайней мере, это интересно. Самая скандальная выходка моего отца за всю его жизнь случилась, когда он решил потрясти бутылку с кетчупом, забыв, что на ней не было крышки.

Я невольно рассмеялся.

– Поверить не могу, что ты хихикаешь над моей детской травмой. Кухня выглядела как в фильме про Ганнибала Лектера. Мама до сих пор вспоминает об этом, когда сердится. Даже если она сердится не на отца.

– Да, моя мама тоже постоянно вспоминает отца, когда я ее разозлю. Только она говорит не что-то вроде: «Это как в тот раз, когда твой отец залил кетчупом всю кухню», а скорее: «Это как в тот раз, когда твой отец сказал, что вернется домой на мой день рождения, а вместо этого остался в Лос-Анджелесе и снюхивал кокс с грудей проститутки».

Кэм посмотрел на меня с удивлением.

– Ну и ну.

Черт. Половина коктейля и хорошенькая улыбка, и вот я уже запел как влюбленный оборванец на французских баррикадах. Такая история могла обернуться очередным громким заголовком в газетах. «Еще один кокаиновый секрет Джона Флеминга». Или, может: «Яблоко от яблони. Отпрыск Джона Флеминга стал достойным продолжателем дела отца – любителя наркотических загулов». Или хуже того: «Прошлое не забыто. Одиллия О’Доннелл до сих пор вымещает злобу на сыне из-за попоек Флеминга с проститутками в восьмидесятые». Вот почему мне вообще не стоит выходить из дома. И заговаривать с людьми. В особенности с людьми, которым я хочу понравиться.

– Послушай, – сказал я, стараясь сохранять невозмутимость, хотя и понимал, как плохо все это могло закончиться, – моя мама на самом деле хорошая, она воспитала меня одна, и ей много пришлось пережить, так что… давай… давай забудем то, что я сейчас сказал?

Он посмотрел на меня так, будто теперь в его глазах я был уже не столько привлекательным, сколько странноватым типом.

– Я ей ничего не скажу. Я ее даже не знаю. Нет, я, конечно, мог бы приударить за тобой, но мы пока что не в тех отношениях, чтобы знакомиться с родителями друг друга.

– Прости, прости. Я лишь… пытаюсь защитить ее.

– Ты думаешь, ее нужно защищать от первого встречного парня, с которым ты познакомился в баре?

Ну вот, я все испортил. Потому что правильным ответом было бы: «Да, если ты расскажешь об этом в прессе, потому что со мной такое уже случалось», – но я не мог ему этого сказать, так как не хотел подавать такую идею. Если, конечно, она уже не пришла ему в голову и он не пытался играть на моих чувствах, как на флейте или на скрипке, в зависимости от того, в какой, по его мнению, группе я мог бы выступать в семидесятые. Так что оставалось только перейти к варианту Б: позволить этому забавному сексуальному парню, с которым мне хотелось провести хотя бы одну ночь, поверить в то, что я просто конченый параноик, постоянно думающий о своей матери.

– Мм, – промычал я, чувствуя, что выгляжу примерно так же соблазнительно, как сэндвич с мясом сбитого на дороге животного. – Может, поговорим по поводу того, что ты был бы не против приударить за мной?

Повисла долгая и не особенно приятная пауза. Потом Кэм улыбнулся, но его улыбка была настороженной.

– Конечно.

Снова пауза.

– Так вот, – предпринял я еще одну попытку, – по поводу твоего желания приударить за мной. Должен признать, что ты пока приложил минимум усилий.

– Что ж, сначала у меня был такой план: попытаться разговорить тебя немного, посмотреть, как пойдет дело, потом постараться поцеловать и все такое. Но ты порушил мне всю стратегию. И я теперь не знаю, что мне делать.

Я даже расстроился.

– Прости, я же не делал ничего плохого. Но у меня так плохо получается… – Я пытался подобрать слова, чтобы охарактеризовать мои попытки наладить личную жизнь: – …все.

Возможно, у меня просто разыгралось воображение, но мне показалось, что Кэм раздумывал о том, стоит ли ему замутить со мной или нет. Удивительно, но он, похоже, все-таки решил рискнуть.

– Все? – повторил он и слегка дернул меня за кроличье ухо. Я воспринял этот жест как попытку приободрить меня.

Ведь это же был хороший знак, правда? Наверняка это было хороший знак. А вдруг, наоборот, плохой? Что с ним вообще не так? Почему он не убежал прочь с дикими криками? Ну ладно. Нет. Это все мое воображение. Это все творится только у меня в голове. А моя голова – самое ужасное место на свете, особенно для меня. Нужно было сказать что-нибудь веселое, игривое. Прямо, черт возьми, сразу.

– Я бы не стал возражать против поцелуя.

– Хмм. – Кэм наклонился еще ближе ко мне. Ни фига себе, он и правда сейчас сделает это? – Не думаю, что тебе стоит верить на слово. Возможно, я должен сам во всем убедиться.

– Ну, попробуй.

Итак, он убедился сам. И я не возражал против поцелуя. То есть я был даже за. Надеюсь, я его не разочаровал.

– Ну что? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, весело и в нем не было слышно отчаяния и неуверенности.

Его лицо было совсем близко, и я смог рассмотреть все соблазнительные детали: густые ресницы, легкую щетину на подбородке и маленькие морщинки в уголках губ.

– Не уверен, что могу сделать вывод на основе всего одного-единственного эксперимента.

– О. Звучит научно.

Он повторил свой эксперимент. И когда мы закончили, он прижимал меня к краю барной стойки, а я запустил ему руки в карманы, с трудом сдерживаясь, чтобы не облапать его всего. И тут я вспомнил, что он знал мое имя, имя моего отца, а возможно, и матери, а также все, что обо мне писала пресса, мне же о нем было известно лишь то, что его зовут Кэм и он неплохо целуется.

– А ты что, ученый? – спросил я, с трудом переводя дух. А когда он в замешательстве посмотрел на меня, добавил: – Ну да, говоришь ты как ученый, только на ученого не очень похож.

– О нет. – Он усмехнулся лукавой довольной улыбкой. – Это было лишь предлогом, чтобы еще раз поцеловать тебя.

– Чем же ты тогда занимаешься?

– Я фрилансер, пишу для разных сайтов, которые пытаются составить конкуренцию BuzzFeed.

Так я и знал. Так я, черт возьми, и знал! Слишком уж он старательно пытался не обращать внимания на мои многочисленные недостатки.

– Значит, ты журналист?

– Это слишком громко сказано. Я пишу статейки вроде: Х фактов, которые вы хотели узнать про Y, где факту Z вы точно не поверите. Их все терпеть не могут, но все равно читают с удовольствием.

Двенадцать фактов, которые вы не знали о Люке О’Доннелле. Номер восемь вас точно шокирует!

– А иногда я придумываю всякие тесты. Например, нужно выбрать из восьми фотографий котят одну, и мы скажем вам, на кого из персонажей Джона Хьюза вы похожи.

Здравомыслящий Люк из параллельной вселенной, в которой мой отец не был знаменитым засранцем, а бывший парень не продавал мои секреты Пирсу Моргану[4], пытался сказать мне, что зря я так паникую. К сожалению, я его не послушал.

Кэм в недоумении наклонил голову набок.

– Что-то не так? Послушай, это не самая привлекательная работа, и я не стану утешать себя словами вроде «Кто-то же должен этим заниматься», потому что нет, не должен. Но ты опять ведешь себя очень странно.

– Прости. Это все… очень сложно.

– Сложное может быть интересным. – Он поднялся на цыпочки и заправил прядь волос мне за ухо. – С поцелуями мы разобрались. Теперь перейдем к следующему пункту – разговор.

Я улыбнулся в надежде что улыбка окажется не слишком безрадостной.

– Я бы предпочел заниматься тем, что у меня выходит лучше всего.

– Слушай, я сейчас буду задавать тебе вопросы, и за каждый ответ, который мне понравится, ты получишь поцелуй в награду.

– Кхм. Я не уверен…

– Начнем с малого. Ты знаешь, чем занимаюсь я. А что насчет тебя?

Мое сердце бешено билось. Ничего веселого в этом не было. Но, с другой стороны, вопрос звучал совершенно безобидно, ведь так? Эта информация давно была известна всему интернету.

– Работаю в благотворительной организации.

– Ух ты. Это вызывает уважение. Знаешь, всегда хотел заниматься чем-то подобным, но я слишком легкомысленный. – Он поднял ко мне лицо, и я взволнованно поцеловал его. – Любимое мороженое?

– Мятное с шоколадной крошкой.

Еще один поцелуй.

– Какую книгу прочитали почти все, кроме тебя?

– Да все книги.

Он отстранился.

– За это я тебя целовать не буду. Это просто отговорка.

– Нет, серьезно. Все: «Убить пересмешника», «Над пропастью во ржи», любую книгу, написанную Диккенсом, «На западном фронте без перемен», тот роман про жену путешественника во времени, Гарри Поттер…

– Ты прямо гордишься тем, что ничего не читал?

– Ага. Даже подумываю перебраться в Америку и баллотироваться там на какой-нибудь государственный пост.

Он рассмеялся и снова поцеловал меня. На этот раз он крепко прижался ко мне, и его дыхание обожгло мне кожу.

– Ладно. Самое странное место, где тебе приходилось заниматься сексом?

– Это для восьмого пункта? – спросил я с глупым смешком, пытаясь показать этим свою крутизну и безразличие.

– Какого еще восьмого пункта?

– Ну как какого? Двенадцать детей знаменитостей, которые любят заниматься сексом в необычных местах. Номер восемь шокирует вас.

– Подожди. – Он замер. – Ты правда считаешь, что я целовал тебя ради статьи?

– Нет. Я просто… нет. Нет.

Он уставился на меня. Повисла долгая ужасная пауза.

– Ведь так?

– Я же сказал тебе, что все очень сложно.

– Это не сложности, это оскорбление.

– Я… то есть… – Мне уже удалось разубедить его однажды. Получится и еще раз. – Я ничего такого не имел в виду. Дело не в тебе.

Но в этот раз он не стал трогать меня за ухо.

– Как это не во мне, если ты явно переживаешь из-за того, что я могу сделать?

– Просто мне нужно соблюдать осторожность. – И между прочим, я произнес эти слова с большим достоинством. И вовсе не казался жалким.

– Да что я, черт побери, могу о тебе такого написать? «Как я встретил на вечеринке сына вышедшей в тираж звезды»? «Сын знаменитого певца – гей и шокирует всех своим поведением»?

– Похоже, это будет шагом вперед в сравнении с тем, что ты обычно пишешь.

Он удивленно открыл рот, и я понял, что зашел чуть дальше, чем следовало бы.

– Ого! А я только хотел сказать, что не знаю, кто из нас двоих больший засранец. Спасибо, что прояснил ситуацию.

– Нет, нет, – быстро сказал я, – это всегда я. Уж поверь, я это знаю.

– Боюсь, мне это не поможет. То есть я даже не знаю, что хуже. То, что я, по твоему мнению, готов переспать с любой мелкой знаменитостью ради своей карьеры. Или то, что я решусь на такой омерзительный поступок именно с тобой.

Я проглотил обиду.

– Оба варианта зашибись! Лучше не придумаешь.

– Иди-ка ты знаешь куда? Зря я не послушал Энджи. Ты – ничтожество.

Он исчез в толпе. Вероятно, пошел искать кого-нибудь не столь замороченного. А я остался в одиночестве с моими кроличьими ушками набекрень и ощущением полного провала. Итак, достижения сегодняшнего вечера: я успешно продемонстрировал поддержку человеку, которому она совершенно была не нужна, и наконец-то, окончательно и бесповоротно доказал, что никто в здравом уме не станет со мной встречаться. Я всего лишь замкнутый несдержанный параноик, который не способен на нормальное человеческое общение.

Я облокотился о барную стойку и уставился на происходящее в подвале, переполненном незнакомыми людьми, которым было намного веселее, чем мне. Особенно тем двоим, которые, возможно, именно сейчас рассуждали о том, как я ужасен. Мне виделось два варианта дальнейшего развития событий. Я мог проглотить обиду и поступить как взрослый человек: найти своих друзей и попытаться хорошо провести вечер. Или же – убежать домой, напиться в одиночестве, и тогда в длинном списке поступков, которые я безуспешно пытался забыть и притворяться, что их никогда не было, добавился бы еще один пункт.

Через две секунды я был уже на лестнице.

Через восемь – на улице.

Через девятнадцать – я споткнулся о свою собственную ногу и упал лицом в канаву.

Согласитесь, более достойного завершения вечера невозможно было себе представить. Это стало жемчужиной в моей кособокой короне наследного гамбургского принца вечеринок. Только бы все это не обернулось для меня впоследствии кошмаром.

Глава 2

Зря надеялся – еще как обернулось!

И кошмар этот начался с оповещений «Гугла», от которых телефон вибрировал так, что едва не свалился с прикроватной тумбочки. Конечно, за тем, что пишут о них в интернете, следят только мудаки, нарциссы и нарциссические мудаки, но на собственном горьком опыте я уже убедился, что лучше быть в курсе происходящего. Я промазал, и вибрирующий – ах, эти прекрасные технологии для жаждущих испытать более изощренные удовольствия! – телефон, сделав сальто, полетел на пол. Пошарив рукой, я наконец нащупал его с нерасторопностью подростка на первом свидании.

Смотреть на экран не хотелось. Но было понятно, что если я этого не сделаю, то снова увязну в липком страхе, смешанном с надеждой и неуверенностью, от которых внутри у меня все словно плавилось и превращалось в пюре. Ведь была вероятность, что все не так уж и страшно. Чаще всего моя паника оказывалась беспочвенной. Но случалось и обратное. Я прищурился, словно ребенок, который рискнул посмотреть одну из серий «Доктора Кто», прячась за подушками дивана, и прочитал уведомление.

Можно было выдохнуть. Ничего страшного не случилось. Хотя очевидно, что в идеальном мире фотографию, на которой я запечатлен валяющимся лицом в канаве, с кроличьими ушками на голове, рядом с клубом «Подвал» вряд ли стали бы публиковать на первой странице третьесортных сайтов о знаменитостях, начиная с Celebitchy и заканчивая Yeeeah. И уж в совершенно идеальном мире я не стал бы говорить «ничего страшного» про такое дно. Но моя жизнь давно уже превратилась в череду бесконечных неудач, поэтому я серьезным образом пересмотрел свои взгляды по поводу масштабов происходивших со мной катастроф. По крайней мере, на фото я был полностью одет и не пытался у кого-нибудь отсосать. Так что, да, это была полная победа.

Сегодняшний гвоздь в крышку гроба моей сетевой репутации явно вбивался под песенку «Яблоко от яблоньки», ведь Джон Флеминг тоже частенько попадал на первые полосы газет в совершенно идиотском виде. Да и заголовок «Скандальный сынок Плохого парня Джонни валяется на улице в пьяно-наркотическом бреду после секс-вечеринки» звучал точно лучше, чем: «Человек споткнулся и упал». Вздохнув, я выпустил из руки телефон, и он со стуком упал на пол. Оказывается, иметь знаменитого отца, который угробил свою карьеру со скоростью пробки, вылетающей из бутылки шампанского, еще не так страшно. Намного хуже, если твой некогда знаменитый папаша, будь он неладен, решает вернуться в строй.

Я только-только привык к тому, что меня постоянно сравнивали с моим безрассудным, склонным к саморазрушению отцом, которого я совсем не знал. Но теперь, когда он решил взяться за ум и по воскресеньям изо всех сил играл роль умудренного жизнью наставника на канале Ай-ти-ви, это сравнение с моим безрассудным, склонным к саморазрушению отцом, которого я никогда не знал, было уже не в мою пользу. И я оказался не готов к такому дерьму. Наверное, мне не стоило читать все эти дурацкие комментарии, но взгляд невольно упал на сообщение от пользователя с ником «нутаквот69», который активно предлагал снять реалити-шоу, где Джон Флеминг попытается наставить на путь истинный своего сынка-наркомана. А некая «ещеоднаджиллизпекхама» заявила, что готова смотреть такое шоу день и ночь.

Я понимал, что, по большому счету, все это было полной чушью. Интернет теперь с нами навсегда, мы никуда от него не денемся, но завтра или послезавтра эта статья переползет на вторую полосу или как там называется аналог второй полосы у электронной прессы? И совсем скоро про меня забудут до тех пор, пока у кого-нибудь опять не возникнет желания вспомнить про Джона Флеминга. Но все равно на душе у меня было паршиво, и чем дольше я валялся в кровати, тем отвратнее себя чувствовал.

Я попытался утешить себя тем, что, по крайней мере, Кэм не включил меня в какую-нибудь подборку вроде «Двенадцать придурков, с которыми не стоит знакомиться в ночных клубах». Но это было слабое, я бы даже сказал, никудышное утешение. По правде говоря, я никогда не умел утешать себя. Заниматься самобичеванием – это да. Ненавидеть себя – всегда пожалуйста, хоть во сне. Именно поэтому у меня – двадцативосьмилетнего мужика – возникла острая необходимость срочно позвонить матери, потому что мне было ужасно грустно.

Ведь помимо знаменитого отца у меня еще была мать – тоже довольно известная личность. При желании можно почитать о ней в «Википедии», а если коротко – в восьмидесятые она была почти точной копией Адель, только с более пышной шевелюрой и с французско-ирландскими корнями. И пока группа Bros ждала, когда к ним придет слава, а Клифф Ричард заполнял рождественские эфиры песней «Омела и вино», мама с папой переживали бурный роман, где было место и любви, и ненависти и за время которого они успели выпустить в свет два совместных альбома, один сольный и меня.

Точнее, я появился раньше, чем вышел сольный альбом. Именно тогда папа понял, что хочет стать знаменитым и слишком много своего драгоценного времени тратит на нас. «Добро пожаловать, призрак» – последний альбом, записанный мамой, но, честно говоря, большего было и не нужно. С тех пор почти каждый год Би-би-си, Ай-ти-ви или какая-нибудь киностудия использовала песни из него в качестве саундтрека для очередной грустной сцены или для каких-то совсем уж неуместных моментов, зато мы регулярно получали от них деньги.

Я с трудом выбрался из кровати и скрючился, словно Квазимодо, – давняя привычка, но если у тебя рост выше 170 см и ты не хочешь удариться головой о потолок, то иначе передвигаться по моей квартире невозможно. Мой рост – 193, и жить здесь для меня все равно что ездить на «Мини-Купере». Я арендовал эту квартиру вместе с Майлзом – моим бывшим, – когда еще считалось романтичным жить в мансарде в районе Шеппердс-Буш. Но теперь все изменилось и выглядело ужасно жалко: одиночка, вкалывающий на совершенно бесперспективной работе и до сих пор не заработавший себе на жилье получше, чем эта квартирка на чердаке. Хотя, если бы я немного прибрался тут, возможно, мое жилище приобрело бы более приятный вид.

Я смахнул с дивана кучу носков, уселся на него и включил видеосвязь.

– Allô, Luc, mon caneton[5], – сказала мама. – Ты смотрел вчера вечером папиного идеального кандидата?

Я ужаснулся и только потом вспомнил, что «Идеальным кандидатом» называлось то глупое телешоу, в котором он участвовал.

– Нет. Я вчера был с друзьями.

– Жаль, что ты не видел. Но, думаю, его повторят.

– Не хочу я это смотреть.

Она развела руки и пожала плечами – очень французский жест. Уверен, что она специально изображала из себя француженку. Хотя, с другой стороны, я не могу ее ни в чем винить, ведь от своего отца она унаследовала только фамилию. Но бледнолицая Сьюзи Сью[6] даже этому могла бы позавидовать. Как бы там ни было, похоже, что отцы-беглецы – наша семейная традиция.

– Знаешь, – заявила она. – Твой отец не слишком удачно состарился.

– Рад слышать.

– У него голова лысая, как яйцо, и к тому же очень странной формы. Он похож на того учителя химии, у которого нашли рак.

Я слышал об этом впервые. Хотя, с другой стороны, меня никогда не интересовали новости о бывшей школе. Честно говоря, я вообще не пытался поддерживать связь с людьми, жившими за пределами Лондона.

– У мистера Бизла рак?

– Не у него. У другого.

Еще одной особенностью моей мамы были весьма своеобразные отношения с действительностью. И это еще мягко сказано.

– Ты про Уолтера Уайта[7]?

– Oui-oui[8]. И знаешь, мне кажется, он уже староват для того, чтобы скакать с флейтой наперевес.

– Так. Ты сейчас про папу? Потому что в последних сезонах сериала «Во все тяжкие» тоже творилось много всякой дичи.

– Разумеется, про твоего отца. Он так может и ногу сломать.

– Ну, – усмехнулся я, – будем надеяться.

– Он хотел взять к себе в команду юную леди, которая играла на губной гармошке, – и это был хороший выбор, потому что эта девушка одна из самых талантливых в шоу, но она предпочла парня из группы Blue. Как же я была рада!

Если маму не остановить, она может до бесконечности разговаривать о телешоу. К сожалению, тот тип под ником «нутаквот69» и его друзья из интернета никак не хотели уходить из моей головы и засели там, словно назойливые мухи, поэтому я вынужден был остановить поток маминых мыслей не самым приятным известием:

– Вчера меня опять сняли папарацци.

– Ох, малыш! Опять? Мне так жаль.

Я пожал плечами, но просто, без французских изысков.

– Ты же понимаешь, как это бывает. – В ее голосе появилась нежность, она явно пыталась приободрить меня. – Но это всего лишь буря в… маленькой рюмочке.

Эти слова заставили меня улыбнуться. Она умела насмешить.

– Знаю. Но каждый раз, когда такое происходит, даже если речь идет о каком-нибудь пустяке… мне это напоминает кое о чем.

– Ты же понимаешь, что не виноват в случившемся. То, что сделал Майлз… тут дело было даже не в тебе.

Я усмехнулся.

– Да нет, дело было исключительно во мне.

– Да, конечно, чужие поступки могут затронуть и тебя. Но то, как поступают люди, – это их выбор, и прежде всего – в отношении самих себя.

Мы оба какое-то время молчали.

– Скажи, когда-нибудь… это перестанет причинять мне боль?

– Non[9]. – Мама покачала головой. – Но ты уже не будешь придавать этому значение.

Мне хотелось поверить ей, очень хотелось. В конце концов, она была живым доказательством этих слов.

– Может, приедешь к нам в гости, mon caneton?

До ее дома было всего около часа пути, если мама или Джуди согласятся подбросить меня от центрального вокзала Эпсома (комфорт которого «Гугл» оценил аж в 1,6 звезды). Но дело было в другом: я еще мог оправдать свои звонки матери, когда со мной случалось очередное несчастье, но если бы я, в прямом смысле слова, убежал к ней под крылышко, то окончательно потерял бы уважение к самому себе.

– Нам с Джуди нравится одно новое шоу, – сказала мама таким тоном, словно хотела уговорить меня тоже присоединиться к просмотру.

– Правда?

– Да. Очень интригующее. Называется «Королевские гонки Ру Пола». Не слышал о таком? Сначала мы решили, что оно нам не понравится, так как думали, что это будут гонки на огромных грузовиках. И представь, как мы обрадовались, когда узнали, что там участвуют мужчины, которые переодеваются женщинами… почему ты смеешься?

– Потому что я люблю тебя. Очень сильно.

– Не надо так смеяться, Люк. Тебе может понравиться. Даже мы иногда поражаемся их элегантности. Ты знаешь, это…

– Я знаю немного про «Королевские гонки». Возможно, даже больше, чем ты. – Наверное, так всегда бывает, когда выигрываешь «Эмми». И твоей аудиторией становятся мамы твоих обычных зрителей.

– Тогда обязательно приезжай, mon cher[10].

Мама жила в крохотной деревеньке Паклтруп-ин-Волд – такие часто изображают на коробках шоколадных конфет. Там прошло мое детство. А теперь мама коротала там дни со своей лучшей подругой – Джудит Чолмондли-Пфафль.

– Я… – если я останусь дома, то могу попытаться заняться взрослыми делами: помыть посуду, постирать одежду. Хотя на самом деле, скорее всего, буду до посинения отслеживать все гугловские оповещения по поводу своей персоны.

– Я приготовлю карри.

Ну все, хватит.

– Нет, на хрен.

– Люк, почему ты так грубо отзываешься о моем фирменном карри?

– Потому что твое карри спалит меня до самой задницы.

Мама надула губы.

– Для гея ты слишком переживаешь за свою задницу.

– Давай больше не будем об этом?

– Ты сам начал. И кстати, Джуди нравится, как я его готовлю.

Иногда мне казалось, что Джуди просто любила маму. Потому что я не видел другой причины, по которой кто-то стал бы хвалить ее стряпню.

– Возможно, это все потому, что ты в течение двадцати пяти лет планомерно уничтожала ее вкусовые рецепторы.

– Если передумаешь, ты знаешь, где нас найти.

– Спасибо, мама. До скорого.

– Allez, милый. Bises[11].

Без маминой болтовни о реалити-шоу в квартире стало на удивление тихо, и впереди меня ждал… судя по всему, очень длинный день.

В перерывах между работой, общением с друзьями и знакомыми и внезапными лихорадочными попытками найти себе партнеров на одну ночь эта квартира была для меня чем-то вроде слишком дорогого, но неуютного номера в отеле. Я возвращалсяя в нее, чтобы поспать, и покидал рано утром.

И так продолжалось всю неделю, но не в воскресенье. Воскресенья всегда таили в себе какой-то подвох. Особенно это стало заметно в последние годы. Когда я учился в университете, воскресенья уходили на то, чтобы встать к полудню, перекусить где-нибудь, посокрушаться о том, что натворил в субботу, и провести в полудреме остаток дня. Затем одного за другим я растерял всех своих прежних друзей, теперь они предпочитали обедать с родственниками своих вторых половинок, обставляли детские комнаты или просто наслаждались выходными в кругу семьи.

Конечно, я не винил их в том, что они поменяли стиль жизни. Но сам я такой жизни не хотел. Я просто не был создан для нее. Когда мы с Майлзом стали жить вместе, наши воскресенья постепенно превратились из нескончаемого секс-марафона в тихое соревнование по взаимным обидам. И я стал чувствовать себя примерно как сейчас, когда весь мой мир сконцентрировался вокруг этих телефонных оповещений.

Оповещений, которые я изо всех сил старался игнорировать. Ведь я знал, что мама была права: главное – пережить этот день, а на следующий – все забудется.

Но, как выяснилось, мы заблуждались.

Очень, очень сильно заблуждались.

Глава 3

Понедельник начался как обычно – я опоздал на работу, но никто не обратил на это внимания, потому что такой вот у нас был офис. То есть я так говорю – «офис», а на самом деле благотворительная организация, в которой я работал, занимала добрую половину дома в районе Саутуарк. И между прочим, это была единственная благотворительная организация, да что там, вообще единственная организация, которая решилась взять меня на работу.

Она была гениальной идеей пожилого графа, питающего большой интерес к агрокультуре, и энтомолога с кембриджским образованием. Порой мне казалось, что на самом деле он мог быть инопланетным искусственным интеллектом, присланным сюда из будущего. Миссия организации? Спасение жуков-навозников. А я, занимающийся сбором средств, должен убеждать людей, чтобы они жертвовали деньги не на сирот, панд или, прости господи, в «Комик-релиф»[12], а отдавали бы их на спасение жуков, которые едят навоз. Я мог бы сказать, что хорошо в этом поднаторел, но, к сожалению, не нахожу критериев для оценки своей деятельности. По крайней мере, по миру мы пока еще не пошли. И как я обычно говорил во время собеседований на другие вакансии, куда меня в итоге не брали, мне не было известно ни одной другой благотворительной организации, занимающейся проблемами утилизации навоза, которая собирала бы больше средств, чем наша.

Кстати, наш проект называется «Научный анализ всестороннего обеспечения защиты жуков». А сокращенно его следует произносить как «ЭНАВЭОЗЕЖЕ». А вовсе не НАВОЗЖ.

У работы в НАВОЗЖе есть ряд недостатков: летом батареи шпарят на полную мощность, зато зимой они отключены; офис-менеджер ни на что не разрешает тратить деньги, компьютеры настолько стары, что на них до сих пор стоит та версия Windows, где указан год ее выпуска, и уж нет смысла говорить о том, что здесь я каждый день ощущаю, во что превратилась моя жизнь. Но есть и некоторые плюсы. Кофе здесь весьма недурен, потому что доктора Фэрклаф заботят только две вещи на свете: кофеин и беспозвоночные. А еще каждое утро, пока загружается мой допотопный комп, мы с Алексом Тводдлом травим анекдоты. Точнее, я рассказываю анекдоты Алексу Тводдлу, а Алекс Тводдл смотрит на меня и моргает.

Я мало что о нем знаю, и уж точно мне ничего не известно о том, как он попал сюда на работу, но вроде бы он секретарь-референт доктора Фэрклаф. Кто-то говорил мне, что он с отличием окончил вуз. Но какой именно и по какой специальности, мне неизвестно.

– Так вот, – начал я, – встречаются в одном баре два куска трассы…

Алекс моргнул.

– Куски трассы?

– Ну да.

– Ты уверен? По-моему, это какая-то бессмыслица.

– Забей. В общем, один кусок говорит другому: «Я такой крутой, такой прочный, по мне грузовики ездят, а я вообще ничего не чувствую». Только он замолчал, как в бар входит разделитель. И тогда первый кусок асфальта вскакивает и прячется в углу. Его приятель подходит к нему и спрашивает: «Ты чего? Ты же говорил, что весь из себя такой крутой и прочный?» А первый кусок отвечает ему: «Да, так и есть, только тот парень – разделитель».

Повисла долгая пауза.

Алекс снова моргнул.

– И что такого страшного в разделителе? В него кто-то врезался?

– Да нет, просто один парень крутой. А тот, другой… разделитель.

– Да, но почему его нужно бояться?

Честно говоря, не понимаю, чем это было больше, хобби или наказанием – рассказывать Алексу смысл анекдотов.

– Нет, Алекс, это такая игра слов. Потому что если сказать «разделитель» на диалекте кокни, глотая буквы, то получится слово, похожее на «расчленитель».

– А. – Алекс задумался на пару минут, а потом выдал: – Вообще-то, у меня не получается.

– Ты прав, Алекс. В следующий раз придумаю что-нибудь получше.

– Кстати, – заметил он, – у тебя встреча с доктором Фэрклаф в половине десятого.

Это был недобрый знак.

– Скажи, а ты не знаешь, – начал я, заранее готовясь услышать отрицательный ответ, – что ей от меня нужно?

Он улыбнулся.

– Понятия не имею.

– Ладно, счастливо тебе поработать.

Я спустился в свой кабинет. Перспектива беседы с доктором Фэрклаф нависла надо мной, как мультяшная грозовая туча. Нет, не поймите меня превратно. Я очень уважаю ее, и если у меня возникнут какие-нибудь затруднения, связанные с жуками, то в первую очередь обращусь именно к ней, но я понятия не имел, как с ней разговаривать. И, если уж быть до конца честным, она тоже не знала, как разговаривать со мной. А возможно, и с другими людьми. Но разница была в том, что ее это совсем не тревожило.

Пока я шел по коридору, а половицы весело скрипели под ногами, неожиданно послышался голос:

– Люк, это ты?

Увы, отпираться было бесполезно.

– Да, я.

– Заглянешь ко мне на минуточку? У нас тут возникла щекотливая ситуация, связанная с «Твиттером».

Как и полагается душе коллектива, я, разумеется, заглянул. Риз Джонс Боуэн – наш спец по работе с волонтерами и главный SMM-щик – согнулся над своим компьютером и тыкал одним пальцем в клавиатуру.

– Тебе ведь, – начал он, – хочется, чтобы я рассказал всем про «Жучиные бега»?

«Жучиными бегами» у нас называли ежегодный благотворительный ужин с танцами, во время которого собирались средства для нашего фонда. Последние три года я занимался его организацией, и, собственно, это была одна из важнейших моих должностных обязанностей. В какой-то степени от этого мероприятия зависела вся моя работа.

Я ответил, стараясь говорить безразличным тоном:

– Да, кажется, я упоминал об этом в прошлом месяце.

– Видишь ли, в чем дело. Я забыл пароль и запросил новый на почтовый ящик, который использовал при регистрации аккаунта. Но оказалось, что и от этого почтового ящика я тоже забыл пароль.

– Теперь я понимаю, в чем проблема.

– Я помню, что записал пароль на стикере и приклеил его внутри книги, чтобы не потерять. И совершенно точно у книги была синяя обложка. Но вот как она называлась, кто ее написал и вообще о чем она, – это все полностью вылетело у меня из головы.

– А ты не пробовал, – осторожно начал я, – просто восстановить пароль от почтового ящика?

– Знаешь, я был слишком напуган и не знал, как далеко меня это может завести, поэтому даже не стал пробовать.

Честно говоря, подобные происшествия случались у нас постоянно. Я не имею в виду, что именно такие в точности, но нечто подобное. И я бы переживал намного сильнее, если бы у нашего аккаунта в «Твиттере» было больше 137 подписчиков.

– Да не волнуйся ты так.

Он поднял руку, жестом показывая, чтобы я тоже не психовал.

– Все в прядке. Видишь ли, я вспомнил, что всегда беру с собой какую-нибудь книгу, если иду в туалет. Я даже оставил там парочку на всякий случай – вдруг забуду взять. И вот, когда я пошел туда в очередной раз, то увидел книгу в синей обложке на подоконнике, открыл ее и обнаружил там стикер. Ты не представляешь, какое облегчение я испытал. Во всех смыслах этого слова.

– Что ж, тебе повезло. Во всех смыслах слова. – И чтобы отойти поскорее от туалетной тематики, я продолжил: – Значит, ты нашел пароль, в чем же проблема?

– Понимаешь, я никак не могу придумать, что мне написать.

– Я отправлял тебе письмо, там все подробно расписано.

– Да, но потом я услышал про такие штуки, которые называются хэштегами. И, похоже, их очень важно использовать, чтобы люди могли легко находить твои сообщения в «Твиттере».

Честно говоря, он был прав. С другой стороны, я не особенно верил в то, что Риз Джонс Боуэн сможет организовать нам успешное продвижение в соцсетях.

– Хорошо. И что с того?

– Я пораскинул мозгами, сгенерировал разные идеи и думаю, что в этом хэштеге отразил все, чего мы пытаемся достичь мероприятием под названием «Жучиные бега».

С победоносным видом он протянул мне лист бумаги, на котором аккуратно от руки было написано:

#ЕжегодныйБлаготворительныйВечерСТанцамиИТихимАукциономЭнтомологическихОбразцовИзвестныйТакжеКакЖучиныеБегаИПроводимыйФондомНаучныйАнализВсестороннегоОбеспеченияЗащитыЖуковСостоитсяВОтелеРоялАмбассадорсКоторыйВМарилебонеАНеВЭдинбургеБилетыМожноПриобрестиНаНашемСайте

– И теперь, – продолжил он, – у меня осталось всего сорок два символа, из которых я должен составить пост для «Твиттера».

Знаю, когда-то у меня был шанс сделать неплохую карьеру. В конце концов, не зря же я получил степень МВА. Я работал на одно из крупнейших PR-агентств в городе. А теперь тратил свои дни на то, чтобы рассказывать про хэштеги этому кельтскому недоумку.

Или не тратил?

– Можно добавить график, – предложил я.

Риз заметно оживился.

– А в «Твиттере» можно постить картинки? Я читал, что люди хорошо реагируют на картинки. Потому что это наглядный пример!

– Думаю, к ланчу ты с этим управишься.

Завершив диалог, я отправился к себе в кабинет, компьютер уже загрузился и начал работать, похрипывая, как тираннозавр-астматик. Я проверил почту и с досадой узнал, что некоторые наши спонсоры, причем довольно авторитетные, отказались принимать участие в «Жучиных бегах». Конечно, люди порой ведут себя странно, особенно когда ты просишь их пожертвовать деньги на благотворительность, и уж тем более если просишь пожертвовать на спасение навозных жуков. Но все равно я почему-то испытал неприятную тревогу. Возможно, это была всего лишь случайность. Только вот почему-то мне так не показалось.

Я быстро проверил, не взломал ли в очередной раз наш сайт какой-нибудь порнограф-любитель. И когда не обнаружил ничего, что могло бы вызвать беспокойство (или хоть какой-нибудь интерес), стал собирать в интернете информацию об этих отказниках, словно парень из «Игр разума», в попытке выяснить, есть ли между ними какие-нибудь связи. Никаких связей мне найти не удалось. Но все они были богатыми белыми людьми, придерживавшимися консервативных политических и социальных взглядов. Как и большинство наших спонсоров.

Я не хочу сказать, что навозные жуки ничего в нашей жизни не значат – доктор Фэрклаф несколько раз подробно рассказывала мне о том, почему они так важны. Это было как-то связано с аэрацией почвы и содержанием в ней органических веществ. Но все же ты должен занимать достаточно привилегированное положение, чтобы вкладывать серьезные деньги в исследования о жуках, а, скажем, не в борьбу с противопехотными минами или строительство приютов для бездомных. Разумеется, большинство из нас считает, что бездомные – тоже люди и к ним нужно относиться по-человечески, но доктор Фэрклаф придерживается иного мнения. Она думает, что раз бездомные – люди, а людей на планете и так слишком много, то, с точки зрения экологии, они ничего не значат, более того, могут даже представлять вред для окружающей среды. А вот навозные жуки – совсем другое дело, их невозможно заменить. Вот почему она занимается только сбором статистики, а с прессой общаюсь я.

Глава 4

В 10:30 я как штык был около двери кабинета доктора Фэрклаф. Алекс с церемониальным видом провел меня внутрь, хотя дверь уже была открыта. Кабинет, как всегда, пугал нагромождением книг, документов и энтомологических образцов, в расположении которых, однако, можно было усмотреть некоторую зловещую упорядоченность, как будто вы попали в гнездо каких-то невероятно ученых ос.

– Садитесь, О’Доннелл.

Слушаюсь, босс. Доктор Амелия Фэрклаф внешне напоминала Кейт Мосс, одевалась как Саймон Шама[13] и говорила так, будто слова были ее главным оружием. В каком-то смысле она была идеальным начальником, так как считала возможным не обращать на тебя внимания до тех пор, пока ты не напортачишь совсем уж по-крупному. И, честно говоря, у Алекса это случилось дважды.

Я сел.

– Тводдл, – она метнула взгляд на Алекса, – протокол.

Он вскочил.

– Ой. Кхм. Да. Совершенно верно. У кого-нибудь есть ручка?

– Там, под chrysochroa fulminans.

– Чудесно. – Глаза у Алекса стали как у мамы Бемби после того, как бедняжку подстрелили. – Под чем?

Челюсти доктора Фэрклаф сжались.

– Под зеленым жуком.

Через десять минут Алекс, наконец-то, нашел ручку, лист бумаги, еще один лист бумаги, потому что первый тут же продырявил ручкой, а также книжку «Экология и эволюция жуков-навозников», на которую этот листок и положил.

– Ну все, – объявил он. – Я готов.

Доктор Фэрклаф положила руки перед собой на стол.

– Знаете, О’Доннелл, меня это совсем не радует…

Я не знал, собирается ли она меня сейчас отчитывать, и вообще, что она хочет сказать, но такое начало не предвещало ничего хорошего.

– Черт, я что, уволен?

– Пока нет, но сегодня мне пришлось ответить на три письма по поводу вас, а я вообще очень не люблю отвечать на электронные письма.

– Эти письма были обо мне? – Я знал, что этим все и кончится. Понимал это с самого начала. – Это из-за фотографий?

Она коротко кивнула.

– Да. Когда мы взяли вас на работу, вы сказали, что распрощались с прежней жизнью.

– Так и было. Я хотел сказать, так и есть. Я просто совершил ошибку и пошел на вечеринку в тот же вечер, когда мой отец участвовал в шоу на Ай-ти-ви.

– В прессе все единодушно утверждают, что вы были под кайфом, когда упали в канаву, к тому же на вас был костюм фетишиста.

– Я просто споткнулся и упал, – равнодушно ответил я, – и на мне были кроличьи ушки.

– Людям некоего рода такие детали говорят об особой извращенности.

Я разозлился и даже обрадовался этому. Это лучше, чем сидеть и бояться, как бы меня не выгнали с работы.

– Мне нужен адвокат? Начинает казаться, что проблема заключается в моей сексуальной ориентации, а не в моем неподобающем поведении.

– Конечно, так и есть. – Доктор Фэрклаф раздраженно махнула рукой. – Для гомосексуалиста вы ведете себя неподобающим образом.

Алекс следил за нашим диалогом с таким увлечением, словно оказался на Уимблдонском турнире. И я слышал, как он пробормотал себе под нос «для гомосексуалиста вы ведете себя неподобающим образом», делая заметки.

Я постарался ответить ей как можно более рассудительным тоном:

– Знаете, я ведь могу засудить вас за такие слова.

– Можете, – согласилась доктор Фэрклаф. – Но вы не найдете себе другой работы, а мы вас сразу же уволим. Кроме того, вы как человек, занимающийся сбором средств, прекрасно понимаете, что денег у нас нет, поэтому все судебные разбирательства – бессмысленны.

– Значит, вы пригласили меня сюда только для того, чтобы немного взбодрить своими гомофобными высказываниями?

– Ох, О’Доннелл, перестаньте! – вздохнула она. – Вы же знаете, меня совершенно не волнуют ваши сексуальные предпочтения. Кстати, вы знали, что тли размножаются партеногенезом? Но, к сожалению, у некоторых наших спонсоров иное отношение к этому феномену. Разумеется, я не хочу всех их обвинять в гомофобии. И я думаю, многие из них с удовольствием посетили бы мероприятие, которое устраивает приятный молодой гей. Но при этом вы должны произвести на них впечатление человека надежного и не представляющего угрозы.

Мой гнев, как и все мои мужчины, не задержался со мной надолго. Он исчез, оставив меня разбитым и с ощущением собственной никчемности.

– И все равно, ваши высказывания гомофобны.

– Вы можете сами позвонить им и все объяснить, но я сомневаюсь, что после этого они захотят пожертвовать нам деньги. А если вы не сможете найти людей, которые будут снабжать нас деньгами, то ваша работа на нашу организацию окажется абсолютно бесполезной.

Вот теперь мне снова стало страшно.

– Кажется, вы сказали, что не собираетесь увольнять меня.

– Пока «Жучиные бега» проходят успешно, вы можете посещать любые бары и наряжаться какими угодно животными.

– Супер!

– Но сейчас, – она бросила на меня холодный взгляд, – но сейчас в глазах общества у вас сформировалась репутация извращенца-наркомана, который ходит с голой задницей и домогается всех подряд. И такая репутация отпугивает наших главных спонсоров. А мне не стоит вам напоминать, что у нас их и без того осталось крайне мало.

Возможно, сейчас был не самый лучший момент, чтобы рассказывать ей о письмах, которые я получил сегодня утром.

– Так что же мне делать?

– Реабилитироваться. И как можно скорее. Вы должны снова вернуться к образу безобидного содомита, чтобы люди, которые отовариваются в приличных супермаркетах, могли без страха и даже с гордостью представлять вас своим друзьям, придерживающимся леволиберальных взглядов.

– Знаете, вот сейчас вы меня очень, очень сильно оскорбили.

Она пожала плечами.

– Дарвина тоже оскорбляли осы-наездники. Но, к его большой досаде, они и не думали вымирать.

Если бы у меня была хотя бы крошечная, как комариное яичко, капля гордости, я тут же вышел бы из кабинета. Но гордости у меня не было совсем, поэтому я остался.

– Я не могу контролировать все, что пишут обо мне в прессе.

– Еще как можешь, – возразил Алекс. – Это просто.

Мы оба уставились на него.

– У меня есть приятель по имени Малхолланд Тарквин Джонс, мы вместе учились в Итоне. Пару лет назад он попал в ужасно неприятную ситуацию. Там было какое-то недоразумение с угнанной машиной, тремя проститутками и килограммом героина. Газеты выставили его чудовищем, но он тут же объявил о своей помолвке с очаровательной наследницей из Девоншира, и после этого журнал Hello стал регулярно публиковать его фотосессии с пикников и приемов.

– Алекс, – медленно сказал я, – ты ведь знаешь, что я гей, и именно об этом был весь предыдущий разговор.

– Ну, вместо наследницы у тебя может быть наследник.

– Я не знаю никаких наследников любого пола.

– Да неужели? – с искренним удивлением спросил он. – А к кому же ты тогда ездишь в Аскот?

Я закрыл лицо руками. Я был на грани и с трудом сдерживал слезы.

И снова доктор Фэрклаф взяла ситуацию в свои руки.

– В словах Тводдла есть смысл. Мне кажется, если у вас появится достойный партнер, это в скором времени исправит положение.

Я изо всех сил старался не думать об ужасном фиаско, которое потерпел с Кэмом в «Подвале». Но теперь воспоминания об этом вечере снова захлестнули меня, и я почувствовал себя униженным.

– Да я даже недостойного партнера не могу себе найти.

– Ну это, О’Доннелл, не моя проблема. Ступайте. Я и так потратила почти все утро, отвечая на письма, а потом и на разговор с вами.

С этими словами она повернулась к своему монитору и ушла в чтение. Вид у нее был такой сосредоточенный, будто я вовсе перестал существовать. Но в тот момент я бы не возражал, если бы это произошло на самом деле.

Когда я вышел из кабинета, у меня закружилась голова. Я закрыл ладонью лицо и понял, что мои глаза были влажными.

– Господи, – проговорил Алекс. – Ты что, плачешь?

– Нет.

– Хочешь, я тебя обниму?

– Нет.

Но он все равно меня обнял и неуклюже погладил по волосам. Кажется, то ли в школе, то ли в университете Алекс серьезно занимался крикетом – насколько вообще можно серьезно заниматься спортом, подразумевающим, что ты в течение пяти дней ешь клубнику и медленно прогуливаешься по полю, – и я обратил внимание на то, что его тело идеально подходило для крикета: худое, поджарое, мускулистое. В довершение от него невообразимо здорово пахло, так пахнет только что скошенная трава. Я уткнулся лицом в его дизайнерский кашемировый кардиган и издал звук, который, надеюсь, не был похож на рыдания.

Алекс, к его чести, сохранил абсолютное спокойствие.

– Тише, тише. Знаю, доктор Фэрклаф бывает иногда ужасно противной, но это еще не светопреставление.

– Алекс, – я всхлипнул и тихонько вытер нос, – «это еще не светопреставление» не говорят уже лет двести.

– Еще как говорят. Я вот только что сказал. Или ты не слышал?

– Ты прав. Это я сглупил.

– Не волнуйся. Я же вижу, как ты расстроен.

В этот момент я понял, что опустился почти на самое дно, разрыдавшись на плече у офисного дурачка.

– Со мной все хорошо. Просто я все еще никак не могу привыкнуть к мысли, что почти пять лет прожил совсем один, а теперь должен срочно найти себе парня, иначе потеряю единственную работу, где меня готовы терпеть, – благотворительный фонд, берущий на работу всех подряд, даже тебя с Ризом.

Алекс на мгновение задумался.

– Ты прав. Это ужасно. То есть мы с ним действительно совсем никчемные.

– Ой, да ладно, – пробурчал я. – Мог хотя бы обидеться. А то теперь я чувствую себя последним засранцем.

– Прости. Я не хотел.

Иногда мне начинало казаться, что Алекс на самом деле чуть ли не гений, а мы все – лишь пешки, выполняющие его великий замысел.

– Ты ведь специально это сказал?

Он улыбнулся то ли загадочной, то ли пустой улыбкой.

– Как бы там ни было, я уверен, что ты быстро найдешь себе парня. Ты симпатичный. У тебя хорошая работа. Про тебя даже недавно написали в газетах.

– Если бы все было так просто, я бы давно уже был не один.

Алекс присел на край своего стола.

– Взбодрись, старина. Мы справимся с этой задачей. У твоих родителей нет никого достойного на примете?

– Ты не забыл? Мой отец – бывший наркоман, который выступает теперь в реалити-шоу, а мама – известная в 80-х певица, которая живет затворницей с одной-единственной подругой.

– Да, но, думаю, они все еще члены какого-нибудь клуба?

– Нет, ничего подобного.

– Не волнуйся. Есть много других вариантов. – Он сделал паузу. – Подожди минутку, я сейчас что-нибудь придумаю.

Ну здравствуй, дорогое каменистое дно! Рад снова видеть тебя! Не хочешь стать моим новым парнем?

Через несколько томительных мгновений Алекс воспрянул, словно бигль, учуявший кролика.

– А что насчет ребят, с которыми ты учился в школе? Обзвони их, узнай, может, у кого-нибудь есть милая сестренка? Я хотел сказать, братишка? То есть братишка-гей?

– Я ходил в школу в крошечной деревне. Со мной училось еще три человека. И я потерял с ними связь.

– Как необычно. – Он озадаченно наклонил голову набок. – Я почему-то думал, что ты учился в Хэрроу.

– Знаешь, не все люди учатся в Итоне или Хэрроу.

– Ну да, разумеется. Только это девчонки.

Я был не в состоянии объяснять социально-экономическое устройство современной Великобритании человеку из привилегированной семьи, ровно как и то обстоятельство, по которому в названии шампанского «Моэт» буква «т» произносится, а в слове «мерло» – нет, хотя на «т» заканчиваются оба эти слова.

– Поверить не могу, что говорю это, но давай лучше вернемся к вопросу о том, как устроить мою личную жизнь?

– Признаться, я в некотором замешательстве. – Он замолчал, нахмурился и принялся теребить манжеты своей рубашки. Затем внезапно радостно улыбнулся мне. – Я тут кое о чем подумал.

В других обстоятельствах я бы не воспринял его слова всерьез. Но в тот момент я был в отчаянии.

– О чем?

– Почему бы тебе не сказать, что ты встречаешься со мной?

– Но ты же не гей. И все об этом знают.

Он пожал плечами.

– Я скажу всем, что изменил свою точку зрения.

– Боюсь, из этого ничего не выйдет.

– Ну, в наше время все так неопределенно. Двадцатый век и все такое.

Я решил, что сейчас не самый подходящий момент напоминать Алексу, какой век был на дворе.

– У тебя есть девушка? – спросил я.

– Ах, да, Миффи. Совсем забыл про нее. Но она отличная девчонка и не станет возражать.

– А я бы на ее месте стал. Да еще как!

– Может быть, поэтому у тебя никого нет? – Он посмотрел на меня с несколько уязвленным видом. – Ты, судя по всему, слишком требовательный.

– Послушай, я благодарен тебе за предложение. Но если ты забыл про свою настоящую девушку, не может так случиться, что ты забудешь и про своего фиктивного парня?

– Нет, мне кажется, что все удачно придумано. Я сделаю вид, будто ты мой парень, и никто не удивится тому, что я никогда не говорил про тебя, ведь я же такой дурачок, вечно все забываю.

К своему ужасу я понял, что в его словах был смысл.

– Знаешь, что, – сказал я, – обязательно подумаю об этом.

– О чем подумаешь?

– Спасибо, Алекс. Ты мне очень помог.

Я медленно побрел к кабинету. Там, к большому облегчению, я обнаружил, что за время моего отсутствия новых отказов от спонсоров не появилось. Сел за стол, закрыл лицо руками и подумал о том, как бы мне хотелось…

Боже. Я чувствовал себя совсем разбитым и даже не знал, чего мне хотелось. Конечно, было бы здорово, если бы мой отец не стал светиться на телевидении, обо мне не написали бы в газетах, и надо мной не нависла бы угроза увольнения. Но все это ни по отдельности, ни вместе не казалось мне чем-то совсем уж страшным. Просто еще несколько мертвых чаек увязло в мазутном пятне, которое разлилось по моей жизни.

В конце концов, Джон Флеминг был моим отцом, и я никак не мог это исправить. Как и то, что он не хотел моего появления на свет. Я не мог сделать так, чтобы никогда не влюбляться в Майлза. Которому не был нужен так же, как и отцу.

И пока я предавался жалости к самому себе, вдруг понял, что Алекс на самом деле оказался не так уж и бесполезен. Нет, я не могу сказать, что он мне действительно здорово помог, но, как говорится, не все сразу. Он подал неплохую идею о том, как завязать новые знакомства.

Я схватил телефон, нашел в вотсапе нашу группу, которую недавно переименовали в «Не хочу больше быть одиноким би»[14]. Немного поразмыслив, я отправил эмодзи-сирену, а затем написал: «Помогите. Срочно. Квиры, к бою. Собираемся в “Розе и короне”». Сегодня вечером в 6» и в глубине души был тронут тем, как быстро на экране появились обещания прийти в назначенное место.

Глава 5

С моей стороны было довольно эгоистично назначить встречу в «Розе и короне», так как к этому пабу ближе всего жил я. Но мое положение казалось критическим, и я решил, что имею на это право. Кроме того, этот паб – один из моих любимых. Он расположился в нескладном строении девятнадцатого века, которое выглядело так, словно его обнаружили в какой-нибудь глухой деревне, перенесли по воздуху и сбросили прямо посередине Блэкфрайерса. Вместе с огромным пивным садом, украшенным подвесными кашпо, это заведение образовало особенный уединенный островок, а офисные здания вокруг как будто специально отодвинулись в сторону, стыдясь такого соседства.

Я заказал себе пиво с бургером и занял столик на улице. Стояла весна (или то, что называется весной в Англии), и было довольно зябко, но если бы лондонцы переживали из-за таких вещей, как холод, дождь, несколько тревожный уровень загрязнения окружающей среды и риск быть обгаженными голубями, то мы просто никогда бы не выходили на улицу. Через пару минут ожидания появился Том.

И, как всегда, я почувствовал себя не в своей тарелке.

Строго говоря, Том даже не мой приятель. Он мне кто-то вроде «сводного друга», так как давно встречается с Бриджет – единственной в нашей компании девушкой-натуралкой. И он один из самых крутых и горячих парней, которых я знал. Выглядит как стройный младший братик Идриса Эльбы[15], да к тому же еще – шпион. То есть не совсем шпион, конечно. Том работает в Таможенно-акцизной службе в отделе по сбору оперативной информации. О деятельности таких учреждений никогда не пишут в газетах.

На самом деле ситуация осложнялась тем, что я сразу его заприметил. Мы с ним встречались пару раз, и я уже надеялся, что у нас что-то может получиться, но потом я познакомил его с Бриджет, и она украла у меня Тома. Ну, не украла, конечно. Но она ему понравилась больше. Я особенно не возражал. Нет, конечно, возражал. Но не возражал. Разве что совсем чуть-чуть.

Возможно, мне не стоило снова начинать подкатывать к нему, когда пару лет назад они с Бриджет разругались. На какое-то время они даже расстались, поэтому с моей стороны это не было совсем уж гнусностью. Но в итоге Том понял, как сильно любит Бриджет, и решил с ней помириться. Так что все закончилось хорошо.

По правде говоря, в присутствии Тома с моей самооценкой происходит примерно то же, что и с теми торговцами людьми и оружием, которых он ловит на работе. Только моя самооценка куда менее выносливая и крепкая.

– Привет, – сказал я, стараясь не проделать ногой дыру в земле, словно какой-нибудь жук-навозник, оказавшийся на грани истребления.

Том ответил мне уверенной улыбкой и легким дежурным поцелуем в щеку, а затем поставил свою бутылку пива рядом с моей.

– Рад встрече. Давненько не виделись.

– Да, точно.

Вероятно, у меня был очень печальный вид, потому что Том продолжил:

– Бриджет немного задерживается. Да ты и сам это уже понял.

Я нервно усмехнулся. Она постоянно опаздывала.

– Итак. Мм… чем ты сейчас занимаешься?

– Да всем понемногу. Мы расследуем большое дело о мошенничестве в сфере торговли. Скоро должны закончить. А ты что делаешь?

За три года знакомства с Томом я уже уяснил, что под «мошенничеством в сфере торговли» всегда подразумевалось нечто намного более серьезное, хотя я так до сих пор и не смог разгадать, что именно. Из-за чего необходимость рассказывать ему о том, как я организовываю благотворительные вечера для организации, которая занимается жуками-навозниками, показалась мне еще более унизительной.

Но, разумеется, он выслушал меня с неподдельным интересом и задал несколько весьма обстоятельных вопросов, половину из которых мне, возможно, следовало бы задать себе самому. Но, по крайней мере, это позволило нам поддерживать разговор до тех пор, пока не пришли Джеймсы Ройс-Ройсы.

Я встретил Джеймса Ройса и Джеймса Ройса (теперь их звали Джеймсом Ройс-Ройсом и Джеймсом Ройс-Ройсом соответственно) на студенческом мероприятии для ЛГБТ+ персон. Даже странно, что эти двое так хорошо поладили, потому что кроме одинаковых имен у них не было вообще ничего общего. Джеймс Ройс-Ройс – шеф-повар и очкарик, который ведет себя… Поймите, я стараюсь проявлять тактичность, но на самом деле он просто феноменально женоподобен. С другой стороны, второй Джеймс Ройс-Ройс похож на русского мафиози, его работа связана с какой-то невероятно сложной математикой, в которой я совсем не разбираюсь, но при этом он ужасно застенчив.

На тот момент они пытались усыновить ребенка, поэтому разговор быстро зашел о «дичайшем» (по выражению одного из Ройс-Ройсов) количестве бумаг, которые им приходилось заполнять, хотя я, по своей наивности, полагал, что процесс передачи ребенка от людей, которым он совсем не нужен, людям, которые хотят, чтобы у них был ребенок, должен быть простым и легким. Если честно, то эта тема была мне совсем не близка, как и разговоры о родных детях.

Следующей пришла Прия – маленькая лесбиянка с разноцветными косичками. Каким-то непостижимым образом ей удавалось зарабатывать себе на жизнь, сооружая разные причудливые изделия из кусочков металла и продавая их в галереи. Я уверен, что она очень талантлива, но мне не хватает познаний в этой сфере, чтобы точнее оценить ее способности. У нее единственной среди моих друзей долгое время не было партнерши, и мы с ней провели вместе немало вечеров: пили дешевое просекко, жаловались на неудачи в личной жизни и обещали друг другу, что поженимся, если к пятидесяти годам никого себе не найдем. А потом она предала меня, влюбившись в замужнюю даму-медиевиста на двадцать с лишним лет старше ее. Хуже того, это увлечение оказалось взаимным.

– Где, черт побери, ты был в субботу? – Она плюхнулась за столик и возмущенно посмотрела на меня. – Мы же должны были сидеть в углу и обсуждать людей в клубе.

Я пожал плечами, стараясь изо всех сил соблюдать невозмутимый вид.

– Я пришел туда, выпил коктейль, получил отлуп от симпатичного хипстера и с позором удалился.

– Ха! – Губы Прии расплылись в кривой усмешке. – Похоже, для тебя это был вполне обычный вечер.

– Знаешь, пока я не придумал остроумного ответа на твое замечание, я скажу, что ты абсолютно права.

– Поэтому я так и сказала. Кстати, а что все так приуныли?

– Бриджет, – начал Джеймс Ройс-Ройс, – все еще не почтила нас своим присутствием.

Прия удивленно округлила глаза.

– Ну это не беда. Для нее такое в порядке вещей.

Поскольку ожидание Бриджет могло затянуться минут от двадцати до бесконечности, я решил поделиться наболевшим. Рассказал про фотографии, про спонсоров и о том, что могу остаться без работы, если срочно не найду себе достойного парня.

Джеймс Ройс-Ройс отреагировал первым.

– Это, – заявил он, – самое возмутительное преступление против всяческих норм порядочности! Ты занимаешься сбором средств для благотворительного фонда, а не участвуешь в телешоу «Остров любви»!

– Согласен, – поддержал его красавчик Том-да-не-мой, сделал большой глоток пива и с усилием проглотил его. – С какой стороны ни посмотришь, это неправильно. Я не специалист в подобных вопросах, но ты вполне мог бы обратиться в органы по рассмотрению трудовых споров.

С грустным видом я слегка пожал плечами.

– Возможно, но если спонсоры перестанут давать нам деньги из-за моей ориентации, то судиться мне будет просто не с кем.

– Похоже, – Прия сделала паузу, чтобы завязать радужный шнурок на своем ботинке, – у тебя два выхода. Либо тебя уволят, либо тебе срочно нужно кого-нибудь подцепить.

Джеймс Ройс-Ройс неодобрительно посмотрел на нее поверх очков.

– Прия, дорогуша, мы тут стараемся оказать ему эмоциональную поддержку.

– Это ты стараешься оказать ему эмоциональную поддержку, – возразила она. – Я же хочу ему помочь.

– Эмоциональная поддержка – это тоже помощь, разноцветная ты негодница!

Тому не нравилось, когда эти двое начинали препираться, поэтому он вздохнул.

– Я уверен, что мы можем помочь Люку и эмоционально, и практически. Но я сомневаюсь, что мы должны поощрять его в том, чтобы он смирился с таким положением.

– Послушай, – сказал я ему, – это все правильно и очень мило с вашей стороны. Но, боюсь, что у меня нет выбора. Поэтому нужна помощь от всех вас в поиске парня.

Повисла долгая тревожная пауза.

Наконец Том нарушил молчание:

– Хорошо. Если ты так хочешь. Но для начала тебе нужно немного сузить зону поиска. Кого именно ты хочешь найти?

– Ты меня не слышал? Парня. Любого. Главное, чтобы умел носить костюм, поддерживать беседу и чтобы не опозорил меня в глазах наших спонсоров.

– Люк, я… – он провел рукой по волосам, – я правда хочу тебе помочь. Но так дело не пойдет. Чего ты от меня ждешь? Чтобы я позвонил моему бывшему и сказал: «Привет, Ниш, у меня для тебя отличная новость! Мой совсем не требовательный друг очень хочет встречаться с тобой»?

– Когда в прошлый раз я оказался слишком требовательным, парень бросил меня ради моей лучшей подруги.

Джеймс Ройс-Ройс шумно вздохнул. Внезапно все нарочито уставились в разные стороны.

– Прости, – пробормотал я. – Извини… Я сейчас немного расстроен, а в такие моменты часто веду себя по-дурацки. Это такой защитный механизм.

– Да ничего страшного, – сказал Том и продолжил пить пиво.

Прошла пара секунд, и я поймал себя на мысли, что не знаю, имел ли он в виду: «да ничего страшного, я не обиделся и вообще не обратил внимания на твою колкость» или: «да ничего страшного, ты ведешь себя как последний идиот, потому что мы с тобой и не друзья вовсе». Чертов шпион. И в общем-то, он был прав. Ведь я действительно просил у них слишком многого.

– Дело в том, что… – я стал отдирать этикетку от стоявшей рядом со мной бутылки, – у меня уже… уже давно никого не было. И вы, возможно, еще лет тридцать будете спорить со своими партнерами о том, с кем в итоге я буду встречать Рождество. Но я не могу…

– Эй, Люк! – воскликнул Джеймс Ройс-Ройс. – В доме Ройс-Ройсов тебе всегда будут рады!

– Я не об этом, но все равно мне приятно это слышать.

– Минуточку. – Прия оторвала взгляд от своих ботинок и щелкнула пальцами. – Я поняла. Нужно кого-нибудь нанять. Я знаю человек тридцать, которые обеими руками ухватятся за такую работу.

– Даже не могу сказать, что меня тревожит больше: то, что ты предлагаешь обратиться за помощью к проститутке, или что ты знаешь как минимум тридцать проституток.

Она с недоумением уставилась на меня.

– Я вообще-то думала об актерах, которые сейчас сидят без работы. Но выбор, конечно, за тобой. И раз уж об этом зашла речь, то Кевин занимался эскортом в конце нулевых, а Свен до сих пор время от времени подрабатывает доминатрикс на стороне.

– Круто! – Я поднял вверх два больших пальца с самым саркастичным видом, какой только смог изобразить. – Звучит зашибенно. Но ты, наверное, забыла, что моя задача – делать все, лишь бы не попасть на страницы желтой прессы. Неужели это непонятно?

– Да брось. Он милый. К тому же поэт. Никто не узнает.

– В том-то и дело, что они всегда узнают.

– Ну ладно… – Прия посмотрела на меня с легким раздражением, – когда ты сказал, что тебя устроит любой парень, ты имел в виду парня, принадлежащего к очень узкой прослойке среднего класса, которого смогут принять в гетеронормативном обществе.

– Да. Я работаю на очень консервативную экологическую благотворительную организацию. Поэтому принадлежность к узкой прослойке среднего класса и даже легкая гетеронормативность не повредят.

И снова повисла долгая пауза.

– Я прошу вас, – буквально взмолился я, – у вас наверняка есть друзья, которые не имеют отношения к секс-индустрии и при этом могли бы встречаться с таким, как я.

Джеймс Ройс-Ройс наклонился к Джеймсу Ройс-Ройсу и что-то прошептал ему на ухо.

Лицо Джеймса Ройс-Ройса засветилось от радости.

– Чудесная идея, моя конфетка. Он просто идеальный кандидат. Но только, кажется, в прошлом июле он женился на аудиторе из Нисдена.

Джеймс Ройс-Ройс удрученно вздохнул.

Я полностью отодрал этикетку от пивной бутылки и смял ее в ладони.

– Итак. На данный момент у меня есть несколько вариантов: человек, который уже женат, тридцать проституток, парень по имени Ниш, который когда-то встречался с Томом и поэтому встречаться со мной, скорее всего, будет для него ниже его достоинства.

– Я этого не говорил, – медленно заметил Том. – И я не хотел, чтобы ты подумал, будто я считаю, что для Ниша ты человек второго сорта. Я бы с радостью вас познакомил. Но, судя по его инстаграму, он уже с кем-то встречается.

– Значит, мне можно попрощаться с работой, – сказал я и упал головой на стол, стукнувшись о него сильнее, чем хотел.

– Простите, я опоздааааала! – Пронзительный голос Бриджет разнесся по пивному саду. Я повернул голову и увидел, как она энергично вышагивала к нам по траве, покачиваясь на своих, как всегда, непрактичных высоких шпильках. – Вы не представляете, что сейчас произошло! На самом деле я не должна об этом рассказывать, но один из наших ведущих авторов сегодня ночью должен был выпустить свой бестселлер, а грузовик, который развозил книги по Фойлс[16], упал с моста в реку, и теперь половина тиража испорчена, а вторую растащили прекрасно организованные фанаты, и весь интернет теперь завален спойлерами. Боюсь, после этого меня уволят. – Она глубоко вздохнула и плюхнулась на колени Тома.

Он обнял ее и прижал к себе.

– Бридж, ты ни в чем не виновата. Никто тебя не уволит.

Итак, Бриджет Уэллес – моя подруга-натуралка. Вечно опаздывает, вечно влипает в какие-нибудь истории, вечно сидит на диетах. Сам не знаю почему, но они с Томом чудесно ладят. И хотя я немного переживаю из-за того, что у нас с Томом ничего не вышло, но я сам виноват и рад, что Бриджет нашла себе парня, который понимает, какая она чудесная и любящая, и который, на ее счастье, оказался совсем не геем.

– А вот Люка – сказала Прия, – могут действительно уволить, если он срочно не найдет себе парня.

Бридж уставилась на меня, словно снайпер через оптический прицел.

– Ой, Люк, это же здорово! Я так давно хочу найти тебе кого-нибудь.

Я оторвал голову от стола.

– Ага, для тебя это задача номер один, Бридж.

– Нет, это правда чудесно. – Она сжала руки в радостном предвкушении. – Я знаю идеального парня.

Мое сердце ёкнуло. Я уже предвидел, к чему все это может привести. Я люблю Бриджет, но за пределами нашей компании она знала всего лишь одного гея.

– Только не говори мне про Оливера.

– Точно, Оливер!

– Я не буду встречаться с Оливером.

Она посмотрела на меня большими грустными глазами.

– А чем тебя не устраивает Оливер?

Я видел Оливера Блэквуда пару раз. В первый раз мы с ним были единственными геями, которых Бриджет пригласила на свой корпоратив. Кто-то подошел к нам и спросил, не пара ли мы, и Оливер посмотрел на меня с нескрываемым отвращением, а я ответил: «Нет, мы просто два гомосексуала, которые стоят рядом». В следующий раз я был сильно пьян и расстроен и пригласил его к себе домой. Что было дальше, я помню смутно, но на следующее утро я проснулся полностью одетым, а рядом с моей кроватью стоял стакан воды. Оба раза я чувствовал себя жутко униженным, и он явно дал мне понять, что не желает иметь со мной ничего общего.

– Он… не в моем вкусе, – пробормотал я.

Прия, которая, очевидно, все еще сердилась на меня за то, что я отверг ее проституток, вмешалась в разговор:

– Да нет же, он как раз тот, кого ты ищешь. Соответствует всем твоим требованиям. И, если честно, это ужасно скучно.

– Оливер совсем не скучный, – возразила Бриджет. – Он работает барристером и… очень милый человек. И он уже со многими встречался.

Меня передернуло.

– Ты хочешь сказать, что меня это не должно насторожить?

– Совсем наоборот, – предположил Том, – посмотри на это с другой стороны. Из вас двоих именно ты сможешь похвастаться тем, что у тебя нормальная упорядоченная личная жизнь.

– Я не понимаю, почему он со всеми расходился. – В голосе Бриджет звучало искреннее удивление, что ее ужасный приятель все еще один. – Он такой милый. Так хорошо одевается. Дом у него обставлен со вкусом, и там всегда чисто.

Джеймс Ройс-Ройс скорчил недовольную гримасу.

– Не хочу об этом говорить, дорогой мой, но, похоже, он действительно именно тот, кого ты ищешь. Если ты откажешься хотя бы просто встретиться с ним, это будет ужасно невежливо с твоей стороны.

– Но если он весь из себя такой идеальный, – заметил я, – если у него отличная работа, уютный дом и красивая одежда, какого черта ему связываться с таким, как я?

– Ты тоже милый. – Бриджет положила мне руку на плечо, словно пыталась утешить. – Хотя изо всех сил стараешься казаться другим. Предоставь все мне. Я умею организовывать такие встречи.

Я уже чувствовал, что моя личная жизнь в скором времени полетит с моста в реку, как тот грузовик. И не исключено, что спойлеры тоже расползутся потом по всему интернету. Но, боже мой, похоже, что Оливер Блэквуд был моей последней надеждой.

Глава 6

Три дня спустя, вопреки своим убеждениям и невзирая на внутренний протест, я собирался на свидание с Оливером Блэквудом. В нашей группе в вотсапе, которая называлась теперь «Одним геем больше», царило оживление: меня забросали советами, в основном по поводу того, чего не стоит надевать. Оказалось, что в эту категорию попало почти все содержимое моего гардероба. В конце концов я выбрал свои самые узкие джинсы, самые остроносые ботинки, единственную рубашку, которую не нужно было гладить и деловой пиджак. Приз за лучший прикид мне точно не светил, зато этот наряд представлял собой что-то среднее между «мне на все плевать» и «я в полном отчаянии». Увы, я слишком много времени убил на переписку, бесполезные примерки и нескончаемые селфи для участников чата и в итоге опоздал. Но, с другой стороны, Оливер дружил с Бриджет и, возможно, за эти годы привык к опозданиям.

Когда я легким галопом пробежал через двери ресторана Quo vadis (Оливер сам выбирал место, я бы не рискнул пойти в такое дорогое заведение), я сразу же понял, что ни о какой привычке к опозданиям не могло быть и речи. Он сидел за столиком в углу. Свет, проникавший через витражное окно, отбрасывал сапфирово-золотистые тени на его хмурое лицо. Пальцами одной руки он барабанил по столу, покрытому скатертью. Другой – сжимал карманные часы с видом человека, который уже не раз доставал их из кармашка и проверял, сколько времени.

Я серьезно. Часы лежали в специальном кармашке. Кто сейчас носит такие часы?

– Прости, – задыхаясь, извинился я. – Я… я… – Нет. Я ничего не мог придумать. Поэтому сказал все как есть: – Я опоздал.

– Бывает.

При моем появлении Оливер встал, как будто мы были на каком-нибудь танцевальном вечере пятидесятых годов. Я понятия не имел, как реагировать. Пожать ему руку? Поцеловать в щеку? Посоветоваться с наставницей?

– Может, сядем?

– Конечно, если только… – одна из его бровей вопросительно приподнялась, – ты не назначил встречу еще с кем-нибудь.

Это была шутка?

– Нет, нет, я… э-э… полностью в твоем распоряжении.

Он жестом пригласил меня к столу. Я неуклюже присел на банкетку и поерзал на ней. Повисла пауза, неловкая и тягучая, как зажаренная моцарелла. Оливер оказался примерно таким, каким я его запомнил: холодным, очень опрятным, просто классическим воплощением недовольства в деловом костюме. В довершение он был красив, чем вызывал еще больше раздражения. Мое лицо напоминало полотно Пикассо, сделанное в неудачный день: фрагменты маминого и папиного лиц были скомпонованы хаотично и без какого-либо смысла. А лицо Оливера выглядело настолько симметричным, что философы восемнадцатого века наверняка узрели бы в нем доказательство существования высшей силы.

– Ты пользуешься подводкой? – спросил он.

– Что? Нет.

– Правда?

– Я бы точно запомнил, если бы накрасился. Так что можешь не сомневаться, мои глаза именно так и выглядят.

У него был немного оскорбленный вид.

– Это смешно.

К счастью, в это мгновение рядом с нами материализовался официант с меню. И несколько счастливых минут мы могли не обращать друг на друга внимания.

– Тебе стоит начать, – заметил Оливер, – с сэндвича с копченым угрем. Это их фирменное блюдо.

Меню выглядело как большой лист бумаги с нарисованными от руки иллюстрациями и прогнозом погоды вверху, и мне понадобилось время, чтобы найти в нем сэндвич, о котором он говорил.

– Наверное, он очень вкусный, раз стоит десять фунтов.

– Не переживай, я заплачу.

Я смущенно поежился, и джинсы заскрипели от натяжения.

– Мне было бы комфортнее, если бы каждый платил за себя.

– Нет, я не согласен, ведь я выбирал ресторан. К тому же Бриджет, кажется, говорила, что ты работаешь с жуками-навозниками.

– Нет, я работаю ради жуков-навозников. – Ну да, это звучало не сильно лучше. – Точнее, я работаю ради сохранения их вида.

Теперь он приподнял вторую бровь.

– Я не знал, что они нуждаются в сохранении.

– Да, об этом мало кто знает. В том-то и проблема. Наука не совсем по моей части, но, кратко говоря, они полезны для почвы и если вымрут, то и мы все погибнем от голода.

– Значит, ты занимаешься очень важным делом, но я точно знаю, что даже в крупных благотворительных фондах платят меньше, чем в частном бизнесе. – Его глаза, холодные, цвета литой латуни, так долго и пристально смотрели на меня, что я почувствовал, как начинаю покрываться испариной. – Так что я угощаю. Я настаиваю.

Его слова звучали как-то ужасно патриархально. Хотя я понимал, что оснований жаловаться на этот счет у меня не было, ведь оба мы – мужчины.

– Ммм…

– Чтобы сильно не смущать тебя, позволь мне самому выбрать блюда. Это один из моих любимых ресторанов и… – он немного подвинулся на стуле и случайно задел меня ногой, – прошу прощения… и мне нравится приводить сюда других людей.

– А потом ты пригласишь меня раскурить твою сигару?

– Это эвфемизм?

– Ну, разве что в фильме «Жижи»[17]. – Я вздохнул. – Ладно. Закажи что-нибудь для меня. Если тебе так хочется.

Примерно через две десятых секунды выражение его лица изменилось – оно стало почти счастливым.

– Можно?

– Да. И… – боже, почему я всегда веду себя как неблагодарная скотина? – извини, спасибо.

– У тебя есть какие-то ограничения в еде?

– Нет. Я ем все. Что съедобно. Абсолютно все.

– И… – Он замялся. А затем сделал вид, будто ничего не произошло. – Будем что-то пить?

Мое сердце всколыхнулось, как выброшенная на берег полумертвая рыба. Это происходило каждый раз, когда разговор так или иначе затрагивал грехи, в которых меня обвиняли все эти годы.

– Знаю, у тебя нет оснований мне верить, но я не алкоголик. Не секс-маньяк. И не наркоман.

Повисла долгая пауза. Я смотрел на ослепительно-белую скатерть и думал о том, как мне хочется умереть.

– Что ж, – сказал, наконец, Оливер, – одно основание у меня все-таки есть.

В идеальном мире я отреагировал бы на его слова с леденящим душу достоинством. Но в своем реальном мире я лишь бросил на него угрюмый взгляд.

– Это какое?

– Ты попытался убедить меня в обратном. Значит, будем пить?

Внутри у меня как будто образовалась ужасающая пустота. И я не мог понять почему.

– Может, лучше не будем? Если ты не возражаешь? У меня нет проблем с алкоголем по медицинским соображениям. Но когда я выпью, начинаю вести себя как идиот.

– Я знаю.

Подумать только, я начал потихоньку проникаться к нему симпатией. Хоть это и было мне совсем не нужно, главное – внушить ему, что он мне нравится, и продержаться до того момента, когда угроза увольнения исчезнет. Это мне было по плечу. Я знал, что справлюсь. Я умел очаровывать. Это у меня в крови. Ведь я на четверть ирландец, на четверть француз. Сложно представить себе более чарующий коктейль.

Официант вернулся, и Оливер сделал заказ, пока я молча сидел с мрачным видом. Все казалось мне немного странным, и невозможно было понять, насколько сильно меня унижала эта ситуация. Но я точно не хотел, чтобы нечто подобное повторялось регулярно. А с другой стороны, какая-то частичка меня, та, что изнывала от страшного одиночества, даже радовалась, что кто-то публично заявляет на меня свои права. Особенно если этим кем-то был такой парень, как Оливер Блэквуд. Я чувствовал, что еще немного, и все это может вылиться в нечто серьезное.

– Ты уж прости, что обращаю на это внимание, – сказал я, когда официант удалился, – но ты так нахваливал сэндвич с рыбой, а сам себе его не заказал.

– Да, это так. – К своему удивлению, я заметил, как уши Оливера слегка порозовели. – Я вегетарианец.

– Откуда же ты тогда знаешь, что здесь волшебно готовят угря?

– Раньше я ел мясо, и он мне понравился. Но недавно понял, что не могу себе больше этого позволять по этическим соображениям.

– Но ты с удовольствием пришел сюда и, словно какой-нибудь садист, готов смотреть на то, как я буду поглощать куски, отрезанные от тела убитого животного?

Он заморгал.

– Честно говоря, я не думал об этом в таком ключе. Мне хотелось, чтобы ты насладился вкусной едой. Я никогда не пытаюсь внушать своих принципов людям, явно их не разделяющим.

Мне показалось или он пытался сказать нечто вроде: «Мне кажется, ты ведешь себя неэтично, но другого я от тебя и не ожидал»? Как взрослый человек, желающий во что бы то ни стало сохранить работу, я должен был бы пропустить это мимо ушей.

– Спасибо. Обожаю, когда обед подается под легким соусом ханжества.

– Ты несправедлив. – Оливер снова завозился на стуле и опять пнул меня ногой. – Ты ведь, возможно, еще больше обиделся бы, если бы я заказал тебе вегетарианские блюда, не поинтересовавшись твоим мнением. И прости, что я все время задеваю тебя, но твои ноги постоянно оказываются не там, где мне кажется.

Я посмотрел на него своим самым злобным взглядом, на какой только был способен.

– Бывает.

После этого наша беседа не просто стихла, ей словно прострелили голову. И я понимал, что нужно срочно приступать к реанимации, но не испытывал ни малейшего желания делать это, да и не знал, что тут можно предпринять.

Поэтому я с хрустом стал вгрызаться в запеченый сколимус с пармезаном, который нам подали (это было довольно вкусно, хотя я понятия не имел, что такое сколимус, но не хотел доставить Оливеру радость и спрашивать его об этом), попутно задаваясь вопросом, что бы я сейчас чувствовал, если бы оказался в компании не такого несносного человека. Тут было мило, уютно, двери были покрашены в яркие цвета, сиденья обиты кожей цвета карамели, и готовили здесь, судя по всему, очень вкусно. В таком ресторане хочется провести юбилей, или отметить какую-нибудь особенную дату, или вернуться, чтобы вспомнить о прекрасном первом свидании, которое здесь когда-то состоялось.

Рыбный сэндвич, когда его подали, оказался одним из самых вкусных блюд, которые мне только доводилось пробовать: между двумя ломтями мягкого маслянистого хлеба из дрожжевого теста лежали кусочки копченого угря, щедро смазанные ядреным хреном и дижонской горчицей, а также колечки маринованного красного лука, достаточно острые, чтобы можно было почувствовать их сквозь насыщенный вкус рыбы. Кажется, я даже застонал от удовольствия.

– Ну ладно, – сказал я, проглотив сэндвич. – Кажется, я слишком быстро его съел. Но он был таким вкусным, что я почти готов был на тебе жениться.

Возможно, я тогда смотрел на мир сквозь очки цвета копченого угря, однако мне показалось, что глаза Оливера засияли каким-то серебристым светом, и его взгляд стал мягче, чем вначале.

– Рад, что тебе понравилось.

– Я готов есть эти сэндвичи каждый день до конца жизни. Как ты мог стать вегетарианцем, раз уж на свете существуют такие вкусные вещи?

– Я… решил, что так будет правильнее.

– Я даже не знаю, похвалить тебя или посочувствовать. Это такая трагедия.

Одно его плечо дернулось, словно он пытался застенчиво пожать им. Снова образовалась пауза, но она уже не была такой неловкой, как прежде. Может, нам еще удастся поладить? И, может, эта мертвая рыба спасет меня?

– Значит… мм… – протянул я, все еще ощущая приятное послевкусие от сэндвича, которое придало мне уверенности, – ты, кажется, упоминал, что работаешь юристом или кем-то в этом роде?

– Да, я барристер.

– И чем занимается… баррист?

– Я… – Носок его ботинка опять стукнул меня по колену. – Боже, прости. Я опять это сделал.

– Кажется, ты пытаешься заигрывать со мной? Поэтому и тычешь меня ногой под столом?

– Что ты, поверь, это абсолютно случайно!

У него был такой смущенный вид, что мне даже стало его жалко.

– У меня просто ноги от ушей. Куда ни повернись, обязательно наткнешься на них.

Мы оба уставились на скатерть.

– А давай я сейчас сделаю вот так… – предложил я и перенес ноги вправо.

Он подвинул свои итальянские кожаные ботинки влево.

– А я – вот так…

Пока мы перемещали наши ноги, его лодыжка слегка задела мою. У меня уже так давно не было секса, что в этот момент я едва не грохнулся в обморок. Когда я наконец отвлекся от нашего случайного взаимодействия под столом, то заметил, что он смотрел на меня с хитрой полуулыбкой, как будто мы только что собственноручно (или собственноножно?) смогли уладить глобальный военный конфликт.

Внезапно все происходящее показалось мне не таким и ужасным. Даже вполне сносным, и я поймал себя на мысли, что смогу общаться с парнем, у которого такая улыбка и который купил мне потрясающий сэндвич с угрем, даже если бы у меня не было крайней необходимости в этом.

Вот только для меня это было еще хуже, чем испытывать к нему стойкую антипатию.

Глава 7

– Что… что у тебя за работа? – Мой голос был нежным, как чашка гранолы.

– Ах да. Так вот, я, – на этот раз его ботинок лишь слегка задел мой, когда его нога снова заерзала под столом, – я специализируюсь на уголовно-правовой защите. И ты можешь сразу задать его.

– Что задать?

– Вопрос, который задают все, когда узнают, что я работаю защитником по уголовным делам.

Мне стало не по себе, возникло такое чувство, словно я сейчас провалюсь на экзамене. В приступе паники я выпалил первое, что пришло мне на ум:

– Ты когда-нибудь занимался сексом в парике?

Он посмотрел на меня с недоумением.

– Нет, потому что эти парики очень дорогие, очень неудобные, и к тому же я должен носить свой парик на работе.

– Ой. – Я попытался придумать другой вопрос. Но в голове крутилось только: «А ты занимался сексом в своей мантии?», но этот вопрос был ничуть не лучше предыдущего.

– Обычно люди спрашивают меня, – продолжил он, словно был единственным актером в пьесе, который выучил свою роль, – как я живу после того, как отпускаю на свободу насильников и убийц.

– Вот это хороший вопрос.

– Мне ответить на него?

– Судя по всему, тебе не хочется этого делать.

– Дело не в том, чего я хочу. – Он сжал челюсти. – А в том, не сочтешь ли ты меня беспринципным стяжателем, если я не стану тебе отвечать.

Я сильно сомневался, чтобы его – или кого-либо еще – особенно волновало мое мнение: хорошее, плохое или индифферентное. Но я взмахнул руками, словно говоря: «Давай, валяй!», и добавил:

– Думаю, тебе все-таки лучше ответить.

– Если кратко, то система судопроизводства далека от совершенства, но ничего другого у нас нет. Исходя из статистики, большинство людей, которых я защищаю в суде, действительно виновны, так как полиция в общем-то неплохо справляется со своей работой. Но даже преступники имеют право на добросовестную защиту в суде. И я… я являюсь ярым сторонником этого принципа.

К счастью, во время этого монолога, которому не хватало только волнующей музыки фоном, чтобы подчеркнуть весь его драматизм, мне подали великолепный пирог. Говядина в его начинке буквально таяла во рту, а корочка из теста была совсем тонкой и хрустящей.

– Ого… – Я оторвался от пирога и встретился с невероятно жестким и холодным взглядом Оливера. – А ты прямо очень яростно защищаешь свою позицию.

– Я просто понял, что важно быть честным с самого начала. Ты должен знать, кто я, чем занимаюсь и каковы мои убеждения.

В эту минуту я заметил, что он почти не притронулся к своей… свекле? Кажется, это была она. Свекла с другими благородными овощами. Руки Оливера лежали на столе и были так крепко сцеплены, что костяшки побелели.

– Оливер, – мягко сказал я, осознав вдруг, что никогда прежде не называл его по имени, и удивился тому, каким сокровенным было его звучание. – Я не считаю тебя плохим человеком. И ты должен понять, что мои слова не стоит принимать близко к сердцу. Достаточно взять любую газету или забить в «Гугле» мое имя, и ты поймешь, что за человек я.

– Я, – он снова смутился, но теперь уже по другой причине, – я знаю про твою репутацию. Но раз уж мы с тобой решили познакомиться, Люсьен, я предпочел бы, чтобы ты сам мне обо всем рассказал.

Черт. Только этого не хватало. Интересно, насколько это сложно: понравиться другому парню так, чтобы он захотел встречаться с тобой хотя бы несколько месяцев, но не позволить отношениям зайти слишком далеко, чтобы потом не сходить с ума, терять сон и не рыдать на полу ванной в три часа утра?

– Так вот, для начала, меня зовут Люк.

– Люк? Как жаль, ведь Люсьен – такое красивое имя.

– Только не выговаривай это имя с английским произношением, как «Лушен».

– Нет, что ты. – Он поморщился. – Тебе больше нравится, как говорят американцы – «Лушан»?

– Нет. Только не это. Моя мать – француженка.

– А, тогда все-таки Люсьен. – Его произношение было идеальным, он даже немного смягчил последний слог, а затем улыбнулся мне – я впервые увидел, как он по-настоящему улыбается, и меня поразило, какой очаровательной была его улыбка. – Vraiment? Vous parlez français?[18]

Дальнейшему не было никаких оправданий. Возможно, я просто хотел, чтобы он продолжил вот так улыбаться мне. И, сам не зная почему, сказал:

– Oui oui. Un peu[19].

А потом, к моему ужасу, он начал шпарить по-французски так, что я не понял ни слова.

Я изо всех сил попытался вспомнить что-нибудь из школьного курса французского, по которому у меня была твердая двойка.

– М… м… Je voudrais aller au cinema avec mes amis? Ou est la salle de bain?[20]

С потрясенным видом он указал в сторону туалета. Мне пришлось встать и пойти туда. Когда же я вернулся, Оливер тут же выдал мне:

– Выходит, ты совсем не говоришь по-французски?

– Нет. – Я повесил голову. – Когда я был маленьким, мама разговаривала со мной и по-английски, и по-французски, но я так и остался упрямым одноязычником.

– Зачем же ты тогда это сказал?

– Я… даже не знаю. Наверное, думал, что ты тоже не знаешь французского.

– Ты думаешь, я бы стал говорить, что знаю французский, если бы это было не так?

Я засунул в рот кусок пирога, едва умещавшийся на вилке.

– Ты прав. Это ужасно глупо.

И снова наступила тишина. Если оценивать ее по шкале от «неловкой» до «гнетущей», я бы сказал, что она была просто неприятной. Я совсем не знал, что мне делать. Было ясно, что я разрушил всю интимность обстановки, и стало очевидно, что мои шансы стремятся к нулю.

Я уже подумывал, как бы невзначай задеть его ногой под столом. Просто чтобы посмотреть на реакцию. Но это, наверное, было бы так же странно, как мои неуклюжие попытки заговорить по-французски. Вот почему я никогда не найду себя нормального партнера или хотя бы более-менее приемлемую замену оного. Я напрочь разучился поддерживать романтические отношения.

– А где ты научился так свободно говорить по-французски? – Я предпринял неуклюжую попытку хоть как-то спасти этот вечер.

– У моей… э-э… – он робко взглянул на остатки овощей на своей тарелке, – семьи есть загородный дом в Провансе.

С ним все было понятно.

– Все с тобой ясно.

– Что ты имеешь в виду?

Я пожал плечами.

– Просто я теперь многое понял. Неудивительно, что ты вырос таким милым, аккуратным и просто идеальным. – И слишком хорошим для меня.

– Я никогда не считал себя идеальным, Люсьен.

– Перестань называть меня Люсьеном, договорились?

– Прости. Я не знал, что тебе это не нравится.

На самом деле мне нравилось. В том-то и была проблема. Но я пришел сюда не за этим. Если тебе кто-то нравится – жди беды.

– Я уже говорил тебе, – проворчал я, – Люк. Просто Люк.

– Запомню.

Через несколько минут, когда пришел официант, чтобы забрать у нас тарелки, я смотрел в окно, а Оливер – на свои руки. Еще через несколько минут нам подали десерт – лимонный поссет с цукатами из ревеня. Подача была простой и элегантной: маленькая белая формочка, заполненная до краев солнечным лимонным кремом, украшенным розовыми спиральками. Я почувствовал себя ужасно.

– А ты ничего себе не заказал? – Я обратил внимание на пустое место напротив Оливера.

– Я не люблю десерты. Но надеюсь, что тебе это понравится. Он очень вкусный.

– Ты же не любишь десерты, так откуда ты знаешь… – я сделал вид, будто пальцами пытаюсь написать в воздухе цитату, – что он очень вкусный?

– Я… это… я…

– Давай я оставлю тебе половину? – Мне ужасно хотелось извиниться перед ним, но в тот момент мне ничего больше не пришло в голову. Не мог же я сказать: «Прости, но я всего лишь хочу остаться на своей работе и слишком напуган, поэтому наезжаю на тебя из-за того, что ты такой милый, не лишен привлекательности, и у тебя было нормальное детство».

Как бы мне хотелось, чтобы кто-нибудь посмотрел на меня так же, как Оливер в тот момент – на лимонный поссет. Я воткнул ложку в его идеально гладкую поверхность и зачерпнул побольше крема с кусочками ревеня. А потом протянул ложку Оливеру с самой искренней улыбкой, на которую только был способен. Он взял ложку из моих пальцев, и меня это просто прибило, да так сильно, что даже выражение блаженства на его лице, когда он попробовал лимонный поссет, не спасло ситуации.

– Спасибо, – сказал Оливер и вернул мне чертову ложку.

Я стал яростно уничтожать остатки десерта, забрасывая его в рот с такой яростью, словно он был моим смертельным врагом.

Увидев это, Оливер снова смутился.

– Может, заказать еще один?

– Нет. Я наелся. Давай уйдем отсюда?

– Я… мне нужно оплатить счет.

Мда, свидание со мной – та еще пытка. Не каждый, черт побери, такое выдержит. Не удивлюсь, если тогда, на вечеринке Бридж, Оливера едва не стошнило, когда какой-то незнакомец решил, будто мы встречаемся. И не удивлюсь, что он бросил меня на кровать и убежал прочь с криками в тот вечер, когда я пытался клеиться к нему. И я совсем не удивился тому, что он не позволил мне положить ложку с десертом ему в рот.

Глава 8

Я все еще предавался самоуничижению, когда мы свернули на Дин-стрит и оба замерли в нерешительности. Все эти вкусные блюда, которые я съел, теперь превратились в камни у меня в желудке. Я все угробил. По полной. Мне только и нужно было, что улыбаться, быть с ним паинькой и за эти несколько часов убедить его в том, что я не совсем уж конченый тип. Но нет. Я корчился, как сбитый мотоциклом ежик на шоссе, выпендривался перед единственным человеком во всем Лондоне, который согласился сходить со мной на свидание. И теперь меня точно ждало увольнение.

Оливер откашлялся.

– Ну что ж. Спасибо тебе за… за это.

На нем было длинное пальто, вроде тех, которые носят все лондонские богачи. Только в отличие от них пальто было Оливеру по фигуре. В нем он смотрелся непринужденно-элегантным. А я стоял перед ним в своих шлюховатых джинсах.

– Да, о чем это я? – продолжал он. – Мне нужно…

Нет. На помощь! Нет. Если он сейчас уйдет, все рассыпется. Я никогда его больше не увижу. И никогда не найду себе работу! Моя жизнь будет кончена.

Мне нужен был план. А у меня его не было.

Поэтому я потерял остаток разума и набросился на него, прилип губами к его губам с грацией и обаянием рыбы-прилипалы, присосавшейся к хвосту кита. Прошло несколько секунд, прежде чем он оттолкнул меня. И в эти горячие, нежные мгновения я почувствовал, как у меня подгибаются колени, а на губах ощутил привкус лимонного поссета.

– Что это, черт возьми… Боже. – В своем стремлении освободиться от меня Оливер задел одно из растений в горшке около ресторана, но успел подхватить его, прежде чем оно упало. То есть, по сути, он предпочел держаться за этот фикус, а не за меня.

– Я просто тебя поцеловал, – равнодушно ответил я, хотя в душе у меня бушевала буря. – А что? Ты никогда не целовался? Знаешь, на свиданиях люди иногда целуются.

Он обрушился на меня с такой яростью, что я невольно попятился назад.

– Что это еще за игры? Это тебе Бриджет посоветовала?

– Что? Н-нет.

– Объясни мне, что происходит?

– Да ничего не происходит.

Наши перемещения по улице напоминали странный танец. Я вприпрыжку пятился назад, он неотступно следовал за мной, его каблуки стучали по мостовой, а полы пальто развевались. Со мной явно было что-то очень, очень не так, но мне это даже начинало нравиться.

Злобно блеснув глазами, он крикнул:

– Отвечай!

Неожиданно я споткнулся о бордюр переулка, выходившего на улицу, по которой мы двигались. Но прежде чем я рухнул на землю, Оливер поймал меня за запястье, рванул и прижал к себе. Вероятно, в тот момент он отнесся ко мне так же, как к только что спасенному растению. Но, боже ты мой, какое уютное у него было пальто.

– Люк, перестань играть со мной. – Теперь его голос звучал устало. Даже немного грустно. – Что тебе на самом деле нужно?

Блин. Он все никак не унимался.

– Я… про меня недавно написали в газетах. И теперь мне нужно найти себе приличного парня, иначе я потеряю работу. Бриджет предложила тебя.

И, разумеется, Том был прав. Звучало это ужасно. Я опустил голову, не в силах смотреть Оливеру в лицо.

– Извини, – совсем уж безумным голосом продолжил я. – За обед я заплачу.

Он проигнорировал мои слова.

– Бриджет решила, что я подхожу для тебя?

– Ну, – ответил я и махнул рукой в его сторону, – сам посуди. Ты… ты же просто идеальный.

– Что, прости?

– Забей. – Я не имел никакого права притрагиваться к его замечательному пальто, но, тем не менее, уткнулся ему в плечо. И он не оттолкнул меня. – Ты держишься так, словно считаешь себя лучше меня.

Я услышал, как он тихо вздохнул.

– Так… вот что ты думаешь?

– Да, это правда. Ты такой. Теперь доволен?

– Ни капельки.

Последовавшая за этим тишина засвистела у меня в ушах, будто я снова начал падать.

– Объясни мне еще раз, – сказал наконец Оливер, – зачем тебе нужен парень?

По крайней мере, на этот вопрос я должен был ответить.

– В основном из-за большого мероприятия по сбору средств, которое мы проводим в конце апреля. Наши спонсоры считают меня плохим геем.

Он нахмурился.

– А кого они считают хорошим геем?

– Кого-нибудь вроде тебя.

– Понятно.

– Не переживай. – Я все-таки нашел в себе силы оторваться от его пальто. – Это не твоя проб…

– Я согласен.

От удивления у меня так резко открылся рот, что я услышал, как хрустнула челюсть.

– На что?

– Понимаешь, мне тоже скоро предстоит посетить одно мероприятие, на которое лучше прийти не одному. Так что я сыграю роль твоего парня, а ты – моего.

Это было безумие. Он точно был чокнутым.

– Это не одно и то же.

– Ты хочешь сказать… – его серые глаза снова стали холодными, – что даже если я помогу тебе и схожу с тобой на тот вечер, ты мне помогать не станешь?

– Нет. Боже, нет. Просто ты крутой адвокат…

– Я – барристер, ведущий уголовные дела. Большинство людей считает таких, как я, подлецами и мерзавцами.

– А я – опозорившийся сын опозорившейся рок-звезды. Я… я не знаю меры в выпивке. Я жутко язвителен и часто – не по делу. Я совершал ужасные поступки. Не думаю, что тебе захочется иметь такого спутника, как я.

Он вздернул подбородок.

– И тем не менее таковы мои условия.

– Ты же понимаешь, что сам можешь попасть на первые полосы газет, если проведешь со мной достаточно много времени?

– Мне все равно, что обо мне говорят другие.

Я рассмеялся и даже сам удивился тому, каким горьким был этот смех.

– Это ты сейчас так думаешь. А вот когда про тебя начнут распускать сплетни, твое мнение может измениться.

– Я готов рискнуть.

– Правда? – Боже. У меня закружилась голова, и снова захотелось ухватиться за его пальто.

– Да. Но если мы все-таки пойдем на это, нужно сделать все надлежащим образом.

Я удивленно уставился на него. Выражение «надлежащим образом» несло для меня какой-то зловещий оттенок. У меня редко получалось сделать что-нибудь надлежащим образом.

– Знаешь, я довольно скверный актер.

– Я хочу, чтобы ты постарался выглядеть убедительным. Мне плевать на твое прошлое или на сплетни в интернете, но, – его губы плотно сжались в тонкую линию, – у меня нет желания объяснять родителям, почему мой парень просто притворяется.

– Подожди. Твоим родителям?

– Да, в июне у моих родителей рубиновая свадьба, и я не хочу присутствовать на ней один.

– Ее, – не удержался я, – будут справлять в Провансе?

– В Милтон-Кинсе.

– И ты серьезно хочешь взять меня с собой? Познакомить со своими родственниками?

– А почему нет?

Я снова рассмеялся.

– Боюсь, мне придется слишком долго объяснять почему.

– Если ты не хочешь этого делать, Люк, так и скажи.

Оливер никогда больше не назовет меня Люсьеном, ведь так? Он с уважением отнесся к моей просьбе, как и полагается зануде.

– Нет, нет. – Я быстро замахал руками. – Я согласен. Но мне кажется, что ты совершаешь ужасную ошибку.

– Это уж мне решать. – Он замолчал, и легкий румянец стал расползаться по его высоким, словно вырезанным скульптором скулам. – Конечно, ради достоверности нам придется поддерживать определенный физический контакт. Но, пожалуйста, не целуй меня больше. По крайней мере, только не в губы.

– А почему? Ты как Джулия Робертс из «Красотки»?

Он покраснел еще сильнее.

– Нет. Но настолько интимную близость я допускаю только с людьми, которые мне действительно нравятся.

– А. – Иногда после сильных душевных страданий тебе начинает казаться, что все случившееся стало для тебя своего рода вакциной. И у тебя выработался иммунитет. А потом ты слышишь нечто подобное и понимаешь, что никакого иммунитета у тебя нет и в помине. Я выдавил из себя саркастическую усмешку: – У меня, как ты уже смог убедиться, с этим проблем нет.

Вид у Оливера тоже был не особенно счастливым, и меня это немного утешило.

– Это точно.

– Но не переживай. Несмотря на все, что произошло, я умею держать свои губы при себе.

– Хорошо. Спасибо.

Гнетущее молчание, словно большая клякса, расплылось между нами.

– Итак, – спросил я, – что теперь?

– Как насчет бранча у меня? В воскресенье?

Встречи два раза в неделю? Я успею надоесть ему еще до того, как начнутся «Жучиные бега». Да и он мне может надоесть. Или нет. Это «или нет» пугало так сильно, что в тот момент даже не хотелось об этом думать.

– Если мы все-таки договоримся, – он мрачно посмотрел на меня, – то нам нужно будет получше узнать друг друга, Люк.

– Можешь называть меня Люсьеном, – выпалил я.

– Но, кажется, ты говорил, что не…

– Давай этим именем меня будешь называть только ты. Я хочу сказать, – внезапно у меня перехватило дыхание, – пусть это будет как бы прозвище, которое ты мне дал. У пар ведь так бывает, правда?

– Но я не хочу называть тебя прозвищем, которое тебе так сильно не нравится. – И опять сквозь сталь его холодных глаз пробился легкий серебристый свет. – Нормальные парни так себя не ведут. Даже фиктивные.

– Все в порядке. Я тогда сморозил глупость. На самом деле мне все равно.

– Довольно странный аргумент.

– Я хотел сказать, что не возражаю. – Он что, ждал, пока я начну умолять его? Впрочем, кого я обманываю? Я уже был готов сделать это.

Вот почему мне так тяжело строить отношения. Сначала они поступают так, чтобы у тебя возникла потребность во всякой ерунде, без которой ты прекрасно мог бы обойтись. А потом эту ерунду у тебя отнимают.

Он посмотрел на меня своим испытующим и невероятно искренним взглядом.

– Ну хорошо, если ты так хочешь.

Я кивнул, чувствуя прилив ненависти к самому себе.

– Да, я так хочу.

– Значит, до встречи в воскресенье… – Он улыбнулся. Оливер Блэквуд улыбался. Мне. Ради меня. Из-за меня. – …Люсьен.

Глава 9

– Итак, – сказал я Алексу Тводдлу, – один человек входит в бар. Он садится за стол, на котором стоит тарелка с арахисом. И вдруг из этой тарелки раздается голос: «Эй, а у тебя отличная прическа». И вдруг – другой голос, из автомата по продаже сигарет в противоположном углу бара: «Нет, ты выглядишь как придурок. А твоя мамаша полоумная».

Алекс удивленно выпучил глаза.

– Ну знаешь! Это уж слишком!

– Да, но подожди, я еще не дорассказал. Когда мужчина спрашивает у бармена, что происходит, бармен ему отвечает: «Не волнуйтесь. Орешки – это комплимент от повара, а автомат у нас больше не работает».

– Да, и его вряд ли починят, потому что теперь запретили курить в пабах.

Я должен был предугадать такую реакцию.

– Ты прав, Алекс. Благодаря твоему уточнению анекдот становится еще смешнее.

– Я тоже это запомню. – Он улыбнулся, словно пытаясь подбодрить меня. – Ну и какой конец у анекдота?

– Я тебе уже все рассказал. Орешки – комплимент, автомат для сигарет – больше не работает.

– Ты уверен, что это анекдот? Больше похоже на перечисление фактов об одном из баров.

– Ну вот, – сказал я, смирившись с неизбежным, – ты опять попал не в бровь, а в глаз. Ладно, завтра попробую рассказать тебе что-нибудь посмешнее.

Я потопал в свой кабинет, и в кои-то веки настроение у меня было хорошее. Хотя свидание с Оливером и обернулось настоящей катастрофой, в итоге все вышло не так уж плохо. Напротив, я почувствовал себя гораздо свободнее теперь, когда мы договорились, что будем лишь играть роль влюбленных, а значит, мне не придется переживать из-за всякой ерунды, как это бывает в нормальных отношениях. И бояться, что все испорчу. Даже упоминания обо мне в прессе оказались позитивными. Кто-то заснял нас около ресторана, но, к счастью, до того момента, когда Оливер с отвращением оттолкнул меня. Поэтому фото выглядело даже романтично: полы пальто Оливера развевались на ветру, он смотрел на меня, а я тянулся к его губам. Большинство заголовков представляли собой вариации на тему: «Известный тусовщик и сын судьи из телешоу нашел себе новое увлечение», и они мне даже нравились, так как подразумевали, что у меня не такой уж плохой вкус. Пускай это новое увлечение и не было настоящим.

Я сел и стал проверять списки спонсоров, чтобы выяснить, не отказался ли еще кто-нибудь от участия в вечере, когда зазвонил телефон.

– Боже мой! – воскликнула Бридж. – Ты даже не представляешь, что произошло!

– Ты права. Наверное, я…

– Я не могу об этом распространяться, но мы приобрели права на публикацию очень популярной шведской писательницы. И все с нетерпением ждут, когда выйдет перевод ее дебютного романа, про который говорят, что там «Сто лет одиночества» встречаются с «Исчезнувшей». Но мы никак не могли решить, перевести название книги на английский или оставить оригинальное шведское. Вышло так, что до последнего момента не могли принять решение, и теперь новая книга выходит из типографии под заголовком «Сейчас меня нет в офисе. Пожалуйста, пересылайте все тексты для перевода на мой личный почтовый ящик»!

– Даже не знаю. Я бы сказал, что в этом есть нечто метатекстуальное.

– Теперь меня точно уволят.

– Бридж, если тебя до сих пор не уволили, то и сейчас нечего бояться.

– Ой, – вдруг оживилась она. – Совсем забыла. Как прошло твое свидание?

– Ужасно. У нас нет ничего общего. И кажется, я слишком активно пытался домогаться его. Но мы все равно попробуем использовать этот шанс, так как оба находимся в отчаянном положении.

– Я знала, что у тебя все получится.

Я закатил глаза, но лишь потому, что она не видела меня.

– Я бы не сказал, что у нас получилось. Мы просто договорились.

– Совсем скоро ты поймешь, что не такие уж вы и разные, а потом он сразит тебя своей заботливостью, а затем ты придешь ему на помощь в тот момент, когда ему это будет особенно нужно, и в конце концов вы безумно влюбитесь друг в друга и будете жить вместе долго и счастливо.

– Ничего этого не случится. Я ему даже не нравлюсь.

– Что? – Я живо представил себе удивленное выражение ее лица. – Почему же он тогда согласился встречаться с тобой, если ты ему даже не нравишься?

– Помнишь, я сказал, что мы оба оказались в отчаянном положении?

– Люк, я не сомневаюсь, что ты ему нравишься. Как ты вообще можешь кому-то не нравиться? Ты ведь такой милый.

– Но он сказал обратное, когда я попытался поцеловать его.

– Так вы уже целовались? – тихо пропищала она.

– Нет. Я набросился на него и стал целовать, а он пришел в такой ужас, что едва не сшиб кадку с цветком.

– Может, это было слишком неожиданно?

– Это для меня было неожиданностью, когда вы, ребята, устроили вечеринку-сюрприз на мой день рождения. Ну ладно, я даже не удивился, потому что Джеймс Ройс-Ройс случайно проболтался заранее. Но я же не стал отпрыгивать от вас с криками: «Я хожу на вечеринки только с теми людьми, которые мне нравятся!»

– Подожди. Он прямо так и сказал?

– Почти. Если только заменить «хожу на вечеринки» на «целуюсь».

– Ой. – На мгновение она замолчала, а затем добавила. – Мне кажется, ты сгущаешь краски. Я ведь тебя знаю.

– Нет, нет. Он именно так и сказал.

Бридж вздохнула.

– Оливер, Оливер. Что ты делаешь? Знаешь, иногда он совершенно безнадежен.

– Он не безнадежен. Он просто чопорный придурок. В общем, он такой по жизни. И я говорю так не потому, что его возмутил мой неожиданный поцелуй. Ладно, давай я перефразирую: он чопорный придурок, которому я просто не нравлюсь, но это никак не связано с его придурковатостью и чопорностью.

– Люк, – воскликнула она, – это неправда! – Затем она издала странный звук, похожий не то на икоту, не то на чих. – Он никакой не чопорный. Он очень… Понимаешь, он хочет всегда поступать правильно. И, если честно, мне кажется, он очень одинок.

– В последнее время я склоняюсь к мысли, что некоторым людям суждено оставаться одиночками. Я одинок, потому что размазня и никому не нужен. Он одинок, потому что у него ужасный характер, и он тоже никому не нужен.

– Видишь, у вас все же есть кое-что общее.

– Бридж, это не смешно.

– Ты серьезно хочешь сказать, что за все свидание не было ни одного приятного момента? Ничего такого, что бы тебе понравилось и не оставило равнодушным?

Что ж, без сомнения, этот человек превосходно умел выбирать рыбные сэндвичи. И лимонные поссеты. А иногда в его взгляде появлялась какая-то затаенная нежность. И мне понравились его редкие улыбки. И то, как он говорил «Люсьен» – в этом обращении ко мне было нечто очень личное.

– Нет, – твердо ответил я. – Совершенно ничего.

– Я тебе не верю. Ты постоянно делаешь вид, будто ненавидишь людей, в которых на самом деле тайно влюблен.

– Послушай. Неужели ты не можешь смириться с мыслью, что в твоем окружении есть два одиноких гея, которые совершенно не подходят друг другу?

– Тут есть одно но, – она повысила голос, и в нем зазвучали жалобные нотки, – на самом деле вы отлично подходите друг другу.

– Ладно, вижу, ты ничего не понимаешь, но считай, что сейчас я поднял карточку, на которой написано: «фетишизация».

– И как эта карточка выглядит?

– На ней два симпатичных парня в свитерах держат друг друга за руки на фоне радуги.

– Я думала, тебе было бы приятно держать за руки симпатичного парня на фоне радуги.

– Да, но ты хочешь этого не меньше, чем я, и меня это немного пугает.

Она грустно вздохнула.

– Я только хочу, чтобы ты был счастлив. Особенно после того, как украла у тебя Тома.

– Ты его не крала. Просто ты понравилась ему больше. – Я надеялся, что если буду постоянно повторять эти слова, то один из нас в конце концов в них поверит.

– Ну ладно, – резко сказала она, – мне пора. Только что написал один из наших авторов и сказал, что флешку с его рукописью проглотила утка.

– В наше время кто-то еще пользуется флешками?

– Мне нужно срочно разобраться с этим. Люблю тебя. Пока!

Я успел только разочарованно хмыкнуть, как связь прервалась. По правде говоря, пора было немного поработать. Теперь, когда я нашел себе респектабельного фиктивного парня, появился шанс спасти «Жучиные бега». На практике это означало, что придется просить прощения у людей, которым, по моему мнению, было не за что меня прощать и которые никогда бы не признались в том, что, по их мнению, я нуждался в прощении. Первым делом нужно было обратиться к ним и сказать: «Привет, я знаю, вы считаете меня грязным наркоманом-извращенцем, но я решил исправиться и начать новую жизнь в соответствии с теми стандартами, которые вы для меня определили. Так что, пожалуйста, ради всего святого, пожертвуйте нам немного денег, чтобы мы могли спасти жуков, которые едят навоз». Только, разумеется, не стоило использовать эти слова или идеи или выражать подобные чувства.

После долгого дня, шести стандартных (по меркам доктора Фэрклаф) кружек кофе, двадцати трех черновиков и трех перерывов, во время которых мне всякий раз приходилось заново объяснять Ризу Джонсу Боуэну, как делать двустороннюю ксерокопию, я, наконец, сочинил достаточно дипломатичное письмо и разослал его адресатам. Честно говоря, я не рассчитывал на ответы. Но, с другой стороны, вы просто не поверите, на что бывают способны богачи ради бесплатного угощения. И при благоприятном исходе у меня появился бы шанс убедить хотя бы парочку таких богачей отложить на время все запланированные дела и посетить «Жучиные бега».

Испытав легкую эйфорию от столь редкого для меня чувства удовлетворения своей работой и ощущая прилив не то оптимизма, не то мазохизма, я разблокировал экран телефона и отправил Оливеру сообщение: «не пора ли фиктивным парням обменяться фиктивными сообщениями».

Я не знал, какой получу ответ, но в итоге он написал мне следующее: «Только не в тот момент, когда один из них в суде». Текст был именно таким, со всеми знаками препинания. Но это было все-таки лучше, чем не получить никакого ответа вовсе, однако чуть хуже равнодушного «нет». Потому что по сути, он сказал мне: «Нет, спасибо, и кстати, не забывай, что моя работа намного серьезнее твоей».

Было уже около девяти вечера, и я ужинал курицей гунбао[21] у себя дома, когда он прислал второе сообщение: «Прости, что заставил тебя ждать. Я подумал и решил, что, наверное, нам действительно стоит переписываться для большего правдоподобия».

Я заставил его немного подождать, чтобы показать – у меня тоже много важных дел, с которыми нужно считаться. И неважно, что я всего-то посмотрел четыре серии «Коня БоДжека», а потом мстительно вздрочнул перед тем, как ответить: «Прости, что заставил тебя ждать, и я не удивлен, что у тебя никого нет, если во втором сообщении ты употребляешь слово “правдоподобие”»

Ответа не последовало. И мне было наплевать, хотя я прождал его до половины первого ночи. В пять утра меня неожиданно разбудило жужжание телефона: «Прости. В следующий раз я пришлю тебе фотографию моего пениса». Потом телефон вибрировал еще несколько раз.

«Это была шутка».

«Наверное, мне стоит сразу сказать тебе, что я не буду присылать никаких фотографий».

«Я никогда никому ничего подобного не присылаю».

«Я адвокат и прекрасно осознаю возможные последствия».

Я окончательно проснулся, а надо сказать, так рано я просыпаюсь крайне неохотно. Но мерзкий тип вроде меня не мог не порадоваться тому, как перепугался Оливер при одной лишь мысли о подобной фотке.

«Еще я понял, что ты сейчас, наверное, спишь. Так что можешь просто удалить предыдущие пять сообщений, когда проснешься».

«Конечно, я должен был подчеркнуть, что ни в коей мере не осуждаю людей, обменивающихся друг с другом интимными фотографиями».

«Но мне это не нравится».

«Впрочем, если это нравится тебе, я пойму».

«Но это не означает, что я предлагаю тебе прислать мне фото твоего пениса».

«Господи, пожалуйста, удали все сообщения, которые я тебе отправил».

Поток сообщений прервался, и пауза была достаточно длинной, чтобы я успел ответить: «Прости, я так и не понял, тебе отправить мой дикпик[22] или нет».

«Нет!»

Еще одна пауза. Затем: «Люсьен, мне очень стыдно. Пожалуйста, не подливай масла в огонь».

Честно говоря, я не знаю, что на меня нашло. Возможно, мне стало жалко его. Но он, сам того не осознавая, здорово поднял мне настроение с утра.

«С нетерпением жду завтрашней встречи с тобой».

«Спасибо».

Теперь я уже пожалел о том, что так разволновался. Однако через пару секунд пришло еще одно сообщение: «Я тоже с нетерпением жду встречи с тобой».

И хотя я почувствовал себя чуточку лучше, мое смущение усилилось.

Глава 10

В моей жизни это уже стало нормой: как только я собирался на бранч с симпатичным, хотя и немного вредным парнем, так обязательно звонила мама.

– Я тут немного занят. – В данном случае слово «занят» означало, что я стоял в одних штанах и пытался решить, как мне сегодня одеться, чтобы сразу с порога дать Оливеру понять: «Я сексуальный, но респектабельный, так что обещаю, я больше не буду пытаться ни с того ни с сего целовать тебя, но если ты вдруг передумаешь, только скажи об этом». Может быть, шерстяной свитер? Уютный и такой приятный на ощупь?

– Люк, – в ее голосе слышалась тревога, на которую мне не хотелось бы обращать внимание, – ты должен немедленно приехать.

– Насколько немедленно? – Я, к примеру, успею съесть по паре тостов с яйцами бенедикт в компании с привлекательным барристером?

– Пожалуйста, mon caneton. Это очень важно.

Ну ладно. Ей все-таки удалось заставить меня прислушаться. Дело в том, что у мамы каждые полчаса происходила какая-то катастрофа, но, как правило, она сама могла отличить ситуации вроде «Корова проглотила часы Джуди» от «С потолка льется вода». Я тяжело опустился на край кровати.

– Что случилось?

– Не хочу говорить об этом по телефону.

– Мама, – спросил я, – тебя похитили?

– Нет. Тогда бы я кричала: «На помощь! Меня похитили!»

– Или ты не можешь этого сказать, потому что похитители тебе не разрешают.

Она раздраженно фыркнула.

– Не говори глупостей. Наоборот, похитители потребовали бы от меня рассказать о похищении, иначе какой бы во всем этом был смысл? – Она ненадолго замолчала. – Лучше бы ты спросил: «А не подменили ли тебя на робота-полицейского из будущего, который хочет меня убить?»

Я удивленно заморгал.

– Так вот что с тобой сделали?

– Нет. Но именно так я бы тебе сказала, если бы меня подменили на робота-полицейского из будущего, который хочет тебя убить.

– Знаешь, я собираюсь на свидание. С одним парнем.

– Я рада за тебя, но дело срочное.

– Мама, – твердо сказал я, – это странно. Что все-таки случилось?

Последовала пауза, и параноик во мне мысленно уже был готов просить у воображаемых похитителей дальнейшие инструкции.

– Люк, послушай меня. Это совсем не так, как раньше, когда я могла попросить тебя срочно приехать, потому что моей жизни угрожает опасность, хотя на самом деле просто нужно было поменять батарейку в датчике дыма. Впрочем, я действительно могла погибнуть. Я уже старая, и к тому же – француженка. Я постоянно засыпаю с зажженной сигаретой. И потом, он издавал такие противные звуки. Прямо как в Гуантанамо.

– И как там было в Гуант… а, забей.

– Пожалуйста, приезжай. Ты уж извини меня, но придется тебе поверить мне на слово.

Ну вот и все. Как ни крути, мама была для меня важнее всех остальных.

– Я постараюсь побыстрее.

Я знал, что по-хорошему, мне стоило позвонить Оливеру и постараться все объяснить. Но я понятия не имел, как и что я ему скажу. «Привет, у меня очень близкие отношения с матерью, которые со стороны могут показаться странными и даже нездоровыми, поэтому я вынужден отменить наше с тобой свидание, на которое буквально напросился»? Но, увы, я был трусом, поэтому написал просто: «Не смогу прийти. Не могу объяснить почему. Прости. Хорошего бранча!»

Затем я быстро сменил свой прикид с «я иду на свидание и пытаюсь спасти свою репутацию» на «я готов к чему угодно: от смерти кого-то из родственников до прорыва канализации» и отправился на вокзал. Я уже был в поезде, когда позвонил Оливер. Я поморщился, а затем переключил на автоответчик. Он отправил мне голосовое сообщение. Кто, на хрен, так делает?

Джуди ждала меня около станции в Эпсоме в своем древнем зеленом Lotus seven. Я согнал с сиденья двух спаниелей, а третьего посадил себе на колени.

Она надела огромные автомобильные очки.

– Все на борту?

Я давно уже понял, что на самом деле этот вопрос всегда был лишним – ей было все равно. Она вдавила в пол педаль газа с таким энтузиазмом, что, если бы я не успел «взойти на борт», она просто размазала бы меня по дороге.

– Как мама? – крикнул я сквозь шум ветра, рев двигателя и радостное повизгивание спаниелей.

– Ужасно расстроена.

У меня перехватило дыхание.

– Черт. Что случилось?

– Яра София поет, не попадая под фонограмму. И ее это ужасно разозлило.

– А в реальном мире?

– О, с Одиллией все хорошо. Она в отличной форме. Ясный взгляд. Пушистый хвост, мокрый нос, блестящая шерстка и все такое.

– Почему же она была так расстроена, когда мы говорили по телефону?

– Ну, она немного в шоке. Сейчас сам увидишь.

Я убрал одного из спаниелей, устроившегося у меня в паху.

– Слушай, я тут с ума схожу от волнения. И буду тебе очень благодарен, если ты расскажешь, что все-таки случилось.

– Тебе не из-за чего париться, старина. Но боюсь, что сейчас мне лучше последовать примеру папы.

– Чьего папы?

– Да чьего угодно. Есть такое старое выражение: «Будь как папа, береги маму».

– Что? – Должен отдать Джуди должное, она смогла отвлечь меня от неминуемой загадочной катастрофы.

– Прости. Возможно, теперь уже неполиткорректно так говорить. Наверное, лучше перефразировать: «Будь как папа, держи свои чувства в узде» или как-то так. – Она задумалась на минуту. – Или, у вас, гомосексуалов, это должно звучать как: «Будь как папа, береги папу». Хотя тут окончательно можно запутаться.

– Ага, такие фразы любят печатать на футболках: «Некоторые любят все запутывать. Не обращай внимания».

– Ладно. Знаю, все это немного волнительно, но не падай духом, я постараюсь довезти тебя побыстрее.

– Да все в порядке. Не торо…

Она прервала мои возражения, резко прибавив скорость. Следующие десять минут я делал все, чтобы не умереть, жонглировал спаниелями и мотался из стороны в сторону по салону, пока мы с ужасным креном взлетали на гору и спускались вниз в долину, а затем мчались по извилистым проселочным дорогам мимо деревень, которые до нашего появления в них производили впечатление сонных.

Взвизгнув тормозами, машина остановилась около маминого дома. В нем когда-то располагалась почта, теперь же это был милый частный дом. У него было собственное прозвище – «Старая почта», а дорога, в самом конце которой он находился, называлась «Старая почтовая дорога». Старая почтовая дорога выходила к Главной дороге, от которой, в свою очередь, разбегались Мельничная дорога, Дорога к дому пастора и Дорога к трем полям.

– Мне надо отлучиться, – заявила Джуди. – Хочу поговорить с одним типом насчет его бычков. Знаешь, я очень люблю коров.

Она с ревом сорвалась с места и умчалась под лай спаниелей.

Я открыл калитку и пошел к дому через слегка заросший сад. Я не имел ни малейшего представления, что меня там ждет.

И уж меньше всего ожидал увидеть Джона Флеминга.

Первая мысль – у меня галлюцинации. Я видел его, когда был совсем маленьким, но совершенно не запомнил. Так что, по существу, в первый раз лично встретился со своим, если так можно выразиться, отцом. И совершенно не понимал, как реагировать – передо мной оказался просто какой-то незнакомый мужчина, даже не потрудившийся снять в помещении шарф. Они с мамой сидели в противоположных концах гостиной и производили впечатление людей, которым давно уже было нечего сказать друг другу.

– Что за хрень? – не сдержался я.

– Люк… – Мама встала, крепко сжимая руки. – Знаю, ты его почти не помнишь, но это твой отец.

– Я знаю, кто это. Но не понимаю, почему он здесь.

– Вот поэтому я и звонила тебе. Он хочет тебе кое-что сказать.

Я сложил руки на груди.

– Если это «Извини», или «Я всегда любил тебя», или тому подобная чушь, то он опоздал на двадцать пять лет.

В этот момент Джон Флеминг тоже встал со своего места. Как говорится, ничто так не скрепляет семейные узы, как момент, когда вы все становитесь в круг и смущенно таращитесь друг на друга.

– Люсьен, – сказал он. – Или ты предпочитаешь, чтобы я называл тебя Люком?

Я предпочел бы прожить жизнь и ни разу не встретиться лицом к лицу со своим папашей. К сожалению, в этом – как и во многом другом – он не дал мне такой возможности. И знаете, в тот момент я чувствовал себя очень странно. Потому что между тем, как люди выглядят на фотографиях, и тем, каковы они в реальности, – жуткая, невообразимая пропасть, и далеко не всегда удается сразу их узнать. Но еще хуже, когда ты начинаешь узнавать в них самого себя. На меня смотрели мои собственные глаза. Странные глаза: не совсем голубые и не совсем зеленые.

Я мог бы проявить рассудительность, но предпочел не делать этого.

– Лучше бы ты вообще со мной не разговаривал.

Отец вздохнул с грустным и благородным видом, хоть и не имел никакого морального права так себя вести. Но дело было в том, что, несмотря на возраст, его скелет был в отличной форме. Это и позволяло ему держаться с огромным и абсолютно незаслуженным достоинством.

– Люк, – он повторил попытку, – у меня рак.

Ну конечно.

– И что?

– Это заставило меня многое понять. Подумать о том, что на самом деле важно.

– Это ты сейчас про людей, которых бросил?

Мама сжала мою руку.

– Mon cher, я полностью согласна, твой отец – тот еще говнюк, но он может умереть.

– Прости, что повторяюсь, и что с того? – В какой-то мере я понимал разницу между «не проявить должной рассудительности» и «вести себя безрассуднее некуда», но в тот момент почти все происходящее казалось мне абсолютно нереальным.

– Я твой отец, – сказал Джон Флеминг. Благодаря своему хриплому голосу рок-звезды он смог придать этой банальной фразе особый глубинный смысл, который подчеркивал нашу с ним взаимосвязь. – Это мой последний шанс узнать тебя.

В голове у меня что-то зажужжало, как будто там завелась сердитая пчела. В кино я часто слышал такую манипуляторскую чушь и примерно представлял себе мою возможную реакцию. Сначала я позволил бы себе короткую и неубедительную вспышку гнева, после которой мне следовало разрыдаться, затем разрыдался бы он, потом мы обнялись бы, камера отъехала бы назад, и все прошлые грехи были бы прощены. Я заглянул в его мудрые, печальные и до боли знакомые глаза.

– Ну так вали отсюда и подыхай. Я буквально говорю тебе: вали отсюда и подыхай. За эти двадцать с лишним лет ты столько раз мог это сделать. А теперь уже поздно.

– Знаю, я подвел тебя. – Он кивнул с искренним видом, как будто пытался показать мне, что понимает все сказанное мной даже лучше меня самого. – Мне понадобилось слишком много времени, чтобы прийти туда, где я всегда должен был находиться.

– Ну так напиши про это гребаную песню, ты, высокомерный, самовлюбленный лысый манипулятор-недоносок!

И пулей вылетел из дома. Когда дверь захлопнулась за моей спиной, я услышал, как мама сказала:

– Ох, думала, будет еще хуже. – Она всегда так говорила.

Теоретически в Паклтруп-ин-Волде был сервис по заказу такси. По крайней мере, всегда можно было позвонить парню по имени Гэвин, который на своей машине за пять фунтов отвез бы в любое из трех мест, куда он готов был ехать. Но до станции было всего сорок минут пешком через поля, я был взбешен до белого каления и в тот момент просто не хотел никого видеть.

Я уже чуть успокоился, когда сел в поезд, направлявшийся в Лондон, и вдруг мне взбрело в голову, что наступил подходящий момент прослушать голосовое сообщение от Оливера.

«Люсьен, – сказал он, – я сам не знал, чего мне ждать от этих отношений, но так дело не пойдет. С таким подходом у нас нет будущего. И все же если в каком-нибудь воображаемом завтра ты захочешь возобновить общение со мной, то потрудись хотя бы придумать уважительную причину. Я не сомневаюсь, что происходящее кажется тебе забавным, но мне сейчас совершенно не нужно ничего подобного».

Ну что ж, это… это был конец.

Я прослушал сообщение еще раз. А потом сразу же задался вопросом, почему, черт побери, я это делаю? Зачем так мучаю себя? Надеялся, что при повторном прослушивании его слова будут звучать не так ужасно?

Ничего подобного.

Вагон был почти пустым – в середине выходного дня мало кто возвращается в город, – поэтому я уткнулся лицом в локоть и тихонько расплакался. Я даже не понимал, из-за чего плачу. Я поссорился с отцом, которого не помнил, и меня отшил парень, с которым мы не были в отношениях. Такие вещи не должны причинять боль.

И все же мне было очень горько.

Но я решил, что не буду из-за них расстраиваться.

Да, возможно, я потеряю работу, возможно, до конца дней останусь одиноким, и, возможно, мой отец умрет от рака, но знаете что? Пошло оно все! Я вернусь домой, надену халат и напьюсь до беспамятства.

Я все равно ничегошеньки не мог поделать. Но мог хотя бы напиться.

Глава 11

Два часа спустя я уже был в центре Лондона в районе Кларкенвэлл перед одним из миленьких домиков в георгианском стиле с оградой из кованого железа и цветами на окнах. Я с силой прижимал палец к звонку, словно боялся, как бы он не отвалился от стены.

– Да что с тобой не так? – спросил Оливер, когда, наконец, открыл дверь.

– Почти все. Но мне действительно очень жаль, и я не хотел бы разрывать наши фиктивные отношения.

Он прищурился.

– Ты плакал?

– Нет.

Проигнорировав мою очевидную и бессмысленную ложь, он отошел в сторону, пропуская меня.

– Ради бога, заходи.

Внутри жилище Блэквуда выглядело примерно так, как я и ожидал, хотя мне еще не доводилось бывать в подобных местах. Комнатки были небольшими, безупречно чистыми, все стены – выкрашены в белый цвет, на полу – деревянный паркет. Ослепительно-яркие коврики и диванные подушки здорово оживляли картину. Здесь царила уютная непринужденная атмосфера, и видно было, что хозяин – без дураков взрослый человек, из-за чего мне стало завидно, немного не по себе и на удивление тоскливо.

Оливер закрыл крышку ноутбука и поспешил убрать со стола бумаги, которые и без того уже были сложены в аккуратную стопку, после чего уселся на край дивана, рассчитанного на двоих. На нем была, видимо, его обычная повседневная одежда: джинсы по фигуре и бледно-голубой кашемировый джемпер. По дому он ходил босиком, и, как мне показалось, в этом было нечто очень интимное. И речь идет не о каком-нибудь фетишизме. Просто что-то из серии: «Так я выгляжу, когда остаюсь один».

– Люсьен, я не понимаю. – Он принялся яростно тереть виски. – Ты без объяснений отшиваешь меня по смс, даже не удосужившись позвонить, потому что для тебя это уже слишком. А теперь являешься ко мне домой, снова без каких-либо объяснений и опять же не позвонив, потому что считаешь, что звонок ничего не решит.

Я постарался выбрать на диване такое место, чтобы Оливеру не было тесно и вместе с тем у него не возникло подозрений, будто я сторонюсь его, но все равно задел его коленями.

– Мне нужно было позвонить, оба раза. Впрочем, если бы я позвонил в первый раз, думаю, второй звонок просто бы не понадобился.

– Что случилось? Если честно, я думал, что тебе на меня наплевать.

– Я не такой уж и легкомысленный. Хотя поверить в это трудно. Но мне нужно это… это… – я молча махнул рукой, – то, что мы с тобой делаем. И я постараюсь исправиться, если ты дашь мне еще один шанс.

Глаза Оливера буквально излучали серебристое сияние, а взгляд был одновременно нежным и суровым.

– Как я могу тебе поверить, если ты по-прежнему не хочешь рассказать мне, что на этот раз случилось?

– У меня возникли семейные проблемы. Я думал, что серьезные, но ошибся. Такого больше не повторится. К тому же тебе ведь нужен фиктивный парень, а не настоящий.

– Я знал, на что я иду.

Мне даже стало интересно, что в тот момент думал обо мне Оливер.

– Послушай, конечно, я совсем не тот, кого ты ищешь, но, может, хватит всякий раз напоминать мне об этом?

– Я… это… – Похоже, он действительно смутился. – Я не это имел в виду. Я хотел сказать, что и не рассчитывал, будто ты окажешься не таким, каков есть на самом деле, а другим.

– Каким это другим? Более-менее надежным и вменяемым?

– Легкомысленным и заурядным.

Я удивленно уставился на него. Вполне возможно, что в эту минуту я даже непроизвольно открыл рот.

– Люсьен, – продолжал он, – я понимаю, что мы с тобой не друзья и что, возможно, совсем не подходим друг другу. Что, будь у тебя возможность, ты выбрал бы не меня, а кого-то другого. Но, – он смущенно заерзал, – мы согласились на время связать наши жизни, однако у меня ничего не получится, если ты не будешь откровенен со мной.

– У моего отца рак, – выпалил я.

Оливер посмотрел на меня так, как мне бы тоже хотелось смотреть на человека, который признался бы, что у его отца рак, только у меня все равно ничего подобного бы не вышло.

– Прости. Разумеется, ты должен был находиться с ним. Почему же ты с самого начала мне об этом не сказал?

– Потому что я сам не знал. Мама позвонила и сказала, что случилось нечто важное. Я поверил ей, так как… я всегда ей верю. А тебе я ничего не сказал, потому что думал, ты будешь считать меня странным.

– С чего ты взял, что мне покажется странной твоя любовь к матери?

– Не знаю. Я всегда боюсь, что меня примут за какого-нибудь Нормана Бейтса[23].

Его теплая рука опустилась мне на колено. Наверное, мне стоило убрать ее оттуда, но я не видел на то причин.

– Это очень мило с твоей стороны. И я ценю твою честность.

– Спасибо, я… спасибо. – Да, с Оливером, который пытался поддержать меня, было намного сложнее иметь дело, чем с Оливером, который на меня сердился.

– Ничего, если я спрошу тебя об отце? Я могу чем-нибудь помочь?

– Да, но будет лучше, если ты не станешь спрашивать меня об отце.

Он с сочувствием слегка постучал меня по колену – у меня этот жест никогда не получался, вечно в нем таилась какая-то скрытая издевка.

– Я понимаю. Это ваши семейные дела, и мне не стоит вмешиваться.

Я видел, что он не пытался пристыдить меня. И все равно мне стало стыдно.

– Дело не в этом. Я просто ненавижу этого ушлепка.

– Понятно. То есть… – он удивленно моргнул, – ничего не понятно. Он же твой отец, и у него рак.

– А еще он бросил нас с мамой. Ты же наверняка об этом знаешь.

– О чем?

– Об Одиллии О’Доннелл и Джоне Флеминге. Большая страсть, бурное расставание, маленький ребенок. Ты не читаешь газет? И Бридж тебе ничего не рассказывала?

– Я знаю, что ты имеешь какое-то отношение к знаменитостям. Но для меня это не очень важно.

С минуту мы сидели молча. Одному богу известно, что в тот момент творилось в моей голове. Я был совершенно сбит с толку. Я всегда терпеть не мог людей, которые считали, будто они знают меня только потому, что где-то прочитали обо мне, посмотрели передачу или послушали подкаст, но к этому я уже привык. Причем настолько привык, что теперь, когда я сам рассказывал другому человеку о своей жизни, мне стало немного страшно.

– Я даже не знаю, – сказал я, наконец, – что это: великодушие или равнодушие с твоей стороны.

– Я же притворяюсь, будто встречаюсь с тобой. А не с твоими родителями.

Я пожал плечами.

– Большинство считает, что самое интересное во мне – это мои родители.

– Возможно, ты просто не позволяешь им получше узнать тебя.

– Когда в последний раз кое-кто узнал меня получше… а, забудь. – Я ни за что не стану вспоминать об этом. Только не сегодня. Да и вообще никогда не стану. Я судорожно вздохнул. – Дело в том, что мой отец – урод, который обращался с моей мамой как с дерьмом, а теперь, когда он решил вернуться на сцену, ведет себя, словно ничего такого не случилось, только все это вранье, и меня это порядком задолбало.

Оливер наморщил лоб.

– Теперь я понимаю, как все это непросто. Но если он действительно может умереть, то, наверное, тебе нужно хорошо все обдумать и не принимать поспешных решений, которые ты уже не в силах будешь изменить.

– И что все это значит?

– Если случится самое ужасное, впоследствии ты можешь пожалеть о том, что не дал ему шанса, но будет уже поздно.

– А что, если я готов пойти на такой риск?

– Это твое право.

– Ты будешь хуже думать обо мне? – Я откашлялся. – Хотя, казалось бы, о таком, как я, хуже думать просто невозможно.

– Я не думаю о тебе плохо, Люсьен.

– Но ты ведь считал меня самолюбивым засранцем, который отменяет свидания ради развлечения.

В этот момент его щеки слегка порозовели.

– Прости. Я был расстроен и несправедлив к тебе. Но в свою защиту скажу: как, по-твоему, я должен был вычислить, что твой поступок стал результатом загадочного звонка от твоей матери – живущей в затворничестве рок-иконы прошлого – и известия о том, что оставивший тебя отец, который опять оказался в центре внимания и вызывает у тебя лишь жгучую ненависть, болен неизлечимой болезнью?

– Совет от профи: либо ты извиняешься, либо оправдываешься. Не делай этого одновременно.

– Ты прав. – Оливер немного наклонился ко мне, и его дыхание защекотало мне щеку. – Прости, если обидел.

Мне нужно было лишь немного наклониться вперед, чтобы поцеловать его. И я едва этого не сделал, потому что от нашей беседы во мне пробудились разные чувства и воспоминания, в том числе и довольно тяжелые, которыми я не мог поделиться даже со своими друзьями. Но ведь он ясно дал понять, что ни о каких поцелуях не могло быть и речи, поэтому мне пришлось сказать:

– И ты меня прости, что я тебя обидел.

Мы оба долго молчали и в смущении сидели на разных концах дивана, стараясь не нарушить личного пространства друг друга.

– Неужели у нас все так плохо? – спросил я. – Мы встречаемся всего три дня, и уже едва не разорвали наши фиктивные отношения?

– Да. Но именно потому что они фиктивные, мы легко преодолели все разногласия, вновь воссоединились в нашем фиктивном партнерстве и, я надеюсь, это придаст нам сил. Пусть даже и фиктивных.

Я рассмеялся. Так странно было слышать это от Оливера Блэквуда – самого большого зануды во Вселенной.

– Знаешь, я бы с удовольствием съел сейчас с тобой бранч.

– Ну… – на его губах появилась смущенная улыбка. – Давай перекусим. Еда все еще в холодильнике.

– Сейчас, правда, почти шесть. Так что это будет не бранч, а… бриннер?

– Какая разница?

– Да ты, я вижу, бунтарь!

– Да, я такой. Открыто бросаю вызов обществу и его концепциям приема пищи.

– Итак, – я старался говорить непринужденным тоном, но на самом деле собирался затронуть очень важную тему, – на этом бранче… бриннере… панк-рок протесте против обязательной яичницы… будут французские тосты?

Оливер удивленно поднял брови.

– Может, и будут. Но ты должен хорошо себя вести.

– Я буду хорошо себя вести. Только что ты под этим подразумеваешь?

– Я не… не это… мм… я хотел сказать… может, накроешь на стол?

Я закрыл рот ладонью, чтобы спрятать улыбку. Не хотел, чтобы он подумал, будто я опять подтруниваю над ним, хотя на самом деле именно это я и делал. Наверное, для этого я и был рожден – раскладывать салфетки и надевать на них серебряные колечки. Вряд ли Mail выпустит статью с заголовком: «Любимый сын знаменитой рок-звезды опозорился, положив вилку не с той стороны».

Однако я не ожидал, что это окажется таким приятным, умиротворяющим и душевным занятием.

Глава 12

Я в самом деле накрыл на стол, хотя, к счастью, обошлось без колечек для салфеток. Мы ели на кухне Оливера за маленьким круглым столиком примерно в метре от плиты, и наши коленки соприкасались, потому что нашим ногам, вероятно, суждено было вечно переплетаться друг с другом. Мне даже понравилось наблюдать исподтишка за тем, как он для меня готовил: разогревал на сковородке масло, нарезал зелень, разбивал яйца – очень осторожно и аккуратно, как и все, что он делал. Не стану отрицать, в те минуты, когда не пытался осуждать меня, Оливер даже казался мне привлекательным. И я вдруг поймал себя на мысли, что осуждал он меня не так часто, как мне казалось.

– Слушай, ты сколько народу пригласил к себе в гости? – спросил я, наблюдая за изобилием яиц, вафель, голубики и различных тостов, включая французские.

Оливер покраснел.

– Знаю, я немного переборщил. Просто давно уже ни для кого не готовил.

– Раз уж мы с тобой собираемся встречаться, нужно все друг о друге выяснить. Так что скажи, давно – это как долго?

– Примерно шесть месяцев.

– Не так уж и много. Практически как вчера.

– Намного дольше, чем мне хотелось бы оставаться одному.

Я посмотрел на него поверх своего тоста с яйцом бенедикт.

– Ты что, не можешь жить без любовных зависимостей?

– Ну ладно, а когда у тебя в последний раз был кто-то?

– Смотря что подразумевать под «был кто-то»?

– Судя по твоему вопросу, я могу сделать вывод, что очень давно.

– Хорошо, – нахмурился я. – Почти пять лет.

Оливер вяло улыбнулся.

– Так, может, лучше воздержимся от комментариев по поводу предпочтений каждого из нас.

– Бриннер просто потрясающий, – сказал я, предприняв попытку примирения. После чего резко сменил тему: – А почему вы расстались?

– Я… сам не знаю. Он сказал, что больше не ощущает себя счастливым.

– Ой.

Оливер пожал плечами.

– Просто когда много разных людей говорят: «Дело не в тебе, а во мне», ты начинаешь подозревать, что в действительности дело как раз таки в тебе.

– Почему? Что с тобой не так? Ты во сне перетаскиваешь все одеяло на себя? Или ты тайный расист? Или считаешь, что Роджер Мур сыграл Бонда лучше, чем Коннери?

– Нет. Да нет, конечно. Хотя я думаю, что Мур был сильно недооценен. – Оливер с раздражающей легкостью и изяществом вылил из сервировочной ложки крем на свои вафли с маком, создав идеальную спираль. – Но мой предыдущий опыт заставил меня сделать такой вывод.

Я щелкнул пальцами.

– Значит, ты, наверное, ужасен в постели.

– Разумеется. – Он искоса посмотрел на меня. – Ну вот, еще одна тайна раскрыта.

– Черт. Я надеялся, что ты начнешь оправдываться и в конце концов я действительно раскрою какой-нибудь твой грязный секрет.

– Знаешь, Люсьен, для человека, который ясно дал мне понять, что я его совсем не интересую, ты слишком уж любопытствуешь по поводу моей сексуальной жизни.

Кровь ударила мне в лицо.

– Я… ничего такого не делаю.

– Как скажешь.

– Нет, правда. Это… – Ну вот, опять у меня ничего не вышло. Хотя, возможно, я действительно проявил чуть больше любопытства, чем готов был себе в этом признаться. Оливер такой спокойный и сдержанный, что поневоле хотелось понять, каким он бывает, когда дает волю своим чувствам. Если такие моменты вообще случались. И что нужно было сделать, чтобы пробудить в нем немного сумасбродства. – Кстати, все, что ты захочешь узнать про меня, можно найти в «Гугле».

– И там все будет правдой?

Я поморщился.

– Кое-что – да. Причем не только хорошее.

– Если я чему и научился на своей работе, так это тому, что «кое-какая правда» – самая ненадежная вещь. Если я захочу выяснить что-нибудь, то спрошу у тебя лично.

– А если, – сказал я тихим голосом, – ты будешь зол на меня? И тебе захочется узнать мои самые ужасные тайны?

– Ты считаешь, что для этого мне понадобится помощь газет?

Я бросил на него полный негодования взгляд, но по какой-то неведомой причине не смог сдержать улыбку. В том, как он на меня смотрел, было нечто такое, напрочь лишавшее колкости его реплику.

– Ты так пытаешься убедить меня, что не станешь этого делать?

– Даже не знаю. А у меня получилось?

– Может, это странно звучит, но да… чуть-чуть. – Я ненадолго отвлекся на нежные, сладкие и пропитанные кленовым сиропом французские тосты. – Впрочем, ты все равно рано или поздно заглянешь в прессу. Все так делают.

– Ты правда думаешь, что мне не на что потратить время, кроме как собирать в интернете информацию о мало кому известных детях давно забытых знаменитостей?

– Ага, очередная… язвительная попытка утешить меня? Что это, черт возьми, такое?

– Я просто боялся, что других заверений ты от меня просто не примешь. – Он гонял по тарелке ягоду голубики с немного смущенным видом.

Честно говоря, в чем-то он был прав. Но я решил не доставлять ему радости и признаваться в этом.

– А ты проверь.

– Я не стану давать тебе никаких обещаний, потому что в противном случае ты впадешь в еще большую зависимость от всей этой ерунды. Но…

– Тебе легко называть все это ерундой. Тебе ведь не приходится с этим жить.

Оливер тихо, но сердито фыркнул.

– Вот видишь. Я же сказал, мои заверения тебе не понравятся.

– А ты ничего такого и не говорил. Ты просто заявил, что не будешь давать мне никаких обещаний и поиздевался над моими страданиями.

– Я не хотел над тобой издеваться.

Мы настороженно посмотрели друг на друга через разделявшее нас поле боя, заполненное едой. В какой-то мере наше второе свидание проходило примерно так же ужасно, как и первое. Пожалуй, даже еще хуже, потому что я опоздал на шесть часов и меня буквально отшили еще до того, как я заявился сюда. Но все равно я чувствовал себя по-другому. И, несмотря на раздражение, испытывал к нему странную симпатию.

– Ладно, – продолжал Оливер, – ты даже не дал мне закончить.

– Хотя обычно я в этом смысле – сама тактичность.

Он удивленно приподнял брови.

– Рад это слышать.

Неожиданно я покраснел.

Оливер слегка откашлялся.

– Как я уже сказал, мне ясно, что мнение желтой прессы тебя очень волнует и оказывает сильное влияние на твою жизнь. Но для меня – это полная чушь, и, в отличие от тебя, я никогда не обращал внимания на такие вещи.

– Хорошо… – проговорил я со странной хрипотцой в голосе. – Ты прав. Можешь снова говорить свои колкости.

– Я, правда, постараюсь не смотреть, что про тебя пишут. Не хочу обижать тебя.

– Я давно понял, что у меня плохой вкус по части мужчин. Но обычно мне удается избегать близкого общения с парнями, которые стремятся меня кинуть. Дело не в том, хочешь ты меня обидеть или нет. Но, – я старался говорить как человек, пресыщенный жизнью и давно уже смирившийся с неизбежным, и не показать случайно насколько беззащитным я себя ощущал, – ты ведь знаешь, как бывает. Людям становится любопытно. Или они злятся из-за чего-то. Или решают почитать все это, чтобы потом произвести на меня впечатление, показать, как им наплевать на все, что про меня пишут. Но на деле они приходят в ужас, а я потом чувствую себя в полной заднице.

– Что ж, если ты не можешь поверить в мои добрые намерения, поверь хотя бы в то, что я тот самый чопорный придурок, которым ты меня считаешь, и что читать бульварную прессу – выше моего достоинства.

– Я не считаю тебя чопорным придурком.

– Бриджет сказала, что это было самое первое определение, которое ты мне дал.

Вообще-то – второе. Первым было: «Если бы я знал, что твой единственный друг-гей такой секси, то согласился бы встретиться с ним еще несколько месяцев назад». Но это было еще до того инцидента с «гомосексуалом, который стоял рядом со мной». Я смущенно заерзал на стуле.

– Ну да. Но теперь я понимаю, что был немного несправедлив к тебе.

– Да неужели? – в его голосе прозвучала надежда с нотками недоверия.

– Я бы не сказал, что ты совсем уж чопорный придурок. Скорее, высокомерный недоумок.

К моему удивлению, он рассмеялся – низким громким смехом во все горло, так что волосы на моих руках слегка вздыбились от неожиданного удовольствия.

– Это я переживу. А теперь, – он поставил локти на стол и слегка наклонился ко мне, – скажи, что еще фиктивные парни должны знать друг о друге?

– У тебя же в последнее время были отношения. Тебе и рассказывать.

– В том-то и проблема. Когда у тебя мало парней, тебе почти не с кем сравнивать. Если же у тебя их много, тебе кажется, что ты делаешь что-то неправильно.

– Но ты же сам настоял на том, что мы должны узнать друг друга получше, – усмехнулся я. – Ты же понимаешь, для правдоподобия.

– Я вижу, ты никогда мне этого не забудешь.

Я на минуту задумался.

– Нет.

– Отлично. – Он вздохнул. – Как насчет дней рождения?

– Не переживай. Я уже забыл, когда в последний раз праздновал свой. Не парюсь по поводу дней рождения. В том числе своего собственного.

– Я запомню это.

– Боже, – простонал я. – Бьюсь об заклад, ты мне еще подаришь удачный, хорошо продуманный подарок. И я из-за этого буду чувствовать себя совсем паршиво.

Его губы искривились в усмешке.

– Почту за честь.

– Ладно, оно у меня в июле. Мы гораздо раньше придем к выводу, что не подходим друг другу, и порвем наши фиктивные отношения, прежде чем перед нами встанет эта проблема.

– А. – На секунду на его лице промелькнуло легкое разочарование. – Твоя очередь.

– Не помню, чтобы я занимал за кем-то очередь.

– Мне всегда казалось, что взаимная открытость помогает решать многие проблемы.

– Скажи, а в сексе ты универсал? – спросил я с невинным видом.

– Люсьен, следите за своими манерами!

Нет, я не думал о сексе. Совсем. Ни капельки. Ни даже чуть-чуть. И все равно приятная легкая дрожь пробежала по спине.

– Мм… – В голове было совсем пусто. – Хобби и всякие увлечения? Чем ты занимаешься помимо работы?

– Я работаю почти все время. Юриспруденция – очень ответственная профессия.

– Между прочим, именно из-за таких вот фраз, как «юриспруденция – очень ответственная работа», у меня и сложилось впечатление, что ты весь из себя такой чопорный.

– Ну прости, – сказал Оливер тоном, в котором не было и намека на извинения. – Но я не знаю, как еще сформулировать мысль, что у меня очень напряженная и сложная работа, которая отнимает почти все время.

– Можно было и так, как ты сейчас сказал.

– Ну надо же! Мы еще и трех дней не встречаемся, а ты уже пытаешься изменить меня.

– Зачем мне тебя менять? Намного веселее просто над тобой прикалываться!

– Я… – Он сморщил лоб. – Спасибо. Я думаю… я даже не знаю, комплимент это или оскорбление.

В эту минуту он показался мне даже милым – вот настолько я был плохим человеком.

– Ладно, считай это чем-то вроде игры. Но все-таки, неужели тебя ничего больше не интересует, кроме париков и судейских молотков.

– Я люблю готовить, читать, встречаться с друзьями. Стараюсь поддерживать себя в хорошей физической форме.

Ой-ой. Нет, я даже не думал о том, какое тело скрывалось под этой консервативной одеждой. И не пытался себе этого представить. По крайней мере, особенно на этот счет не фантазировал.

Оливер поймал мой взгляд.

– А что насчет тебя?

– Меня. Да как обычно. Домой прихожу слишком поздно, пью чересчур много, без толку треплю нервы тем, кому я небезразличен.

– Но чем-нибудь ты все-таки занимаешься?

Вот в этот момент мне захотелось отвернуться. Но по какой-то причине я не стал этого делать. Его взгляд обещал мне нечто такое, в чем, как мне казалось, я совсем не нуждался.

– Я в последнее время совсем увяз в болоте. И так продолжается уже давно. Нет, иногда я куда-нибудь выбираюсь, как, к примеру, в прошлую субботу, но похвастаться мне особенно нечем.

Я снова почувствовал себя не в своей тарелке, и меньше всего в тот момент мне хотелось, чтобы Оливер задал какой-нибудь глубокомысленный вопрос, еще больше усилив мою тревогу.

– Теперь твоя очередь, – проскулил я с улыбкой до ушей, словно моя разрушенная жизнь была всего лишь забавным анекдотом.

Пару секунд он слегка барабанил пальцами по столу и как будто предавался глубокомысленным размышлениям.

– Ты можешь рассказать мне о себе, о своем окружении? Не касаясь твоих знаменитых родителей.

– Такое ощущение, что я не с парнем своим болтаю, а пришел на работу устраиваться.

– Мне просто любопытно. Я уже несколько лет слышу о тебе, но прежде мы с тобой так долго не общались.

– Ты же сам ясно дал мне понять, что не хочешь иметь со мной дела.

– Я бы поспорил с такой формулировкой, но теперь мне интересно узнать про тебя.

Я мрачно хихикнул, словно какой-нибудь смущенный подросток.

– Да что там рассказывать? Ничем не примечательное детство, перспективная карьера, которая полетела ко всем чертям, вот и вся моя история.

– Прости, – сказал он, и это была совсем не та реакция, на которую я рассчитывал. – Согласен, наш с тобой разговор меньше всего напоминает непринужденную беседу.

Я пожал плечами. Я по-прежнему вел себя словно подросток.

– Может, тогда вообще не разговаривать?

– Если ты так хочешь.

– А как насчет тебя?

– Что ты хочешь обо мне узнать?

Я надеялся, что если переведу разговор на него, то уж точно не сболтну ничего лишнего и не выдам своего настроя. Но это не особенно помогло. И я пробормотал что-то несвязное вроде: «Даговоричегохошь».

– Что ж, – начал он бодрым тоном. – Как и у тебя, мое детство не было особенно богато событиями. Мой отец – бухгалтер, мама была преподавателем в Лондонской школе экономики, они оба – добрые люди и всегда меня поддерживали. У меня есть старший брат Кристофер, он врач, и у него есть жена, Мия.

– Да, вижу, у тебя вся семья – отличники и трудяги.

– Нам очень повезло. И нам с братом с детства внушали, что мы должны заниматься тем, во что действительно верим.

– Поэтому ты решил стать юристом?

Он кивнул.

– Именно. Я не до конца уверен, что родители мечтали именно о такой судьбе для меня, но я люблю свою работу.

– Если я кого-нибудь убью, – сказал я ему, к своему удивлению понимая, что я и правда так думаю, – я хочу, чтобы ты был моим адвокатом.

– Тогда я тебе сразу дам совет: если убьешь кого-нибудь, не говори мне об этом.

– Неужели люди и правда в этом признаются?

– Ты даже не представляешь. Ответчики, как правило, не имеют юридического образования. Они не всегда знают, что может выдать их причастность к преступлению, а что – нет. И если что, я сейчас не про личный опыт говорю. – На его губах заиграла легкая улыбка. – И второй совет: если тебя обвинят в убийстве, найми себе намного более опытного юриста, чем я.

– Хочешь сказать, ты никогда не вел таких дел?

– Вопреки твоим предположениям, убийства совершаются не так уж и часто. И обычно юристы занимаются такими делами на более позднем этапе карьеры.

– Тогда какие же дела ведешь ты?

– Любые, какие подворачиваются. Мне не приходится выбирать. Обычно все бывает довольно банально.

Я бросил на него насмешливый взгляд.

– Я думал, что работа – это твоя большая страсть.

– Так и есть.

– Тогда мне странно слышать про «довольно банальные» дела.

– Я хотел сказать, что большинству людей они могут показаться банальными. Если твои представления об этой работе ограничиваются телевизионными судебными драмами, то ты разочаруешься, когда узнаешь, что в реальности я обычно защищаю подростков, укравших из магазина лак для ногтей, или мелких преступников, попавшихся по собственной глупости. – Он встал и принялся собирать пустые тарелки и чашки. – В социальном плане я в любом случае остаюсь в проигрыше. Люди либо думают, что я ради денег выпускаю на свободу убийц и насильников, либо считают меня ужасно скучным.

Я невольно встал и принялся помогать ему, и наши руки переплелись между грязной посуды.

– Предлагаю прийти к компромиссу и сказать, что ты ради денег выпускаешь на свободу подростков, ворующих из магазинов.

– А может, лучше скажем так: я работаю ради того, чтобы ни одна судебная ошибка не сломала кому-нибудь из молодых людей жизнь.

Я бросил в него выпавшую на стол ягоду голубики, и она отскочили от его носа.

– Ну, что скажешь? – спросил он.

Я просто убирал посуду. И был полностью сосредоточен на этом занятии.

– Ты… ты правда так переживаешь из-за этого?

– И это наблюдение заставило тебя запустить в меня ягодой?

– Возражаю! Давление на свидетеля!

– Ты знаешь, что в нашей стране такое не пройдет?

– Что же вы тогда делаете, если прокурор начинает явно зарываться?

– В таких случаях мы либо полностью доверяем мнению судьи, который должен разобраться в ситуации, – и судьи обычно разбираются, даже самые сумасбродные. Либо высказываем вежливое замечание вроде: «Милорд, мне кажется, что уважаемый прокурор принуждает к даче свидетельских показаний».

– Подумать только, – сказал я с глубоким вздохом, – а я уже представил себе, как ты вскакиваешь со своего места и с помощью буквы закона ставишь на место какого-нибудь выскочку из прокуратуры!

– Ты имеешь в виду безукоризненного государственного служащего из Королевской службы уголовных преследований?

– Черт возьми, Оливер! – От его имени у меня на языке осталось приятное бодрящее послевкусие. Как от сахара с корицей. – Ты лишаешь систему уголовного правосудия всяческого намека на забавность.

Он осторожно взял еще одну ягоду голубики и бросил ее в меня. Она отскочила от моей брови.

– Это еще за что? – спросил я, стараясь изобразить в своем голосе наигранное возмущение.

Его губы изогнулись в улыбке, теплой и тягучей, как кленовый сироп.

Глава 13

Оливер мыл посуду, а я по большей части путался у него под ногами. Впрочем, по-другому заниматься домашними делами у меня никогда не получалось.

– Кхм, – сказал я, засунув большие пальцы в карманы брюк и стараясь выглядеть непринужденным. – Спасибо за еду. Спасибо, что не выгнал на улицу. Думаю, мне пора…

Оливер тоже засунул большие пальцы в карманы брюк, а затем тут же вытащил их, словно сам не понял, зачем он это сделал.

– Можешь остаться. То есть если ты не… Думаю, нам нужно кое-что обсудить. По поводу реализации нашего плана.

Это уже было больше похоже на привычного Оливера. По крайней мере, того Оливера, к которому привык я. Похоже, он просто решил на время пожалеть меня, когда узнал о болезни отца.

– Реализации? Такими разговорами ты способен вскружить голову!

– Люсьен, я не собираюсь кружить голову. Но я должен убедиться, что нам все это не выйдет боком.

Я небрежно махнул рукой и свалил крошечную вазу с цветами, которую Оливер только что снова поставил на стол.

– Вот черт. Извини. Но неужели все так сложно? Разве мы не можем просто жить своими жизнями, а если нас кто-то спросит, отвечать, что встречаемся?

– Как раз именно об этом я и хотел поговорить. Мы будем так говорить всем, кто начнет нас спрашивать? А как насчет Бриджет?

– Да, – я пытался поставить цветы обратно в вазу, но ничего не выходило, – она уже знает о нас всю правду.

– И ты собирался рассказать мне об этом? Или же предпочел, чтобы я выставил себя перед ней дураком, рассказывая выдуманную нами ложь?

– Бридж – исключение. От Бридж у нас не должно быть секретов. Она моя лучшая подруга-натуралка. С ней так нельзя.

Оливер наклонился и двумя легкими жестами поправил букетик так, что из лохматого пучка – немого укора моей криворукости – он превратился в нечто прекрасное и восхитительное.

– Но всем остальным будем говорить, что мы встречаемся.

– Именно. Да, забыл сказать, есть еще один парень на работе, который, типа, тоже в курсе происходящего.

– Парень с работы, ради которого вся эта афера и была придумана?

– Да нет, на самом деле это он все придумал. Так что это неизбежно. Но зато, – я снова хотел взмахнуть рукой, но вовремя одумался, – у него суфле с голубикой вместо мозгов, так что, возможно, он уже все забыл.

Оливер вздохнул.

– Ладно. Значит, для всех, кроме Бриджет и того джентльмена с твоей работы, мы с тобой встречаемся?

– Еще я не могу обманывать маму.

Очередной вздох.

– Значит, для всех, кроме Бриджет, джентльмена с твоей работы и твоей матери, мы встречаемся?

– Остальные мои друзья тоже могут не поверить. Потому что я говорил им, что терпеть тебя не могу. А еще им может показаться подозрительным, что после стольких лет, когда моя личная жизнь напоминала сплошную катастрофу, у меня вдруг наладились стабильные продолжительные отношения, причем в тот момент, когда они мне были особенно нужны, чтобы не вылететь с работы.

– И, – Оливер изогнул брови с многозначительным и ехидными видом, – они скорее поверят, что ты придумал изощренный план разыграть фиктивные отношения, чем в то, что изменил свое мнение по поводу меня?

– План не был изощренным. Это ты делаешь его таким.

– А ты, получается, совсем его не продумывал?

– Да. Такой уж у меня стиль жизни.

Он с мрачным лицом скрестил руки на груди.

– Если ты еще не забыл, то мы оба состоим в фиктивных отношениях. И у нас ничего не выйдет, если мы не будем прикладывать усилий.

– Господи, Оливер, – от раздражения я снова сбил букет, – лучше бы уж я в самом деле стал с тобой встречаться!

После этих слов он оттеснил меня от кухонного стола и стал прибираться на нем, как мне показалось, в состоянии пассивной агрессии.

– Мы ведь пришли к согласию, что оба не хотели бы ничего подобного.

– Ты прав. Это было бы ужасно. – За исключением французских тостов. И уютного джемпера. И тех коротких мгновений, когда он забывал о том, что на самом деле считает меня придурком.

– Раз уж мы с тобой взяли на себя эти обязательства, значит, нужно все сделать достойно. – Он так энергично воткнул тюльпан обратно в вазу, что сломал стебель. – И мы никому не скажем о том, что наш роман – всего лишь жалкая фальшивка, которую придумали два одиноких человека. А еще нам придется проводить время вместе, как если бы мы на самом деле встречались.

Я начал опасаться за судьбу остальных цветов, поэтому подошел к столу и вынул их из его пальцев.

– Прости, что немного проболтался насчет нашего секрета. Но больше такого не повторится.

Он долго стоял молча, поэтому я начал снова вставлять цветы в вазу. Выглядел букет не слишком красиво, зато ни один цветок больше не сломался.

– И, – неохотно добавил я, – можем обсудить реализацию и все прочее, если, по-твоему, это так необходимо. Только скажи, когда ты соберешься это делать… и я весь буду к твоим услугам.

– Думаю, лучше будет обсуждать проблемы по мере их поступления. Но ты все равно можешь остаться. Если хочешь. Если у тебя нет других обязательств.

Обязательств? Ох, Оливер.

– Меня пригласили на один вечер с танцами еще в 1953 году, но я решил пропустить его.

– Должен предупредить, – сказал он и холодно посмотрел на меня, из чего я сделал вывод, что его совсем не впечатлило мое блестящее остроумие, – у меня очень много работы, которую я должен сделать.

– Тебе помочь? – Если честно, я не особенно люблю помогать. И предложил это только из вежливости. А потом, я был готов на что угодно, лишь бы не возвращаться в пустую, заброшенную квартиру и думать о том, что мой отец, к которому я питал смешанные чувства ненависти и безразличия, может скоро умереть.

– Спасибо, не надо. Речь идет о конфиденциальной информации, к тому же у тебя нет юридического образования, и ты уже мне помог – развел ужасную грязь, пока прибирался.

– Ладно. Тогда я… просто посижу тут? Надо же нам как-то научиться уживаться друг с другом.

– Ну зачем так уж прямо? – Похоже, он решил забить на попытку поставить цветы в вазочку. – Располагайся, чувствуй себя как дома. Можешь почитать, посмотреть телевизор или… Извини, понимаю, я не самый лучший хозяин.

Я пожал плечами.

– На самом деле я чувствую себя здесь почти как дома. Разве что обстановка тут получше, а на мне – побольше одежды.

– И будет здорово, если ты не начнешь тут раздеваться.

– Не волнуйся. Я усек правила: никаких поцелуев, никаких непристойных фоток, никакой наготы.

– Да. Понимаешь, – он рассеянно взмахнул руками, – я думаю, что такие моменты могут добавить лишние сложности в наши фиктивные отношения.

– А меня никак не назовешь ни лишним, ни чересчур сложным.

Повисла неловкая пауза.

– Так, – сказал он наконец, – ты все-таки останешься?

И одному богу известно почему, но я кивнул.

Мы расположились в гостиной: я развалился на диване, Оливер сел, скрестив ноги, на полу, вокруг него были разложены документы, а на коленях – ноутбук. Не скажу, что я чувствовал себя не в своей тарелке, но и расслабиться толком не получалось. Наше общение по-прежнему сводилось к перебранкам, и эта попытка просто посидеть рядом и насладиться тишиной стала для нас чем-то новеньким. Или, по крайней мере, для меня. Оливер с головой ушел в свою юриспруденцию: он склонился над ноутбуком, его пальцы порхали по клавиатуре, и у меня сложилось впечатление, что он уже забыл о моем существовании.

Я отыскал пульт, включил телевизор, робко настроил его на просмотр уже вышедших программ канала Ай-ти-ви, пролистал самые свежие и нашел шоу «Идеальный кандидат». Надо же – уже два выпуска. Здорово.

Я нажал на воспроизведение.

И сразу же на меня выскочил тридцатисекундный клип, в котором рассказывалось о том, каким мой отец был крутым: кадры его выступлений чередовались с фрагментами интервью других музыкантов, наверняка знаменитых, но то ли слишком старых, то ли слишком молодых, чтобы я их мог узнать, и все хором повторяли: «Джон Флеминг – легенда шоу-бизнеса», или: «Джон Флеминг – выдающийся рок-музыкант, ему по силам все: прогрессив-рок, фолк и даже классический рок», или: «Джон Флеминг – мой герой вот уже тридцать лет». Я едва не выключил телевизор, но тут на экране появился новый ролик, и я понял, что примерно то же самое говорили о Саймоне из группы Blue.

Когда они наконец прекратили так беззастенчиво рекламировать участников жюри, действие перенеслось в студию, где все четверо исполнили довольно странную версию песни «Всегда» дуэта Erasure, после чего зрители разразились такими бурными аплодисментами, словно они стали свидетелями какого-нибудь грандиозного события: то ли фестиваля «Лайв Эйд»[24], то ли Нагорной проповеди. На мой неквалифицированный, но весьма критический взгляд, соло на флейте там было хоть и лишним, но вполне сносным, а вот рэп-вставка от Профессора Грина – уже ни в какие ворота.

Затем началось собственно шоу – это был самый первый эпизод, поэтому они начали долго и нудно рассказывать про его формат, причем я понял только половину из того, что они говорили, а ведущая – я точно был уверен, что это не Холли Уиллоби[25], но могу и ошибаться, – не поняла вообще ничего. Там было что-то про очки, про торг, про то, что судьи могут получить шальную карту, которая позволяет им похищать участников шоу, что участники имеют возможность выбирать кого-нибудь из судей, хотя обычно они этого не делают. И наконец, кто-то вышел на сцену и завопил агрессивную и крайне эмоциональную версию песни «Аллилуйя»[26], пока его не перебила одна из участниц группы Pussycat Dolls.

Выпуск продолжался около часа с перерывами на рекламу. Все участники подпадали под один из шести основных типажей, фигурирующих в подобных шоу: дерзкий пацанчик с завышенным самомнением, которое никто не разделает и никто не желает его выбирать; пустое место, которое все-таки выберут, но срежут в первом же туре; человек с трагической историей; чудак, который доберется до четвертьфинала и даже выступит лучше победителя; тот, кого, по идее, должны недооценить, однако этого не случится, потому что в действие вступит феномен Сьюзан Бойл[27]; красивый и талантливый, которого зрители будут дружно ненавидеть за красоту и талант. Между выступлениями и приторно-сладкими роликами, в которых показывали семьи и дома участников, судьи обменивались репликами, типичными для людей, никогда прежде не встречавшихся и не имевших ничего общего, кроме того, что карьера всех их достигла той стадии, когда судейство в реалити-шоу – самый лучший из возможных вариантов.

Я хочу сказать, что это шоу, конечно, дико раздражало меня, но было вполне смотрибельным. Даже Оливер время от времени поглядывал на экран телевизора, а иногда и комментировал происходящее. И, похоже, до него не дошло, что к подобным телепрограммам нужно относиться исключительно с иронией, потому что он мог сказать нечто вроде:

– Я очень переживал за ту робкую девушку в очках и с брекетами. Она так исполнила «Золотые поля»[28], что у меня сердце растаяло.

В такие моменты я начинал жалеть о том, что у меня под рукой не было голубики, которой можно было бы запустить в него.

Наконец, мы добрались до момента, где Джон Флеминг сделал серьезную ставку на девушку с губной гармошкой (она была из разряда странненьких, тех, кто дойдет только до четвертьфинала), но Саймон из Blue разыграл свою шальную карту и забрал девушку себе. Это был самый крутой момент. Отец старался сохранять спокойствие, но было видно, как он взбешен. За эти тридцать секунд я стал фанатом Саймона, хоть и не смог бы вспомнить ни одной из его песен.

Сам не знаю почему – можете назвать это мазохизмом или стокгольмским синдромом, а может быть, потому, что меня вдруг охватило какое-то странное теплое чувство, но я включил второй выпуск. Он мало чем отличался от предыдущего: судьи по-прежнему не понимали, о чем им друг с другом говорить, ведущая, похоже, так и не разобралась в правилах, а участники все так же рассказывали душещипательные истории об умерших бабушках и о том, как им приходилось подрабатывать в супермаркете «Теско». Мы даже начали сопереживать им: нас выгоняли из шоу вместе с мамой троих детей, которая вложила всю душу в двухминутную версию песни «Наконец-то»[29], но за нее никто не проголосовал, хотя потом судьи и сокрушались, что зря они так поступили, надо было проголосовать, но вскоре про нее все забыли. Потом мы с интересом смотрели выступление семнадцатилетнего паренька, который робко выглядывал из-под своей невероятно лохматой и длинной челки, его пальцы с ногтями, выкрашенными в черный цвет, крепко сжимали микрофон, когда он на удивление трогательно и нежно исполнял песню «Взбегая на холм»[30].

– Ого, – заметил Оливер, отрывая взгляд от своего ноутбука, – это было здорово.

Судьи, похоже, разделили его мнение, потому что Эшли Робертс и Профессор Грин устроили настоящую войну ставок за этого участника. В конце концов Эшли Робертс сдалась, но в этот момент Джон Флеминг – преисполненный драматизма, отточенного за долгую карьеру, которая, если верить вводной части, успешно продолжалась вот уже пять десятилетий – вскочил со своего места и разыграл свою шальную карту. И тому парню – Лео из Биллекрея – надо было выбирать между профессором и моим отцом.

Разумеется, тут же началась реклама, и после того, как мы просмотрели ролик компании, занимавшейся автострахованием, снова заиграла напряженная музыка, и Джон Флеминг приготовился произнести речь, которая подтолкнула бы участника сделать выбор в его пользу.

Он уселся на свое место, опустив руку на подлокотник кресла и подперев пальцами щеку, и стал внимательно рассматривать Лео из Биллекрея своими зелено-голубыми глазами.

– О чем ты думал, – начал он с едва уловимым провинциальным говором, благодаря которому ему удавалось произвести впечатление умудренного жизнью, но вместе с тем искреннего человека, – пока пел эту песню?

Лео смущенно сморщил лоб под своей челкой и пробормотал что-то мимо микрофона.

– Не спеши, сынок, – сказал ему Джон Флеминг.

Камера быстро показала других судей: все они сидели с напряженными и невероятно серьезными лицами.

– Об отце… – выдавил из себя Лео, – …он умер. В прошлом году. У нас с ним было много разногласий. Но музыка всегда сближала нас.

Затем последовала идеальная телевизуальная пауза. Джон Флеминг наклонился вперед.

– Ты чудесно выступил. Я вижу, как много значит для тебя эта песня, сколько души ты вложил в ее исполнение. Я уверен, что отец гордился бы тобой.

Что.

За.

Хрень.

Ладно, мне правда было жаль этого Лео из Биллекрея – очевидно же, что он сильно переживает утрату, несмотря на дерьмовые отношения с покойным отцом. Но это никак не отменяло того, что мой, покинувший меня отец ведет душеспасительные беседы о ценности семейных уз с каким-то придурком из Эссекса на национальном телевидении, пока я смотрю на все это, сидя на диване в доме моего фиктивного парня.

Оливер посмотрел на меня:

– С тобой все хорошо?

– Ага, да зашибись, как же может быть иначе?

– Слушай, я ничего не хочу сказать, но если тебе вдруг станет не по себе, и ты, ну не знаю, захочешь это обсудить, обращайся, я всегда к твоим услугам.

На экране телевизора Лео из Биллекрея отчаянно кривил рот, чтобы не расплакаться, и это придавало ему мужественный и благородный вид, который наверняка помог парню завоевать сердца зрителей. Между тем Джон Флеминг продолжил разоряться на тему того, как ему хотелось заполучить Лео в свою команду.

– Это известно немногим, – сказал он, – но я никогда не знал своего отца. Он погиб на Западном фронте еще до моего рождения, и я всегда сожалел о том, что его не было в моей жизни.

Нет. Это известно не немногим. Я не знал об этом. И теперь Лео из Биллекрея, а также Саймон из группы Blue и еще черт знает сколько миллионов зрителей, смотревших шоу в прямом эфире, оказались ближе моему отцу, чем я. Мне все сложнее было сдерживать свое злорадство из-за того, что этот ублюдок болен раком.

Как бы там ни было, но Лео из Биллекрея выбрал своим наставником Джона Флеминга. Я уже хотел положить конец моим страданиям и прервать просмотр, но, как ни странно, мне показалось, что таким образом я позволю отцу победить. Я даже точно не знал, каково это – ощущать, что он победил, но был полон решимости не допустить этого. Поэтому тупо уставился в экран, на котором вновь закрутилась карусель талантов.

Кажется, у меня разболелась голова. Оливер, Джон Флеминг, Лео из Биллекрея, угроза увольнения – все это уже было чересчур для моего мозга. И чем старательнее я пытался разобраться хотя бы с одной из проблем, тем быстрее крутились все эти мысли, словно глина на гончарном круге у неумелого гончара. Поэтому я просто закрыл глаза и сказал себе, что, когда снова их открою, все происходящее уже не будет казаться мне такой бессмыслицей.

Глава 14

– Люсьен?

Я открыл глаза и увидел прямо перед собой лицо Оливера.

– Вчемдело?

– Я думал, ты уснул.

– Не уснул. – Я резко встал, и мы с Оливером едва не столкнулись лбами. Я ни за что не позволю ему думать, будто я из тех людей, кто привык засыпать за просмотром телевизора. – Сколько сейчас времени?

– Начало одиннадцатого.

– Правда? Вот дерьмо. Что же ты раньше меня не разбудил? То есть не разбудил, а не напомнил мне об этом.

– Извини. – Он осторожно откинул с моего лба прилипшую прядь волос. – У тебя был тяжелый день, я не хотел тебя тревожить.

Я огляделся – в гостиной все было прибрано, значит, Оливер закончил свою работу, и, возможно, уже достаточно давно. Блин.

– Просто не верится: я завалился к тебе домой как снег на голову, настоял, чтобы мы продолжили наши фиктивные отношения, потом жаловался, что у моего отца рак, долго спорил о том, как нам все организовать, заставил тебя смотреть реалити-шоу, а потом и вовсе уснул!

– А еще ты бросил в меня ягодой голубики.

– Тебе следовало бы отшить меня.

– Я уже пытался. Но не вышло.

– Я серьезно. Если хочешь порвать со мной, на этот раз я не стану возражать.

Оливер пристально посмотрел мне в глаза.

– Но я не хочу этого.

Чувство облегчения охватило меня и стало буквально распирать изнутри, как несварение желудка.

– Да что ты вообще за человек такой?

– Я думал, мы уже подыскали исчерпывающие определения. Я нудный, напыщенный, скучный и безнадежный. Никто больше не желает иметь со мной дела.

– Но ты готовишь потрясающие французские тосты.

– Да, – выражение его лица стало печальным, и в этом было особое очарование, – и мне уже начинает казаться, что это единственная причина, по которой мои предыдущие отношения не заканчивались, едва начавшись.

Сам не знаю почему, но я вдруг вспомнил, что мне нельзя целовать его.

– Ты еще можешь успеть на метро, пока его не закрыли, – продолжил он, – или, если хочешь, я вызову такси.

– Все в порядке. Если что, я сам вызову «Убер».

– Лучше бы ты этого не делал. Их бизнес-модель крайне неэтична.

Я удивленно уставился на него.

– Кажется, ты только что ясно дал мне понять, почему никто не желает с тобой встречаться.

– Потому что я не пользуюсь «Убером»? Довольно необычное объяснение.

– Потому что у тебя по любому поводу есть свое особое мнение.

– Разве то же самое нельзя сказать о большинстве остальных людей?

По крайней мере мне больше не хотелось поцеловать его.

– Я имею в виду не суждения вроде: «Мне нравится сыр» или: «Я считаю, что Джон Леннон был сильно переоценен», а вот такие высказывания, как: «Тебе не стоит пользоваться «Убером» из-за отношения к сотрудникам» или: «Ты не должен есть мясо, потому что это наносит вред окружающей среде». Из-за таких суждений люди начинают чувствовать себя виноватыми.

Оливер удивлено моргнул.

– Я не хочу ни у кого вызывать чувство вины и никому не навязываю свой выбор…

– Оливер, ты только что посоветовал мне не пользоваться «Убером»…

– Вообще-то, я сказал, что лучше бы ты не вызывал «Убер». Но ты все равно можешь это сделать, если хочешь…

– Ага… – в этот момент мы снова приблизились друг к другу, я почувствовал исходившее от его тела тепло, увидел, как двигались его губы, пока он спорил со мной, – только ты будешь презирать меня, если я все-таки сделаю это.

– Нет, не буду. Я понимаю, что у тебя другие приоритеты.

– Но твои приоритеты – самые правильные.

Он нахмурил лоб.

– Кажется, тебе удалось сбить меня с толку. Я не понимаю, из-за чего ты споришь со мной?

– Ладно. – Я вздохнул, пытаясь успокоиться. – Попробую объяснить. Большинство людей понимает, что капитализм – это эксплуатация, а изменения климата представляют собой серьезную проблему, и что мы своим поведением можем так или иначе поддерживать то, что нехорошо и несправедливо по своей природе. В этом ты не одинок. Но многие из нас предпочитают пользоваться довольно сомнительной стратегией – просто не задумываться об этом, ведь так проще жить. Когда же нам об этом напоминают, мы испытываем грусть, а грустить мы не любим и поэтому злимся.

– Ох, – вздохнул он с удрученным видом. – Теперь я понимаю, какой неприглядной кажется тебе моя позиция.

– Но есть в этом и нечто восхитительное, – с неохотой признал я. – Из-за чего твое поведение раздражает еще больше.

– Ты уж извини меня за столь избирательный подход, но… я не ослышался – ты только что назвал меня восхитительным?

– Тебе, наверное, показалось. А сейчас я, как бы иронично это ни звучало, все-таки вызову «Убер», потому что на метро уже не успеваю и у меня нет налички чтобы поехать на такси.

Он откашлялся.

– Если хочешь, ты мог бы остаться у меня на ночь.

– Ух ты! Не ожидал, что ты готов зайти так далеко в своем стремлении не поддерживать бизнес-модель «Убера».

– Нет, я просто подумал, что так будет… что это, – он застенчиво пожал плечами, – для большего правдоподобия.

– Думаешь, кто-нибудь обратит внимание на то, где я сплю? Или ты считаешь, что за нами следит ФБР?

– Мне кажется, что за пределами Соединенных Штатов наблюдение скорее будет вести ЦРУ. Но вообще-то я думал о папарацци.

Он был прав. Все эти годы меня часто фотографировали, когда я по утрам выходил из разных домов от разных людей.

– И ты меня совсем не стеснишь, – смущенно добавил он. – У меня есть лишняя зубная щетка, и я могу поспать на диване.

– Я не допущу, чтобы ты спал на диване в своем собственном доме.

– А я не допущу, чтобы на диване ночевал мой гость.

Повисла долгая пауза.

– Что ж, – заметил я, – если мы оба не можем спать на диване, то я либо поеду домой, либо…

Оливер теребил рукав своего джемпера.

– Думаю, мы оба уже достаточно взрослые, чтобы провести ночь на одной кровати без происшествий.

– Слушай, я понимаю, что, когда мы вышли из ресторана, я немного переборщил. Обычно я не набрасываюсь на людей без приглашения. Так что обещаю, никаких происшествий не будет.

– Тогда, думаю, нам пора подняться наверх – уже поздно.

Итак, я согласился провести ночь с Оливером. То есть не с Оливером. Скорее в непосредственной близости от него.

Только вот в тот момент, как бы ни старался убедить себя в обратном, я не видел особенной разницы между этими двумя понятиями.

Когда я увидел, что Оливер спит в темно-синей клетчатой пижаме, меня это даже не удивило. И, разумеется, постель была застелена по-взрослому – это вам не просто всунуть одеяло в пододеяльник и кое-как кинуть его на матрас.

– Что ты так внимательно рассматриваешь? – спросил он.

– Я думал, такие пижамы перестали покупать году так в 1957-м. Ты сейчас напоминаешь медвежонка Руперта[31].

– Не помню, чтобы медвежонок Руперт носил нечто подобное.

– Нет. Но если бы ему попалась эта пижама, он бы ее точно надел.

– По-моему, ты заблуждаешься.

Я принял позу, которая, как мне казалось, придавала сходство с истинным юристом:

– Ваша честь. Достопочтенный обвинитель заблуждается.

– Мне кажется, – похоже, Оливер воспринял мои слова слишком уж серьезно, – если только ты не провел тщательной экспертизы в этой области, твои рассуждения о том, что мог бы носить медвежонок Руперт, суд вряд ли принял бы к рассмотрению, если бы даже такой судебный процесс вообще имел место быть.

– Ваша честь. Этот достопочтенный джентльмен обижает меня.

Оливер стал с капризным видом кусать губы.

– Но ведь это ты сказал, что я похож на медвежонка Руперта.

– А что тут обидного? Медвежонок Руперт – милый.

– Да, но он – мультяшный медведь, поэтому я не уверен, что твои слова можно расценивать как комплимент. И кстати, у меня есть еще запасные пижамы, могу одолжить тебе.

– Что? Ну уж нет! Я не маленький ребенок из диснеевского фильма.

– Значит, ты будешь спать полностью одетым или совсем голым?

– Я… я об этом не подумал. – На мгновение я полностью растерялся. – Послушай, у тебя есть лишняя футболка или что-нибудь в этом роде?

Он принялся копаться в ящике комода и извлек оттуда идеально выглаженную простую серую футболку. Я с большим трудом воздержался от дальнейших комментариев и ушел в ванную переодеваться. Обычно я намного больше внимания уделяю тому, какое белье увидит на мне мой новый парень, не в последнюю очередь из-за того, что мои фото в нем могли попасть в газеты. Одним из немногих плюсов периода моего саморазрушительного загула стала огромная коллекция сексуальных трусов. Под «сексуальными» я имею в виду, что в них мой член казался больше, а попа – дерзко торчала, но там не было никаких разрезов в паху, и эти трусы не были съедобными. Однако в тот день на мне были мои самые удобные плотно облегающие боксеры, ведь я не предполагал, что кто-то может их увидеть.

Они были бледно-голубые с крошечными белыми ежиками. От футболки Оливера пахло кондиционером для белья и добропорядочностью, и она оказалась такой длинной, что полностью скрывала дизайн трусов. Меня это устраивало, потому что миссис Туфф[32] – нет, это не прозвище моего члена, так я называю принт с ежиками – свела бы на нет все мои шансы.

Когда я вышел из ванной, Оливер уже был в постели. Он сидел, прислонившись спиной к изголовью кровати и уткнувшись носом в «Тысячу сияющих солнц»[33]. Я быстро шмыгнул под одеяло и завозился там, стараясь сесть поближе к нему, но не настолько близко, чтобы вызвать у него нехорошие подозрения.

– Я чувствую себя как персонаж дурацкого юмористического шоу, – сказал я.

Оливер перевернул страницу.

– Ты, наверное, просто неправильно носишь пижаму? – спросил он, даже не поднимая глаз.

– Что?

– Да, попробуй надеть только штаны и опустить их низко на бедрах, так чтобы виден был твой идеальный пресс.

– Может, как-нибудь в следующий раз?

Я на минуту задумался.

– Ты хочешь сказать, что у тебя идеальный пресс?

– Мне кажется, тебя это совершенно не касается.

– А если кто-нибудь спросит? Я должен знать, для большего правдоподобия.

Уголки его губ слегка дрогнули.

– Можешь ответить, что ты джентльмен, и к тому же мы еще так далеко не заходили.

– Ты, – сказал я со сдавленным вздохом, – просто ужасный фиктивный парень!

– Я просто пытаюсь накалить фиктивные страсти.

– Надеюсь, что это того стоит.

– Можешь не сомневаться.

Я не ожидал такого ответа и не знал, что сказать. Поэтому просто молча сидел на кровати и обдумывал, что имел в виду Оливер под «можешь не сомневаться».

– Интересная книга? – спросил я, пытаясь отвлечься от размышлений.

– Более-менее, – ответил Оливер и бросил на меня быстрый взгляд. – Ты слишком разговорчивый.

– А ты… наоборот.

– Уже поздно. Я немного почитаю, а потом лягу спать.

– Еще одна причина, по которой парни с тобой не задерживались.

– Люсьен, ради бога, – бросил он, – мы договорились, что постараемся быть полезными друг другу. Завтра утром мне на работу, а сейчас ты лежишь у меня в постели в обтягивающих трусах с ежиками. Я делаю все возможное, чтобы сохранить хоть какое-то ощущение нормальной жизни.

– Если тебя это так расстраивает, я могу уйти вместе с моими облегающими трусами.

Он положил книгу на прикроватную тумбочку и начал массировать виски. Я уже не раз замечал у него этот жест.

– Прости. Я не хочу, чтобы ты уходил. Давай попробуем уснуть?

– Ну… хорошо.

Он тут же выключил свет, а я постарался улечься так, чтобы не нарушить его личного пространства и не задеть его чувства приличия. Матрас у него был жестче моего, но намного удобнее и, возможно, гораздо чище. Я почувствовал запах, исходивший от простыней, – свежий и теплый, так пахнет только что испеченный хлеб, и почти ощущал тело Оливера, лежащее рядом со мной. Это одновременно успокаивало и раздражало меня. Черт с ним.

Минуты медленно перетекали в часы. Я старался быть хорошим соседом по кровати, но, как назло, все тело у меня начало чесаться и покалывать, к тому же я страшно боялся пукнуть. Дыхание Оливера было достаточно ровным, и я начал прислушиваться к своему, мне казалось, что я дышу шумно, как Дарт Вейдер. И тут в моей голове обосновалась ужасная мысль, от которой я никак не мог избавиться.

– Оливер, – прошептал я. – У моего отца рак.

Я уже был готов к тому, что он скажет, чтобы я заткнулся и не мешал ему спать или просто выгонит из кровати, но вместо этого он повернулся ко мне.

– Могу себе представить – как тяжело свыкнуться с такой мыслью.

– Я не хочу с этим свыкаться. Я вообще не хотел с ним знакомиться лично. Но раз уж это случилось, мне кажется ужасно несправедливым, что я узнал его как человека, больного раком. – Я всхлипнул в темноте. – Он самоустранился из нашей жизни и не захотел быть мне отцом, почему он теперь думает, что я приму его только из-за этого дерьма?

– Возможно, ему страшно.

– Да, только когда страшно было мне, его не было рядом.

– Нет, он действительно плохой отец, и ты вправе наказать его за это, если хочешь. Но ты думаешь, от этого будет какая-то польза?

– Польза кому?

– Кому угодно, но прежде всего я подумал о тебе. – Под надежным покровом одеяла его пальцы погладили мою руку. – Наверное, тебе было тяжело жить, когда он бросил вас. Но я не уверен, что твоя жизнь станет легче после того, как ты бросишь его.

Я долго молчал.

– Ты считаешь, я должен с ним встретиться?

– Решать тебе, и я поддержу любое твое решение, но мне кажется, что стоит.

Я жалобно всхлипнул.

– В конце концов, – продолжал он, – если тебе станет совсем тяжко… ты можешь уйти в любую минуту.

– Понимаешь… это будет очень тяжело и очень болезненно.

– Как и многое в нашей жизни. Но нам все равно необходимо это делать.

Я чувствовал себя настолько подавленным, что даже не попытался пошутить насчет чего-то «тяжелого, болезненного, но необходимого».

– А ты, – спросил я, – составишь мне компанию? Если я соберусь?

– Разумеется.

– Ну ты понимаешь, для…

– Правдоподобия, – закончил он.

Оливер по-прежнему держал меня за руку. И я не предпринял попытки высвободить ее.

Глава 15

– Скажи-ка мне, Алекс, – сказал я, – как перевезти четырех слонов в «Мини-Купере»?

Для такого вопроса он задумался слишком уж надолго.

– Вообще-то слоны очень большие, поэтому даже один слон не влезет в «Мини-Купер». Но если это будут маленькие слоны, к примеру слонята, то тогда двух нужно посадить на переднее сиденье, а двух – на заднее?

– Мм… д-да. Верно.

– Хорошо. И это весь анекдот?

– Не совсем. А теперь скажи, как перевезти в «Мини-Купере» четырех жирафов?

– Жирафы тоже большие, но предположим, что и они маленькие. Тогда двоих мы… нет, подожди. Ну конечно! Сначала нужно вытащить из машины слонов, если предположить, что речь идет об одном и том же «Мини-Купере».

От такого ответа моя вселенная буквально взорвалась на части.

– Ладно, и последний вопрос.

– Вот чудесно! Этот анекдот кажется мне более осмысленным, чем те, которые ты обычно рассказываешь.

– Приятно слышать. Ну так вот. Последний вопрос. Возьмем тот же «Мини-Купер», но теперь задача у нас – два кита?

Еще одна пауза.

– Что? Как добраться до города Кита? Боже. Я плохо разбираюсь в таких вещах, но мне кажется, что надо ехать по трассе М40, а потом – М6. Но давай спросим у Риза?

Я уже собирался сказать что-то вроде: «О да, это смешно», подразумевая, конечно: «Я не въехал, о чем вообще речь», когда Алекс театрально сложил руки в рупор у рта и крикнул:

– Риз, можно тебя на секундочку?

Голова Риза Джонса Боуэна показалась из-за двери его закутка, который мы между собой называли «отделом пропаганды».

– Чем вам помочь, ребята?

– Ты, случайно, не знаешь, как доехать до Кита на «Мини-Купере»?

– Не совсем понимаю, почему для вас так важен именно «Мини-Купер». – Вид у Риза Джонса Боуэна был еще более растерянный, чем обычно, но он, как всегда, постарался помочь: – Значит, так, сначала вы едете по трассе А4 в сторону шоссе М4, потом – по шоссе М40, М6 и А9 в сторону трассы А90, оттуда сворачиваете на А96, и вы уже на месте.

– Спасибо? – неуверенно поблагодарил его я.

– Ты хочешь поехать в провинцию, Люк? Там бывает красиво.

– Ээ, нет. Я пытался рассказать Алексу анекдот.

Лицо Риза Джонса Боуэна удивленно вытянулось.

– Не понимаю, что такого смешного в поездках в провинцию? Уж от кого-кого, Люк, а от тебя я не ожидал такого снобизма.

– Да нет же, просто получился неожиданный каламбур. Это такая серия шуток про перевозку огромных животных в маленькой машинке. А последним в списке был кит.

– Но тебе же только что объяснили: чтобы добраться до Кита, нужно ехать по трассе А4 и далее, – жалобным тоном сказал Алекс.

– И не забывай о направлении на север, – добавил Риз Джонс Боуэн.

Я поднял руки, показывая, что сдаюсь.

– Ну все, все, я понял. Спасибо вам обоим за информацию. Кстати, Риз, я не собирался дурно отзываться о маленьких провинциальных городах. Ты ведь тоже из такого родом?

– Все в порядке, Люк. Я понимаю. – Он ободряюще кивнул. – К слову, если ты как-нибудь соберешься в Уэльс, у одного моего друга есть чудесный домик неподалеку от Пуллхели. Он может сдать его тебе по знакомству всего за триста фунтов в неделю.

Алекс радостно воскликнул:

– Не хочешь съездить туда с твоим новым парнем?

– Ага, если ты еще не забыл, то идея с новым парнем, которую, черт возьми, ты сам же мне и предложил, заключалась в том, чтобы все узнали: я встречаюсь с приличным человеком. Но я уверен, что даже самые прозорливые папарацци вряд ли отправятся в валлийскую глушь на случай, если я вдруг захочу провести там выходные.

– Ох. Ну что ж. Мы можем сделать так, как обычно поступают в Вестминстере.

– Это как? Химичить с возмещением личных расходов? – предположил я. – Или ты предлагаешь послать фотки моего пениса журналистам, притворяющимся девушками-подростками?

– Ой, Люк, я думаю, что оба эти примера были вырваны из контекста нечистыми на руку представителями прессы.

– Тогда о чем же ты говоришь?

– Ты должен организовать утечку информации. В следующий раз, когда будешь обедать с финансовым директором крупной международной новостной организации, невзначай обмолвись о том, что планируешь поехать в Уэльс.

Я тихо вздохнул.

– Неужели нам опять придется рассуждать на тему, с кем обычно обедают среднестатистические представители человеческого вида?

– Что ж, джентльмены, – объявил Риз Джонс Боуэн, резонно сделав вывод, что ему нечего особенно добавить к текущей дискуссии, – мне кажется, что я уже оказал вам посильную помощь. А теперь позвольте удалиться – мне нужно обновить мою страничку на Майспейс.

С этими словами он засеменил прочь, но его вмешательство позволило перевести наш с Алексом разговор в более вменяемое русло.

– Видишь ли, Алекс, я с самого начала не был уверен, что наш план сработает. А теперь готов во всеуслышание заявить, что не знаю, почему вообще согласился на все это.

Он медленно и ошарашенно моргнул.

– Как это не сработает?

– Да, на прошлой неделе мне удалось избежать очередного разноса в прессе, но я пытался обратиться к спонсорам, которые отказались от нас, и ни один из них не ответил. Так что они либо ничего не заметили, либо им просто наплевать.

– Я уверен, что им не наплевать, старина. Иначе бы они не пытались избавиться от тебя, как от проворовавшегося лакея. Тебе нужно привлечь их внимание.

– Единственный известный мне способ привлечения внимания, боюсь, еще больше все испортит.

Алекс открыл было рот, но я перебил его:

– И если ты сейчас скажешь, что все просто и достаточно только обручиться с герцогиней Кенсингтонской, то я воткну эту ручку тебе прямо в нос.

– Не говори глупостей. Я никогда бы так не сказал. Да и нет никакой герцогини Кенсингтонской.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. – Хотя, возможно, я ошибался и он ничего не понимал. – Ты знаешь кучу людей из светского общества, которые без труда обеспечат тебе публикации в Hello! или в Tatler, или в Horse & Hound, или в других подобных изданиях. Я же могу попасть разве что в Daily Mail да и то, если отсосу кому-нибудь у пожарного выхода.

– Вообще-то, я как раз хотел тебе предложить сходить со мной в клуб. За Миффи всегда таскаются разные мужчины с фотоаппаратами. То есть, – он поморщил нос, – обычно это журналисты, но в феврале произошел тот нелепый случай с похищением…

– Извини, ты хочешь сказать, что твою девушку похитили?

– Глупая история. Они думали, что ее отец – герцог Аргайлский, хотя на самом деле он граф Кумбкамденский. Мы тогда так смеялись.

Я решил не выяснять подробностей.

– Значит, ты думаешь, что если я пойду туда с тобой, то меня либо сфотографируют для журнала с лучшей репутацией, либо похитят международные террористы?

– В последнем случае о тебе тоже все напишут. Так что, как говорят нынешние подростки, – дело верняк.

Ради сохранения рассудка я решил, что сейчас не время объяснять Алексу все тонкости употребления сленга.

– Я спрошу у Оливера, свободен ли он, – сказал я и быстро убрался в свой кабинет, задержавшись ненадолго у кофемашины.

После воскресенья мы с Оливером время от времени обменивались фиктивными любовными посланиями, которые довольно быстро стали почти неотличимы от настоящих. Телефон всегда был под рукой, и мое восприятие времени теперь зависело от распорядка дня Оливера. Первое сообщение он всегда присылал мне рано утром, обычно с извинениями, что без дикпиков. Затем молчал до ланча, так как все это время занимался важными юридическими делами, а иногда продолжал работать и во время ланча, тогда я в течение всего дня не получал от него весточек. Ближе к вечеру он писал до и после посещения тренажерного зала, старательно игнорируя мои просьбы прислать свежие фотки его пресса. А когда он уже ложился спать, я забрасывал его назойливыми вопросами о книгах, которые он читал (с сюжетами этих книг я, как правило, знакомился в «Википедии»). В общем, все это длинное вступление служит только для того, чтобы сказать, как сильно я удивился, когда в 11:30 он неожиданно позвонил мне.

– Ты ошибся номером или кто-то умер? – спросил я.

– Ни то и ни другое. У меня было безумное утро, и я подумал, что будет немного подозрительно, если после такого я не позвоню человеку, с которым вроде бы как встречаюсь.

– То есть ты хочешь сказать, что твои коллеги заметят, как ты звонишь мне, но не обратят внимания на слова «вроде бы как встречаюсь»?

– Ты прав. – На минуту он замолчал. – Наверное, мне просто нужно было с кем-то поговорить.

– И ты выбрал меня?

– Я подумал, что если дам тебе повод посмеяться надо мной, мне самому станет легче.

– Странный ты человек, Оливер Блэквуд. Но если хочешь, чтобы над тобой посмеялись, я тебя не подведу. Что стряслось?

– Иногда люди только вредят себе.

– Так, если ты будешь продолжать в том же духе, боюсь, у нас ничего не выйдет.

Судя по всему, он пытался успокоиться и отдышаться.

– Ты, наверное, знаешь, что обвиняемые порой меняют свои показания, и нередко это происходит прямо во время судебных заседаний. Сегодня моего клиента спросили, почему на первых допросах по делу об ограблении он утверждал, что у него был сообщник. Которого я буду называть, скажем, Барри.

Пока Оливер рассказывал эту историю, интонации его голоса словно говорили: «Я изо всех сил стараюсь, чтобы даже мелкие воришки имели право на справедливый суд». Это вызвало у меня смешок намного раньше, чем следовало.

– Над чем ты смеешься?

– Над тобой. Мы ведь, кажется, договорились.

– Но, – возмутился он, – я пока не сказал ничего смешного.

– Это тебе только кажется. Продолжай.

– Ты меня смущаешь.

– Извини. Я просто рад тебя слышать.

– А. – Последовала долгая пауза. Затем Оливер откашлялся. – Ну так вот, моего клиента спросили, почему он прежде говорил, что был с Барри, а теперь утверждает, что пошел на преступление один. И мой клиент сказал, что он был сбит с толку. Когда прокурор спросил его, из-за чего это произошло, мой клиент объяснил, что был сбит с толку, потому что, я сейчас процитирую его: «Их с Барри постоянно арестовывали вместе».

– Ты не высказал возражений?

– Мы уже обсуждали это. И потом, даже если бы такая возможность была в британской судебной системе, что бы я сказал? Возражаю, но мой клиент – идиот?

– Ну ладно. Значит, ты просто начал тереть виски с грустным и разочарованным видом?

– Не помню, чтобы я делал нечто подобное, хотя и не могу поручиться, что такого никогда не было.

– И что же было дальше?

– Я проиграл. Хотя я тешу себя мыслью, что сделал все возможное, пытаясь спасти эту безвыходную ситуацию, даже охарактеризовал моего клиента как человека, сейчас будет еще одна цитата: «настолько честного, что он сообщил о своих предыдущих арестах, которые, впрочем, не являются доказательством его вины по нынешнему делу».

В этот момент я не удержался и рассмеялся:

– Твоей добросовестности можно позавидовать.

– Я рад, что хотя бы тебя смог развеселить. Значит, одному человеку сегодня я все-таки сделал что-то хорошее.

– Перестань. Ты ни в чем не виноват. Ты защищал этого парня всеми силами.

– Да, но когда мы проигрываем, мы предпочитаем делать это с честью, а не с позором.

– Знаешь, ты вызывал у меня сочувствие ровно до той минуты, пока не стал называть себя «мы».

Он тихо хихикнул.

– Мы очень сожалеем.

– Я надеюсь. Все-таки речь идет не о долбаной королеве.

– Не хочешь встретиться и выпить со мной после работы? – предложил он. Даже не предложил, а едва ли не выпалил скороговоркой. – Я думаю, нам надо чаще бывать вместе на людях. В интересах нашего проекта.

– Проекта? Мы же с тобой сейчас не в одной из серий «Доктора Кто» находимся. Но если ты так радеешь за успех нашей операции «Канталупа», то самый большой придурок во всех ближних графствах приглашает нас в дорогой частный клуб.

– И часто ты получаешь такие приглашения по работе?

– Я бы не сказал, – признался я. – Но мой план обзавестись респектабельным парнем пока не особенно успешен, потому что никто из наших спонсоров не обратил на него внимания. А поэтому мой очень милый, очень пафосный и очень, очень глупый коллега пригласил меня и моего парня пойти с ним в клуб, чтобы подогреть небольшой интерес у прессы. Но нам вовсе не обязательно это делать. Если честно, то мне кажется, это не самая удачная идея.

– Мы должны пойти. – Я сразу узнал этот решительный тон. – Главная цель этой затеи – улучшить твой публичный имидж. Если мы начнем отказываться от возможностей сделать это, то получится, что я отлыниваю от своих обязанностей твоего фиктивного парня.

– Ты уверен? Думаю, у тебя будут и другие возможности сыграть роль моего парня на публике.

– Уверен. К тому же это нормально, когда ты знакомишь своего парня с коллегами.

– Ты еще пожалеешь об этом. Но что-то мы заболтались. Я потом напишу тебе все… Ты не порвешь наши фиктивные отношения, если я использую слово «детальки»?

– Немедленно и без колебаний.

Я нажал отбой, и несколько минут спустя сообщил новость Алексу, который очень обрадовался после того, как вспомнил о приглашении.

Далее в списке дел, которые я собирался уладить в рабочее время, был звонок отцу, хотя я не мог поверить в то, что даже просто подумал об этом. Я откладывал его с воскресенья, но этот зануда Оливер ничего не упускает из вида, и если он вдруг спросит меня, как все прошло, я не хочу признаваться ему, что попросту сдрейфил.

Разумеется, когда дошло до дела, я понял, что не знаю телефона Джона Флеминга. Одна из особенностей знаменитостей заключается в том, что с ними не так-то просто связаться. Возможно, быстрее и эффективнее всего было бы узнать номер его телефона у мамы, но я уж точно не тот, кто ищет легких путей. По правде говоря, хотелось найти такой способ связаться с отцом, бросившим меня в детстве, чтобы у меня было как можно меньше шансов пообщаться с ним на самом деле.

На сайте отца я нашел имя его менеджера, а затем на сайте менеджера отыскал его телефон. Этим менеджером был парень по имени Регги Мэнголд, судя по всему, в 80-е он был довольно успешен, но теперь Джон Флеминг оказался его единственным крупным клиентом. Очень, очень медленно я набрал его номер на моем офисном телефоне, надеясь услышать автоответчик.

– «Таланты Мэнголда», – сказал хриплый голос с характерным говором кокни. Это был явно не автоответчик. – Мэнголд слушает.

– Мм. Привет. Мне нужно поговорить с Джоном Флемингом.

– А, хорошо. Я сейчас соединю вас с ним. Подождите секундочку.

Судя по отсутствию музыкальной заставки и сарказму, которым был буквально пропитан его ответ, я понял, что он не собирался ни с кем меня соединять.

– Нет, послушайте, он сам просил меня позвонить ему.

– Правда? Если только сиськи у вас намного красивее вашего голоса, но я в этом сильно сомневаюсь.

– Я его сын.

– Придумай какое-нибудь другое объяснение, не такое дурацкое.

– Меня зовут Люк О’Доннелл. Моя мать – Одиллия О’Доннелл. Джон Флеминг в самом деле мой отец, и он хотел поговорить со мной.

Регги Мэнголд рассмеялся хриплым смехом курильщика.

– Если бы мне платили по фунту за общение с каждым маленьким засранцем, пытающимся провернуть со мной этот фокус, я бы заработал кучу денег.

– Ну ладно, раз вы мне не верите, то как хотите. Но если вы передадите ему, что я звонил, будет здорово.

– Конечно, передам. Я прямо сейчас напишу ваше сообщение в моей воображаемой записной книжке. Кстати, как пишется О’Доннелл? С двумя или с тремя «л»?

– С двумя «н». И я звонил насчет его рака.

С этими словами я повесил трубку, испытывая чувство удовлетворения, благодаря которому меня даже ненадолго перестало тошнить. Но «ненадолго» было ключевым словом. Если честно, я не знаю, что было хуже: вновь разбередить старые раны, связанные с отсутствием отца в моей жизни, или попытаться выйти с ним на связь и понять, что ему это не особенно нужно. И да, я закончил этот разговор не самым лучшим образом, но, с другой стороны, если ты хочешь вернуть себе давным-давно утраченную семью, то почему бы не предупредить менеджера о возможном звонке сына? Это ведь такая малость?

Постепенно ко мне пришло осознание того, что даже если мой отец и правда отойдет в мир иной, то моими последними словами, адресованными ему, будут: «вали отсюда и подыхай». Было противно, что из-за этого я чувствовал себя полным дерьмом. Потому что в моей жизни было немало людей, которых я подвел и из-за которых имел все основания чувствовать себя полным дерьмом, но этого типа, Джона Флеминга, я никогда даже толком не знал.

В этом и заключалась главная проблема… я хотел бы сказать «мира», «взаимоотношений» или «человечества в целом», но думаю, что прежде всего я имел в виду себя. Потому что, как только я впускал кого-нибудь в свою жизнь, дальше все развивалось по одному из двух сценариев: либо они старательно терпели меня, хотя я этого совершенно не заслуживал. Либо, облив грязью, уходили, а иногда возвращались, чтобы полить грязью посильнее.

В этот момент я вдруг вспомнил, что все еще нахожусь в офисе, а моя работа подразумевает и другие обязанности, кроме того, чтобы сидеть в кабинете, звонить по личным делам и упиваться жалостью к самому себе. Я решил проверить почту.

Дорогой мистер О’Доннелл!

Я многие годы поддерживал НАВОЗЖ и всегда считал, что мои достаточно весомые пожертвования шли на благое дело. Однако недавно я увидел пример вашего личного поведения, а затем провел свое независимое расследование касательно, должен признаться, весьма грязной истории, связанной с вами. И теперь я вынужден сделать вывод, что сильно заблуждался. Я не буду давать деньги благотворительным фондам, которые платят людям, предающимся гомосексуально-наркотическим оргиям. Поэтому я прекращаю всякую спонсорскую поддержку вашей организации до тех пор, пока она продолжает ассоциироваться с вами и вашим стилем жизни.

С уважением,

Джей Клэйборн,

Кавалер Ордена Британской империи

Само собой разумеется, что копию письма он отправил доктору Фэрклаф, остальным сотрудникам нашего офиса и почти всем нашим клиентам, с которыми я вел переписку.

Я уже продумывал подробный план, как доползу до дома, напьюсь в хлам и отключусь под минимум тремя стегаными одеялами, когда из-за двери моего кабинета появилась голова Алекса.

– Ты готов, старик? Забронировать столик в столь короткий срок было непросто, но хорошо, что есть друзья, к которым можно обратиться за помощью.

О да! Вот блин!

Глава 16

Клуб Алекса назывался «Кадваладар» и выглядел в точности так, как и может выглядеть клуб, носящий имя древнего валлийского короля. Он скрывался от посторонних за надежными дверями неподалеку от Сент-Джеймс-стрит, внутри – сплошь дубовая отделка, кожа и люди, занимавшие свои почетные кресла года эдак с 1922-го. Я понимал, что отвертеться от этого выхода в свет у меня не получится, тем более что Алекс организовал все ради меня, да еще в такой короткий срок, поэтому пошел вместе с ним.

Алекс оставил записку человеку, которого я принял за беззаветно преданного своему делу дворецкого, что позже к нам присоединятся еще гости, и повел меня вверх по устланной синим ковром лестнице из красного дерева, которая своими размерами напоминала лестницу в Хогвартсе. Затем мы прошли между мраморных колонн в зал, который, судя по табличке над входом, назывался «Залом Бонара Лоу». Людей там было немного, и Алекс попросил, чтобы нам выделили большую софу под еще более внушительных размеров портретом королевы.

Я уселся на стул неподалеку, чувствуя себя довольно неуютно, отчасти из-за того, что стул был на удивление жестким, хотя и стоил, наверное, дороже, чем мой ноутбук; а отчасти потому, что весь прошедший день обернулся для меня чередой неудач. Да и атмосфера этого клуба не позволяла толком расслабиться. Складывалось ощущение, будто комната обставлялась с учетом того, что у ее посетителей может случиться удар, если они узнают, что их империи больше не существует. Я никогда не видел такого количества люстр в одном месте, даже в оперном театре, куда меня однажды случайно занесло.

– Правда, здесь уютно? – с радостной улыбкой спросил Алекс. – Не хочешь чего-нибудь, пока мы ждем наших леди? То есть мою леди и твоего парня-леди?

– Я не уверен, что «парень-леди» – корректный термин.

– Я очень извиняюсь. Все никак не могу привыкнуть. Нет, честно говоря, я считаю, это ужасно мило, что ты гомосексуал. Просто я никогда не приводил никого вроде тебя в этот клуб. Сюда даже леди стали пускать только три года назад. Но, разумеется, они не могут стать членами клуба. Нет, замолчу, чтоб разум не померк[34]. Мне кажется, это так здорово, когда твоя леди – джентльмен! Вы можете ходить в одни и те же клубы, одеваться у одного портного, играть в поло за одну команду. Причем в прямом, а не в переносном смысле!

– Знаешь, – сказал я, – пожалуй, я чего-нибудь выпью.

Алекс откинулся на спинку софы и небрежным вальяжным жестом подозвал официанта, которого, я готов поклясться, десять секунд назад здесь еще не было:

– Как обычно, Джеймс.

– Эм, а что ты заказываешь обычно? – Опыт подсказывал мне, что на таких светских посиделках под «как обычно» может скрываться что угодно: от сладкого белого вина до живой селедки, которую нужно есть столовой ложкой.

Алекс тут же сильно смутился даже по его меркам.

– Понятия не имею. Никак не могу запомнить, как оно называется, но у меня не хватает смелости в этом признаться.

Через несколько минут нам подали стаканы, по форме напоминавшие цветок репейника, в которых была медового цвета жидкость, и я сразу подумал, что это какая-то разновидность хереса.

Сделав глоток, Алекс сморщился и поставил стакан на кофейный столик.

– Ну да, это оно и есть. На вкус – ужасно.

Мне очень хотелось поинтересоваться у Алекса, как так получилось, что его «обычным» напитком стало вино, которое ему совершенно не нравится, но испугался, что он честно ответит на мой вопрос. Как бы там ни было, но меня спасло появление Оливера. Он был весь из себя элегантный и строгий в одном из своих костюмов-троек – на этот раз темно-темно-серого, почти черного цвета – и я бы сильно покривил душой, если бы сказал, что не обрадовался, увидев его. Может, из-за того, что последние полчаса я провел наедине с Алексом, или потому, что Оливер единственный в этом месте не был пэром или тори, или пэром тори, или… да кого я пытался обмануть? Я просто был рад, что он пришел. И теперь я мог рассказать ему, как попытался наладить отношения с отцом, но его менеджер мне не поверил. Как какой-то сноб, к тому же еще и Кавалер Ордена Британской империи, прислал мне одно из тех писем, которые были буквально пропитаны скрытой гомофобией и на которые я уже порядком задолбался отвечать с вежливой снисходительностью. Как мы пили вино, которое ни один из нас не смог распознать, под королевским портретом размером с графство Корнуолл, и какой абсурдной казалась мне вся эта ситуация. В общем, я ужасно соскучился по нему.

И в этот момент я вдруг понял, что хоть мы с Оливером и решили изображать пару, но так и не договорились о правилах поведения на публике. Если, конечно, не считать за таковые что-нибудь вроде: «Не целуй меня» и «Хватит рассказывать всем, что это только обман». И вроде бы я должен был в ту минуту вспомнить о французских тостах, глупых сообщениях и о том, как мы лежали, держась за руки, в темноте. Но ничего не вышло.

Я встал с растерянным видом, а он с таким же растерянным видом остановился напротив меня.

– Здравствуй, эм… – он сделал слишком долгую паузу, – дорогой?

– Его зовут Люк, – услужливо подсказал ему Алекс. – Не волнуйтесь, я тоже постоянно об этом забываю.

Да, отличное начало. Фиктивный парень, к которому даже не знаешь, как обратиться.

– Оливер, это мой коллега – Алекс Тводдл.

Алекс встал и пожал руку Оливеру – он держался с ним гораздо непринужденнее, чем я.

– Я из рода девонширских Тводдлов.

– Алекс, это мой… кхм… парень – Оливер Блэквуд.

– Правда? – Алекс по очереди посмотрел на нас. – Я думал, у тебя нет парня. Разве мы с тобой не придумали целый план, чтобы ты нашел себе кого-нибудь, кто сыграет роль твоего парня, потому что у тебя никого не было?

Я тяжело опустился на стул.

– Да. Так и есть. И это – он.

– А. Значит, он с тобой. – Сам Алекс явно был уже не с нами, а где-то в другом месте. – Оливер, не хотите выпить?

– С удовольствием. – Оливер уселся на софу рядом с Алексом, элегантно забросив ногу на ногу. Вид у него был совершенно расслабленный.

Я между тем балансировал на краешке моего жесткого стула и чувствовал себя школьником, сидящим у кабинета директора школы. Вроде тех школ, где, скорее всего, учились Алекс и Оливер. Возможно, там тоже повсюду висели портреты королевы. И дети рисовали на них мелками, как на доске. Блин. С таким же успехом я мог бы сейчас пойти домой и оставить моего фиктивного парня здесь, пусть подружится с этим офисным дурачком.

– Вы сказали, что из семьи девонширских Тводдлов? – спокойным тоном спросил Оливер. – А к Ричарду Тводдлу вы имеете отношение?

– Вообще-то, он мой отец, храни Господь его душу.

Я удивленно уставился на него.

– Алекс, ты никогда не говорил мне, что твой отец умер.

– Да он и не умер. С чего ты взял?

– Потому что… неважно.

– А как, – Алекс повернулся к Оливеру, – вы познакомились с этим старикашкой?

– Вообще-то мы не знакомы, но он активно выступает за ограничение прав суда присяжных, поэтому у меня к нему некоторый профессиональный интерес.

– Ага, это в его духе. Постоянно разглагольствует об этом за обедом. Говорит, что правительство тратит на них огромные деньги и что люди предпочитают такие суды только из-за глупой сентиментальности, к тому же присяжные способствуют распространению туберкулеза.

– Я в этом не уверен, – возразил Оливер, – мне кажется, проблему туберкулеза в последнее время обсуждают не в контексте судов присяжных, а в связи с увеличением численности барсуков – переносчиков этой болезни.

Алекс щелкнул пальцами.

– Точно! Это они! Отец их терпеть не может. Маленькие черно-белые меховые мерзавцы! Из-за них вечно возникают ненужные проволочки в нашей и без того перегруженной системе уголовного правосудия!

Оливер открыл от удивления рот, а потом тут же закрыл его. В этот момент на помощь нам пришел Джеймс, который принес для Оливера еще один стакан с неведомым «как обычно».

– Спасибо. – Оливер с благочинным видом попробовал напиток. – Ах, какое великолепное амонтильядо! Вы меня балуете.

Кто бы мог подумать, что Оливер Блэквуд способен различать херес на вкус. Я быстро понял: моим надеждам, что мы с Оливером уделаем этого дурачка-мажора не суждено было сбыться. Скорее Оливер с дурачком-мажором сейчас уделают меня.

Алекс подвинул к Оливеру свой стакан.

– Если хотите, можете и мой выпить, я его терпеть не могу.

– Весьма щедро с вашей стороны, но, думаю, я пока ограничусь одним бокалом.

– К чему эти церемонии, старина? – В этот момент Алекс решил похлопать моего фиктивного парня по коленке. – Лорд Эйнсворт входит в этот зал, сжимая по бокалу в руке. Вот почему его здесь называют Эйнсворт-Шаловливые Ручки. По крайней мере, мне так кажется. Но, возможно, это как-то связано с его увлечением проститутками.

– Да, – согласился Оливер, – в таких случаях трудно понять, что к чему, не так ли?

– Угу. – Мой голос прозвучал гораздо громче, чем я ожидал. – Так что там была за проблема с судами присяжных?

Оба посмотрели на меня с одинаковым выражением легкой тревоги, и мне от этого стало не по себе. Возможно, дело было в моем слишком громком голосе и неуклюжей попытке сменить тему, но, похоже, я глубоко смутил обоих. По крайней мере, Оливер хотя бы вспомнил о моем существовании.

Он посмотрел на меня своими холодными серебристо-серыми глазами.

– Насколько мне известно, никакой проблемы нет. Я считаю их неотъемлемой частью демократической системы. Полагаю, что лорд Тводдл мог бы возразить мне, что они слишком медлительны, неэффективны, к тому же такие суды предоставляют возможность вынесения сложных решений людям, не имеющим юридического образования.

– А еще, – Алекс поднял вверх палец, – они всюду роют эти ужасные норы. Простите. Я опять про барсуков. Не обращайте внимания.

Если честно, то реплики Тводдла меня совсем не волновали. Но, черт возьми, Оливер был моим фиктивный парнем, а не гребаного Алекса! И мы с ним должны были вести приятную беседу, потягивая херес, пока не упьемся вусмерть!

– Думаю, – сморозил вдруг я, – что если бы я совершил преступление, то предпочел бы, чтобы моим делом занимались профессионалы в области юриспруденции, а не двенадцать случайных типов. Вы ведь знаете, какими бывают люди?

Оливер слабо улыбнулся.

– Я могу понять твою позицию, однако, как ни странно, юристы редко разделяют ее.

– Серьезно? – спросил я. – Тебе действительно хотелось бы доверить свою судьбу дюжине человек, которых не знаешь и которые не испытывают особого желания заниматься всем этим, в надежде, что одним из них окажется Генри Фонда[35]?

– В реальности жюри присяжных – это вовсе не одиннадцать узколобых недоумков и один ангел. И да, я скорее доверю свою судьбу нескольким людям с разными мнениями, чем одному-единственному, который расценивает закон как абстрактное понятие.

Я постарался принять задумчивую позу, хотя на самом деле просто сменил положение, поскольку моя левая ягодица начала затекать.

– Но разве ты сам не хочешь, чтобы закон рассматривали как абстрактное понятие? – Как там звучала та фраза в «Блондинке в законе»? – Разве Сократ не говорил, что «Закон – это разум, свободный от страсти»?

– Вообще, это говорил Аристотель. И он ошибался. То есть в чем-то он был прав, но закон – это еще не все правосудие.

У Оливера был ужасно напряженный вид. Честно говоря, он всегда выглядел лучше большинства среднестатистических мужчин. Но когда он начинал с такой страстью рассуждать о всякой ерунде, его глаза загорались и рот так интересно кривился, что в моих глазах он становился чуть ли не суперсекси. Но я, наверное, заметил это в самый подходящий момент, потому что, пока наблюдал за тем, каким он может быть привлекательным, он точно обратил внимание на то, что я вел себя, как кусок дерьма.

– О? – глубокомысленно выдал я, не глядя в его сторону.

– Дело в том, что суды присяжных состоят из разумных людей, и пока ты не успел мне возразить, я хочу сказать, что большинство людей обладают достаточным разумом, чтобы понять, заслуживает подсудимый наказания или нет. Буква закона – это в лучшем случае половина дела. Вторая половина – сострадание.

– Ничего смешнее в жизни не слышал.

Наверное, я хотел сказать: «Ничего очаровательнее в жизни не слышал». Но я не мог признать свою ошибку и теперь сожалел об этих словах, потому что Оливер вдруг резко закрылся от меня, как веер в руках рассерженной дрэг-квин[36].

– К счастью, я не нуждаюсь в твоем одобрении моих убеждений.

Отлично. Теперь мою самооценку обнулили со всех сторон: папа, один из наших спонсоров и Оливер. И то, что в случае с Оливером это было абсолютно заслуженно, не принесло мне облегчения.

– Все это ужасно интересно, – пропел тонким голоском Алекс. Я готов был поставить пятьдесят на пятьдесят, что, по его мнению, мы все еще говорили о барсуках. – Но лично я на месте того парня, который подсудимый, положился бы на мнение судьи. Ведь может же случиться так, что они окажутся из одного с ним круга, вы не находите?

Оливер улыбнулся ему беззаботной улыбкой.

– Конкретно в вашем случае, Алекс, полностью с вами согласен.

– Надо же! Правда? Смотрите-ка, а я ведь не так часто ошибаюсь, как все думают. Иногда я бываю прав. Как остановившиеся часы, они тоже иногда показывают правильное время. Кстати, вот и Миффи!

Он вскочил, вслед за ним и Оливер поднялся со своего места с куда большей грацией и учтивостью человека, воспитанного в приличном обществе. Я тоже встал, слегка скособочившись по причине затекшей ягодицы.

– Здравствуйте, мальчики! – Девушка-конфетка, словно вся состоявшая из огромных глаз, высоких скул и кашемира, плыла нам навстречу. – Извините за опоздание. Едва отбилась от фоторепортеров!

Ее появление внесло небольшой сумбур в наши ряды, особенно когда они с Алексом начали обмениваться серией на удивление сложных воздушных поцелуев.

– Не волнуйся, старушка. Я развлекал их тут в твое отсутствие. Это Оливер Блэквуд, он юрист. И ужасно умный.

Снова воздушные поцелуи, при этом Оливер держался со знанием дела. И похоже, что моего парня, то есть моего фиктивного парня, сегодня облапали все, кроме меня.

– А это Люк О’Доннелл, я рассказывал тебе о нем.

Она подошла, чтобы расцеловать и меня, но я повернул голову не в ту сторону, и мы столкнулись носами.

– Надо же, – сказала она. – Вы выглядите слишком молодо для спикера палаты.

– Ээ… нет, это не я.

– Точно? Но Алли точно рассказывал мне про спикера.

– Возможно, – предположил я, – он рассказывал вам не об одном человеке?

Она удивленно захлопала ресницами.

– Возможно. Но все это так сложно запомнить.

– Ну так вот, – снова вмешался Алекс, и впервые за все время нашего знакомства я почувствовал облегчение, услышав его голос, – Люк и Оливер встречаются. То есть на самом деле нет. Но они будут притворяться, что они – пара. До «Жучиных бегов». Это просто грандиозная афера. – Он зарделся от скромности. – И ее придумал я.

– Ой, Алли, какой ты умный!

– Только никому не говори, потому что это огромный секрет.

Миффи постучала себя по виску.

– Video et taceo[37].

– А это, – продолжил Алекс, – моя… Миффи, скажи, мы уже помолвлены?

– Не помню. Но вроде должны были уже. Давай пока скажем, что помолвлены, а потом разберемся.

– В таком случае это моя невеста Клара Фортескью-Леттис.

Я знал, что потом пожалею об этом, но все равно спросил:

– А я думал, что ее зовут Миффи?

– Да, – Алекс с недоумением уставился на меня. – Миффи – это сокращенное от Клара.

– Но в этом сокращении столько же букв… а, не обращайте внимания.

Легким уверенным жестом Алекс продел руку Миффи-сокращенно-от-Клара через свою.

– Не пора ли нам отправиться в столовую?

– Да, пойдемте, – согласилась она. – Я так голодна, что могу проглотить целую команду по выездке вместе с лошадьми!

Мы с Оливером нервно переглянулись, так как не были уверены, стоит ли нам взяться за руки или нет, и в конце концов пошли порознь, как дальние родственники на похоронах. Да, меня разжаловали с «не целуй меня» до «я не выношу любого физического контакта с тобой».

– Кстати, – проговорила Миффи, когда мы проходили еще один коридор, обставленный с абсурдным роскошеством, – о чем вы тут без меня болтали?

Алекс бросил на нас быстрый взгляд.

– Знаешь, это было так увлекательно. Оливер рассказывал нам о достоинствах и недостатках суда присяжных. То есть мне интересно было послушать. Отец, разумеется, выступает против них. Они приносят большой вред владельцам молочных ферм.

Оливер быстро прижал руку ко рту, словно хотел незаметно откашляться. Но я был на 99 процентов уверен, что он улыбнулся. К сожалению, он не смотрел на меня, поэтому я не мог сказать наверняка.

Глава 17

Оказывается, в клубе было два обеденных зала, один назывался «Залом Идена», другой – «Залом Гаскойна-Сесила». Алекс считал, что в «Зале Идена» гораздо уютнее. Хотя я так и не смог понять, что уютного было в горчичного цвета стенах с деревянными панелями и огромных портретах мрачного вида мужчин, облаченных во все черное. В меню были жареный цыпленок, жареная говядина, жареная свинина, говядина веллингтон, жареный фазан, пирог с дичью и жареная оленина.

– Ах, – воскликнул Алекс, – это так мило! Напоминает мне школьные обеды.

Я бросил на него сердитый взгляд и подумал, что если сосредоточу свое недовольство на Алексе, то мое собственное поведение покажется вполне сносным.

– Алекс, и часто у вас в школе подавали фазанов?

– Не часто. Может, раз или два в неделю.

Я посмотрел на Оливера, который так внимательно изучал меню, словно надеялся, что он пропустил какое-нибудь блюдо, не содержащее в себе мертвых животных. Я не знал, стоило ли фиктивному парню упоминать об этом? Наверное, все же стоило. И если я сделаю все правильно, возможно, Оливер все-таки обратит на меня внимание. Черт, как же я был жалок!

– Забыл сказать, – учтивым тоном заметил я, – Оливер – вегетарианец.

– Ой, простите, – сказала Миффи, и в ее взгляде появилась искренняя обеспокоенность. – И что теперь? Мы можем вам как-то помочь?

Оливер сухо улыбнулся.

– Боюсь, что нет. Но не волнуйтесь, я как-нибудь справлюсь.

– Нет, нет! – возразил Алекс. – Я уверен, что-то можно придумать. Давайте спросим у Джеймса. – Он махнул рукой, и рядом с ним появился совершенно другой официант, который, очевидно, тоже откликался на имя Джеймс. – Послушайте, Джеймс. Тут такое дело. Кажется, я случайно пригласил сюда вегетарианца.

Джеймс отвесил небольшой поклон, прямо как в сериале «Аббатство Даунтон».

– Сэр, я уверен, что наш шеф-повар приготовит что-нибудь для леди.

– Я не вегетарианка! – воскликнула Миффи, возмущенно выпучив глаза. – Мой отец – граф!

– Прошу прощения, мадам.

Оливер махнул рукой с застенчивостью, которая показалась мне очаровательной.

– Джеймс, боюсь, что вся загвоздка во мне. И если вы просто принесете мне обычный овощной салат, этого будет достаточно.

Джеймс принял заказ от всех остальных, и через двадцать минут нас окружили тарелки с различным мясом: одно было пожарено, другое в тесте, а Оливеру подали довольно милую горку салатных листьев. То есть сам я не стал бы заказывать себе это на обед, но зато такая пища полностью соответствовала этическим нормам Оливера.

Алекс посмотрел на Оливера с болью во взгляде.

– Вы точно ничего больше не хотите? У нас с Миффи такие большие куски говядины веллингтон, мы могли бы с вами поделиться.

– Все замечательно. Я люблю салат.

– Если вас смущает именно мясо, то вы можете смешать его с капустой.

– Но ведь там все равно будет мясо?

Так что там насчет моего плана завоевать расположение Оливера, проявив чуткость к его потребностям и уважение к его выбору? С треском провалил. Я с нарочитым видом отправил в рот большой кусок пирога с дичью. В конце концов, пока рот будет занят едой, у меня не будет возможности что-нибудь сказать. А учитывая мой предыдущий вклад в нашу общую беседу, всем от этого будет только лучше.

Миффи оторвалась от своей говядины веллингтон.

– Простите. Наверное, это глупо, но что мы будем делать с мясом, если перестанем его есть? Просто позволим ему сгнить?

– На самом деле это довольно сложный вопрос. – Оливер ловко насадил на вилку кусок редьки. – В таком случае мы просто будем убивать меньше животных.

– Но не окажется ли так, что у нас будет слишком много животных? Что вы прикажете делать со всеми этими коровами?

– Я думаю, что тогда мы просто будем разводить меньше коров.

– Но это ведь несправедливо по отношению к коровам, вам так не кажется? – воскликнула она. – Не говоря уж о фермерах. На наших землях живут такие милые фермеры! Они всегда показывают что-нибудь интересное на празднике урожая. А к Рождеству мы покупаем у них чудесный окорок. Вы же пытаетесь оставить их без работы. Это довольно гадко с вашей стороны, Оливер.

– Вот видите, – Алекс игриво качнул вилкой, – теперь она завелась. И кстати, она права. Мне кажется, вы недостаточно хорошо все продумали.

Продолжая тщательно жевать, я взглянул на Оливера, на его реакцию, и, к моему удивлению, он оставался совершенно спокойным и расслабленным. Недаром же он был адвокатом. Наверняка у него большой опыт по части вежливого общения с богатеями.

– Я не стану скрывать, что глобальные изменения в области питания способны вызвать куда более серьезные экономические сложности, чем кажется на первый взгляд. Однако большая часть мясной продукции, которую мы сегодня потребляем, производится отнюдь не теми фермерами, о которых вы говорили, а агрокультурными комплексами, представляющими серьезную угрозу для сельских районов.

Последовала долгая паузу.

– Ох, – проговорил Алекс. – Наверное, я был не прав, и вы все отлично продумали. Я еще не говорил, что он ужасно умный?

Миффи кивнула.

– Да, он замечательный. Алли, мне кажется, ты выбрал чудесного фиктивного парня.

– Подождите! – Я едва не подавился кусочком теста. – Он мой фиктивный парень, а не Алли… то есть Алекса! Мой! И мне кажется, мы не должны больше говорить вслух слово «фиктивный», иначе можем спалиться.

Алекс вернулся в свое привычное растерянное состояние.

– Ты точно уверен? Потому что я помню, что это была моя идея.

– Да, это была твоя идея, чтобы восстановить мою репутацию.

– Как жаль! – Миффи доела свою говядину и решила совершить набег на тарелку Алекса. – Алли и Олли так замечательно ладят друг с другом. А их пару можно было бы называть Олливандер… только я вот не помню, где я уже слышала это слово.

– Кажется, – предположил Оливер, – так звали мастера, который изготавливал волшебные палочки в «Гарри Поттере»?

Неожиданно Алекс радостно взвыл.

– Точно! Как же я сразу не догадался? Я ведь прочитал всю серию тридцать восемь раз. И не специально. Просто когда я заканчивал читать, я забывал, как все начиналось. Единственная книга, которую я прочитал еще больше раз, это «Государство» Платона.

– Мда, – я попытался поймать взгляд Оливера, но ничего не вышло, – я даже могу представить себе, как эти два фэндома пересекаются друг с другом.

Алекс продолжал улыбаться так широко, словно ему в рот вставили вешалку.

– У меня с «Гарри Поттером» связаны такие приятные воспоминания! Когда выходили фильмы, мы с ребятами из колледжа ходили все вместе в кино, садились в первом ряду и кричали: «Дом!» всякий раз, когда на экране появлялась наша старая альма-матер.

Это был тот самый случай, когда без специального словаря мажоров трудно было что-то понять. Откуда в фильмах про Гарри Поттера взялся дом Алекса?

– О, – сказал Оливер, который, вероятно, изучил словарь мажоров от корки до корки еще в четырехлетнем возрасте, при этом вид у него был весьма заинтересованный, жаль только, он смотрел в этот момент не на меня, – так вы учились в колледже Церкви Христа[38]?

Ну вот, теперь хоть что-то стало понятно. Хотя мне казалось, что если кто-то из моих знакомых и мог бы учиться в Хогвартсе, то точно Алекс.

– Да, за все мои грехи. Как и мой батюшка. Как, кстати, и матушка. Это вроде семейной традиции. А мой прапрапрапрапрапрапрапрапра… – Алекс принялся отсчитывать их, загибая пальцы, – …прапрапрапрапрапрапрапрапрадедушка однажды здорово надрался в компании кардинала Вулси. Разумеется, еще до того, как его отправили в изгнание. После этого уже никакого веселья не было.

Оливер по-прежнему держался с большой учтивостью. Вежливый негодник.

– О нет, я даже представить себе такого не могу.

– А что насчет вас? Вы учились в другом месте, не так ли? Это многое объясняет.

Миффи толкнула его локтем.

– Я хотел сказать, – быстро добавил Алекс, – это объясняет ваше вегетарианство. А не гомосексуальность.

– В Ориеле[39].

И снова они заговорили на непонятном мне языке. Я только что понял, что под «домом» Алекс подразумевал Оксфорд. Однако где находился этот Ориел? Может, в аду? Если так, то «Привет, здесь чудесная погода». А вообще, судя по звучанию, мне казалось, что «ориел» – это название либо певчей птицы, либо какого-нибудь печенья. Что тут вообще происходило?

В этот момент я особенно ясно осознал, почему при нормальных обстоятельствах человек вроде Оливера никогда бы не стал встречаться с человеком вроде меня.

Алекс одобрительно кивнул.

– Хорошее местечко. Знаю много чудесных ребят из Ориела. Большинство из них регбисты. Вы тоже играете в регби?

– Нет, – ответил Оливер. – Я был слишком сосредоточен на учебе. Боюсь, что в колледже я был довольно скучным типом.

– Ты и сейчас скучный, – пробормотал я себе под нос, возможно, чуть громче, чем следовало.

Зато, наконец-то, Оливер удостоил меня взглядом. Но совсем не тем, каким мне хотелось бы.

– Люк, – воскликнула Миффи, – я думала, что Оливер – твой парень. Почему ты так отвратительно о нем отзываешься?

Теперь и Алекс глядел на меня с неодобрением.

– Ты права, старушка. Я не могу допустить, чтобы о леди отзывались в таком дурном тоне. То есть о джентльмене. О твоем джентльмене.

– На вашем месте, – Миффи похлопала Оливера по руке, – я бы дала ему пинок под зад, подружка. То есть дружок. Поверьте, такое терпеть нельзя!

– Я согласен с Мифлс, – Алекс грозно взмахнул вилкой, – я никогда не предложил бы Люку завести себе парня, если бы знал, что он будет издеваться над ним. Оливер, вам лучше бросить его и начать встречаться со мной. Хэштег Оливандер.

Миффи кивнула.

– Да, почему бы вам не начать встречаться с Алли? А я могла бы ходить под ручку с вами обоими. Это было бы так весело!

– Да какого хрена, – воскликнул я снова чуть громче, чем следовало, – ты пытаешься увести у меня парня?! Тебя ведь даже не интересуют мужчины!

Алекс посмотрел на меня с болью во взгляде.

– Почему это не интересуют? Все мои друзья – мужчины. Мой отец – мужчина. И не я, а ты ведешь себя жестоко по отношению к окружающим. Ты говоришь Оливеру, что он скучный, хотя он учился в Оксфорде и был таким интересным собеседником весь вечер. А теперь ты намекаешь, будто я из тех, кто не умеет ладить с другими парнями. Хотя на самом деле, – в этот момент Алекс заговорил с откровенно надменной интонацией, – мне стало ясно, что это ты не способен ни с кем нормально общаться. И я чувствую, что должен извиниться перед Оливером.

– Сделай одолжение, – сказал я, вставая, – не нужно извиняться за мое поведение перед моим парнем. Весь чертов обед вы только и говорили, что про Оксфорд и тому подобное. Знаю, глупо жаловаться, что я чувствую себя лишним в вашем частном клубе, ведь мы в прямом смысле слова находимся сейчас в частном клубе, но, простите, у меня был тяжелый день, и да, ты пытался сделать мне одолжение, но этот гребаный вечер был просто ужасен, и… и мне нужно в туалет.

Я выскочил из-за стола и вдруг понял, что понятия не имею, где здесь уборная, поэтому спросил у одного из Джеймсов, а затем со смущением развернулся и пошел в противоположную сторону. Как только я оказался в мужском туалете, который был отделан просто, но со вкусом, буквально говорившем о том, что «только американцы и люди среднего класса считают необходимым украшать мрамором туалетную комнату», я встал около раковины в позе, популярной у героев разных фильмов: уперся руками в раковину и долго многозначительно смотрел на свое отражение в зеркале.

Но мне это никак не помогло. Просто один хрен смотрел на другого хрена и спрашивал себя, какого хрена он так поступает.

Чем я вообще занимался? Оливер Блэквуд – скучный противный человек, и я просто притворяюсь, что он мой парень, а Алекс Тводдл – богатый шут, который постоянно прибивает свои штаны степлером к столу. Почему я вообще так распереживался из-за того, что они ладят друг с другом лучше, чем со мной?

«Ой, ой, здрасьте до свиданья! В каком колледже вы учились? А где вы сидели на церемонии первой прогулки утят со своими утками. Да идите вы оба к черту, самодовольные тестикулы!»

Но даже после того, как высказал все, что о них думаю, я не почувствовал облегчения.

Вообще-то Оливер не был скучным. А если и противным, то совсем немножко. Вот Алекс был ужасно противным, но он просто хотел мне помочь. И с некоторых пор я понял, что помогать мне было абсолютно бессмысленно. Я все время старался форсировать события, и это уже стало моим стилем жизни.

Когда Майлз бросил меня на съедение акулам прессы, я оказался абсолютно не готов к этому и, чтобы выжить, постарался кинуть акулам как можно больше приманки, которую они смогли бы проглотить и которую я был готов им пожертвовать. Метод сработал только наполовину, но когда я это понял, он уже стал моей привычкой, и теперь я использовал его и в других обстоятельствах.

На самом деле так было даже проще. Что бы ни случалось, ко мне это не имело прямого отношения. Это было связано с каким-то левым чуваком, который ходил на вечеринки, трахался и плевал на все. Какая мне разница, если он кому-то не нравится? Кто-то его не хочет? Кто-то предает его и продает?

Только вот этот некто не встречался с Оливером, точнее, не притворялся, что встречается с Оливером. Это делал я. Дверь распахнулась, и на долю секунды, крошечную, как бисквитная крошка, у меня появилась надежда, что это Оливер пришел спасти меня. Как же мне хотелось выкинуть все это дерьмо из головы! Впрочем, неважно, все равно это был не Оливер. А какой-то пожилой человек, напоминающий Рождественского деда. Только Рождественского деда, который обзавелся списком плохих мальчиков и теперь хочет их наказать.

– Кто вы такой? – рявкнул он.

Я подскочил на месте.

– Люк? Люк О’Доннелл? Кажется, однажды я рассматривал ваше дело по поводу дефекации в публичном месте?

– Что? Нет. Я предпочитаю делать это в приватной обстановке.

Злой Рождественский дед прищурился.

– У меня отличная память на лица, молодой человек, и ваше мне не нравится. К тому же я никогда не доверял ирландцам.

– Мм… – Возможно, мне стоило бы вступиться за народ моего деда по материнской линии, но мне просто хотелось поскорее оттуда убраться. К моему несчастью, Рождественский дед-националист преградил мне дорогу.

– Прошу извинить меня за… мое лицо… но мне нужно идти.

– Что вы здесь вообще делали?

– Ходил… в туалет.

– Ошиваетесь тут без дела. Торчите в общественной уборной и ждете, что вас подберет какой-нибудь Джереми Торп[40].

– Я просто хотел бы вернуться к моим друзьям.

Мне удалось протиснуться мимо него боком, подняв вверх руки, словно арестант. Его голова повернулась чуть ли не на 180 градусов, как в фильме про экзорциста, а мертвые глаза пристально наблюдали за мной, пока я выходил из туалета.

– Я буду следить за тобой, О’Тул. У меня хорошая память на лица. И на имена.

А между тем за столиком мои так называемые приятели наслаждались моим отсутствием.

– …и неплохо играет в блошки, – весело сказал Алекс. – Миффи – настоящий спортсмен. Точнее, спорстменка. Думаю, так будет политкорректнее. А по лакроссу она вообще мастер! Ее приглашали в национальную сборную, но она отказалась, правда, старушка? Хотела сосредоточиться на… чем ты там собиралась заняться, Миффи?

Я сел, не понимая, радоваться мне или огорчаться, что они вели себя так, словно я и не устраивал той ужасной сцены.

Миффи постучала своим идеальным ноготком по своим идеальным губкам.

– Раз уж ты заговорил об этом, то… понятия не имею. Кажется, я где-то работала, вроде бы должна была запускать линейку чего-то там, но в основном меня приглашали на разные вечеринки. Я не то, что Алли… у него вот настоящая работа. И все считают ее ужасно забавной. Но он ходит туда каждый день, и это так мило с его стороны, правда?

Наступил подходящий момент поступить по-взрослому и извиниться.

– Я не уверен, – сказал я вместо извинений, – что «мило с его стороны» – это верная формулировка. Скорее, он просто выполняет свои обязательства по контракту.

– Ты уверен? – Алекс вскинул голову, как удивленный попугай. – Мне кажется, такое определение не совсем уместно. Человек берет на себя обязательства и исполняет их. И здесь не нужны никакие юридические формальности. Не обижайтесь, Оливер.

– Ничего страшного, я не в обиде. – Разумеется, Оливер не обиделся. Оливер же был ангелом. А я – мерзким демоном с Планеты конченых придурков.

– Мне кажется, это чудесно. А, разумеется, – тут Миффи одарила меня ослепительной улыбкой, которая в данных обстоятельствах казалась чем-то вроде утешительного приза, – ты тоже чудесный, Люк. Вы ведь работаете вместе.

Отлично. Теперь Оливер узнал не только о том, что я не был так же страстно увлечен своей работой, как он, но у него могло сложиться мнение, будто для выполнения моих обязанностей достаточно было всего одной извилины.

– О нет, – возразил Алекс, – работа Люка гораздо важнее моей. Понятия не имею, чем он занимается, но, кажется, это нечто сложное. Тебе ведь приходится работать с этими, как ты их называешь? В них еще такие маленькие прямоугольники?

Миффи задумчиво сморщила носик.

– Ты про команды по крикету?

– Нет, старушка. Вспомнил… таблицы! А я только делаю копии на ксероксе, проверяю, чтобы в одной и той же комнате одновременно не проводилось больше двух встреч, и слежу за тем, чтобы Дейзи не засохла.

– Кто такая Дейзи? – поинтересовался Оливер, продолжая игнорировать меня, но, честно говоря, я этого, возможно, заслуживал.

– Это алоэ, я выращиваю его на шкафу, где мы храним документы. Наш специалист по соцсетям часто обжигается, когда пытается воспользоваться кофемашиной, а я помню, что в детстве няня часто прикладывала мне к ожогу алоэ, и это здорово помогало. Хотя, думаю, нам стоит завести еще одно алоэ, потому что бедняжка Дейзи и так уже потеряла слишком много листков.

– И между прочим, – объявил я, меняя тему с таким изяществом, как если бы я прямым текстом сказал: «А сейчас мы сменим тему», – на меня набросился жуткий старик. В смысле, наорал на меня. А не пытался за мной приударить.

– Спасибо, что предупредил. – Я никогда еще не слышал от Оливера такого сухого тона. Кажется, операция «Как выставить себя полным придурком» развивалась с опережением графика.

Алекс нахмурился.

– Как странно. Может, ты его спровоцировал чем-нибудь?

Я упустил возможность принести извинения еще до истории про алоэ. Теперь мне оставалось только притворяться, что моей ужасной выходки не было вовсе, и пытаться отыскать магическую золотую середину между ужасным поведением и попытками преодолеть чувство собственной неполноценности за счет наглого и развязного поведения.

– Рад слышать, что ты вот так сразу встаешь на его сторону. И между прочим, нет. Я занимался своими делами, а тут ворвался этот старый хрыч и…

– Алекс, мой мальчик, – проревел старый хрыч, материализовавшись у меня за спиной, словно маньяк в фильмах ужасов, – как поживает твой старикан?

– Грех жаловаться, Рэнди. Грех жаловаться.

– Мне очень понравилась его речь в палате лордов про… о чем он там говорил…

– О барсуках?

– Да нет же, не о барсуках. О другом. Об этих, как их… иммигрантах.

– Ах да. Отца волнуют такие темы. Ой… – спохватился вдруг Алекс, – кстати, я ведь должен вас представить. Вы, конечно, помните Клару?

– Разумеется. У меня отличная память на лица.

– А это мои друзья Люк и Оливер.

Его глаза, как лазерные лучи, казалось, готовы были пронзить нас насквозь, так что я весь скукожился на своем стуле.

– Очень приятно. Друзья Тводдла и мои друзья тоже. Но должен предупредить вас, держитесь подальше от уборной – там прячется безумный ирландец, который набрасывается на людей.

– Вообще-то, ваша честь, – сказал Оливер своим привычным деловым тоном опытного юриста, – мы с вами встречались. В прошлом месяце я участвовал в одном из процессов, который вы вели.

– Чушь! У меня отличная память на лица. И я понятия не имею, кто вы. – Он сделал паузу. – Но, – судья вдруг оживился, – мы засудили того мерзавца?

– Я был адвокатом защиты, ваша честь, и в том конкретном случае моя защита была успешной.

Судья с хмурым видом посмотрел на Оливера, который встретил его взгляд со сдержанным спокойствием.

– Мда, но, что поделаешь, всех их все равно не переловишь. Желаю вам хорошо отобедать. Увидимся во время инвентаризации лебедей[41], Алекс, а может, и раньше.

И с этими словами Достопочтенный расист заковылял прочь.

– Послушай, – заметил Алекс, – похоже, что Рэнди встретил того же странного человека, что и ты. Как думаешь, может, сюда пробрался какой-нибудь чужак? Наверное, стоит сообщить об этом?

– Мне кажется, – предположил Оливер, – в этом нет необходимости.

– Вы так думаете? Бдительность никогда не бывает лишней.

– Я не сомневаюсь, что судья Мейхью сам разобрался с этим негодником.

Алекс нежно улыбнулся.

– Правда, он ужасно сварливый старикашка?

– Можно и так сказать.

Ненадолго установилась тишина, которую Оливер нарушил вопросом, не пора ли нам перейти к десертам.

– Я заметил, – продолжил он, – в меню фруктовый рулет. Всегда любил его.

Алекс подскочил на своем стуле, как плохо выдрессированный бигль.

– А я обожаю пудинг с изюмом! Толстый, плотный, с пылу с жару, политый заварным кремом. Французы называют его «английским»!

Я все еще слишком сильно переживал из-за Оливера, но это не мешало мне время от времени украдкой поглядывать на него. Разумеется, он ни разу не посмотрел на меня, как будто боялся, что умрет из-за этого со смеху в столовой, названной в честь мертвого члена партии тори.

– Знаете, – спаси меня господи, как же мерцали его рассудительные глаза, – звучит очень здорово.

Лицо Миффи приобрело мечтательный вид.

– Я тут подумала и поняла, что хочу тарт.

Они это специально? Нет, они точно нарочно так себя вели.

Как бы там ни было, дальше завязался разговор о пудингах, с обменом забавными историями из детства и спорами о том, как лучше оформлять верх пирога: выкладывать слой теста или посыпать тертой крошкой. И этот разговор казался бесконечным. Но, по крайней мере, они беседовали на тему – точнее, эту тему предложил им Оливер, – с которой я был хоть немного знаком. И если бы я не был таким отвратительным типом, то высказал бы свое невероятно ценное мнение о том, в какой последовательности класть джем и крем на булочку. (Сначала джем, потом – крем.) К сожалению, я ничего такого не сделал и предпочел сидеть молча, стараясь не увязнуть окончательно в своем перевернутом пироге с ананасами.

Мы доели десерты, и я уже с облегчением вздохнул, надеясь, что вечер подошел к концу, но появился один из Джеймсов и принес сыр, потом – кофе, затем – бренди и, наконец, сигары. К тому времени все уже утомились от разговоров про пудинги, но Оливер упрямо старался вывести беседу на общедоступные темы. Я был уверен, что он хотел как лучше и даже после тех моих выпадов надеялся, что я снова включусь в общий разговор.

Но из-за всех этих историй с отцом, работой, судьей Мейхью и других моих сегодняшних проколов у меня просто не хватило сил отблагодарить его за это.

Глава 18

Через восемьдесят семь тысяч пятьсот шестьдесят четыре миллиарда часов нам, наконец-то, было позволено покинуть клуб «Кадваладар». Вечер прошел настолько ужасно, что я мечтал поскорее сесть в такси, тихонько доехать до дома, забраться под одеяло и сдохнуть. Но ведь все это было устроено только для того, чтобы меня смогли заснять среди представителей высшего света. А значит, едва мы вышли на улицу, как нас тут же окружила целая толпа из самых отборных папарацци и самых низкосортных журналистов.

Многочисленные вспышки фотокамер ослепили меня, и я замер на месте. Обычно у фотографов, желавших меня заснять, хватало приличия молча держаться поодаль, чтобы осторожненько запечатлеть, как я трахался с кем-нибудь за мусорным баком или блевал на парковке такси. Но здесь был совсем другой уровень внимания. Хотя, честно говоря, прежний мне тоже не особенно нравился.

– Кто на вас сейчас? – раздался чей-то голос в толпе.

Ясно. Они явно обращались не ко мне. Про мою одежду уместнее было спросить «что», а не «кто».

Миффи откинула назад волосы и принялась быстро говорить что-то непонятное – вероятно, перечисляя имена дизайнеров.

Все в порядке. Со мной не происходило ничего страшного. Мне только и нужно было, что делать вид, будто я принадлежу к этому милому миру, где с милыми людьми происходят милые вещи. Интересно, это будет очень трудно?

– Вы уже назначили дату?

– На восемнадцатое.

Расслабься. Но не до состояния расхлябанности. Улыбайся. Но не слишком сильно. Я пытался напомнить себе, что журналисты похожи на тираннозавров. Они обращали внимание только на то, что движется.

– Восемнадцатое чего?

– Да, – сказала Миффи.

Они что, подошли поближе? Я был уверен, что журналисты приблизились к нам. Мне стало тяжело дышать. Они ведь уже сделали достаточно снимков со мной? Похоже, создавать хороший публичный образ в прессе оказалось еще сложнее, чем плохой. По крайней мере в моем случае. Ведь меня еще ни разу не загоняли в угол и не кричали на меня.

Я смотрел на окружившую нас толпу журналистов в надежде найти хоть какую-нибудь брешь между их телами. Но ничего не получалось: перед глазами все расплывалось из-за ярких вспышек, а от мысли, что кто-то может схватить меня и куда-нибудь потащить, пока я буду пробираться через плотные ряды незнакомых мне людей, меня затошнило. Да так, что я испугался, как бы меня сейчас не вывернуло наизнанку. Снова вспышка фотокамеры. И еще одна. Потом опять треск и серебристое сияние. Когда снопы света рассеялись, я понял, что смотрю прямо в глаза одному парню. Я попытался отвернуться, но было уже поздно.

– Это сын Джона Флеминга? – крикнул он. – Миффи, тебе нравятся «Права человека»?

Вот черт, черт, черт.

– Я бы с удовольствием поболтала с вами, – ее голос звучал то тише, то громче, как шум прибоя, – но нам пора. Надо кое с кем встретиться.

– С кем?

– Когда?

Снова череда ослепительных вспышек, на этот раз многие были явно направлены на меня. Я закрыл лицо рукой, как вампир, скрывающийся от солнечного света.

– В чем дело, Люк?

– Опять перебрал с алкоголем?

– Хочешь, чтобы твой старик гордился тобой?

– Б-б-без комментариев, – пробормотал я.

– Ты стал членом клуба «Кадваладар»?

– Что вы сегодня пили?

– Решил начать жизнь с чистого листа?

Глупо было надеяться, что в этих вопросах нет подвоха.

– Без… без комментариев.

– Люк, ты что, язык проглотил?

– Ты сегодня понюхал кокаин?

– А где твои кроличьи ушки?

– Довольно! – Внезапно я почувствовал, как чья-то рука обняла меня за талию. А потом Оливер прижал меня прямо к своему теплому, прекрасному… мм… пальто. И знаю, это был самый жалкий поступок в моей жизни, да, возможно, вообще самый жалкий поступок на свете, но в тот момент я повернулся к нему и уткнулся лицом ему в шею. Его волосы пахли чистотой и… им. Я почувствовал, как мое сердце в панике забилось в груди.

– Почему ты прячешься?

– Ну что же ты? Улыбнись!

– Кто этот твой парень?

– Меня зовут Оливер Блэквуд. – Он не кричал, да в этом и не было необходимости. В его голосе было нечто такое, что заставило всех замолчать. – Я работаю барристером в Мидл-Темпл. А сейчас я попрошу вас пропустить нас.

– Как вы познакомились?

– Как думаете, вы еще долго будете встречаться?

– Вы уже занимались сексом в переулке?

К этому моменту я уже чувствовал себя как переваренные вчерашние спагетти, но Оливер помог мне пройти сквозь толпу. И это оказалось не так ужасно, как я думал. Люди, как правило, сразу расступались, а если они не желали этого делать, то одного взгляда на Оливера им было достаточно, чтобы передумать. И все это время его рука крепко обнимала меня, и никто, кроме него, больше не прикасался ко мне.

Наконец, когда мы отошли на достаточное расстояние, я немного успокоился и понял, каким придурком, наверное, выглядел – вцепился в Оливера и дрожал всю дорогу, как котенок.

– Ну все, – сказал я, пытаясь освободиться из его объятий, – мы оторвались. Можешь отпустить меня.

Оливер прижал меня еще крепче.

– Они по-прежнему следуют за нами. Подыграй мне еще немного.

Как обычно, дело было не в Оливере. Проблема была во мне, и я чувствовал бы себя намного лучше, если бы уступил его просьбе.

– Но мы же не можем все время так идти. Проводи меня до метро, а дальше я сам.

– Ты весь дрожишь. Мы поедем на такси.

Стоп. Что он себе возомнил?

– Погоди, что значит «мы»?

– Я отвезу тебя домой. А теперь прекрати спорить со мной на глазах у журналистов.

– Отлично, – проворчал я. – Поспорим по дороге.

Оливер проголосовал проезжавшему мимо такси. И разумеется, оно остановилось перед ним, а не просвистело с отвращением мимо. Он погрузил меня на заднее сиденье, и я с неохотой сообщил свой адрес. Затем мы поехали.

Я пристегнул ремень безопасности, зная, что Оливер осудит меня, если я этого не сделаю.

– Слушай, я тебе очень благодарен за твой галантный поступок. Но ты не зайдешь в мою квартиру.

– Даже если, – он ехидно приподнял брови, – я появляюсь у тебя на пороге без приглашения после того, как серьезно подведу тебя?

– Это – совсем другое.

– И все же не отменяет того факта, что я принял тебя в своем доме, а ты не хочешь меня к себе пускать.

– Ну извини. Давай занесем это в список остальных примеров, доказывающих, что ты гораздо лучше меня.

– Я не это имел в виду. Хотя… – в свете мелькающих ночных огней его лицо вдруг помрачнело, – твое поведение сегодня вечером было… странным.

– Может, потому что я должен был сидеть и терпеть твой полнейший игнор, пока ты пытался заигрывать с чертовым Алексом Тводдлом?

Оливер начал массировать виски с таким видом, словно хотел сказать: «Люсьен ведет себя ужасно».

– Я не игнорировал тебя. Я пытался произвести хорошее впечатление, так как понимал, что именно в этом и состояла основная задача.

– Что ж, у тебя получилось, – ответил я слишком резко и злобно, чем следовало бы в такой обстановке. – Не сомневаюсь, что теперь они считают тебя просто душкой.

– Даже не знаю, что сказать. Ты злишься, потому что я очень старался доказать окружающим, что у тебя хороший вкус в отношении парней?

– Да. То есть нет. То есть… да пошел ты, Оливер!

– Не понимаю, какая нам от этого польза.

– Речь идет не о пользе! – Я закричал так громко, что буквально услышал, как мой голос отскакивает от стен салона такси. – Я зол. И не понимаю, почему ты тоже не злишься. Ведь очевидно, что вечер был дерьмовым для нас обоих.

– Вообще-то, твои друзья показались мне очаровательными людьми. Особенно если не возлагать на них неоправданных ожиданий. Если этот вечер и был для меня «дерьмовым», то лишь потому, что ты всеми силами пытался показать, как мало я для тебя значу.

Я… не ожидал такого поворота. На мгновение я даже лишился дара речи.

– Ээ… что?

– Я прекрасно понимаю, что, будь у тебя выбор, ты не стал бы связываться со мной. Но у нас не выйдет ничего путного, если ты не научишься скрывать свое отвращение ко мне на публике.

О боже. Я был самым ужасным человеком на свете!

– Да я просто прикалываюсь над тобой.

– Сегодня все было иначе.

Я хотел сказать, что ему показалось. Но это было неправдой. Наверное, я не ожидал, что он заметит. И уж тем более что станет из-за этого переживать. Вот ведь хрень!

– Прости, ладно?

– Спасибо, что извинился. Но сейчас я не уверен, что это поможет.

Да, мои слова прозвучали не особенно выразительно.

– Слушай, – сказал я, глядя в пол, – вся эта чушь, которую я сегодня сморозил… я в нее не верю.

– Но ты был весьма убедителен.

– Потому что… я думал, что все будет иначе.

– В каком смысле иначе?

– Я думал, все будет так же, как было, когда мы встречались вдвоем. Но ты на меня даже не смотрел. Ты даже дотронуться до меня не хотел. И еще мы с тобой должны были выступать как одна команда против этого богатенького прощелыги Алекса. А вместо этого вы с ним объединились и стали указывать мне на то, что я не учился в Оксфорде.

Повисла долгая пауза.

– Люсьен, – сказал Оливер мягким низким голосом, от которого мне захотелось забраться в него и свернуться там клубочком. Но не как маньяк-убийца в свою жертву. А просто закутаться в него, как в теплое одеяло. – Думаю, я тоже должен перед тобой извиниться. Я не хотел, чтобы из-за моего поведения ты чувствовал себя неуютно и не мог принимать участие в общей беседе. Но, если честно, я просто не знал, как себя вести в обществе твоих друзей, ведь мне никогда еще не приходилось играть роль чьего-либо парня. – Он на мгновение замолчал. – Особенно в присутствии двух… как ты их назвал? Двух богатеньких прощелыг, которые считают, что национальный минимум – это кличка скаковой лошади герцогини Мальборо.

Я не мог сдержать смеха.

– Вот видишь, – Оливер посмотрел на меня с самодовольным видом, – я тоже умею быть гадким.

– Да, жаль, ты не был таким, когда мне это было действительно нужно!

– Мне нравится, что ты улыбаешься, Люсьен. Не люблю, когда из-за меня другие люди чувствуют себя неловко.

– Думаю, я это переживу. – Я отстегнул ремень и прижался к нему.

– Ты должен пристегнуть ремень. Таковы требования закона.

Я позволил своей голове слегка и будто ненароком опуститься ему на плечо.

– Ох, Оливер, заткнись.

Глава 19

Сам не знаю почему, но вопреки чувству самосохранения я пригласил Оливера к себе в квартиру. Стоит отдать ему должное, он не рухнул сразу же замертво от отвращения и кишечной палочки.

– Я знаю, – сказал он, – что иногда ты считаешь меня излишне придирчивым. Но если честно, я не понимаю, как ты можешь так жить?

– Все просто. Если я дотрагиваюсь до чего-нибудь, неважно, связаны с этой вещью приятные воспоминания или нет, я предпочитаю оставить ее там, где она лежала.

– Я бы посоветовал вообще ни до чего не дотрагиваться в этом помещении.

Я снял куртку и, проявив небывалое для себя умение ориентироваться в обстановке, швырнул ее на позорную кучу трусов.

– Я пытался оградить тебя от этого. Но ты не внял моим предупреждениям. Так что ты поступил как жена Синей Бороды.

– Я думал, что ты стесняешься меня. – Оливер по-прежнему с ужасом разглядывал внушительную коллекцию коробок от еды навынос, которые мне стоило бы собрать и очистить, чтобы потом сдать на переработку. – Но, похоже, ты стыдишься самого себя.

– Вот тут ты ошибаешься. Стыд свойственен людям, у которых есть самоуважение.

Он снова прижал пальцы ко лбу – этот жест, показывающий, как сильно он был огорчен и разочарован, не предвещал ничего хорошего.

– По крайней мере, Синяя Борода аккуратно хранил всех своих жен в одной каморке.

– Знаю, ты, наверное, теперь сильно сожалеешь о том, что согласился на фиктивные отношения со мной, но я тебя умоляю, не отшивай меня больше.

– Нет, нет. – Оливер расправил плечи, как солдат на плакате военных времен. – Я справлюсь. Просто мне нужно время.

– Можешь уйти, если хочешь.

На мгновение мне показалось, что он действительно сейчас уйдет. Но затем он снова вернулся в прежнее состояние «долг превыше всего».

– Чтобы соблюсти все формальности, мы не должны повторять сегодняшней ошибки. И, похоже, мы совершенно не продумали нашу линию поведения на публике.

– Ого… – я с безучастным видом рухнул на диван – в моем доме это был, пожалуй, самый незахламленный предмет мебели, за исключением пары носков и одеяла там ничего больше не было, – я и представить себе не мог, что работа окажется настолько серьезной.

– Да. Как говорят дети: «Соберись, хлюпик!» В общем, как думаешь, нам стоит держаться за руки?

– Ты правда сейчас сказал: «Соберись, хлюпик»?

– Я хотел подчеркнуть, что и мне тоже предстоит много работы, но я не жалуюсь. Хотя, если уж говорить начистоту, я знаю, что рассуждаю сейчас как законченный педант.

Я смотрел на него одновременно с раздражением и с изумлением:

– Верно подмечено.

– Так мы будем держаться за руки или нет?

Одно только его умение не отклоняться от темы было достойно восхищения.

– Мм… честно говоря, я понятия не имею.

– Это сводит к минимуму интимный контакт, но если нас сфотографируют, сразу станет ясно, что мы – пара.

– Ну, я бы не отказался от минимального интимного контакта.

Оливер посмотрел на меня с хмурым видом.

– Люсьен, давай обойдемся без этих фривольных шуток, просто возьми меня за руку.

Я встал, обошел зигзагами валявшиеся на полу стаканчики и схватил его чертову руку.

– Хмм… – Оливер несколько раз сжал и разжал ладонь. – Это как-то неестественно.

– Угу, такое чувство, будто ты – моя мама и сейчас потащишь меня через супермаркет.

– Значит, за руку лучше не держаться. Попробуй тогда взять меня под руку.

– Ты хочешь, чтобы я взял тебя под твою чертову руку?

Он агрессивно заморгал.

– Просто. Делай, что я сказал.

Я подчинился. Все равно это было так странно.

– Теперь я больше похож на какую-нибудь старую тетку во время чаепития в саду.

– Значит, рядом со мной ты чувствуешь себя либо ребенком, либо старой леди? Ты мне прямо польстил.

– Дело не в тебе. – Я высвободил руку. – А в самой ситуации.

– Значит, мы будем изображать влюбленных, которые в присутствии других предпочитают не прикасаться друг к другу.

– Но, – жалобно простонал я, – мне не хочется быть участником такой пары. Я даже не хочу притворяться таким.

– Значит, полагаю, ты должен придумать другой способ, как нам смириться с необходимостью прикасаться друг к другу.

– Хорошо. – Я не смог придумать ничего умного, поэтому сказал первое, что пришло в голову: – Почему бы нам не заняться сексом?

Он скривил рот.

– Не думаю, что подобное поведение поможет тебе восстановить репутацию перед спонсорами.

Ну, как говорится, была не была!

– Нет, я имел в виду прямо сейчас.

– Прошу прощения?

– Господи, Оливер, – я удивленно выпучил глаза, – кто будет в ситуации, требующей вопроса: «да ты чего?» реагировать этим твоим: «Прошу прощения»?

– Тут надо не «да ты чего» говорить, а… я даже не знаю, что сказать!

– Просто мысли вслух, – ответил я и пожал плечами, надеясь, что этот жест не показался ему слишком застенчивым, – но если бы мы сейчас занялись сексом, то уже не испытывали бы потом такой неловкости, прикасаясь друг к другу.

– Ах да. Всем известно, что секс все упрощает.

– Ладно. Согласен, не самая удачная идея. Но ты спросил меня, как сделать так, чтобы мы не испытывали смущения, прикасаясь друг к другу на публике, и я предложил мой вариант. Извини, что я мыслю так нестандартно.

Оливер отвернулся от меня. Казалось, он сейчас начнет ходить по комнате, только вот состояние пола здесь явно было не самое подходящее для таких прогулок. Поэтому Оливер просто начал переминаться с ноги на ногу.

– Я понимаю, ты встретил меня в тот момент, когда моя самооценка находится далеко не на пике, но все равно, чтобы затащить меня в постель, требуется нечто большее, нежели: «Почему бы нам не заняться сексом? Я имею в виду, прямо сейчас».

– Мы перед этим пообедали.

– Да, и во время этого обеда, как ты сам в этом признался, ты вел себя по-свински в отношении меня и твоих друзей.

Возможно, сейчас был не самый подходящий момент для шуток. Но я изо всех сил старался гнать от себя мысли о том, что Оливер Блэквуд меня опять отшил.

– Знаешь что. Давай хотя бы не будем больше обсуждать, как сильно ты не хочешь заниматься со мной сексом.

– Прости. – Выражение его лица немного смягчилось, но мне от этого легче не стало. – Знаю, это может показаться несколько старомодным, но я думаю, не стоит заниматься сексом, потому что так проще.

– Почему? Или все обязательно должны ждать, пока появится глубокая, крепкая связь, чтобы можно было глядеть в глаза друг другу, занимаясь любовью у горящего камина?

Он снова помрачнел.

– Ты считаешь меня жутким скромником?

– Да. Нет. Возможно. – О боже. Ну почему мой ответ прозвучал так жалко и убого? – Просто я привык к легким отношениям, поэтому и принял так близко к сердцу твои регулярные отказы перепихнуться со мной.

– Что значит «регулярные»?

– Помнишь день рождения Бриджет? Пару лет назад. У нас все едва не случилось, но ты предпочел бросить меня и уйти.

Он посмотрел на меня с недоверием.

– Извини, но тебя обидело, что я не воспользовался случаем и не изнасиловал на первом свидании?

– Что? – Я уставился на него с таким же ошарашенным видом.

– Я помню тот вечер, ты был в полной отключке. Мне кажется, ты даже не понимал, кто я, и уж тем более не отдавал отчета в своих поступках.

– Да что за херню ты несешь! – бросил я. – Я много раз занимался сексом по пьяни. И все было зашибись.

– Ох, Люсьен, как же тебе это объяснить? – Сам не знаю почему, но в его голосе я услышал грусть. – Я не хочу, чтобы было вот так «здорово». Этого недостаточно. Речь идет не о горящем камине и прочих клише, которые ты там себе нафантазировал, но да… мне нужно взаимное чувство. Мне нужно, чтобы это было важно для нас обоих. Я хочу, чтобы тебе это было нужно, чтобы ты этого желал и серьезно к этому относился. Я хочу, чтобы это стало важным событием.

Мне хотелось, чтобы он заткнулся. Иначе я… даже не знаю… расплачусь или сделаю нечто в этом духе. Оливер даже не представлял, о чем он меня просит. А я понятия не имел, как ему все это дать.

– Слушай, я понимаю, все это… мило, – у меня во рту так пересохло, что я начал цокать языком. – Но со мной может быть только «здорово». И никак иначе.

А потом очень, очень, очень долго мы молчали.

– В таком случае, думаю, это даже к лучшему, что наши отношения ненастоящие.

– Хм. Да. Даже к лучшему.

И снова мы очень, очень, очень, очень долго молчали. Потом Оливер обвил меня рукой и прижал к своему боку. И одному богу известно почему, но я позволил ему это сделать.

– Так лучше?

– Ч-ч-что лучше?

– Я насчет физического контакта. На публике. – Он откашлялся. – Конечно, мы не будем все время так делать. Входить в двери так будет затруднительно.

В этот момент мне казалось, что я вполне мог бы прожить и без дверей. Я повернул голову и на краткое мгновение вдохнул его запах. И тут же мне показалось – или я просто себе это вообразил, – что его губы легко коснулись моего виска.

– Думаю, сойдет, – сказал я. А что еще я мог ответить? Что в моменты, когда у тебя почти все получается, ты еще острее переживаешь свои прошлые неудачи?

Как бы там ни было, но мне пришлось собрать в кулак все остатки моей гордости, чтобы не прижаться к нему вновь, когда он отстранился от меня.

– Итак, – я засунул руки в карманы, чтобы они не потянулись к нему, – что теперь? Очевидно, что ты не хочешь оставаться в моей дерьмовой квартирке.

– Если честно, меня немного тревожит состояние твоей спальни. Но если я сейчас уйду, то со стороны может показаться, что мы с тобой расстались.

– Скажи, ты хоть что-нибудь в своей жизни делал через одно место?

Он задумался.

– Я прочитал две трети «Волчьего зала»[42], а потом бросил.

– Почему?

– Если честно, то даже не знаю. Книга довольно длинная и запутанная. Наверное, мне она просто надоела. Так что, думаю, этот мой поступок подходит под определение «через одно место»?

Я вдруг рассмеялся.

– Поверить не могу, я притворяюсь, что встречаюсь с парнем, который говорит фразы вроде «подходит под определение “через одно место”».

– Ты мне поверишь, если я скажу, что сказал это специально, чтобы развлечь тебя?

– Нет. – Я не хотел, чтобы он снова обнял меня. Я не хотел, чтобы он снова обнял меня. Я не хотел, чтобы он снова обнял меня. – Потому что ты все время так разговариваешь.

– Может быть. Но тебе это явно доставляет особое удовольствие.

– Ладно. Вот теперь это точно было специально.

Его губы медленно расплылись в улыбке – не той легкой и небрежной, которую он изображал на публике, а теплой и почти невольной, и от этой улыбки его глаза засияли изнутри, словно фонарь, оставленный на окне темной ночью.

– Ну ладно. Я готов к самому худшему. Показывай мне твою спальню.

– К самому худшему, – пробормотал Оливер несколько минут спустя, – я, оказывается, не был готов.

– Да ладно тебе. Все не так уж плохо.

– Когда ты в последний раз менял постельное белье?

– Я поменял простынь.

Он сложил руки на груди.

– Это не ответ. И если ты не можешь вспомнить, значит, это было очень давно.

– Хорошо. Я сейчас поменяю. Но, понимаешь, сначала мне нужно кое-что постирать. – Я старался не смотреть на свою одежду, которая была разбросана повсюду. – И, возможно, стирка предстоит большая.

– Мы сейчас возьмем такси и поедем ко мне.

– Ух ты! – Все это напомнило мне эпизод из телешоу «Натурал глазами гея», только в нашем случае было меньше горячих парней и не было той теплой атмосферы, благодаря которой приобретаешь уверенность в своих силах.

– Я очень извиняюсь, не хочу тебя осуждать, но в данной ситуации без оценочного суждения просто не обойтись. Как вообще можно не впасть в тоску, живя в подобных условиях?

Я раздраженно взмахнул руками.

– Ты меня совсем запутал! С чего ты взял, что я не впал в тоску?

– Люсьен…

– Да, конечно, – выпалил я, не зная, чего я боялся больше: сказать ему что-то приятное или что-то обидное, – дома у тебя намного чище, чем у меня, но ты тоже не особенно счастлив. Признайся хотя бы в этом!

Розовый румянец стал расползаться по скульптурным щекам Оливера.

– Да, я одинок. Иногда мне кажется, что я многого еще не достиг из того, что следовало бы. И у меня есть достаточно оснований полагать, что я не самый легкий в общении человек. Но я не пытаюсь это скрыть. Я просто стараюсь с этим смириться.

Боже, как же меня бесило, когда он был таким: одновременно сильным и ранимым, честным и сдержанным. Как же мне недоставало этих качеств!

– Нет, ты… с тобой невероятно сложно иметь дело. И, кажется, у меня есть комплект нового постельного белья. Я купил его, когда понял, что чистого у меня совсем не осталось.

– Спасибо. Знаю, иногда я произвожу впечатление человека, помешанного на контроле.

– Правда? – Я уставился на него удивленными большими глазами. – Никогда не замечал.

Он содрал простынь с моей кровати, которая, если честно, была не такой отвратительной, как утверждал Оливер; хотя я немного смутился, когда мой прибор для… кхм… самоудовлетворения скатился с постели прямо на ногу Оливера, словно пес, с нетерпением ждущий прогулки. Я быстро засунул его в прикроватную тумбочку, но, к несчастью, открывая ящик, продемонстрировал ему и другие экспонаты из моей коллекции депрессивного онаниста.

Оливер ничего не сказал: то ли от смущения, то ли из вежливости. Он продолжал разглаживать новую простынь на матрасе, пока она не стала идеально гладкой, как в отеле. Затем он поменял наволочки и пододеяльник и даже застегнул маленькие пуговки внизу, хотя я был уверен, что этого вообще никто не делает. Наконец, он принялся раздеваться.

Я наблюдал за ним с равнодушным видом. А может, не с таким уж и равнодушным.

– Что ты делаешь?

– Я не привык спать в костюме-тройке, и не сочти это неуважением с моей стороны, я не стану надевать что-то из… – он повел рукой, показывая на кучи моих шмоток, разбросанных по полу, – этого.

– Так нечестно. – И тут меня осенило: – Значит, я сейчас познакомлюсь с твоим идеальным прессом.

Оливер издал странный звук, похожий на сдавленный кашель.

– Но знакомство будет лишь мимолетным.

– Я переживу.

Я рухнул на свою кровать, прошедшую строгое одобрение Оливера, привстал на коленях, сминая одеяло, и бесстыдно уставился на Оливера, который расстегивал рубашку.

– Люсьен, – сказал он, – твой взгляд слишком двусмысленный.

Я сложил руки рупором и поднес их ко рту:

– Снимай! Снимай! Снимай!

– Но я ведь не стриптизер.

– Да, но ты все равно раздеваешься. А я тебя подбадриваю.

– Ты меня смущаешь.

Он снял рубашку, аккуратно свернул, потом понял, что положить ее некуда, и остановился с растерянными видом.

Но.

О святые угодники!

Обычно, чтобы увидеть такое, приходится платить деньги. Бугры, впадины и немного волос – ровно столько, сколько нужно, кудрявых, но не лохматых. И даже пара игривых вен, которые словно змеи извивались из-под резинки его трусов.

Вот блин! Мне хотелось облизать его всего.

И еще раз – вот блин! Я вдруг понял, что никогда больше не смогу раздеться в присутствии этого человека.

– Что еще случилось? – спросил Оливер. – И куда я могу положить рубашку?

– Я… я… я поищу для тебя вешалку. – А заодно подберу что-нибудь для себя. Чтобы хорошенько прикрыться со всех сторон.

Я выскочил из комнаты и наспех переоделся в самую большую и мешковатую футболку, какую только смог найти, а также в самые свободные и не облегающие домашние штаны. Такой вид меня вполне устраивал. Вообще-то, на мое тело, в отличие от моего характера, никто никогда не жаловался, так что скрывать было нечего. Но Оливер был просто живым воплощением фантазии, о которой я никогда не смел даже мечтать – настолько она казалась нереальной. И я не представлял, что мог найти во мне человек, который так выглядел.

Стоп.

Ему и не нужно было что-то во мне находить. Ведь мы так договорились.

Когда я вернулся в спальню, Оливер ожидал меня в черных трусах-боксерах, которые одновременно были и скромными, и сексуальными. В одной руке он держал костюм, в другой – рубашку. Поддавшись минутной панике, я швырнул ему вешалку, а сам быстро забрался под одеяло.

Я, конечно, не рассматривал Оливера, пока он приводил в порядок свои вещи, а затем повесил их в абсолютно пустом гардеробе. Да хрен с вами, кого я пытаюсь одурачить? Я не сводил с него глаз, потому что он потрясающе выглядел, и я сгорал от желания. И я захотел его еще до того, как понял, что та шутка про идеальный пресс вовсе не была шуткой.

И словами не передать, насколько это было хреново!

Прошло, наверное, несколько часов, по крайней мере, мне так показалось. Я лежал рядом с Оливером в темноте, боялся прикоснуться к нему, боялся даже думать об этом. Значит, приходилось думать обо всем остальном. О том, как много он для меня сделал, хотя я того не заслуживал, и как ужасно я обращался с ним вместо благодарности. И как страшно было пускать все на самотек.

– Оливер, – сказал я.

– Да, Люсьен?

– Я очень хочу извиниться перед тобой. За сегодняшний вечер.

– Все в порядке. Давай спать.

Прошло еще какое-то время.

– Оливер, – сказал я.

– Да, Люсьен? – на этот раз в его голосе слышалось легкое раздражение.

– Я просто… не понимаю, почему тебе так важно? Что я подумаю?

Кровать слегка сдвинулась с места, когда он перевернулся на бок, и я вдруг понял, как близко друг к другу мы лежим.

– А почему меня это не должно волновать?

– Потому что ты этот… как его, невероятный юрист с фигурой модели, рекламирующей плавки.

– Что, прости?

– Это такая метафора. То есть то, что ты юрист, это не метафора, а твоя работа. Черт. Я просто хотел сказать, что с точки зрения общепризнанных стандартов ты успешен и прекрасно выглядишь. К тому же ты хороший человек. А я… нет.

– Ты не плохой человек. Отчасти потому что совсем уж плохих людей не бывает, а отчасти…

– Погоди, а как же убийцы?

– Большинство убийц совершают только одно убийство и либо раскаиваются в этом до конца своих дней, либо у них есть серьезные основания для такого поступка, так что даже к ним можно проникнуться сочувствием. Когда начинаешь работать барристером, то первым делом приходишь к выводу, что дурные поступки совершают не только дурные люди.

Понимаю, в моих словах наверняка звучало нечто вроде мазохистского раскаяния за то, что я назвал его занудой, но я все равно не сдержался и сказал:

– Ты такой сексуальный, когда пускаешься во все эти идеалистические рассуждения.

– Я всегда сексуален, Люсьен. Ты же сам сказал, что я похож на модель, рекламирующую плавки.

Блин. Нет. Помогите. Теперь он рассмешил меня.

– И между прочим, – продолжал он, – тебе тоже не стоит переживать из-за своей, – он нервно заерзал, и я пожалел, что в темноте не мог рассмотреть его лица, так как Оливер казался мне особенно очаровательным, когда не знал, что ему сказать, – своей привлекательности.

– Ты удивишься, в чем еще я сомневаюсь. – Вот именно поэтому лучше бы мы все-таки занялись сексом. После секса ты так устаешь, что у тебя не остается сил спрашивать про всякую чушь личного характера в три часа ночи. – Когда ты воспринимаешь себя через призму всего, что пишет о тебе желтая пресса, очень сложно поверить во что-то еще.

Я почувствовал легкое колебание воздуха около моего лица, как будто Оливер протянул ко мне руку, но затем передумал.

– Люсьен, ты красивый. И я всегда так считал. Ты мне напоминаешь один из автопортретов Роберта Мэпплторпа[43]. Кхм, – я буквально услышал, как он покраснел, – разумеется, не тот, где он вставил себе кнут в анус.

Кажется, Оливер Блэквуд только что назвал меня красивым. Хотя я не был в этом уверен. Я должен был реагировать как спокойный и рассудительный взрослый человек.

– Совет профессионала: когда хочешь сказать кому-нибудь комплимент, избегай слова «анус».

Он засмеялся.

– Я приму это к сведению. Нет, правда, давай спать. Нам обоим завтра на работу.

– Ты же видел Алекса. У нас в офисе не самые строгие правила.

– Скажи, почему ты не даешь мне спать?

– Я-я… не знаю. – Он был прав. Я вел себя странно. Но почему я так себя вел? – Ты правда считаешь меня красивым?

– В данный момент ты надоедливый. Но в общем да, считаю.

– Я до сих пор не отблагодарил тебя за то, что ты спас меня от репортеров.

Он вздохнул, и его дыхание согрело одеяло, которым мы оба накрывались.

– Лучшей благодарностью для меня стало бы сейчас твое молчание.

– Прости… я… мм… извини.

Я перевернулся на один бок, потом – на другой, затем – на спину. И наконец опять на тот бок, с которого начал.

– Люсьен, – прогремел в темноте голос Оливера. – Иди сюда.

– Что? Зачем? Куда идти?

– Забудь. Я уже тут. – А затем Оливер обнял меня: сильные руки, гладкая кожа и биение его сердца у меня за спиной. – Все в порядке.

Я лежал неподвижно, не зная, чего мне хочется больше: броситься с криками к двери или просто… растаять в его объятиях.

– Ээ, а что происходит?

– Ты сейчас заснешь.

Нет, это мне точно не помогло бы. Это было уже слишком. Перебор.

Тем не менее Оливер оказался прав и его объятия помогли мне уснуть.

Глава 20

– Послушай, – сказал я на следующий день Алексу, – я правда хочу извиниться, потому что вчера вел себя как конченый эгоист.

Он выжидающе посмотрел на меня:

– И?

– Ну… я должен быть добрее к тебе.

– И?

– И… – Похоже, он серьезно обиделся и решил не спускать мне это с рук. – …Я плохой друг и ужасный коллега?

– Ох. – Он нахмурился. – Боюсь, я ничего не понял. Та шутка про поездку в Уэльс была не смешной, но в ней был хоть какой-то смысл.

– Я не шутил, Алекс. Я пытался извиниться за вчерашний вечер. Возможно, слова «извиниться» и «вчерашний вечер» тебе что-нибудь подскажут?

– А, ты об этом? Не переживай, старина. Если честно, то я сам виноват. Я должен был сразу обо всем сказать. Но мы не заказывали рыбу, поэтому нет ничего ужасного в том, что ты не воспользовался рыбной вилкой.

Я решил сдаться и не спорить.

– Ладно. Замечательно. Значит, мы во всем разобрались. Извини за рыбную вилку.

– С кем не бывает. Знаешь, однажды, когда я сидел за столом для почетных гостей, я отвлекся и попытался есть салатной вилкой запеченные овощи. Все так надо мной смеялись.

– Надо же. Да. Я только представил себе это, а мне уже стало смешно.

– Правда? У нее ведь зубья совсем другой длины.

– Зубья, – сказал я доверительным тоном, с которым редко обращался к Алексу, – бывают разные.

Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

– Да, наверное. Именно поэтому в перерывах между подачами блюд вилки тоже меняют.

Вернувшись за свой стол, я приступил к довольно неприятному утреннему ритуалу: пил кофе, переживал из-за потери очередных спонсоров, изучал колонки со светскими новостями и скандалами. Моих фоток там почти не было. И не потому, что я прятался за Оливером. Большинство статей были посвящены Миффи: что она носила, где бывала, когда они с Алексом собирались пожениться. Мы с Оливером были упомянуты лишь вскользь как сопровождающие лица, хотя стажеру одной из газет удалось разузнать имя дизайнера, пальто от которого было на Оливере. И знаете, мне больше нравилось, когда в прессе освещалось, что на людях было надето, а не то, чем они занимались. Обо мне даже упомянули в журнале «Лошади и гончие», хотя я не был ни тем, ни другим.

Затем пришлось разбираться с бесконечным потоком мелких проблем, неизбежно сопровождавших организацию «Жучиных бегов». А накладки случались постоянно. Например, как-то Риз Джонс Боуэн заявил, что дважды забронировал отель «Роял Амбассадорс-в-Мариленбоне», так как перепутал его с лазерным квестом, на котором хотел организовать мальчишник для своего приятеля. А в какой-то момент исчезли все распечатанные приглашения. Мы думали, что их потеряли на почте, но оказалось, что Алекс в течение трех месяцев использовал коробку с ними в качестве подставки для ног. Но особенно запомнился случай, когда доктор Фэрклаф едва не отменила «Жучиные бега», так как сочла, что слово «жучиные» звучало недостаточно научно, и передумала лишь после того, как ей напомнили, что это всего лишь неофициальное название мероприятия.

Теперь мне предстояли переговоры с офис-менеджером Барбарой Кленч – экономной, авторитарной и сомневающейся в том, стоит ли выделять средства для проведения нашей благотворительной акции. А значит, весь день придется обмениваться с ней письмами, потому что нормальная совместная работа для нас возможна, только лишь если мы не общаемся друг с другом лично.

Дорогой Люк!

Я посмотрела на расценки отеля и сомневаюсь в том, что нам это нужно.

С уважением,

Барбара

Дорогая Барбара!

Да, именно там и будет проходить мероприятие.

С уважением,

Люк

Дорогой Люк!

Я подумала, и мне кажется, будет намного целесообразнее, если наши спонсоры останутся у себя дома и с помощью телефона переведут нам оговоренные суммы.

С уважением,

Барбара

Дорогая Барбара!

Я признателен вам за ваше стремление помочь удачному проведению «Жучиных бегов». К сожалению, приглашения уже разосланы, а мероприятие обозначено как «вечер с танцами», а не «оставайтесь дома и, если хотите, позвоните нам». Расходы на отель должны быть покрыты за счет продажи билетов.

С уважением,

Люк

Дорогой Люк!

Мы можем выбрать отель подешевле?

С уважением,

Барбара

Дорогая Барбара!

Нет.

С уважением,

Люк

Дорогой Люк!

Мне кажется, ваше прошлое письмо было слишком коротким. Я бы хотела обсудить этот вопрос с нашим отделом кадров, но у нас такого отдела нет.

С уважением,

Барбара

P. S. Спасибо за ваш запрос о приобретении нового степлера. Сообщаю вам, что ваша заявка отклонена.

Дорогая Барбара!

Возможно, вам стоит поинтересоваться у офис-менеджера, достаточно ли у нас свободных ресурсов, чтобы создать отдел кадров. И тогда, возможно, я смогу одолжить у них степлер.

С уважением,

Люк

Дорогой Люк!

На работе не место шуткам.

Хочу вам напомнить, что в прошлом месяце была выпущена памятка, касавшаяся способов скрепления документов. В целях экономии, а также сохранения окружающей среды, документы теперь необходимо скреплять с помощью многоразовых казначейских скрепок. Рекомендуем использовать их как можно большее количество раз.

С уважением,

Барбара

Дорогая Барбара!

Пожалуйста, оплатите отель. Мне уже звонил менеджер. В противном случае нам будет негде проводить вечер.

С уважением,

Люк

P.S. У нас закончились казначейские скрепки.

Дорогой Люк!

Если у вас закончились казначейские скрепки, то, пожалуйста, оформите заявку.

С уважением,

Барбара

Я как раз сочинял сокрушительный ответ, потому что уже придумал в общих чертах, что нужно написать, в кои-то веки я занимался в офисе работой, а не всякой ерундой, когда мой мобильный вдруг зажужжал. Пришло сообщение от Оливера, и на экране услужливо высветился фрагмент первой фразы: «Плохие новости…»

Вот блин! Блин, блин, блин, блин.

В ту же секунду в голове появились сотни разных вариантов окончания этой фразы. Я скорее склонялся к тому, что Оливер хотел сообщить мне, в какой ужасной, по его мнению, квартире я жил, из-за чего он решил расстаться со мной, нежели прочитать что-нибудь вроде: «Мой дедушка умер» или: «У меня сифилис».

И у него ведь были все основания для этого, правда? Вчера вечером я вел себя как конченый псих. А он спас меня от репортеров и обнимал, пока я не уснул, словно я был каким-нибудь не в меру разыгравшимся щенком. Утром же я проснулся, распластавшись на нем, и начал возмущаться, когда он решил встать, потому что сам еще не проснулся и плохо соображал. Но, несмотря на свое полусонное состояние, я помнил, что довольно яростно спорил с ним. Так что теперь мне самому хотелось порвать с собой. Только это было невозможно.

В общем, я поступил по-взрослому: положил телефон в ящик стола, так и не прочитав сообщение, и пошел за кофе. При других обстоятельствах я бы вряд ли обрадовался встрече с Ризом Джонсом Боуэном, но сейчас, когда увидел его у кофемашины, понял, что придется потратить на всю операцию на три минуты дольше обычного, и меня это вполне устраивало.

– Люк, как хорошо, что ты пришел! – воскликнул он. – Никак не могу запомнить: вода устанавливается спереди, а кофейные зерна засыпаются сзади, или наоборот?

– Вот сюда насыпается кофе. Когда он использован, то попадает в маленькую корзинку. Вода находится в контейнере сзади, и он сейчас наполовину пустой.

– А, понимаешь, я так и думал. Просто когда пользуешься такой штукой в первый раз, то делаешь все неправильно, а потом, даже если ты во всем разобрался, все равно в последний момент сбиваешься и совершаешь ошибку.

Я уже хотел было возразить ему самым своим уничижительным тоном, что это не так, однако не стал этого делать. Я и сам не сразу разобрался с этим устройством. К тому же Оливер не одобрил бы такого поведения. Оливер, приславший мне сообщение о каком-то плохом известии, которое я должен был прочитать и осмыслить написанное, и не исключено, что это сообщение причинило бы мне боль. Черт возьми, какой вообще был смысл отвлекаться на всякие глупости, если это все равно ни капли не помогает?

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал я. И занял позу терпеливого ожидания, пока Риз Джон Боуэн разбирался в премудростях использования этой и правда непростой кофемашины.

– Проклятье! – Он коснулся тыльной стороной ладони носика парового крана. – Вечно забываю про эту штуку. Теперь вскочит волдырь, а я печатаю этой рукой.

Я тихо вздохнул.

– Обратись к Алексу, он даст тебе алоэ. А я приготовлю кофе нам обоим и отнесу кружку тебе на стол.

Повисла изумленная пауза.

– Это очень мило с твоей стороны, Люк. – Для человека, который хотел сказать мне небольшой комплимент, его голос звучал слишком удивленно. – С тобой в порядке? Тебя, случаем, не посещали призраки офисных работников из прошлого?

– Что? Нет. Я… я просто хотел помочь.

– Но для тебя это так нетипично. Обычно ты просто валяешь дурака. Но я все равно буду очень признателен, если ты приготовишь кофе.

Он быстро удалился в поисках лекарства от ожога, а я заправил кофемашину. Пока вода грелась, я проверил раковину, шкаф для посуды и сушилку в поисках чистой кружки, но не нашел ни одной. В этом и заключается проблема со всеми добрыми делами: стоит взяться за одно, как остальные наваливаются снежным комом. Я как раз отскребал упрямый налет с сувенирной кружки Риза с нарисованным валлийским драконом, когда из своего кабинета выглянула доктор Фэрклаф и сказала:

– Черный без сахара, раз уж ты все равно готовишь кофе.

Ну вот. Нет, не ну вот, а замечательно!

Кофе продолжал завариваться, и я заглянул к себе в кабинет с намерением, как и полагается взрослому человеку, со спокойным сдержанным видом проверить сообщения на телефоне. Но блин, что, если эти плохие новости касаются статей в прессе? Вдруг журналисты использовали наше вчерашнее признание и придумали нечто ужасное для нас обоих? Вроде заголовка: «Шокирующее похищение молодого юриста пьяным сыном рокера!» А может, один из бывших Оливера прилетел из Парижа и сказал: «Дорогой, я понял, что ты самый чудесный человек на свете и наше расставание было ошибкой. Давай убежим куда-нибудь вместе». Впрочем, я все равно не узнаю правды, пока не прочитаю это сообщение.

Но я все же не стал его читать. Закрытая тумбочка служила мне немым укором, пока я открывал Аутлук и быстро стучал по клавишам, печатая примирительный ответ Барбаре.

Дорогая Барбара!

Простите за прежнюю грубость. Я сейчас готовлю чай и кофе для коллег. Не хотите чего-нибудь?

Люк

Дорогой Люк!

Нет.

С уважением,

Барбара

В данном конкретном случае я заслужил такой ответ.

Ветвь мира была возвращена отправителю. Я вернулся на кухню, нацедил две чашки кофе: черный – для доктора Фэрклаф, с молоком и большим количеством сахара – для Риза Джонса Боуэна и понес их коллегам. В душе теплилась надежда, что мне удастся поболтать с ними хотя бы несколько минут, правда, в случае с доктором Фэрклаф надеяться на легкий, ни к чему не обязывающий разговор было так же тщетно, как и на то, что Карли Саймон[44] напишет об этом одну из своих знаменитых загадочных песен. Я мог бы рассчитывать на Риза Джонса Боуэна, но как раз в этот момент Алекс оказывал ему первую помощь, прикладывая к ожогу лист алоэ. Поэтому у меня не оставалось другого выхода, кроме как вернуться к себе и прочитать сообщение Оливера. И теперь я почувствовал себя еще глупее из-за того, что так бурно отреагировал на него.

Но не настолько глупым, чтобы сразу же достать телефон из тумбочки, где он пролежал еще целых пять минут, пока я молча смотрел на нее. Если Оливер решил бы по каким-то причинам порвать со мной, моя жизнь от этого не закончилась бы. Обо мне уже появилось несколько вполне приличных материалов в прессе. И к тому времени, когда газетчики поймут, что нас давно не видели вместе, и выпустят материал в духе: «Сынок Флеминга – известный гей-плейбой разбежался со своим правильным юристом», будет уже слишком поздно, и это никак не сможет повлиять на проведение «Жучиных бегов». Кроме того, если Оливер решил бы со мной порвать, то сделал бы это скорее под давлением обстоятельств, чем из-за меня. И если честно, нам обоим стало бы легче, если бы мы перестали притворяться, будто мы пара. Мне вообще не нужно было соглашаться на эту авантюру.

Так что это было даже к лучшему. Разумеется, к лучшему, как же иначе.

Я глубоко вздохнул и открыл сообщение:

«Плохие новости. Веду серьезное дело. Боюсь, что буду занят до следующей недели».

Ну просто офигеть! Каким же надо быть технически безграмотным идиотом, чтобы начинать сообщение о заурядном, в лучшем случае, событии с фразы: «Плохие новости»? Я почувствовал такое сильное облегчение, что даже разозлился. Конечно, Оливер, скорее всего, не знал о моем глубоко укоренившемся – и получающем постоянные подтверждения – убеждении, что все хорошее в моей жизни в самый неподходящий момент непременно оборачивается полным провалом.

Хоть я и не исключал крошечного шанса, что был просто банальной истеричкой.

Когда мои руки перестали дрожать, я написал ответ: «Это ты так вежливо намекаешь, что тебе нужно немного прийти в себя после посещения моей квартиры?»

«Врать не буду, квартира у тебя ужасная. Но было там и кое-что приятное».

«Что, например?» – поинтересовался я.

«Ты».

Я очень долго смотрел на это слово.

Не забывай, наши отношения – фальшивка. Это фальшивка. Это все фальшивка.

Глава 21

Неделя тянулась бесконечно долго. И я не понимал, почему так случилось, ведь с моим якобы парнем я общался всего ничего. Да, я никогда не был человеком, который знал, чем себя занять, но до встречи с Оливером казалось, что я обречен часами зависать в Grindr[45], слетать с катушек, когда меня вдруг узнавали, и в итоге опять попадать в газеты; а потом лежать, накрывшись горой одеял, смотреть какой-нибудь скандинавский детектив на «Нетфликсе» и мучиться от ненависти к самому себе. А теперь… вроде как… уже и не был обречен на все это?

Он по-прежнему писал мне сообщения, потому что считал это необходимым. Правда, обычно это были короткие фразы вроде: «Ем бейгл. Дело сложное. Не могу обсуждать подробности. Прости, что не прислал дикпик». Секунды три я умилялся им, а потом ощущал, как сильно по нему скучаю. И что с того? Неужели моя жизнь была настолько пустой, что стоило в ней появиться Оливеру, и он сразу же занял в ней такое важное место. Возможно, так и было. И хотя мы с ним провели так мало времени вместе, мне казалось, что ни с кем другим у меня ничего подобного не получилось бы. Разве можно было найти человека более назойливого? Более внимательного? Заботливого? Обладающего таким тонким чувством юмора? И к тому же такого придурка?

В четверг в девять вечера, когда я вполглаза смотрел очередную серию «Пограничного городка»[46], меня вдруг осенило: я решу все свои проблемы, если уберусь в квартире! В четверг в девять тридцать вечера точно так же внезапно меня осенило, что это самая идиотская идея, какая только могла прийти мне в голову. Я попытался разложить все вещи по своим местам, но эти места уже оказались заняты другими вещами, которые не должны были там находиться, тогда я стал убирать их оттуда, но положить их тоже было некуда, а значит, теперь у меня оказалось еще больше вещей, для которых не нашлось места, к тому же некоторые из них были чистыми, а другие – совсем наоборот, и эти совсем нечистые вещи оказались в одной куче с чистыми, и, в общем, я пришел в такой ужас, что мне захотелось умереть.

Я попытался лечь на пол и жалобно расплакаться, но и для меня на полу места не нашлось. Поэтому я завалился на кровать, от которой, как мне казалось, все еще слегка пахло Оливером, и расплакался там.

Ты молодец, Люк! И, конечно, никакой ты не неудачник!

Что со мной вообще не так? Почему я заставлял себя все это делать? Неужели все это происходило из-за Оливера, с его «У тебя такие необыкновенные глаза» или «Ты такой красивый, Люсьен» и прочим бредом. Он внушил мне, будто я чего-то стою. Но я-то понимал, что на самом деле не стоил даже чертова пенни!

Затем позвонил телефон, а я был так сильно расстроен, что, сам того не желая, ответил на звонок.

– Люк, это ты? – послышался хриплый голос отца.

– Эм… – Я резко вскочил, вытирая сопли и слезы и стараясь скрыть от него, что я только что ревел навзрыд. – Говорите.

– Я хочу извиниться за Регги. Но из-за меня ему приходится терпеть много всякого дерьма.

Значит, я был не один такой.

– Все в порядке. Я…

– Я рад, что ты мне позвонил. И понимаю, как тебе было нелегко сделать это.

Да ладно!

– Да, наверное, мне не стоило тогда говорить тебе, чтобы ты отвалил и сдох.

– У тебя есть все основания злиться на меня. К тому же… – произнес он тоном немало повидавшего на своем веку и умудренного жизнью человека, осознавшего, в чем заключалась ее истинная радость, – твоя мать, когда она была в твоем возрасте, поступила бы точно так же. Да и я тоже.

– Слушай, перестань, а? Не пытайся найти между нами что-то общее.

На мгновение он замолчал. И, честно говоря, я не знал, чего хотел больше: чтобы он отстал или продолжил сражаться за меня.

– Ну раз ты так хочешь, – сказал он.

– Да, хочу. – Я глубоко вздохнул. – Что случилось на этот раз?

– Как я и говорил твоей матери, мне хочется получше узнать тебя. А как это произойдет, если произойдет вообще, зависит только от тебя.

– Прости. Но я не думал, что встречу отца, который бросил меня, когда мне было три года, поэтому ничего не планировал заранее.

– А как тебе такой вариант? Через пару недель будут съемки у меня на ферме. Хочешь приехать к нам в воскресенье? К тому времени мы уже все закончим, и будет возможность поговорить.

Я смутно помнил, что у отца был дом в глуши где-то в Ланкашире, неподалеку от тех мест, где он вырос, и в этом же доме располагалась его дебильная рок-студия.

– Отлично. Только напиши, как туда добраться. И, – добавил я довольно агрессивным тоном, – я возьму с собой моего парня. Ты не возражаешь?

– Нет, конечно. Если для тебя он так важен, я буду рад с ним познакомиться.

Меня это потрясло до глубины души. Нет, я не надеялся, что мой отец непременно окажется гомофобом, но мне было приятно думать о нем самые плохие вещи.

– Ну… хорошо.

– Люк, мне было приятно поговорить с тобой. До скорой встречи.

Я нажал на кнопку отбоя. Ни на что большее просто не было сил. К сожалению, даже этот жест настолько утомил меня, особенно после неудачной попытки внести кардинальные перемены в мою жизнь, что осталось только натянуть на голову одеяло и отключиться прямо в одежде.

Когда много часов спустя я проверил телефон, оказалось, что пропустил целых двенадцать сообщений Оливера, а кроме того, звонок моего будильника. Сообщения были следующие:

«Я скучаю по тебе».

«Прости. Я не слишком навязываюсь?»

«Знаю, прошло всего несколько дней».

«Может, поэтому никто и не хочет со мной встречаться?»

«Впрочем, ты тоже не желаешь со мной встречаться».

«Надеюсь, мои слова не покажутся тебе слишком дерзкими».

«Да, наверное, теперь я кажусь тебе странным».

«Надеюсь, ты не отвечаешь мне, потому что все еще спишь. А не потому, что считаешь меня до ужаса прилипчивым».

«Если ты проснешься и подумаешь, что я до ужаса прилипчивый, напишешь мне об этом?»

«Все верно. Ты, видимо, спишь».

«А когда ты проснешься и прочитаешь все это, я умру от стыда».

«Извини».

Будильник же сказал мне: «Ты сейчас опоздаешь на работу, недоумок».

Но я все равно задержался, чтобы ответить Оливеру.

«Я тоже по тебе скучал, но потом ты послал мне миллион сообщений и как будто оказался у меня в комнате».

«Кстати, ты так и не прислал мне ни одного дикпика».

«И вдогонку. В следующее воскресенье мы встречаемся с моим отцом. Надеюсь, ты не против».

И хотя моя квартира по-прежнему выглядела так, словно в нее залетела бомба, но увидев, что здесь творится, впала в депрессию и решила не взрываться, а просто села в уголке, стала есть чипсы «Принглс» и тихо рыдать, настроение у меня, как ни странно, было хорошим. Возможно, потому что мне понравилось вот так просыпаться и читать сообщения от Оливера.

Как обычно, опоздание на работу не принесло мне ничего, кроме легкого чувства вины, а кроме того, мне не удалось рассказать анекдот Алексу, из-за чего я одновременно испытал и разочарование, и облегчение. Приступив к занятиям, которые я в шутку именовал работой, я… немного обрадовался, обнаружив письмо от наших спонсоров – супружеской пары, которая прежде отказалась от участия в «Жучиных бегах».

Дорогой Люк!

Спасибо большое за ваше письмо. Сегодня Адам узнал, что наша поездка на курорт для занятий йогой не состоится, поэтому, возможно, нам удастся принять участие в «Жучиных бегах». Мы с удовольствием примем ваше приглашение на совместный ланч и все обсудим за ним.

Намасте,

Тамара

О боже! У меня не было любимых и нелюбимых спонсоров, и я понимаю, что странно слышать это от человека, живущего на роялти от альбомов, записанных его матерью еще в восьмидесятые, но все равно богачи – те еще чванливые мерзавцы. Чванство Адама и Тамары Кларк имело особый оттенок и заключалось в том, что, обладая неприличным количеством денег, они бесконечно разглагольствовали о своей охрененной высокоморальности, но при этом старательно замалчивали тот факт, что свое состояние Адам сколотил на кризисе 2008 года, когда еще работал инвестиционным банкиром. Теперь они открыли сеть веганских кафе «Гая». Разумеется, они должны были назвать эту сеть в честь города, где к Будде снизошло просветление.

И теперь я понял, что должен буду подобрать подходящее место для встречи с ними. Причем важно было не только убедить Барбару Кленч выделить под это дело средства, но и подобрать заведение, где не подавали бы животную пищу и которое не принадлежало бы нашим клиентам, чтобы у Кларков не возникло подозрений, будто мы пытаемся поддержать их конкурентов.

Я испустил тяжелый, полный отчаяния вздох.

– Печеный баклажан мне в задницу!

– Люк, я могу тебе чем-то помочь? – Риз Джонс Боуэн, проходивший мимо то ли к кофемашине, то ли за очередным листком алоэ, заглянул в мой кабинет. – Не с баклажаном, конечно, хотя я и не осуждаю твой выбор…

– Риз, про баклажан – к слову пришлось, риторическое восклицание.

– Да, но звучало все равно ужасно. Так что же все-таки случилось?

– Да так, – я небрежно махнул рукой, – небольшие проблемы со спонсорами.

Он вошел без приглашения и уселся на свободный стул.

– Расскажи. Как говорится, одна голова хорошо, а две – лучше.

– Боюсь, тут ничего нельзя придумать. Если только ты не знаешь дешевое, но не совсем уж убогое веганское кафе или ресторан, который выглядел бы модно и современно, но не слишком провокационно и куда я мог бы отвести Адама и Тамару Кларк.

– Да это просто. Отведи их к Бронвин.

– А Бронвин – это кто?

– Моя старая подруга. Она веган, и у нее есть небольшой ресторанчик.

– Ладно, – неуверенно ответил я, – звучит неплохо. Только не говори, что этот ресторанчик не находится в Аберстуите[47].

– Люк, я знаю хорошие места не только в Уэльсе. Нет, ее ресторан находится в Ислингтоне[48]. Но сама она действительно из Аберстуита.

– И она точно веган? А не вулканолог или ветеринар?

– Знаешь, Люк, мне даже немного обидно твое недоверие. – Лицо в этот момент у него и и правда было обиженным. – В Уэльсе, представь себе, есть веганы. И я имею в виду не только овец.

– Извини.

– Вообще-то я пошутил. Но мне можно, потому что я сам из Уэльса. Так что можешь посмеяться.

Бывают моменты, когда кажется, что от тебя требуют чего-то совершенно непосильного. Но Риз только что сделал мне одолжение – по крайней мере, я на это надеялся, – поэтому пришлось издать свистящий звук, который, я надеюсь, был похож на легкий смешок.

– Но она, – продолжил, словно оправдываясь, Риз, – в самом деле веган. Я точно помню, что когда-то она была просто вегетарианкой, а потом объяснила мне, что с этической точки зрения неправильно быть вегетарианцем, а не веганом, ведь это приводит к серьезной эксплуатации животных в сельском хозяйстве. Люк, ты, например, знал, что есть два вида кур: один – для откладывания яиц, а второй – для мяса. И поскольку для откладывания яиц нужны только курочки, едва вылупившихся петушков перемалывают в большом блендере и пускают на кошачий корм?

– Эм… Я этого не знал. Спасибо, теперь десять раз подумаю, прежде чем есть яйца.

– Да, но яйцо с гренками – это очень вкусно, правда?

В разговоре с Ризом Джонсом Боуэном трудно было предугадать, на какую тему вырулит наша беседа.

– Ладно, давай все-таки вернемся к тому, как спасти мою шкуру или ее веганский аналог. Эта Бронвин, которая была когда-то вегетарианкой в Уэльсе, а теперь веган в Ислингтоне, она… как бы это сказать… действительно хорошо готовит?

Он рассеянно почесал бороду.

– Пару лет назад она выиграла в Уэльсе в конкурсе экологически чистой еды и напитков. Хотя, с другой стороны, она вышла замуж за англичанку, так что ее вкус не назовешь безупречным.

– Подожди. Бонвин – лесбиянка?

– Было бы странно, если бы она вышла замуж за женщину, не будучи лесбиянкой.

– Нет, я просто не думал, что среди твоих друзей окажутся…

– Люк, это несколько гомофобно с твоей стороны, если так, конечно, можно выразиться. – Он встал со стула и быстрым шагом направился к двери в коридор, однако остановился на пороге и бросил на меня строгий взгляд. – Знаешь, ты не единственный гей на деревне.

Ну да, разумеется!

Вечером, пока я, словно жалкий Сизиф, бесцельно таскал по квартире вещи, мне пришло сообщение с вложением от Оливера. Я очень обрадовался, но потом открыл вложение и увидел, что на меня глядели добрые блестящие глаза покойного сэра Ричарда Аттенборо[49].

«Это еще что?» – отправил я ему в ответ.

«Фотка Дика».

«Не смешно, – ответил я со смехом. – Теперь мне даже скучать по тебе не хочется».

Несколько минут спустя он написал мне: «Я рад, что ты решил наладить отношения с отцом».

«Я не собираюсь этого делать».

«Вижу, у тебя неплохо получается».

«Я ужасно не уверен в себе. Скажи, что я сейчас поступаю как взрослый»

Когда я читал ответ Оливера, мне показалось, что я слышу его голос: «По-настоящему взрослые люди не нуждаются в похвале по поводу их взрослости».

«Не все сразу, – напечатал я. – Но ты все равно похвали меня».

«Ты поступаешь очень по-взрослому, и меня это впечатляет».

«В твоем голосе слышится сарказм? Я не ошибся?»

«На самом деле я горжусь тобой. Но, боюсь, мои слова покажутся тебе слишком снисходительными».

«Ты, наверное, заметил, что у меня ноль самоуважения».

Пауза.

«Мне кажется, это не так. Ты просто положил куда-то свое самоуважение и забыл, куда именно».

«Но ты же видел мою квартиру».

По-хорошему, на этом стоило бы и закончить. Он сказал мне довольно приятные вещи, а я не знал, как на это отреагировать. Но в тот момент мне совершенно не хотелось заканчивать разговор.

«Знаю, ты не можешь об этом говорить и все дела. Но у тебя все в порядке? На работе? Все хорошо?»

Ух ты! Вы только посмотрите, я стараюсь быть невозмутимым и спокойным, как удав.

На этот раз Оливер взял слишком долгую паузу.

Вот черт, наверное, я перегнул палку. Или он просто уснул.

«Да, – ответил он наконец, – просто я не привык».

Он не закончил фразу и долго ничего больше не писал. Затем – новое сообщение: «Прости, нажал “Отправить” раньше времени».

Ну уж нет, так просто он от меня не отделается:

«Хотелось бы прочитать вторую половину фразы».

«Я и первую-то не собирался отправлять».

«Да. Но ты все-таки отправил. И получить эти четыре слова: “Я ПРОСТО НЕ ПРИВЫК” почти так же плохо, как: “НАМ НАДО ПОГОВОРИТЬ О”»

«Прости, прости».

«ОЛИВЕР!!!»

«Я просто не привык, что в моей жизни может быть нечто настолько же важное, как и моя работа».

Я напечатал:

«Неужели ты так серьезно воспринимаешь эту историю с фиктивным парнем?» – но у меня не хватило духа отправить это сообщение. Вместо этого я написал:

«А как же твои предыдущие многочисленные романы?»

«Это было другое. – Я уже поднял палец, чтобы написать ответ, когда получил еще одно сообщение: – Кстати, кажется, завтра мы должны встретиться за ланчем».

И снова не успел я ответить, как он написал: «Если ты, конечно, согласен».

«Я понимаю, что цель всего предприятия – создать тебе благоприятный образ в прессе».

«Но это невозможно, если мы не будем появляться вместе на людях».

«Поэтому давай встретимся за ланчем».

«Как я и предложил».

«В одном из предыдущих сообщений».

Кажется, он запаниковал.

Я сам – первостатейный паникер и хорошо угадываю такие настроения. Мне в голову пришло сразу несколько вариантов, как с ним можно было бы поступить в подобной ситуации. Я мог бы подразнить его, нажать на него, поприкалываться над ним. Но ни один из этих вариантов здесь не подходил. Поэтому я… просто подыграл ему.

«Звучит здорово, – написал я, – а как же твое судебное дело?»

«Если ты сделаешь мне одолжение и купишь какую-нибудь еду навынос, мы могли бы перекусить где-нибудь на лавке».

«Если будешь вести себя хорошо, я даже куплю тебе пакетик чипсов».

«В этом нет необходимости, но все равно спасибо. – После паузы: – Ты ведь дразнишь меня?»

«Думаю, завтра все узнаешь».

«Встретимся у памятнику Гладстону в час дня. Выберем какое-нибудь милое и фотогеничное место».

Боже, он был таким… предупредительным. Когда он замолчал, если это понятие было применимо к текстовым сообщениям, я сел на диван и подтянул колени к подбородку. В голове у меня была полная каша. Странное состояние: я толком не понимал, о чем думаю, но точно осознавал, что какие-то мысли в голове все же были. А потом меня охватило спокойствие, и это было похоже на прекрасный дождь посреди полуденного зноя.

Черт, завтра у меня будет ланч со свиданием. С барристером. Фиктивное свидание за ланчем. Но с настоящим барристером.

И внезапно моя работа перестала казаться такой уж дерьмовой.

А моя квартира – такой уж невыносимой.

Да и сам я больше не ощущал себя пустым местом.

Я снова схватил телефон, вошел в вотсап и отыскал нашу группу, которая теперь называлась «Все о нем», и быстро отправил туда мой вопль о помощи: «Уже забыл, как ведут себя взрослые люди. Квартира захламлена. Фиктивный парень в шоке. ПОМОГИТЕ!»

Прия отозвалась первой:

«Люк, ты пишешь нам, только когда тебе что-нибудь нужно?»

За ней последовала Бриджет:

«Я ПОМОГУ ТЕБЕ. ТОЛЬКО СКАЖИ КОГДА И ГДЕ. КАК ТВОЙ ФИКТИВНЫЙ ПАРЕНЬ?????»

Ох, а я ведь так ничего и не рассказал друзьям. Возможно, стоило бы предупредить их, чтобы они держали язык за зубами и никому ничего не рассказывали. Как там говорится? Двое могут сохранить секрет, только если двое из них будут очень, очень сильно стараться.

«С уборкой в моей квартире, – написал я. – В эти выходные. В награду я куплю тебе пиццу. Хотя боюсь, что пицца может все только испортить».

«НЕ покупай пиццу!» – мне показалось, что я слышу манерный голос Джеймса Ройс-ройса даже через текст сообщения. – Большими сетями заправляют нацисты! А еще пицца – это ужасно невкусно. Я приготовлю что-нибудь и принесу с собой».

«УБОРКА С ВЕЧЕРИНКОЙ!!!! – Это, разумеется, была Бриджет. Кажется, она застряла в 2002-м и до сих пор писала только капслоком. – ЭТО ТАК ЗДОРОВО! НО КАК ТВОЙ ФИКТИВНЫЙ ПАРЕНЬ?»

Затем в разговор вмешалась Прия:

«Значит, я нужна тебе только в качестве мусоровоза?»

«Готов поспорить, – не удержался я, – что девушкам ты отвечаешь точно так же»

«КАК ТВОЙ ФИКТИВНЫЙ ПАРЕНЬ???»

«Что я говорю девушкам, тебя не касается. Или ты хочешь со мной трахнуться?»

«ЛЮК, Я БУДУ СПРАШИВАТЬ ТЕБЯ ПРО ОЛИВЕРА ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ЛИБО ТЫ НЕ ОТВЕТИШЬ, ЛИБО У МЕНЯ НЕ ОТВАЛЯТСЯ ПАЛЬЦЫ».

Я сжалился над ней. А может, и над всеми остальными: «Все чудесно. Мы собираемся пожениться. Как думаешь, зачем я решил убраться в квартире?»

«ТВОЙ САРКАЗМ НАМЕКАЕТ НА ТО, ЧТО ВТАЙНЕ ОН ТЕБЕ НРАВИТСЯ. С НЕТЕРПЕНИЕМ ЖДУ СУББОТНЕЙ ВСТРЕЧИ!!!»

Затем разговор перешел на другие темы, я немного поучаствовал в общем обсуждении, чтобы доказать Прии, как она не права и я готов общаться с друзьями не только когда мне от них что-нибудь нужно. А потом поболтал с ними еще чуть-чуть, чтобы они не подумали, будто я продолжаю с ними разговаривать, пытаясь доказать, что общаюсь с друзьями не только в те моменты, когда мне от них что-нибудь нужно. А потом еще чуть-чуть, потому что понял: Прия была права и я действительно плохой человек. И, кроме того, это было так мило. До этого момента я даже не осознавал, как сильно от них отдалился, в то время как они продолжали тянуться ко мне. И я понял, что не должен был так с ними поступать.

Глава 22

Фотографии, на которых мы с Оливером сидим в парке на скамейке около памятника Гладстону, не попали на первые полосы – ведь они не могли привлечь столько же внимания, как фото из серии: «Одну мелкую знаменитость стошнило на другую» – но все же они появились в прессе, и на них я прекрасно смотрелся в компании моего милого парня. В пятницу мы снова встретились во время ланча, я не думал, что за нами будет кто-то следить, но мы решили, что все равно должны показаться вдвоем в людном месте. А еще, не поверите, но мне просто… хотелось с ним встретиться, и все дела. Разумеется, скоро все должно было закончиться: после юбилея свадьбы его родителей нам предстояло разбежаться и никогда больше не общаться друг с другом. Но, возможно, это было… даже к лучшему? Ведь намного проще просто играть свою роль. И не задумываться о том, что я стану делать, когда в притворстве отпадет необходимость.

Наступила суббота, и, несмотря на страстные заверения Бриджет, что ей не терпится убраться у меня в квартире, я совсем не удивился, когда она позвонила в девять утра.

– Люк, – жалобно простонала она, – прости. Мне очень хотелось прийти к тебе и помочь с уборкой. Но ты не представляешь, что произошло!

– Расскажи.

– Я не должна об этом говорить, но ты помнишь «Меч эльфов Луминеры» Роберта Кеннингтона? Серию из двадцати с чем-то книг в жанре фэнтези, которая начала выходить еще в конце 70-х?

– Разве этот Кеннингтон не умер?

– Да, в 2009 году, но он успел передать свои наработки Ричарду Каване, который должен был написать последние три романа серии. Но тот потом решил разбить первый роман на три книги, а из второго и третьего сделать квадрологию и тетралогию…

– Разве оба эти термина не означают серию из четырех книг?

– На самом деле есть различия, но сейчас нет времени объяснять. Так вот, дело в том, что эти книги очень хорошо пошли в продаже, и «Нетфликс» захотел экранизировать третью, седьмую и девятую книгу, а мы пытаемся обратить их внимание на первую, вторую и шестую, и, думаю, у нас все получится. Но теперь и Кавана тоже умер. И возник спор между Реймондом Карлайлом и Роджером Клейборном, каждый из них утверждает, что Кавана именно ему завещал закончить работу над серией, при этом они ни в какую не хотят сотрудничать.

– Да, – проговорил я, – это все очень… запутанно.

– Знаю. И сегодня мне весь день нужно проводить с ними онлайн-конференцию. И если не удастся призвать их к сотрудничеству, меня точно уволят.

Я удивленно выпучил глаза, но лишь потому, что она не могла меня видеть.

– Бридж, никто тебя не уволит. Тебя никогда не уволят. И тебе поручили разобраться в этой дурацкой истории, потому что ты – потрясающий сотрудник.

Повисла долгая пауза.

– С тобой все в порядке?

– Все замечательно, а почему ты спрашиваешь?

– Я уже забыла, когда ты хорошо отзывался… хотя бы о чем-нибудь.

Я задумался слишком глубоко, и это вызвало у меня легкий дискомфорт.

– А помнишь, когда ты сделала себе новую стрижку? С такой милой челкой? Я сказал, что тебе она очень идет.

– Это было три года назад.

– Неправда! – возмутился я.

– Люк, я хорошо помню, когда в моде были челки.

– Господи. – Я опустился на ручку моего дивана. – Прости.

– Все в порядке. И прибереги подобные истории до того момента, когда я буду подружкой жениха на твоей свадьбе.

– Возможно, беречь их придется очень долго.

– Значит, ты сможешь толкнуть очень длинную речь. Ладно, мне пора. Только сначала расскажи мне, пожалуйста, как там у вас с Оливером?

– С Оливером, – твердым тоном ответил, – у нас ничего нет.

Она издала радостный писк.

– Но ты больше не жалуешься, что он напыщенный и скучный. Значит, все идет по плану. Ну ладно, я побежала. Чао, милый!

Она повесила трубку, прежде чем я успел сказать ей: «Чао» в ответ.

Через двадцать минут явились Джеймсы Ройс-Ройсы, и в руках у Джеймса Ройс-Ройса была самая настоящая корзина для пикников.

– Ой, Люк… – Он в ужасе огляделся по сторонам. – Я и не знал, что все так плохо. Я даже не уверен, что здесь безопасно можно будет поесть.

– Люди и в чистом поле едят, – заметил я. – Посреди коровьих лепешек. А у меня тут нет коров.

– Милаха, тебе знакомо выражение: «Похвалить так, что стало обидно»?

Я пожал плечами.

– По правде говоря, я старался сделать и то, и другое.

Громкий рев на улице возвестил о прибытии Прии. Она приехала на пикапе со своей девушкой. Ревел, разумеется, мотор ее пикапа. Ее подружка тоже, конечно же, пришла в ужас, как и полагается взрослой приличной даме. Когда мы впятером собрались в тесной прихожей, окруженные со всех сторон хламом, собранным здесь за последние пять лет, я почувствовал себя окончательно подавленным.

– Вот, – сказал я, в бессилии разводя руками, – так я живу. И я уже жалею, что пригласил вас и показал все это.

– Знаешь, – заметила Прия, – при других обстоятельствах я постаралась бы съязвить. Но сейчас у тебя настолько жалкий вид, что моя колкость не принесет мне никакого удовольствия.

Ее девушка, которую звали Терезой, но для меня она все равно была профессором Лэнг и никак иначе, ткнула ее локтем в бок.

– И все равно, моя милая, ты сказала гадость.

– Но тебе же нравится, когда я говорю гадости?

Джеймс Ройс-Ройс тихо шикнул на них.

– Я бы предложил вам сейчас уединиться, но, боюсь, здесь этого негде сделать.

– Все не так уж и плохо. – Профессор Лэнг подняла с пола диванную подушку, а затем быстро положила ее на место. – В студенческие годы я жила в условиях и похуже.

– Люку двадцать восемь. – Да, Прия всегда готова протянуть руку помощи, особенно когда мое настроение на нуле.

– Что ж, – к моему удивлению, профессор Лэнг отреагировала на ее замечание озорной улыбкой, – когда мне было двадцать восемь, я жила с мужем, отрицала свою сексуальность и делала вид, будто работа может решить все мои проблемы, поэтому я не вправе кого-либо осуждать.

Я в удивлении уставился на них обеих.

– Просто удивительно, как Прия могла сойтись с таким чутким и внимательным человеком.

– Я, между прочим, творческая натура, – парировала Прия. – И чертовски хороша в постели. Ну так как мы будем расчищать эту выгребную яму, которую ты называешь своим домом?

Последовала пауза, во время которой я почувствовал себя окончательно униженным.

Затем Джеймс Ройс-Ройс внезапно сказал:

– Сначала рассортируем мусор. То, что стоит отдать в переработку, положим вот сюда. – Он указал на относительно пустой угол. – Просто мусор – сюда. – Он указал на другой угол. – Химикаты, батарейки и тому подобное – положим на стол. Потом Прия, Люк и Тереза отнесут все на помойку, а мы с Джеймсом начнем убирать посуду. Когда вы вернетесь, у нас уже будет достаточно места, чтобы разобраться с бельем и одеждой. Разделим все на чистое, – он снова начал тыкать пальцем, – грязное белое и грязное цветное. Потом мы снова разобьемся на группы и уберем все поверхности в доме.

Мы все на мгновение замерли и мысленно напомнили себе, что в некоторых делах Джеймс Ройс-Ройс был просто незаменим.

– Вот видите, – сказал Джеймс Ройс-Ройс, воодушевленно целуя мужа в щеку, – правда же он чудесный?

Мы принялись за работу, и вы не поверите, но у нас все получилось! Систематизация в работе – на редкость полезная штука. Однако, как выяснилось, за все эти годы я похоронил у себя в квартире уйму вещей и неожиданно сильно устал, пока разбирал их и пытался выяснить, как от того или иного предмета лучше избавиться. А тут еще Прия все время с сарказмом интересовалась, действительно ли я хочу избавиться от вещей, которые могли представлять сентиментальную ценность, типа пустого пакетика из-под хлебных палочек, купленного на прошлое Рождество, или одного-единственного носка с изображением мистера Грампи[50] и дырой вместо большого пальца. Затем мы сложили все в позорно огромные мешки, набили ими пикап и отвезли на помойку.

Я едва не отправил Оливеру фотографию аккуратно рассортированных отходов, чтобы показать, какой я серьезный и взрослый человек, но потом понял, что хотел бы удивить его этим при встрече. Оливер ясно дал мне понять, что о сексе можно было даже не думать, но, возможно, если бы он увидел, что я смог разгрести все эти завалы, то проникся бы ко мне симпатией и поцеловал бы меня?

Нет, я ни на что такое не надеялся и даже не позволял себе мечтать об этом. Но, тем не менее, эта мысль прочно засела у меня в голове, и я не хотел отпускать ее. И это был очень, очень дурной знак. Я старался построить свою жизнь так, чтобы меня не мучили неосуществимые желания. Да, это привело к тому, что я оказался в одиночестве в своей захламленной квартире, но все равно боялся, что альтернатива может оказаться еще хуже.

Когда мы вернулись со свалки, стиральная машина работала вовсю, и, по моим прикидкам, ее ждало еще не меньше двадцати семи тысяч загрузок, а Джеймс Ройс-Ройс расстелил клетчатое красно-белое покрывало для пикников в гостиной на полу, который теперь, по крайней мере, стало видно. На покрывале он разложил разные продукты и даже чистые тарелки для еды, чего я давно уже не видел у себя дома.

Мы все плюхнулись на пол и стали с нетерпением ждать, пока Джеймс Ройс-Ройс расскажет нам о том, что мы будем есть. Я так и не понял, было это связано с работой шеф-повара или же дело заключалось в его характере, однако он очень обижался, если кто-то пытался съесть приготовленные им блюда, прежде чем он успевал рассказать о них.

– Итак, – заявил он, – это традиционный пирог со свининой из песочного теста с добавлением горячей воды. Извини, Прия, ты его вряд ли сможешь есть. Но это же пикник. На пикнике не обязательно есть пирог со свининой.

Прия смерила его пристальным взглядом.

– Да. Совершенно верно. Я до сих пор помню, как в детстве мы с семьей ходили в парк на пикник, и моя мама готовила роти и самсу с разными соусами, а также пироги со свининой, но ничего этого мы не могли есть. А после, когда возвращались домой, отдавали все нашим соседям-евреям, чтобы они тоже могли устроить себе традиционный пикник.

– Прости, дорогая, за неуважение к твоим культурным традициям. Но специально для тебя я приготовил чудесный киш.

– Оо! – Она тут же воспрянула духом. – С брокколи и козьим сыром?

– С карамелизированным луком, сливками и сыром «Стилтон».

– Ну все, уговорил! Можете оставить свой пирог себе, неверные.

– А еще, – продолжал Ройс-Ройс в своей привычной манере – вальдорфский капустный салат с заправкой из сметаны, домашние чипсы, хумус, который так понравился тебе в прошлый раз, Тереза, мой домашний хлеб и разные сыры. И потом на десерт у нас целая банка малины со сливками. И не волнуйся, Люк, я для каждого принес ложечки.

Прия вытащила из-под моего дивана кулер с пивом.

– А я привезла пиво, – сказала она, подражая Ройс-Ройсу. – Роскошный хмельной напиток, разлитый по бутылкам.

– Я заметил это, Прия. – Он бросил на нее насмешливый взгляд из-под хипстерских очков в черной роговой оправе. – Но раз уж ты пытаешься передразнивать меня, может, заодно ответишь, почему ты не ешь свинину, но при этом спокойно относишься к алкоголю?

– Тебя устроит длинный или короткий ответ?

– И как звучит короткий?

– Пошел ты куда подальше, Джеймс, – усмехнулась она.

– А, – с опаской поинтересовался он, – что там насчет длинного?

– Потому что, если вы еще не заметили, меня не назовешь правоверной мусульманкой. Я сплю с женщинами, пью алкоголь и не верю в Бога. Но с детства не ем свинину, и мне до сих пор кажется странным употреблять в пищу животных, которые валяются в собственном дерьме.

– Вообще-то свиньи – очень чистоплотные животные.

– Да, – пожала плечами она, – но я все же не могу их есть.

На некоторое время, пока мы все принялись быстро уничтожать щедрое угощение, приготовленное для нас Джеймсом Ройс-Ройсом, стало тихо.

Наконец Тереза, которая явно отличалась самыми хорошими манерами изо всех нас, спросила:

– Прия сказала мне, что у тебя новый парень, Люк? Может, он присоединится к нам?

– У него много работы, – ответил я и со смущенным видом махнул кусочком невероятно вкусного домашнего хлеба, который испек Ройс-Ройс. – Он – барристер.

– А какая у него специализация?

На помощь! Я не был готов к таким расспросам.

– Э-э… криминальная? Он защищает преступников и все такое.

– Как замечательно! Когда я училась в университете, то дружила с одним человеком, он занимался уголовным правом, а сейчас все больше консультирует. Я знаю, что это очень утомительная и не слишком прибыльная работа.

– Оливеру она очень нравится. Кажется, это единственное дело, которое увлекает его.

Тереза на минуту задумалась.

– Тогда ему повезло. Хотя по своему опыту могу сказать, что для счастья недостаточно чего-то одного.

– Ты намекаешь на то, – сказала Прия, – что хочешь попробовать любовь втроем?

Тереза криво усмехнулась.

– Разумеется. Ведь для подобного разговора я не могла бы выбрать лучшего момента, чем на этом пикнике в квартире, которая до сих пор выглядит так, словно здесь как минимум происходила осада Константинополя.

– Наверное, это было что-то ужасное, – я отрезал себе еще кусочек от пирога неверных, – хотя я понятия не имею, как выглядела осада Константинополя.

Тереза снова задумалась. Вероятно, такой глубокомысленный вид был характерен для всех людей, посвятивших себя науке.

– Если честно, то все зависит от того, о какой именно осаде ты говоришь. Но я подумала о той, что произошла в 1204 году.

– Вот и славно, потому что если бы речь шла о другой, я бы обиделся.

Затем последовали довольно длинные и подробные описания разграбления Константинополя во время Четвертого крестового похода (от Терезы) и инфантильные рассуждения о том, носили ли в те времена такие же трусы в полосочку, как у меня (от всех остальных). Я мог бы попытаться перевести разговор на любую другую тему, но хорошо знал, что в случае с моими друзьями это оказалось бы еще хуже. И пока они пытались выяснить, какая часть моего гардероба лучше всего помогла бы отразить наступление армии крестоносцев, я отвлекся на то, чтобы прочитать сообщения в телефоне. Оказалось, что, пока я таскал мешки в пикап, а потом выгружал их из пикапа на свалке, Оливер прислал мне сообщение.

И в нем была фотография Ричарда Чемберлена.

«Неплохой Дик на этот раз», – написал я.

– Боже мой, Люк! – воскликнул Джеймс Ройс-Ройс. – Что с твоим ртом?

Я удивленно посмотрел на него.

– Если у меня по губам размазался хумус, то просто так и скажи.

– Нет, все намного хуже. Ты улыбаешься.

– Ч-что?

– Своему телефону.

Я понял, что все уставились на меня, и почувствовал, как кровь прилила к щекам.

– Нашел в интернете кое-что интересное.

– Ох ты! – Прия посмотрела на меня с тем саркастическим выражением лица, которое всегда говорило о том, что я сморозил ужасную глупость. – Вранье на пятерку! Мы тебе так сразу и поверили.

– Там был котенок. Он немного испугался… чего-то.

– Мне кажется, там что-то неприличное. У тебя такой смущенный вид. И так не улыбаются, когда видят забавный мем с котиками. Скорее эта улыбка бывает, когда получаешь сообщение от того, кто тебе очень нравится.

Я поднял вверх руки.

– Ну ладно. Оливер прислал мне дикпик. Довольны?

Повисла долгая пауза.

– Ну что ж, – сказал Джеймс Ройс-Ройс, глубоко вздыхая, – мне нравится рассматривать красивые пенисы, правда, у меня в эти моменты не бывает такого мечтательного взгляда.

Сгорая от стыда, я развернул мой телефон и показал им фотографию молодого Ричарда Чемберлена в коричневом бархатном камзоле и с хрустальной туфелькой в руках.

– На самом деле это… у нас просто… такая шутка.

Внезапно все, за исключением Терезы, которая сидела со смущенным видом, достали свои телефоны. И на моем экране высветились сообщения из нашей группы в вотсапе, которая теперь называлась: «Не оглядывайтесь в гневе на Люка»[51].

«Бриджет, мы хотим рассказать тебе кое-что важное».

«У Люка с Оливером любовь».

«Нет, это неправда!»

«Оливер прислал ему дикпик, и Люк так заулыбался».

«ЧУШЬ КАКАЯ-ТО, ОЛИВЕР НИКОГДА ТАК НЕ ПОСТУПИТ!!!»

«Это было фото Ричарда Чемберлена».

«Они обмениваются шутками, понятными только им двоим. И они собираются пожениться в августе».

«УРРРРААА».

«Никто ни на ком не собирается жениться. Это просто дружеский прикол по поводу мужчин с именем Ричард. Это вообще НИЧЕГО не значит».

«Я НЕ ПОНИМАЮ, ЧТО ЭТО ЗА ТЕМА ПРО МУЖЧИН ПО ИМЕНИ РИЧАРД».

«Думаю, Люк обыграл так слово дикпик».

«О БОЖЕ! ЭТО ТАК МИЛО! ЛЮК, ПОШЛИ ЕМУ ТАКУЮ ФОТКУ!»

«Я не стану посылать моему парню фотку своего члена или фотки знаменитых людей по имени Ричард только потому, что мои друзья попросили меня об этом».

«О БОЖЕ, ТЫ НАЗВАЛ ЕГО СВОИМ ПАРНЕМ!!!»

«НО МНЕ ПОРА».

«КСТАТИ, ОДИН ИЗ МОИХ АВТОРОВ НАХОДИТСЯ ПОД СУДОМ В ШТАТЕ ВАЙОМИНГ».

«А еще с нами сидит моя девушка, мы полностью игнорируем ее, а она слишком вежливая, чтобы сказать нам об этом».

Я привык к тому, что друзья дразнили меня абсолютно по любому поводу – для нас это была своего рода манера общения, – но в тот день они буквально разгромили надежный бункер, который был для меня дороже любого оружия. Сама мысль о том, что я мог из-за кого-то переживать, была для них в диковинку и породила нескончаемый поток шуток, насмешек и колкостей. Я же оказался абсолютно беззащитным перед ними и только бормотал что-то невпопад и краснел, хотя когда-то я был совершенно уверен, что все эти остроты будут отскакивать от моей бронебойной апатии.

Мне нужно было привыкнуть к этому новому состоянию, ведь я так долго считал себя неуязвимым. Но я видел, что они были действительно рады за меня и хотели, чтобы и я тоже за себя порадовался, поэтому не мог на них злиться и отвечать им грубостью. Так что они смеялись надо мной, а я терпел… и не скажу, что мне это было совсем уж неприятно.

Глава 23

На следующий день я проснулся в чистой квартире, и это было ужасно странно. Я как будто переехал в другое место – не узнавал своего жилища, не понимал, где что лежит, и в довершение почувствовал пустоту, которую не ощущал с той поры, как меня бросил Майлз. Но вместе с этим в моей душе поселилось то, чего там никогда раньше не было, – надежда на будущее.

Это было такое свежее и волнующее чувство, что я вскочил с кровати и не начал по привычке сокрушаться из-за того, что еще чуть-чуть и наступил бы полдень. Я даже подумал, что неплохо было бы надеть на себя что-нибудь поприличнее, но не стал слишком заморачиваться, изображая из себя серьезного взрослого человека, а просто накинул сверху халат. Но, по крайней мере, я застелил постель. Не так хорошо, как это делал Оливер, но вполне прилично, так что он вряд ли стал бы в ужасе тереть виски, если бы увидел плоды моих трудов.

Я готовил на кухне кофе – очень аккуратно, чтобы не разлить его по сияющей чистотой столешнице, когда вдруг зазвонил телефон.

– Алло, Люк, mon caneton, – сказала мама.

– Привет, мам. Что случилось?

– Я просто хотела сказать, как горжусь тобой за попытку наладить отношения с отцом.

– Я… – сказал я со вздохом. – Думаю, что так будет правильно.

– Разумеется! Ведь у него рак. Но, знаешь, я поддержала бы тебя, даже если бы ты поступил неправильно.

– Поддержала бы. Но не гордилась бы мной.

– О нет, я все равно бы тобой гордилась. Признаюсь, в глубине души я даже завидую тебе, у меня не хватило бы мужества послать его так, как это сделал ты.

– Ты записала целый альбом, в котором практически посылала его на все четыре стороны.

– Да, но тогда он не был болен раком.

– Что ж, – я прижал телефон плечом к уху и одной рукой пытался держать френч-пресс неподвижно, а второй опускал поршень, но, видимо, налил слишком много воды, потому что кофе стал выливаться через крышку, – мы не знаем, как повернется жизнь. Хотя я и сейчас все еще могу послать его.

– И это справедливо. Но знаешь, у меня к тебе тоже есть претензии, mon cher.

Я в отчаянии стал промокать столешницу остатками рулона с бумажными полотенцами, который принес Джеймс Ройс-Ройс.

– Почему? Что я натворил?

– Как что? Не сказал мне, что у тебя парень. И хуже того, сообщил об этом прежде твоему отцу. Хотя мы с тобой оба знаем, что твой отец никто иной, как просто хрен устричный.

– Что?

– Ах, это непереводимая французская шутка. Но дело не в этом. А в том, что я очень расстроена. Почему ты от меня это скрываешь?

– Я не… – пытаясь стереть разлившийся кофе, я опрокинул френч-пресс. Блин!

– У тебя есть важные сведения – ты нашел себе нового парня. Но ты и словом об этом не обмолвился. И после этого ты хочешь сказать, что ничего от меня не скрываешь?

– Я же говорил тебе, что должен был пойти на свидание.

– Люк, все это отговорки.

Итак, у меня одновременно возникло две проблемы. Мама решила, что я обманываю ее, и я развел свинарник на кухне. Я временно оставил затею заварить кофе, пошел в гостиную и лег на диван, чтобы не накосячить еще больше.

– Прости, что не сказал тебе. Но, понимаешь, тут все немного запутанно.

– Mon dieu[52], он женат? Он не хочет распространяться о своей ориентации? Или ты оказался натуралом и встречаешься с женщиной? Послушай, я буду любить тебя любого, в том числе и натурала.

– Нет, нет, все не так.

– Погоди, я поняла. На самом деле ты ни с кем не встречаешься, а просто договорился с каким-нибудь бедолагой, чтобы он сыграл роль твоего парня, ведь ты так устал от того, что все считают тебя одиноким и несчастным.

– Эм. – Проблема заключалась в том, что мама слишком хорошо меня знала. – Вообще-то, так и есть. Только никто не считает меня одиноким и несчастным. Просто по работе мне нужно посетить одно очень важное мероприятие, и я должен появиться там не один.

В трубке послышался глубокий вздох.

– Mon caneton, что ты делаешь? Это ненормальное поведение даже для сына давно разошедшихся рок-звезд восьмидесятых!

– Знаю, знаю. Но понимаешь, как ни странно, это пока что самые конструктивные отношения изо всех, что у меня были. Так что не надо их портить, хорошо?

– Ох, это все я виновата. Когда ты был еще совсем юным, я не показала тебе на своем примере, как строить романтические отношения. И теперь ты вынужден завести себе фиктивного парня.

– Он не фиктивный. – Я выпрямился так резко, что подушка, на которой я сидел, наполовину сползла с дивана. – Он – настоящий.

– И он в самом деле гей? Вдруг ты влюбишься в него, а потом выяснится, что он помолвлен с каким-нибудь герцогом, и ты попытаешься увести его у герцога, а герцог попытается уничтожить тебя, а у твоего возлюбленного окажется чахотка, и он станет убеждать тебя, что он любит другого, хотя на самом деле это не так, и…

– Мам, ты сейчас пересказываешь сюжет фильма «Мулен Руж»?

– Такое может и в жизни случиться. Я же не говорю, что вы будете при этом петь. Но я боюсь, что этот фиктивный голубой разобьет тебе сердце.

Я прижал руку ко лбу.

– Пожалуйста, ты можешь не использовать больше слово «голубой» в качестве существительного?

– Сначала я не должна была использовать его в бранном ключе. Теперь – как существительное. Знаешь, я просто запуталась.

– Мама, послушай. – Я постарался говорить спокойно и рассудительно. – Прости, что не объяснил тебе все раньше. Но Оливер – реальный человек, а не персонаж, которого играет Николь Кидман, и мы с ним договорились, что пару месяцев будем притворяться, будто встречаемся, так как это нам обоим облегчит жизнь.

Мама долго не отвечала.

– Я просто не хочу, чтобы кто-нибудь опять причинил тебе боль.

– Да, я понимаю. Я сам долгое время боялся этого, из-за чего страдал еще сильнее.

Еще одна долгая пауза. Затем:

– Тогда я хочу с ним познакомиться.

– Неужели ты не поняла, – спросил я, – что на самом деле он не мой парень?

– Да все я отлично поняла. Особенно хорошо я запомнила про «самые конструктивные отношения» в твоей жизни.

Кажется, я угодил в собственную западню.

– Но эти отношения все равно ненастоящие.

– Я живу за счет песен, написанных девчонкой, которую едва помню. Поэтому что там настоящее, а что – нет, для меня неважно.

За свои двадцать восемь лет я уже смирился, что любой спор с мамой неизменно заканчивался моим поражением.

– Хорошо, я спрошу у него. Он сейчас работает.

– Он живет в Канаде?

– Нет. Он живет в Клеркенвелле.

Мама воскликнула что-то по-французски.

– Все равно вы должны приехать ко мне. Мы с Джуди начинаем смотреть новый сезон «Королевских гонок», и нам бы очень хотелось перемыть вместе с тобой косточки его участникам.

– Я… – Я медленно окинул взглядом свою квартиру, которая постепенно снова начала засоряться. Если все так будет продолжаться и дальше, то к моменту, когда ее увидит Оливер, она снова превратится в свалку. – Я приеду к тебе сегодня вечером.

– Йо-хо-хо!

– Мам, сейчас никто уже не говорит «йо-хо-хо»!

– Правда? Я нашла это слово в разговорнике за 1974 год. Ладно, мы с Джуди будем ждать тебя вечером. Я приготовлю мой особенный карри.

– Не надо готовить твой особенный карри.

Поздно. Она уже повесила трубку.

В течение всего дня любое дело отнимало у меня вдвое больше времени, чем обычно – ведь после этого я старался все убрать и расставить по местам, так как не хотел, чтобы труд моих друзей пропал зря. К тому же я должен был показать квартиру Оливеру, пока она снова не будет захламлена. Я уже собирался отправиться в Эпсом, когда телефон зазвонил снова.

– Извини за неожиданный звонок, – сказал Оливер.

К счастью, кроме меня в квартире никого не было, поэтому я мог просто улыбаться идиотской улыбкой и не выслушивать ничьих комментариев.

– А что, обычно ты договариваешься обо всех звонках? Звонишь заранее и предупреждаешь: «Привет, это Оливер, и я звоню тебе сказать, что в ближайшее время собираюсь тебе позвонить».

Он ответил после небольшой паузы.

– Я не подумал о том, как глупо прозвучит этот мой комментарий. Просто я вспомнил, как говорил тебе, что буду работать в эти выходные, а значит, у тебя могут быть свои планы на это время, и я отнесусь к этому с пониманием.

– «Я отнесусь к этому с пониманием» – отличное название для домашнего порно.

– Ну, – пробормотал он, – бывает и хуже.

– Правда? И ты знаешь примеры? Потому что мне ничего хуже в голову не приходит.

– Как насчет «Хор школы Святой Винефриды представляет: нет никого лучше бабули»?

От удивления я открыл рот.

– Да ты просто извращенец.

– Прости. Я старался подтвердить свою точку зрения.

– Я бы мог сказать, что ты испортил мне отличную шутку, но она с самого начала была с душком.

– Люсьен, – неожиданно его голос стал предельно серьезным, и мне сразу же поплохело, несмотря на недавний урок с сообщением, начинавшимся с фразы про плохие новости, – я звоню, так как сделал всю работу, касающуюся того дела, и… мне хотелось бы увидеться с тобой сегодня вечером. Если это для тебя… приемлемо.

Мое сердце замерло, словно решило вовсе остановиться и умереть.

– Боже, Оливер. Не говори больше таким голосом, если только ты не хочешь сообщить человеку, что бросаешь его или что его любимая кошка умерла. И мне показалось или ты в самом деле сказал: «Если это для тебя приемлемо»?

– Я запаниковал.

– Еще одно неплохое название для домашнего порно.

– Какое? «Если это для тебя приемлемо» или «Я запаниковал»?

– Оба.

– Как я понимаю, ты очень занят? И я помню, что мы с тобой встречаемся в пятницу, и в ближайшую неделю газеты, наверное, решили отдохнуть от тебя… прости, мне нужно было лучше все спланировать. И, пожалуйста, не говори, что это хорошее название для моего третьего домашнего порно.

Я мог бы вечно подтрунивать над ним и над этими воображаемыми порнофильмами. Но он сказал, что хочет со мной встретиться. И это было… чудесно?

– Я… не буду… не то чтобы я не… – Черт. Еще чуть-чуть, и я бы не выдержал и сказал бы Оливеру, что лучше встречусь с ним, чем стану смотреть старые выпуски «Королевских гонок» с матерью, ее лучшей подругой и спаниелями ее лучшей подруги. И я понял, что это громоздкое объяснение, которое только что родилось у меня в голове, вряд ли можно было счесть за такой уж большой комплимент. – Понимаешь, как раз сегодня вечером я договорился встретиться с мамой.

– Хочу, чтобы ты знал, что я, следуя высоким моральным принципам, не стану предлагать тебе назвать свое домашнее порно «Сегодня вечером я договорился встретиться с мамой».

– Нет, черт возьми, – возмутился я. – И не надейся, я не буду хвалить тебя за эту завуалированную попытку пошутить. Потому что ты точно пытался пошутить.

– Обоснованное замечание, Люсьен, обоснованное. – Я буквально слышал, как он улыбается. – Ну, конечно, ты должен встретиться с мамой. Я знаю, как много она для тебя значит.

– Я хотел сказать… ты мог бы… – На помощь! Слова сами вылетали у меня изо рта, и я не мог их остановить… – тоже приехать. Если хочешь. Это будет ужасно, потому что мама уже решила, будто ты – Николь Кидман, и не спрашивай почему, к тому же она готовит карри, совершенно не зная, как правильно это делать, хоть никогда в этом не признается, а ее лучшая подруга… это… Я даже не знаю, как ее описать. Но она однажды сказала мне, что застрелила слона в своей ночной рубашке. И когда я спросил: «Как на слоне оказалась твоя ночная рубашка?», она ответила: «Он ворвался ко мне в палатку, и рубашка обмоталась вокруг его хобота».

– Я посоветовал бы тебе хотя бы иногда переводить дух, когда ты рассказываешь что-нибудь.

Он был прав. Я вздохнул.

– Как бы там ни было, ты можешь отказаться. Мне кажется, наши фиктивные отношения еще не зашли так далеко, чтобы встречаться с моей матерью.

– А разве мы не собираемся встречаться с твоим отцом на следующей неделе?

– Это совсем другое. Маму я люблю.

– Я бы и с ней хотел познакомиться, если это не причинит тебе неудобств.

Я открыл рот, понимая, что абсолютно не знаю, как ответить, а потом выдал:

– Ну тогда хорошо.

Поскольку было уже поздно, Оливер предложил встретиться на вокзале Ватерлоо, и мне это напомнило какую-то любовную песню сороковых годов. Затем я написал маме и предупредил, что приеду с моим фиктивным парнем, накинул куртку и выбежал из квартиры, стараясь особенно не задумываться о том, что могло означать мое желание познакомить Оливера с мамой.

Глава 24

Полчаса спустя мы с Оливером уже были в поезде. И это было такое странное непривычное чувство – когда ты едешь вместе с кем-нибудь в общественном транспорте, причем речь идет не о паре остановок на метро, к тому же происходящее не продиктовано соображениями крайней необходимости, да и деловой встречей это тоже не назовешь. В общем, мы вдвоем сидели друг напротив друга, словно в каком-нибудь ресторане. Только окружающая обстановка здесь была не такой приятной, и никто не подносил еды, которая позволила бы нам немного отвлечься. Хуже того, на языке у меня вертелись ужасные фразы вроде: «Я скучал по тебе» или: «Я убрался в квартире ради тебя».

– Ну, – сказал я, – как продвигается твое дело?

– К сожалению, я не могу…

– Распространяться об этом?

– Именно.

Мы оба замолчали и какое-то время старались смотреть на что угодно, только не друг на друга.

– А… – он закинул одну ногу на другую, затем снова опустил ее на пол и случайно задел меня коленом, – как у тебя с работой? Судя по всему, хорошо?

– Вообще-то, да. Более-менее. «Жучиные бега» все-таки не перенесли в складское помещение на окраине города. В ближайшие пару недель все должно быть относительно спокойно. К тому же некоторые спонсоры, которых я отпугнул своим образом плохого гея, изъявили желание вернуться к нам.

– Я рад, что наш план работает. Но, если честно, мне очень неприятно думать о том, что лежит в основе всего этого.

– Что это еще за малодушие на полпути к моей маме?

– Нет, ничего подобного. Просто мне кажется, что тебе не стоило начинать встречаться с таким, как я, ведь ты и без этого вполне нормальный человек.

Наконец-то я снова посмотрел ему в глаза. И как я мог считать их когда-то холодными?

– Мне виднее, верно? И знаешь, что меня больше всего бесит? Это то, что наши спонсоры не имеют ничего против меня или моих личных качеств. Нет, их задевает то, что я могу иметь случайные половые связи. И как бы иронично это ни звучало, но не будь мое эмоциональное состояние таким подавленным, я имел бы намного больше таких связей.

– Надеюсь, ты все же не станешь этого делать. – Он несколько раз моргнул. – Не то чтобы я возражаю против секса на стороне, просто мы с тобой не договаривались, что у нас будут открытые фиктивные отношения.

– Хотел бы я знать, что ты имеешь в виду? Ты возражаешь против того, чтобы я занимался фиктивным сексом с другими людьми, пока у нас с тобой фиктивный роман?

– Честно говоря, я не думал об этом. Но если бы мы с тобой в самом деле встречались, я бы настаивал на моногамных отношениях, потому что у меня… такие предпочтения. Так что если ты и дальше хочешь притворяться, будто ты мой парень, то, боюсь, тебе также придется притворяться, что у нас с тобой моногамные отношения. А поскольку пресса буквально ходит за тобой по пятам, то, похоже, не остается другого выбора. Надеюсь, тебе это, – он откинулся на спинку кресла, и казалось, еще немного и утонет в своем сиденье, – не доставит проблем?

– Я бы хотел сказать да, и вообще я отбиваюсь от прессы палкой. Но на деле благодаря журналистам у меня просто появляется дополнительная причина воздерживаться от случайных перепихов.

– Когда ты сказал, что у тебя никого нет, я думал, что ты просто в тот момент ни с кем не встречался, а оказалось, у тебя…

Я не сводил с него глаз и позволил ему закончить фразу.

– …вообще никого нет. Если так можно выразиться.

Я не смог сдержать смех. Действительно, «если так можно выразиться».

– Тебе, наверное, трудно поверить в то, что я такой ужасный неудачник.

– Знаешь, я не считаю тебя неудачником. Но не понимаю, почему у тебя такие трудности… кхм…

– Если так можно выразиться?

– Вроде того.

У меня появилась прекрасная возможность укрепить наши отношения, сделать их более глубокими, долгими и доверительными, основанными на честности и взаимопонимании. Я мог бы рассказать ему о Майлзе. О том, как я отрывался на вечеринках словно в последний раз, словно следующий день не наступит. А потом, просыпаясь утром, понимал, что этот день все-таки наступил. Оливер понял бы меня. Ему бы не составило труда понять меня.

– Все сложно, – сказал я вместо всего этого.

Он не стал выведывать подробностей, потому что это было совсем не в его духе, хоть мне и хотелось, чтобы он все же задал какие-то вопросы, ведь тогда я смог бы ему все рассказать. Но это было бы полным кошмаром. В общем, всю оставшуюся дорогу мы ехали молча. Весело провели время, ничего не скажешь.

Я никогда еще так не радовался при виде вокзала Эпсома (который, если верить «Гуглу», был очень плохо оснащен). К счастью, плачевное состояние, в котором находилась станция, где я даже не мог валидировать мой чертов проездной, позволило отвлечься от неудачных попыток наладить эмоциональную связь с моим фиктивным парнем. Мы сошли с поезда и пешком через поля направились в сторону Паклтрупа-ин-Волда.

Солнце начало клониться к горизонту, и все вокруг было окружено приятным золотистым сиянием, которое словно пыталось раззадорить во мне романтический настрой. На Оливере снова была его обычная повседневная одежда: очередные новенькие джинсы, в которых так уютно расположилась его потрясающая попа, и кремовый джемпер крупной вязки. Во всем этом он выглядел так, словно только что сошел с фотки из ленты «Тамблера» под тегом «офигенныепарниввязаныхсвитерах».

Он остановился, поставив одну ногу на ступеньку лестницы, ветер игриво ерошил его волосы, и я на мгновение испытал досаду от того, что даже окружавший нас пейзаж, похоже, лучше взаимодействовал с моим фиктивным парнем, чем я сам.

– Я тут подумал, – сказал он, – что перед «Жучиными бегами» нам нужно немного усовершенствовать наши фиктивные отношения.

– Ты… о чем? – Я старался не пялиться так уж в открытую на… него. В особенности на его пах. Но… эта ступенька. И его нога на ней. Ни одна коллегия присяжных не вынесла бы мне обвинительный приговор.

– Люсьен, я не хочу обижать тебя… но мои глаза находятся выше.

– Тогда перестань… светить мне в лицо своими… джинсами.

Он снял ногу со ступеньки.

– Знаешь, мы с тобой хорошо взаимодействуем наедине, но нужно попрактиковаться в общении в присутствии других людей.

– Ты так пытаешься намекнуть, – я хитро посмотрел на него, – что хотел бы проводить со мной больше времени?

– Нет. Я пытался намекнуть тебе, что хотел бы проводить вместе больше времени, когда позвонил тебе сегодня и спросил, не занят ли ты.

– А. Понятно. Ладно. – Меня вдруг осенило. – Погоди, ты сейчас сказал, что хочешь проводить со мной больше времени?

– Ты мне скорее поверишь, если я скажу, что это исключительно в интересах правдоподобия?

– Возможно. У меня ужасно низкая самооценка.

Вероятно, он заметил, как пристально я на него смотрел, потому что в смущении перебрался по лестнице через ограждение и подождал меня с другой стороны. Когда я спрыгивал со ступеньки, то машинально схватил его за руку.

– Разумеется, я хотел бы проводить больше времени с тобой, – сказал он, не отпуская моей руки. – И я хочу, чтобы ты вместе со мной пошел на день рождения Дженнифер. Ей через пару недель исполняется тридцать.

Мы направились к маминому дому. Я решил, что ничего не буду говорить про руку, пока он не уберет ее.

– Кто такая Дженнифер?

– Моя университетская подруга. Она устраивает праздничный обед.

Я посмотрел на него с недоверием.

– Это твои друзья-натуралы?

– Я не разделяю своих друзей по их сексуальным предпочтениям.

– А у тебя есть друзья не натуралы?

– Я знаю Тома. И… и тебя.

– Том не считается. И не потому, что он бисексуал. Или встречается с Бриджет. Ведь от того, что он встречается с женщиной, он не перестает быть бисексуалом. Я просто хочу сказать, что он не твой друг. Бриджет – твоя подруга. Ну а я – просто случайный знакомый, который согласился играть роль твоего парня. Поэтому меня тоже нельзя принимать в расчет.

Он пригладил свои так чудесно растрепавшиеся на ветру волосы.

– Мои друзья – это просто люди, которые… стали моими друзьями. Натуралов на свете гораздо больше. И некоторые из них мне очень нравятся.

– О боже! – Я в ужасе уставился на него. – Ты сейчас рассуждаешь, как в одном из тех документальных фильмов, где рассказывалось про поросенка, который убежал из деревни и был воспитан гориллами.

– Я… я ведь могу и обидеться.

– Но свиньи милые.

– Похоже, ты просто не можешь поверить в то, что при выборе друзей я не расцениваю их с точки зрения хочу ли я с ними переспать или нет.

– Но они… они же не способны понять тебя.

– Люсьен, большую часть времени ты тоже не способен меня понять. – Его пальцы беспокойно ерзали по моей ладони. – Я пытался наладить отношения с ЛГБТ-сообществом. В университете даже посетил одну их вечеринку, но понял, что с этими людьми у меня нет ничего общего, кроме сексуальной ориентации, и больше туда не ходил.

Я усмехнулся, и не потому, что мне показалось это смешным, а потому что это было так непохоже на мои личные впечатления.

– А я на таких вечеринках чувствую себя как дома.

– И я рад за тебя. Но я предпочел сделать другой выбор, и мне не хотелось бы, чтобы ты относился к нему как к ошибочному.

Если честно, все это казалось мне полной бессмыслицей. Но у меня не было желания расстраивать Оливера, и я до сих пор чувствовал себя немного уязвленным после того, как он сказал мне, что я его не понимаю. Да, не понимал. Но очень хотел.

Я сжал его руку.

– Прости. Я с удовольствием пойду на вечер к твоим друзьям-натуралам.

– Спасибо. – Его губы изогнулись в легкой улыбке. – И сразу дам тебе небольшой совет – если ты оказался на вечеринке натуралов, старайся не подчеркивать, что тебя окружают натуралы.

– Ох уж эта политкорректность! – хмыкнул я.

Мы прошли еще через два поля и оказались на дороге, ведущей к городу.

– Уже почти на месте, – сказал я, показывая на извилистую тропинку. – Главная дорога там. А мамин дом – за углом.

Оливер издал странный звук, который я принял за икоту.

– С тобой все хорошо? – спросил я.

– Я… я… немного волнуюсь.

– Не стоит. Мамин карри… вот черт, я же не предупредил ее, что ты вегетарианец!

– Ничего страшного. Я сделаю исключение.

– Не нужно делать исключение. И если сможешь, притворись, будто ты не хочешь, чтобы и я тоже ел мясо. Я и мой кишечник скажем тебе большое спасибо.

– Боюсь, твоей маме не понравятся мои попытки контролировать твой рацион.

Я на мгновение задумался.

– Я готов пойти на риск.

– А я – нет.

– Ты правда, – я робко взглянул на него, – переживаешь из-за встречи с моей мамой?

Его ладонь чуть-чуть вспотела.

– А что, если я ей не понравлюсь? И она решит, что я недостаточно хорош для тебя?

– Ну, если ты не сбежишь, бросив меня с трехлетним ребенком, тогда точно будешь выглядеть порядочнее моего отца. Так что ты ничем особенно не рискуешь.

– Люсьен, – он снова взволнованно икнул, – я серьезно.

– И я тоже. – Я остановился и повернулся к нему. – Послушай, ты… поверить не могу, что ты вынуждаешь меня это сказать. Но ты замечательный. Ты умный, внимательный, красивый, ты учился в гребаном Оксфорде, и ты работаешь гребаным юристом. И ты не умираешь от чахотки и не должен встречаться с герцогом… не спрашивай меня почему… так что… ты для меня более чем хорош. И ей этого будет достаточно.

Он смерил меня долгим взглядом. Я понятия не имел, о чем он думает, но внезапно я окончательно потерял присутствие духа. Во рту пересохло, пульс зашкаливал, и в эту минуту мне хотелось только одного – чтобы он…

– Пойдем, – сказал Оливер. – А то опоздаем.

Глава 25

Я уже собирался вставить ключ в замочную скважину, как вдруг дверь распахнулась, словно мама все это время стояла, притаившись за ней, и смотрела на дорогу через стеклянное оконце. Прямо как шпионка.

– Люк, mon caneton! – воскликнула она. А затем повернулась к Оливеру и уставилась на него взглядом гипнотизирующего удава. – А это, наверное, твой фиктивный парень?

Я вздохнул.

– Мама, это Оливер. Оливер, это моя мама.

– Мисс О’Доннелл, я очень рад с вами познакомиться. – У кого-нибудь другого такие слова прозвучали бы высокопарно. Но у Оливера просто была такая манера изъясняться.

– Пожалуйста, называйте меня Одиллией. И я рада с вами познакомиться.

Ну что ж, пока все шло неплохо.

– Но, – продолжила мама, – вы должны мне кое-что объяснить.

Хотя, возможно, я ошибся.

– Люк сказал мне, что вы его фиктивный парень, но в то же время – настоящий гей. В таком случае почему вы не хотите встречаться с моим сыном по-настоящему? Вас в нем что-то не устраивает?

– Мама. – От неожиданности я даже покачнулся на ступеньках крыльца. – Что ты такое говоришь? Ты ведь совсем не знаешь Оливера, а пытаешься принудить его встречаться со мной!

– Он очень милый на вид. Аккуратный, высокий, одет в хороший свитер.

– Даже не верится, что ты стараешься сосватать мне совершенно незнакомого тебе человека только потому, что тебе нравится его свитер. А что, если он серийный убийца?

– Я… я не серийный убийца, – быстро возразил Оливер. – Просто для справки.

Мама посмотрела на меня с недовольным видом.

– Это дело принципа. Даже если бы он был серийным убийцей, ему все равно захотелось бы с тобой встречаться.

– Повторюсь, – сказал Оливер, – я не серийный убийца.

– Но вы так и не ответили на мой вопрос. Я хочу знать, что с моим сыном не так, раз вы согласны только притворяться, будто встречаетесь с ним. Посмотрите на него. Он симпатичный. Может быть, немного неопрятный, и нос у него великоват, но вы же знаете, что говорят про мужчин с большими носами.

Оливер слегка откашлялся.

– Что из них получаются отличные сомелье?

– Exactement![53] А еще у них обычно большие пенисы.

– Мама! – не выдержал я. – Мне вообще-то двадцать восемь. Хватит уже смущать меня в присутствии других парней.

– Я никого не смущаю. А говорю всякие приятные мелочи. Я хотела сказать, что у тебя большой пенис. Все любят большие пенисы.

– Хватит. Говорить. Слово. Пенис!

– Люк, это всего лишь слово. Не надо быть таким чопорным. Я тебя не таким воспитывала. – Она обратилась к Оливеру: – Знаете, у отца Люка был громадный пенис.

К моему ужасу, на лице Оливера появилось то задумчивое выражение, которое меньше всего хочется увидеть, когда речь заходит о члене твоего отца.

– Был? А что с ним потом случилось?

– Я не знаю, но думаю, что он скукожился из-за наркотиков или вообще стерся в пыль после многочисленных путешествий по вагинам его поклонниц.

– Мама, – пробурчал я, словно она решила обнять меня на глазах у моих одноклассников.

– О, mon cher. Прости, что смутила тебя. – Она потрепала меня по щеке. Смущая еще больше. А потом повернулась к парню, на глазах у которого вогнала меня в краску: – Что же ты стоишь, Оливер, заходи.

Я последовал за ними в прихожую, которая была достаточно просторной для одной мамы, немного тесноватой для нас с мамой вдвоем и совсем тесной для мамы, меня, Оливера и четырех спаниелей. Они выбежали из гостиной и принялись энергично обнюхивать Оливера, который впервые оказался в этом доме. Он поступил так, как поступают люди, которые хорошо ладят с собаками: присел на корточки, а спаниели вертелись вокруг него, виляли хвостами и хлопали ушами, и это было так мило, так по-домашнему, что скулы сводило от приторности. И не удивлюсь, если Оливер в будущем решит завести собаку. Скорее всего, возьмет ее из приюта. У нее будет всего три лапы, но он научит ее ловить фрисби не хуже собак с четырьмя лапами. И когда они будут гулять в парке, к нему подойдет красивый парень и скажет: «Привет, хозяин милой собачки, хочешь перепихнуться?» И он ответит: «Конечно, ведь твоя мама никогда не будет произносить при мне слово пенис». А потом они снимут чудесный домик в Челтенеме, и по утрам Оливер будет готовить французские тосты, они будут вместе гулять с собакой, держаться за руки и вести глубокомысленные беседы о морали и о…

– Ну что же вы! – крикнула Джуди. – Хватит толпиться в коридоре. Я хочу познакомиться с новым кавалером Люка.

Мы все вошли в гостиную, при этом оказалось, что Оливер намного лучше различает спаниелей, чем я, бывавший здесь уже много раз.

– А вы, наверное, баронесса Чолмондли-Пфафль? – обратился он к Джуди со своей обычной непринужденной учтивостью.

– Что за чушь! Зовите меня просто Джуди. А я о вас вообще не слышала, потому что Люк не соизволил нам ничего о вас рассказать. Правда, Люк?

Я, как обычно, тяжело рухнул на диван.

– Прости, что сразу не рассказал про моего фиктивного парня.

– Сам виноват. Я знаю все о том, каково это – иметь фиктивного парня.

– Ты? – настороженно спросил я. – Да неужели?

Мама, которая с начала тысячелетия общалась всего с тремя людьми, похоже, решила, что дружеское подталкивание является признаком гостеприимства. Сейчас она подталкивала ко мне Оливера со словами:

– Садитесь, Оливер, садитесь. Чувствуйте себя как дома.

– О да, – продолжала Джуди. – После моего первого выхода в свет в 56-м я три месяца притворялась, будто помолвлена с одним милым русским.

Оливер робко присел на диван рядом со мной, и все спаниели тут же попытались забраться ему на колени. Если честно, я их не осуждал.

– Чарльз, Камилла, – Джуди щелкнула пальцами, – Майкл Кентский. Слезьте. Оставьте беднягу в покое.

Чарльз, Камилла и Майкл Кентский смущенно спрыгнули с дивана, и на коленях у Оливера остался один, самый послушный спаниель, который поставил свои передние лапы Оливеру на плечи и нежно лизал его нос, глядя на него полными любви глазами. Если бы я попытался проделать то же самое, Оливер сказал бы, что такие действия должны быть осмысленными и иметь особое значение.

– По его словам… – если бы Джуди позволяла буйным собакам перебивать ее всякий раз, когда она рассказывала очередную забавную историю, то ни одну из них она бы не рассказала до конца – …было очень важно внушить окружающим людям, что у него существуют веские причины оставаться в Англии и вращаться среди аристократов. Юджин, ты можешь остаться. Она такая милая. Но сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что, возможно, он просто был агентом КГБ.

– Это вы про спаниеля? – поинтересовался Оливер.

– Про Владислава. В конце концов, его выловили из Темзы с пулей в голове. Бедняга. Скажите, вы ведь не работаете на… как сейчас называется эта организация? На ФСБ?

– Нет. Впрочем, если бы я действительно работал на ФСБ, то тоже ответил бы отрицательно.

– Он не из ФСБ, – вмешался я прежде, чем Джуди успела сообразить, что ей ответить. – И не из КГБ. И не из НКВД. Или «СПЕКТРа». Или «Гидры». Он работает барристером, и он милый. А теперь оставьте его в покое.

Мама, которая то уходила на кухню, то возвращалась обратно, высунула голову из-за двери.

– Нам просто интересно.

– Что? Не шпион ли он?

– Вообще все. Он наш гость. К тому же ты уже давно не приводил сюда парней.

– Ага, – проворчал я, – и теперь я начинаю понимать почему.

Оливер лишь махнул рукой из-за спины Юджин.

– Все в порядке. Спасибо за гостеприимство.

– Ох, у него такие замечательные манеры! – заявила Джуди таким тоном, словно Оливера в комнате не было. – Нам он нравится больше, чем Майлз. У Майлза были такие же хитрые глаза, как и у моего третьего мужа.

– Майлз? – спросил Оливер и с легким любопытством вскинул голову.

Черт. Я чувствовал, что могу сейчас попасть в ужасно неприятную ситуацию из-за того, что не был с Оливером до конца честным. Это должно послужить мне хорошим уроком.

Джуди так стукнула кулаком по ручке кресла, что Майкл Кентский подскочил.

– С самого начала было ясно, что он негодяй. Да, разумеется, он был очаровательным, но я всегда знала, что он может…

– Джуди, – мама пришла мне на помощь, как… ну ладно, как в 90 процентах тех случаев, когда она не пыталась доставить мне неприятности, – сейчас мы будем есть мой особый карри и смотреть «Королевские гонки». Мы же собрались здесь не для того, чтобы обсуждать того человека.

– Тогда накрывай на стол, старушка. Наверное, карри уже готов.

– С моим особым карри спешить нельзя.

– Но он же стоит на медленном огне еще с самого утра, как я только проснулась. Так что какая уж тут спешка? Как бы он с такими темпами не в впал в кататонию.

Мама всплеснула руками.

– Медленный огонь потому так и называется. Он медленный. В противном случае его бы назвали быстрым огнем.

Оливер снял со своих коленей Юджин и встал.

– Вам чем-нибудь помочь?

Мама и Джуди с восхищением уставились на него. Он сумел произвести на них хорошее впечатление. И, хуже того, я был уверен, что он делал это намеренно.

– Кстати, – сказал я, – забыл вас предупредить заранее, но Оливер – вегетарианец.

Он посмотрел на меня так, словно я предал его и сообщил о его моральном выборе лишь для того, чтобы выставить в невыгодном свете перед матерью.

– Пожалуйста, не переживайте. Ничего страшного.

– Конечно, ничего страшного! – Мама небрежно махнула рукой. – Я вытащу из твоей тарелки все мясо.

Джуди покачала головой.

– Одиллия, что за глупости? Это так неуважительно с твоей стороны. Лучше нарежь рыбу и овощи и подай их отдельно.

– Поверьте, – возразил Оливер, – в этом нет необходимости.

Мама обратилась ко мне:

– Вот видишь? Ты поднял столько шума из-за пустяков, Люк! Ты выставляешь себя на посмешище!

Она снова устремилась на кухню. А Оливер, бормоча извинения, трусцой последовал за ней. Я протянул руку, чтобы погладить Юджин, но она лишь бросила на меня презрительный взгляд и ускакала вслед за Оливером.

Ну что ж, замечательно. Мой идеальный фиктивный парень и милая собачка отправились помогать моей маме на кухню, а я остался в гостиной наедине с серийной разведенкой восьмидесяти с лишним лет.

– Ну что, остались только мы вдвоем? – спросила Джуди, а ее взгляд словно хотел сказать: «Я собираюсь рассказать тебе одну очень длинную историю, и у тебя нет другого выбора, кроме как дослушать ее до конца». – Я не рассказала тебе, что стало с теми бычками?

Я сдался, стараясь сделать это с наибольшим достоинством. Хотя вышло у меня, мягко говоря, не очень.

– Не рассказала. Как они поживают?

– Это такое ужасное разочарование. Я приехала навестить того парня, надеялась, что он оставил для меня пару здоровеньких бычков. Но поняла, что меня ввели в заблуждение.

– Да, такое случается.

– Знаю. Мы дошли до его пастбища, он вывел бычков, но они совершенно не соответствовали стандартам. Оказались в два раза меньше, чем я рассчитывала. И, если честно, то с ними было что-то не то. У того, что слева, была странная опухоль, а тот, что справа, сильно заваливался на бок.

– Похоже, – осторожно заметил я, – их стоило оставить у хозяина.

– Именно так я и подумала. Однако на всякий случай все же осмотрела их со всех сторон. А потом сказал тому парню: «Извините, но я не хочу иметь дело с вашими бычками, у них какой-то странный вид!»

К моему огромному облегчению, мама, Оливер и Юджин вернулись с кухни и принесли карри, прежде чем Джуди успела рассказать, как «тот парень» пытался заинтересовать ее своим племенным петухом-производителем. Оливер передал тарелку с карри Джуди, а потом вместе с мамой они расположились около меня на диване. Было довольно тесно, и мы сидели там, как три не очень умные мартышки.

– Там есть бананы? – спросил я, с нервным видом ковыряясь в том, что лишь с натяжкой мог назвать обедом.

Мама пожала плечами.

– В карри всегда добавляют бананы.

– В особый карри. Где остальные ингредиенты должны дополнять бананы.

– Как, к примеру, тофу или говядина. Они поглощают аромат.

– Одиллия, это восхитительно! – преданно воскликнула Джуди. – Самый вкусный карри, какой ты только готовила!

Мы принялись есть мамину стряпню, и наступила тишина. Меня самого нельзя было назвать волшебником по части готовки, но, думаю, мама явно была злой феей кухни. Чтобы постоянно и неизменно готовить настолько невкусную пищу, требовались особый дар и годы тренировок.

– А кстати, – Оливер, как всегда, предпринял попытку поддержать беседу. Хотя, возможно, он просто понял, что если будет говорить, ему не придется есть. Глаза у него точно уже начали слезиться, – это… ваша гитара?

Да, это была мамина гитара. Обычно она пылилась на чердаке. А я попытался успокоить себя тем, что и сам бы ее заметил, если бы не отвлекался на… все остальное.

– Ах, oui. Отец Люка хочет, чтобы мы вместе записали его новый альбом.

Я подавился карри. То есть я и так давился маминым карри, но теперь реакция была скорее эмоциональной, нежели химической.

– Ты не говорила мне об этом.

– А ты не рассказал мне о своем фиктивном парне.

– Но это другое. Оливер не бросал нас двадцать пять лет назад, и его уж точно не назовешь полным засранцем.

– Я пока не решила, соглашаться или нет, mon caneton. – Мама с искренним наслаждением поддела вилкой кусочек банана. – Я уже много лет не писала песен. Кажется, я просто не знаю, о чем хочу сказать.

Джуди подняла взгляд от своей почти пустой тарелки. Теперь меня уже не удивляло, что королева по-прежнему была в добром здравии – я больше уже не сомневался, что аристократия сделана из бетона.

– Ничего подобного. Тебе просто нужно вернуться в седло, вот и все.

– Но я не уверена, что лошадь все такая же, какой я ее запомнила. Знаешь, лошади ведь тоже стареют. Иногда стоит пожалеть их, оставить пастись в полях и есть яблоки.

– Поверить не могу, что ты еще раздумываешь! – Я с трудом сдержался, чтобы не сорваться на крик. – Я понимаю, тебе хочется писать музыку, и это здорово. Но почему ты должна это делать с гребаным Джоном Флемингом?

– У нас с ним всегда было что-то общее. И, возможно, это мой последний шанс.

Я отодвинул на край стола тарелку с остатками карри. У меня появилось прекрасное оправдание, чтобы больше не есть его, к тому же я так разозлился, что у меня пропал всякий аппетит.

– Ты хотела сказать, это его последний шанс. Он просто внаглую использует тебя.

– И что? Я тоже могу его использовать.

– Верно, – добавила Джуди. – Настоящая популярность приходит после смерти. Вспомни Диану.

– Да, но тебе, – я развел руками и случайно толкнул локтем Оливера, – придется с ним общаться. А он не заслужил того, чтобы ты с ним общалась.

– Люк, я сама буду решать, с кем мне общаться, а с кем – нет. А не ты.

Я открыл рот, а потом закрыл его.

– Прости. Я… только… извини.

– Не волнуйся, mon cher. Тебе не стоит переживать за меня. – С решительным видом она встала со своего места. – А теперь давайте уберем со стола и будем смотреть шоу.

Глава 26

Я убедил маму, чтобы она доверила мне убрать все со стола и вымыть посуду, потому что не хотел выглядеть совсем уж плохим сыном, к тому же мне не терпелось сменить обстановку. Но потом я вспомнил, какой разгром мама могла устроить на кухне, особенно когда готовила свой особенный карри.

– Теперь я понимаю, откуда у тебя такие привычки, – сказал Оливер, подходя ко мне сзади. Юджин следовала за ним хвостиком.

Я с грохотом поставил тарелки у раковины, которая была заполнена разными предметами, совершенно ненужными для приготовления еды.

– Прости. – Я, не отрываясь, смотрел на грязную посуду. Мне было страшно взглянуть на Оливера и увидеть на его лице ужас, или разочарование, или смущение, или отвращение. – Кошмар, правда?

– Да нет, конечно. Ты – часть своей семьи, и я вижу, как вы переживаете друг за друга.

– Но мы рассуждали о пенисе моего отца, угостили тебя совершенно несъедобным невегетарианским карри, к тому же я поссорился с мамой, и мне очень не хотелось, чтобы ты эту ссору видел.

Он обнял меня и прижался к моей спине, и это были те нежные обволакивающие объятия, которые так хорошо у него получались.

– Признаюсь, я не привык к такому. Но я не… не думаю, что это плохо. Честное слово.

– Я не должен был выходить из себя, когда услышал про Джона Флеминга.

– У вас возникли некоторые эмоциональные разногласия, но я видел, что ты действовал из лучших побуждений.

Я позволил себе опереться об него. Он положил подбородок мне на плечо, и это было так легко и ненавязчиво.

– Тебе все это не нужно.

– Если бы мне это было не нужно, я бы не приехал.

– Наверное, тебе все кажется странным. – Я обернулся и слишком поздно осознал, что внезапно наши лица оказались совсем рядом. Возможно, мне стоило отойти в сторону, но между раковиной и царившим на кухне апокалипсисом в стиле карри это было просто невозможно. К тому же я не был уверен, что хочу этого.

– Я просто хотел сказать, что оба твоих родителя вполне дееспособны. Ни один из них не сидел в тюрьме и не выступал по телевизору. И я больше чем уверен, что у вас в семье не принято ругаться на людях или спрашивать у гостей, не работают ли они на КГБ, через две секунды после знакомства.

Он тихо рассмеялся, его теплое и сладкое дыхание щекотало мне щеку – и это была странная сладость, с примесью карри. Точнее, банана.

– Нет, не принято. И если честно, я даже этому рад. Но это не значит, что вы ведете себя неправильно. Люди могут по-разному выражать свою любовь.

– И я, вероятно, выражаю ее своим придурковатым поведением.

– В таком случае, – боже, теперь его рот уже совсем не казался мне суровым, – ты ко мне сильно неравнодушен.

– Я… – Мне казалось, что я сейчас умру. Умру от смущения.

– Мальчики, – прокричала мама, – мы вас заждались. Сейчас все начнется! Нельзя пропускать начало. Это очень важно для общего впечатления.

Мы отошли друг от друга с едва ли не виноватым видом и поспешили в гостиную.

– Скорее, скорее! – мама махнула нам рукой с дивана. – Это моя первая телевечеринка! Я так собой горжусь.

Не знаю, что может быть ужаснее, чем сидеть на диване между мамой и моим парнем – я хотел сказать, моим фиктивным парнем, к которому у меня на кухне вдруг вспыхнуло такое сильное чувство, – и смотреть «Королевские гонки Ру Пола» вместе с маминой лучшей подругой и четырьмя спаниелями, названными в честь членов королевской семьи. Поэтому я сел на пол, возможно, чуть ближе к ноге Оливера, чем следовало бы. К тому же у меня не хватило духу сказать маме, что наше с Джуди и Оливером общество не особенно тянуло на полноценную телевечеринку. Скорее, мы были похожи на людей, которые сидят вместе перед телевизором.

Судя по всему, мама с Джуди уже начали смотреть шестой сезон, и меня это не удивило, ведь, насколько мне было известно, их типичный вечер состоял из «Нетфликса» с расслабоном. И нет, в этой фразе не было никакого зашифрованного смысла. По крайней мере, мне так казалось. Впрочем, я старался особенно об этом не задумываться. Они дождались, пока представят всех конкурсантов, а затем начали комментировать их. Первые два эпизода Джуди с мамой обсуждали, насколько эффектно участники шоу падали в конце своих выступлений на колени, пытались предсказать, кто из них должен выбыть первым (причем обычно их предсказания не сбывались), и спрашивали нас, кто из парней нам больше всего нравится.

Мама нажала на паузу перед началом третьего эпизода.

– Оливер, как тебе «Королевские гонки»? Это шоу тебя не смущает?

– Нет, – ответил он, – кажется, я уже втянулся.

– Мы, наверное, должны были объяснить тебе, что женщина, которая выносит в конце решение, и мужчина, который встречается с участниками в мастерской в самом начале, это один и тот же человек.

Я закрыл лицо руками.

– Поначалу мы думали, что это шоу напоминает «Проект Подиум» и мужчина, который общается с участниками, он как Тим Ганн[54], а женщина – как Хейди Клум[55]. Но потом Джуди поняла, что у них одинаковое имя, а поскольку само шоу посвящено мужчинам, одевающимся как женщины, то возможно, что женщина в финале – тот же человек, только в платье.

Я снова поднял глаза.

– От тебя, мама, ничего не скроешь, правда?

– Да, – вежливо согласился Оливер, – а имя стало ключом к разгадке.

– Оливер, я серьезно, – спросил я, чувствуя небольшое волнение, – как тебе это шоу? Мы можем уйти в любую минуту. Когда захочешь.

Он хмыкнул в ответ.

– Зачем уходить? Мне все нравится. И шоу… интересное.

– Ты прав, Оливер. – Мама с энтузиазмом повернулась к нему. Я ставил 60 против 40, что следующая ее реплика будет жутко неприличной: – Я и не знала, что у геев бывает столько разновидностей. В мое время были только Элтон Джон и Бой Джордж, и все.

– А Фредди Меркьюри? – предположил я.

Джуди открыла от удивления рот.

– Разве он был геем? Хотя у него были эти усики и все такое.

– Боюсь, что да. И это широко известный факт.

– Ох, провалиться мне на месте, но в наше время каждый день узнаешь что-нибудь новое. – Она посмотрела на Оливера на редкость заинтересованным взглядом. О господи… – А вы, молодой человек? У вас никогда не было желания попробовать нечто подобное?

– Вы имеете в виду, – спросил он, – носить женское платье?

– Вы считаете этот вопрос бестактным, да? Но теперь все это показывают по телевизору, и мне кажется, нет ничего ужасного, если я спрошу вас об этом?

Оливер задумчиво нахмурился.

– Я не берусь судить, что бестактно, а что нет. Хотя, думаю, большинство людей такой вопрос все же смутил бы. Ну а что касается меня, я никогда этого не делал. Меня такие вещи просто не привлекают.

Возникла небольшая пауза.

– Но это ведь просто игра, правда? – сказала Джуди. – Как на тех вечеринках, которые мы устраивали в 50-е, когда парни надевали платья, а девушки – мужские костюмы, а потом мы напивались шампанского, уединялись в кустах и делали друг с другом всякие неприличные вещи.

О боги, я уже готов был обратиться к маме и Джуди с фразой: «Существует очень много нюансов».

– Все это очень сложно, – сказал я вместо этого. – То, что для одних людей – игра, для других – нечто очень важное. И может доставлять серьезные проблемы.

– Что касается меня, – начал Оливер, неловко ерзая на своем месте, – и я хочу подчеркнуть, что говорю исключительно о себе лично, то я никогда не имел склонностей к подобному способу самовыражения. И мне всегда казалось, что, возможно, таким своим поведением я подвожу моих товарищей.

Мама похлопала его по коленке, словно пытаясь успокоить.

– Ох, Оливер, зря вы так думаете. Я уверена, что вы – один из самых лучших геев на свете.

Я посмотрел на Оливера и увидел, что он немного взволнован.

– Мама, пожалуйста, перестань пытаться делить гомосексуалов на лучших и худших. Это совершенно бессмысленно.

– Я никого ни на что не делю. Я просто хочу сказать – тебе не нужно переживать из-за того, что ты не любишь смотреть на мужчин, переодетых женщинами и отпускающих грубые шуточки. А вот мне это нравится, но я же француженка.

– Ага, – сказал я, – и это очень важная часть французской культуры. Наряду с Эдит Пиаф, Сезанном и Эйфелевой башней.

– А вы видели, что носили раньше наши короли? Какие у них были нарумяненные лица и высокие каблуки?

Оливер рассмеялся.

– Спасибо. Я запомню ваш совет.

– Это правда. Вы никому не должны позволять осуждать вас. – Мама смотрела на него с тем же выражением, которое я хорошо запомнил с детства, у нее был точно такой взгляд, когда я был чем-то расстроен. – Это как с моим особенным карри. Люк годами жаловался на то, что в нем слишком много специй, что я должна добавлять туда колбасный фарш и никогда не готовить это блюдо для гостей.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил я. – Ведь все это правда и твой карри ужасен!

– Я хочу сказать, mon caneton, что мне наплевать. Это мой карри, и я буду его готовить так, как мне того хочется. И точно так же Оливер должен относиться к своей жизни. Потому что люди, для которых вы важны, все равно будут вас любить.

– Я… – впервые за время нашего знакомства Оливер, похоже, действительно лишился дара речи.

– Ну что ж, – мама потянулась за пультом, – давайте смотреть третий выпуск. И его темой станут фильмы ужасов!

Джуди, видимо, решила разрядить обстановку, поэтому поднялась и погасила свет. Когда мы продолжили просмотр «Королевских гонок», который грозил обернуться настоящим марафоном, я почувствовал себя окончательно сбитым с толку. Моя жизнь с мамой и Джуди была для меня своего рода пузырем, к которому я старался не подпускать других людей, так как отчасти боялся, что они всего этого не поймут, а отчасти хотел, чтобы это оставалось только между нами. Чтобы у меня было свое личное пространство, где мама вечно готовила или говорила ужасные вещи, где они с Джуди каждую неделю находили себе новые увлечения: хобби, книги или телешоу, и где мне всегда были рады, где меня окружали заботой и любовью.

Да, я приглашал сюда Майлза, но никогда не хотел, чтобы он стал частью этого мира. Мы с ним обычно уходили в деревенский паб и, как благопристойные мальчики, заказывали себе креветки с картошкой. Но теперь я привел сюда Оливера, и хотя это было немного волнительно и, возможно, выставляло меня не с лучшей стороны, но я чувствовал себя… как это лучше сформулировать? Замечательно. И он до сих пор не сбежал, хотя мама с Джуди, похоже, были в ударе.

Я положил голову ему на колено, и где-то посередине эпизода между «Мини-челленджем» и «Подиумом» почувствовал, как рука Оливера стала гладить мои волосы.

Глава 27

Следующие несколько дней Оливер занимался своим делом (про которое не мог ничего рассказывать и не разрешал мне фантазировать, будто он ведет дело об убийстве). К тому же надвигались выходные, которые мне предстояло провести с отцом, ну а чудесным аперитивом к этому банкету из трех блюд была встреча с Адамом и Тамарой Кларк. И я надеялся, что Риз Джонс Боуэн ничего не напридумывал и нас действительно ждал отличный обед в модной веганской забегаловке.

Я приехал туда заранее, чтобы оценить заведение и в самом крайнем случае отказаться от брони. К счастью, оно выглядело вполне прилично. Да, с улицы оно мало чем отличалось от типичных маленький кафешек: на козырьке над белой стеной магазина виднелась вывеска с надписью: «От Бронвин», а внутри были подвесные корзины с цветами и старая переделанная мебель, которую, я надеялся, Кларки сочтут достаточно экологичной, с нейтральным уровнем выделения углерода или что там для них было важно.

Когда я назвал свое имя хиппи-тинейджеру у входа, он отвел меня в уютный уголок и сразу же подал комплимент от шеф-повара: чашку с… семенами? Это было ужасно, потому что у меня не было ни малейшего желания их есть, но поскольку их поставили прямо передо мной, деваться было некуда, и пока я ждал появления четы, которую мне предстояло охмурять, я проглотил их почти все. Я старался сдерживаться и не таскать из чашки семена, которые были довольно хорошо приправлены, насколько вообще можно приправить то, что и само по себе было приправой, когда ко мне с радостной улыбкой подошла крупная женщина в белой одежде повара с пышными каштановыми волосами, собранными под сеточку для волос.

– Вы, наверное, Люк, – сказала она. – Я – Бронвин. Риз мне все о вас рассказал.

– Послушайте, что бы он вам ни говорил, знайте, я не националист.

– Да ладно вам. Все англичане одинаковые.

– И вы, – спросил я, – готовы с этим мириться?

– Я думаю, что вопрос интерсекциональности очень сложен. Но если кратко, то валлийцы никогда не вторгались в вашу страну и не пытались уничтожить ваш язык.

Я еще больше ссутулился на сделанном из переработанного мусора бочонке для виски, который служил мне стулом.

– Ладно. Я понял. Спасибо, что забронировали мне столик.

– Все в порядке. Риз сказал, что вы беспросветный олух и вас уволят, если эта встреча не пройдет гладко.

– Приятно слышать, что вы оба на моей стороне. Так что у вас есть хорошего?

– У нас все хорошее, – улыбнулась она. – В своем деле я мастер.

– Ладно, я переформулирую. Скажем так, я – преданный мясоед, но мне нужно произвести впечатление на двух потенциальных спонсоров, которые содержат сеть веганских кафе. Какое блюдо мне заказать, чтобы продемонстрировать им, насколько хорошо я разбираюсь в этой теме?

– Если хотите что-то более-менее предсказуемое, то можно остановиться на семенах подсолнечника и бургере с кешью. Но в таком случае можно будет подумать, что на самом деле вам хочется съесть стейк.

– Вы уж только не обижайтесь, но я действительно с гораздо большим удовольствием съел бы стейк.

– Да, это действительно немного обидно слышать в моем ресторане. Но если вам хочется показать, что вы хорошо разбираетесь в овощах, закажите салат «Цезарь» с плодом хлебного дерева или лазанью с помидорами. А если готовы рискнуть, то можете попробовать роллы из тофу с кунжутом.

– Спасибо. Я, конечно, иногда имею склонность к самоуничижению, но, боюсь, пока не готов есть соевый творог.

– Люк, позвольте дать вам небольшой совет. Не говорите так в присутствии ваших гостей. Им это не понравится.

– Да, знаю. Я просто пытаюсь немного успокоиться перед приходом Кларков, с которыми мне нужно быть предельно вежливым.

Ее лицо исказилось от гнева.

– Вы имеете в виду хозяев сети «Гайя»?

– Вы не фанатка их заведения? Они как «Старбакс» только для веганов?

– Дело не в этом. Но они… Скажем так, я стала веганом, потому что считаю, что есть животных – жестоко и неизменно ведет к экологической катастрофе. А не потому, что хочу окружить мир целительной божественной энергией и впаривать всем коврики для занятий йогой.

Я посмотрел на нее с легким чувством тревоги.

– Но вы ведь не будете им об этом говорить?

– Скажите, кто из нас двоих отнесся с таким пренебрежением к тофу в присутствии шеф-повара веганского ресторана?

– Скорее это было пренебрежение к самому себе, но вы правы.

– Как бы там ни было, я вас сейчас оставлю… ой, да вы съели все семена!

– Черт. И правда съел. Сам не ожидал такого. Что вы туда добавляете? Крэк-кокаин?

– Соль и немного специй.

– Они просто пальчики оближешь.

– Я знаю. И к тому же их добыли не из мертвой коровы.

Через несколько минут после того, как она вернулась на кухню, а сидевший у двери тинейджер принес новую тарелку с семенами, в кафе вплыли Адам и Тамара, стройные, загорелые и самодовольные. Они обменялись со мной индийскими приветствиями намасте и уселись с противоположной стороны стола, из-за чего возникла нехорошая ассоциация, будто я пришел к ним на собеседование. Хотя, думаю, отчасти так и было.

– О, здесь довольно мило, – сказала Тамара. – Вы молодец, что выбрали это место.

Я попытался изобразить самую очаровательную улыбку, на которую только был способен.

– Я узнал про местного шефа некоторое время назад. А когда услышал, что она открыла небольшое заведение, тут же подумал о вас.

– Кажется, мы уже давно с вами не общались. – Адам бросил в рот горсть семян. Он был довольно красив, но это была красота человека, законсервированного во времени. Когда я в последний раз собирал о нем информацию в «Гугле», ему было чуть за пятьдесят, однако выглядел он так, что ему можно было дать и тридцать, и шесть тысяч лет.

– Так и есть. – Я был уверен, что Адам намекал на отсутствие комплиментов в их адрес с моей стороны в последнее время, поэтому я постарался наверстать упущенное в своем извинении: – Но вы ведь бросили все силы на раскрутку вашей франшизы. Поэтому мне не хотелось вас тревожить. Я слышал, дела у вас идут хорошо?

Тамара, которая была сильно моложе своего мужа, и это могло вызвать нездоровые мысли, но не настолько моложе, чтобы слишком сосредотачивать на этом внимание, жеманно прижала руку к тому месту, где, вероятно, у нее находилась чакра.

– Нам несказанно повезло.

– Если ты транслируешь позитивную энергию во Вселенную, – добавил Адам, – то эта энергия потом возвращается к тебе.

Боже. К тому времени, когда все это закончится, уровень неиспользованного сарказма в моей крови будет просто зашкаливать.

– Мне кажется, эта философия весьма позитивна, и я понимаю, что именно ею вы руководствуетесь в вашей жизни.

Адам утвердительно кивнул.

– Для меня это особенно важно, потому что я работал в очень негативной индустрии и даже при поддержке Тамары мне потребовалось много времени, чтобы прийти к пониманию всего этого.

Мне выпала возможность немного передохнуть, когда появился тинейджер, чтобы принять заказ. Адам и Тамара устроили ему допрос с пристрастием насчет того, откуда ресторан получает ингредиенты и насколько используемые продукты экологически чистые. Я поймал себя на мысли, что, возможно, их стоило отвести в заведение, которое в меньшей степени отвечало бы их ценностям. Тогда они смогли бы вдоволь покритиковать окружавшую их обстановку. В итоге я заказал себе «Цезарь» с плодом хлебного дерева, хотя не имел ни малейшего понятия, что это за плод, так как решил, что мой выбор мог стать разумным компромиссом между «приложил немного усилий» и «перестарался».

– Ну так вот, – Тамара наклонилась вперед с серьезным видом, – мы рады, что у нас наконец появилась возможность поговорить с вами, Люк. Как вам известно, мы считаем, что проект по исследованию навозных жуков способствует восстановлению природного баланса на Земле и потому очень важен.

Я пытался отвечать ей с такой же серьезностью:

– Спасибо. Мы бесконечно благодарны вам за вашу щедрость. Кроме того, мы всегда считали, что вы действительно понимаете нашу миссию.

– Приятно слышать это от вас, – сказал Адам. – Но дело в том, Люк, что наши ценности играют наиважнейшую роль в нашей жизни.

– И… – теперь настала очередь Тамары взять слово, – …в последнее время стали появляться слухи, которые нас сильно взволновали.

– Как мы уже сказали прежде, для нас очень важно, какую энергию мы излучаем.

– А еще для нас важна природа. И возможность жить в гармонии с ней и с самими собой.

– И, если честно и строго между нами, нас немного тревожат некоторые особенности вашего поведения, которые, как нам кажется, плохо сочетаются с нашими представлениями о здоровой и позитивной жизни.

Я был уверен, что они могли бы продолжать разглагольствовать в подобном духе еще не меньше часа, но, к счастью, они, похоже, решили, что я понял смысл сказанного. И теперь оба выжидающе глядели на меня.

Сам не знаю, как удержался и не бросил в них семена.

– Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите, – ответил я им. – И если честно и строго между нами, признаюсь, что в последнее время у меня были некоторые проблемы. Но я потратил достаточно времени на то, чтобы все обдумать, заглянуть внутрь себя, и, хотя, вероятнее всего, процесс этот будет медленным и долгим, но я уже начинаю делать первые шаги в попытке все переосмыслить и начать жить правильно.

Тамара протянула руку через стол и накрыла своей ладонью мою, словно благословляя меня.

– Люк, это очень взвешенное решение с вашей стороны. Не у многих людей хватит мужества на такое.

– И хочу сразу уточнить, – сказал Адам с немного смущенным видом, – это никак не связано с тем, что вы гей.

Тамара кивнула.

– У нас много друзей-геев.

Я распахнул глаза, демонстрируя им свое удивление – это выражение лица я уже давно и хорошо отрепетировал.

– Знаете, мне такое даже в голову не приходило.

Через пару часов они официально заявили о том, что посетят «Жучиные бега», так как их поездка на йога-курорт сорвалась. Я поздравил и одновременно утешил себя потрясающе вкусным шоколадно-карамельным брауни. Нет, серьезно, он оказался даже вкуснее, чем настоящий, невеганский шоколадно-карамельный брауни. И у меня родилась теория, по которой заказывать десерты в веганском ресторане – все равно что заниматься сексом с людьми, которые уступают тебе в привлекательности, – они понимают, что не добьются особого успеха, поэтому больше стараются вам понравиться.

– Как вам салат с плодом хлебного дерева? – спросила Бронвин, появляясь у меня за спиной.

– На удивление, очень хорош. На тридцать секунд я даже перестал сожалеть о том, что в нем нет мяса.

Она сложила руки на груди.

– Вижу, вам приходилось сдерживать себя, не так ли?

– Да, да, вы правы. Они ужасные люди, Бронвин.

– Я виню во всем йогу. Все эти позы собаки лицом вниз до добра не доведут.

– Они даже сказали фразу: «Это никак не связано с тем, что вы гей».

– А на самом деле именно в этом и была загвоздка?

– Да. – Я собрал последние крошки брауни. – Они уже осознали, что быть гомофобами плохо, но пока не смогли соотнести это с тем фактом, что все геи вызывают у них подозрения.

Бронвин только вздохнула.

– Вам принести еще брауни?

– Думаю, можно. Все равно фирма платит. И мне кажется, они задолжали мне еще один кусочек.

Итак, она принесла еще брауни. И я, представьте себе, съел его целиком.

– Ой, кстати, – сказал она, усаживаясь на ящик для вина из переработанного мусора. – Риз написал мне сообщение. Хочет знать, не уволили ли вас. Он сильно за вас переживает, Люк. Ведь, по его мнению, вы такой глупенький.

– Думаю, все прошло замечательно. А глупенький я или нет, что ж, когда мне нужно, я умею удручающе хорошо заискивать перед натуралами.

– Такова жизнь, не правда ли? Но, возможно, это лучше, чем сидеть в глубокой заднице.

Я поморщился.

– Вам не кажется, что я… совершаю ошибку?

– Откуда мне знать? Я же не какой-нибудь гейский папа. Вы поступаете, как считаете нужным. Ну а сами-то что вы думаете?

Я снова поморщился.

– Ну, по работе мне не часто приходится этим заниматься. Просто сейчас возникла такая необходимость.

– Это, – предположила она, – из-за того, что газеты выставляют вас каким-то помешанным на сексе наркоманом?

– Вообще-то, в последнее время в газетах публикуют только мои фото с очень приличным парнем.

– Да, но все это только притворство, ведь так?

Я закрыл лицо ладонью.

– Риз что, всему Уэльсу рассказал об этом?

– Ой, сомневаюсь. Не думаю, что он знает кого-нибудь в Лланвиллине. Ну да ладно, – она снова встала, – вы должны привести сюда вашего фиктивного парня на фиктивное свидание. По такому случаю я даже приготовлю фиктивный бургер.

– Вообще-то он вегетарианец.

– Ну вот и замечательно. Надеюсь, про мой ресторан тоже напишут в газетах, а вы сможете насладиться едой без опасений в очередной раз столкнуться с гомофобией.

Теперь, когда она упомянула об этом, я поймал себя на мысли, что Оливеру действительно понравилось бы это место. А поскольку для наших совместных ланчей меня хватало лишь на то, чтобы купить в «Прете»[56] два совершенно одинаковых ролла с авокадо, то теперь совершенно точно я обязан был накормить его вкусной едой. К тому же я могу разрешить ему выбрать еду для меня и буду наблюдать за тем, как он с серьезным видом начнет разбираться в гастрономических тонкостях меню и…

Но, конечно, главной целью была публичная огласка. Разумеется, наши спонсоры одобрили бы мой поход в ресторан для веганов с юристом, с которым я состоял в моногамных отношениях.

– Спасибо, – сказал я. – Было бы… хм… здорово.

Она кивнула.

– Я сейчас принесу счет.

А я вытащил из кармана мобильный и обнаружил, что меня уже ждала фотография Ричарда Армитиджа. Да, такие Дики точно были мне по вкусу.

«Хочешь пойти со мной в новый веганский ресторан?» – написал я ему.

Через несколько минут я получил ответ: «Конечно. Тебе это нужно для работы или чтобы упрочить свою репутацию?»

«И то и другое. – Потому что это было правдой. Хотя были и другие причины. – Но тебе там должно понравиться».

«Люсьен, это так мило с твоей стороны».

Не с моей. Это было мило со стороны валлийской лесбиянки. Но все же я попытался быть милым. Впервые за долгое время. И мне было ужасно страшно.

Впрочем, не настолько страшно, чтобы отказаться от затеи.

Глава 28

Я совершенно не подумал о том, как доберусь до отца. Более того, вообще постарался забыть о поездке до субботнего вечера. А потом у меня случился бы приступ паники, и я понял бы, что просто не смогу туда поехать. Но Оливер не только изучил в «Гугле» дорогу, но и арендовал на выходные машину. Он был слишком внимательным, и это меня страшно взбесило.

Как большой любитель все организовывать заранее – и в этой его черте даже можно было углядеть некий романтизм, особенно если очень тщательно присмотреться, Оливер предложил мне приехать к нему вечером накануне поездки, чтобы подготовиться и чтобы наши отношения со стороны не выглядели как совсем уж фальшивка. Идея мне понравилась, хотя я по-прежнему с трудом ориентировался в условиях нашей сделки, согласно которым мы были вроде как вместе, а вроде как и нет. Мозг просто не знал, что делать с этим добрым, заботливым, всегда готовым поддержать человеком, кроме как прогнать его, прогнать поскорее, пока он не воспользовался мной и не причинил боль. Но я не мог так поступить, ведь мы были нужны друг другу, к тому же у нас был уговор.

Если бы мы просто спали друг с другом, все казалось бы намного легче. В таком случае он был бы парнем, с которым я трахаюсь, и такой расклад был мне понятен. Да, потом он мог рассказать газетчикам несколько грязных сексуальных историй обо мне. Но такие новости уже мало кого могли удивить. Главное, чтобы он никому не рассказывал о том, как сильно я люблю маму, как родной отец испоганил мне жизнь или о моей трагической зависимости от французских тостов. То есть о том, что было действительно важно для меня.

Как бы там ни было, но в субботу вечером я повел Оливера в ресторанчик «От Бронвин» и секунд двадцать бесстыдно бравировал перед ним своими познаниями в веганской кухне, пока он не посмотрел на меня ошалевшим взглядом и не поинтересовался насчет плода хлебного дерева. Я признался, что понятия не имею, как он выглядит, и попросил Оливера заказать что-нибудь для меня, чем его несказанно обрадовал. Он выбрал для себя роллы с тофу, и, прекрасно зная мои предпочтения, заказал бургер, который я никогда бы не решился заказать себе сам, чтобы не произвести впечатление слишком поверхностного человека. Вечер прошел очень мило, мы обсуждали дело Оливера, работа над которым теперь была завершена, я поделился своими впечатлениями от встречи с Адамом и Тамарой Кларк, а после того, как бутылка веганского вина (оказывается, в обычные вина часто добавляют рыбные пузыри, хотя и совершенно непонятно, для каких целей) была наполовину распита, мы вспомнили самые веселые моменты «Королевских гонок». После этого о чем мы только не говорили, перескакивали с темы на тему, потом возвращались к тому, что обсуждали прежде; и обычно такие разговоры у меня получались только с самыми давними и близкими друзьями.

Разумеется, Оливер настоял на том, что не будет заказывать десерт, а потом все равно съел половину моего брауни после небольшого препирательства по поводу того, кто будет держать ложку.

– Да что, черт возьми, с тобой такое? – спросил я, когда он в очередной раз попытался вырвать ее у меня из пальцев.

– Люсьен, я могу управиться с ней.

– Ты мог бы заказать себе свой собственный гребаный десерт.

– Я же сказал тебе, что не люблю десерты.

Я смерил его недовольным взглядом.

– И при этом ты смотрел на мой брауни грустными щенячьими глазами.

– Я… я… – Он покраснел. – Я чувствую себя неловко, когда ты ешь, а я – нет.

– Оливер, ты ведь врешь, да?

Румянец на его щеках стал еще ярче.

– «Врешь» – это слишком сильно сказано. Скорее, я немного ввел тебя в заблуждение.

– Нельзя усидеть на двух стульях. Либо ты до конца следуешь своим принципам и не ешь пирожное, либо ты ешь пирожное. Какой вариант выбираю я, думаю, тебе уже и так ясно.

– Просто я думаю, что мне не следует этого делать.

Только Оливер был способен превратить процесс поедания брауни в решение серьезной этической проблемы. Он и, возможно, еще Джулия Робертс.

– Даже если ты съешь десерт, это не сделает тебя плохим человеком.

– Да. – Он снова смущенно заерзал на стуле. – Но есть и некоторые практические соображения.

– У тебя аллергия на получение удовольствия от жизни?

– В какой-то степени. Видишь ли, идеальный пресс, которым ты так восхищался, сам по себе не появляется.

Я посмотрел на него и внезапно испытал чувство вины. И хотя умом я понимал, что ради такого тела приходится разбиваться в лепешку, все равно относился к этому как к чему-то само собой разумеющемуся.

– Если тебе это поможет, то ты можешь и дальше отказывать мне в сексе, даже после того, как внешне станешь больше похож на обычного человека.

– Да что ты говоришь? Но ведь пока я не снял в твоем присутствии рубашку, ты не проявлял ко мне никакого интереса.

– Неправда. А как же тогда, на дне рождении Бриджет?

– Это не считается. Ты был настолько пьян, что мог заняться сексом даже с пачкой чипсов.

– И это тоже неправда. И кстати… – я отхлебнул веганского вина, – на самом деле я давно уже питаю к тебе интерес. А та шутка с идеальным прессом оказалась просто удачным предлогом. Так что если ты не хочешь есть брауни, потому что сделал выбор в пользу своего тела, это твое право. Но если тебе все-таки хочется этого злосчастного брауни, то давай доедим его.

Повисла долгая пауза.

– Мне… мне кажется, – сказал, наконец, Оливер, – что я хочу брауни.

– Вот и славно. Но в наказание за то, что у тебя не хватило духа заказать его себе, я буду кормить тебя сам.

И-и-и-и румянец вернулся на его щеки.

– А это обязательно?

– Да нет. – Я улыбнулся ему. – Но мне все равно этого хочется.

– Мне кажется, это не самая сексуальная еда, и ты сейчас это поймешь.

– Я помню, как ты ел лимонный пассет. Так что это будет сексуально в любом случае, независимо от того, нравится тебе или нет.

– Ладно. – Он смерил меня холодным взглядом. – Дай мне его, малыш! Сделай это пожестче!

– Все ясно, ты просто хочешь от меня отделаться. Но ничего не выйдет!

Я нагнулся над столом и положил кусочек брауни в его немного испуганный рот. Но уже через несколько секунд на лице Оливера появилось то блаженное выражение, с которым он обычно поедал десерты. Позже, когда мы приехали к нему домой и благочинно улеглись рядом на кровати, я осознал, какую серьезную стратегическую ошибку совершил, позволив себе играть в такие приторно-чувственные игры с парнем, который никогда не захочет переспать со мной. Потому что внезапно я понял, что думаю только о его губах и глазах, взгляд которых становился нежным от удовольствия, и о его дыхании, щекотавшем кончики моих пальцев. Я просто сходил с ума. Но я находился в его доме, рядом с ним и даже не мог подрочить, чтобы сбросить напряжение.

Спал я плохо. В довершение всего Оливер поднял меня в семь. И это, без преувеличения, было самым ужасным, что только может произойти с человеком. Я пытался спрятаться под одеялом, ныл и ругался на него.

– Между прочим, – он положил руки на бедра, – я приготовил французские тосты.

Я выглянул из-под подушки, которой накрыл голову.

– Правда? Правда? Правда?!

– Да. Хоть я и не уверен, заслуживаешь ли ты их после того, как назвал меня агрессивным наглым утренним тираном.

– Извини. – Я сел. – Но я же не знал, что ты в самом деле приготовишь завтрак.

– Так вот, я его приготовил.

– И ты действительно сделал французские тосты?

– Да. Я действительно сделал французские тосты.

– Для меня?

– Люсьен, я не понимаю, почему ты так одержим этими хлебцами, смоченными в яйце?

Кажется, я покраснел.

– Сам не знаю. Просто в них есть что-то домашнее и уютное, и мне это очень нравится.

– Понятно.

– И если честно, – признался я, – никогда не думал, что кто-нибудь станет их для меня готовить.

Оливер рассеянным жестом убрал волосы со лба.

– А знаешь, иногда ты бываешь очень милым.

– Я… – Вот черт. Я совсем не понимал, что мне делать. – Ну ладно, ладно. Встаю.

Через сорок минут после того, как я с неохотой принял душ и наелся французских тостов, мы сели в машину и поехали в сторону Ланкашира. И только в этот момент я стал постепенно осознавать, что подписался на четырехчасовое путешествие с Оливером. Точнее, Оливер организовал эту поездку и согласился четыре часа везти меня в арендованной машине, чтобы я увиделся с отцом. И снова пришел к выводу, что он слишком серьезно относится к своей роли фиктивного парня. Намного серьезнее, чем все мои настоящие парни до этого.

– Мм… – Я заерзал на своем сиденье. – Спасибо, что делаешь все это. Если честно, я не ожидал, что Ланкашир это так… далеко.

– Но ведь это я уговаривал тебя наладить отношения с отцом, поэтому решил тоже принять в этом участие.

– Я почти не знаю отца, но это такой типичный для него поступок.

– Ты о чем?

– Ну как о чем? Сладко петь о том, как он хочет воссоединиться с семьей, а потом ради этого заставить меня тащиться к нему в Ланкашир. А если бы у меня не было фиктивного парня, который согласился меня подбросить? Была бы совсем труба.

– Хорошо, что у тебя есть фиктивный парень, который согласился тебя подбросить.

Я искоса посмотрел на него.

– Знаю. И я мог бы расплатиться с тобой за твою доброту, но ты меня все время отшиваешь.

– Люсьен, это всего лишь наблюдение, но есть и другие способы отплатить за услугу, помимо секса.

– Тебе, конечно, виднее. Но я все еще сомневаюсь.

Он слегка откашлялся.

– Что ты чувствуешь перед встречей с отцом?

– Мне неловко.

Оливер, как всегда, проявил тактичность и не стал меня больше расспрашивать.

– Не возражаешь, если я включу подкаст?

Очевидно, Оливер был из тех, кто обожает подкасты.

– Хорошо, но если это будет «ТЕД токс» или литературный подкаст «Нью-Йоркера», то я лучше пойду до Ланкашира пешком.

– А что не так с литературным подкастом «Нью-Йоркера»?

– Потому что это литературный подкаст «Нью-Йоркера».

Он подключил телефон к приборной панели автомобиля, салон наполнился музыкой из «Сумеречной зоны» и странным зычным голосом какого-то американца.

– Ладно, – сказал я ему, – а можно еще добавить в мой список «Ни за что на свете» подкаст «Это американская жизнь»?

– Добро пожаловать в Ночную Долину! – объявил американец со странным зычным голосом.

Я посмотрел на безмятежный профиль Оливера.

– Что происходит.

– Этот подкаст называется «Добро пожаловать в Ночную Долину»[57].

– Да, я понял, когда тот парень сказал: «Добро пожаловать в Ночную Долину». Но почему ты это слушаешь?

Он слегка пожал плечами.

– Потому что мне нравится?

– Это я тоже понял, раз ты решил слушать именно этот подкаст во время четырехчасовой поездки. Просто я никогда не думал, что ты будешь слушать нечто подобное.

– Очевидно, у меня тоже есть свои скрытые глубины. К тому же я переживаю за Сесила и Карлоса[58].

– Правда? А ты, часом, не шипперишь их? У тебя есть страничка в «Тамблере»?

– Я понятия не имею, что означают все эти слова.

– Я бы еще мог в это поверить, пока не узнал, что ты обожаешь «Добро пожаловать в Ночную Долину».

– Что я могу сказать? Иногда мне хочется отдохнуть от документальных репортажей о насущных проблемах и послушать про жизнь обычных людей.

Я хотел ответить ему какой-нибудь язвительной репликой, но удержался.

– Я снова пытался подколоть тебя?

– Возможно. Я просто не ожидал такой бурной реакции на известие о том, что у меня есть интересы помимо юриспруденции и новостей.

– Прости. Я… знаешь, мне даже нравится смотреть на тебя с разных сторон.

– Скажи, а та сторона, которую ты видишь обычно, вызывает у тебя неодобрение?

– Нет, – проворчал я. – Она мне тоже нравится. Так вот почему ты так против случайного секса?

Он с удивлением посмотрел на меня.

– Ты имеешь в виду из-за «Добро пожаловать в Ночную Долину»?

– Я хочу сказать, что ты ждешь парня с идеальными волосами[59].

– А, да. Разумеется. – Он сделал паузу. – Все по инструкциям Светящегося Облака[60].

Глава 29

Ласковый голос Сесила убаюкивал, к тому же не последнюю роль сыграло то, что я встал в семь утра, так что в конце концов меня сморил сон. Оливер осторожно потряс меня за плечо, и я с трудом выковырял себя из машины где-то позади отцовской рок-фермы, которая выглядела до обидного идиллической. Я совсем не удивился, когда на парковке, где мы оставили наше арендованное авто, заметил технику, которую обычно можно встретить на съемках какого-нибудь фильма. Была даже долбаная передвижная закусочная, и лысый мужчина в кожаной куртке забирал там печеный картофель.

– Что ж, – сказал я, – мне уже не терпится встретиться с моим эмоционально отстраненным отцом и продуктивно провести с ним время.

Оливер обнял меня за талию. Я уже стал переживать из-за того, каким естественным мне стал казаться этот жест.

– Я уверен, что они скоро уедут.

– Они должны были уехать еще вчера.

– Возможно, возникли накладки, но тебе не стоит винить его в этом.

– Я буду винить его когда и в чем захочу.

Гравий хрустел под нашими ногами, пока мы шли между какими-то дворовыми постройками, – все они были крыты соломой и выглядели довольно мило, хотя окна в одной из них точно были звуконепроницаемыми – и уже приблизились к двери дома, когда дорогу нам преградил охранник.

– Что это вы тут делаете?

Я вздохнул.

– Знаете, я задаюсь этим вопросом с тех самых пор, как мы уехали из Лондона.

– Прости, приятель. – Мужчина вытянул руку. – Но вам сюда нельзя.

– Мы приглашены, – возразил Оливер. – Это Люк О’Доннелл.

Я попытался развернуться, но рука Оливера так крепко обнимала меня, что ничего не вышло.

– Вот досада! Пошли отсюда. Если поспешим, то успеем к обеду добраться до одной милой кафешки на заправке.

– Люк, – Оливер снова повернул меня лицом к охраннику, – ты проделал долгий путь. Нельзя сейчас сдаваться.

– Но мне нравится сдаваться. Это мой единственный большой талант.

У Оливера, к сожалению, такого таланта не было. Поэтому он смерил охранника взглядом прожженного юриста.

– Мистер… извините, я не знаю, как к вам обращаться.

– Бриггс, – подсказал ему охранник.

– Мистер Бриггс, это сын Джона Флеминга. Его пригласили, поэтому он имеет все основания здесь находиться. Я понимаю, что в ваши обязанности входит не пускать сюда посторонних, но мы никуда не уйдем. И если вы воспрепятствуете нашим попыткам увидеться с мистером Флемингом, это будет расцениваться как нападение. А теперь мы войдем в дом, и я советую вам немедленно обратиться к вашему менеджеру.

Честно говоря, даже если отбросить тот факт, что у меня не было ни малейшего желания приезжать сюда, я бы вряд ли повел себя так, чтобы спровоцировать «нападение». Но у Оливера с этим явно не было проблем. Он прошел мимо того парня и направился в дом.

Прямо с порога на нас накричала рыжеволосая женщина лет пятидесяти с хвостиком.

– Стоп, стоп. Кто, черт возьми, открыл дверь?

Помещение, в котором мы оказались, если убрать оттуда все эти микрофоны и рассерженных людей, выглядело как большущий зал в деревенском стиле с деревянными половицами, немного вылинявшими коврами и огромным камином в каменной стене.

– Прошу прощения, если помешали вам, – с невозмутимым видом сказал Оливер. – Мы приехали, чтобы встретиться с Джоном Флемингом. Но, судя по всему, произошла какая-то накладка в расписании.

– Мне плевать, даже если вы явились сюда, чтобы встреться с Далай-ламой, будь он неладен! Вы не имеете права врываться ко мне на съемки!

В этот момент Джон Флеминг вышел из соседей комнаты – гостиной, которая была декорирована в таком же стиле и выглядела уютной, несмотря на свои внушительные размеры.

– Извините. Извините. – Он сделал жест, который Джеймс Ройс-Ройс называл «покаянным». – Они ко мне. Джеральдина, ты не возражаешь, если они посидят здесь?

– Ладно. – Она бросила на нас злобный взгляд. – Только не шумите и ничего тут не трогайте.

– Ну вот, – тихо вздохнул я, – а я как раз собирался начать кричать и лизать мебель.

Джон Флеминг посмотрел на меня глазами, полными искреннего раскаяния, хотя я был уверен, что на самом деле в нем не было ни искренности, ни раскаяния.

– Люк, мы с тобой вскоре пообщаемся. Я понимаю, ты не ожидал такого.

– На самом деле чего-то подобного я как раз и ожидал. Не торопись, мы подождем.

Ждать пришлось пять долбаных часов.

Почти все это время он учил Лео из Биллекрея исполнять проникновенную акустическую версию песни «Молодая и красивая»[61]. Они сидели на большом и уютном диване: Лео из Биллекрея держал на коленях гитару так, словно это был умирающий ягненок, а отец внимательно смотрел на него, словно хотел сказать: «Я верю в тебя, сынок».

Я не особенно разбираюсь в музыке, но отец явно хорошо знал свое дело. Его советы по технике исполнения были обстоятельными и не назойливыми, он не скупился на похвалу и поддержку, которую ты будешь ценить всю свою жизнь. И наверняка на экране все это смотрелось бы замечательно. В один из моментов отец даже показал Лео из Биллекрея, как лучше ставить пальцы для перехода между аккордами.

Затем нам пришлось выйти из зала, чтобы Лео из Биллекрея смог сесть напротив камина и рассказать на камеру о том, каким мой отец был замечательным и насколько важными для него стали их взаимоотношения. Причем понадобилось несколько дублей, так как его все время просили продемонстрировать как можно больше эмоций, и в конце парень уже готов был расплакаться то ли от осознания важности этого момента, то ли из-за того, что он весь день просидел под горячими софитами, ничего не ел и не пил, а разные люди все время кричали на него. Мне сложно было сказать. А может, и не сложно. Просто мне было все равно.

Пока они убирали аппаратуру – или не знаю, как там это называется на сленге телевизионщиков, – я потихоньку выскользнул на улицу и украл у телеканала печеный картофель. Впрочем, лучше мне от этого не стало. В конце концов, мы с Оливером, Джоном Флемингом и украденным печеным картофелем расположились за кухонным столом в довольно напряженной обстановке.

– Итак, – сказал я, – ты все время был занят съемками, и мне не удалось представить тебе моего парня.

– Я – Оливер Блэквуд. – Оливер протянул ему руку, и отец крепко пожал ее. – Рад знакомству.

Джон Флеминг медленно кивнул, словно всем своим видом хотел сказать: «Я оценил тебя и нашел достойным».

– Оливер, я ряд, что вы приехали. Я рад, что вы оба приехали.

– Что ж, – я махнул рукой, словно хотел послать его куда подальше, но не опустился до того, чтобы показывать средний палец, – все это, конечно, мило, но скоро нам пора уже уезжать.

– Если хотите, можете заночевать здесь. Разместитесь в пристройке. Вам никто не помешает.

В глубине души мне очень хотелось сказать да, ведь было очевидно, что он рассчитывал на мой отказ.

– Нам завтра на работу.

– Может, тогда как-нибудь в другой раз?

– В какой еще другой раз? Мы арендовали машину, чтобы приехать сюда, и целый день смотрели, как ты снимал свое дерьмовое телешоу!

Его взгляд был мрачным и полным сожаления – когда ты лысый мужчина семидесяти с лишним лет и харизмы у тебя явно больше, чем совести, то изобразить такой взгляд не составляет труда.

– Я не этого хотел. Простите, что моя работа помешала нам.

– А чего ты хотел? – Я надел картофелину на свою деревянную вилколожку. – Какие у тебя были планы?

– Люк, дело не в планах. Я просто подумал, что будет неплохо провести немного времени вместе в этом доме. Мне всегда хотелось поделиться с тобой всем этим.

– Я… даже не знаю, что сказать. За всю мою жизнь Джон Флеминг ничегошеньки мне не дал. И вдруг он захотел поделиться со мной… но чем? Ланкаширом?

– В этих местах очень красиво, – предположил Оливер. Боже, он все время старался разрядить обстановку. Просто каждый раз.

– Так и есть. Но речь не только об этом. А еще и о корнях. О том, откуда родом я. Откуда родом ты.

Ну ладно. Теперь я хотя бы знал, что мне сказать.

– Я родом из деревни рядом с Эпсомом. Там меня воспитала мама, которая не бросила меня.

Джон Флеминг даже не поморщился.

– Я знаю, как тебе недоставало меня, и понимаю, насколько я был не прав, что не поддерживал тебя. Но прошлого не изменить. Однако сейчас я хотел бы поступить по совести.

– Ты… – я так расстроился, что решил больше не сдерживаться, – ты хотя бы сожалеешь?

Он почесал подбородок.

– Я думаю, что сожаление – это слишком простой выход. Я сделал свой выбор и вынужден жить с ним.

– Угу, такой ответ скорее напоминает «нет».

– А если бы я сказал да, это изменило бы что-нибудь?

– Я даже не знаю. – Я сделал вид, будто размышляю над ответом. – Возможно, тогда я не считал бы тебя таким уж конченым мерзавцем.

– Люсьен… – Пальцы Оливера коснулись моего запястья.

– Ты можешь думать обо мне все что хочешь, – сказал Джон Флеминг. – Ты имеешь на это полное право.

Внутри меня словно распирало от чего-то горячего и горького, как будто я сейчас собирался закричать или меня должно было вырвать. Проблема заключалась в том, что он вел себя так рассудительно. Но за всей этой рассудительностью скрывалось абсолютное равнодушие.

– Но ведь я вроде как твой сын. Неужели тебя не волнует, как я к тебе отношусь?

– Конечно, волнует. Но я уже давно понял, что чувства других людей невозможно контролировать.

Печеный картофель больше не давал мне защиты. Я оттолкнул тарелку в сторону и закрыл лицо руками.

– Мистер Флеминг, при всем моем к вам уважении, – обратился к нему Оливер одновременно спокойным и твердым тоном, – но мне кажется, ошибочно применять одни и те же правила к журнальным обозревателям и членам своей семьи.

– Я не это хотел сказать. – Похоже, Джон Флеминг был не большим любителем трудностей. – Люк – взрослый мужчина. Я не буду предпринимать попыток изменить его мнение по какому бы то ни было поводу, особенно в отношении меня.

Я почувствовал, как напрягся сидевший рядом со мной Оливер.

– Я не имею, возможно, права говорить так, – пробормотал он, – но подобная позиция намекает на то, что вы пытаетесь уйти от ответственности и не желаете понять, как ваши действия могут повлиять на жизнь других людей.

И опять воцарилась печальная тишина. Затем Джон Флеминг сказал:

– Я понимаю, почему у вас сложилось такое мнение.

– Да хрена с два! – Я поднял голову. – Даже пытаясь оправдаться за все то дерьмо, что ты натворил, ты продолжаешь лить на меня все то же дерьмо.

– Ты просто зол. – Опять этот идиотский кивок.

– Неужели? Ты видишь других людей насквозь, папа. Теперь я понимаю, почему на телевидении тебя считают музыкальной легендой.

Он положил руки на стол и переплел свои длинные узловатые пальцы.

– Я знаю, тебе хотелось бы получить что-то от меня, Люк, но если ты надеешься услышать о моих сожалениях из-за того, что я выбрал карьеру, а не семью, то я не могу с этим согласиться. Я признаю, что причинил много зла тебе и твоей матери. Я даже готов сказать, что был эгоистом, так как это правда, но я делал то, что считал для себя правильным.

– В таком случае, – взмолился я, словно совсем маленький ребенок, отчего мне стало очень стыдно, – что я здесь делаю?

– Ты поступаешь так, как считаешь правильным для себя. И если ты сейчас уйдешь и никогда больше не станешь со мной разговаривать, я приму это.

– Значит, ты попросил меня потратить в общей сложности восемь часов на дорогу, только чтобы сказать мне, что поддерживаешь мое право решать, хочу ли я видеться с тобой или нет? Что это за херня?

– Я все понимаю. Но я также осознаю, как мало возможностей у меня осталось в этой жизни.

Я вздохнул.

– Да, папа, ты хорошо знаешь, когда разыграть карту с твоим раком.

– Я был честен с тобой.

Мы оказались в тупике, из которого, казалось, не было выхода, и просто смотрели друг на друга. Меньше всего мне сейчас хотелось слушать, как Джон Флеминг будет придумывать новые изощренные способы донести до меня мысль о том, что я никогда не был ему нужен. И теперь я даже не мог просто уйти, хлопнув дверью, не чувствуя себя при этом мерзавцем. В отчаянии я вцепился пальцами в руку Оливера.

– Вы не были честным, – сказал он. – Вы были правдивым. Я барристер и вижу разницу.

Джон Флеминг настороженно взглянул на Оливера.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Все, что вы сейчас говорите, на первый взгляд не вызывает никаких возражений. Однако вы пытаетесь принудить нас поставить знак равенства между тем, что вы бросили вашего трехлетнего ребенка, и попыткой Люсьена призвать вас к ответственности за выбор, который, по вашим словам, был сделан абсолютно добровольно. И это неправильно. Потому что такие поступки невозможно поставить в один ряд.

Эти слова вызвали у отца сухую улыбку, однако он не решился посмотреть Оливеру в глаза.

– Я знаю, что с юристами лучше не спорить.

– То есть вы понимаете, что я прав, но не можете этого признать, поэтому предпочитаете пошутить насчет моей профессии и надеетесь, что Люсьен ошибочно примет этот ваш ответ за возражение мне.

– Ну хорошо, – Джон Флеминг развел руками, словно призывал всех успокоиться, – вижу, что ситуация накаляется.

– Вовсе нет, – холодно возразил Оливер. – Мы с вами сохраняем ледяное спокойствие. Проблема в том, что последние десять минут вы причиняете сильную боль вашему сыну.

– Вы высказали свою точку зрения, и я благодарен вам за это. Но все это касается только меня и Люсьена.

Я вскочил так резко, что мой стул упал и со всей силы грохнулся о старинную ланкширскую плитку.

– Не смей называть меня Люсьеном! И ты никогда, никогда – я взмахнул руками, словно пытался обхватить ими все на свете, – так не поступишь со мной! Ты сам обратился ко мне. А в итоге именно мне пришлось из кожи лезть вон, чтобы встретиться с тобой, теперь же я еще должен нести ответственность за то, что у нас все пошло наперекосяк.

– Я…

– И если ты хочешь сказать: «Я понимаю, откуда это у тебя», или: «Я тебя слышу», или еще что-то в этом духе, то видит бог, я от тебя живого места не оставлю, и плевать, что ты больной раком старик!

Он возвел руки к небу, то ли чтобы обратиться к Иисусу, то ли пытаясь сказать: «Иди сюда, брат».

– Если тебе этого хочется, действуй.

Как ни странно, но я почувствовал облегчение, когда понял, что не испытываю желания ударить его.

– Я понимаю, – сказал я, подражая протяжной манере речи Джона Флеминга, – почему тебе хочется, чтобы я это сделал. Но боюсь, я не смогу осуществить твое желание.

Может, мне это показалось, но в тот момент я увидел разочарование на лице отца.

– Послушай, – продолжал я, – решать тебе. Либо ты в самом деле попытаешься провести со мной немного времени там, куда я смогу нормально добраться. Либо я сейчас уйду отсюда, а ты будешь умирать от рака в одиночестве.

Джон Флеминг долго молчал.

– Возможно, я это заслужил.

– Мне плевать, заслужил ты или нет. Но будет так и не иначе. Так что скажешь?

– Через пару дней я буду в Лондоне. Тогда и встретимся.

Я очень глубоко вздохнул.

– Отлично. Пойдем, Оливер. Мы едем домой.

Глава 30

Мы выехали с фермы в молчании.

– Если не возражаешь, – сказал я, – давай на этот раз обойдемся без «Ночной Долины»?

– Конечно, не возражаю.

Мягкий рокот двигателя наполнил салон. И спокойное ритмичное дыхание Оливера. Я прижался головой к окну и смотрел, как мимо меня в серой дымке пролетает шоссе.

– Ты…

– Можно я поставлю музыку? – спросил я.

– Разумеется.

Я установил телефон на док-станцию и включил «Спотифай». Возможно, это говорило о том, что мне срочно требовалась помощь психотерапевта, но по какой-то причине я решил послушать один из старых альбомов Джона Флеминга. После некоторых колебаний я с легким волнением ввел в поисковую строку: «Права человека», и вот блин, сколько же сразу выпало результатов! И это не считая разных подборок, ремиксов и юбилейных изданий. Всего там было примерно тридцать альбомов, включая «Дикие холмы», который он записывал вместе с мамой и который я никогда, никогда не слушал.

Я никак не мог выбрать между «Долгой дорогой домой» – его последним релизом – и «Левиафаном» – всем хорошо известным альбомом, завоевавшим в 1989 году «Грэмми», и в конце концов решил все-таки послушать «Левиафан». Последовала короткая пауза, пока загружались треки. А затем агрессивный прогрессив-рок грянул из динамиков, которые были совершенно не рассчитаны на такую музыку.

Хотя если честно, я и сам, кажется, не был на такую музыку рассчитан.

Лет в тринадцать, как одержимый, я слушал песни Джона Флеминга. А потом решил, что больше никогда не буду этого делать, поэтому сейчас они вызывали у меня весьма странные чувства. Я очень хорошо помнил их – не только музыку, но и те чувства, которые переживал тогда, и каково это, когда тебе тринадцать и твой отец одновременно так близко и так далеко от тебя. Он весь был в этой музыке. И даже теперь, после того, как я битый час орал на него, я не мог сказать, что он присутствовал в моей жизни.

Оливер бросил на меня быстрый взгляд.

– Это…

– Ага.

– Довольно… громко.

– Да, в 80-е он был громким, зато в 70-е у него были сплошь деревья и колокольчики.

И снова – циничное рычание и звуки электрогитары.

– Прости мое невежество, – сказал Оливер, – но о чем он поет?

– По словам мамы – и, если хочешь, мы можем проверить эту информацию в «Википедии» потому что, когда я в последний раз слушал этот альбом, «Википедии» еще не существовало, – эта песня про Великобританию времен Тэтчер. Ну, знаешь, в 80-е в этой стране все так или иначе было связано с Тэтчер.

– Этот альбом не имеет никакого отношения к «Левиафану» Гоббса[62]?

– Эм… возможно. Хотя если под Гоббсом ты имел в виду не того мультяшного тигра, то я не знаю, о чем ты.

Оливер усмехнулся.

– Ну, он назвал свою группу «Права человека». Вот я и предположил, что, возможно, его интересовала философия семнадцатого и восемнадцатого веков.

– Вот блин. – Я откинул голову на подголовник. – Похоже, всем известно о моем отце больше, чем мне самому.

– Мне мало что известно о твоем отце, но я многое знаю о Просвещении.

– Угу, но меня вряд ли утешит то, что ты знаешь о моем отце и об истории больше меня самого.

– Послушай, – еще один быстрый взгляд в мою сторону, – я не имел в виду ничего такого.

– Знаю. Но мне нравится подкалывать тебя, играть на твоем чувстве вины, свойственном представителям среднего класса.

– В таком случае тебе, наверное, приятно будет услышать, что меня мучают сомнения по поводу того, стоило ли мне так уговаривать тебя увидеться с отцом.

– Ты прав. Это было ужасно, и ты во всем виноват.

Он вздрогнул.

– Люсьен, я…

– Оливер, я пошутил. Ты тут ни при чем. Во всем виноват Джон Флеминг. И… – почему он постоянно вынуждал меня говорить ему это? – я рад, что ты там присутствовал. Без тебя все было бы намного хуже.

Следующий трек был мягче, мелодичнее, с флейтой и всеми делами. «Ливингстон-роуд». Черт, я до сих пор помнил название.

– Прости, – сказал он через некоторое время, – все вышло не слишком хорошо.

– Все всегда было нехорошо.

– Тебя это не слишком… задело?

Если бы кто-нибудь другой задал мне этот вопрос, да даже если бы Оливер спросил меня об этом пару недель назад, я, возможно, ответил бы, что: «Джон Флеминг давно уже не способен меня задеть».

– Нет, не слишком, но все равно… да.

– Я никак не могу понять, почему никто не захотел связать с тобой свою жизнь.

Я усмехнулся.

– Ты что, плохо меня знаешь?

– Пожалуйста, не нужно над этим смеяться, я серьезно.

– Знаю. Просто намного легче прогнать человека, чем смотреть, как он уходит. – Эти слова повисли в воздухе, и я тут же пожалел, что вообще произнес их. – Ладно, – быстро продолжил я, – ты все равно прав. Если бы я не предпринял никаких попыток, то до конца дней жил бы с мыслью, что я, как последний ублюдок, бросил своего умирающего отца.

– Ничего бы такого не было. Возможно, тебе сейчас кажется иначе, но это не так. – После паузы он добавил: – Что теперь собираешься делать?

– Да хрен его знает! Посмотрим, что будет, когда он позвонит.

– Люсьен, ты поступил правильно. Теперь все зависит от него. Хотя, если честно, мне кажется, что он не заслуживает такого сына, как ты.

Вот блин. Надо было как-то положить конец этому потоку любезностей. Хотя я не был уверен, стоило ли.

Я подождал, пока «Левиафан» закончится, а потом «Спотифай» решил, что нам необходимо послушать группу Uriah Heep, и мы… стали ее слушать. Итак, после того, как мы четыре часа наслаждались автоматической музыкальной подборкой, предлагавшей нам совершить путешествие в мир прогрессивного рока 80-х, причем большую часть этого времени я провел в полудреме и вообще ни о чем не думал, мы подъехали к моему дому.

– Ты… – сказал я, стараясь говорить как можно более непринужденным тоном, – не хочешь остаться у меня?

Оливер посмотрел на меня, но в свете уличных фонарей я так и не смог понять, о чем он думал.

– А ты сам этого хочешь?

Мне уже надоело сражаться с самим собой, к тому же я слишком устал, чтобы притворяться.

– Да.

– Я найду место для парковки, а потом встретимся наверху.

В прежние времена я бы первым делом попытался спрятать куда-нибудь самые ужасные свидетельства моего разгульного образа жизни. Но в последние дни я был просто супераккуратным и сумел поддержать в квартире тот идеальный порядок, который остался после ухода моих друзей. Поэтому мне оставалось только со смущенным видом ждать Оливера около дивана. Там он меня и застал. Как последний идиот, я стоял на ковре, который подарила мне Прия, чтобы придать обстановке завершенный вид.

– Эм, – протянул я. – Сюрприз?

Он обвел взглядом чистую квартиру, а потом снова посмотрел на меня.

– Ты навел порядок?

– Да. То есть мне помогли.

– Ты ведь сделал это не ради меня?

– Ради себя. И чуточку – ради тебя.

Вид у него был просто ошеломленный.

– Ох, Люсьен.

– Да ладно, подумаешь…

Он поцеловал меня. И этот поцелуй был такой… прямо в стиле Оливера. Он обхватил ладонями мое лицо и притянул его к себе, его губы накрыли мой рот, и целовал он меня очень осторожно, но вместе с тем с особой страстью. Как будто ты ешь очень дорогой шоколад, смакуя каждый кусочек, и понимаешь, что он может оказаться последним. От Оливера пахло теплом и уютом, как той ночью, которую я провел в его объятиях. Рядом с ним я чувствовал себя долбаной драгоценностью и даже не знал, как мне все это вынести.

Но в то же время мне не хотелось, чтобы все заканчивалось. Я вдруг нашел то, что уже отчаялся когда-нибудь найти. Возможно, даже перестал верить, что такое возможно. Дикая, невероятная сладость поцелуя, когда тебя целуют, потому что ты – это ты, и все остальное, кроме прикосновений тел, пульсирующего дыхания и движений языков, перестает существовать, улетает прочь, как сухие листья осенью.

Именно такой поцелуй делает тебя неуязвимым: страстный и медленный, глубокий и просто идеальный. И пока Оливер был рядом и касался меня, мне ничего больше не было нужно.

Я беспомощно вцепился в лацканы его пальто.

– Ч-что сейчас происходит?

– Я думаю, это очевидно.

Его губы, только что целовавшие меня, изогнулись в улыбке.

– Да, но… да, но… Ты говорил, что целуешь только тех людей, которые тебе нравятся.

Его щеки тут же порозовели.

– Это правда, и я сожалею о том, что сказал это тебе. Потому что ты мне нравишься. На самом деле ты мне всегда нравился. Но я думал, что ты сочтешь меня смешным, если узнаешь, какие сильные чувства я к тебе испытываю.

– Да брось, – у меня закружилась голова, – когда мне нужна была твоя помощь, чтобы посмеяться над тобой?

– Это ты верно подметил.

– Тогда поцелуй меня еще.

Я совсем не привык к тому, что Оливер выполнял мои просьбы, но, вероятно, это был особый случай. Или, возможно, на него так повлияла уборка. Как бы там ни было, но вскоре он стал более настойчивым и энергичным, и в конце концов мы оказались на диване, Оливер прижимал мои руки к диванным подушкам, под наше хриплое дыхание мы слились в клубок извивающихся тел, на которых было слишком, слишком уж много одежды. Боже, какие у него были поцелуи: глубокие, изнуряющие, отчаянные. Как будто ему объявили, что миру скоро придет конец, и, по какой-то странной причине, последнее его желание оказалось именно таким.

– А я думал, – сказал я, с трудом переводя дух, – что ты у нас хороший мальчик.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Его волосы были спутаны, губы покраснели, а глаза потемнели от страсти. В этот момент он действительно выглядел очень плохим парнем.

– А я думал, что у тебя достаточно социальной ответственности, чтобы не придерживаться стереотипов о том, будто хороших мальчиков не интересует секс.

– Еще бы! У меня охрененно высокая социальная ответственность. Просто… я не ожидал, что ты раскроешься передо мной с такой стороны.

– Этого и не должно было случиться. – Его лицо снова помрачнело. – Мы ведь договорились… о том… как будем себя вести. И нельзя было…

Я не знал, что именно он сейчас скажет, но был уверен, что не захочу это слышать. Завтра мы снова будем вести себя так, словно ничего не произошло. Но сегодня… не знаю… наверное, я слишком устал, чтобы думать обо всей этой ерунде.

– Оливер, я прошу тебя. Давай перестанем притворяться. Сегодня ты был просто потрясающим. Да что там говорить, ты всегда потрясающий.

Он покраснел.

– Я просто выполнял наши с тобой договоренности. Вот и все.

– Ну тогда ладно. Но благодаря тебе я впервые за очень долгое время чувствую себя счастливым. И я не хотел бы испортить наши отношения и вынуждать тебя на поступки, к которым ты совершенно не расположен. Просто мне… мне было важно, чтобы ты… узнал об этом, понимаешь?

– Люсьен…

– Кхм… – сказал я после очень долгой паузы, – ты будешь заканчивать эту фразу?

Он рассмеялся.

– Прости. Но я не ожидал, что ты раскроешься передо мной с такой стороны.

– Да. – Мы оба не ожидали такого друг от друга. – Я просто не привык… к такому. Когда можешь положиться на человека, который с тобой рядом, и хочешь, чтобы он тоже мог положиться на тебя.

– Если тебя это утешит, я тоже не сказать чтобы привык к таким отношениям.

– Но у тебя же было много парней?

– Да, но, – на мгновение он отвел взгляд, – мне всегда казалось, что они были мной довольны.

– Бессмыслица какая-то.

– Вот видишь, – сказал он с улыбкой, – а еще говорил, что у тебя низкие требования.

– Слушай, я просто был самокритичен. И слово «само» – ключевое.

Он наклонился и снова поцеловал меня – слегка коснулся своими губами моих губ. Обычно я так не целуюсь, но с Оливером все было иначе.

– Итак, – я немного боялся сглазить, но все равно решил задать этот вопрос, – значит, теперь мы можем целоваться?

– Если это… если ты… не возражаешь.

Я тяжело вздохнул.

– Ну, если ты так настаиваешь.

– Люсьен, я серьезно.

– Я знаю. И ты такой милый. Да, я думаю, что нужно добавить подпункт о поцелуях в наш контракт о фиктивных отношениях.

Его губы изогнулись в улыбке.

– Хорошо, завтра я составлю черновик этого контракта.

Если честно, я бы с удовольствием продолжил заниматься всякими подростковыми шалостями на диване вместе с Оливером, но мы съездили в Ланкастер и обратно, отец повел себя по отношению к нам обоим как полный придурок, и завтра утром нам, как и полагается взрослым людям, нужно было идти на работу, а перед этим неплохо было бы выспаться. К тому же у меня дома не было книг, а значит, мне нужно было как-то развлекать Оливера перед сном. А вместо этого мы вели переговоры по поводу поцелуев, хотя лично мне это занятие казалось чертовски увлекательным.

Как истинный джентльмен, я пропустил Оливера в ванную первым. Потом сам прокрался туда, чтобы почистить зубы и принять душ перед тем, как лечь в одну постель с привлекательным парнем, которого привел в свой дом. Я как раз заканчивал чистить зубы, когда заметил, что на экране все время настойчиво загораются сообщения, и не задумываясь решил их проверить. Проблема заключалась в том, что последнее время «Гугл» не так часто присылал мне ссылки на материлы о моих похождениях, поэтому я слишком расслабился и потерял бдительность. Поэтому статья: «Жить как обычный человек. Потерянный Люк О’Доннелл» Кэмерона Спенсера стала для меня неприятной неожиданностью.

«Люка О’Доннела не назовешь знаменитым, – начиналась она. – Даже имена его, так называемых «звездных» родителей скорее вызывают вопросы вроде: «Кто эти люди?» или: «Я думал, они давно умерли», чем немедленное узнавание, как это бывает в случае с настоящими знаменитостями. Когда около месяца назад я встретил Люка на одной вечеринке, наш общий друг сказал, что его отец теперь выступает в каком-то телевизионном реалити-шоу (для справки: «этого парня» зовут Джоном Флемингом, а «какое-то телевизионное реалити-шоу» – «Идеальный кандидат»). И хотя нас часто обвиняют в том, что медиакультура полностью поглотила умы людей, но ни имя его отца, ни название телешоу ни о чем мне не говорили, однако все это могло стать неплохим предлогом, чтобы завязать разговор, поэтому я решил подойти к нему и познакомиться».

Ну ладно, пока ничего страшного я не увидел, только факты. Факты об одном происшествии, случившемся со мной недавно, и о парне, который клялся и божился, что не станет ничего подобного писать. Но все равно это были только факты.

«Привет, – начал я. – Ты ведь сын Джона Флеминга, верно?

Я никогда не забуду, как он посмотрел на меня своими внимательными зелено-голубыми глазами, которые почти десять лет назад называли «призывными», и эти глаза были одновременно полны надежды, страха и подозрения. «Вот человек, – подумал я, – который знает, что такое быть никем. Но до того момента я еще не понимал, какой тяжелой может быть эта ноша. Возможно, я скажу банальность, но в двадцать первом веке слава заняла место религии, различные Бейонси и Бранджелины заполняют собой те пустоты, где когда-то царили боги и герои античности. И, как это часто бывает с клише, в них заключены лишь частички правды. Древние боги были безжалостными. На каждого Тесея, убившего Минотавра и вернувшегося домой с триумфом, приходилась своя Ариадна, оставленная на острове Наксос, и свой Эгей, бросившийся со скалы в море при виде черного паруса».

По-прежнему ничего страшного. Да так и должно быть. Набор пустых слов. Самовлюбленный треп. Вот только он говорил про мои глаза. Будь они неладны.

«В другой жизни мы с Люком О’Доннеллом могли бы даже поладить. Я довольно быстро понял, что он из себя представляет. Я увидел человека, чей бескрайний потенциал был заперт в лабиринте, названия которого он не знал. Время от времени я ловлю себя на мысли о том, сколько десятков тысяч таких, как он, живет в этом мире, – эти цифры ничего не значат для планеты, населенной миллиардами, но все равно производят внушительное впечатление. И вот все эти люди бредут по земле, ослепленные отраженным светом чужой славы, не зная, в каком направлении им двигаться и кому довериться, неся на себе бремя проклятия и благословения, полученное от божеств нашей цифровой эры и ставшее для них чем-то вроде прикосновения Мидаса.

Недавно я прочитал, что у него кто-то появился, что он пытается вернуться к нормальной жизни. Но чем больше я об этом думаю, тем меньше верю в то, что такая нормальная жизнь для него вообще возможна. Я надеюсь, что заблуждаюсь. Я надеюсь, что он счастлив. Но когда мне попадаются упоминания о нем в прессе, я вспоминаю эти странные затравленные глаза, и сомнения закрадываются в душу».

Я аккуратно положил зубную щетку на край ванны. Затем опустился на холодный пол, прижался спиной к двери и подтянул колени к груди.

Глава 31

– Люсьен? Все в порядке? – Оливер продолжил вежливо стучать в дверь ванной. Я уже не помнил, когда он начал это делать.

Я вытер глаза рукавом своей футболки.

– Все замечательно.

– Точно? Ты что-то долго там сидишь.

– Я же сказал, все отлично.

За дверью раздалось смущенное покашливание.

– Я не хочу тебе мешать, но мне немного беспокойно. Ты не заболел?

– Нет. Если бы я заболел, то сказал бы. Раз я говорю, что у меня все отлично, значит, так оно и есть.

– Но по твоему голосу я бы этого не сказал, – на редкость терпеливым и спокойным тоном заметил Оливер. – И если честно, мне кажется, ты поступаешь не очень хорошо.

– Ну вот так вот я себя веду.

Затем послышался тихий глухой удар, как будто он стукнулся головой о дверь.

– Я не хочу с тобой спорить, просто… я знаю, что сегодня произошло много событий, и если тебя что-то расстраивает, ты можешь поделиться этим со мной.

Послышался еще один удар, на этот раз громче – я стукнулся затылком о дверь сильнее, чем ожидал. Внезапная боль как будто помогла мне все прояснить. Хотя, возможно, я заблуждался.

– Я знаю, Оливер, но мы с тобой и так слишком много разговаривали.

– Если ты про сегодняшний вечер, то я… я даже не знаю, что сказать. Мне нравится, что между нами возникла какая-то связь… нравится осознавать, что я имею для тебя какое-то значение, и мне кажется, что нам с тобой не стоит ни о чем сожалеть.

– Не стоит сожалеть или просто не сожалеть – это не одно и то же.

– Ты прав. Ни ты, ни я не можем быть уверены в том, что лет пять спустя мы не решим, что это была самая ужасная идея, какая когда-нибудь приходила в наши головы. Но даже если мне потом придется жить с этим, я готов рискнуть.

Я бесцельно ковырял цемент между плитками на полу ванной.

– Просто когда ты о чем-нибудь сожалеешь, ты делаешь это в одиночестве у себя дома за чашкой чая и бутылкой джина. А когда мне приходится о чем-то сожалеть, это обычно появляется на восьмой странице Daily Mirror.

– Люсьен, я понимаю, как тебя это тревожит, но…

– Это не просто долбаная тревога. Это моя жизнь. – Мой ноготь зацепился за плитку, и от него оторвался кусок. Тут же по краю ногтя полумесяцем собралась кровь. – Ты не знаешь, каково это. Каждая глупость, которую я совершал. Каждый раз, когда меня обманывали. Когда меня использовали. Когда я проявлял малейшую слабость. Это никогда не закончится. И все будут об этом узнавать. И речь не про какую-нибудь серьезную статью, которую будешь долго и вдумчиво читать. Нет, ты пробежишь глазами эту заметку мельком в метро через чье-нибудь плечо. Или увидишь заголовок в газете, которую не станешь покупать. Или пролистаешь в ленте на своем телефоне, пока сидишь в туалете.

Оливер долго молчал, а потом спросил:

– Что случилось?

– Случился ты, – бросил я. – Ты появился в моей жизни и заставил поверить в то, что все может быть иначе. Но иначе уже не будет.

И снова долгая пауза.

– Мне жаль, что ты так считаешь. И все же, что бы там ни произошло, как я понимаю, это связано не только со мной.

– Возможно. Но я сейчас могу обратиться только к тебе.

– И ты предпочитаешь общаться со мной через дверь ванной?

– Я хочу сказать, что ничего не выйдет. Я оказался неспособным даже на фиктивные отношения.

– Если ты собираешься бросить меня, Люсьен, – голос Оливера стал очень, очень холодным, – можешь хотя бы сказать мне это в лицо, а не через кусок фанеры в два фута толщиной?

Я уткнулся лицом в колени и точно не собирался плакать.

– Прости. Но иначе не выйдет. Я же предупреждал тебя.

– Предупреждал, но я надеялся, что ты отнесешься ко мне с большим уважением.

– Нет. Я полный засранец. А теперь выметайся из моей квартиры.

Послышался тихий звук, как будто Оливер попытался дернуть ручку двери, но затем передумал.

– Люьсен, я… пожалуйста, не надо так.

– Проваливай, Оливер!

Он ничего не ответил. Сидя в своей белой керамической камере, я слышал, как он одевался, затем его шаги стали удаляться, а потом дверь за ним захлопнулась.

Я был в таком раздрае, что ничего не мог сделать. Разве что позвонить Бриджет. И я позвонил ей.

Она сразу ответила.

– В чем дело?

– Во мне, – сказал я. – Во мне дело.

– Что происходит? – послышался сонный голос Тома, разбуженного звонком телефона.

– Дело срочное, – сказала она ему.

Он недовольно заворчал.

– Бридж, это же всего лишь книги. Что там у них за проблемы, если они звонят в полпервого ночи?

– Это не из издательства. Это друг.

– В таком случае я тебя люблю. И ты самый замечательный и отзывчивый человек на свете. Но я не стану спать в комнате для гостей.

– Тебе и не придется. Я быстро.

– Не спеши. Я не хочу, чтобы ты спешила.

Связь и так была паршивой, а тут еще в трубке послышался шелест одеяла и звуки поцелуев. Затем снова раздался голос Бридж:

– Ну все. Я тебя слушаю, рассказывай.

Я открыл рот и понял, что понятия не имею, о чем говорить.

– Оливер ушел.

После небольшой паузы она спросила:

– Я не знаю, как это сказать, чтобы не обидеть тебя, но… что ты на этот раз натворил?

– Спасибо. – Я рассмеялся, но этот смех был похож больше на рыдания. – За поддержку.

– Я всегда готова тебя поддержать. Именно поэтому я поняла, что ты принял неверное решение.

– Это не было решением, – жалобно простонал я. – Просто так случилось.

– И что именно случилось?

– Я сказал ему, что он меня достал, и прогнал его.

– Эм, – своим голосом Бридж дала мне понять, как сильно ее все это смутило. – Почему?

Чем больше я об этом думал, тем четче понимал, что не знаю ответа:

– Бридж, обо мне написал Guardian. Чертов Guardian.

– Но я думала, что ты для того и стал встречаться с Оливером, чтобы о тебе начала писать более серьезная пресса. А это серьезная газета. Если они и пишут про личную жизнь знаменитостей, то разве что о премьер-министре или членах королевской семьи.

– Это была не просто статейка про личную жизнь. Все гораздо хуже. Это глубокомысленные рассуждения о том, какая я несчастная жертва культа знаменитостей, а написал ее парень, которого я пытался склеить на «Чайной вечеринке» Малкольма.

– Я могу взглянуть на эту статью?

– Почему бы нет, черт побери? – Я еще больше забился в угол ванной. – Все равно все ее прочитают.

– Я просто надеюсь, что это поможет мне лучше понять тебя.

Я пробормотал что-то типа «какхочешь».

– Хорошо. Я сейчас.

Я стал ждать, пока она запустит на телефоне приложение и прочитает статью. Меня начало трясти, я вспотел, а к горлу подступила тошнота.

– Ого, – сказала она, – вот ушлепок!

К сожалению, меня это не сильно утешило.

– Но он ведь прав, да? Я просто жалкий недочеловек, ошметок чужой славы, у меня никогда не будет нормальной жизни, нормальных отношений или…

– Люк, перестань. Я работаю в издательстве и за версту чую пустой треп.

– Мне кажется, он действительно так думает. Он все понял и теперь рассказал об этом остальному миру. – Я прижался щекой к стене, надеясь, что ее прохлада немного успокоит меня. – Это даже хуже тех фоток, где я под кайфом или блюю. Это… как тогда, с Майлзом.

– Это совершенно не похоже на случай с Майлзом. Этот человек общался с тобой от силы секунд пять и решил использовать твое имя, чтобы продать совершенно пустую статейку ни о чем. Кроме того, у любителей таких вот многочисленных классических аллюзий обычно очень маленькие пенисы.

Я не смог сдержать сдавленный смешок.

– Спасибо тебе. Я-то думал, что переживаю личную катастрофу, а оказалось, что я просто искал предлог оскорбить член незнакомого мне человека.

– Утешение можно найти в самых необычных вещах.

Возможно, так и было, но и потерять его тоже можно весьма необычными способами.

– Слушай, мне бы очень хотелось не переживать из-за такой ерунды. Я старался изо всех сил. Но потом сорвался, и смотри, что натворил.

– И что ты натворил? – мягко спросила она. – Если ты о том, что позвонил мне среди ночи, то, насколько я помню, у нас с тобой такие звонки в порядке вещей.

– Бридж, когда мы будем на смертном одре, надеюсь, последнее, что нам придет в тот момент в голову, – это звонить друг другу. Но сейчас я имел в виду Оливера.

– Да, что произошло? Ведь эта статья никак с ним не связана.

– Знаю, но… – я попытался собраться с мыслями, которые упрямо не хотели собираться, – он был так добр ко мне, рядом с ним я чувствовал себя в безопасности, возможно, даже ощущал себя не таким бесполезным. В итоге я размяк, был счастливым и довольным. А потом случилось вот это, и я не смог справиться. И подобное будет происходить постоянно, а я не смогу на это нормально реагировать, пока буду стараться вести себя как нормальный человек.

Бриджет глубоко и печально вздохнула.

– Я люблю тебя, Люк, и ты говоришь ужасные вещи. Но я не думаю, что, ломая себе жизнь, ты сможешь решить все свои проблемы.

– Но до сих пор мне это помогало.

– Ты правда считаешь, что не стал бы так переживать из-за этой статьи, если бы прочитал ее в одиночестве в своей квартире, заваленной пустыми упаковками из-под чипсов «Принглс»?

– Ну, по крайней мере, мне не пришлось бы расставаться с кем-нибудь через дверь моей ванной.

– Тебе не пришлось с ним расставаться. Это было твое решение.

Я прижался лбом к плитке на стене.

– А что еще мне было делать?

– Что ж, возможно, я выскажу слишком радикальное мнение. – Я всегда знал, когда Бридж изо всех сил сдерживалась, чтобы не накричать на меня. И сейчас был как раз такой момент. – Тебе не приходило в голову, что ты мог поделиться с ним, рассказать о своих неприятностях, а потом все обсудить?

– Нет.

– Но тебе не кажется, что это не такая уж и плохая идея? И, возможно, так было бы лучше?

– Все не так просто. – Вот дерьмо, у меня опять потекли слезы. – Только не в случае со мной.

– И с тобой тоже, Люк. Просто нужно попробовать.

– Да, но я не знаю как. Я увидел эту статью и вдруг почувствовал себя, словно весь прошлый месяц проходил голышом и только сейчас это заметил.

– Но тебе ведь нравится общаться с Оливером.

– Нравится, – всхлипнул я. – Очень. Но это того не стоит.

Она хмыкнула, не то с участием, не то со смущением.

– Не понимаю. Чего того? Статья бы вышла в любом случае. И ты не можешь из-за нее рвать отношения, у тебя нет оснований для этого.

– Нет, дело не в этом. Хотя и в этом тоже. Все слишком сложно и запутанно. Вот блин, какой же я дебил.

– Люк, ты не дебил. Да, иногда ты ведешь себя глупо. Но я сейчас пытаюсь объяснить тебе как можно мягче, что до сих пор не могу понять, о чем ты говоришь.

Я зубами оторвал отломанный кусок ногтя.

– Я же сказал тебе, все. Я не могу. Я не способен… на отношения… не могу построить отношения. Я больше на это не способен.

– Не существует никакой магической формулы, – сказала она. – Нам всем непросто это дается, ты сам видел, что и я часто ошибалась. Но все равно нельзя опускать руки.

Я сполз вниз по стене и свернулся клубочком на полу ванной, прижимая телефон плечом к уху.

– Все не так. Это… намного сложнее… это…

– Что это?

– Это я. – Меня снова замутило, и это было не совсем физиологическое ощущение. – Я ненавижу то чувство, которое возникает во мне, когда я рядом с кем-то.

Последовала небольшая пауза. Затем Бридж спросила:

– И что ты чувствуешь?

– Как будто я оставил включенным газ.

– Ээ, я рада, что ты сейчас не видишь меня. Потому что я все еще не понимаю, о чем ты говоришь.

Я прижал к себе колени и локти, как будто хотел стать совсем маленьким и исчезнуть.

– Да все ты понимаешь. В такие минуты мне начинает казаться, что однажды я вернусь домой, а весь мой мир сгорел дотла.

– Что ж, – грустно простонала она, – я даже не знаю, что тебе на это сказать.

– Потому что сказать тут абсолютно нечего. Так все и есть.

– Ну хорошо, – заявила она с безапелляционностью генерала времен Первой мировой войны, посылающего своих солдат на невыполнимое задание. – Но у меня все-таки есть что сказать.

– Бридж…

– Нет, послушай. У тебя все равно есть выбор. Либо ты опять перестаешь доверять людям и делаешь вид, будто это помешает им причинять тебе боль, хотя на самом деле это не так. Либо… эм… ты не станешь этого делать. И да, возможно, твой дом сгорит дотла. Но ты хотя бы согреешься. А твой новый дом может оказаться лучше. И плита там будет не газовой, а электрической.

Я даже не знал, специально ли Бриджет вела себя так странно, чтобы отвлечь меня от моих проблем, или нет.

– Мне кажется, что от попыток утешить меня ты перешла к настойчивым рекомендациям.

– Я просто рекомендую тебе не отказываться от парня, который тебе явно нравится и который хорошо к тебе относится. И если ты считаешь мое поведение настойчивым, пусть так.

– Да, но только я его уже отшил.

– Ну так пришей обратно.

– Все не так…

– Если ты еще раз скажешь мне «Все не так просто», то я сейчас вызову «Убер», приеду и хорошенько ткну тебя локтем прямо в ребра.

Я снова издал плаксивый смешок.

– Только не надо вызывать «Убер». Их бизнес-модель крайне неэтична.

– Я хочу сказать, что все решаемо. И если ты хочешь быть с Оливером, ты можешь быть с ним.

– Но захочет ли он продолжать со мной отношения? Он отвез меня в Ланкашир на встречу с отцом, защищал меня перед ним, потом привез обратно домой, а я прогнал его через дверь ванной.

– Согласна, – признала Бриджет, – ситуация не идеальная. И, возможно, ты сильно обидел его. Но Оливер сам должен решить, хочет ли он быть с тобой.

– И ты не допускаешь, что у него больше не возникнет желания общаться с плаксой из уборной?

– Я думаю, что люди способны удивлять, да и потом, ты ведь ничего не теряешь.

– А как же гордость? Достоинство? Самоуважение?

– Люк, мы оба знаем, что у тебя ничего этого нет.

Она снова рассмешила меня. Я был уверен, что ее суперспособность – вызывать у меня смех.

– Но это не означает, что я сплю и вижу, как Оливер Блэквуд оскорбит меня в моих самых лучших чувствах.

– Знаю. Но, судя по тому, что ты мне сейчас сказал, ты этого заслуживаешь. К тому же все может быть не так уж и страшно.

– Ага, – проворчал я, – кажется, то же самое говорилось перед вторжением в Ирак.

– Мы говорим о том, чтобы ты попросил у симпатичного парня дать тебе еще один шанс. А не о том, чтобы развязать войну.

– Ты даже не представляешь, сколько еще одних шансов он мне уже давал.

– И это говорит о том, что ты ему нравишься. А теперь иди, извинись перед ним, скажи, что хочешь его вернуть, потому что ты действительно этого хочешь и должен это сделать.

– Но я могу опять все продолбать, или он вообще не захочет меня больше видеть…

– Или вы будете безумно счастливы вместе. А если что-то пойдет не так, мы решим эту проблему.

Ее слова были на 50 процентов утешающими, на 50 – смущающими.

– Зря ты пытаешься заставить меня собраться в кучку.

– Для этого и нужны друзья. Заставлять тебя собираться, когда ты раскис, или придерживать волосы, пока тебя тошнит в туалете.

– Бридж, ты такая сентиментальная.

– Да, придерживать своему другу волосы, пока его рвет, – одно из самых замечательных проявлений дружбы.

– Знаешь, а ведь можно еще просто меньше пить.

– Можно, но я этого не хочу.

Я пробормотал что-то нечленораздельное.

– Что ты сказал?

– Я люблютебябриджет.

– И я люблю тебя, Люк. А теперь иди к своему парню.

– В три часа ночи? Думаешь, это поможет мне вернуть его?

– Это же романтично. Так же, как и бежать за ним под дождем.

– Сейчас нет дождя.

– Вот надо же тебе все испортить!

– Тебе не кажется, что он предпочел бы получить от меня вежливое сообщение после того, как мы оба хорошенько выспимся?

Она раздраженно фыркнула.

– Нет. И кроме того, он точно сейчас не спит. А глядит в окно и думает, не смотришь ли ты сейчас на ту же самую луну, что и он.

– А как мы можем смотреть на разные луны? К тому же он не сможет увидеть луну, если будет идти дождь.

– Ну все, мне надоели твои отговорки, я кладу трубку.

И она действительно положила трубку.

После этого я потихоньку развернулся из своего скрюченного состояния. Я все еще не был готов встать и выйти из ванной, но для меня и это уже было маленькой победой. Несмотря на энтузиазм Бридж, я сомневался в успехе ее плана и не был уверен, что если появлюсь на пороге у Оливера столь ранним утром, то этот спонтанный поступок покажется ему таким уж романтичным. Тем более что однажды я уже так делал, хотя и в более приемлемое время. В свое оправдание я мог бы сказать, что тогда он бросил меня, так что в какой-то степени теперь мы были квиты. Если, конечно, проигнорировать, что он бросил меня из-за моего поведения, а я его… ну, тоже из-за моего поведения.

И хотя я понимал, что имела в виду Бридж, когда говорила, что он сам должен решать, хочется ли ему иметь дело с моей дурью или нет, все равно не мог избавиться от ощущения, что моя дурь достигла уже того уровня, когда выбор становился очевидным. Ведь, как ни крути, но ему приходилось иметь дело с типом, который в течение пяти лет жил, погрузившись в цинизм и апатию, хотя, если честно, и до этого его нельзя было назвать самым приятным человеком. Я не хотел подвергать всему этому Оливера. Не хотел срываться или убегать всякий раз, когда боялся почувствовать душевную боль. Но два месяца фиктивных свиданий и пара тарелок французских тостов сделали свое дело. Я решил рискнуть.

Всем было бы проще, если бы я не предпринимал больше попыток поговорить с ним.

Но Бриджет была права, он был достоин самого лучшего, а не самого простого решения. И если ради этого мне придется снова оказаться перед его дверью и снова извиняться перед ним, то я сделаю это. Возможно, в этот раз я расскажу ему о себе все, чтобы он понял, каким бы грубым, ранимым и потерянным я ни был, он помог мне стать лучше. И, возможно, он тоже достоин знать об этом.

Двадцать минут спустя, вопреки всяческому здравому смыслу, я уже сидел в такси и ехал в Клеркенвелл.

Глава 32

Я стоял на тротуаре перед дверью Оливера, пытаясь осознать всю бесперспективность моей идеи, когда вдруг пошел дождь. И он поставил под угрозу мои планы простоять тут, беспомощно дрожа от холода, минут двадцать, а потом трусливо свалить домой. Потому что я все еще не исключал вероятности, что мне придется валить домой, когда в четыре утра, весь несексуально мокрый и напуганный, позвонил в дверь Оливера.

Вот блин, что я натворил?

Я смотрел на красивые стеклянные оконца на двери Оливера и ловил себя на мысли, что уже поздно бежать отсюда со всех ног, как мальчишка после хулиганской выходки. А затем дверь открылась, и на пороге появился Оливер с бледным лицом, красными глазами и в своей самой полосатой пижаме.

– Что ты тут делаешь? – спросил он, подчеркивая своим тоном, что сейчас ему меньше всего хотелось меня видеть.

Не зная, что сказать, я открыл на своем телефоне статью Кэма и сунул ее в лицо Оливера, как обычно в фильмах агенты ФБР показывают свои удостоверения.

– Это еще что? – спросил он, щурясь.

– Статья о том, какой я неудачник, написанная парнем, с которым я месяц назад поболтал пять минут.

– Когда ты разбудил меня, – сказал Оливер, – в такое неподобающее время, которое даже нельзя называть полночью лишь потому, что полночь была несколько часов назад, я подумал, что ты пришел извиниться. И уж никак не ожидал, что ты предложишь мне читать какую-то статью с мокрого смартфона.

Блин, я опять напортачил.

– Я, – предпринял я отчаянную попытку, – и пытаюсь. Извиниться. Но я хотел, чтобы ты понял, из-за чего я так взбесился. Узнал весь контекст.

– Ах да. – Он смерил меня холодным взглядом. – Для извинения это самое важное.

Дождевая вода стекала с кончиков моих волос мне на лицо.

– Прости, Оливер. Мне очень жаль. Извини, что оттолкнул тебя. Что слетел с катушек. Прости, что заперся в ванной, словно подросток-эмо на неудавшейся вечеринке. Прости, что не извинился сразу. Прости, что оказался таким дерьмовым фиктивным парнем. И прости, что приперся к тебе домой и умоляю дать мне еще один шанс.

– Послушай, я ценю этот твой жест… точнее, жесты, – Оливер начал тереть виски, и это означало, что он понятия не имеет, как реагировать на мое поведение, – но я не понимаю, почему все время происходит нечто подобное. Я даже не понимаю, что случилось сегодня.

– Вот поэтому, – крикнул я и снова взмахнул перед его лицом телефоном, – я пытаюсь объяснить тебе контекст.

Он посмотрел на телефон, а затем снова перевел взгляд на меня.

– Может, зайдешь?

Я стоял в его прихожей, весь мокрый от дождя. Похоже, мы оба не знали, что делать дальше. Затем Оливер сказал:

– Мне кажется, тебе нужно обсохнуть. А я пока почитаю эту статью, если ты не против.

От всего этого мне стало не по себе, но я сам сунул ему свой телефон, и поздно уже было забирать его обратно. И потом, я ведь хотел быть с ним честным, открытым и… ааа! На помощь!

Стараясь не паниковать, я позволил Оливеру отвести меня наверх, где он достал из шкафа для белья полотенце, потому что, разумеется, у него был такой шкаф. И разумеется, полотенце было мягким и приятно пахло. Я с нежностью прижал его к себе.

Он слегка подтолкнул меня к ванной.

– За дверью висит халат. А я буду на кухне.

Я вытерся, немного успокоился и, завернувшись в темно-синий флисовый халат, через несколько минут спустился вниз. Оливер сидел за столом и с хмурым видом смотрел на экран моего телефона.

– Люсьен, – когда он поднял глаза, выражение его лица совсем не воодушевило меня, – я по-прежнему ничего не понимаю. Судя по твоей реакции, я подумал, ты прочитал там нечто такое, что ставит под угрозу карьеру одного из нас. А это просто один из бесконечных образцов самовлюбленного трепа какого-то продажного писаки.

Я неуклюже опустился на стул напротив него.

– Знаю, но в тот момент эта статья показалась мне на редкость правдивой.

– Послушай, меня нельзя упрекнуть в отсутствии сострадания, но после того, как ты заперся в ванной и выставил меня за дверь, мне трудно проявить к тебе сочувствие.

– Я… я все понимаю.

Оливер закинул одну ногу на другую, вид у него был важный и серьезный.

– Мне хочется, чтобы ты понял: пускай мы и не состоим в официальных отношениях, но у нас друг перед другом есть обязательства, которые нужно выполнять. И когда ты меня подводишь, это имеет для меня определенные последствия, как в отношении моих планов, так и, – он тихо откашлялся, – в отношении моих чувств.

Сейчас Оливер Блэквуд был таким, каким раньше он мне ужасно не нравился: холодным, суровым, строгим, причем реально строгим, без напускной игры, и держался с легким высокомерием, словно хотел подчеркнуть, что уж он-то никогда не обманет и не подведет. Но теперь я лучше знал его и видел, как сильно он обиделся.

– Я понимаю, что плохо поступил с тобой, и понимаю, что все мои многочисленные проблемы не оправдывают меня. Мне очень хочется сказать тебе, что такого больше не повторится, но я не могу, так как боюсь не сдержать слово.

– Я ценю твою честность, – по-прежнему холодно сказал он, – но не знаю, к чему все это приведет.

– Я не могу сказать тебе, к чему все это приведет, но я точно знаю, чего я хочу, – чтобы ты дал мне еще один шанс, и в этот раз я приложу больше усилий, чтобы не упустить его.

– Люсьен… – тихо вздохнул он. – Мне совсем не хочется одному идти на годовщину свадьбы родителей. И мне уже поздно искать для этого кого-нибудь еще.

Это совсем не было похоже на то возвращение в мои страстные объятия, на которое я надеялся после разговора с Бриджет.

– Если это все, что тебе нужно, я по-прежнему могу помочь тебе. Думаю, я уже достаточно хорошо изучил тебя и могу сыграть роль твоего парня на празднике, даже если мы больше не будем общаться до того момента.

– А что насчет твоей работы?

– Все будет хорошо, – пожал плечами я. – Большинство спонсоров удалось вернуть. И знаешь, я уже начинаю думать, что если они опять начнут придираться к моей личной жизни, я могу подать на них в суд.

Оливер внимательно посмотрел на меня своими серебристо-серыми глазами.

– Почему же ты раньше этого не сделал?

– Потому что в тот момент мне казалось, что я заслуживаю увольнения.

– А теперь тебе так не кажется?

– Иногда. Но я уже не так в этом уверен.

– Что же изменилось? – спросил он, глядя на меня с недоумением.

– Не заставляй меня это говорить, – простонал я.

– Что говорить? – Оливер нетерпеливо затряс ногой. – Ты уж прости меня за отсутствие проницательности, но я спал всего три часа.

– Судя по слову «проницательность», ты все же достаточно хорошо выспался. Оливер, дело в тебе. В тебе. Ты заставил меня измениться. А я облажался. И мне грустно.

На мгновение выражение его лица смягчилось. Но затем снова стало суровым.

– Если я оказал на тебя такое положительное влияние, почему же тогда ты крикнул мне через дверь ванной, чтобы я выметался, из-за пустяковой статейки в газете, которая славится своими орфографическими ошибками?

– Наверное, ты просто не понимаешь, что хоть я и стал лучше, все же по-прежнему остаюсь человеком-катастрофой.

– Ты не человек-катастрофа, Люсьен. Но я не хочу, чтобы через пару недель мне опять пришлось пережить нечто подобное, и ты не смог пока убедить меня в том, что этого не случится.

Я глубоко вздохнул.

– Хорошо. По правде говоря, нам обоим тяжело было найти себе пару. Поэтому мы и оказались вместе. Но мне почему-то кажется… что в твоей просьбе есть нечто неправильное.

– Неужели? – Он с удивлением приподнял бровь. – Я тешу себя мыслью, что моя просьба вполне разумна, и мне не хочется, чтобы наши отношения постоянно прерывались, а затем ты появлялся бы на пороге моего дома с извинением за свое дрянное поведение.

– Я понимаю, почему это так паршиво выглядит. Хотя мне кажется, что проблема не в этом. Я не могу тебе пообещать, что никогда не буду давать волю эмоциям, что случайно не сорвусь и не скажу чего-нибудь, что не следует говорить. Я только могу пообещать, и я считаю, что обязан дать тебе такое обещание, что буду честным с тобой… и всегда буду говорить тебе о том, что со мной происходит. – Это был ад. Я не сомневался, что угодил прямо в него. – И сегодня я должен был сделать это. Поэтому, в конечном итоге, мы здесь и оказались.

Пауза тянулась слишком долго. И я не мог понять, было это хорошим или дурным знаком.

– Ну хорошо, – Оливер настороженно посмотрел на меня, – разу уж ты собираешься быть со мной честным, что бы ты сказал мне сегодня?

Я открыл рот. Но в голову ничего не приходило.

– Мне кажется, – проворчал Оливер, – мы только что обнаружили изъян в этом плане.

– Нет. Нет. Дай мне минуту. Я смогу. Я смогу довериться. Рассказать о своих чувствах и обо всем, что меня тревожит.

Почему это было так тяжело? Это же Оливер. Самый достойный человек из всех, кого я встречал за последние лет десять. Не считая моих друзей. Вот блин.

– Мм… – протянул я. – Наверное, это звучит странно, но ты не против, если я пойду в твою ванную?

– Прости, но ты ведь не собираешься ею воспользоваться?

– Нет. Я… просто мне нужно зайти туда.

– Если ты опять будешь выгонять меня через дверь, я очень сильно разозлюсь.

– Не буду. Я очень хочу, чтобы со временем мы с тобой смогли говорить о подобных вещах, находясь в одной комнате. Но, понимаешь, не все сразу?

Он устало развел руками.

– Хорошо. Если тебе так нужно.

Итак, я отправился в ванную Оливера, запер за собой дверь и сел на пол, прижавшись к двери спиной.

– Ты меня слышишь?

– Замечательно слышу.

– Ладно. – Дыши. Дыши. Мне нужно было отдышаться. – Это… как бы оно ни называлось… то, что между нами было… это самое лучшее, что случилось со мной за последние пять лет. Я знаю, что наши отношения должны были оставаться только игрой, но со временем я стал относиться к ним иначе… даже не знаю, как сказать. И, вероятно, это помогло мне немного справиться с тем раздраем, в котором я находился. Но в то же время я по-прежнему ощущал себя уязвимым, мне было страшно… как и прежде.

Дверь слега задрожала, и я не понял, что именно произошло. Но потом подумал, что, возможно, Оливер сел с другой стороны от двери спиной ко мне.

– Я… Люсьен, я даже не знаю, что сказать.

– Ничего и не нужно говорить. Просто… просто выслушай меня.

– Конечно.

– Поэтому, когда я увидел статью, она заставила меня вспомнить прошлое, когда я… да. Видишь ли, мой предыдущий парень, Майлз… мы с ним встречались, пока я учился в университете, и потом еще немного. Наверное, это были те самые отношения, которые обычно заканчиваются после учебы, когда пропадают все точки соприкосновения. У нас начался сложный период… но я не знал, насколько он был сложным, пока Майлз не продал свою историю… мою историю… нашу историю… Daily… даже не помню какую именно. За гребаных пятьдесят штук.

Я услышал, как Оливер вздохнул.

– Прости. Вероятно, это было ужасно.

– Да уж. Я этого не мог понять… мне казалось, что когда ты влюблен, то должен чувствовать себя защищенным. Можно пробовать что-то новое, ошибаться, но все равно ничего страшного не произойдет, потому что вы понимаете, как много друг для друга значите. И я искренне верил в это, а он взял и продал все это прессе, и они свели пять лет моей жизни к парочке тройничков и одной-единственной вечеринке в Сохо, когда мы попробовали кокаин.

– Спасибо, что рассказал мне, – прошептал через дверь Оливер. – Я понимаю, как для тебя это было трудно, и ценю твое доверие.

На этом и стоило бы закончить. Но теперь, когда я начал рассказывать, я уже не мог остановиться.

– Он был знаком с моей мамой. Я рассказывал ему о моей семье, об отце, о том, что я чувствовал, чего хотел, чего боялся. А он все это изуродовал и опошлил. И теперь все считают меня таким, каким он меня выставил. Причем временами я сам этому верю.

– Ты не должен так поступать. Я понимаю, сказать проще, чем поверить, но ты совсем не такой, каким тебя описывают те жалкие людишки в своих статейках.

– Возможно. Но на моей маме это тоже отразилось. Она и так многое в своей жизни пережила, а тут еще желтая пресса выставила ее как свихнувшуюся бывшую подружку рок-знаменитости.

– Понимаю, – тихо сказал он. – Я не знаю ее так же хорошо, как ты, но она показалась мне очень… жизнерадостным человеком.

– Дело не в этом. Она не должна была расплачиваться за то, что я доверился скверным людям.

– Это был всего лишь один человек. Тот, кто предал тебя. И это на его совести.

Я медленно прижал затылок к двери.

– Самое ужасное, что я совсем не ожидал этого. Мне казалось, что я его знаю. Лучше кого бы то ни было. И все же он…

– Еще раз повторю, это был его выбор, виноват он. А не ты.

– Умом я это понимаю. Но я просто не знаю, когда подобное может случиться в следующий раз.

– И что, с тех пор ты ни с кем больше не встречался?

– По сути – да. – Я попытался ковырять пол в ванной Оливера так же, как у себя, но цемент между плитками был слишком прочным. – Поначалу я ушел в загул. Мне казалось, что самое ужасное со мной уже случилось и теперь я могу делать все, что захочу. Но в итоге я только подтвердил самые худшие опасения на свой счет. Не успел я и глазом моргнуть, как остался без работы, большинство друзей отвернулись от меня, я подорвал здоровье, а мой дом превратился в помойку.

Дверь снова задрожала, но, как ни странно, меня это немного успокоило, как будто Оливер пытался прикоснуться ко мне.

– Я не знал, что тебе пришлось так тяжело. Мне очень жаль, Люсьен.

– Не надо жалеть. Ведь потом я встретил тебя.

Мне было страшно при мысли о том, чтобы выйти из ванной, но я понимал: чем дольше я стану оттягивать этот момент, тем сильнее будет мой страх. И хотя уборная Оливера была намного уютнее моей, я еще не настолько низко пал, чтобы с радостью относиться к перспективе прожить тут до конца дней. Я неуклюже поднялся на ноги, открыл дверь и оказался в объятиях Оливера.

– Да, – сказал я через несколько минут, продолжая судорожно цепляться за него, – я должен был сразу тебе обо всем рассказать.

Он прижал меня к своей мягкой хлопковой пижаме.

– Мы еще обсудим все это.

– Так, значит, ты готов принять меня обратно?

Он посмотрел на меня своим долгим пристальным взглядом.

– А ты хочешь вернуться? Я только сейчас начинаю понимать, как непросто тебе это далось.

– Нет, Оливер. Я заявился к тебе домой с утра пораньше и разорялся тут перед тобой, сидя на полу твоей ванной, потому что сам пока не решил, хочу я или нет.

– Как ни странно, но твой сарказм внушает мне оптимизм.

Я не сдержался и улыбнулся ему, а он улыбнулся мне в ответ.

Глава 33

Несколько минут спустя мы вернулись на маленькую кухню Оливера, и он, как всегда, пошел к плите готовить, поскольку решил, что мы не обойдемся без горячего шоколада.

Я валял дурака за столом, копался в своем телефоне и вдруг понял, что времени уже было хорошо так за пять утра.

– Представляю, какими разбитыми мы будем на работе.

– У меня сегодня нет судебных заседаний. Так что я вообще не собирался на работу.

– А ты так можешь?

– Ну, формально я самозанятый, хотя обычно работники суда стараются избегать подобных определений, к тому же я не брал больничный… пожалуй, что никогда.

– Я еще раз прошу меня простить, – предпринял я очередную попытку извиниться перед ним.

– Не надо. Конечно, было бы лучше, если бы этого конфликта не произошло, но зато теперь я понял, что для меня есть кое-что поважнее работы.

Я понятия не имел, что ему на это ответить. В глубине души мне хотелось сказать ему, что нельзя ставить отношения выше карьеры, но поскольку речь шла об отношениях со мной, мой совет не выдержал бы никакой критики.

– Да, я, наверное, тоже притворюсь, что заболел.

– Я не стал бы маскировать серьезные жизненные неурядицы под несуществующую болезнь.

– Что? – Я наблюдал за мускулами на его спине, пока он мешал шоколад в кастрюльке, и не мог понять, означало ли все происходящее, что я начинал потихоньку наводить порядок в своей голове, или для меня это по-прежнему оставалось чем-то абсолютно недостижимым. – Предлагаешь позвонить им и сказать: «Извините, у меня произошел нервный срыв из-за статьи в Guardian?»

Он вернулся за стол с двумя кружками и аккуратно поставил их на маленькие подносы. Я обхватил свою руками, почувствовал ее тепло в своих ладонях, а над столом разлился пряный аромат шоколада и корицы.

– За этот день ты многое пережил, – сказал он. – Не стоит так преуменьшать.

– Да, но если я не буду преуменьшать свои проблемы, мне придется иметь дело с их реальными масштабами, а они ужасны.

– Я думаю, что лучше всего воспринимать вещи такими, какие они есть. Чем старательнее мы пытаемся скрыться от чего-то, тем больше власти над нами эти трудности имеют.

– Оливер, только не надо умничать. – Я смерил его долгим взглядом. – Это так несексуально.

С задумчивым видом он поднял кружку, качнул ее слегка, а затем поставил на место.

– И раз уж мы заговорили о…

– Несексуальности?

– О попытках скрыться от проблем.

– Ох.

– Еще в ванной ты сказал, что теперь наши отношения уже не кажутся тебе такими фиктивными, как были до сего момента?

– Это у тебя такой способ успокоить меня – использовать выражения, которые я наверняка попытаюсь высмеять?

Он посмотрел мне в глаза.

– Люсьен, ты действительно так думаешь?

– Да. – Что может быть хуже искренности, будь она неладна? – Я действительно так думаю. А теперь давай вернемся к действительно важным вещам. Если я не ошибаюсь, ты только что сказал «до сего момента»?

– Видишь ли, – продолжал он, немного наклоняя свою чашку, – у меня у самого возникали подобные мысли.

В этот момент я не мог понять, боялся услышать эти слова или действительно хотел их услышать. Но я не вскочил и не убежал с криками, и это уже говорило о том, как серьезно я относился к своему стремлению стать лучше и какую важную роль в этом сыграл Оливер.

– Ладно. Хорошо. Это ведь мило, правда? – В свою защиту я могу сказать, что повысил голос лишь на половину октавы.

– Не нужно так паниковать. Мы просто разговариваем.

– Можно я вернусь в ванную?..

– Нет.

Я издал хриплый вздох.

– Послушай, я… я же сказал, что у меня возникли эти чувства. И я к ним не привык. Более того, каждый раз, когда я испытываю их, у меня появляются другие чувства, и они… похожи на те… что были, когда он обратился в прессу, когда предал меня, кинул меня.

– Люсьен…

– И… – Я перебил его прежде, чем понял, что поступаю неправильно, – я боюсь, что больше не смогу этого выдержать. Тем более от тебя.

Какое-то время он сидел молча с хмурым видом.

– Я знаю, что меньше всего тебе сейчас нужны мои заверения и всякие банальности. Но я могу с твердой уверенностью сказать, что никогда не обращусь в желтую прессу, чтобы продать материал о тебе.

– Я уверен, что Майлз сказал бы на твоем месте то же самое.

– Да, но контекст был совсем иным. – Его голос звучал спокойно, даже отстраненно, а затем он протянул руку и сжал мою безвольную вспотевшую ладонь. – Я не стану просить тебя поверить мне. Я был бы рад, если бы ты мне все-таки поверил, но понимаю, что пережитое тобой делает это затруднительным.

– Тем не менее мне хочется верить тебе.

– Но ты не обязан. Просто хочу, чтобы ты поверил тому, что скажу сейчас: я ничего не приобрету, но все потеряю, если превращу наши с тобой отношения в публичный спектакль. Я не испытываю потребности в деньгах, к тому же более десяти лет потратил на работу, которая требует умения соблюдать чужую конфиденциальность.

– Возможно, теперь, когда моего отца показывают по телевизору, я стою намного больше, – усмехнулся я.

– Моя карьера намного важнее, чем любая сумма, которую мне могут предложить.

Вероятно, я слишком долго собирал кубик Рубика в своей голове, чтобы осознать смысл сказанного им.

– Хорошо. Да. Ясно.

– И, если уж на то пошло, – продолжил он, – я думаю, что ты согласен со мной.

А вот это было уже что-то.

– Спасибо. Правда. Я… блин, как у нас вообще все это получилось?

– Если честно, – уши Оливера немного покраснели, – я пока не думал над этим. Для нас обоих это все совершенно в новинку.

– Э-э… не хочу показаться трусливым, но, может, мы… оставим все как есть?

– Ты предлагаешь, – медленно сказал он, – продолжать притворяться, что мы состоим в отношениях, которые нам обоим кажутся самыми что ни на есть настоящими?

Да уж, поступать правильно оказалось очень тяжело. И чувство было такое, словно я опять крупно напортачил.

– Просто боюсь, что если мы попытаемся сразу все изменить, что-то может пойти не так, я опять сорвусь, и тебе придется одному ехать на юбилей свадьбы твоих родителей, а виноват в этом буду я.

– Это очень мило с твоей стороны, но не волнуйся, я не буду ставить семейный праздник выше наших с тобой отношений.

– Тебе это и не понадобится. – Я накрыл своей свободной рукой его ладонь. – Да, иногда я расклеиваюсь, хоть и буду стараться впредь контролировать свое поведение, но ведь в остальном у нас с тобой неплохо все получалось, и нам определенно стоит продолжать в том же духе. Зачем спешить? И все только портить?

Он посмотрел на меня с таким выражением, словно хотел сказать: «Не знаю, что в тебя сейчас вселилось, но таким ты мне определенно нравишься».

– Мне начинает казаться, что отношения с тобой могут быть не такими уж и ужасными, как ты утверждаешь.

– Видишь ли, я… – заявил я, – стараюсь расти как личность.

– Возможно, и я… тоже способен на большее.

Я улыбнулся ему, мне уже надоело переживать из-за того, что моя улыбка может показаться глупой.

– Тебе этого не нужно. Ты и так идеален.

Вскоре мы легли спать. После того, как я буквально обнажил перед Оливером мою душу, бессмысленно было переживать о том, что он подумает про мои боксеры и как в них смотрится мой член. Но мне показалось, что он не испытал ни разочарования, ни отвращения. Вместо этого он обнял меня, а я лежал неподвижно, чувствуя, что теперь не один, что обо мне заботятся, и очень быстро меня сморил сон.

Мы проснулись поздно, по крайней мере по меркам Оливера, – часов в девять утра, хотя я еще около часа продержал его в кровати, обвился вокруг него, как осьминог, и не отпускал, пока он не заявил твердым голосом, что ему нужно в ванную. Когда он умывался и наверняка не забыл про зубную нить и другие важные вещи, которые мы вроде как должны делать, но обычно не делаем, я достал свой телефон и позвонил на работу.

– Проект «Научный анализ реставрационного…» О нет, кажется, что-то не то сказал. – Судя по всему, трубку взял Алекс. – Проект «Научный анализ инвестиционного…» Боже. Проект «Научный катализ всестороннего…»

– Это я.

– Кто я?

– Люк.

– Извините, но Люк еще не пришел. С вами разговаривает Александер Тводдл.

– Да я знаю, кто ты такой, Алекс. Я – Люк. Люк – это я.

– Ой. – Я прямо слышал, как он думает. – Зачем же тогда ты сказал, что хочешь поговорить с Люком?

– Я не… извини, я, наверное, оговорился.

– Не переживай, бывает, старина. Вот я вчера ответил на звонок «Добрый день», а потом понял, что еще только 11:30.

– Алекс, – медленно сказал я, – разве вчера было не воскресенье?

– Ох, точно. То-то было совсем тихо.

– Ладно. – Если бы я не сменил тему, то мы могли бы так говорить целую неделю. – Я звоню сказать, что плохо себя чувствую и сегодня не приду.

Алекс сочувственно промямлил в ответ:

– Какая жалость. Надеюсь, с тобой все в порядке?

– Да, просто выдались напряженные выходные.

– Я тебя понимаю. В прошлом месяце, когда заболел мой дворецкий, я так сильно расстроился, что просто места себе не находил.

– Я стараюсь не падать духом.

– Не торопись, ты должен отлежаться, прийти в себя. Сейчас так трудно найти хорошего человека.

В этот момент из ванной вышел обнаженный по пояс Оливер.

– Я думаю, в этом плане у меня все будет замечательно.

– Рад слышать. Всего хорошего!

Я положил трубку, стараясь не пялиться совсем уж пристально на Оливера, и это оказалось не так уж и сложно сделать, поскольку экран моего телефона тут же заполонили многочисленные сообщения. Я проверил нашу группу в вотсапе, которая теперь называлась «На Люка можно смотреть (но лучше его не трогать)»[63], но там было тихо, зато Бриджет бомбардировала меня личными сообщениями:

«ЛЮК С ТОБОЙ ВСЕ ХОРОШО».

«ЧТО ТАМ С ОЛИВЕРОМ».

«ЛЮК».

«ЛЮК ТЫ В ПОРЯДКЕ».

«ЛЮК».

«ЛЮК».

«ТЫ В ПОРЯДКЕ».

«ВСЕ ХОРОШО».

Оливер усмехнулся. Он тоже был другом Бриджет, так что не исключено, что и он пал жертвой ее атаки.

– Я пойду на кухню. Спускайся, когда будешь готов.

«Да, – напечатал я, – прости, что так долго не отвечал. Мы обсудили наши чувства друг к другу, я рассказал ему про Майлза и все остальное».

«ОЙ, ТАК ВЫ СЕЙЧАС ЦЕЛУЕТЕСЬ??????»

«Нет, Бридж, я пишу тебе».

«ТАКБ РОСАЙП ИСАИТЬ И ПОЦЕЛУЙ ОЛИВЕРА».

«ЛАДНО МНЕ ПОРА ПОТОМУ ЧТО ИЗ-ЗА ГЕОПОЛИТИЧЕСКИХ ПОТРЯСЕНИЙ В ТУИКЕНХЕМЕ ТЕПЕРЬ ДЕФИЦИТ ЦЕЛЛЮЛОЗЫ».

«И НАМ НЕ НА ЧЕМ ПЕЧАТАТЬ НАШИ КНИГИ».

«АААААААААААА».

«Удачи тебе. И спасибо, что поддержала сегодня ночью».

«ОБРАЩАЙСЯ ПОКА».

Накинув халат Оливера, я спустился вниз. Оливер ел из стеклянной банки нечто, похожее на ужасно здоровую пищу, и читал Financial Times на своем айпаде. И боже, каким он в этот момент был очаровательным!

– Есть тосты. – Он поднял глаза, и в эту минуту мне показалось, что я смотрю какое-то очень специфическое порно для любителей мужчин с потрясающим телом и странного цвета газетой. – Или фрукты. Или мюсли. Или, если хочешь, могу сварить кашу.

Я все еще до конца не успокоился и не особенно хотел есть. Поэтому ограничился одним бананом из связки, которая свешивалась с приспособления, похоже, специально созданного для таких вот связок бананов, чтобы они не соприкасались с наполненной до краев вазой с фруктами, но при этом находились рядом с ней.

– Это еще что?.. – поинтересовался я. – У тебя проблемы с бананами?

– Лично у меня – нет. Но бананы вырабатывают этилен, который ускоряет процесс гниения, из-за чего остальные фрукты могут испортиться.

– А. Понятно.

– Извини. Или ты бы предпочел, чтобы я сказал, будто заподозрил измену в моей фруктовой вазе, поэтому повесил их на виселице pour encourager les autres[64]?

– Помнишь, я как-то притворился, будто знаю французский, чтобы произвести на тебя впечатление? Так вот, я так до сих пор его и не выучил.

Он рассмеялся, а затем притянул и поцеловал так, что я оказался прижатым к его коленям, хотя и не сел на них.

– Чтобы произвести на меня впечатление, тебе не нужно говорить по-французски.

Сердце забилось в моей груди. Но я все еще не мог привыкнуть к этой расслабленной и интимной атмосфере.

– А что ты ешь? – неожиданно выпалил я. – Похоже на сперму с кусочками фруктов.

– Спасибо, Люсьен. Ты всегда знаешь, что сказать.

Я застенчиво прижался носом к его шее, уткнувшись в… не знаю, как называется аналог щетины на тыльной стороне шеи. Короткие жесткие волоски под моими губами напомнили мне о том, что я все еще здесь. Мы оба здесь. Вместе.

– Это бирхер-мюсли, – продолжал он. – Овсяные хлопья, пропитанные миндальным молоком с, как ты правильно заметил, фруктами. Но, насколько мне известно, здесь нет семени: ни человеческого, ни какого бы то ни было другого.

– Так это холодная овсянка?

– Намного менее калорийная и более свежая. Однако эта смесь достаточно питательная и позволяет мне продержаться во время заседаний в суде. К тому же я могу приготовить ее в начале недели, и она отлично сохраняется до субботы. Это очень удобно.

Я лишь беспомощно улыбнулся ему.

– Ты приклеиваешь к банкам маленькие ярлыки, чтобы знать, в какой день какую тебе съесть?

– Нет. – Он посмотрел на меня строгим взглядом, который на самом деле вовсе не был строгим. – Они же взаимозаменяемые.

– Ну, если они такие взаимоизменяемые, то, может, тебе вообще не стоит их есть.

Он рассмеялся, немного снисходительно. Но знаете, я могу привыкнуть к такому снисхождению, особенно со стороны Оливера.

Глава 34

Весь понедельник я провел с Оливером и чувствовал себя немного подавленным, но довольным. И вообще день прошел словно в тумане. Мы так много говорили ночью, что теперь нам почти нечего было друг другу сказать, но с другой стороны, это было даже к лучшему. Оливер благочинно сидел на диване и читал «Песню об Ахиллесе», а я – дремал у него на груди. Я надеялся, что мне удастся немного успокоиться, так как переживания ужасно утомили меня. Затем в середине дня, несмотря на мои возражения, он настоял на том, чтобы мы вышли на прогулку, и, как выяснилось, гулять по Клеркенвеллу оказалось намного приятнее, чем я мог себе это представить.

Разумеется, после нерабочего понедельника во вторник мне пришлось многое наверстывать. «Жучиные бега» неумолимо приближались, словно большой навозный шар, который толкал вниз с холма своими задними лапками жук-скарабей (мда, кажется, я переработал в НАВОЗЖе!), и в офисе меня ждало много дел.

Во время благотворительного вечера мы решили снова провести тихий аукцион. В первый раз мы (если быть точнее, то я) устроили его несколько лет назад, и мне показалось, что это хорошая идея. Но теперь мне нужно было сделать уйму работы, потому что для успешного аукциона нужно либо иметь несколько действительно дорогих лотов и много очень богатых гостей, готовых за них сражаться, либо много лотов по умеренной цене и среднее количество богатых гостей. И всякий раз существовал серьезный риск, что это равновесие может быть нарушено.

А тут еще доктор Фэрклаф соизволила пожертвовать на аукцион экземпляр своей монографии о распространении стафилинидов на юге Девона с 1968 по 1972 годы – довольно непростого периода для девонширских стафилинидов. Книга, разумеется, была с автографом автора. По экземпляру этой книги мне приходилось каждый год покупать на аукционе, причем под самыми невероятными псевдонимами, так как никто больше не желал приобретать ее. Последним моим псевдонимом была мисс А. Старк с Винтерфелл-Роуд.

Я уже присмотрел на сайте «Фортнум-энд-Мейсон»[65] подарочные наборы печенья с неприлично хорошей скидкой – такие наборы всегда на ура уходили на аукционе, несмотря на то, что их легко можно было приобрести в обычной продаже, – когда у двери моего кабинета, как обычно вовремя, возник Риз Джонс Боуэн.

– Люк, ты занят? – спросил он.

– Да, ужасно занят.

– А, ну ладно. Я только на минутку. – Он уселся на свободный стул с видом человека, который явно собирался пробыть здесь больше минутки. – Я просто должен передать тебе кое-что от Бронвин. Она хочет поблагодарить тебя за то, что позировал фотографам около ее ресторана. Эти снимки сделали ей хорошую рекламу, и теперь у нее забронированы все столики до конца сезона. Она хотела бы приготовить обед специально для тебя, но у нее просто не остается на это времени.

После дерьмовой статейки Кэма, которая едва не разрушила наши с Оливером отношения, я на время перестал заглядывать в «Гугл».

– Ничего страшного. Честное слово. По правде говоря, я даже и не знал об этом.

– Была одна довольно милая статья о том, как ты пытаешься начать все с чистого листа, вести правильную жизнь и наладить отношения с отцом. Тот журналист обратился к Бронвин, и она сказала ему, что ты показался ей не таким идиотом, каким она тебя всегда считала.

– В идеальном мире в статьях обо мне не было бы таких слов, как «идиот», но ничего. Я готов с этим смириться.

Я очень надеялся, что после этого Риз Джонс Боуэн уйдет, но вместо этого он остался на своем месте и принялся чесать бороду.

– Знаешь, Люк, я тут подумал. Ты ведь называешь меня гуру соцесетей, так вот я тут недавно открыл для себя сайт под названием «Инстаграм». И там, если ты хоть немного знаменит и совсем капельку – придурок, то можешь неплохо зарабатывать на рекламе.

– Ты мне предлагаешь, – сказал я, не сразу поняв, к чему он клонит, – стать популярным блогером?

– Нет, нет, я хотел сказать, что в «Инстаграме» ты можешь помогать людям вроде Бронвин. Мы в бизнесе называем это использованием онлайн-платформ для продвижения.

– Спасибо большое, но я бы предпочел, чтобы моя платформа осталась неиспользованной.

– Ну, как говорится, это твое дело. – Он встал, нарочито потянулся и направился к двери, но потом остановился и повернулся. – Кстати, ты ведь хорошо провел время со своим парнем в ресторанчике Бронвин?

Я не совсем понял, что он имел в виду, но ответил:

– Да.

– Так вот, у меня есть приятель – Гэвин из Мертир-Тидвила, он сделал серию стеклянных скульптур по мотивам событий Мертирского восстания 1831 года.

Мне совсем не нравилось, к чему он, судя по всему, клонит, однако все равно спросил его:

– Кто? Что?

– Это так типично для англичан. Отправить 93-й пехотный полк против моих соотечественников, а потом даже не упоминать об этом событии на уроках истории в школе. Как бы там ни было, – он сделал зловещую паузу, – ты можешь узнать все подробнее, если сходишь на выставку Гэвина и сфотографируешься там для прессы.

Можете назвать меня параноиком, но мне начало казаться, что у Риза Джонса Боуэна были какие-то свои корыстные мотивы, по которым он хотел загнать меня в «Инстаграм». Я уже собирался сказать ему, что не собираюсь на выставку стеклянных скульптур его приятеля, но потом вспомнил, что в долгу у него – ведь он помог мне организовать обед в веганском ресторане, и к тому же… наверное… помогать людям – это мило, да? Кроме того, подобная выставка могла заинтересовать Оливера.

– Хорошо, – сказал я. – Звучит любопытно. Пришли мне по почте все детали, и я спрошу у моего парня, возможно, он захочет пойти.

– Не волнуйся, Люк, – отозвался Риз, кивая, – я прекрасно понимаю… э… ладно. Если честно, я ожидал, что ты откажешься.

– Наверное, сегодня у Гэвина счастливый день. А теперь мне правда нужно заняться работой.

– Знаешь что? Я сейчас принесу тебе кофе.

Я поблагодарил его и снова сосредоточился на делах тихого аукциона. Точнее, на делах аукциона и сообщении для Оливера:

«Хочешь пойти со мной сегодня на выставку?»

«Какую выставку?»

«Так забавно, что тебе приходится об этом спрашивать. На выставку стеклянных скульптур. По мотивам, – пока я печатал сообщение, я понял, что забыл, как Риз назвал это событие. Впрочем, даже если бы и вспомнил, то совсем не уверен, что смог бы написать правильно. – Каких-то ужасных событий, произошедших в Уэльсе».

«Боюсь, я все равно ничего не понял».

«Какого-то восстания?»

Последовала пауза. Любой другой за это время пошел бы искать информацию в «Гугле». Но Оливер просто печатал ответ:

«Их было несколько».

«Да. Одного из них. Риз хочет, чтобы про его друга написали в прессе, и я сказал ему, что приду туда, потому что благодаря тебе, мерзавец ты этакий, я стал намного лучше».

«Прости, я не хотел».

«Все в порядке. Ты загладишь свою вину, если поможешь мне убедительно сыграть роль истинного ценителя искусства».

«Люсьен, я бы с радостью, но сегодня вечером я работаю».

«Прости. Но так легко тебе не отделаться. Выставка будет всю неделю»

«Мне правда очень хочется на нее пойти». И я в этом не сомневался.

«Может, в выходные?»

«В выходные мы идем на день рождения Дженнифер». И тут же появилось еще одно сообщение: «То есть я иду на день рождения Дженнифер, ты тоже приглашен, но вовсе не обязан сопровождать меня». А следом еще одно: «Но, разумеется, тебе там будут очень рады. Они хотели бы познакомиться с тобой».

«Успокойся. Как насчет пятницы?»

«Я согласен».

Ну вот и славно. Теперь можно было вернуться к попытке купить несколько премиальных билетов на «Гарри Поттера и проклятое дитя»[66] по не совсем уж заоблачной цене. Я сомневался, что мне перезвонят из кассы театра, когда неожиданно мой телефон зазвонил.

– Алло, говорит Люк О’Доннелл.

– Прииивет, Люк. – Это был Алекс с ресепшн. Значит, кто-то пытался до меня дозвониться, но можно было с уверенностью в пятьдесят процентов предположить, что после разговора с Алексом он уже бросил трубку. – Тебе тут звонит немного странный человек. Я соединю тебя с ним?

– Да, конечно.

– Ладно. Ты, кстати… не знаешь… как… это сделать?

Я не стал раздраженно вздыхать. И даже почувствовал гордость за себя, не сделав этого.

– Ты нажал на кнопку «трансфер» перед тем, как позвонить мне?

– Да. Я точно помню, что сделал это, так как у меня есть очень хитроумная памятка. Я вспоминаю латинскую фразу «Sic transit gloria mundi»[67] и после этого понимаю, что мне нужно нажать на «трансфер», так как это слово созвучно со словом «транзит» из моей памятки. Но самое ужасное – я забыл, что делать дальше.

– Повесить трубку.

Кажется, Алекс обиделся.

– Погоди, старина, не надо так уж. Если человек не может запомнить, как пользоваться телефоном, это не значит, что ему ни с того ни с сего нужно говорить, чтобы он повесил трубку.

– Если ты положишь трубку, – объяснил я, – звонок переведется автоматически.

– Правда? Это чертовски умно! Огромное спасибо.

– Не стоит благодарностей. И спасибо, Алекс.

На линии послышался легкий щелчок, а затем в трубке прогремел голос знаменитой рок-легенды – Джона Флеминга:

– Здравствуй, Люк. Боюсь, что воскресенье для нас обоих прошло не совсем так, как мы того ожидали.

Когда ты пытаешься наладить отношения с людьми, некоторые из них начинают предпринимать встречные попытки. И Джон Флеминг не был исключением, хотя я просто пытался стать чуть добрее, вежливее и приятнее в общении.

– Да уж, хреновее некуда!

– Я вернулся в Лондон. Я же обещал, что найду тебя.

– Ну вот и нашел. Поздравляю, что хотя бы отчасти выполнил свои обязательства.

– Как у тебя дела?

Мне не хотелось ни о чем ему рассказывать.

– Как обычно хорошо. Но хочу сразу уточнить, что к тебе это не имеет абсолютно никакого отношения.

Последовала короткая пауза.

– Я вижу, ты все еще злишься на меня. Я был таким…

– Даже не пытайся говорить мне, что ты был таким же в моем возрасте.

– С годами учишься мириться с тем, что не все в этой жизни складывается так, как тебе хочется.

– Так ты хочешь поговорить со мной, – я неуклюже прижал телефон к плечу и стал просматривать список других возможных лотов для аукциона, – или оттачиваешь свои реплики перед очередным выступлением на ток-шоу «Свободные женщины»[68]?

– Я просто хотел узнать, не выкроишь ли ты немного времени, чтобы встретиться со мной, пока я в городе?

Вот блин. Я только-только свыкся с мыслью, что пытался наладить отношения с отцом, но у меня ничего не вышло и я никогда больше не увижу Джона Флеминга. А этот ушлепок смешал мне все карты.

– Эм. Даже не знаю. А ты тут надолго?

– Спешить не стоит. Мы будем снимать здесь еще около месяца.

Я обвел глазами свой кабинет, в котором в преддверии «Жучиных бегов» царил настоящий разгром.

– Как я понимаю, – я решил испытать удачу, ведь должен же я получить хоть какую-то выгоду от наличия знаменитого папаши, – ты вряд ли захочешь посетить благотворительное мероприятие, которое организует фонд, где я работаю?

– Мне хотелось бы пообщаться с тобой наедине. Я надеялся, что мне удастся все исправить.

– Послушай, я…

Взять на заметку: не начинай предложение, пока не будешь знать, как его закончить. Я рассеянно нажал на рычаг, и мое компьютерное кресло опустилось вниз примерно на три дюйма, и это точно соответствовало моему настроению, которое в тот момент так же безнадежно упало с таким же усталым шипением, как и это кресло. По правде говоря, я даже не представлял себе, как может выглядеть наш диалог с Джоном Флемингом, пытающимся «все исправить». Но мне в душу закралось нехорошее предчувствие, что по окончании этой беседы отец будет чувствовать себя намного лучше, а я – намного хуже.

Очевидно, мои размышления заняли довольно продолжительное время, потому что он сказал:

– Ты не обязан сразу принимать решение, – и сказано это было таким тоном, словно он делал мне офигенно громадное одолжение.

– Нет, все в порядке. Мы можем пообедать или что-то в этом духе. Я спрошу у Оливера, когда он будет свободен.

Еще одна пауза. На этот раз с его стороны.

– Я рад, что в твоей жизни есть Оливер, но тебе не кажется, что нам было бы проще пообщаться наедине?

Проще для него, возможно.

– Кроме того, – продолжал он, – я знаю, что у барристеров всегда так много работы. И, возможно, мне с ним будет сложно состыковаться по времени.

Как это часто случалось в общении с Джоном Флемингом, я просто не знал, как реагировать. Мне должно было польстить его желание поговорить со мной лично? Или напугать, что он ведет себя как персонаж реалити-сериала «Поймать хищника»? Я ведь понимал, что фразы типа «И приходи один» не сулят ничего хорошего.

Я снова промолчал, словно этим своим молчанием хотел сказать: «Я очень конфликтный тип, так что, пожалуйста, заполни чем-нибудь эту паузу».

Наконец, то ли из сочувствия мне, то ли из желания вновь насладиться звуками своего голоса, Джон Флеминг заговорил:

– Я понимаю, что веду себя эгоистично. Разумеется, ты можешь привести своего партнера, раз тебе это так необходимо.

Отлично. Прекрасный способ подчеркнуть, какой я слабый и зависимый.

– Но на самом деле, – он запнулся, как будто действительно переживал какую-то внутреннюю борьбу, – такому человеку, как я, трудно бывает признаваться в своих ошибках. И еще труднее – делать это на глазах у зрителей.

– П-подожди. Что?!

– Это не телефонный разговор.

Он был прав. Но в этот момент я впервые почувствовал в голосе отца хоть какую-то искренность. И я просто не мог, не должен был упустить этот шанс. Но… я не знал, как поступить. Разве мог я быть уверен в том, что он не исчезнет, как дверь в Нарнию, лишь только я отправлюсь на его поиски? Временами мне очень хотелось этого, и, возможно, я должен был рискнуть.

А может быть, и не должен.

– Я могу, – спросил я, – могу подумать?

Пауза длилась гораздо дольше, чем мне этого хотелось.

– Конечно, можешь. Я пришлю тебе номер моего телефона, ты можешь связаться со мной, когда захочешь. Помни, я буду ждать тебя до… до самого конца.

И после этого короткого напоминания о своем раке, которое прозвучало как нельзя кстати, Джон Флеминг повесил трубку.

Глава 35

Оливеру, судя по всему, очень понравилась выставка Гэвина, хотя я мог бы прекрасно обойтись без первой фразы, которую он произнес, как только мы вошли в зал: «Так ты имел в виду восстание в Мертир-Тидвиле в 1831 году?» И хотя лично мне и в голову не пришло бы провести вечер в таком месте, все же было приятно производить впечатление человека, который приглашает своего социально-одобряемого парня-юриста в веганский ресторан или на выставку независимого скульптора. Но я так загрузился высоким искусством, что по дороге домой с удовольствием купил себе банку мороженого «Твикс Макфлури». А затем, несмотря на возражения Оливера по поводу состава этого десерта, а также морального облика производящей его компании, я щедро поделился с ним своим мороженым.

Было немного непривычно прийти к нему домой и понять, что уже вечер пятницы и я не останусь у себя дома наедине со своими страданиями или не пойду страдать на какую-нибудь вечеринку. Еще непривычнее было ложиться спать раньше часа ночи. Но постель Оливера отлично компенсировала всю эту непривычность – разумеется, прежде всего за счет самого Оливера, а также его постельного белья, которое наверняка было сшито из египетского хлопка и всегда только что постирано.

– Мм, – протянул я, подныривая ему под руку, – помнишь, я говорил тебе, что буду с тобой честен и откровенен насчет моих чувств и всего такого?

– Надеюсь, ты не нарочно сказал это таким зловещим тоном?

Я поежился.

– Извини. Извини. Просто голова у меня вечно полна зловещих мыслей.

– Люсьен, что случилось?

– Звонил отец. Он хочет встретиться со мной один на один, как папа с сыном.

– А ты этого хочешь?

– Не знаю. В том-то и проблема. – Я попытался пожать плечами, но в результате еще… крепче прижался к Оливеру. – Я сказал ему, что мне нужно подумать.

– Вероятно, это было мудрое решение.

– Да, немного мудрости мне не помешало бы.

Оливер водил пальцами вдоль моего позвоночника.

– Но ты уже решил, что ему ответишь?

– Пока нет. Я и хочу с ним увидеться, и не хочу. Каждый раз, когда я принимаю решение уйти, отказаться от всего этого, тихий голос у меня в голове начинает говорить: «Но у него же рак, придурок!» Я знаю, что буду идиотом, если поверю ему, и что эта встреча ничем хорошим не закончится. Но мне кажется… и сейчас, когда я это говорю, у меня тошнота подкатывает к горлу… но мне кажется, что я должен это сделать.

– Я понимаю.

Конечно, он все понимал.

– Конечно, ты все понимаешь.

– Что это сейчас было? Похвала в мой адрес или утверждение, что мое понимание является чем-то само собой разумеющимся?

– И то и другое. – Я повернулся на бок и уткнулся носом ему в шею. – То есть я принимаю как само собой разумеющееся то, что ты такой замечательный. Но это не означает, что ты перестаешь быть замечательным.

Оливер слегка откашлялся со смущенным видом.

– Спасибо. Хотя признаюсь, что я немного встревожен. Понимаю, я только раз встречался с твоим отцом, но не могу сказать, что он произвел на меня приятное впечатление.

– Кажется, ты ему тоже не понравился.

– Извини, если я доставил тебе какие-то трудности.

– Не говори глупостей. – Я оторвал нос от шеи Оливера и поцеловал его. – Ты мне доставляешь только радость. И я не уверен, что смог бы влюбиться в человека, который хорошо ладил бы с Джоном Флемингом.

– И все же я боюсь, что сжег мост, который не следовало сжигать.

– Это был мост из дерьма, Оливер. И я пока не уверен, на какой стороне этого моста хотел бы находиться.

– Понимаю, мне не нужно об этом говорить, – сказал он через некоторое время, – но я не хочу, чтобы он опять причинил тебе боль.

Я выгнул шею и посмотрел на Оливера таким пристальным взглядом, который можно вынести, только если вы оба лежите в постели почти полностью голые.

– И этот шанс довольно велик, правда?

– Я повторюсь, пускай это и очевидная вещь, но я не хочу, чтобы ты страдал.

– Я и сам не горю таким желанием. Просто мне кажется, что теперь… даже если что-то пойдет не так, ничего страшного не случится. Меня это не уничтожит.

– Как ни странно, – криво усмехнулся он, – меня это обнадеживает.

На следующий день, сидя на только что застеленной кровати Оливера, я поймал себя на мысли, что, возможно, немного преувеличил, когда утверждал, что меня это не уничтожит. В объятиях моего то ли фиктивного, то ли настоящего парня я чувствовал себя замечательно. Но теперь все было иначе. Однако у меня все же хватило духа собраться с силами и позвонить Джону Флемингу по телефону, который его люди прислали моим. То есть мне. Я и был «моими людьми».

– Джон слушает, – прорычал в трубку отец с уверенностью человека, который не сомневался, что он был самым важным и значительным Джоном на свете.

– Эм. Привет. Это я.

– Кто я? Сейчас неподходящий момент. Я должен ехать на съемки.

– Я – это твой сын. Тот, которого ты попросил перезвонить тебе.

– Да, да, я сейчас. – Ой, так он, получается, не со мной, выходит, разговаривал? – Люк, что случилось?

– Я звоню тебе, чтобы сказать…

– Да. Нет. Замечательно, спасибо. Мне очень нравится. – Он все еще разговаривал с кем-то другим.

– Послушай, – сказал я, – если хочешь встретиться, то я могу найти время на неделе.

– Да, я с радостью. Как насчет среды? Ты знаешь «Полумесяц» в Камдене?

– Не знаю, но могу загуглить.

– Давай встретимся там в семь. Джейми, я уже иду.

И он отключил связь. Если бы я был суеверным, то решил бы, что его финальная фраза, обращенная к другому человеку, была не самым лучшим знаком, но теперь у меня возникло ощущение, что я взял на себя некоторые обязательства. И должен пойти на встречу с Джоном Флемингом. Моим отцом. Один, без Оливера. Чтобы, возможно, отец извинился передо мной за то, что когда-то меня бросил.

Только он вряд ли это сделает, не так ли?

Моим первым порывом, следуя выработанной за многие годы привычке… и кстати, о какой именно привычке идет речь? Пять лет назад я гулял ночи напролет, напивался до отключки и трахался со всеми подряд. Шесть месяцев назад я приходил к себе, напивался и забирался под теплое одеяло. Сейчас же я просто хотел быть с Оливером.

И мое желание было вполне осуществимо, ведь так? Потому что он сейчас находился внизу.

К нормальной здоровой жизни или хотя бы к ее подобию не так просто было привыкнуть.

Я застал Оливера за кухонным столом, где он упаковывал в подарочную бумагу огромную коробку «Счастливых бегемотиков» от «Киндера».

– Поверить не могу, – сказал я, – что когда-то считал тебя скучным.

Он посмотрел на меня подозрительным взглядом, словно хотел спросить: «Ты что, пытаешься оскорбить меня?»

– И что же тебя заставило изменить точку зрения? То, что я уделяю внимание не только содержимому подарка, но и его внешнему виду?

– Оливер, это был не сарказм. Но ты действительно приятно удивил меня, потому что я не ожидал увидеть сегодня нечто подобное.

– Я упаковываю подарок. Что в этом такого необычного?

– Ты ведь не собираешься, как в «Реальной любви», бросать палочки с корицей на упаковку дешевого немецкого печенья.

Он слегка откашлялся.

– Итальянского.

– Что?

– Это итальянская продукция.

– Разве «Киндер» – не немецкая компания, которая делает лакомства для детей?

– Да, компания немецкая, но находится она в Италии.

– Я так рад, что мы с тобой обсуждаем эту невероятно важную тему. – Я уселся напротив него. – Что. Ты. Сейчас. Делаешь?

– Это для дня рождения Дженнифер.

– Ах да, – убедительно кивнул я. – Про день рождения я помню.

Он посмотрел на меня тем раздраженным взглядом, которым хотят дать понять, что не разочаровались в тебе только потому, что хорошо тебя знают и переживают за тебя, а не потому, что с самого начала не возлагали на тебя особых ожиданий.

– Как твой отец?

– Как обычно. Ведет себя как полный ублюдок. – Я стал рассеянно крутить в руках вазочку, в которой Оливер недавно заменил цветы. – Да, я пытаюсь хоть как-то наладить с ним отношения, но, если честно, мне не хочется это обсуждать.

– Тебе и не нужно. Я даже пойму тебя, если ты не пойдешь со мной сегодня на вечер.

– Нет. Я хочу пойти. Хотя бы ради того, чтобы посмотреть на лицо твоей подруги, когда она поймет, что ты купил ей в подарок пятьсот вафелек, отдаленно напоминающих бегемотов, наполненных субстанцией, отдаленно напоминающей шоколад.

Он возмущенно заморгал.

– Это не шоколад. А молочно-ореховый крем. И я всегда дарю ей их.

– И вы после этого по-прежнему остаетесь друзьями?

– Она их любит. Это вроде как наша традиция.

Я провел пальцами ноги по его голени.

– А я-то думал, что ты слишком… взрослый, чтобы соблюдать такие дурацкие ритуалы при выборе подарков.

– Мне кажется, ты скоро поймешь, что я могу быть не менее эксцентричным, чем ты, Люсьен. – Он с гордым видом прикрепил веточку лаванды к своему изысканному шедевру. – Когда мне этого хочется.

– Да, но мне казалось, что натуралам уместнее будет подарить… ну не знаю… несколько бутылок вина. Ну или подставку для тостов.

Он закрыл рукой рот, то ли от ужаса, то ли чтобы сдержать смех.

– Люсьен, ты работаешь с гетеросексуалами. Твоя мать – гетеросексуалка. И Бриджет тоже.

– Да. И я всегда покупаю им вино.

– Но, – он погрозил мне пальцем, – пожалуйста, ответь на мой вопрос честно: ты ведь ни разу не дарил им подставку для тостов?

Я немного сполз со своего стула и едва не соскользнул на пол.

– Понимаешь, я… я в панике. Да, у меня есть знакомые натуралы. Но я не имел обыкновения проводить время в большой компании натуралов. И мне страшно.

– И что, по-твоему, они могут с тобой сделать? Посадят тебе пчел на лицо?

– Даже не знаю. Что, если я им не понравлюсь? И они решат, что тебе лучше было бы встречаться с женщиной или с другим геем, который окажется лучше меня?

– Люсьен, они мои друзья. И они будут счастливы за меня, если я сам буду счастлив.

Я пристально посмотрел на него.

– А ты… ты счастлив? Я делаю тебя счастливым? Правда?

– Ты же знаешь, что это так. Только не надо в их присутствии говорить о подставках для тостов. Не то они подумают, что ты немного странный.

Итак, у меня появился новый повод для переживаний.

– А о чем мне с ними вообще разговаривать? Я не интересуюсь никаким спортом.

– Они по большей части тоже. Дженнифер – адвокат-правозащитница и обожает бегемотов. Питер – иллюстратор детских книжек и обожает Дженнифер. Они обычные люди. Я уже давно их знаю. И они точно никогда не будут угрожать мне, что перестанут со мной общаться, если я не смогу им сказать… сказать… – Он сделал долгую паузу и нахмурился. – Я хотел сейчас процитировать какую-нибудь фразу из выпуска спортивных новостей, но, как видишь, ничего не смог вспомнить.

– Значит, я просто сморозил глупость, – вздохнул я.

– Да, но тебя можно понять. К тому же ты в этот момент был таким очаровательным.

– Наверное, – признался я, – я так зациклился на их гетеросексуальности, потому что… эти люди очень важны для тебя. И я не хотел бы ничего испортить.

– Мне видится два варианта, – сказал Оливер таким мрачным голосом, что я мысленно приготовился услышать горькую правду в свой адрес, – либо ты не напортачишь, и это будет мило. Либо все-таки напортачишь, и это будет забавно.

Я не смог сдержать смех.

А потом отодвинул красиво упакованных бегемотиков в сторону, наклонился над столом и поцеловал его.

Глава 36

Вечером мы с Оливером и богато украшенной коробкой бегемотиков стояли на ступеньках ничем не примечательного загородного дома в Аксбридже. От одного этого мне уже было не по себе.

– Все в порядке? – спросил я. – Я нормально выгляжу? Нормально одет?

– Ты замечательно выглядишь. И нас ждет приятный легкий вечер. В окружении обычных и совершенно нормальных людей и…

В этот момент дверь распахнулась и на пороге появилась роскошная рыжеволосая женщина в вечернем платье до пола и в идиотской маленькой шляпке с вуалью. В этот момент я не сдержался и раскрыл от удивления рот.

– Оливер! – воскликнула она. – Я так рада, что ты смог приехать! О, и ты привел Люка! То есть я надеюсь, что это Люк. – Она широко распахнула глаза. – Вот черт. Вы ведь Люк, правда?

Я довольно неуклюже и без особого успеха попытался спрятаться за спиной Оливера. На такой вечеринке мои рваные джинсы явно будут выглядеть неуместно.

– Мм… да. Это я.

– Проходите, проходите. Брайан и Аманда, разумеется, уже приехали. А Бридж, как обычно, опаздывает.

Мы вошли в дом. Я дергал Оливера за локоть, как маленький ребенок в супермаркете, пытался показать ему, как сильно я не вписывался в обстановку. У дверей в гостиную нас встретил мужчина в черном смокинге с бабочкой.

– Привет, – сказал он и протянул нам поднос, на котором балансировала пирамидка из конфет «Ферреро Роше». – Только осторожно, эта композиция легко может развалиться.

Я снова попытался взглядом подать Оливеру сигнал, но он с абсолютно невозмутимым видом аккуратно взял с подноса конфету.

– Месье, – сказал он своим самым сухим и сдержанным тоном, на который только был способен, а поверьте мне, в его случае это был невероятно сухой и сдержанный тон, – вы разбалуете нас этими конфетами.

Парень в смокинге едва не уронил на радостях поднос.

– Спасибо. Брайан все испортил. А ведь чтобы их расставить, потребовалось несколько часов.

– Вы знаете, – послышался низкий голос из-за двери, – что теперь эти конфеты продают в пирамидках?

– Брайан, помолчи! Ты лишился права высказывать свое мнение по этому поводу.

– Питер, – сказал Оливер, когда мы прошли мимо подноса с «Ферреро Роше» в гостиную, – пожалуйста, только не говори, что вы решили устроить вечер в стиле девяностых?

– Нет. – Дженнифер обиженно посмотрела на него. – Кое-что мы взяли из восьмидесятых!

Оливер рассмеялся и обнял ее.

– С днем рождения, дорогая! Но, пожалуйста, никакого твистера и никаких покемонов!

– А как насчет, – ее глаза озорно заблестели, – игры в фишки?

Оливер посмотрел на меня.

– Извини, Люсьен. Но вот такие у меня друзья. Сам не знаю, как так получилось.

– Эй! – возмутилась Дженнифер. – Это все-таки мой день рождения. Поэтому я решила вырядиться как идиотка и заставить вас всех есть креветочный коктейль, чтобы отпраздновать мое вступление в новое десятилетие. Это мой выбор, и будьте любезны поддержать меня.

– Вы могли хотя бы предупредить меня. А то я пытаюсь показать этому мужчине, насколько я крут.

Она вздохнула.

– Ох, Оливер. Даже когда слово «крутой» считалось крутым, по-настоящему крутые люди не использовали его.

И хотя она была абсолютно права, я почувствовал, что должен защитить моего вроде как фиктивного парня от нападок его настоящих друзей.

– Неправда. Барт Симпсон говорил «круто».

– Барт Симпсон – вымышленный десятилетний мальчишка, – заметил мужчина, который не смог собрать правильную пирамидку из «Ферреро». Кажется, его звали Брайан?

– Боюсь, – вмешался Оливер, – что мне немного не по душе сравнение с Бартом Симпсоном.

Я испугался, что после этого меня могут бросить, но все равно не сдержался, тем более что никто больше не отреагировал на замечание Оливера, и сказал: «Не кипятись, мужик!» одновременно со всеми остальными.

– Знаете, – начал Оливер, обнимая меня за талию, – Люсьен опасался, что у него с вами не окажется ничего общего. Но он не принял в расчет, что вы все обожаете надо мной посмеиваться.

Дженнифер с любопытством взглянула на меня.

– Ты ведь Люк, да? Мы все очень боялись отпугнуть очередного парня Оливера.

– Мы их не отпугивали, – снова вмешался Брайан. Тон его голоса был слишком веселым для человека, который собирался поддеть своего приятеля, – это делал сам Оливер.

– Признаюсь, – сказал я, чувствуя, как напрягся стоящий рядом со мной Оливер, однако мне показалось, что я удачно выбрал момент, чтобы вступить в разговор, – что меня немного удивили ваши наряды. Но мне нравится это… это… не знаю, как называется ваша вечеринка.

Дженнифер на мгновение задумалась.

– Если честно, то я и сама не знаю, что это… скажем так, я решила отпраздновать свое тридцатилетие так, как представляла себе этот юбилей, когда мне было восемь. Разве что тогда я была уверена, что буду праздновать его на Луне.

– Ну что ж, – Питер по-хозяйски хлопнул в ладоши, – думаю, я должен предложить вам что-нибудь выпить. У нас есть «Ламбрини», бризеры «Бакарди», «Куантро» и еще кое-что вкусненькое. Аманда сейчас на кухне готовит медовуху.

– А что, в 90-е была популярна медовуха?

– Мы – реконструкторы, – объяснил Брайан, – и медовуха у нас бывает на всех праздниках. К тому же мы не уточняли, о каких именно 90-х идет речь.

Оливер подошел к одному из диванов и усадил меня рядом с собой.

– Я бы предпочел выпить что-нибудь действительно хорошее.

– Ты, – я легонько ткнул его кулаком в колено, – тот еще любитель алкоголя. Кстати, какие бризеры у вас есть?

Питер тут же воспрянул духом.

– Хороший вопрос. Кажется… есть розовый? И, возможно, несколько бутылок апельсинового? И еще один оранжевый, но немного другого цвета… может, персиковый?

– Тогда можно мне оранжевый, но немного другого цвета?

– Сейчас принесу. А заодно проведаю Аманду.

– И, Питер, – крикнула Дженнифер, – принеси воловансов. Или правильнее говорить волсованов?

– Мне кажется, – в дверях появилась женщина, как две капли воды похожая на Брайана, за исключением бороды, борода, если что, была у Брайана, а не у женщины, – что правильно эта закуска называется «волован». В переводе с французского это означает «лететь по ветру». А во множественном числе будет «они летят по ветру» – «иль волован».

Дальше началась свободная беседа, темы быстро и легко менялись, как это часто бывает в компании, участники которой знают друг друга давным-давно. И хотя я понятия не имел, что это был за «печально известный инцидент на раскопках» или что случилось с Амандой на ее двадцативосьмилетии, но, к моему удивлению, я легко включился в разговор и не чувствовал себя здесь чужим. То есть я, конечно, немного переживал, помня о том, как я сорвался во время обеда с Алексом и Миффи, и смущался проявлять нежные чувства к Оливеру. Тем более, что он и сам всегда держался в обществе других людей подчеркнуто строго и вежливо. Но мне все равно было приятно видеть его счастливым, расслабленным и в окружении людей, которым он был небезразличен.

Наконец, в дверь позвонили, и Питер тут же занял свой пост с подносом «Ферреро роше». Я приготовился к встрече с новыми для себя людьми, так как Бридж прислала сообщение, что будет через пять минут – это означало, что ждать ее придется еще час как минимум. У двери послышались голоса.

– Ой, извините, мы опоздали, – послышался громкий голос, звучавший намного пафоснее моего, однако до Алекса по части пафосности ему было еще очень далеко. – Близняшки были все в дерьме. И да, дерьмо в данном случае – это ключевое… о, месье, вы разбалуете нас своими «Ферреро».

– Так тебе и надо, Брайан! – Вероятно, это сказал Питер.

– Пожалуйста, – продолжал пафосный мужчина, – ради всего святого, принесите мне что-нибудь выпить. И поосторожнее там вешай мою куртку. Кажется, одного из маленьких ублюдков вырвало на нее.

– Я говорила тебе, когда они только родились, – раздался еще один незнакомый голос, на этот раз принадлежавший женщине, – нужно было оставить их на ночь в горах и забрать того, который выживет.

Послышалось шуршание верхней одежды, шарканье обуви по полу, и когда Дженнифер с Питером вернулись в гостиную, их сопровождали на удивление элегантно одетый мужчина в жилетке сливового цвета и полная женщина в легком платье в горошек.

Оливер, который расслабился не настолько, чтобы забыть о хороших манерах, встал и поприветствовал их.

– Бен, Софи, это Люк – мой парень. Люк – это Бен, папа-домохозяин, и Софи, она – настоящая сатана.

– Ну, никакая я не сатана, – фыркнула она. – В худшем случае – Вельзевул.

– Дженнифер, – Оливер величественно взмахнул рукой, – расскажи, кто был твоим последним клиентом?

Софи выпучила глаза – они явно уже много раз играли в эту игру.

– Беженец из Брунея, он говорил, что если его депортируют, то на родине подвергнут пыткам. – Дженнифер подняла бокал «Ламбрини», словно собиралась произнести тост. – А твой, Оливер?

– Бармен, укравший деньги у начальника, который его обманывал. А твой, Софи?

Она пробормотала что-то неразборчивое.

– Что? Мы не расслышали.

– Ну ладно, – всплеснула она руками. – Одна фармацевтическая компания, которую пытались обвинить в том, что ее лекарства убивают детей, но доказательств этому так и не нашли. Ну что я скажу? Люблю клиентов, которые хорошо платят.

– Я правильно понимаю, – начал я, постепенно осознавая, что друзья Оливера отличались от моих друзей не только тем, что все они были натуралами, – что я тут единственный не являюсь юристом или мужем юриста?

Питер вернулся и с благоговением поставил поднос с покачивающимися на нем «Ферреро Роше» на столик.

– Ты можешь это исправить. Теперь это разрешено законом.

– Он имел в виду, – заметила с дивана Аманда, сидевшая на коленях своего мужа, – что вы с Оливером можете пожениться. А не то, что закон разрешает убить всех юристов, находящихся в этой комнате, и не важно, что по этому поводу говорил Шекспир.

– Что? – воскликнул с наигранным удивлением Питер. – Разве такое могло прийти мне в голову? Разумеется, я говорил о свадьбе. А не об убийстве.

– Напомни мне об этом после того, как эти трое будут три часа подряд обсуждать юриспруденцию.

Оливер откашлялся – его щеки слегка порозовели.

– Я знаю, вы все очень обрадовались, узнав, что у меня появился парень. Но, боюсь, как бы все эти разговоры о свадьбе не привели к тому, что я опять останусь один.

– Прости. – Питер виновато опустил голову. – Я честно… я не хотел… пожалуйста, не расставайся с Люком… лучше съешь «Ферреро Роше».

– Между прочим, – продолжал Оливер, – даже если я и имею на что-то законное право, я вовсе не обязан этим правом пользоваться. Тем более когда речь идет о человеке, с которым я не встречаюсь еще и двух месяцев. Не обижайся, Люк.

Я с драматичным видом вырвался из его объятий.

– Ты что, черт побери, шутишь надо мной? Да и вообще, ты можешь представить меня в платье?

Все рассмеялись, и мне показалось, что я неплохо справляюсь со своей ролью приличного парня.

– А давайте, – сказала Дженнифер, обводя всех собравшихся строгим взглядом, – не будем больше никого смущать предложениями пожениться. На самом деле, мы очень рады видеть тебя здесь, Люк. И, между прочим, далеко не все из нас юристы.

– Да, – сказал Бен, наливая себе бокал хорошего вина. – Я вот живу за счет своей жены. Мне кажется это очень современным и феминистичным.

– А я изучал юриспруденцию в университете, – добавил Брайан, – вместе с Моркомбом, Слэнтом и Ханиплейсом[69]. К счастью, я понял, какой это ужасный ужас, и перешел в IT.

– Что же касается меня… – начал Питер, но его прервал звонок в дверь. – Это Бриджет.

Дженнифер пошла ее встречать, и Бриджет ворвалась в прихожую, на ходу снимая пальто.

– Вы не поверите, – воскликнула она, – что произошло!

Не успела она войти, как все хором закричали: «Бридж, осторожно!», когда она задела полой своего жакета пирамидку «Ферреро Роше», к которой Питер относился с такой бережностью. Конфеты разлетелись во все стороны, отскакивали от пола и катились по нему, словно шарики.

Бриджет с удивлением оглянулась.

– Господи, что это было?

– Ничего, – вздохнул Питер. – Не переживай.

Вместе с Беном и Томом, который вошел вслед за Бриджет, они принялись собирать остатки былого великолепия.

– Что с тобой случилось? – поинтересовались у Бриджет остальные.

– Ну так вот, я не могу об этом рассказывать, но недавно мы купили права на книгу многообещающего нового автора, специализирующегося на серьезной научной фантастике. На книгу вышла отличная рецензия в Publishers Weekly и все дела. Мы придумали несколько хороших слоганов, и остановили выбор на том, который рекомендовал эту книгу поклонникам другого, гораздо более известного автора серьезной фантастики. Итак, мы напечатали рекламные постеры и провели большую кампанию: повесили эти постеры в метро и около книжных магазинов, так что теперь поздно что-либо менять.

У Оливера был такой изумленный вид, что мне захотелось обнять его.

– Бриджет, но это звучит просто замечательно!

– Да, все так и было. – Она опустилась на ближайший стул. – Только знаменитым автором, на которого мы ссылались, оказался Филип К. Дик. А слоган был следующим: «Если вам нравится Дик, вы полюбите и эту книгу». И никто ничего не заметил до тех пор, пока мы не начали получать отрицательные отзывы разочарованных любителей детективов и поклонников писателя Фрэнсиса Дика на «Амазоне».

Питер оторвался от разбросанных по полу «Ферреро Роше», взгляд у него был одновременно лукавым и задумчивым.

– Чисто из любопытства, как книга продается?

– На удивление, неплохо. Думаю, людей привлекает идея кроссовера. – И тут она заметила меня. – Ой, Люк, и ты здесь!

Я улыбнулся ей.

– Я тут как сопровождающее лицо.

– Поверить не могу. – Дженнифер плюхнулась между мной и Бридж. – Оливер привел своего нового парня на мой день рождения, я надеялась удивить тебя новостями о его личной жизни, а вы, оказывается, уже знакомы.

Бридж посмотрела на нее с крайне самодовольным видом.

– Разумеется. Ведь Люк – мой лучший друг. И кроме него и Оливера у меня больше нет приятелей-геев. Поэтому я уже много лет пыталась свести их вместе.

Глава 37

Минут десять мы пытались втиснуться за обеденный стол, рассчитанный строго на шесть персон, восьмерым за ним было бы уже очень тесно, ну а посадить там десять человек было форменным издевательством. И все же в конце концов мы расселись.

– Честно говоря, – сказала Дженнифер, прикатив одному богу известно откуда компьютерный стул, – я рассчитывала, что пара человек в последний момент не сможет приехать.

Брайан кое-как отыскал на столе место для своего стакана с медовухой среди многочисленных ножей и вилок.

– Или в крайнем случае, мы думали, что Оливер расстанется со своим парнем до обеда.

– Брайан, с такими друзьями, как ты, – сказал Оливер со вздохом, который, боюсь, указывал не только на шутливый гнев, – мне не нужны никакие оппоненты.

В этот момент Аманда сильно ткнула своего мужа локтем в бок.

– Пойми, приятель, сейчас мы просто радуемся за тебя. А вот дней через шесть-восемь уже будем тебя подкалывать.

Оливеру хватило места, чтобы обхватить голову руками.

– Пожалуйста, прекратите!

– Ладно, – сказала Дженнифер. – Возможно, нам сейчас и не очень удобно сидеть, но мне кажется, что если друзей чуть больше, чем можно поместить за один стол, значит, у тебя правильное количество друзей. Поэтому я хотела бы поблагодарить вас за то, что вы смогли избежать авралов на работе, проблем с воспитанием детей…

В нагрудном кармане Бена заиграла полифоническая мелодия, и он тут же вскочил со своего места, едва не стукнув Тома по голове.

– Вот черт! Это няня. Наверняка маленькие засранцы спалили дом.

С этими словами он выбежал из комнаты.

– …или почти удалось избежать проблем с воспитанием детей, – продолжила Дженнифер.

Софи допила свое вино.

– Дорогуша, это не проблемы. Это теперь наша жизнь.

– А знаете что, – Дженнифер махнула рукой, словно хотела послать все куда подальше, – сделаем вид, будто я закончила свою речь. Я вас всех люблю. Давайте уже есть.

Питер выплыл из кухни с подносом, на котором стояли стаканы для мартини, заполненные розовым креветочным мясом и латуком.

– На закуску, – объявил он, подражая, голосу ведущего шоу «Лучший повар», – креветочный коктейль! Оливер, извини, мы учли твои пристрастия, когда готовили основное блюдо, но извращаться и делать вегетарианскую закуску было выше наших сил, поэтому мы просто не стали класть креветки в твой стакан.

– Значит, ты предлагаешь мне начать вечер, – спросил Оливер, – со стакана розового майонеза?

– Ой. Да, мы поступили неважно по отношению к тебе.

Бридж и Том начали о чем-то перешептываться, после чего Бридж подняла глаза с удивленным видом.

– Минуточку. У нас что, правда будет креветочный коктейль? Но ведь креветочные коктейли не едят уже лет двадцать. И почему мы все пьем бризеры «Бакарди»?

– Потому что, – Софи налила себе еще один бокал вина, – это вечеринка в ретростиле, хотя я никого об этом не предупредила.

Дженнифер заерзала на стуле с застенчивым видом.

– Я просто не хотела обязывать людей, чтобы они напрягались, подбирали специальный костюм. Решила, пусть это будет приятной неожиданностью. Итак… сюрприз?

Мы начали обсуждать, почему все перестали есть креветочные коктейли. Подсказка: потому что они ужасны на вкус. К счастью, все сошлись на том, что никто не хочет заставлять себя есть их, даже из вежливости.

– Не волнуйтесь. – Питер принялся убирать стаканы со стола. – Я думаю, что основное блюдо – вполне съедобное. Это говядина веллингтон. А для Оливера – грибы веллингтон, и, если честно, мы сами придумали это блюдо.

Оливер отдал свой большой стакан с розовым майонезом, к которому так и не притронулся.

– Значит, вы хотите сказать, что основное блюдо будет съедобным для всех, кроме меня.

– Прости, Оливер, – сказал Питер, во взгляде которого одновременно читались и раскаяние, и насмешка. – Но лучше бы ты ограничился тем, что ты – наш единственный друг-гей. Оказавшись нашим единственным другом-вегетарианцем, ты ставишь нас в очень жесткие рамки.

– Знаете, – заметил я, – грибы – это здорово. И если у вас достаточно грибов, я бы тоже предпочел их.

– А ведь раньше ты был таким угрюмым и неромантичным! – радостно воскликнула Бридж.

– Я никогда не был угрюмым и неромантичным. Но иногда бывал, – я попытался подобрать нужные слова, – мрачным и циничным.

– А теперь Оливер помог тебе раскрыть своего глубоко запрятанного романтика.

– Я просто собираюсь есть грибы, а не вскакиваю со своего места и не начинаю петь: «Я не могу оторвать от тебя глаз».

Дженнифер подняла свой бокал с коктейлем «Смирнофф айс».

– Кстати, отличная песня. Очень подходит к ситуации.

Нам принесли грибы веллингтон, и обе порции были просто огромными. Когда вернулся Бен, вид у него был совершенно изможденный.

– Пить! – Он тяжело опустился на стул рядом с Софи. – Дайте мне пить, а то из меня выпили все соки, прямо как в том эпизоде с «выпей меня» из «Алисы в Стране чудес».

Софи напоила его.

– Все в порядке, дорогой?

– Нам придется в очередной раз повысить Еве жалованье. Близнец А. исчез, она обыскала весь дом и уже собиралась звонить в полицию, когда посмотрела в окно и увидела его на соседской кухне – он прятался между плитой и подставкой для ножей.

– То есть, как я понимаю, все обошлось?

– К сожалению, да. Но соседи немного в шоке.

Софи выпучила глаза.

– Нужно послать им подарочную корзинку. Как и в предыдущие три раза.

Потом мы молча ели. Несмотря на предупреждение, грибы веллингтон оказались просто… замечательными? То есть, если бы туда добавили говяжью вырезку, они стали бы еще вкуснее. Но с говяжьей вырезкой что угодно станет вкуснее. К сожалению, потом наступила моя самая нелюбимая часть, которая неизбежно возникала в общении с чужими друзьями: в какой-то момент они решили, что ради своего общего приятеля нужно проявить интерес к моей персоне.

– Так вы, – неожиданно заметил Брайан, – вроде как… рок-звезда? Я прав?

Я едва не подавился грибами.

– Нет. Ничего подобного. Мой отец – рок-звезда. Мама была когда-то рок-звездой. А я нечто противоположное рок-звездам.

– Поп-планета? – предположила Аманда после слишком уж долгих размышлений.

– Ээ… да? А может… нет?

– Ну это можно понять, – сказал Брайан, осторожно вытирая соус с бороды. – Сомневаюсь, чтобы рок-звезда захотела иметь дело с Оливером.

– Да что вы все, сговорились, что ли? – воскликнул Оливер, и, судя по выражению его голоса, он хотел сказать не: «Вы дразните меня, и в глубине души мне это даже нравится», а: «Вот теперь я действительно расстроился». – Почему вы все время пытаетесь выставить меня в самом невыгодном свете перед человеком, который мне очень нравится?

– Не обращай на него внимание, Оливер, – сказала Дженнифер. – Это он так отыгрывается теперь за те десять лет, что был одиночкой.

Оливер по-прежнему смотрел на Брайана своим строгим холодным взглядом.

– Но это никак не оправдывает его поведение.

– Прости. – Стол бы слишком маленьким для таких значимых моментов, но я не стал препятствовать Брайану предпринять попытку извиниться. – Мне правда, очень жаль. Просто ты все время встречался с разными людьми, и все они не подходили тебе, и мне хочется понять, чем этот парень отличается от остальных, пока ты опять на меня не обиделся.

– Я не твоя дочь-подросток, чтобы отвечать на такой вопрос, – бросил Оливер. – Но даже если бы я был твоей дочерью, твое поведение все равно показалось бы мне чересчур доминантным и странным.

– Он прав, чувак. – Аманда разочарованно посмотрела на своего мужа. – Ты ведешь себя как придурок.

– Я… простите.

Повисла долгая пауза.

Наконец, Оливер вздохнул и сказал:

– Все в порядке. Это даже мило, что вы так переживаете за меня. Хотя мне от этого не легче.

Неожиданно мне стало как-то совсем дерьмово на душе. Я сидел здесь, с этими людьми, ел их еду, пил их «Бакарди», смотрел, как они радовались, как надеялись, что их друг – за которого они явно сильно переживали и который на самом деле был таким несчастным, хотя я никогда этого не замечал, – наконец-то обрел свое счастье.

Но все это вскоре могло закончиться.

И все это время я жил в тягостном ожидании того момента, когда… все это закончится… если, конечно, закончится. Однако прежде я не осознавал, что и для Оливера это могло стать серьезным ударом.

– Итак, – Софи решила сменить тему разговора с достоинством и изяществом человека, который выпил уже так много, что ему было все равно, – вы не рок-звезда. Чем же вы тогда занимаетесь?

– Я собираю средства для благотворительного фонда.

– Кто бы сомневался! Оливер, почему все твои парни такие высокоморальные?

– Не переживайте. – Я незаметно улыбнулся Оливеру. – Меня трудно упрекнуть в высокоморальности. Раньше я работал в PR, но меня уволили оттуда из-за того, что я влип в одну историю. И теперь я работаю в единственном месте, куда меня согласились принять.

– Это уже намного лучше. Продолжайте, дорогой мой. Он намного интереснее предыдущих.

– Да, – Оливер приподнял одну бровь, – я специально искал себе парня, которого одобрили бы мои друзья.

– Ты шутишь, но в каждой шутке есть доля правды. – Она снова переключила внимание на меня. – А что пытается спасти или против чего борется ваша благотворительная организация?

– Эм. Жуков-навозников.

Она посмотрела на меня с удивлением.

– В другой ситуации я бы не спросила, но… вы их защищаете или боретесь с ними?

– Вообще-то, – Оливер сжал под столом мое колено, – эти жуки очень важны для экологии. Благодаря им почва насыщается кислородом.

– Мои дети сейчас в шести милях от нас, я напилась вина, а Оливер хочет, чтобы я переживала за почву? То есть я, конечно, могу постараться, но, – Софи услужливо подняла свой бокал, – но кто-нибудь сподобится объяснить мне причины, потому что у меня уже нет никаких соображений?

В эту минуту у меня проснулась та часть моего мозга, которая обычно включалась только на работе, и не успел я опомниться, как выдал:

– Послушайте, я мог бы сподобиться и все вам объяснить, однако я отдаю себе отчет в том, что нахожусь на праздновании чужого дня рождения и, вероятно, мне не стоит искать тут спонсоров.

– Из Софи вышел бы отличный спонсор. – Дженнифер лучезарно улыбнулась мне с противоположной стороны стола. – У нее денег куры не клюют, и не все она получила заслуженно.

– Прощу прощения, но я вкалываю как проклятая на моих морально обанкротившихся клиентов. Однако продолжайте, господин благотворитель, – Софи подперла ладонью подбородок и с вызовом посмотрела на меня, – убедите меня.

Я окинул Софи взглядом. Несмотря на количество выпитого спиртного, она выглядела на удивление собранной. Судя по ее одежде, она была из тех, кто предпочитает своим внешним видом произвести впечатление легкомысленной особы, а затем манерой говорить продемонстрировать, как сильно они заблуждаются на ее счет. Я знал одну стратегию, которая могла бы сработать, хотя она была довольно рискованной.

– Хорошо, – сказал я. – Думаю, что вы жертвуете деньги благотворительным фондам по двум причинам: либо для получения налоговых льгот, либо вы снабжаете деньгами своих друзей-филантропов. Я мог бы сейчас объяснить, почему жуки-навозники так важны для экологии страны, но вам до этого нет никакого дела. И в этом нет ничего предосудительного. Поэтому лучше скажу следующее: каждый придурок, у которого есть кредитка, может пожертвовать деньги на спасение больных раком щенков или купить игрушки грустному ребенку, но когда вы жертвуете средства на невероятно полезных для окружающей среды, но внешне непривлекательных насекомых, это лучше всего подчеркивает то, насколько тщательно вы подходите к выбору объекта для благотворительности. Потому что в соревновании за звание «лучшего филантропа» побеждает тот, кто жертвует на самые причудливые нужды. И так бывает всегда. А поверьте, найти что-то еще более причудливое, чем мы, практически невозможно.

Воцарилось долгое молчание. И оно длилось достаточно долго, чтобы у меня возникли подозрения, что я провалил все дело.

Но затем губы Софи изогнулись в радостной улыбке.

– Ваша взяла. Сколько вам нужно?

Бен громко рассмеялся.

А я не знал, как дальше поступить.

– Ээ. Замечательно. Это просто отлично. Но я вижу, что сейчас вы не совсем трезвы, к тому же вы подруга Оливера, и я не хочу, чтобы он рассердился на меня…

– Да я просто счастлив, – перебил он меня. – Давай, разори ее!

– И все-таки мне не чужда некоторая профессиональная этика. Вы можете позвонить мне завтра, если хотите, или я сам вам позвоню, или мы встретимся за ланчем, или… знаете, на следующей неделе у нас большое мероприятие, вы можете прийти, пообщаться с разными богатеями и отдать нам все свои деньги, если сочтете нужным.

– И ваш благотворительный вечер называется «Жук-навозник»?

– Нет, мы называем его «Жучиными бегами». Правда, очаровательно?

Еще одна пауза.

– Не могу сдержаться и не заметить, – сказала наконец Софи, – что вы отказались брать у меня деньги сейчас, потому что я пьяна. Но вы приглашаете меня на вечер, где, вероятно, попытаетесь напоить кучу народа, а потом попросить у них денег.

– Да, и если вы распечатаете приглашение, то в этом не будет ничего неэтичного.

– В таком случае до встречи на вашем вечере.

Сидящие за столом разразились немного саркастичными аплодисментами.

– Ну ладно, – Дженнифер принялась помогать Питеру убирать посуду со стола, – давайте уж вернемся к празднованию моего дня рождения. Нам нужен перерыв перед десертом?

Брайан пригладил бороду.

– Все зависит от того, что у нас будет на десерт.

– Это сюрприз.

– Значит, нас ожидает нечто ужасное?

– О! – осенило вдруг Аманду. – Это будет «Ангельское наслаждение?»

Похоже, что у Бена родилась другая мысль. Он нарочито содрогнулся и проговорил:

– Если это торт «Черный лес», то я ухожу!

Затем все стали обсуждать разные виды мороженого, а пара гостей воспользовались возможностью размять ноги и сходить в туалет. Я собирался остаться на своем месте, но Оливер нагнулся ко мне и шепотом предложил выйти в коридор.

Вот черт. Я не должен был предпринимать попыток развести его подругу на деньги. Да что со мной вообще такое?

Внутренне приготовившись услышать осуждение в свой адрес, я последовал за Оливером в прихожую.

– Слушай, – начал я. – Мне жаль. Я…

В этот момент он прижал меня к стене и поцеловал.

Честно говоря, мы уже много раз целовались с тех пор, как добавили поцелуи в меню наших отношений, но в последний раз так он целовал меня перед тем, как я вышел из себя, прочитав статью в Guardian. Я уже подумал, что моя попытка отшить Оливера, отвратила его от меня. И пускай мне очень хотелось повторить то, что происходило тогда у меня на диване – это сладкое и острое ощущение желания и осознание, что тебя тоже хотят, – я все же боялся испытывать судьбу. Мы не виделись почти всю неделю, да и странно ждать от парня, что он будет смотреть на тебя со страстью и с желанием, если две ваши последние встречи ты либо рыдал на полу в его ванной, либо водил его по выставке стеклянных скульптур. Но, похоже, моя поддержка на этом вечере и то, как я убедил одну из его подруг пожертвовать деньги на жуков-навозников, сделали свое дело.

В любом случае я был только за. Обеими руками.

Правда, ненадолго пришлось прерваться, потому что кто-то попросил нас отойти в сторону и пропустить его к туалету.

Но, черт возьми, какие это были поцелуи! Не быстрые и равнодушные, не поцелуи-одолжения из разряда «так уж и быть, только отстань от меня». В этих поцелуях заключалось все, о чем я никогда даже не мечтал и притворялся, будто не хочу этого. Они словно говорили мне, что я достоин счастья, что Оливер готов поддержать меня, готов меня терпеть и никогда больше не позволит мне прогнать его.

Оливер Блэквуд дал мне все это, и я с готовностью платил ему тем же. Сжатием рук, прикосновением тел и жаром наших губ.

Даже когда мы перестали целоваться, эти ощущения не покинули меня. Он продолжал смотреть на меня, его глаза сияли, а большими пальцами он гладил мои щеки.

– Ох, Люсьен.

– Я… мм… я подумал, что ты рассердился из-за Софи.

– Напротив, я остался под большим впечатлением. Надеюсь, этот вечер не сильно разочаровал тебя.

– Нет, это… очень мило.

– Знаешь, ты им понравился! – Он снова поцеловал меня, на этот раз нежнее. – Именно поэтому они ведут себя как полные идиоты.

Я рассмеялся.

– Наверное, мне тоже стоит познакомить тебя с моими придурками.

– С удовольствием. Разумеется, если… это пойдет тебе на пользу.

– Оливер… – я был слишком расслаблен и умиротворен, чтобы бросить на него испепеляющий взгляд, но все равно постарался сделать это, – моим друзья хорошо известно, кто я такой. Так что твое присутствие в любом случае пойдет мне только на пользу.

– Прости. Я… я очень рад, что ты пришел сюда со мной.

– Я тоже рад. Сто лет уже не пил бризеры «Бакарди». – Я сделал паузу, наслаждаясь его реакцией. – Да и с тобой тоже приятно было пообщаться.

– Я рад, по крайней мере, что нравлюсь тебе больше креветочного коктейля.

Я снова прижался к нему и игриво укусил за подбородок, который был весь такой упрямый и квадратный.

– Пора возвращаться.

– Вообще-то, – его щеки потемнели от румянца, – я с большим удовольствием отвез бы тебя домой.

– Зачем? Ты же не хочешь… Ой. Ой.

– То есть если для тебя это приемлемо.

Момент для таких шуток был не самый подходящий. Но я не сдержался.

– Кажется, ты говорил, что не будешь называть так свое домашнее порно.

– Я солгал, – ответил Оливер, слегка откашлявшись. – А теперь давай посмотрим, удастся ли нам извиниться и тихонько уйти.

Я слишком мало знал друзей Оливера, но почему-то был уверен, что нам вряд ли удастся сбежать из их дома, чтобы заняться сексом, не объяснив предварительно причину нашего бегства и не выслушав их комментарии на этот счет.

И я оказался абсолютно прав.

Глава 38

Мы вызвали мини-кэб, отвечающий всем этическим нормам, и он нереально долго вез нас домой. Отчасти мне так показалось из-за того, что я, выражаясь по-научному, был сильно возбужден, но основная причина заключалась в моем волнении – чем больше я все обдумывал, тем сильнее начинал психовать. Оливер ясно дал понять, что относится к сексу очень серьезно, я же, напротив, прославился своим на редкость легкомысленным отношением к этому процессу. Разумеется, в глубине души я надеялся, что в конце концов он не устоит перед моей неприкрытой животной харизмой и сдастся, но теперь, когда так и произошло… мои чувства по этому поводу были не совсем такими, как я ожидал. Да, это было так здорово, сексуально, я ему нравился, и он мне очень нравился, но меня мучили сомнения: а что, если я облажаюсь? Что, если я недостаточно хорош для него? Никто из моих любовников на меня не жаловался, но, как говорится, дареному минету в рот не смотрят, и, возможно, те люди просто никогда не предъявляли ко мне особенно высоких требований. Впрочем, нечто подобное можно было сказать обо всех аспектах моей жизни.

Когда речь заходила об одноразовом перепихе, я всегда знал (и меня это вполне устраивало), кто кого должен довести до разрядки. И под этими «кто» и «кого» подразумевались «ты» и «сам себя». Только вот когда ты неравнодушен к кому-нибудь, то тебя начинает волновать такая чушь, как достаточно ли ты хорош для этого человека, что он чувствует по отношению к тебе и что для вас это значит. И, возможно, мы сейчас приедем в идеальный дом Оливера, ляжем на его идеальную простынь, займемся сексом и все пройдет… замечательно? Я уже как-то сказал ему, что в этом деле я просто великолепен, но он ответил, что ему этого недостаточно, а теперь и мне этого было недостаточно. Но что, если на большее я просто не был способен?

Оливер был слишком зациклен на правилах приличия, чтобы начать целоваться прямо на пороге дома, однако было видно, как он торопился поскорее зайти в дом. И едва мы оказались в прихожей, как он набросился на меня, словно на веганский брауни, прижал к себе и снова начал целовать. Я так радовался, что мы наконец-то перешли к поцелуям, но в то же время все, из-за чего я переживал в такси, стало еще более ужасающе реальным и неминуемым.

Видимо, таков был мой удел. Я годами отрывался по-черному, мои фотографии с завидной регулярностью мелькали на страницах желтой прессы, и вот я стоял здесь с парнем, который мне очень нравился, и я очень, очень хотел, чтобы он тоже разделял мои чувства, и в этот момент весь мой сексуальный опыт словно испарился, а я превратился в неуверенного подростка из фильмов Джона Хьюза[70]. Признаюсь, я не раз представлял себе, как у нас с Оливером могло бы это пройти, каким изобретательным и чутким любовником я буду, как сведу его с ума немыслимым многообразием сексуальных поз и движений. А вместо этого я цеплялся за него руками, терся об него и издавал, честно говоря, постыдные стоны. О боже. На помощь! Ну не могло быть все настолько замечательно!

Внезапно Оливер отпрянул от меня, и на пару ужасающих секунд я испугался, не отпугнул ли его чем-то. Но затем он поднял меня на руки, и я испытал настолько странное чувство, представлявшее собой нечто среднее между облегчением и страстью, что даже не поинтересовался у него, что он, черт возьми, делает, а вместо этого обхватил его ногами, как в порнухе. Он понес меня в спальню, демонстрируя при этом силу, которая была не удивительной для человека, придерживающегося столь здорового образа жизни. Все это происходило как будто в какой-то романтической фантазии, ровно до того момента, пока он не споткнулся о ступеньку и не уронил меня на лестницу.

– Эм, – сказал я. – Ой.

Со смущенным и очаровательным видом Оливер отодвинулся от меня, как автобус, въехавший в тупик.

– Прости. Сам не знаю, о чем я думал.

– Нет, нет, все круто. В какой-то момент все было очень сексуально и романтично.

– Ты не сильно ударился?

– Нет. Все в порядке. Только немного стыдно из-за того, что я такой тяжелый.

Разумеется, я шутил, но Оливер очень серьезно воспринял мои слова, было видно, что он не только боялся причинить мне физический вред, но и не хотел задеть мои чувства по поводу веса.

– Дело не в тебе вовсе. Просто я переоценил свои возможности по части лестницы.

– Рад это слышать. А теперь, может, прекратишь оправдываться и трахнешь меня?

– Я тебя трахну, Люсьен, – его голос был строгим, но теперь меня это уже совершенно не тревожило, – потому что я этого хочу.

Я посмотрел на него одновременно удивленным и бесстыдным взглядом.

– Погоди, я не подписывался на «Пятьдесят оттенков голубого».

– Нет, ты подписывался на меня. А теперь поднимайся наверх и ложись в постель.

И я… поднялся наверх и лег в постель.

Через несколько секунд в дверях появился Оливер, он снял пальто и бросил его на пол. Ух ты, впервые я видел, чтобы он не воспользовался вешалкой. Похоже, он действительно был очень увлечен. Увлечен мной?

– Прости, – сказал он, слегка краснея, – я не думал… я… то есть ты…

– Не извиняйся, это даже… мм… интересно.

Он покраснел еще сильнее.

– На самом деле я так давно этого хотел.

– Бросить тут свою куртку? – спросил я, нахмурившись. – Ты имеешь на это полное право.

– И я надеюсь, что не зря так долго этого ждал.

Черт. Я тоже на это надеялся.

– Но знаешь, я все-таки не последняя шоколадная конфетка в коробке.

– Нет, конечно. – Он забрался ко мне в постель, прополз по ней, как тигр с футболки от «Аберкромби и Фитч»[71]. – Если бы ты был последней конфеткой, я бы не смог взять тебя из вежливости.

– Знаешь, у меня уже был заготовлен остроумный ответ, но я немного растерялся.

– Похоже, – сказал он сухим тоном, – эрекция лишает тебя изрядной доли упрямства.

– Да, это мой ахиллесов пенис.

Рассмеявшись, Оливер принялся расстегивать свою рубашку. И, с одной стороны, это было хорошо, ведь чем быстрее мы разденемся, тем быстрее займемся любовью. Но, с другой, мне тоже нужно было снять все с себя. Не то чтобы раньше Оливер никогда не видел моего торса, но это было при совсем других обстоятельствах. Просто раздеться и раздеваться на глазах у партнера – между этими двумя действиями определенно существовали серьезные и пугающие различия. Обычно я не переживал по поводу того, что мои сексуальные партнеры думали о моем теле, но, как правило, это были совершенно случайные люди.

Пытаясь ответить ему взаимной любезностью, я тоже начал скидывать с себе одежду, но тут же понял, что совершил серьезный стратегический просчет. Потому что в то время, пока я полагался лишь на свою генетику, высокий рост и пешие прогулки до работы и обратно, Оливер в поте лица работал над своим телом. Он был сексуальным аналогом замечательного, тщательно продуманного новогоднего подарка на «Тайного Санту», в ответ на который ты вручаешь его дарителю бомбочку для ванной.

– Мне, наверное, надо в спортзал? – спросил я. – И поселиться там навеки? Потому что в противном случае тебе придется привыкать к такой ужасной посредственности, как я.

– Люсьен, о тебе много чего можно сказать. Но ты никогда не будешь посредственностью.

– Нет, я говорю о моем физическом состоянии, и поверь мне…

– Прекрати. – Он поцеловал меня достаточно крепко, чтобы подавить во мне всякое желание возразить ему, его ладонь скользнула по моему обнаженному торсу, оставив за собой ощущение теплоты. – Ты красивый. Такой красивый, и я не могу поверить, что наконец-то прикасаюсь к тебе.

Мне хотелось ответить ему как-нибудь изысканно и остроумно, чтобы показать, какой я был весь из себя… изысканный и остроумный, а не просто растаявшая от страсти кучка непонятно чего. Но я смог только пробормотать:

– Хрен с тобой, Оливер.

– Боже, – его голос стал хриплым. – Мне нравится, что ты такой чувствительный. Смотри…

Его пальцы стали рисовать спирали на моей руке и плече, и от его прикосновений мурашки разбегались по телу волнами, и они напоминали те волны, которые зрители иногда устраивают на стадионах. Я пытался отреагировать звуками, которые сказали бы ему: «Да, у меня так со всеми бывало, не только с тобой», но когда он пустил в дело и свой рот, постепенно усиливая давление на мою кожу, я смог издать только… вот блин, кажется, я жалобно заскулил.

– Я так, – прошептал он, – мечтал сделать это с тобой.

Я удивленно заморгал, надеясь, что мне еще удастся спастись, пока я окончательно не развалился на части.

– Почему? У меня такие грязные руки?

– Ничего подобного. – Он толкнул меня на спину, а затем расстегнул мой ремень и стянул джинсы вместе с боксерами и носками с привычной для Оливера расторопностью и деловитостью. – Я просто хочу быть с тобой. Вот так. Хочу, чтобы ты это почувствовал. Чтобы тебе было хорошо. Мне это очень важно.

Он смотрел на меня с ужасающей серьезностью, и я понимал, что он говорил абсолютно искренно. И знаете, это было замечательно, я мог позволить себе испытывать все эти чувства. Да, это было чудесно. И неважно, что меня вдруг охватило невероятное ощущение собственной наготы, которое, как ни странно, даже не было связано с тем, что я остался совсем голым. И неважно, что каждый раз, когда Оливер прикасался ко мне, он будто переделывал меня своими прикосновениями. И уж тем более неважно, что мне так сильно всего этого не хватало, но теперь, получая желаемое, я не знал, как мне этим распорядиться.

Оливер между тем начал снимать с себя оставшуюся одежду: рубашку, брюки и так далее, побросав все в кучу рядом с кроватью. Я уже почти забыл, как много значит этот момент – когда ты в первый раз видишь, как твой партнер раздевается, как срываются все покровы таинственности, как вы познаете друг друга, раскрываете друг перед другом все ваши секреты и несовершенства, и как реальность может превзойти все фантазии. Самое удивительное, что Оливер всегда казался мне каким-то не совсем реальным. Я хотел его с самого начала – с той ужасной встречи на той ужасной вечеринке, – но это было сродни желанию заполучить дорогие часы, выставленные в витрине ювелирного магазина. Такое же восхищение, смешанное с легким раздражением, когда видишь что-то идеальное, недостижимое и немного искусственное.

Но правда заключалась в том, что я никогда не видел его настоящего. Только отражение дурных фантазий моего воспаленного мозга. А в действительности Оливер был намного лучше: он был добрым и многогранным, хотя и чересчур тревожным, особенно если судить по его текстовым сообщениям. Я знал, как разозлить или рассмешить его, и я надеялся, что мне удастся сделать его счастливым.

Или, возможно, не удастся. Возможно, я был абсолютно безнадежен. Но Оливер пережил вместе со мной бредни моего отца и карри моей мамы, он держал меня за руку, пока мы отбивались от репортеров, он позволил мне отшить, а потом опять пришить его через дверь ванной. Он стал одним из самых лучших моментов моей жизни. Поэтому я должен был приложить все усилия и постараться подарить ему счастье.

– Мм, – услышал я свой собственный голос, – я тоже хочу, чтобы тебе было хорошо со мной. Я только не уверен…

Оливер склонился надо мной, и я ощутил исходившее от его сильного тела тепло, почувствовал прикосновение его идеально гладкой кожи.

– Мне с тобой хорошо. Не сомневайся.

– Но я…

– Тсс. Тебе ничего не нужно делать. Достаточно того, что ты со мной. Ты для меня…

Я посмотрел на него, не представляя, что услышу дальше. Судя по выражению его лица, он, возможно, и сам не знал, что сказать.

– Все, – закончил он.

Что ж, это было… что-то новое. Когда тебе одновременно приходится испытывать и сексуальное возбуждение, и сильное чувство, это очень изматывает, но вместе с тем вселяет в тебя надежду, пробуждает желание еще больше открыться перед любимым человеком.

Его губы прижались к моим в полупоцелуе-полустоне, и я обхватил его ногами и еще крепче обнял. Похоже, это подтолкнуло Оливера на дальнейшие действия, и это было замечательно. Вскоре наши тела слились в самбе чувственного предвкушения, и Оливер в этом танце был явно ведущим: его губы покрывали мое тело короткими поцелуями, от которых по всему телу пробегала дрожь, и все происходящее было таким чудесным, таким восхитительным, что перехватывало дух и хотелось лишь одного – чтобы это никогда не закончилось. Единственная загвоздка была в том, что я абсолютно не знал, куда деть руки. Как будто у меня вместо ладоней выросли две огромные инопланетные клешни, и без посторонней подсказки я не знал, как ими распорядиться. Может, стоило начать ласкать его член? Или было еще слишком рано? Он не возмутится, если я поглажу его по волосам? Или это будет просто странно? А может, дернуть его за волосы? Или это уже слишком? Ничего себе, какие же у него широкие плечи!

В конце концов я с тревогой прижал ладони к спине Оливера, но он приподнялся, схватил меня за запястья и осторожно положил их на подушку по обе стороны от моей головы. И надо сказать, этот жест был довольно сексуальным.

– Эм, – проговорил я.

– Прости. – Румянец разлился по его шее и груди. – Я… не смог сдержаться.

Как ни странно, но мне было даже приятно видеть, как Оливер теряет над собой контроль. Хотя даже в этот момент он оставался на удивление сдержанным. По крайней мере, мне теперь не нужно было переживать о моих руках, хотя, возможно, это была какая-то хитрая уловка с его стороны.

– Все… в порядке. Мне даже нравится. Если только, – заметил я со сдавленным смешком, – ты сейчас не наденешь на себя кожаный костюм и не прикажешь называть тебя «папочкой».

Он игриво укусил меня за горло.

– Оливер будет хорошо себя вести.

Его пальцы сплелись с моими, и когда Оливер наклонился, чтобы снова поцеловать меня, он был на редкость нежен, несмотря на то, что находился сверху и прижимал меня к кровати. Я слегка подтолкнул его, не потому, что хотел освободиться, просто у меня возникло такое чувство, будто из этих объятий мне уже не вырваться.

Впрочем, это было не так уж и страшно – навсегда остаться в объятиях Оливера.

Мое тело начало извиваться. Я услышал свой тихий и полный отчаянной страсти стон. Мне стало жутковато, стыдно и не по себе.

– Люсьен, пожалуйста, доверься мне. – В этот момент я одновременно испытал облегчение и вместе с тем некоторый страх, когда услышал, сколько беззащитности было в голосе Оливера. – Это нормально, что ты получаешь удовольствие.

– А какое удовольствие получаешь ты?

– Я получаю тебя. – Он улыбнулся, и его глаза засветились серебром. – Мне нравится, когда ты в моей власти.

И в этот момент я вспомнил кое-что… вспомнил, как это охрененно здорово быть вместе с кем-то, позволить ему видеть тебя таким, какой ты есть на самом деле. А большего мне и не нужно было.

– Тогда, может, – я весь напрягся и поцеловал его. И слегка укусил вместе с поцелуем, – меньше слов, больше дела?

Оливер зарычал. По-настоящему. Как зверь.

После этого от моего смущения и сдержанности Оливера не осталось и следа, а наши ласки стали волнующе смелыми. Я предпринял несколько чисто символических попыток освободиться, но он всякий раз отвлекал меня, шепча мое имя или прикасаясь к местам, которые, я и не знал, что могут быть такими чувствительными. И когда он перестал меня сдерживать, я уже так распалился, что просто не замечал этого.

Весь мир вокруг растворился, остались только я и он, помятые простыни и блики уличных фонарей на занавесках.

Чистое наслаждение сковывало меня. Оно было в прерывистом дыхании Оливера и потоке его ласк. В его глубоких поцелуях, бесконечных, как летнее небо. В изгибах и соприкосновениях наших тел, в легких касаниях волос и в каплях пота, скользивших по коже.

И в том, как он смотрел на меня: нежно и неистово и почти с… благоговением, как будто я был каким-то другим человеком, намного лучше меня настоящего.

Хотя, возможно, в тот момент я и в самом деле был таким.

Глава 39

О чем я вообще думал? Я не только согласился встретиться с Джоном Гребаным Флемингом во время самого напряженного для меня рабочего периода в году, так еще теперь из-за него мне пришлось оставить моего великолепного почти что официального парня, вместо того чтобы до умопомрачения заниматься с ним сексом. Наверное, я просто был порядочным человеком.

К моему удивлению, «Полумесяц» оказался одним из тех крафтовых пабов, где голые кирпичные стены создают претензию на особую атмосферу. Отец опаздывал – впрочем, ничего другого я от него и не ожидал, – поэтому заказал себе пинту напитка под названием «Обезьянья жопка», в котором ясно ощущались нотки манго и ананаса и приятная горчинка, сохранявшаяся до тех пор, пока я не выпил все целиком; а затем отыскал свободный столик среди бородатых типов, которые все как на подбор были в до смешного одинаковых клетчатых рубашках.

Какое-то время я сидел там, словно человек, который пришел сюда, чтобы в одиночестве выпить крафтового эля, и думаю, что среди поклонников этого напитка такое времяпрепровождение считалось вполне достойным уважения. Но мне это служило слабым утешением.

Последние лет пять я сам частенько опаздывал и нарушал договоренности, а потом убеждал себя, что в этом нет ничего страшного, ведь мои друзья знали меня как облупленного. Однако я страшно разозлился на отца за то, что он поступал со мной таким же образом. А еще я злился на себя за то, что только сейчас осознал, как отвратительно и лицемерно я поступал по отношению к другим людям.

Мой телефон зажжужал. Было приятно, что Оливер не забывает про меня, но вот только присланная им фотка какого-то старого лысого мужика меня не особенно обрадовала.

«Что за хрен? – написал ему я. – Очередной дикпик?»

«Да».

«И не подскажешь мне случаем, кто этот хрен?»

«Политический хрен».

«Мне больше нравится флиртовать с тобой по переписке, а не отвечать на вопросы викторины на общую эрудицию».

«Прости. – Оливер умел даже в коротких сообщениях выразить свое раскаяние. – Это Дик Чейни».

«И как я должен это воспринимать?»

«В контекстуальном ключе. Я же сказал, что это политик. У нас много хренов в политике?»

«Ответ очевидный – завались!»

Последовала пауза. Затем он написал:

«Кстати, я скучаю по твоему хрену».

«Да, он у меня особенный!»

– Ты пришел, – сказал Джон Флеминг, который неожиданно возник прямо напротив меня. – Я не был уверен, что ты придешь.

«Между прочим, – напечатал я. – Отец уже здесь»

Я с неохотой отложил телефон и понял, что мне, как всегда, нечего было ему сказать.

– Да. Да, я тут.

– Это место не такое, как прежде, – заметил он с явным недовольством в голосе. – Тебе купить что-нибудь в баре?

Я еще не допил свою «Обезьянью жопку», но отец бросил меня в три года, и мне казалось, что если заставлю произнести название этого напитка вслух незнакомому ему человеку за барной стойкой, то смогу отомстить ему.

– Можно мне еще такую же? Заранее спасибо.

Он направился к бару, где одержал очередную маленькую, но весьма досадную победу, когда просто указал на нужную ему бутылку, и жест этот был не мелочным, а, напротив, величественным и даже властным. А затем, взяв вторую «Обезьянью жопку» и пинту «Напалма Аякса», вернулся ко мне. И хотя отец был разочарован тем, что бар теперь выглядел иначе, да и сам Джон Флеминг был лет на тридцать с лишним старше всех его посетителей, смотрелся он здесь на удивление уместно, и меня это даже немного взбесило. Думаю, дело было в том, что остальные завсегдатаи стремились походить на рок-звезд семидесятых, а также в той чертовой харизме, благодаря которой весь мир, казалось, был готов прогнуться под Джона Флеминга.

Мда, похоже, вечер предстоял долгий.

– Ты не поверишь, – сказал он, усаживаясь напротив меня, – но когда-то в этом месте выступал Марк Нопфлер[72].

– Почему, верю. Но мне все равно. К тому же, если честно, – ладно, я в этот момент солгал, но мне хотелось хотя бы немного позлить его, – я, кажется, не знаю, кто это такой.

Я его явно недооценил. Он понял, что я вешаю ему лапшу на уши, однако не преминул воспользоваться случаем и прочитал мне длинный, полный самолюбования монолог об истории музыкальной сцены.

– Когда мы с Марком познакомились в 76-м, они с братом нигде не работали, жили на пособие и планировали создать свою группу. И я пригласил их сюда, чтобы они послушали «Макса Меррита и Метеоры»[73]. Тогда это место называлось «Месяц», и здесь было то, что в наше время называлось туалетной тусовкой.

Была у моего отца проблема, точнее, одна из многочисленных проблем: он умел рассказывать так, что ты поневоле начинал его слушать.

– Что?

– Так мы называли жутко грязные концертные площадки, их было много по стране. Они ютились в пабах, на складах и тому подобное. Там можно было сыграть за пиво, чтобы заявить о себе, просто ради удовольствия. В те дни все так начинали. И я отвел Марка посмотреть на «Макса Меррита и Метеоров», хотел показать ему, что эти ребята вытворяли с двумя акустическими гитарами и синтезатором… И думаю, его это вдохновило.

– Дай угадаю, а еще ты сказал ему: «Ого, похоже, что ты попал в отчаянное положение».

Он улыбнулся.

– Так ты все же знаешь, кто он, раз вспомнил, что его группа называлась «Отчаянное положение».

– Да, верно. Имею некоторое представление.

– Разумеется, теперь все иначе. – Он сделал задумчивую паузу, а потом отхлебнул свой «Напалм Аякса». – И, по правде говоря, в этом нет ничего плохого. Хотя в мое время крафтовый эль мы называли просто пивом. – И еще одна задумчивая пауза. – Потом в дело вступили крупные сети, маленькие пивоварни начали закрываться, все стало безликим и одинаковым. А теперь мы уже и забыли, с чего все начиналось, поэтому кучка двадцатилетних мальчишек пытается продать нам то, что мы просто не должны были когда-то отдавать. – Еще одна пауза. Он в этом деле был мастером. – Забавная это штука – маятник мира.

– Вижу, – спросил я, отчасти с искренним интересом, – ты уже придумал название для следующего альбома?

Он пожал плечами.

– Все зависит от твоей матери. От твоей матери и от рака.

– Так… мм… как ты себя чувствуешь? Все в порядке?

– Я жду результатов теста.

Вот блин. На мгновение Джон Флеминг показался мне просто лысым стариком, пившим эль из бутылки с причудливой этикеткой.

– Слушай, мне… мне очень жаль. Наверное, это ужасно.

– Что есть, то есть. Зато это заставило меня задуматься о вещах, которые давно уже не приходили мне в голову.

Еще месяц назад я спросил бы его: «Ты имеешь в виду своего сына, которого бросил?», но вместо этого я поинтересовался:

– О чем же?

– О прошлом. О будущем. О музыке.

Я мог бы притвориться, что подхожу под определение «прошлое», но меня это не сильно утешило.

– Видишь ли, это как пиво. Когда я начинал, мы были молодыми ребятами с кучей идей, играли на чужих гитарах для всех, кто готов был нас слушать. Моя группа «Права человека» записывала первый альбом на раздолбанном восьмидорожечном магнитофоне в гараже. А потом появились большие студии с их слащавой поп-музыкой и группами одинаковых пластиковых ребятишек, и из музыкального бизнеса ушла душа.

Я читал интервью с Джоном Флемингом, слушал его песни, видел его по телевизору и знал, что именно так он всегда и разговаривал. Но, оказавшись с ним наедине, я испытывал совсем другие чувства: когда он смотрел на меня своими внимательными зелено-голубыми глазами, у меня складывалось ощущение, будто он рассказывал мне нечто такое, о чем никогда никому не говорил.

– А теперь, – продолжал он со своей легендарной меланхолией в голосе, – мы снова вернулись в наши гаражи и спальни, нынешние музыканты играют на взятых напрокат гитарах и записывают музыку на старенькие ноутбуки, а потом выкладывают их на «Саундклауд», «Спотифай» или «Ютуб» для всех, кто будет готов их послушать. И внезапно все снова стало настоящим. Я тоже когда-то с этого начинал, но мне уже нет дороги назад.

Впервые мне не хотелось сказать ему какую-нибудь гадость. Вопреки всякому здравому смыслу я поймал себя на том, что мне интересно было слушать его.

– А как все это стыкуется с «Идеальным кандидатом»?

И впервые за время нашего знакомства я увидел, что мой вопрос задел что-то в душе Джона Флеминга. Он посмотрел на свою бутылку пива, а потом закрыл глаза и долго их не открывал.

– Я не могу быть таким, как прежде, – сказал он, – значит, я должен стать кем-то еще. Потому что другой возможный вариант – это стать пустым местом. А я не могу быть пустым местом. Мой агент сказал, что участие в этом шоу пойдет мне на пользу – напомнит обо мне прежней аудитории и познакомит со мной новую. Это не полноценное возвращение на сцену, а, скорее, выход на поклоны, когда занавес уже опущен. Ты стоишь на сцене, свет уже начинает гаснуть, а ты просишь зрителей подождать и послушать твою последнюю песню.

Я даже не знал, что сказать. Наверное, ничего и не нужно было говорить. Ведь он говорил за нас обоих.

– Все твердят тебе: когда ты молод, тебе кажется, что ты будешь жить вечно. И никто не скажет, что когда ты состаришься, то будешь думать точно так же. Только окружающая действительность будет постоянно напоминать тебе о том, что это не так.

И как мне теперь нужно было поступить? Что делать?

– Ты… о тебе всегда будут помнить, папа.

– Возможно. Но когда я оглядываюсь назад, то невольно задаю себе вопрос – а что я сделал?

– Ну, ты записал около тридцати студийных альбомов, у тебя было несчетное количество турне, твоя карьера продлилась около пятидесяти лет, и однажды ты даже украл «Грэмми» у Элиса Купера.

– Не украл. А честно заслужил. – Похоже, он немного взбодрился. – И мы потом на парковке устроили славную потасовку.

– Вот видишь. Ты сделал очень много важного.

– Да, но только кто теперь об этом помнит?

– Не знаю, люди, интернет, я, «Википедия».

– Может, ты и прав, – допив остатки эля, он с решительным видом поставил бутылку на стол. – Как бы там ни было, но мы хорошо посидели. А теперь я должен отпустить тебя.

– О, ты уходишь?

– Да, меня пригласили на вечер к Элтону. А у тебя и… твоего парня тоже, думаю, много дел.

Сам не знаю как, но он заставил меня сожалеть о том, что эта встреча, на которую мне так не хотелось идти, заканчивалась.

– Ну что ж. Хорошо, что повидались.

Когда отец встал, я понял, что он даже не снял куртку. И тут он замер и посмотрел на меня таким проникновенным взглядом, что мне показалось, будто все и правда было замечательно.

– Я бы с радостью еще раз встретился с тобой. Пока у нас есть время.

– Следующие две недели я занят. Много работы, и у родителей Оливера годовщина свадьбы.

– Тогда как-нибудь потом. Пообедаем вместе. Я напишу тебе.

А затем он ушел. Снова. И на этот раз я не мог точно сказать, что именно чувствовал. Я был уверен, что поступил правильно. Но помимо этого не понимал, чего в конечном итоге добился. Нельзя сказать, что мы стали ближе. Да и не могли мы с ним сблизиться. Он уничтожил всякую надежду на это, когда двадцать пять лет назад сбежал от меня и не вернулся. И вот когда я уже перестал из-за этого переживать, он по-прежнему не высказывал никаких намеков на сожаление, да и вряд ли выскажет их когда-нибудь. И, возможно, нам в итоге и не удастся поговорить с ним так, чтобы эта беседа не была сосредоточена вокруг его личности.

Еще совсем недавно я даже гордился тем, что посылал его в ответ на все предложения наладить со мной отношения. Но теперь в таком поведении отпала необходимость, и мне это даже нравилось. Кроме того, этот человек умирал. И я мог выслушать несколько его историй, если это хоть как-то облегчило бы его последние дни. Ведь правда заключалась в том, что Джона Флеминга уже невозможно было изменить, и я понимал, что, несмотря на все мои надежды, мне не стать для него кем-то важным. Однако я немного узнал его. И смог поддержать. А это что-то да значило.

Так почему бы не довольствоваться тем, что я уже получил?

Глава 40

В день проведения «Жучиных бегов» я приехал в офис к одиннадцати утра, а в три часа дня был уже в отеле. Я заранее разобрался с украшением столов и получил подтверждение ото всех участников мероприятия – ради этого пришлось провести множество изматывающих телефонных переговоров, ну а украшения мы делали всю ночь вместе с Прией и Джеймсом Ройс-Ройсом, – однако у меня возник затык с музыкой. Я пытался убедить себя, что на музыку никто не обратит внимание, потому что богатые люди больше всего любят слушать звуки собственного голоса, и как раз в этот момент в кабинку, где я лихорадочно надевал смокинг, заглянул Риз Джонс Боуэн.

– Я слышал, – сказал он, абсолютно не обращая внимание на то, что я стоял перед ним в одних трусах, – что у тебя возникли затруднения по части музыки.

– Все в порядке. Мы обойдемся и без нее. В прошлый раз я приглашал струнный квартет, но всем было по фигу.

– Ну если ты так думаешь, то я скажу дяде Алану, что мы не нуждаемся в его услугах.

– Кажется, я что-то пропустил? Кто такой дядя Алан и почему нам могли понадобиться или не понадобиться его услуги?

– А, видишь ли, я разговорился с волонтером Бекки, которая говорила с волонтером Саймоном, который говорил с Алексом, а тот в свою очередь – с Барбарой, и она сказала, что группа, которую ты хотел пригласить играть на вечере, уехала, и ты не смог найти им замену. И тогда я подумал, почему бы не обратиться к дяде Алану? Я позвонил ему, и он сказал мне, что он с ребятами сейчас в городе, так как они выступают на Би-би-си в программе «Хвалебная песнь» и с радостью нам помогут.

Я уже смирился с тем, что до конца этого разговора мне придется оставаться без брюк.

– Хорошо, Риз. Я спрошу еще раз: кто такой дядя Алан?

– Ты знаешь, кто такой дядя Алан. Я уже рассказывал тебе про него. Я всем рассказываю про дядю Алана.

– Да, только я никогда тебя не слушаю.

Он удивленно выпучил глаза.

– Ах да, я уже забыл, какой ты придурок. Дядя Алан – руководитель Скенфритского мужского хора. И этот хор довольно известный.

– И ты сказал об этом только сейчас, потому что…

– Я не хотел радовать тебя раньше времени, пока все не выяснил.

Я сдался под напором непреодолимого дара убеждения Риза Джонса Боуэна, который, похоже, был знаком со всеми талантливыми кельтами.

– Отлично. Тогда помоги им разместиться и обеспечь всем необходимым. И… – с чувством глубокой тревоги я осознал, что испытываю к Ризу Джонсу Боуэну чувство огромной благодарности. В очередной раз. – Спасибо тебе. Прости, что я такой придурок. Я правда очень признателен за помощь.

– Рад помочь. Кстати, милые боксеры. Это из «Маркс энд Сенсер»?

Я украдкой посмотрел вниз.

– Я особенно не слежу за тем, трусы каких марок ношу.

– Ну да, ты прав.

С этими словами он удалился, вероятно, чтобы пригласить участников хора. Я снова сосредоточился на своей одежде и принял какую-то неведомую позу йоги, чтобы продеть ногу в штанину, продолжая стоять на другой, но при этом пытаясь не упасть и ничего не уронить в унитаз. В этот момент ко мне ворвался Алекс.

– Да что б тебя! – закричал я. – Что тут за сборище любителей халявного стриптиза?!

Алекса мои крики ни капли не смутили.

– Эм… только один вопрос. Ты помнишь про ту работу, которую мне поручили?

– Следить за графом и не терять его из вида?

– Да, именно. – Он сделал паузу. – Как думаешь, что будет, если я не смогу исполнить свои обязанности в полной мере?

– Ты пытаешься мне сказать, что все-таки потерял графа?

– В некотором роде. Я не знаю точно, куда он подевался, но у меня есть исчерпывающий список мест, где он может находиться.

– Алекс, я прошу тебя. – Я попытался сделать несколько глубоких вдохов-выдохов. – Просто найди его. И поскорей.

– Есть! И прости, что… эм… помешал. Кстати, очень милые боксеры. Прямо шикарные.

– Вали. Отсюда.

Он ушел. Свалил. А я начал прыгать по маленькому кругу, пытаясь вдеть в ужасно липнущие к телу брюки мои ужасно длинные ноги с ужасно выпирающими коленками, когда услышал, как дверца за моей спиной снова открылась.

– Алекс, – бросил я, – иди на хрен, оставь меня в покое хотя бы на пять минут!

– Ой, ну надо же, – проговорил голос, который явно принадлежал человеку намного старше Алекса, но такому же конченому снобу. – Мне ужасно жаль. Я подумал, что дверца в кабинку сломана. Но раз уж вы упомянули про того малого по имени Алекс, я потерял его. Не знаете, где я могу его найти?

Я кое-как развернулся, так и не натянув до конца штаны, и столкнулся лицом к лицу с нашим меценатом и главным спонсором НАВОЗЖа – графом Спиталхамстедским.

– Прошу прощения, милорд. Я обознался и принял вас за другого.

– Я понял это, когда вы назвали меня другим именем.

– Ах да, как это проницательно с вашей стороны.

– Но мне понравилось, как вы ругаетесь. Я и сам люблю иногда ругнуться.

– Всегда рад услужить. А теперь подождите еще десять секунд, я оденусь, а потом отведу вас наверх, и мы вместе поищем Алекса.

– Не беспокойтесь. Я уверен, что и сам смогу его отыскать.

– Нет, нет! – возразил я. – Одну минуточку!

Граф Спиталхамстедский около девяноста годов от роду страдал той разновидностью сумасшествия, склонность к которой позволено иметь лишь аристократам, и к тому же, как любил выражаться Алекс, частенько «влипал в истории». В последний раз, когда мы позволили ему бродить без присмотра во время «Жучиных бегов», он по ошибке спустился в бар отеля, заказал немыслимое количество шампанского «просто из вежливости», а в итоге улетел в Вену с особой, в которой не смог распознать проститутку. Они там чудесно провели время, зато наш фонд недосчитался кругленькой суммы денег.

Через десять мучительных секунд я, почти одетый, сопровождал пэра Англии в более-менее правильном направлении, пока он рассказывал мне невероятно длинную историю о слоне, гоночном моноплане и о том, как он однажды переспал с Мэрилин Монро.

Мы нашли Алекса около горшка с цветком, который он очень пристально рассматривал.

– Что, – начал я, прекрасно осознавая, что собираюсь задать вопрос, ответ на который мне, возможно, не захочется услышать, – ты здесь делаешь?

Алекс посмотрел на меня так, словно я сморозил какую-то глупость.

– Ищу графа. Это же очевидно.

– И ты надеешься найти его в этом горшке?

– По-моему, ты только что выставил себя в ужасно глупом свете, ведь именно на этом месте я и нашел его. – Он указал на графа Спиталхамстедского, который вышел из-за моей спины, пока он это говорил. – Вот видишь?

– Ба, Тводдл! – весело сказал граф. – Как поживаете?

– Если честно, я чувствую себя ужасно неловко. Мне нужно было присматривать за моим приятелем-графом, но я его потерял.

– Вот так невезение! Зато вы нашли меня.

На мгновение мне показалось, что его слова вызвали у Алекса беспокойство.

– Понимаете, я тут выполнял небольшую работу для Люка. Но… ладно, – он повернулся ко мне с беспомощным видом, – Хиллари – хорошая подруга нашей семьи, я лучше поручу графа ее заботам. Не возражаешь?

Я похлопал его по плечу.

– Знаешь, может, так будет даже лучше.

– Урра! Да здравствует здравый смысл! – Алекс осторожно взял графа под руку. – Пойдемте, старина. У меня здесь куча приятелей… и между прочим, приятельниц тоже; не будем сексистами, ведь сейчас же двадцатый век, мне просто не терпится поболтать с вами.

– Чудесно, – отозвался граф. – Так редко удается поговорить о жуках-навозниках со знающими людьми. Знаете, меня опять исключили из палаты лордов. Недальновидные мерзавцы…

Я прислонился к колонне, а они вдвоем отправились в банкетный зал, откуда уже доносилось мелодичное пение мужских голосов, репетировавших исполнение уэльского национального гимна. Возможно, это был мой последний шанс перевести дух до окончания вечера, и я решил им воспользоваться. Однако я постарался, чтобы моя поза была достаточно приличной, так как совсем рядом находилось фойе отеля, куда уже начали прибывать гости, и если бы они увидели, какой у меня измученный вид еще до начала мероприятия, это могло пошатнуть их доверие ко мне как к устроителю благотворительного вечера. Но, к сожалению, в тот момент я действительно ощущал себя абсолютно измученным.

Тем не менее пока все было замечательно. Все шло как по маслу, как, впрочем, и всегда. И, если уж быть до конца честным, я был рад видеть, какой удивительно сплоченной выглядела наша команда, как она поддерживала наше такое важное, хоть и лишенное внешней привлекательности дело. Я уж не говорю о том, какое удовольствие я испытывал раз в году, когда видел Риза Джонса Боуэна в смокинге. Под «удовольствием» я имел в виду, скорее, «легкий отвал башки», потому что этот человек всегда умудрялся выглядеть каким-то законспирированным марксистом.

И к вопросу об удовольствии и костюмах. Я не мог оторвать взгляда от облаченного в смокинг воплощения мужской красоты. Этот мужчина только что вошел в фойе и спрашивал у портье, где проходит благотворительный вечер «НАВОЗЖа». И я тут же почувствовал легкий укол совести – ведь теперь у меня был вроде как настоящий парень. А затем, к моему смущению, испытал чувство прямо противоположное разочарованию, когда понял, что этот красавчик в смокинге и был моим, возможно, настоящим парнем.

Я поднял руку и махнул ему, пытаясь всем своим видом показать, что ни капли не сражен его сексуальностью, и Оливер направился ко мне – и это было само великолепие в черно-белых тонах.

– Знаешь, – сказал я, атакуя его взглядом, – ты до абсурда потрясающе выглядишь.

Он улыбнулся мне – какие же у него были скулы, какая линия челюсти!

– При других обстоятельствах я сказал бы тебе то же самое, но сейчас у тебя такой вид, словно ты переодевался в кабинке туалета.

– Да, и на то была вполне очевидная причина.

– Подойди сюда.

Я подошел, и Оливер быстрыми и уверенными движениями привел мою одежду в порядок, и, как ни странно, мне показалось это ужасно сексуальным, хотя в его действиях не было ни намека на эротизм. Он даже заново повязал мне галстук-бабочку. Координация его движений не могла не вызывать восхищения.

– Вот так. – Он наклонился и целомудренно поцеловал меня. – Просто поразительно, что когда-то нам приходилось репетировать любой физический контакт, а сейчас мы с легкостью справились с такой сложной задачей, как обмен поцелуями, уместными даже на рабочем месте. – Теперь и ты до абсурда потрясающе выглядишь.

Вероятно, я смотрел на него с жалобным выражением.

– Да нет, я просто выгляжу абсурдно. При правильном освещении.

– Напротив, Люсьен. Ты всегда – само очарование.

– Ладно. Но берегись, шторм может начаться в любую минуту. И если ты будешь продолжать в подобном духе, мне придется затащить тебя в ближайшую кладовку, а я вообще-то здесь вроде как работаю.

– А я, – еще одна убийственная улыбка, от которой я готов был развалиться на кусочки, – должен тебе в этом помогать.

– Ну, если честно, то в данный момент я не совсем чтобы прямо работаю.

– Ты же знаешь, что это не так. И ты приложил много сил, чтобы все это состоялось.

Я вздохнул.

– Да. Ладно. Но потом тебе придется расплатиться со мной за все.

– С превеликим удовольствием.

Он обнял меня за талию, и мы вместе вошли в зал.

Глава 41

Приветственная речь профессора Фэрклаф завершилась обычным призывом: «Я прошу вас проявить щедрость, ведь жуки, по всем объективным показателям, намного важнее каждого из нас». Знаете, такие высказывания были очень в ее духе, и мне хотелось думать, что это была такая особая фишка НАВОЗЖа. Сами подумайте, на каком еще респектабельном благотворительном вечере вам в лицо скажут, что вы значите меньше, чем насекомое? Она сошла со сцены под вежливые жидкие аплодисменты, а затем ее место заняли приглашенные Ризом Джонсом Боуэном дядя Алан и Скенфритский мужской хор, которые начали исполнять на валлийском языке какую-то задушевную песню о… я не понял, о чем они пели, так как не говорил по-валлийски.

– Итак, – сказал я, наклоняясь к Оливеру, – у нас есть где-то от получаса до часа, чтобы пообщаться с гостями перед обедом. Главное, не показывать, что ты хочешь забрать у них деньги, и тогда они спокойно и без переживаний в конце концов сами тебе их отдадут.

Оливер нахмурился.

– Боюсь, что не обладаю необходимыми для этого навыками. Но если ты не против, я буду просто стоять рядом с респектабельным видом.

– Да, и если ты время от времени будешь поддерживать беседу на разные темы, популярные у среднего класса, это тоже будет здорово.

– Что-то вроде «Не приходилось ли вам в последнее время пробовать хорошее киноа»?

– Идеально. Только не с таким сарказмом.

Мы пошли к гостям, в основном обмениваясь репликами в духе: «Здравствуйте, как хорошо, что вы пришли, как ваш бизнес/дети/книга/лошади?», но некоторые останавливались и изъявляли желание продолжить разговор, и вот тогда я представлял им своего абсолютно адекватного и просто чудесного нового парня. У нас все равно собралось достаточно участников, даже при том, что пара спонсоров, скажем так, наиболее традиционалистских взглядов, не смогли прийти. Зато пришли новые люди, включая Бена и Софи, и большинство старых, несмотря на опасения насчет моих сомнительных ценностей, также пошли на попятную и решили посетить мероприятие, то ли благодаря тому, что план Алекса так хорошо сработал, то ли они с самого начала были кусками дерьма, а тот случай просто дал им возможность проявить себя. Однако я был даже в чем-то благодарен этим придуркам.

– Адам, – воскликнул я добродушным тоном. – Тамара! Как я рад, что вы смогли прийти. Вы оба потрясающе выглядите.

Адам кивнул, демонстрируя свою признательность.

– Спасибо. Между прочим, мой костюм из черного бамбука.

– А это, – добавила Тамара, показывая на свою до безобразия роскошную тунику из золотого шелка, – от одного из моих любимых дизайнеров. Она совсем недавно в этом бизнесе, и, возможно, вы про нее ничего не слышали, но она организовала социальное предприятие и продает товары, сделанные в Африке. Работает с ремесленниками, которые специализируются на народных промыслах.

Я одарил ее своей самой ослепительной улыбкой.

– О, это в вашем духе!

– Что ж, – глядя на Адама, даже сложно было себе представить, что когда-то он работал инвестиционным банкиром, – вы ведь знаете, что мы с Тамарой искренне верим в наши принципы.

– О, кстати, – заметил я, – совсем забыл представить вам моего партнера. Оливер, это Адам и Тамара Кларк. Адам и Тамара, это Оливер Блэквуд.

Далее последовали рукопожатия, воздушные поцелуи и намасте от супругов Кларков.

– Очень рад с вами познакомиться, – сказал Оливер с невозмутимым видом. – Ведь это вам принадлежит сеть «Гая», не так ли?

Оба тут же радостно засияли, как экологически чистые рождественские елки.

– Да, – взгляд Тамары стал намного мягче, – в последние пять лет эта сеть стала всей нашей жизнью.

Адам снова кивнул.

– Наша миссия – внести морально-этические ценности в сферу производства продуктов быстрого приготовления.

Я сжал руку Оливера, пытаясь просигнализировать, что едва сдерживаю смех. В ответ он сжал мою руку, показывая, что все понял.

– Это весьма похвально, – проговорил Оливер, – особенно если принимать во внимание, что многие владельцы бизнеса в этой отрасли не имеют никаких морально-этических ценностей.

– Я знаю, – абсолютно искренне ответила Тамара. – Это ужасно.

Адам был на удивление рассеянным, хотя речь шла об их бизнесе, который был делом их жизни и любимой темой для бесед. Потом я заметил, что он не сводил взгляда с моей руки, которая все еще сжимала руку Оливера. И знаете, это вызвало у меня некоторые затруднения. Потому что, с одной стороны, я должен был сделать все, чтобы этим людям здесь было комфортно, ведь в этом заключалась моя работа. Но, с другой… да пошли они куда подальше! Последние пару недель я прыгал на задних лапках, чтобы ублажить всех этих многочисленных Адамов Кларков, так что теперь имел полное законное право держать за руку моего парня – моего чудесного респектабельного и абсолютно благонадежного парня, и никто не мог у меня это право отнять. И если Адам и Тамара решат, что сегодня они вернутся домой со своей чековой книжкой, так как на вечере увидели двух парней, оказывающих друг другу небольшие знаки внимания, ну что ж, пусть потом объясняют это своим модным друзьям-левакам.

– Итак, – Адам наконец-то взял себя в руки, – Оливер, чем вы занимаетесь?

– Я – барристер.

– А в какой сфере? – поинтересовалась Тамара.

– Криминальной.

Адам отреагировал снисходительным смешком.

– Так вы из тех, кто отправляет за решетку невиновных или отпускает на свободу убийц?

– И то и другое, но по большей части я отношусь к категории тех, кто отпускает убийц, – ответил Оливер с безмятежной улыбкой. – Я бы хотел сказать, что деньги помогают мне заснуть по ночам, но на самом деле мне не так хорошо платят.

– Если вам понадобится восстановить душевный покой, – заметила Тамара с жаром, способным обуглить до костей, – я могу дать вам контакты чудесных йогов.

Прежде чем Оливер успел придумать, как ему отреагировать на это предложение, в разговор вмешался Адам:

– Я сам был в подобной ситуации. Только я работал в финансах, а не в юриспруденции. Но Тамара помогла мне найти правильную дорогу в жизни.

– Спасибо, – отозвался Оливер, изобразив на удивление искреннюю интонацию. – Я свяжусь с вами, если пойму, что готов на этот шаг.

Они одобрительно, хотя и немного высокомерно хмыкнули, затем похвалили меня за то, что я пригласил такой аутентичный валлийский мужской хор, и, наконец-то, оставили нас. Я бросил на Оливера извиняющийся взгляд, но не рискнул озвучить свои мысли, опасаясь, как бы кто-либо из гостей не услышал, как я осуждаю людей, собравшихся отдать мне большую сумму денег.

– Не переживай. – Он наклонился ко мне и зашептал на ухо, но сделал это так, чтобы его поведение не выглядело неприличным. – Если я смог притвориться, что уважаю судью Мэйхью, то уж смогу сделать вид, будто мне нравятся Кларки.

– Придется. Другого выхода нет.

– Ведь для этого я и пришел сюда.

Мда, почему все было так сложно и запутанно? Ведь он был прав – мой план заключался в том, чтобы привести сюда человека, который изобразил бы искреннюю заинтересованность во мне и в моих спонсорах. Но теперь, когда я видел все это в действии и когда на самом деле испытывал к нему сильные чувства, все это начало казаться мне… отвратительным.

– Ты выше этого.

– Выше чего, Люсьен? – Его глаза излучали мягкий свет, когда он смотрел на меня. – Выше того, чтобы быть вежливым с людьми, которые не вызывают у меня абсолютно никаких эмоций и которые пришли на мероприятие моего партнера?

– Ну… да.

Он легко коснулся губами моего лба, с трудом сдерживая улыбку.

– У меня для тебя новости. Как человек, который не рос в семье рок-легенды 80-х, я нахожу это… самой обычной жизнью. Все в порядке. Я рад, что сейчас здесь, рядом с тобой, а потом мы поедем домой и посмеемся над всем этим.

– Когда мы вернемся домой, – твердо заявил я ему, – у нас не будет времени для смеха. Ты даже не представляешь, как ты выглядишь в этих брю… вот черт! – К своему ужасу, я увидел, что доктор Фэрклаф общалась с какой-то гостьей. И такие разговоры никогда хорошо не заканчивались. Я схватил Оливера за локоть и проговорил: – Прости, но дело срочное. Надо идти.

Когда мы подошли поближе, стараясь не подавать вида, что собираемся осуществить вмешательство, я понял, что дело обстоит намного хуже, чем мне показалось вначале. Доктор Фэрклаф разговаривала, а точнее, выговаривала Кимберли Пиклз. Последние полтора года я старательно обрабатывал Кимберли Пиклз и ее жену и хорошо знал: проблема заключалась в том, что Кимберли плевать было на жуков, так как она считала, что ее нереально богатая супруга могла бы потратить свои деньги на куда более полезные вещи.

– …я не понимаю, то ли вы не хотите ничего знать, – говорила доктора Фэрклаф, – то ли просто невеж…

– Кимберли! – вмешался я. – Как я рад видеть вас! Кажется, вы не знакомы с моим партнером, Оливером Блэквудом? Оливер, это Кимберли Пиклз, возможно, ты знаешь ее по…

– Ах да, конечно, – заметил он. Я бы даже не сказал, что он перебил меня, скорее, легко и непринужденно вставил свою реплику: – Ваш недавний документальный мини-сериал о сексуальной эксплуатации детей был таким запоминающимся.

Она улыбнулась, но, увы, это нельзя было назвать улыбкой обезоруженного противника.

– Ах, спасибо. – Ее сильный эстуарный[74] говор еще лет десять назад точно закрыл бы ей дорогу на Би-би-си.

– А это мой босс, – сказал я, осторожно указывая на доктора Фэрклаф. – Доктор Амелия Фэрклаф.

– Я так рад с вами познакомиться. – Оливер не стал протягивать ей руку для рукопожатия, и подобная неучтивость была ему обычно не свойственна. Но, вероятно, он понял, что доктор Фэрклаф не обратит на это внимания и не сочтет нужным тратить время на бессмысленные социальные ритуалы. – Люсьен рассказывал мне о вашей монографии о жуках-стафилинидах.

Она смерила его… я бы сказал, своим самым пристальным взглядом, но, по правде говоря, ее взгляд всегда был в одинаковой степени пристальным.

– Неужели?

– Да. Но мне хотелось бы уточнить у вас некоторые моменты по поводу особенностей их взаимоотношений с колониями муравьев.

О боже. Неужели это и есть любовь?

– Я бы с радостью. – Никогда еще не видел у доктора Фэрклаф такого довольного лица, почти что счастливого. – Однако тема очень сложная, а здесь просто невозможно сосредоточиться.

Оливер заботливо отвел доктора Фэрклаф в сторону в поисках места, где они могли бы обсудить проблемы жуков-стафилинидов и колоний муравьев, оставив меня с чувством глубокой благодарности к нему и с надеждой, что мне удастся спасти положение с Кимберли Пиклз.

– Эта доктор Фэрклаф, – начала она, – та еще корова.

Я бы, конечно, использовал в адрес доктора Фэрклаф другое выражение, но понимал, что Кимберли хотела этим сказать.

– Боюсь, что ученые иногда бывают слишком зацикленными на своих интересах.

– Нет, это хрен знает что такое! Она и правда вбила себе в голову, будто жуки-навозники важнее людей?

Я улыбнулся с заговорщическим видом.

– Я мог бы сказать, что вы просто недостаточно хорошо ее знаете, но нет. Она совершенно искренна.

Кимберли не улыбнулась мне в ответ.

– И, по-вашему, это правильно? Что люди отдают свои деньги вам, а не на женский приют в Блэкхите или не на борьбу с детской смертностью в Центральной Африке?

На самом деле, в чем-то она была права. НАВОЗЖ нельзя было назвать крутым фондом, он не входил в списки наиболее эффективных благотворительных организаций, благодаря которым всякие чудаковатые математики-филантропы точно высчитывают, как наиболее эффективно пожертвовать деньги, чтобы каждый доллар спасал как можно больше жизней. Но это была моя работа, мое дело, за которое я готов был биться, а Кимберли Пиклз, насколько мне удалось ее изучить, нравились бойцы.

– Что ж, – ответил я, – если бы я работал на женский приют в Блэкхите, то наверняка нашлись бы люди, которые спросили бы меня, почему они должны давать деньги мне, а не на профилактику малярии или на комплекс мер по дегельминтизации. А если бы я работал в благотворительном фонде, пытающемся снизить детскую смертность в Центральной Африке, меня спросили бы, зачем посылать деньги за рубеж, когда у нас полно своих проблем.

Она немного расслабилась, но я понимал, что мои слова еще не до конца убедили ее.

– Но речь же идет о долбаных жуках-навозниках.

– Верно. – Я пожал плечами, показывая, что понимаю ее. – И хотя они действительно важны для экологии, я не притворяюсь, будто мы здесь занимаемся спасением мира. Мы даже не спасем Бедфордшир. Но ваша супруга вряд ли останется в ближайшее время без денег, к тому же ей явно нравится тратить их на всякие маленькие глупости.

– Она обожает потешаться над вами, – призналась Кимберли.

– Да, как и подавляющее большинство наших спонсоров. Именно поэтому мы не меняем аббревиатуру нашего названия. Точнее, мы не меняем ее, потому что, по мнению доктора Фэрклаф, она наиболее точно и емко отражает суть нашей деятельности.

Кимберли не удержалась и загоготала, прямо как Адель.

– Ну хорошо, только скажите вашему боссу, чтобы она перестала оскорблять жен ваших спонсоров.

– Прошу прощения, но кто тут оскорбил мою жену?

Чарли Льюис возникла перед нами на редкость в неподходящий момент. Я познакомился с ней благодаря Джеймсам Ройс-Ройсам, так как она непродолжительное время работала с одним из них в каком-то ужасном инвестиционном банке, где занималась ужасно сложными расчетами с ужасно громадными суммами денег. Своей комплекцией она напоминала холодильник, носила прическу, как у Элвиса, и очки, как у Гарри Поттера. И в данный момент она, похоже, была чем-то рассержена на меня.

– Что ты, крошка. – Кимберли повернулась и поцеловала жену в щеку. – Просто профессор странно себя вела.

Чарли тяжело вздохнула.

– Ну вот, опять. Зачем ей вообще общаться с двуногими?

– Мне кажется, – предположил я, – она думает, что это ее обязанность, что от нее именно этого и ждут. И если вас это утешит, то мне доподлинно известно, что она этого терпеть не может.

– Возможно, я и не такая жуткая особа, как ты, Люк, но меня это не утешает.

– А меня – да, – усмехнулась Чарли. – Мне нравится думать, что люди, которые злят мою жену, ничтожные и жалкие.

Кимберли нежно шлепнула ее по руке.

– Может, хватит изображать из себя старообразного патриарха? И кстати, кто из нас сидит в офисе и целый день ворочает деньгами других людей вместе с кучкой кретинов, окончивших Оксфорд? А кто последние три месяца бегал за койотами в Центральной Америке, чтобы взять у них интервью?

– Да, но ты вернулась, и какая-то противная женщина нагрубила тебе на вечере.

– На вечере, куда ты меня затащила. Потому что ты все еще хочешь потратить свои деньги на жуков, которые едят навоз.

Я очень надеялся, что эта супружеская перебранка не станет началом серьезной ссоры, которая поставит под угрозу их брак, или, что было еще важнее, повредит моей работе и сбору пожертвований.

– Как представитель сообщества любителей жуков-навозоедов, – сказал я, – выражаю свою благодарность за то, что вы обе все-таки пришли.

Кимберли лишь махнула рукой.

– Я не переживаю, правда. И мне понравилось выступление мужского хора. В Бангоре тоже есть похожий хор, который работает с неблагополучными подростками.

Стало понятно, что, кажется, ситуация спасена. И, насколько я знал Кимберли, она была не из тех, кто станет препятствовать пожертвованиям только из-за того, что ее самолюбие было задето. Скорее напротив. К тому же они с Чарли специально выбирали разные независимые фонды и компании для благотворительных взносов. Однако у всего есть предел. И если твою жену оскорбляют прямо в лицо в самых лучших ее чувствах – очевидно, что это абсолютно недопустимо. Очевидно для всех, кроме доктора Фэрклаф.

– А теперь позвольте покинуть вас, – сказал я. – С удовольствием пообщаюсь с вами после обеда.

Чарли крепко пожала мне руку.

– Было бы чудесно. А если не получится, с удовольствием встречусь с вами за ланчем. И передайте мой горячий привет Джеймсу. В моей компании для него всегда найдется место.

– Непременно передам.

Я оставил их радостно препираться по поводу разных жизненных взглядов и пошел петлять между крупных спонсоров, пока не добрался до укромного уголка, куда доктор Фэрклаф умудрилась затащить Оливера. Насколько я мог судить, она по-прежнему рассказывала о взаимоотношениях между жуками-стафилинидами и колониями муравьев, и, хорошо зная ее, я не сомневался, что она говорила уже так минут десять без перерыва. Я сам несколько раз оказывался в положении Оливера, потому что доктор Фэрклаф просто не способна была понять, что далеко не все люди так же увлечены жуками, как она; однако в отличие от Оливера мне никогда не удавалось проявлять столько самообладания, такта и искренности.

Это было офигеть как очаровательно… просто сплошные эмодзи-сердечки. Я даже остановился на мгновение и залюбовался им.

А потом понял, что чем дольше буду тут стоять в любовном полузабытьи, тем дольше Оливеру придется слушать истории о жуках. И бросился ему на помощь.

Глава 42

– …оставляя следы феромонов, – говорила доктор Фэрклаф.

– О, как это увлекательно, – отозвался Оливер недрогнувшим голосом.

– Если вы пытались сейчас изобразить сарказм, то, поверьте, у меня против него иммунитет.

Он на мгновение задумался.

– Даже не знаю, как вам ответить, чтобы вы случайно не услышали в моем голосе сарказма.

Она, кажется, тоже задумалась.

– Да, похоже, что вы только что выявили довольно сложный парадокс. Знаете, если это вам как-то поможет, то когда я была еще студенткой, мои соседи по комнате предпочитали использовать вот этот жест, – она приложила палец к щеке, – показывая, что их слова не стоит воспринимать всерьез.

– Я постараюсь принять это к сведению. Но, прошу вас, продолжайте.

– А еще, – быстро вмешался я, – мы можем пойти сейчас в обеденный зал, ведь столы уже сервируют.

Доктор Фэрклаф снова задумалась.

– Нет. Я лучше останусь здесь и поговорю с Оливером.

– Эм…

– Я думаю… – Оливер снова перебил меня с удивительным… тактом и с изяществом лебедя, скользящего по водной глади, – …Люсьен пытается вежливо намекнуть нам, что пора идти обедать.

– Почему же он прямо об этом не сказал?

– Потому что он ведет себя в соответствии со своими должностными обязанностями. В противном случае он ходил бы весь вечер по залу и кричал во весь голос: «Отдайте нам свои деньги!»

– У Боба Гелдофа[75] это неплохо получалось. – Она презрительно сморщила нос. – Не понимаю, почему все нужно так усложнять?

С этими словами она направилась к столику для сотрудников фонда, а мы с Оливером последовали за ней.

Вкусная еда была одним из главных достоинств «Жучиных бегов». Спонсоры платили кучу денег, чтобы прийти сюда, поэтому на выборе блюд нельзя было экономить. И хотя Барбара Кленч настаивала на том, чтобы меню для сотрудников составлялось отдельно и мы не тратили бы деньги на хорошую еду для… себя, на деле вышло, что так получилось бы еще дороже. Я должен был быстро все съесть и продолжить общаться с гостями, но поскольку мы заказывали блюда «новой кухни», то каждое из них легко можно было проглотить в два счета.

Все коллеги уже расселись, большинство привели с собой по одному гостю. Алекс был с Миффи, и разумеется, она ослепительно выглядела в своем новом наряде, который стоил дороже всей моей одежды вместе взятой и за который она наверняка ничего не заплатила.

– Клара, я так рад снова видеть вас, – сказал Оливер, усаживаясь на свой стул. – Диор?

Она удивленно заморгала.

– Какой еще ди и ор? А, вот вы о чем! У вас наметанный глаз!

– Блин, – устало пробормотал я, плюхаясь рядом с Оливером. – Опять мне придется всех друг другу представлять.

Барбара Кленч злобно зыркнула на меня через стол.

– Следите за языком.

– Не волнуйтесь, я буду говорить только по-английски. – Если честно, то, наверное, я не очень хорошо вел себя с Барбарой. Без нее НАВОЗЖ давно бы обанкротился. Но наша взаимная ненависть давно уже стала чем-то вроде традиции. А традиции не стоило нарушать. Я указал на нее Оливеру: – Оливер, это Барбара Кленч – наш офис-менеджер. А это ее муж Габриэль.

Оливер ни капли не удивился тому, что мужем Барбары Кленч оказался златовласый Адонис ростом метр восемьдесят, который был лет на десять ее моложе и, тем не менее, каким-то магическим образом совершенно искренне любил ее. Мне это представлялось полной бессмыслицей. Она не была богатой, и, хорошо зная Барбару, я сомневался, что ее можно было полюбить за прекрасную душу. Но знаете что? Она, черт возьми, была молодцом!

– Алекса и Миффи ты уже знаешь. А это Риз Джонс Боуэн и… – Риз каждый раз приводил новых девушек. Понятия не имею, откуда он их брал. – Простите, кажется, мы еще не встречались?

– Это Тэмсин, – сказал Риз, принимая такую позу, словно он находился на каком-нибудь игровом шоу. – Она ходит со мной на занятия зумбой.

– Ты ходишь на зумбу? – Это просто не укладывалось у меня в голове.

– Да, там хорошие кардионагрузки.

– Аааа, – глубокомысленно протянул Алекс. – А я думал, вы встретились на работе.

– Алекс, – сказал я, – мы все работаем в одном здании. И никто из нас никогда раньше не видел эту девушку.

– Да, – Алекс медленно кивнул, – это действительно немного странно. Но ту, что была в прошлом году, я тоже не узнал.

У меня было такое чувство, будто я сейчас переступаю через бездонную пропасть, которую представлял собой идиотизм Алекса. Но по какой-то причине я решил не обострять обстановку. Возможно, мне просто не хотелось вести себя как последняя сволочь по отношению к коллегам на глазах у Оливера, но, что намного важнее, сегодня вечером они все меня здорово поддержали. Они всегда мне помогали. И хотя, со стороны, не каждый смог бы оценить эту помощь, но это было так.

– Послушайте, – начал я, сам не веря, что говорю это, – я знаю, что иногда вел себя как…

– Полный придурок? – Это была Тэмсин. Я никогда раньше не встречал Тэмсин. Откуда она узнала, что я – полный придурок?

Я недовольно посмотрел на Риза Джонса Боуэна.

– Риз, это первое, что ты рассказываешь обо мне людям?

– Практически всегда, да. – Он поглаживал свою бороду, как всегда, когда… вообще-то, я так до сих пор и не понял, что означал этот его жест. – Однако, если честно, сразу после этого я обычно говорю: «Но, несмотря на это, он хороший парень». И все же про придурка все запоминают гораздо лучше. Да ты и сам часто ведешь себя соответственно.

– Ладно. Замечательно. Так вот, хочу сказать, что пусть я иногда и веду себя как полный придурок, я очень горжусь проделанной всеми нами работой, потому что сегодняшний вечер не состоялся бы без каждого из вас. Спасибо вам, и, – я даже поднял чертов бокал, – я поднимаю этот тост за всех вас.

Все присоединились ко мне, повторяя нестройным хором: «За нас», хотя эти слова и прозвучали с некоторой неохотой. Все, кроме Барбары Кленч, которая была слишком занята страстным поцелуем со своим до неприличия привлекательным мужем. Затем она наконец-то оторвалась от него и спросила:

– Простите, Люк, вы хотели мне что-то сказать?

Я доедал искусно разложенные по тарелке сезонные овощи со сливочной пеной и думал о том, успею ли я еще что-нибудь съесть, но не добрался даже до десерта, когда мимо проплыли Бен и Софи.

– Ну что ж, – сказала Софи, поднимая свой бокал с вином, – вам удалось нас завоевать.

Оливер встал и поцеловал ее в щеку.

– Ложь. Вы просто захотели провести еще один вечер без детей.

– И это тоже. Сейчас такое время, что я пошла бы даже на благотворительный вечер Общества по уничтожению котят, лишь бы оказаться вдали от дома хоть на пять минут.

– Как я понимаю, – отозвался я, – вам здесь нравится?

Софи весело рассмеялась.

– Мои дорогие, я готова отдать вам все свои деньги. Никогда я не бывала на таких чудесных вечерах! Девяностолетний граф пытался увезти меня в Вену, а одна очень странная женщина рассказала мне, что мы все умрем, если не будем вкладывать как можно больше денег в энтомологию. И, Люк, ты был совершенно прав, когда я рассказала моим надоедливым друзьям-левакам о том, что поддерживаю благотворительный фонд помощи жукам-навозникам, они просто обделались от праведной зависти.

– А еще вы можете, – предложил я, – во время тихого аукциона сделать ставку на подарочный набор от «Фортнум и Мэйсон».

– Да ну его! Я хочу книгу о жуках-стафилинидах. – Она улыбнулась улыбкой Чеширского Кота. – Потом подарю ее Бридж на Рождество.

– Ой, Софи, – Оливер покачал головой, – ты ужасный человек!

– Нет, вы больше не можете так обо мне говорить. Я теперь поддерживаю жуков-навозников.

Поскольку Софи и Бен встали со своих мест и теперь бродили по залу, это означало, что и нам пора было покидать свои места. Немного неохотно я встал и предложил Софи свой стул.

– Я ненадолго покину вас и немного пообщаюсь с гостями.

– Я с удовольствием составлю тебе компанию, – сказал Оливер. – Эти двое давно уже успели мне надоесть.

Бен гневно выпучил глаза.

– Вранье! Я понимаю, что мы встречаемся уже второй раз за две недели, но день рождения Дженнифер был моим первым выходом в люди с того момента, когда мы уломали моих родителей взять к себе маленьких засранцев на День подарков.

– А как насчет Альтернативной вечеринки по случаю Дня святого Валентина, на проведении которой настоял Брайан, несмотря на то, что он теперь женат?

– На нее ходила только Софи. Я сидел дома, потому что у близнеца Б была ветрянка, а близнец А вот-вот должен был ветрянкой заболеть.

Я похлопал Оливера по плечу.

– Останься здесь. Ты и так был настоящим героем этого вечера.

– Да ладно – поморщилась Софи, – он обожает играть роль героя и совсем не нуждается в одобрении.

Оливер смерил ее пристальным взглядом.

– Это неправда. Я просто считаю, что важно приносить пользу.

– Пользу, мой дорогой, приносят собаки или гаечные ключи. Друзья и любовники должны заботиться о тебе, даже если ты и не готов постоянно нести добро всем и каждому.

– Ну ладно, – я мысленно сделал решительный шаг и переступил огневой рубеж. – А теперь я все-таки покину вас.

Бен, видимо, решил, что подождал достаточно долго, и раз его жена не захотела сесть, сам расположился на моем стуле.

– Не волнуйтесь. Они всегда так общаются. Можно я съем ваш десерт?

– Что? – возмутился я. – Да как вы можете? Вы пользуетесь тем, что это моя работа – быть услужливым по отношению к вам!

– Да. Я такой. Мне пришлось отмывать какашки с этого галстука-бабочки, чтобы прийти сюда. И, думаю, я заслужил еще одну панна-котту.

– Ну ладно. Хорошо. Я вижу, что вам она нужнее, чем мне.

Он с предвкушением схватил мою ложку.

– Оливер умеет выбирать себе парней. Мы должны подружиться.

Я поцеловал Оливера и попытался показать ему, что он все равно мой герой, несмотря ни на что, и пошел… работать. Остальная часть вечера прошла гладко: пожертвования были собраны, аукцион прошел тихо, никто сильно не обиделся, и нам удалось поймать графа в тот момент, когда он уже садился в такси, чтобы ехать в аэропорт Хитроу со спутницей, о которой нам практически ничего не было известно. К тому времени, когда мы все убрали, оделись и начали расходиться, был уже третий час ночи, и я позволил Оливеру усадить меня в такси и отвезти домой.

– Спасибо тебе за сегодняшний вечер, – сказал я ему заплетающимся языком и положил голову ему на плечо.

– Люсьен, хватит уже благодарить меня.

– Но ты был просто потрясающим. Ты так мило со всеми общался и всем понравился, ты поговорил с доктором Фэрклаф и не побил Кларков…

– Ты не должен слушать Софи, – он смущенно заерзал, – ты мне нужен вовсе не для того, чтобы вести себя… как-то по-особенному.

Мои мысли как будто споткнулись обо что-то, но в голове стоял ужасный туман, и я не понял, обо что именно.

– А почему мы говорим о Софи?

– Мы не говорим о ней. Я просто не хочу, чтобы ты думал, будто я думаю, что… даже не знаю.

– Если честно, то я сейчас вообще ни о чем таком не думаю. Но в том, что вечер прошел на редкость удачно для меня, отчасти есть и твоя заслуга. – Я вспомнил еще кое-что важное. – А еще ты очень сексуально смотришься в галстуке-бабочке. И когда мы приедем, я хочу… я хочу…

Когда я пришел в себя, то был уже в кровати, а Оливер стаскивал с меня одежду до трагизма неэротичным образом.

– Иди сюда, – я с жалобным видом ухватился за него. – Сейчас мы будем заниматься сексом самыми разными способами!

– Да, Люсьен. Именно это сейчас и произойдет.

– Отлично. Потому что ты такой чудесный… я так тебя хочу… и я говорил, что ты чертовски сексуально смотришься в…

Когда я открыл глаза, уже светало, и рядом со мной спал Оливер – такой спокойный, идеальный, с легкой щетиной на лице. И, с одной стороны, было ужасно обидно, что я так устал и во время секса мы не смогли использовать все мыслимые и немыслимые варианты. Но, с другой, он был здесь, со мной, такой теплый, прижимался ко мне и так крепко обнимал, как будто одновременно защищал и искал у меня защиты.

И знаете, это тоже было здорово.

Глава 43

– Тук-тук, – сказал я Алексу.

– А, я знаю эту шутку. – Он замолчал, а потом спросил: – Кто там?

– Корова, которая всех перебивает.

– Что еще за корова, которая…

– Му.

– …всех перебивает? – Он вопросительно посмотрел на меня. – Продолжай.

– Нет, я свою реплику уже сказал.

– Выходит, я ее пропустил? Давай заново?

– Если честно, я не уверен, что это поможет. Понимаешь, – в этот момент у меня возникло тоскливое щемящее чувство, – теперь, когда я озвучил эту шутку, то понял, что, возможно, она не очень удачная. Просто эта шутка про корову, которая всех перебивает, она немного нетипичная и очень отличается от остальных шуток, начинающихся с «тук-тук».

– А. Это как роман «Улисс»?

– Вроде того. Только она про корову, а не про… ладно, рискну и скажу это – не про грустных ирландцев.

Алекс задумался слишком крепко.

– Значит, я ориентировался на структурную специфику шуток, начинающихся с «тук-тук», и поэтому предположил, что финальная реплика должна прозвучать после того, как я скажу: «Что еще за корова, которая всех перебивает?», но поскольку речь шла о корове, которая на самом деле всех перебивает, ты произнес свой ответ прежде, чем я закончил говорить, таким образом обманув мои ожидания и добившись комического эффекта.

– Эм… да, наверное.

– Неплохо. – Он наклонился в сторону. – Риз, послушай! Подойди сюда.

В дверях появился Риз Джонс Боуэн.

– Чем могу помочь, ребята?

– Тук-тук.

– Кто там?

Алекс посмотрел на меня с заговорщическим видом.

– Корова которая всех перебивает.

– Что еще за корова, которая всех перебивает? – спросил Риз Джонс Боуэн.

– Му!

Последовала долгая пауза. Риз молча пригладил свою бороду.

– Ой, мне нравится. В этом есть что-то от дадаизма. Понимаете, я ждал, что меня перебьют, пока я буду говорить, ведь ты же – корова, которая всех перебивает. Но ты не сделал этого, чем удивил меня и позабавил. Я теперь весь день буду смеяться.

Они ведь наверняка специально вели себя так, ведь правда же? Они были злыми гениями, которые годами играли со мной. Но прежде чем мы успели вернуться к своим занятиям, которые в шутку называли работой, по лестнице поднялась доктор Фэрклаф, и, к моему ужасу (но не удивлению), Риз Джонс Боуэн остановился в дверях и повернулся к ней.

– Доктор Ф., хотите послушать хороший анекдот? – объявил он.

Она ответила ему молчаливым обескураживающим взглядом, но Риза не так-то просто было обескуражить.

– Тук-тук.

На мое удивление она тут же ответила лаконично и официально:

– Кто там?

– Корова, которая всех перебивает.

– Спасибо, но млекопитающие не входят в зону моих интересов. О’Доннелл, вчера вы прекрасно все организовали.

– Му? – неуклюже закончил Риз.

– Спасибо, – сказал я, стараясь не выдать своего удивления, ведь я впервые услышал от нее нечто, отдаленно напоминающее похвалу. Но у меня все равно ничего не вышло.

– Хорошо. Я надеюсь, что этот успех послужит для вас отличной мотивацией. Если нет, то я могу поставить банку с глюкозным сиропом в комнате отдыха.

– Ээ, думаю, в этом нет необходимости.

Доктор Фэрклаф стала внимательно рассматривать экран своего телефона. Мне даже стало любопытно, сколько секунд она обычно выделяла на то, чтобы проявить к кому-либо или к чему-либо интерес.

– А еще я одобряю ваш выбор… я про мистера Блэквуда. Изо всех, кто присутствовал на субботнем вечере, с ним наименее тягостно было общаться. Продолжайте отношения с ним и приводите его в следующем году.

– Чисто для справки, – мне не очень нравился такой расклад, – если я с ним расстанусь, меня уволят?

– Нет. Но я лишу вас глюкозного сиропа. – В этот момент ее телефон истошно запищал. – Надеюсь, вы все понимаете, что вас высоко ценят как сотрудников. А теперь мне пора.

Итак, убедившись в своей ценности в качестве сотрудника, я побрел в кабинет и стал разбираться с делами, которые необходимо было сделать после «Жучиных бегов». Нужно было отобрать фотографии с вечера и отправить их Ризу Джонсу Боуэну, чтобы он мог разместить их в соцсетях. Оплатить все, что еще не было оплачено. Извиниться или поблагодарить гостей в зависимости от обстоятельств. Со всем разобраться и расставить все точки над «i». И что особенно радовало мою меркантильную душонку, проконтролировать, кто из спонсоров сколько пожертвовал. Сам не знаю почему, но мне было очень приятно заниматься всей этой работой. И кажется, что новый, чуть более человечный стиль руководства доктора Фэрклаф был тут почти ни при чем.

Я даже потихоньку забронировал столик в Quo Vadis на следующий день после юбилея родителей Оливера. Да, это выглядело жутко сентиментально. Но в противном случае мне прямо по дороге домой от родителей пришлось бы напрямую спросить у него: «Привет, не хочешь стать моим настоящим, а не фиктивным парнем?» Но мне казалось, что этого было… недостаточно? Или, напротив, это было уже слишком. Итак, что же выбрать: показать Оливеру, что мне на него наплевать, или выставить себя перед ним жутковатым чудиком? На самом деле оба варианта были ужасными. Блин.

Это было так сложно. Романтические отношения вообще ужасно сложны. Как люди умудряются их поддерживать?

А самое главное, как Оливер видел для себя эти романтические отношения? Я мог бы спросить у Бридж, но она наверняка посоветовала бы прокатить его на лодочке по Сене при свечах (и нет, это не эвфемизм) или спасти его сестру, которую захочет обесчестить распутный повеса. Но я не мог сделать ни того, ни другого. К тому же я был уверен, что у него нет сестры.

Стоп. А была ли у Оливера сестра? Он бы наверняка рассказал мне, если бы была, но ведь я мог и забыть, потому что тогда мне было все равно. Кажется, он говорил, что у него есть брат? И в этот момент я понял, как мало на самом деле знал о нем. То есть я знал, что он сексуальный и милый, что работает барристером и любит, когда я… Ладно, это бы мне все равно никак не помогло. Но он познакомился с моей мамой и отцом, несколько раз видел меня плачущим. Как получилось, что из нас двоих я раскрылся перед ним, а он передо мной – нет?

К тому же меньше чем через неделю мне предстояло познакомиться с его семьей, и каким же я буду дерьмовым парнем, если ничего заранее о них не узнаю? А потом ко мне подойдет его дядюшка и спросит: «А, вы, наверное, познакомились с Оливером в одной команде по водному поло?», а я отвечу: «Какому еще поло?»

Ну ладно. У меня родился новый план.

Я покажу Оливеру, как он для меня важен, постараясь выудить у него хотя бы минимум информации о его жизни. К сожалению, он знал, как меня отвлечь. Причем ему было известно несколько способов.

Итак, в четверг вскоре после полуночи я упал Оливеру на грудь и, признаюсь, не самым тактичным образом поинтересовался:

– А расскажи-ка мне о своей семье.

– Мм, – похоже, он смутился, но именно на такую реакцию я и рассчитывал, – прямо сейчас?

– Не обязательно прямо сейчас. Но, может, ты сделаешь это до воскресенья? До того, как я с ними встречусь?

Он нахмурился.

– И давно это пришло тебе в голову? Честно говоря, я немного обеспокоен.

– Дня два назад. Я иногда думаю об этом. И, – быстро добавил я, – мне кажется, пришло время все выяснить.

– Понятно.

– Не то чтобы… я… – Ого, как, оказывается, это было сложно – интересоваться жизнью другого человека. – Я думал, было бы здорово… узнать о тебе побольше?

Обычно Оливеру нравилось, когда я лежал, распластавшись на нем, но сейчас он слегка подвинул меня в сторону, словно хотел затолкать куда-нибудь в дальний угол.

– Ты и так уже почти все знаешь.

– Что? Мне известно только, что ты безупречный юрист-вегетарианец, большой чистюля, регулярно ходишь в спорт-зал и отлично готовишь французские тосты.

– Люсьен, тебя что-то беспокоит? Надеюсь, что теперь, когда твой благотворительный вечер закончился, ты не чувствуешь себя запертым в ловушке из-за того, что по-прежнему встречаешься со мной?

Я подскочил, будто ужаленный.

– Нет. Нет, конечно. Рядом с тобой я чувствую себя невероятно счастливым и хочу, чтобы мы оставались вместе. Но у тебя ведь есть, наверное, какие-то страхи? Когда ты в последний раз плакал? Какое у тебя самое любимое место в мире? О каком из своих поступков ты больше всего сожалеешь? Ты играешь в водное поло?

Он с опаской посмотрел на меня, в полумраке его лицо казалось монохромным.

– Нет, я не играю в водное поло. С чего ты взял?

Честно? Потому что он мне нравился намного больше, чем кто-либо до него. Потому что мне ужасно хотелось точно так же нравиться ему. Потому что меня переполняли такие сильные чувства, что их невозможно было выразить словами.

– Наверное, я просто перенервничал. И не хочу, чтобы твои родители сочли меня придурком.

– Тебе не о чем переживать. – Он снова заключил меня в объятия, и я радостно приник к нему. – Речь ведь о семейном празднике, а не о собеседовании на интересную вакансию.

– Все равно. Я должен быть во всеоружии. Не могу же я пойти туда без подготовки и все заранее не распланировав.

Я думал, что мои слова о том, что мне нужно было подготовиться, убедят его. Но, кажется, мои надежды не оправдались, и он отреагировал без особого энтузиазма.

– Ну хорошо. Что, по-твоему, тебе нужно знать?

– Даже не знаю. – Ты ставишь меня в очень неловкое положение, Оливер. – Кто там будет?

– Разумеется, мои родители: Дэвид и Мириам. Папа работает в бухгалтерской сфере. Мама преподавала в Лондонской школе экономики, но когда я родился, ушла с работы.

Мне это не особенно помогло.

– Ты уже рассказывал мне это в нашу первую встречу.

– Но не можем же мы все быть детьми скандальных рок-легенд.

– Нет, я понимаю. Но все же… кто они? Чем интересуются? Есть у них какие-то особенные черты характера?

– Люсьен, – замечательно, теперь его голос звучал почти раздраженно, – они же мои родители. Отец – большой любитель гольфа. Мама много занимается благотворительностью.

Я совсем упал духом. Из-за меня Оливер расстроился, и это было ужасно, но я зашел уже слишком далеко и поздно было идти на попятную: мне нужно было выяснить о предстоящем мероприятии как можно больше.

– А твой брат? Он тоже приедет?

– Да. Кристофер будет там. – Оливер вздохнул. – И Мия тоже. Полагаю, они прилетят из Мозамбика.

– Ты… – я надеялся, что не испорчу все окончательно, – ты говоришь об этом без особой радости.

– Мой брат очень… многого добился. Рядом с ним я чувствую себя неуверенно.

– Ты тоже успешный, – заметил я. – Ты же чертов барристер.

– Да, но я не бывал в горячих точках и не спасал человеческие жизни.

– Благодаря тебе люди могут рассчитывать на справедливое представительство в суде.

– Вот видишь? Даже в твоей формулировке это звучит как нечто скучное и неинтересное.

– Это потому, что я – не ты. Когда ты рассказываешь о своей работе, твои глаза горят, и сразу видно, насколько это для тебя важно. Знаешь, в такие моменты мне хочется просто наброситься на тебя.

Он покраснел.

– Только, пожалуйста, не говори ничего такого на празднике.

– Ты шутишь? Конечно, именно это я и собирался заявить на празднике. Первое, что скажу твоей маме: «Здравствуйте, Мириам, я – Люк, и мне ужасно нравится трахаться с вашим сыном». – Я закатил глаза. – Вообще-то, Оливер, я знаю, как вести себя в приличном обществе.

– Прости, я устал. Люсьен, уже поздно, а мне завтра выступать в суде.

– Нет, это ты меня прости. Я странно себя веду и не даю тебе спать.

Несмотря на то, что этот наш задушевный разговор в постели обернулся полным провалом, в основном по моей вине, Оливер, как обычно, обнял меня и прижал к себе. Так что все было хорошо, правда? И все равно я никак не мог отделаться от чувства тревоги и не мог понять, откуда эта тревога взялась, почему возникла. И уж тем более не знал, как с ней совладать. Возможно, проблема заключалась в том, что никаких проблем вообще не было, но я настолько не привык к такому положению вещей, что мой мозг пытался что-нибудь выдумать.

Пошел ты куда подальше, мой мозг.

Я расположился поуютнее рядом с моим безупречным юристом-вегетарианцем и велел себе заснуть.

Глава 44

Когда Оливер сказал, что его родители живут в Милтон-Кинсе, я думал, что речь шла о каком-нибудь частном доме в черте города. Но никак не ожидал увидеть маленький изящный особнячок в предместье Милтон-Кинса в окружении бескрайних полей и лугов.

Оливер, как всегда, боялся опоздать, поэтому мы приехали раньше всех и минут сорок пять сидели в машине, чтобы появиться на пороге в более-менее приемлемое время. И я повел себя очень по-взрослому и не стал кое-коему выговаривать о том, что я его предупреждал и что именно этим все и закончится.

В конце концов мы оказались в саду позади дома, который был недостаточно большим, чтобы его можно было назвать «парком при усадьбе», но все равно довольно просторным, чтобы проводить в нем до абсурдного многолюдные праздники. Сад был изысканно украшен красивыми рубиновыми флажками, в центре располагался большой элегантный шатер, и повсюду ходили официанты с подносами, на которых стояли бокалы шампанского и канапе (и никаких волованов). Алкоголь был дорогим, но подобран со вкусом, без явного желания пустить пыль в глаза. И я уже чувствовал, как мой галстук начинает слишком сильно сдавливать мне шею.

Мириам и Дэвид Блэквуды выглядели именно так, как в моем представлении и могла бы выглядеть супружеская пара, которых зовут Мириам и Дэвид Блэквуды. Они чем-то напоминали товары в элитном гастрономе: выглядели так же, как и все остальные люди, но чуточку лучше. Я хотел взять Оливера за руку, но промахнулся, пока мы шли по лужайке к его родителям, которые мило беседовали с небольшой группой людей в возрасте от пятидесяти до шестидесяти лет.

– С юбилеем, – сказал Оливер, целуя мать в щеку и пожимая руку отцу.

– Оливер, – Мириам поправила его галстук, – мы так рады, что ты смог приехать. – Она повернулась к одному из гостей: – В последнее время у него было много сложностей на работе, я даже боялась, что он до нас не доберется.

Оливер слегка подвинулся в мою сторону.

– Мама, у меня на работе все нормально.

– Ой, малыш, я не сомневаюсь, что ты прекрасно со всем справляешься. Я просто переживаю за тебя. – И снова она посмотрела на кого-то из гостей. – Он совсем не похож на своего брата. Кристофера трудности только вдохновляют.

– Я понимаю, но сейчас у меня правда все в порядке. – С этими словами Оливер слегка подтолкнул меня вперед. Совсем чуть-чуть, так что нельзя даже было сказать, что он меня толкнул. – Это мой парень, Люсьен О’Доннелл.

– Оливер – гей, – любезно пояснил гостям отец Оливера.

Я удивленно посмотрел на Оливера.

– Правда? Ты никогда мне этого не говорил.

Моя попытка пошутить явно провалилась, но, по крайней мере, я ее все-таки предпринял.

– И чем вы занимаетесь, Люсьен? – спросила Мириам после такой долгой паузы, что она показалась мне неловкой.

– Я работаю в благотворительной организации, которая пытается спасать жуков-навозников.

– Что ж, – сказал один из гостей, которого я принял за дядю Оливера, чересчур веселым тоном, – по крайней мере, вы не очередной чертов адвокат.

Мириам смерила говорившего холодным взглядом.

– Ну что ты, Джим. Оливер много работает, да и не можем же мы все быть врачами.

– Много работает над тем, чтобы выпускать на свободу преступников. – Улыбка Дэвида говорила о том, что он шутит. Но его взгляд утверждал обратное.

Я уже открыл рот, чтоб возразить ему, но затем вспомнил, что моя задача заключалась лишь в том, чтобы произвести на всех приятное впечатление, к тому же я не раз видел, что Оливер намного лучше меня мог защитить свою профессию от нападок.

– Кристофер еще не приехал? – спросил он. – Хочу с ним поздороваться.

– Он в доме, ждет, пока его жена переоденется. – Дэвид указал пальцем в строну дома. – Они весь день провели в дороге.

– Они участвовали в ликвидации стихийного бедствия, – добавила Мириам, но я так и не понял, о чем шла речь.

Дэвид кивнул.

– В Мозамбике.

– Да, я знаю. – Голос Оливера звучал непривычно раздраженно. – Он написал мне письмо.

– Тем не менее, – весело продолжил Дэвид, – теперь, когда они решили завести детей, ей придется меньше заниматься подобными вещами.

Мириам снова обратилась к своей маленькой аудитории:

– Честно говоря, до того как Кристофер познакомился с Мией, мы уже смирились с тем, что у нас не будет внуков.

Я открыл рот, а затем снова закрыл его. Моя прошлая шутка не имела успеха, и если бы я сказал, что геи тоже могут иметь детей, это вряд ли кому-нибудь понравилось бы. Но раз Оливер смог вытерпеть Кларков, я тоже должен был вытерпеть все это.

Должен и смогу это сделать.

– Я… я пойду поищу Кристофера. – С этими словами Оливер развернулся и направился к дому.

У меня не было выбора, кроме как последовать за ним.

– С тобой все в порядке? – поинтересовался я.

Он посмотрел на меня с легким раздражением.

– Разумеется. А почему ты спрашиваешь?

– Ну… потому что это было… ужасно?

– Люсьен, не нужно все усложнять. Мои родители принадлежат к другому поколению. Мама очень переживает за меня, а папа старается всегда говорить то, что думает.

Я вдруг осознал, что дергаю его за рукав.

– Прости, но моя мама принадлежит к тому же поколению.

– Да. Но твоя мама – весьма необычный человек.

– Да, но она… но она… – Мне отчаянно хотелось что-нибудь сказать ему… нечто такое, что ему точно стоило понять, но я не знал, что именно. – Она не стала бы говорить ничего подобного.

Оливер резко остановился.

– Родители воспитали меня. Отец работал в поте лица, а мама отказалась от своей карьеры. Я не хочу спорить с тобой, тем более здесь и сейчас, но я буду тебе очень благодарен, если ты не станешь оскорблять моих родителей в их же собственном доме.

– Оливер, прости меня. – Я повесил голову. – Я не хотел. Я ведь пришел, чтобы поддержать тебя.

– В таком случае… – он жестом дал мне понять, что этот разговор окончен, – постарайся принять все таким, как есть. Это моя жизнь. Она не похожа на твою. Но я прошу тебя отнестись к ней с уважением.

Я хотел возразить, что эта жизнь, похоже, не особенно уважала его.

Но не осмелился.

Мы поднялись на террасу, когда из дверей вышла пара, которую по возрасту и внешнему виду можно было принять за Кристофера и Мию. Мужчина был очень похож на Оливера, только немного выше ростом, его голубые глаза были чуть ярче, а волосы – немного светлее. Своим немного неряшливым видом и аккуратной трехдневной щетиной он производил впечатление человека, который хотел подчеркнуть, что был слишком занят спасением чужих жизней и у него просто не осталось времени для таких мелочей, как бритье. Его жена, напротив, была маленького роста, с милым, но решительным лицом и носила на редкость практичную короткую стрижку под мальчика.

Оливер поприветствовал брата странным коротким кивком.

– Кристофер.

– Привет, Олли! – улыбнулся его брат. – Как там твои законы?

– Как всегда. А как твоя медицина?

– В данный момент чертовски много работы. Если честно, то я жутко вымотался. – Он с досадой посмотрел на лужайку. – Даже не верится, что нам пришлось тащиться сюда ради этого.

У Оливера дернулось одно веко.

– Конечно, они хотели, чтобы ты приехал. Они ведь так гордятся тобой.

– Но не до такой степени, чтобы позволить мне остаться там, где я сейчас нужен, и заниматься тем, что внушает им такую гордость.

– Да, да, мы все знаем, какая у тебя особенная и важная работа. Но и для встреч с родными можно иногда выкроить немного времени.

– Олли, ради всего святого! Почему ты…

– Здравствуйте, – объявил я. – Меня зовут Люк. Я – парень Оливера. Работаю в благотворительной организации. Рад с вами познакомиться.

Мия отцепилась от своего мужа и с энтузиазмом пожала мне руку.

– Рада познакомиться. Прошу простить нас. Мы провели в самолете тринадцать часов. Сейчас вам может показаться, что я хвастаюсь своим увлекательным стилем жизни с долгими перелетами, но на самом деле я чувствую себя так, словно много часов подряд просидела в металлическом ящике.

– Боже. – Кристофер пригладил волосы. – Я ужасный засранец, правда?

– Да, – согласился Оливер. – Это так.

– Мне напомнить тебе, что ты сам так спешил устроить мне разнос, что даже забыл представить своего парня? – усмехнулся Кристофер.

– Все в порядке, – я махнул рукой, надеясь, что этот жест поможет мне разрядить обстановку, – Оливер уже все мне о вас рассказал, поэтому я и сам мог себя представить.

– Олли рассказал вам о нас? – Глаза Кристофера озорно заблестели. – И что же он такого сказал?

Упс.

– Эм… что вы – врачи? Что были в… я хотел сказать в Мумбаи, но, наверное, это не так. Что вы милые люди, и он очень за вас переживает.

– Да, если он и правда сказал вам что-то из этого, то можете считать, что вам повезло.

– Прости, Кристофер, – сказал Оливер таким холодным голосом, которого я никогда у него не слышал. – Но обсуждать тебя не так уж интересно.

– Твои слова могли бы задеть меня, но мне хорошо известно, что ты никогда ни о ком ничего не рассказываешь. Про Люка ты сообщил нам чуть больше, чем про своих шестерых последних парней. Ты, по крайней мере, назвал нам его имя.

Я приложил руку к груди.

– Вот теперь я чувствую себя совершенно особенным.

– Так и есть. – Своей улыбкой Мия словно пыталась растопить ту ледяную глыбу, которая образовалась между братьями. – И он упомянул о вас, хотя мы его даже не спрашивали.

Кристофер слишком пристально рассматривал меня, так что я даже испытал некоторую неловкость.

– Он не похож на твоих предыдущих, Олли. Но это, возможно, даже хорошо.

– Тебе, наверное, сложно в это поверить, – ухмыльнулся Оливер, – но я выбираю себе романтические увлечения не для того, чтобы получить твое одобрение.

– Верно. – Кристофер умел делать эффектные паузы. – Ты выбираешь их, чтобы получить одобрение мамы и папы.

Воцарилась глубокая противная тишина.

– Папа сказал, – спокойным тоном заметил Оливер, – что вы хотите ребенка.

Снова последовала пауза, и она была еще отвратительнее.

Наконец, Мия бросила раздраженный взгляд на своего деверя.

– Отстань, Оливер. Я хочу выпить.

С этими словами она ушла.

– Что, черт побери, – набросился на Оливера Кристофер, – ты себе позволяешь, лицемерный маленький гаденыш?

Оливер сложил руки на груди.

– Это был совершенно обычный вопрос.

– Нет, он провокационный, и ты об этом знаешь.

– В нем не будет ничего провокационного, если ты перестанешь дразнить родителей возможным появлением внуков.

– Ты не…

– Да, именно так все и обстоит. Тебе невыносима мысль, что они перестанут поклоняться твоей персоне.

Да, это было забавно. И я вроде как приехал сюда, чтобы поддержать Оливера, но я не мог смотреть на то, как мерзко он вел себя по отношению к брату. Который, к слову сказать, вел себя не лучше. Но это было уже чересчур.

– Знаете, – я заставил себя вмешаться в их разговор, – наверное, мне тоже надо выпить.

И пока они не успели меня остановить, я быстро направился к шатру.

Глава 45

Я нашел Мию в самом углу, в каждой руке она держала по бокалу шампанского.

– Отличная мысль, – поддержал я ее и тоже взял два бокала.

Она с грустью посмотрела на меня и сказала:

– Ваше здоровье.

Мы дважды чокнулись. А потом молча выпили.

– Думаю, – сказала наконец Мия, – сегодня все будет еще хуже, чем обычно.

Боже, помоги мне.

– Как обычно?

– Они вечно препираются.

– Я никогда еще не видел Оливера таким.

– И Крис ведет себя так только с Оливером. – Она пожала плечами. – Это какие-то их семейные дела.

Я одним глотком допил шампанское из второго бокала и подумал о том, не стоит ли пойти за третьим. Если честно, я почти разозлился на Оливера за то, что он, в сущности, не подготовил меня ко всему этому. С другой стороны, я понимал, почему он так поступил, и одно это вызывало во мне жалость к нему.

– Мне кажется, – я старался аккуратно подбирать слова, – Оливеру приходится нелегко, потому что Дэвида и Мириам явно больше устраивает жизненный выбор Кристофера.

– Ха! – Мия тоже осушил свой бокал.

– Возможно, я что-то упускаю из вида?

– Конечно, они поддерживают нас. – У меня сложилось впечатление, что Мия была так же осторожна в своих высказываниях, как и я. – И они делают все, чтобы Кристофер не забыл про эту их поддержку. Ладно, извините, что я накричала на вашего парня. Я обычно не такая… Хотя, может, и такая, но к черту! Блэквуды будят во мне самые худшие чувства.

– Да, и я начинаю понимать, почему. Тем не менее, – быстро добавил я, – Дэвид в самом деле говорил про детей.

Она стала ковырять большим пальцем ноги идеально ухоженный газон.

– Я не сомневаюсь. И все равно со стороны Оливера это было мерзко.

– Он… он… похоже, сегодня у него не самый удачный день.

– Я вижу, как сильно он вам нравится. И все равно я пока не готова его простить.

– Как я понимаю… Господи, даже не знаю, как об этом спросить!

– Это не такой уж и деликатный вопрос. Потому что, по крайней мере, с моей стороны все предельно ясно. Мы не хотим детей. А Дэвид и Мириам мечтают, чтобы у нас были дети, и считают, что их мнение не менее важно, чем наше.

– Да… это паршиво.

– Особенно теперь, когда они начали настоящую холодную войну. Они думают, это просто вопрос времени и Кристофер обязательно почувствует себя виноватым в том, что разочаровал их, а я злюсь на него из-за того, что он не хочет разобраться со всем этим раз и навсегда.

– Если честно, мне кажется, что с такими людьми непросто будет разобраться.

Она пожала плечами.

– Ой, так было с самого начала. И меньше всего мне хочется, чтобы у него возникла мысль, что в какой-то момент придется выбирать между родителями и женой.

– Мне кажется, – я рискнул улыбнуться, – это очевидно: с вами ему намного лучше, чем с ними, так что, может, это и к лучшему?

Она рассмеялась.

– Милая идея, но он уже почти тридцать лет старается добиться их одобрения. От таких привычек непросто избавиться.

– Мне трудно судить. Мой отец бросил меня, когда мне было три года.

– А я ужасно рада, что мои родители – нормальные и уравновешенные люди.

– Постойте. Такие существуют?

Прежде чем она успела ответить, Оливер и Кристофер заглянули в шатер, и я с радостью отметил, что вид у обоих был немного сконфуженный.

– Олли хочет кое-что сказать, – сказал Кристофер несколько агрессивным для столь нейтрального заявления тоном.

Оливер неловко переминался с ноги на ногу.

– Мия, мне очень жаль. Я был зол и сболтнул лишнего. Я не должен был так поступать.

– Все в порядке, – махнула рукой Мия. – Я же видела, какие гадости тебе наговорил Крис.

– Эй, – возмутился Кристофер, – ты ведь должна быть на моей стороне!

– Да черт возьми, зачем тебе вообще нужны какие-то гребаные стороны?

Я с довольным видом подошел к Оливеру и сунул свою руку ему в ладонь.

– Ты не хочешь… показать мне тут все?

– Конечно, Люсьен. Прости, что я тебя бросил.

– На самом деле я боялся, что ты решишь, будто я сбежал от тебя. Но то, что происходило около дома, очень напоминало знаменитую перестрелку у корраля «О-Кей»[76], и я боялся попасть под перекрестный огонь вашей полемики.

– Я… я… я даже не знаю. Но понимаю, что вел себя ужасно. – Он оглянулся и посмотрел на свою невестку. – Мия, извини меня. Такого больше не повторится.

Мы покинули шатер и решили пройтись, и при других обстоятельствах это стало бы чудесной прогулкой по саду. День был ясным и солнечным, я напился шампанского, благоухали цветы, порхали бабочки, но Оливер был весь напряжен и вибрировал, как массажер для простаты, только вот в этом не было ничего забавного.

– Прости, – повторил он, наверное, уже в тысячный раз. – Я не должен был приводить тебя сюда.

– Да ладно. Я не так уж плохо себя веду.

– Нет, я веду себя отвратительно и не хочу, чтобы ты видел меня таким.

– Оливер, ты много раз был свидетелем моих срывов. Так что я как-нибудь переживу твое брюзжание на этой вечеринке.

Он напрягся еще больше.

– Я так и знал, что не должен был надевать эту рубашку.

Проблема была в том, что то же самое он говорил обо всех остальных рубашках – а он перемерил их двенадцать штук, из-за чего мы едва не провалили задачу приехать намного раньше времени.

– До недавнего момента с рубашкой все было в порядке. – Я остановился и развернул его лицом к себе. – Ты ведь знаешь, что мы можем уехать, если хочешь?

Он посмотрел на меня так, словно я предложил ему совершить коллективное самоубийство.

– Но мы только приехали. Да и что подумают родители?

– В данный момент мне все равно. Я просто вижу, как ты здесь несчастен.

– Я не несчастен. Ведь это годовщина свадьбы моих родителей. Но у меня… все не очень хорошо получается.

Я не знал, как донести до него мысль, что все это происходит из-за того, что родители относятся к нему по-свински. Я даже не был уверен, что мне стоит это говорить. Поэтому решил ответить ему по-другому:

– Мне кажется, дело не в тебе. Кристофер тоже вел себя не лучшим образом.

– Кристофер всегда ведет себя идеально. По крайней мере, до тех пор, пока так считают родители.

– Ты хочешь сказать, за исключением тех моментов, когда они настаивают на том, чтобы он завел себе детей, хотя он не желает этого делать?

– На самом деле это направлено против меня, а не против него. Мои родители с пониманием относятся к моей сексуальности, но я все равно вижу, как они разочарованы.

– Послушай, – я взмахнул руками, – я рассуждаю чисто гипотетически и наши отношения еще находятся не на той стадии, чтобы заводить об этом разговоры, но если ты хочешь детей, ты можешь их иметь.

– Ты имеешь в виду усыновить ребенка? Но это не одно и то же. По крайней мере, с точки зрения моих родителей.

Ладно, похоже, я угодил в очередной тупик. И нужно было поскорее оттуда выбираться.

– Теперь ты понимаешь, почему важно иметь друзей среди квиров? Если бы у тебя было больше таких знакомых, ты мог бы договориться с какой-нибудь лесбиянкой.

– Люсьен, если ты так шутишь, то это не лучший вариант.

– Прости, я несу чушь. Я пытался сказать, что ты можешь жить так, как хочешь. И ожидания твоих родителей не должны на тебя влиять. Я готов поспорить на любую сумму, что Крис и Мия сейчас говорят примерно о том же самом.

– Очень сильно в этом сомневаюсь, – холодно ответил он.

– Ой, да ладно…

Над террасой, где Дэвид и Мириам стояли с сосредоточенными лицами людей, готовящихся произнести речь, разнесся звон бокала, о который ударили вилкой. Супер!

– Спасибо, – начал Дэвид, – спасибо, что помогаете нам с Мириам отмечать нашу рубиновую свадьбу. Я помню тот вечер много лет назад, когда я вошел в комнату отдыха в Лондонской школе экономики и увидел прямо напротив себя самую очаровательную женщину на свете. И тогда я подумал: «Вот леди, на которой я женюсь». – Он сделал паузу. Похоже, это была шутка, правда? И эта его шутка надвигалась на нас, как неумолимый товарный поезд. – А Мириам сидела через два стула от нее.

Мы все послушно засмеялись. Кроме дяди Джима, которого, похоже, эта шутка развеселила совершенно искренне.

– Разумеется, я не сразу с ней поладил, ведь всем известно – Мириам, скажем так, женщина строгих убеждений. Но после того, как я стал во всем с ней соглашаться, она постепенно оттаяла.

Снова вежливый смех. А я боялся, что еще немного и дядя Джим описается от хохота.

– За сорок лет нашего брака нам посчастливилось произвести на свет двух сыновей…

«…а также Оливера и Кристофера», – пробормотал я себе под нос.

– …а также Оливера и Кристофера. Но если серьезно, то мы ужасно гордимся нашими мальчиками. Один из них стал врачом, второй – юристом, но при этом ни один не зарабатывает нормальных денег.

Опять смех. Дядя Джим, хохоча, даже хлопнул себя по ляжкам.

– С годами наша семья продолжила расти. Недавно в ней появилась очаровательная Мия – жена Кристофера и также наша последняя надежда на внуков, так как Оливер оказался конченым мужеложцем.

Я с трудом сдержал глубокий вздох. Конечно, ироничная гомофобия – это еще не самое страшное, что может быть.

– Но довольно о мальчиках, – продолжал Дэвид. – Ведь сегодня праздник у нас с Мириам. И я не могу даже мечтать о жене прекраснее, чем она. То есть мечтать я, конечно, мог, но вряд ли бы получил. – Он поднял вверх бокал: – За Мириам.

Мы покорно повторили: «За Мириам».

– За Дэвида. – Мириам хотя бы избавила нас от длинных речей.

«За Дэвида», – эхом подхватили мы.

Я между тем обнял Оливера за талию и стал искать местечко, где мы могли бы спрятаться.

Глава 46

День тянулся невыносимо, мучительно долго, как собака с глистами, катающаяся на попе по дороге. Я коротал время вместе с Оливером и со смиренным видом слушал, как он вежливо общался с друзьями и родственниками. Занятие это было охренеть какое скучное, но все бы ничего, если бы после каждой такой беседы он не вел себя все тише, а лицо его не становилось все несчастнее. Возможно, я выпил слишком много шампанского, но, честное слово, у меня было такое чувство, будто я теряю его. И мне хотелось только одного: отвезти его домой, где он смог бы вести себя как угодно: быть чопорным, или сварливым, или смешным, или даже втайне развратным. Потому что дома он снова стал бы моим Оливером.

Наконец, мы опять оказались на террасе, где Мириам и Дэвид принимали подношения от гостей, расположившись на роскошной садовой мебели. Оливер и Кристофер преподнесли им свой совместный подарок: серьги с рубинами для Мириам и рубиновые запонки для Дэвида. Оба подарка были вручены с неуклюжим чувством исполненного долга и приняты с самодовольной благодарностью. Да, это было то еще веселье.

– Оливер, дорогой, – Мириам похлопала по сиденью рядом с собой, – я так рада, что мы можем с тобой пообщаться. – Она посмотрела на дядю Джима, который постоянно вертелся вокруг них: – Знаешь, он так мало с нами общается. Кристофера хотя бы еще можно понять – он вечно где-то далеко, спасает детишек на каких-то ужасных малярийных болотах.

Оливер сел рядом с ней. Для меня там места не нашлось, поэтому я примостился на ручку скамейки, чем вызвал неодобрительные взгляды. На мгновение я подумал было встать из уважения, но я весь день боролся с желанием забить на все правила приличия, и вот такой момент, наконец, настал.

– Прости, мама, – сказал Оливер. – Знаю, я не спасаю детишек, но у меня тоже много дел.

Мириам быстро бросила на меня взгляд, но затем тут же отвела его.

– Я понимаю. А что случилось с твоим предыдущим другом?

– Мы с Эндрю расстались.

– Как жаль. Он показался мне таким милым молодым человеком.

– У нас с ним ничего не вышло.

– Наверное, – она сделала паузу, которая прозвучала весьма неделикатно, – в твоем положении все это немного сложно. Тебе ведь приходится быть особенно осторожным.

– Я… я не уверен, что дело было именно в этом.

– Что ж, тебе виднее, милый, – теперь пришло время похлопать сына по колену. – Я просто переживаю, ведь я твоя мать. А в газетах печатают такие ужасные истории.

– У меня все замечательно. Правда. И, думаю, у нас с Люсьеном все хорошо.

– У тебя такой усталый вид.

Да, потому что прошлую ночь он почти не спал. Ворочался, крутился, а в три часа ночи отправился на пробежку. Вместо того, чтобы заняться более волнующими и сексуальными делами.

– Я же сказал тебе, – Оливер сморщил лоб, – у меня все замечательно.

Мириам быстро заморгала, словно хотела сказать: «Я стараюсь не расплакаться, но это так трудно, потому что ты ведешь себя со мной ужасно».

– Ты этого не поймешь, ведь у тебя никогда не будет детей, но мне очень тяжело видеть, как мои мальчики совершенно не думают о себе.

– Оливер, ради всего святого, – резко бросил Дэвид, – перестань расстраивать свою мать.

Оливер совсем сник.

– Прости, мама.

– Она стольким ради тебя пожертвовала. Прояви хоть немного благодарности. И кстати, она права. Когда ты в последний раз стригся?

Прежде чем Оливер успел ответить – и я очень надеялся, что в свете сложившихся обстоятельств он попросит оставить его в покое, – дядя Джим решил, что пришло время разрядить обстановку. Хлопнув своего брата по спине, он разразился остервенелым смехом.

– Может, он слишком занят со своим новым дружком?

Я удивился, как после такого Оливер не заехал ему по лицу.

– Да, у Люсьена тоже очень важная работа, поэтому мы действительно оба были заняты.

– Тебе надо быть осторожнее. – Дядя Джим принялся слишком уж страстно лапать своими руками Оливера. – Если немного потолстеешь, он бросит тебя, как и все предыдущие.

– Я не брошу его, – решительно заявил я, возможно, слишком громким голосом. – Он потрясающе выглядит. И мы очень счастливы.

Его мать снова поправила галстук Оливера и тихо вздохнула.

– Может, все дело в рубашке? Ты же знаешь, что голубой цвет тебе не очень идет, милый.

– Прости. – Я уже не думал, что Оливеру удастся сникнуть еще больше, однако это произошло прямо у меня на глазах. – Я боялся опоздать, поэтому одевался в спешке.

– Если захочешь переодеться, у нас до сих пор осталось кое-что из твоих вещей.

Я увидел, как Оливер весь съежился.

– Я уехал, когда мне было семнадцать. Не думаю, что они мне подойдут.

Дядя Джим снова захохотал от души.

– Ты теперь понимаешь, что я хотел сказать? Тебе уже почти тридцать. Не успеешь и глазом моргнуть, как разжиреешь.

– Джеймс, оставь мальчика в покое, – снисходительно сказал Дэвид. Однако же сам своему совету последовать не захотел. – И все же, Оливер, скажи, когда ты, наконец, займешься какими-нибудь полезными делами?

Я попытался поймать взгляд Оливера, но он уставился на свои сжатые руки.

– Я стараюсь хорошо зарекомендовать себя в суде, а там уж посмотрим, что из этого получится.

– Ты ведь знаешь, мы просто хотим, чтобы ты был счастлив, мой милый, – сказала Мириам. – Но ты действительно хочешь этим заниматься?

Оливер с тревогой посмотрел на нее.

– Ч-что вы имеете в виду?

– Она хочет сказать, – объяснил Дэвид, – что если ты в самом деле решил посвятить этому свою жизнь, тебе необходимо приложить чуть больше усилий. Я разговаривал с Дугом из моего клуба, и он сказал, что ты уже должен был получить звание королевского адвоката.

– Но это практически невозможно.

– Дуг иного мнения. Он сказал, что один его знакомый, примерно твоего возраста, уже получил это звание.

– Простите, – неожиданно вмешался Кристофер, – но это не тот самый Дуг, который советовал нам не соглашаться на работу в Сомали из-за риска заразиться Эболой? Теперь он, оказывается, эксперт не только в инфекционных болезнях, но и в юриспруденции?

Мириам фыркнула.

– Я понимаю. Представители вашего поколения считают, что наше поколение ни в чем не разбирается.

– Я не это хотел… а, ладно, забудьте.

– В любом случае, – пробормотал Оливер, – я надеюсь получить повышение, но в этом случае мне, возможно, придется уехать из Лондона.

Для меня это стало новостью. Впрочем, сейчас был не самый подходящий момент обращать на это внимание. Но меня сильно встревожила одна только мысль о том, что Оливер будет жить где-то еще, а не в своем до абсурдного милом доме в Клеркенвелле, где, кажется, всегда пахло французскими тостами, даже когда он не готовил их.

Дэвид сложил руки на груди.

– Оливер, я не думал, что воспитал тебя слабаком.

В тот же момент его супруга воскликнула:

– Что же мы будем делать, когда оба наших сына окажутся так далеко от нас? Ты ведь поедешь на север, не так ли? Ты всегда говорил, что хотел переехать на север.

– Я пока никуда не еду, – в отчаянии ответил Оливер.

Если бы разочарованный вздох Дэвида оказался чуть более нарочитым, он бы лишился чувств от недостатка кислорода.

– Мы знаем об этом, сынок. В том-то и проблема.

– Ради бога, прекратите уже! – Помогите! Это сказал я и тут же пожалел о своих словах. Но все так пристально уставились на меня, что пришлось продолжить свою мысль: – Разве вы не видите, что расстраиваете его?

Воцарилась такая тишина, которую хотелось нарушить воплями.

Затем Мириам смерила меня неодобрительным взглядом, в котором я, к своему ужасу, увидел еще и явное презрение.

– Почему вы считаете возможным указывать, как нам говорить с нашим сыном?

– Я этого не делаю. Я просто говорю о том, что видно невооруженным глазом. Вы безо всяких на то причин унижаете Оливера.

– Люсьен, перестаньте. – Дэвид встал со своего места, но особого впечатления на меня это не произвело – ведь он был почти на фут ниже меня ростом. – Мы знаем его намного дольше, чем вы.

Теперь уже не было смысла идти на попятную.

– Да, но вы все равно ведете себя как последние засранцы.

Мириам снова сморщилась, словно собиралась расплакаться.

– Оливер, как ты мог привести в наш дом этого человека?

Оливер ничего не ответил. И я его понимал, потому что сам задавался тем же самым вопросом.

– Оставьте его в покое! – Черт… я даже не знал, что умею так рычать. – Значит, я вам не понравился? Но знаете что? Мне наплевать. Меня это не волнует. Меня волнует то, что вы позвали моего парня на этот праздник и теперь издеваетесь над ним. А он слишком вежлив и слишком долго терпел от вас унижение, поэтому не может сказать вам, чтобы вы от него отстали. Так вот… хмм… Катитесь-ка вы на хрен!

Я не знал, какой реакции мне стоит ожидать. Разумеется, было бы здорово, если бы они вдруг одумались и сказали: «Ой, вы правы, мы сейчас пойдем и пересмотрим всю нашу систему ценностей», но, вероятно, этот поезд ушел в тот момент, когда я послал их на хрен.

– Убирайтесь из моего дома! – Реакция Дэвида была предсказуемой и вполне закономерной.

Я проигнорировал его крики, соскользнул с ручки скамейки и встал напротив Оливера. Он даже не посмотрел на меня.

– Прости. Я все испортил. И прости, что так часто сегодня ругался. Ведь когда мне понадобилась твоя помощь, ты был таким потрясающим. Ты, – я судорожно вздохнул, – ты самый лучший человек изо всех, кого я знаю. И я не могу сидеть и смотреть, как тебя заставляют усомниться в этом. Пускай даже эти люди – твои родители.

Он, наконец, поднял глаза, в летнем солнечном свете они казались светлыми и бесстрастными.

– Люсьен…

– Все в порядке. Я ухожу. И тебе не обязательно идти со мной. Но я хочу, чтобы ты знал… ты – замечательный. И я не понимаю, как кто-то может подумать, что это не так. И… еще… – Это было просто немыслимо. Я еще понимаю, если бы я сказал подобное, когда мы вдвоем находились в темной комнате. Но сейчас на нас смотрело с полдюжины пар глаз, – …твоя работа замечательная… и ты с ней… замечательно справляешься. И тебе очень идет голубой цвет. И… – я понимал, что сейчас окончательно все испорчу, – …я знаю, что не являюсь членом твоей семьи, я просто какой-то парень, но я надеюсь, ты поверишь в то, что я переживаю за тебя… поверишь тому… что я о тебе сейчас сказал. Потому что это… правда.

Я намеревался сказать все это и уйти с гордо поднятой головой, сохранив остатки чувства собственного достоинства. Как же, конечно. Ничего подобного!

Я запаниковал.

И бросился наутек со всех ног.

Глава 47

Я убежал недалеко, по крайней мере не настолько далеко, чтобы переживать по поводу того, как буду выбираться из Милтон-Кинса, когда услышал шаги за спиной. Я обернулся и увидел Оливера, который быстро догонял меня. Мне, честно, стало стыдно за свою физическую форму, особенно в сравнении с ним. Я не мог понять, о чем он думал, отчасти из-за того, что у бегущих людей, как правило, бывает одинаковое выражение лица, к тому же я даже предположить не мог, как он воспринял все случившееся. Но ведь то, что он бросился за мной следом, было хорошим знаком, не так ли? Если только он не собирался отругать меня за то, что я нагрубил его родителям.

– Оливер, послушай… – начал я.

– Поехали домой.

Интересно, что он хотел сказать? «Поехали домой, ведь я понял, что родители эмоционально подавляют меня, и я не намерен больше это выносить»? или: «Поехали домой, потому что ты меня опозорил и мы должны немедленно убраться из города»? Даже теперь, когда он остановился, выражение его лица по-прежнему не давало ответа на этот вопрос.

Я не знал, что тут можно предпринять, поэтому сел в машину. Не успел я пристегнуть ремень, как Оливер рванул с места, полностью проигнорировав безопасность, хотя прежде такое поведение было скорее характерно для меня. Мы мчались по дороге на слишком высокой для жилых кварталов скорости, к тому же Оливер почти не следил за движением, и даже у меня это вызвало тревогу.

– Эм… – начал я, – может, стоит…

Он резко ушел в сторону, объезжая летящего навстречу мотоциклиста, и я вскрикнул от неожиданности.

– Так, вот теперь мне действительно страшно.

С визгом тормозов и скрежетом двигателя Оливер свернул на обочину и остановился. Он положил руки на руль, опустил на них голову и зарыдал.

Вот дерьмо. Пару секунд я, как истинный британец, пытался сделать вид, будто ничего особенного не происходит, в надежде, что все быстро и безболезненно разрешится и даже не придется обсуждать это недоразумение. Но Оливер все плакал и плакал, и я, как его парень, ну или, по крайней мере, как человек, который хотел стать его парнем, должен был что-нибудь сделать, только не знал что.

К тому же ремень безопасности не позволял мне даже толком обнять его. Вместо этого я ограничился тем, что начал неуклюже гладить его по плечу, как будто утешал своего приятеля-младшеклассника, который в забеге в мешках пришел к финишу только третьим. Мне очень хотелось как-то подбодрить его, но я не понимал, как именно. «Не плачь» – звучало как дурацкая хрень, «плакать – это нормально» – слишком снисходительно, а банальное «ну ладно тебе» никогда еще никому не приносило утешения.

Наконец, Оливер покачал головой и повернулся ко мне. Его лицо было красным и распухшим от слез, и меня вдруг охватило отчаянное желание помочь ему.

– Как бы я хотел, – сказал он, предпринимая отчаянную попытку говорить своим прежним рассудительным голосом, – как бы я хотел, чтобы ты ничего этого не видел.

– Да ладно, все в порядке. Все люди плачут.

– Дело не в этом. Ну, или не только в этом. А… во… всем. – На его губах появилась легкая грустная улыбка. – Я вел себя ужасно.

– Но не ты же посылал всех на хрен.

– Нет… я… я благодарен тебе за то, что ты за меня вступился. Но я не должен был доводить до этого.

Я протянул к нему руку и убрал прядь волос, упавшую на его влажные от слез глаза.

– У нас ведь был уговор: ты придешь со мной на мое рабочее мероприятие, а я с тобой – на твое семейное торжество.

– И если бы… если бы я вел себя лучше, то у нас бы все получилось… лучше. – Он сделал паузу. – Я ведь знал, что маме не понравится эта рубашка.

– К черту рубашку. И, я понимаю, что это прозвучит ужасно, но к черту твою мать.

– Пожалуйста, не говори так. Знаю, сегодня был тяжелый день, но они искренне желают мне счастья. А я все время их подвожу.

– Оливер, ничего глупее я еще не слышал. – Я тщетно пытался говорить спокойно и рассудительно. – Да, я понимаю, что это лишь предположение… но скажи, бывали ли случаи, когда мама не осуждала тебя за твой внешний вид?

– У нее очень строгие требования.

– Возможно. А может, она – и я понимаю, мне очень трудно сейчас оставаться беспристрастным, – просто привыкла все время критиковать тебя и не обращает внимание на то, как сильно тебя это задевает?

Его глаза снова наполнились слезами. Я молодец, ничего не скажешь!

– Она не хотела расстраивать меня. Она пыталась помочь.

– И знаешь что? Я тебе верю. Но только тебе не нужна такая помощь. После которой ты считаешь… что все делаешь неправильно. Про твоего отца и говорить нечего.

– А что не так с моим отцом? Я понимаю, что он немного старомодный, но он никогда не бывал жестоким, всегда старался поддержать. Помог Кристоферу поступить в медицинский колледж, а мне – стать юристом.

– Но это не дает ему права называть тебя конченым мужеложцем на глазах у своих друзей.

– Он шутил. И он ничего не имеет против моей сексуальности.

– Однако использовал ее как повод для шуток.

– Люсьен, мне и без того плохо.

– Ты не должен так переживать, – не унимался я. – Ты ведь хороший человек.

– Но не очень хороший сын.

– Только с точки зрения тех засранцев, которых тебе посчастливилось иметь в качестве родителей.

Он снова спрятал от меня лицо, и у меня возникло ужасное чувство, что он сейчас опять расплачется.

– Я не хочу больше это обсуждать.

Мда. Утешитель из меня был еще тот. Я бы с радостью притворился сейчас плохим парнем, чтобы Оливер направил всю свою злость на меня, а не на самого себя, но не стал этого делать. Все равно я бы все запорол. К тому же такой метод не привел бы ни к чему хорошему. Я снова похлопал его по плечу – ничего удачнее за весь сегодняшний день я все равно придумать не смог.

– Прости, – сказал я, продолжая хлопать его, – мне правда очень жаль. Я готов тебя поддержать. И я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Тебе просто нужно это пережить.

Оливер переживал свои чувства… довольно долго.

Наконец он поднял голову.

– Как бы мне сейчас хотелось, – сказал он, – съесть сэндвич с беконом.

– Да легко, – возможно, мой энтузиазм был немного не к месту, но я так обрадовался, что могу хоть чем-то помочь ему, – сейчас сделаем.

– Только я вегетарианец.

Я задумался.

– Да, но ты ведь наверняка стал вегетарианцем, так как считаешь, что промышленное животноводство – зло и приводит к выбросам углекислого газа в атмосферу, верно?

– А это что-то меняет?

– Ну, – продолжал я, надеясь, что мне удастся правильно сформулировать мысль. Так, как это сделал бы Оливер. Мне казалось, что он должен был оценить мои старания. – Если ты не ешь мясо, потому что хочешь сократить отрицательные последствия мясоедения на окружающую среду, то здесь важно не то, что ты съел, а что было съедено. Точнее, даже не что было съедено, а то, что и так было куплено.

Он выпрямился. Похоже, что интеллектуальные упражнения успокаивали его намного лучше всех моих попыток оказать ему эмоциональную поддержку.

– Я мог бы возразить, что человек в любом случае должен отвечать за свои поступки, но продолжай.

– Так вот, бекон уже лежит у меня в холодильнике. Я уже оплатил его. Поэтому, какой бы вклад ни был мной внесен в развитие, к примеру, промышленного комплекса по изготовлению продуктов из копченого мяса, этот вклад уже был сделан. И теперь уже неважно, кто это мясо будет есть.

– Но если я съем бекон, ты купишь себе еще.

– Обещаю, что не куплю. Клянусь мизинчиком.

Он посмотрел на меня с неодобрением.

– Клянусь мизинчиком? Ты что, стал вдруг американцем?

– Ну хорошо: вот тебе крест, зуб даю, провалиться мне на месте! Но признайся, что я тебя убедил? К тому же бекон очень вкусный. Из экологически чистого мяса, получен от свиней, гулявших на свободе. Куплен в приличном супермаркете.

– Я уверен, что в твоей аргументации есть какой-то серьезный изъян. Но у меня сейчас в голове полная каша. К тому же, – его губы изогнулись в едва заметной улыбке, – мне правда очень хочется бекона.

– И между прочим, я готовлю потрясающие сэндвичи с беконом. Знаю один лайфхак.

– Наверное, я уже слишком старый, но еще помню, как вместо «лайфхак» говорили просто «способ приготовления».

Он точно начал приходить в себя.

– Да, я знаю отличный способ, как приготовить бекон. А теперь заткнись.

– Мне не стоит на это соглашаться.

– Ой, прекрати! Тебе хочется сэндвич с беконом. Так, пожалуйста, позволь мне приготовить тебе сэндвич с беконом.

Он замолчал надолго, хотя, возможно, прошло не более минуты. Я даже не предполагал, что для него все это окажется настолько серьезным.

– Что ж, – сказал он наконец, – хорошо. Но пообещай, что не будешь покупать бекон в ближайшие две недели.

– Раз для тебя это так важно… хорошо.

Оливер вытер глаза, поправил галстук, снова взялся за руль с видом человека, который поборол в себе желание съехать в придорожную канаву. И, к моей радости, остальную часть дороги он вел машину очень, очень аккуратно.

Что же касается меня, то мне ни за какие деньги не хотелось больше приезжать в Милтон-Кинс. И даже его знаменитые бетонные коровы не заставили бы меня вернуться туда.

Глава 48

Как ни странно, но моя квартира по-прежнему выглядела вполне прилично. Ее нельзя было назвать отдраенной до блеска, но и на жуткий свинарник она тоже не походила. Немалую роль сыграло то, что Оливер оставался у меня пару раз на ночь и прибирался тут, как живой робот-пылесос. Хотя, если поразмыслить, то живым роботом-пылесосом можно назвать просто человека с пылесосом в руках.

Когда мы вошли в квартиру, Оливер все еще обдумывал и переваривал случившееся и, возможно, даже плакал в душе. Поэтому я отправился на кухню и пожарил дорогущий бекон на моей дешевой сковородке. Возможно, кто-нибудь другой приготовил бы его иначе. Но мой способ был самым правильным.

Через пару минут ко мне присоединился Оливер, избавившийся от пиджака и галстука, но все еще в злополучной голубой рубашке, которая была ему так к лицу. Однако его присутствие на моей кухне могло сорвать всю операцию.

– Почему, – спросил он, прижимаясь ко мне сзади, – у тебя бекон в воде?

– Я же сказал, что знаю один лайфхак.

– Люсьен, я не ел бекон уже несколько лет. Только, пожалуйста, не испорть его.

Если бы он не пережил сегодня такой тяжелый день, я бы точно обиделся на него за такое недоверие.

– Не испорчу. Все будет замечательно. Если ты, конечно, любишь вкусный и хрустящий бекон, а не дряблый и подгоревший.

– Похоже, здесь подразумевается какая-то ложная дихотомия.

Я надеялся, что раз он не моргнув глазам использует в своей речи такие слова, как «дихотомия», это значит, что ему стало намного лучше.

– Я хотел сказать, что это отличный способ приготовить бекон, чтобы он не высох и не обуглился, – я слегка повернулся, чтобы увидеть его глаза. – Поверь мне. Если я и отношусь к чему-то в этой жизни серьезно, то это к приготовлению бекона.

– Хорошо. – Он поцеловал меня в шею, и у меня по телу побежали мурашки. – В смысле, хорошо, я тебе верю. А не хорошо, что ты так серьезно относишься к бекону.

– Так ты пришел сюда, чтобы украсть у меня способ его приготовления?

– Я пришел чтобы быть поближе к тебе.

Я прокрутил в голове разные варианты ответа, но решил, что сейчас был не самый подходящий момент для шуток.

– А мне нравится, что ты здесь.

То есть в теории мне нравилось, когда он был рядом. Но на практике он немного смущал меня. С другой стороны, я всего лишь готовил бекон, а не занимался росписью Сикстинской капеллы. Поэтому объятия Оливера почти не мешали мне. В конце концов вся вода выпарилась, и бекон стал красивым и хрустящим. И так всегда было, потому что мой способ приготовления был самым лучшим на свете.

Оливер достал куски мягкого белого и, к счастью, не заплесневелого хлеба из хлебницы, которую он убедил меня купить, когда увидел, что я, как обычные люди, храню хлеб на краю стола, а не засушиваю его в специальной коробочке. Я стал агрессивно намазывать хлеб маслом, ведь не было никакого смысла делать сэндвич с беконом диетическим, а потом предложил ему самому выбрать соусы и приправы. То есть выбор был невелик – либо с кетчупом, либо без него, так как я, к сожалению, заранее не подготовился к созданию утешительных сэндвичей.

Наконец, мы уселись на диване с тарелками на коленях, и Оливер смотрел на свой сэндвич с маслом и беконом с тем же страстным томлением во взоре, с каким он иногда глядел на десерты. И если честно, то на меня.

– Это абсолютно нормально, – подбодрил я его, – есть сэндвичи с беконом.

– Я – вегетарианец.

– Ага, а еще ты – человек. И нельзя все время быть идеальным.

– Я не должен этого делать.

Я вздохнул.

– Тогда не делай. Я сам все съем. И не думай, я сейчас не начну убеждать тебя сделать то, что тебе хочется, но в чем ты себе отказываешь, так как считаешь, что не имеешь на это права. Потому что это бред.

Последовала продолжительная пауза. Наконец, Оливер попробовал свой сэндвич. Его веки задрожали и закрылись.

– Боже, как вкусно!

– Я знаю, что не должен так говорить, – я промокнул подушечкой пальца маленькую капельку кетчупа в уголке его рта, – но, черт возьми, ты такой сексуальный, когда изменяешь своим принципам.

Он покраснел.

– Люсьен, это не смешно.

Некоторое время мы молча ели свои сэндвичи с беконом.

– Знаешь, – сказал я, наконец, – мне правда жаль, что сегодня так получилось. Эм… Что все было так плохо. И прости, я тогда, в машине, не сразу понял, что к чему. Я… никогда не видел тебя таким.

Он сосредоточенно рассматривал свой сэндвич.

– Я постараюсь, чтобы ты никогда больше не увидел меня таким.

– Нет, я не это хотел сказать. – От чувства вины у меня перехватило дыхание. – Я сожалею о том, что так плохо вел себя на празднике. Но ты не… я не знал, чего мне ожидать.

– Ох, – Оливер резко вскинул брови, – значит, это я виноват, что ты накричал на моих родителей?

Я открыл рот и молча закрыл его. Нужно было как-то разрядить обстановку.

– Я понимаю, что не имею права критиковать твоих родителей. Но у меня складывается впечатление, что ты в них видишь только хорошее, а в себе – только плохое. И я не… мне это не нравится.

– Люсьен, ты должен понять, что у меня было абсолютно нормальное детство. А ты пытаешься выставить моих маму и папу монстрами.

Я в нерешительности дотронулся до его плеча и погладил точно так же, как тогда, в машине, и с таким же нулевым эффектом.

– Я не утверждаю, что они – монстры. Они обычные люди. Но люди иногда ведут себя мерзко. И я не сомневаюсь, что они сделали в жизни много хорошего, но иногда и они совершают дурные поступки. И… ты не должен из-за этого страдать.

– Я никогда не утверждал, что мои родители идеальные. – Он раздраженно стал отрывать корку от своего сэндвича. – Но они всегда поддерживали меня, поощряли, чтобы я двигался вперед, и вполне закономерно, что они продолжают вести себя в том же духе.

– Хорошо, – я решил рискнуть, – но если они поступали так, как ты сейчас сказал, почему же ты сидишь у меня на диване и с грустным видом ешь сэндвич вместо того, чтобы чувствовать себя радостным и воодушевленным?

Он повернулся и пристально посмотрел на меня своими серыми глазами.

– Потому что я не такой сильный, как ты думаешь.

– Речь не о силе, – сказал я ему, – а о том, кого ты этим хочешь осчастливить?

Он долго-долго молчал, пока я в нерешительности ковырял мой сэндвич. Очевидно, что бекон мог спасти далеко не каждую ситуацию.

– Сам не знаю, – сказал Оливер, – зачем я взял тебя сегодня с собой.

– Ого. Я знаю, что вел себя не очень хорошо, но это слишком жестоко.

Он задумчиво нахмурился. Иначе Оливер просто не мог.

– Нет… ты вел себя нормально. То есть в какой-то степени я ожидал, что именно так ты себя и будешь вести. Хотя и не думал, конечно, что ты пошлешь моих родителей на глазах у дяди Джима и викария. Но мне кажется…

– Что? – спросил я.

– Мне кажется, я хотел сделать нечто такое, что было важным для меня, а не для них. Понять, какие чувства это во мне вызывает.

– И… что это были за чувства?

– Я… сам до сих пор не разобрался.

– Ну ладно. – Я подвинулся к нему и… смущенно потерся о него носом. – Будем считать, что я помогал тебе разобраться в своих чувствах.

Он молча доел свой сэндвич. А потом и то, что осталось от моего. Но мне казалось, что он заслужил это после всего, что ему пришлось сегодня пережить. Стараясь вести себя, как и подобает взрослому человеку, я взял тарелки и отнес их на кухню, где немного ополоснул, то есть смыл все крошки под водой из крана, а потом оставил их в раковине, надеясь, что в мое отсутствие Оливер не замучает себя угрызениями совести по поводу съеденного мяса.

Когда я вернулся, он сидел на диване, и вид у него по-прежнему был немного отсутствующий.

– С тобой все в порядке? – спросил я.

– Не уверен.

Я уселся на полу напротив него, положив руки ему на колени.

– Ничего страшного. Ты не должен… кхм… да ты вообще ничего не должен.

– Мне казалось, что мои угрызения совести будут сильнее. Но я просто чувствую, что… наелся бекона.

– Это отличное чувство. Не прогоняй его.

Он легко провел пальцами по моим волосам.

– Спасибо, что приготовил его для меня.

– Я бы сказал, что и сам получил не меньше удовольствия, чем ты, только ты съел почти весь мой долбаный сэндвич.

– Прости.

– Да я подтруниваю над тобой, Оливер. – Я боднул его руку головой.

– Через две недели я куплю столько бекона, сколько захочешь. Я буду купаться в ванне из бекона, почти как в фильме «Красота по-американски».

– Меня от таких картин в дрожь бросает. К тому же это противоречит твоей изначальной последовательности аргументов по поводу того, почему мне можно есть бекон.

– Ладно. Тогда никаких ванн из бекона. Но это было опрометчиво с твоей стороны.

Он рассмеялся, но его смех был неуверенным.

– Ох, Люсьен, даже не знаю, что бы я без тебя сегодня делал.

– Ну, вполне вероятно, что тебе не пришлось бы сбегать с юбилея свадьбы своих родителей.

– Ты так говоришь, словно это был бы не самый хороший поступок.

– Вот видишь. Ты уже делаешь успехи.

Некоторое время он молчал.

– Боюсь, я до сих пор не могу собраться с силами и все обдумать. Я не так бесстрашен, как ты.

– Я ужасный трусишка, и тебе это хорошо известно.

– Но тебя это, похоже, никогда не сдерживало.

Я взял его за запястье и поцеловал в ладонь.

– Ты чересчур высокого обо мне мнения. До встречи с тобой в моей жизни был полный бардак.

– Полный бардак был у тебя в квартире. Это не одно и то же.

– Я знаю, – сказал я, улыбаясь ему, – но я не собираюсь сейчас спорить с тобой, насколько я отстойный или наоборот. А ты можешь и дальше верить, что я не отстойный.

– Я всегда считал, что ты замечательный.

Вот блин. Я никогда не умел рассуждать на такие темы.

– Я тоже. В смысле, я тоже считал тебя замечательным. А не себя. Я никогда не отличался завышенной самооценкой. Я не настолько самовлюблен. Слушай, может, лучше займемся сексом?

– Люсьен, ты, как всегда, романтичен.

– Вот так я самовыражаюсь. В этом особенность моего уникального очарования.

Оливер фыркнул, но все равно позволил мне отвести себя в спальню. Где я его медленно раздел, не переставая все это время целовать. Он сдался под напором моих ласк, и я постепенно полностью растворился в ритме его тела и в его жадных прикосновениях. Никогда и ни с кем я не испытывал ничего подобного – я не сдерживал себя и вместе с тем хотел, чтобы он ощущал себя дорогим, особенным и защищенным, чтобы испытал те же чувства, что дарил мне он сам. Я обнимал его, а его пальцы впивались мне в кожу, мы двигались синхронно и… да… я смотрел ему прямо в глаза. И я шептал ему, говорил… всякий вздор. Непристойный вздор о том, как он для меня был важен и как чудесно мне было рядом с ним. И я… и мы…

Послушайте.

Согласитесь, о таких вещах не рассказывают посторонним, правда? Это касалось только нас двоих. И для нас это было все.

Проснулся я, если честно, довольно рано для воскресного утра от того, что Оливер, уже полностью одетый, легко поцеловал меня в лоб. В этом не было ничего необычного, ведь Оливер как взрослый ответственный человек не любил подолгу валяться в постели, но все равно что-то тут было не так.

– До свиданья, Люсьен, – сказал он.

Я внезапно и очень резко проснулся, и такое утреннее пробуждение было мне совсем не по душе.

– Постой. Что? Ты куда?

– Домой.

– Почему? Если у тебя работа, можешь делать ее здесь. Или подожди десять минут, – ну, десять минут – это при самом оптимистичном раскладе, но все равно, – и я поеду с тобой.

– Ты меня не понял. Мы чудесно провели время вместе, и я благодарен тебе за поддержку, но мы сделали все, о чем договаривались. И нам обоим пора двигаться дальше.

Что сейчас такое происходило?

– Погоди. Что… я… – Но ведь мы же говорили, что в самом деле испытываем друг к другу чувства. Такие слова нельзя взять назад.

– И, – сказал он холодным пустым голосом, – мы также договаривались, что дождемся конца действия нашего договора и не будем брать на себя никаких официальных обязательств.

– Хорошо. В таком случае я… готов сделать официальное заявление.

– Мне кажется, это плохая идея.

Я по-прежнему не понимал, что вообще такое происходит? Но был уверен только в том, что не хотел вести такой разговор голышом. Хотя выбора у меня, похоже, не было.

– Почему?

– Потому что мы ошибались. Все это не настоящее.

– Как это не настоящее? – Закутавшись в одеяло, я попытался встать на колени. – Мы с тобой ходили в рестораны, говорили о наших чувствах, да блин, мы даже познакомились с родителями друг друга. Разве это не настоящие отношения?

– У меня в жизни было больше настоящих отношений, чем у тебя, и то, что между нами произошло, совсем на них не похоже. Это была просто фантазия. И ничего больше.

Я посмотрел на него с яростью, обидой, болью и смятением.

– У тебя было больше отношений, чем у меня, потому что, как ты сам в этом признался, ты постоянно портил все дело. И ты всерьез утверждаешь, что раз мы не наскучили друг другу до чертиков и счастливы вместе, значит, мы не пара?

– Проще быть счастливым, – сказал он мне, – когда ты притворяешься.

– Кто тут на хрен притворяется? Ты думаешь, я вел бы себя так, если бы просто притворялся?

Он сел на край кровати и со своим обычным страдальческим видом принялся тереть лоб. Только этот жест выражал нечто посерьезнее, чем привычное легкое неудовольствие из-за моих выходок.

– Пожалуйста, не усложняй все еще больше.

– Разумеется, я, черт возьми, стану все усложнять. Ты думаешь, я позволю тебе вышвырнуть на помойку все, что между нами было? Без каких-либо причин, кроме… Блин, неужели это все из-за того, что я приготовил тебе сэндвич с беконом? – Я схватился руками за голову. – Поверить не могу, что ты собираешься бросить меня из-за сэндвича с беконом!

– Сэндвич с беконом тут ни при чем. Это… – он вздохнул, – из-за нас с тобой. Мы с тобой разные люди.

– Но у нас ведь все получалось! – Мой голос прозвучал совсем жалобно. Но, выбирая между чувством собственного достоинства и шансом удержать Оливера, первым точно был готов пожертвовать. – И я не понимаю, что сделал не так? Ну, кроме того, что послал всю твою семью. Да, это был мой серьезный промах, но если ты решил расстаться со мной из-за этого, то почему сразу не сказал, почему позволил выставлять себя полным идиотом весь прошлый вечер?

– И это тут тоже ни при чем.

– Тогда, – крикнул я, – в чем же дело? Ведь ты несколько месяцев твердил мне, какой я чудесный, красивый и замечательный и что я достоин лучшего. А теперь ты просто говоришь мне: «Спасибо-пока»?

– Люсьен, это не из-за тебя.

– Как это можно бросить меня не из-за меня? – Ну ладно, это было уже что-то. С этим уже можно было что-то делать. Когда я злюсь, мне хотя бы не хочется плакать. – Хоть к чему-то из сказанного тобой за это время можно относиться серьезно?

– Я всегда был искренним, но мне не стоит оставаться с тобой. И тебе не стоит оставаться со мной. Это неправильно.

– Но вчера же все было правильно! И все это время было правильно!

Он даже не смотрел на меня.

– Я уже тебе сказал: все это было не настоящим. И так больше не может продолжаться, потому что, как ты сам заметил, у меня не получается построить отношения. И я лучше буду вспоминать о том, что между нами было, чем стану смотреть, как наши чувства постепенно умирают, ведь я уже много раз переживал подобное.

– Ой, да ладно. Это самая дурацкая причина порвать с кем-то. – Я неуклюже схватил его за руку. – Я не могу поклясться тебе в вечной любви, потому что… такое невозможно обещать. Но я не могу представить себя с кем-то еще, кроме тебя. Я просто не могу обойтись без этого. Что бы там под «этим» ни подразумевалось.

– Ты говоришь так, потому что практически не знаешь меня. – С гнетущим ощущением неотвратимого конца я почувствовал, как он высвободил свои пальцы из моих перед тем, как встать. – Ты по-прежнему убеждаешь меня в том, какой я идеальный, хотя давно уже должен был понять, что это не так. Через два месяца ты понял бы, что я вовсе не особенный, а еще через месяц – что я совсем не такой интересный, как тебе казалось прежде. Мы будем проводить все меньше времени вместе, и еще меньше переживать по этому поводу, а потом однажды ты скажешь мне, что наши отношения пришли к логическому финалу. Ты уйдешь от меня, а я останусь таким же, каким был всегда: человеком, с которым никто не хочет связывать свою жизнь. – Он отвернулся. – И у меня не хватает сил пройти через все это.

Последовала пауза.

А затем в эту минуту прозрения, когда казалось, еще немного – и послышится пение ангелов или хотя бы Скенфритского мужского хора, до меня, наконец, дошло.

– Погоди секунду, – сказал я, указав на него пальцем, – я знаю, потому что сам так постоянно делаю. Я тебе нравлюсь, но ты боишься, ты пережил в прошлом что-то неприятное, и тебя это настолько задело, что теперь твое первое инстинктивное желание – убежать. Но если я смог справиться со своими чувствами, то и ты сможешь. Потому что ты умнее меня и уж точно не такой психованный.

Еще одна пауза.

– А ты не хочешь, – предложил я, чувствуя, что завис где-то посередине между надеждой и отчаянием, – пойти ненадолго в мою ванную?

Третья пауза была самой отвратительной из всех.

Блин. Блин. Блинский блин. Это был настоящий тупик. И я не знал, как из него выбраться. Я был очень искренним, буквально вывернулся перед ним наизнанку. Но все оказалось бессмысленным, и я не знал, что мне теперь делать…

– Я не могу быть тем, кто тебя нужен, – сказал он. – Прощай, Люсьен.

И он ушел, прежде чем я успел крикнуть ему: «Подожди, постой, пожалуйста, не уходи!»

Итак, мое воскресенье было безнадежно испорчено.

А также мой понедельник. И мой вторник. И, возможно, вся моя дальнейшая жизнь.

Глава 49

Когда я согласился на участие в операции «Встреча с отцом-2», я и представить себе не мог, что за три дня до нее мы с Оливером расстанемся и мне придется тащиться в отель «Чилтер Фаэрзхаус» с разбитым сердцем и ощущением своей полной никчемности. Но, с другой стороны, я, как ни странно, был даже тронут выбором места – то есть я не привык бывать в подобных заведениях, а возможно и отец тоже, но если ты был знаменитостью или хотел встретиться со знаменитостями, то ресторан при этом отеле идеально подходил для подобных целей. А пригласив меня сюда, Джон Флеминг как бы публично заявлял, что теперь я был для него не просто сыном-шалопаем, которого он толком не знал, а стал законным членом его семьи. И хотя я до сих пор не готов был поверить его бредням о том, что он якобы делал все это ради меня – ведь ясно же, он делал это ради себя и наши с ним встречи были лишь очередной главой в истории о том, как он встал на истинный путь, – но я все равно надеялся, что получу от этого хоть что-нибудь. Пусть даже совсем чуть-чуть. Пойму, что у меня сложились хоть какие-то отношения с отцом.

Особая гадостная ирония заключалась в том, что всего за одну неделю я приобрел то, о чем, как мне казалось, всегда мечтал, и потерял то, чего вроде бы никогда не хотел. И все это не помогало мне обрести душевный покой. В общем, я сидел за столиком в углу перестроенного под отель с рестораном викторианского пожарного депо, а через три столика от меня расположился один из участников группы One Direction. Я никак не мог вспомнить, кто это, но точно не Гарри Стайлз и не Зейн Малик. Прошло полчаса, я по-прежнему сидел на том же месте, а официанты кружили около меня, как очень вежливые акулы.

Спустя час, за который я отправил три текстовых сообщения и одно голосовое, так и оставшиеся без ответа, миловидная молодая женщина учтиво сообщила мне, что я должен сделать заказ, иначе через десять минут мне придется освободить столик. После чего оставила меня в размышлениях: опозориться ли еще сильнее и свалить из этого мишленовского ресторана в восемь часов вечера или же остаться одному и заказать дорогущий обед из трех блюд, сделав вид, что именно так я и планировал провести здесь время.

И я все-таки ушел. На выходе меня радостно атаковали папарацци, но мне было по фигу. По крайней мере, до того момента, пока один из них не спросил, не наскучил ли я Оливеру, и в этот момент мне стало уже совсем не по фигу. Меня прямо задели за живое. Несколько месяцев назад это привело бы к одному из тех позорных срывов, на которые постоянно провоцируют папарацци, чтобы потом запечатлеть тебя в припадке ярости. Но я стал другим, я стал взрослее, поэтому просто расстроился.

Быть взрослым так мерзко.

Я опустил голову и пошел прочь, и никто уже не накинул мне на плечи пальто, никто не заслонил меня от вспышек фотоаппаратов и расспросов. В общем, я… даже не знаю, как можно было описать мое состоянии в тот момент, когда меня бросили и Оливер, и отец. В голове у меня была какая-то невнятная каша. Что касалось Джона Флеминга, то мои чувства к нему можно было описать как смесь разочарования и возмущения. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Но всплывал еще неприятный осадок, когда я думал, что если буду злиться на Джона Флеминга за то, что он меня сегодня так продинамил, а потом на следующий день выяснится, что он трагически умер от рака, это, возможно, будет мучить меня до конца дней. Впрочем, узнать об этом я мог, только если стал бы проверять некрологи в интернете, а других способов выяснить, что с ним случилось, у меня не было. Так что я застрял в каком-то подвешенном состоянии, где мой отец был одновременно и засранцем, и трупом. Что же до Оливера… то Оливер ушел от меня, и я просто должен был прекратить о нем думать.

Поэтому я позвонил маме. Она отреагировала на новости встревоженными французскими междометиями, а затем предложила приехать к ней. Значит, она была сильно расстроена. Вопрос только, из-за чего? Час спустя я уже вышел из такси на Старой почтовой дороге и увидел маму, которая с нетерпением маячила в дверях.

– Надеюсь, он не умер, – сказал я ей, решительным шагом входя в гостиную, – потому что если он умер, я очень огорчусь.

– Знаешь, есть и хорошие новости, mon caneton. Потому что он не умер. И, возможно, не умрет еще много-много лет.

Я в бессилии рухнул на диван, на котором, что удивительно, не было ни одной собаки, хотя легкий запах псины от него все же исходил. Что ж, это могло произойти только по одной причине. Других вариантов просто не было.

– Он вообще не болел раком, ведь так?

– Врачи обратили внимание на какие-то тревожные симптомы, а ты знаешь, какими бывают эти старики. Они так переживают за свою простату.

Я обхватил голову руками. Мне стоило бы заплакать, но я уже выплакал все слезы.

– Прости, Люк. – Она села рядом со мной и похлопала меня между лопаток, словно я поперхнулся. – Я не думаю, что он специально врал тебе. Но, боюсь, такое случается, когда ты знаменитость. Тебя окружают люди, которым ты платишь за то, чтобы они во всем с тобой соглашались, и если ты что-то вобьешь себе в голову, ты даже и не подумаешь о том, что это может быть неправдой. И потом, не забывай, что этот человек – полный говнюк.

– И… что дальше? Теперь, когда выяснилось, что он не болен смертельной болезнью, он больше не желает меня знать?

– Я хотела сказать, – она вздохнула, – что да, так и есть.

Похоже, что старая поговорка о том, что нужно готовиться к худшему, и тогда тебя не постигнет разочарование, не всегда была справедлива. Джон Флеминг, который вел себя как типичный Джон Флеминг, не имел никакого права вызывать такое сильное огорчение.

– Спасибо, что сказала это прямо, не стала приукрашивать.

– У всего есть и положительные стороны. Теперь ты точно знаешь, что он – никчемный мешок с дерьмом, и больше не захочешь иметь с ним дело.

– Да, – я поднял голову, мои глаза были чуть влажными, и я не был уверен, какое в тот момент у меня выражение лица, – но, думаю, я знал об этом с самого начала.

– Нет, ты, скорее, ощущал. Это разные вещи. Зато теперь убедился наверняка. И твой отец больше уже не сможет лить тебе в уши всякое дерьмо.

– Мама, может, ты и считаешь, что это хороший жизненный урок, но на самом деле он отстойный.

– Что поделаешь. Жизнь иногда бывает отстойной. – Она сделала паузу, а затем добавила: – Представляешь, он до сих пор хочет записать со мной альбом.

Я удивленно посмотрел на нее.

– Серьезно?

– Когда речь заходит о славе и деньгах, он бывает на удивление постоянным.

Очевидно, что в тот момент я и слышать не хотел ни о каком альбоме. Мало того, что когда-то он бросил нас с мамой. Теперь он еще кинул и меня. И я понимал, что это было глупо и эгоистично с моей стороны, но я не хотел делить маму с Джоном Флемингом. Он этого не заслуживал.

– Но это… это же такой отличный шанс для тебя.

– Возможно. Но, скорее всего, я пошлю его на все четыре стороны.

– Ты уверена, – спросил я, – что это хорошая идея?

Она снова ответила мне французским междометием.

– Я хотела ответить тебе: «Нет, зато я испытываю огромное удовлетворение». Но на самом деле да. Это хорошая идея. Я не нуждаюсь в деньгах, да и ты тоже. К тому же ты не стал бы брать у меня деньги. По крайней мере, я уверена, что не стал бы брать у меня деньги, которые несли бы на себе отпечаток старого хрена твоего отца…

– Спасибо за яркий образ.

– И если бы я хотела заниматься музыкой, я бы занималась ею. Для этого мне не нужно ничье позволение, тем более Джона Флеминга.

– Знаю, это не мое дело, поэтому я никогда и не спрашивал тебя, но все же, почему ты не записала больше ни одного альбома?

Она нарочито театрально пожала плечами.

– Много было причин. Мне до сих пор хватает денег. Я сказала все, что хотела сказать. И потом, у меня были вы с Джуди.

– Хм… – Я несколько раз в нерешительности открыл и закрыл рот и лишь потом спросил: – Джуди? Мама, ты хочешь сделать признание? Что все это время ты была лесбиянкой?

– Ох, Люк, – она с разочарованием посмотрела на меня, – как же ты узко мыслишь! Джуди просто моя лучшая подруга. И когда живешь так, как живу я, к тебе приходит понимание, что любовные переживания – еще не самое главное. И не забывай, хоть я и старая леди, но я француженка. И если я захочу трахнуться, я трахнусь.

– Пожалуйста, перестань. Просто хватит.

– Но ведь ты сам хотел узнать, не провел ли детство в тайном гнездышке лесбиянок?

– Хорошо. Просто никогда не говори так больше.

– Понимаешь, я любила сочинять музыку. И любила твоего отца. Я люблю Джуди. И люблю тебя. И это разные чувства. Мне никогда не хотелось заняться сексом с моей гитарой или смотреть «Королевские гонки» с Джоном Флемингом. – Она наклонилась ко мне с заговорщическим видом. – Если честно, я боюсь, что это шоу оскорбило бы его мужское начало. Однажды он рассказал мне, что едва не ударил Боуи бутылкой по голове за то, что тот как-то странно на него посмотрел. Мне тогда было очень стыдно. И я сказала ему, что Дэвид не гей. А просто хорошенький.

Я закрыл рот рукой и издал смешок, больше похожий на всхлип.

– Ох, мама, как же я тебя люблю. Я знаю, это меня не касается, но если ты все же передумаешь насчет альбома, я… я, знаешь… я не буду тебя осуждать.

– Даже если бы у меня возникло желание снова поработать с твоим отцом – а у меня такого желания точно нет, я не стала бы этого делать после того, как он так ужасно обошелся с моим сыном. Я теперь на него очень зла. К тому же мы с Джуди подсели на шоу «Дом в городе», и у нас совершенно не остается свободного времени.

Мы некоторое время молчали, и обычно мама так замолкала только в особых случаях, а значит, она переживала за меня намного сильнее, чем хотела это показать. А я совершенно не знал, о чем говорить, и главное, не мог до конца разобраться в своих чувствах.

Наконец она слегка толкнула меня плечом.

– Ну а у тебя как дела, mon caneton? Мне так жаль, что тебе пришлось через все это пройти.

– Со мной все будет хорошо.

– Точно? Не говори так, если это неправда.

В другое время я бы подумал, говорить ей об этом или нет, но в тот момент мне было все равно.

– Я не знаю… возможно. Наверное, я догадывался, что нечто подобное случится, не в смысле, что у меня все будет зашибись, а что он меня подведет. Поэтому мне ужасно больно, но не настолько больно, как, я думал, это может быть. По крайней мере, это ничего не изменит.

– Вот и славно. Знаю, это звучит банально, но он того не стоит. Просто какой-то лысый старикашка с прохудившейся простатой, которого показывают по телику.

Я усмехнулся.

– Эту фразу нужно вставить в самое начало шоу.

– Тем не менее они ни разу не обратились ко мне и не попросили сказать что-нибудь о нем. Хотя я регулярно получаю отчисления, когда показывают какой-нибудь наш совместный клип.

Мы снова какое-то время оба молчали.

– Знаешь, – сказал я, наконец, – это так странно, я всю жизнь пытался выяснить, по какой причине Джон Флеминг не хочет со мной общаться. А теперь я злюсь на себя за то, что потратил столько сил, стараясь понять этого полного засранца в то время, когда меня окружало столько людей… которые засранцами не были.

– Да, это очень странно, когда засранцы поступают с тобой так.

– Но есть ведь способ помешать им?

– Не думаю. Тебе просто нужно смириться с этим, и в конце концов… все наладится. И у тебя все будет хорошо. Будет немного горько из-за того, что ты столько времени страдал впустую. Но потом все станет замечательно.

– Да… похоже, сейчас я переживаю горький период своей жизни.

– Ничего страшного. Это лучше, чем период, когда ты весь такой: «О нет, что я сделала не так? Какой же я ужасный человек!» А в скором времени ты и не вспомнишь об этом, потому что у тебя все будет хорошо, с тобой будет чудесный сын, твоя лучшая подруга и ее собаки, и все вместе вы будете смотреть «Королевские гонки». Я говорю, конечно, про себя. Ты можешь придумать себе другую версию.

Я откинулся на спинку дивана.

– Наверно. Но после всего, что было, я уже не уверен, что у меня есть шанс создать эту свою версию.

– Возможно, именно этим ты сейчас и занимаешься.

В теории это звучало неплохо. Но, к сожалению, я сейчас ничего не создавал, а, напротив, терял не только своего ушлепка-отца, но и человека, который был мне действительно дорог.

– Оливер меня бросил.

– Ой, Люк. – Она посмотрела на меня с искренним сочувствием. – Мне так жаль. Что произошло?

– Сам не знаю. Мне кажется, мы с ним слишком сблизились, и он испугался.

– Правда? Я думала, что такие поступки скорее в твоем духе.

– Он сам мне так сказал, – жалобно ответил я. – А потом все равно ушел.

– Что ж, – мама снова пожала плечами, – пусть катится.

Я подумал, что этот совет можно было применить к моему отцу. Вот уж он-то точно пусть катится. Но… Оливер – это совсем другое дело.

– В любом другом случае я бы с тобой согласился. Но у нас с Оливером все было замечательно, и я не хочу это терять.

– Ну так не теряй.

Я яростно заморгал, пытаясь смахнуть слезы, которые упрямо наворачивались на глаза.

– Понятно. Теперь твои советы не только жестокие, но еще и бесполезные.

– Я не хотела ничего такого. Но посуди сам: у тебя был парень, какое-то время ты был с ним счастлив, но теперь все закончилось. И если то, что приносило нам когда-то счастье, потом, когда все закончилось, делает нас несчастными… то какой же тогда смысл в таком счастье?

– Боюсь, что в данный момент я не способен к таким сложным философским рассуждениям. – У меня не было никаких причин сердиться на мать, но это оказалось легче, чем переживать по поводу бывшего парня. – Оливер – самое лучшее, что у меня было в жизни, но я угробил наши с ним отношения, теперь уже ничего нельзя сделать, и я чувствую себя просто отвратительно.

Она похлопала меня по плечу, и как ни странно, этот обычно бессмысленный жест в ее исполнении показался не таким уж и бессмысленным.

– Мне очень грустно видеть, как ты переживаешь, mon caneton. Я не говорю, что тебе не будет больно и что ты легко со всем справишься. Но не надо думать, будто ты все угробил. Просто у этого Оливера явно, как вы сейчас говорите, свои тараканы в голове.

– Да, и мне хотелось помочь ему, как он помог мне.

– Но он сам сделал свой выбор. Некоторые люди не хотят, чтобы им помогали.

Я уже собрался было возразить, но потом вспомнил, как сам в течение пяти лет ни от кого не хотел принимать помощь. В результате едва не лишился работы, стал встречаться с парнем, с которым раньше ни за что бы не стал вступать в отношения, заставил друзей провести грандиозную уборку у меня в квартире, а потом, стоило какому-то придурку из клуба пожалеть меня на страницах Guardian, я понял, что по-прежнему остаюсь ужасно уязвимым.

– Но что это дает мне? Он по-прежнему… все, чего я хочу в этой жизни. Вот только я не могу быть с ним.

– Мик однажды сказал: «Ты всегда можешь получить то, чего хочешь». Знаешь, Люк, Оливер – хороший мальчик, я уверена, что ты ему очень нравился, и я ошибалась, когда говорила, что он решит жениться на герцоге. Я думаю, что он появился в твоей жизни в нужный момент. Он как, – она взмахнула рукой, словно самая беспокойная фея-крестная на свете, – как перышко в том мультике про слоненка.

– Ты пытаешься сказать мне, что в глубине души я никогда не был полным неудачником?

– Я хочу сказать, что я профессионально занималась сочинением песен и никогда бы не дала этому такое скучное определение… но да, так и есть. Я не думаю, что Оливер изменил твою жизнь, mon cher. Мне кажется, он помог тебе по-другому на нее взглянуть. Теперь он ушел, но у тебя все еще есть работа, которую ты вроде как не любишь, хотя, скорее, просто притворяешься, что это так. У тебя есть друзья, готовые поддержать тебя, несмотря на все твои недостатки. У тебя есть мы с Джуди, мы тебя обожаем и всегда будем помогать, пока живы.

Я весь обмяк, и она обняла меня.

– Спасибо, мама. Это было очень мило до тех пор, пока ты все не испортила, напомнив, что все мы смертны.

– Раз твой отец больше не собирается умирать, я подумала, что неплохо бы напомнить о том, что ты должен ценить меня, пока есть такая возможность.

– Мама, я люблю тебя. – Мне было стыдно просить об этом, но иногда возникает такая необходимость: – Ты не возражаешь, если я заночую у тебя?

– Конечно, нет.

Полчаса спустя я лежал в моей детской кровати и смотрел в потолок, где наизусть помнил каждую трещинку. Меня удивляло, как всего за один месяц Джон Флеминг из идеи, с которой я вырос, превратился в живого человека, а затем снова стал абстрактной идеей – и хотя это было болезненно, но я чувствовал, как моя жизнь начинает постепенно восстанавливаться, словно кожа вокруг пореза. Оливер же был совершенно другой печальной историей моей жизни. Но мама была права, ведь так? Я не мог получить все и сразу. Он многому меня научил, многое дал мне, многим поделился со мной, а потом исчез… потерялся в дерьмовом настоящем. Он помог мне понять, что моя жизнь была намного лучше, чем я думал, да и сам я оказался не таким ужасным, каким себя считал. И я мог сохранить все это. Даже если мне не удалось удержать его.

Глава 50

– Хорошо, – сказал я Алексу.

Он со счастливым видом поднял на меня глаза.

– О, ты хочешь рассказать анекдот? Как здорово! Сто лет уже их не рассказывал.

– Верно. Скажи, какая у пирата любимая буква в алфавите?

– Ну, я думаю, что моряки восемнадцатого века в большинстве своем были неграмотными, поэтому, скорее всего, любимых букв у них не было.

– Справедливое замечание. Но если представить себе персонажа какого-нибудь типичного пиратского фильма, то все-таки какая у него или у нее могла быть любимая буква?

Алекс сморщил нос.

– Честно говоря, даже не знаю.

С этой шуткой все непросто: некоторые догадываются, некоторые – нет.

– Можно предположить, что это буква «эрррр», – объяснил я, изо всех сил стараясь подражать голосу настоящего пирата, – но какой пират не любит хороший «эль»?

Ответом мне послужило долгое молчание.

– А почему ты думаешь, что это могла быть буква «р»? – спросил Алекс. – Ведь слово «пират» начинается с буквы «п»? Как в словах «преступление», «присвоение», «похищение», «погром» или «Порт-о-Пренс».

– Ррррррр! Как пиррррат.

– Нет, слово «пират» начинается с буквы «п».

Слава богу, у меня зазвонил телефон. Я ответил на звонок по дороге к кабинету.

– Люк! – воскликнула Бридж. – Положение критическое!

Что на этот раз? Они случайно продали права на экранизацию какой-нибудь книги за пять волшебных бобовых зернышек?

– Что случилось?

– Это касается Оливера.

И тут у меня пробудился интерес.

– Что произошло? С ним все в порядке?

– Он собрался переезжать в Дарем. Он там прямо сейчас. Проходит собеседование.

Мы расстались. И я смирился… ну хорошо, это все вранье, я не смирился, но был, так сказать, в процессе. И все равно, когда я услышал упоминание о нем, мое сердце забилось так, словно собиралось выпрыгнуть из груди.

– Что? Почему?

– Он сказал, что хочет начать все с чистого листа. Подальше отсюда.

Я почувствовал, что меня начинает охватывать паника. Но все это было как-то не похоже на Оливера.

– Бридж, ты уверена? Ему ведь нравилось то, чем он занимался. И уж кем-кем, а импульсивным я его точно назвать не могу.

– Он всегда был странноватым. Знаю, я не должна рассказывать вам друг о друге, но дело очень срочное.

– Все это, конечно, странно, – согласился я. – Только я-то что могу сделать?

– Как что? Ты должен помешать ему. В конце концов, ты виноват, что отпустил его.

«Ой. Нет, Бридж, так дело не пойдет».

– Я не отпускал его. Я умолял его остаться. Даже рассказал о своих чувствах, но он все равно меня бросил.

Она тяжело вздохнула.

– Иногда вы оба бываете абсолютно безнадежными.

– Это несправедливо. Я правда старался.

– Так постарайся еще раз.

– Еще раз? Сколько еще раз ты будешь уговаривать меня, чтобы я попытался навязаться парню, которому я совсем нужен?

– Сколько надо, столько и буду. И ты знаешь, что нужен ему. Ты всегда был ему нужен, Люк.

Я рухнул на свое рабочее кресло и так сильно откинулся на спинку, что едва не сполз под стол.

– Возможно. Но он убедил себя, что у нас ничего не выйдет, и я не знаю, как теперь его в этом разубедить.

– Я тоже не знаю. Но просто сидеть сложа руки и позволить ему сбежать на север – это не самое лучшее решение.

– Что же ты мне предлагаешь? Отправиться на поезде в Дарем, выйти на центральную площадь и кричать там: «Оливер, Оливер, я тебя люблю!» в надежде, что он меня услышит?

– Или, – предложила она, – ты можешь поехать в Дарем и встретиться с ним в отеле, в котором он остановился, а я даже знаю название этого отеля, так как он сам мне сказал его. И вот уж там ты выговоришь прямо ему в лицо: «Оливер, я тебя люблю!» К тому же… о боже, да ты ведь влюблен в него по уши! И поверь мне, это будет самым лучшим решением!

– Нет, это ужасная идея. И Оливер решит, что я полный псих.

Она задумалась.

– Я поеду с тобой.

Телефон зловеще зажужжал. Наша группа в вотсапе, которая теперь называлась «Бридж мутит воду»[77], ожила сообщениями от Бриджет.

«МЫ ДОЛЖНЫ ОТПРАВИТЬ ЛЮКА В ДУРЕМ».

«ТО ЕСТЬ ДАРЕМ».

«РАДИ ИСТИННОЙ ЛЮБВИ!!!»

«Тебе одолжить мой пикап?»

«Нет», – быстро напечатал я.

«ДА, ПИКАП ОЧЕНЬ ПРИГОДИТСЯ ЭТО СРОЧНО».

«Мне кажется, – написал Джеймс Ройс-Ройс, – нашу Бриджет нужно научить новым мемам».

Ситуация выходила из-под контроля, а ведь пока в чате было только семь сообщений!

«Послушайте, все в порядке. Никто никуда не поедет. Пожалуйста, занимайтесь своими делами. Спасибо и до свидания».

Разумеется, мне пришлось взять отгул за свой счет, хотя я так надеялся, что кто-нибудь сочтет это странным и попытается помешать мне; и вот через час я уже расположился на заднем сиденье в пикапе Прии, а еще вместе с нами в машине были Бриджет, Том и Джеймсы Ройс-Ройсы.

– Что мы вообще делаем? – удивился я. – У вас у всех есть работа, у некоторых – очень даже ответственная. Неужели вы правда хотите ехать пять часов до Дарема, чтобы увидеть, как один барристер отшивает меня?

– Нет, – Прия посмотрела в зеркало заднего вида, – но мы к этому готовы. Потому что переживаем за тебя и ненавидим одновременно.

– Люк, дорогой, это будет твоим самым романтичным поступком, – сказал Джеймс Ройс-Ройс. – И мы ни за что не пропустим такое.

Я уставился на них с раскрытым от удивления ртом.

– Так вы собираетесь стоять там и смотреть, как я… как я…

– Скажешь Оливеру, что ты люююююбишь его! – подсказала Бридж.

– Как я попытаюсь признаться в любви парню, который отшил меня.

– Ты прав. – Слава богу, Том был на моей стороне. – Это будет немного странно, если мы просто будем стоять и смотреть на вас. Поэтому я сначала куплю всем нам попкорна.

Прия усмехнулась.

– Я бы сейчас предложила тебе дать пять, но слишком люблю мой пикап, чтобы отрывать руки от руля.

– Даже не знаю, что на это сказать, – проворчал я, – и, Бридж, если ты еще раз предложишь мне сказать, что я его лююююблю, я выкину тебя из машины.

Бриджет надулась от обиды.

– Какой же ты противный. Я поддерживаю тебя. К тому же тебе только и нужно сказать, что «я люблю тебя».

– Не уверен, что это мне поможет.

– Том мне именно это сказал.

– Между прочим, – вмешался Том, – я еще много чего тебе наговорил. О том, как я раскаиваюсь, что пытался замутить с твоим лучшим другом… не обижайся, Люк.

Я закатил глаза.

– Все нормально. Давай, скажи мне прямо в лицо, какая я ошибка.

– На самом деле, – перебила меня Бриджет, – все это неважно, потому что я не слушала, что он там говорил после слов «Я люблю тебя».

Том рассмеялся и прижал ее к себе.

– Я тебя и правда люблю.

– Ой. – Прия хлопнула по рулю. – В моей машине трахаться разрешено только мне. То есть мне и тому, с кем я трахаюсь.

– Спасибо за уточнение, дорогуша, – заметил Джеймс Ройс-Ройс. – А то я уже представил, как ты лежишь на заднем сиденье и дрочишь со всей силы.

Прия нахмурилась, не отрывая взгляда от зеркала.

– Спасибо за рассуждения насчет масштаба моего увлечения мастурбацией.

– А что, мне надо было сказать «дрочила вполсилы»? «Микродрочка»? «Дрочилка»?

Я закрыл лицо руками.

– Знаете, я передумал. Я пойду в Дарем пешком.

– Да ладно тебе. – Бриджет похлопала меня, пытаясь успокоить. – Все будет хорошо. Ты очень нравишься Оливеру. А Оливер нравится тебе. Просто вы не смогли убедить в этом друг друга.

– Вообще-то он был более чем убедителен, когда сказал мне, что между нами все кончено, и ушел из моей квартиры.

– Люк, он напуган.

– Ага, я понял. Поверь, я не такой уж эмоциональный чурбан.

– Но ты также должен понять, что он всю свою жизнь пытался быть идеальным сыном и идеальным парнем, но у него это никак не получалось.

Я рассерженно зарычал.

– Да, и это я тоже понял. Пока мы встречались, я обратил на это внимание. Но дело в том, что его родители – те еще говнюки. И его бывшие парни, думаю, тоже были говнюками.

– Некоторые из них были вполне милыми. Я имею в виду его бывших парней. Его родители ужасные и ненавидят меня.

– Бриджет, неужели кто-то может ненавидеть тебя? – удивился Джеймс Ройс-Ройс, в голосе которого не было почти ни грамма сарказма.

Она немного задумалась.

– Кажется, они очень злятся, когда кто-нибудь опаздывает. А я опаздываю не специально. Просто так получается. И еще, один раз у них на вечере я попросила «Малибу» с колой, и они посмотрели на меня так, словно я захотела выпить крови младенцев.

– Ага, – кивнул я. – Это на них похоже.

– Значит, ты понимаешь, – не унималась Бридж, – почему ему не удается построить нормальные отношения.

И хотя Оливера с нами не было и критика в его адрес была минимальной, у меня все равно возникло странное желание встать на его защиту.

– Когда мы были вместе, у него все отлично получалось. Он был моим лучшим парнем.

– Это все потому, – предположила Прия, – что ты ходячая катастрофа в плане романтических отношений и у тебя ужасно низкие требования к ним.

Я сердито посмотрел на нее.

– Ты ведь понимаешь, что я общаюсь с тобой только для того, чтобы ты могла иногда подбрасывать меня на своей машине.

– Хватит уже препираться. – Бриджет стукнула кулаком по ближайшей к ней твердой поверхности, которая, к сожалению, оказалась мной. – Это важно. Мы пытаемся устроить личную жизнь Люка, и его низкие требования не такая уж большая проблема.

Я хотел возразить, что у меня вовсе не низкие требования. Но я влип в эту историю после того, как рассказал друзьям, что мне нужен кто-нибудь, кто угодно, лишь бы он согласился встречаться со мной.

– Хорошо, что же тогда большая проблема?

– Невозможно нормально сблизиться с человеком, – продолжала Бридж, – если ты будешь изо всех сил стараться оправдывать его ожидания.

– Но Оливер как раз полностью соответствует моим ожиданиям. – В этот момент я вспомнил, как Оливер сказал мне, что он был не таким, каким я его воспринимал. – Блин. Так, значит, он на самом деле не такой?

Прия агрессивно сморщила лоб.

– Мы проехали уже треть дороги до Дарема. Так что, черт побери, пусть уж он окажется именно тем, кто тебе нужен!

Я был окончательно сбит с толку. А может, и нет. Может быть, все эти рассуждения об ожиданиях и притворстве, попытках быть не тем, кто ты на самом деле, – все это было абсолютной чушью. Возможно, я просто не смог справиться с задачей и показать Оливеру, что счастливым меня делали не идеальный пресс, не французские тосты или социально одобряемая карьера, а… он сам. Возможно, все было очень просто.

– Да, – ответил я. – Именно он мне и нужен.

Глава 51

Возможно, желание Оливера остановиться в отеле под названием «Честный адвокат» говорило о его особом чувстве юмора. Учитывая мои слабые познания в истории и отсутствие интереса к этому предмету, я бы сказал, что раньше тут находился каретный двор со всеми этими створчатыми окнами, покатыми, выложенными черепицей крышами и дымовыми трубами. Перед входом росло большое дерево, все покрытое цветами, и, в теории, это место отлично подходило для попытки возродить романтические отношения. Здесь все было такое атмосферное, старинное.

Мы оставили пикап на парковке отеля и всей гурьбой вошли в фойе, стараясь не вызывать особых подозрений.

– Эм… здравствуйте, – сказал я мужчине в костюме за стойкой регистрации. Вид у него был такой, словно я уже успел ему изрядно надоесть.

– Я могу вам помочь? – Пауза. – Кому-нибудь из вас?

– Я ищу Оливера Блэквуда. Он остановился у вас.

На лице портье появилось типичное для представителей сферы услуг усталое выражение, когда к ним обращаются с просьбой сделать нечто такое, что не входит в их должностные обязанности.

– К сожалению, я не могу давать информацию о наших гостях.

– Но, – заметил я, ухватившись за эту возможность, – он все-таки ваш гость?

– Я не могу давать вам информацию о других людях, как гостях отеля, так и не гостях.

– Но он же не какая-нибудь кинозвезда. А просто мой бывший парень.

– Это ничего не меняет. Я не имею права говорить вам, кто здесь проживает.

– Ох. Но, может, все-таки скажете?

– Нет.

– Я проделал очень долгий путь.

– И, – стоило отдать портье должное, выдержки у него оказалось гораздо больше, чем у меня, – вы привезли с собой всех этих людей?

– Мы здесь для моральной поддержки, – объяснила Бриджет.

– Но если вы знаете этого человека, – медленно заметил портье, – значит, у вас есть номер его телефона?

– Я боялся, что он не ответит мне на звонок.

– Но при этом вы решили, что он нормально отреагирует на ваше появление в этом отеле без предупреждения и с сопровождающими вас лицами?

Я отвернулся от стойки регистрации.

– Бридж, почему ты решила, что твой план удачен?

– Он показывает, как далеко ты готов пойти. – Она быстрым шагом направилась ко мне. – Насколько ты его любишь.

– Да. – Послышался голос Прии. – Но мне кажется, что в большей степени это показывает, что ты ничего не продумал заранее.

– Вынужден согласиться с вами, – подхватил портье.

С робким видом я достал телефон и набрал номер Оливера. Звонок переключился на голосовую почту, и, так как я не знал, что ему сказать, я нажал на отбой.

– Возможно, он просто не хочет отвечать.

Парень за стойкой с самодовольным видом сложил на груди руки.

– Вот видите, именно поэтому я не даю информацию о наших гостях.

– Но это же любовь и все такое, – предпринял еще одну попытку я.

– А это, – ответил портье, лицо которого по-прежнему оставалось непроницаемым, – моя работа и все такое.

– Не волнуйся, – воскликнула Бридж. – Я сама позвоню ему. Мои звонки еще никто никогда не игнорировал.

Джеймс Ройс-Ройс принял позу безысходности.

– Я однажды пытался, тыковка. Но ты не отставала, пока я не ответил.

– Как-то раз она оставила мне тридцать семь голосовых сообщений подряд, – согласился Джеймс Ройс-Рос, – и все были о том, что она нашла магазин, где шоколадки «Фреддо» все еще продавались по 15 пенсов.

– Правда? И где это? – поинтересовался портье.

Бридж смерила его надменным взглядом.

– Прощу прощения, но я не имею права выдавать эту информацию.

– Пожалуйста, не могли бы вы, – я изо всех сил старался говорить спокойно и сдержанно, – позвонить Оливеру от моего имени?

– Не волнуйся, – Бридж начала рыться в своей сумке, – я возьму это на себя. Буду очень деликатной.

– В таком случае, – сказала Прия, – нам точно кранты.

Последовала короткая пауза, пока Бридж разблокировала свой телефон. И она была права, Оливер ответил ей. В сложившихся обстоятельствах это было замечательно, но я все равно почувствовал себя паршиво.

– Привет, – беззаботно прощебетала она, но, если честно, голос ее звучал не особенно убедительно, – я вот решила позвонить, узнать, как ты… Нет, все замечательно… Никаких катастроф… Как там Дарем?.. Что значит ты не в Дареме… ой, это так мило… Рада была слышать тебя. Пока-пока.

– Ну и что? – Я уставился на Бриджет, напоминая себе, что она – моя лучшая подруга, а друзьям не желают свалиться в канализационный люк и умереть. – Выходит, что он не в Дареме?

– В итоге, – Бридж переступила с ноги на ногу, – он передумал. Насчет работы. И, вероятно, отменил бронь в отеле.

– Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть это, – вставил свое слово портье. – Но, прошу вас, уходите.

Прия яростно взмахнула руками.

– Вы, ушлепки, должны накормить меня обедом! Иначе я поеду обратно одна!

– Вы можете хотя бы прекратить ругаться в фойе отеля? – спросил портье жалобным тоном человека, смирившегося с неизбежным.

– Здешний ресторан выглядит вполне неплохо, – заметил Джеймс Ройс-Ройс. – Ингредиенты наверняка доставляются из ближайших ферм, а мне нравится местная говядина.

– Еще один маленький вопрос, – обратился я к портье. – Если мы пообедаем в вашем ресторане, вы разозлитесь еще больше или, наоборот, успокоитесь?

Портье пожал плечами.

– Сейчас мне хочется только одного – чтобы вы отошли от моей стойки.

– Ура! – Бриджет в буквальном смысле слова начала танцевать. – Попробуем новую кухню!

Мы с Бриджет оплатили весь обед, так как эта поездка была ее идеей и, в теории, все это делалось ради моего блага.

После того как мы съели салаты, основные блюда и десерты, а Прия напоследок заказала себе кофе, мы погрузились обратно в ее пикап и поехали домой – для меня это была самая неприятная часть путешествия, а тут еще и постигшее меня огромное разочарование.

– Это хороший знак. – Бридж, как всегда, первой нарушила грустную тишину, которая меня вполне устраивала.

Джеймс Ройс-Ройс поднял голову с плеча Джеймса Ройс-Ройса.

– Ну давай, дорогуша. Расскажи нам.

– Разве вы не видите? Оливер так грустил из-за разрыва с Люком, что решил бежать в другой конец страны. Но потом он понял, что тогда он навсегда потеряет тебя, и не смог этого сделать.

– Или, – сказал я, – он переживал из-за окончания наших не совсем фиктивных отношений, а также из-за того, что родители так по-дурацки с ним обошлись, и решил совершить какой-нибудь неожиданный поступок. Но потом он понял, что это глупо, потому что его дом, работа и все друзья остались в Лондоне. Где он может быть счастливым и без меня.

Том дремал в уголке, но теперь он вдруг проснулся.

– А может, есть и какое-то компромиссное решение? Может быть, намерение Оливера поехать в Дарем никак не было связано с его желанием или нежеланием вернуться к Люку?

– Ты хочешь сказать, – я посмотрел на Тома через плечо Бридж, – что я никак не влияю на то, счастлив Оливер или, напротив, несчастен?

– Нет. Я хочу сказать, что, возможно, ты никак не повлиял на это его решение.

– Это неправда, – с жаром в голосе возразила Бридж, – я уверена, что Оливер не стал бы искать работу в другом конце страны, если бы не порвал с Люком.

Я только отмахнулся от ее слов.

– На самом деле это уже неважно. Я пытался сделать широкий жест, а в итоге потратил попусту почти десять часов чужого времени.

– Время, проведенное с друзьями, – заметил Джеймс Ройс-Ройс, – никогда не бывает выброшено впустую. И говядина была отличной, пусть и немного жестковатой на мой вкус.

Прия блеснула глазами в зеркале заднего вида.

– Я потратила свое время впустую. И бензин тоже.

– Я оплачу тебе бензин.

– А что насчет секса, которым я могла бы сейчас заниматься?

– Ну… – я зажмурился, – тут я бы тоже предложил свои услуги, но, боюсь, у меня не хватит на это квалификации. Но это была твоя идея, Бридж. Так что поручаю это дело тебе.

– Я тоже недостаточно квалифицирована, – пропищала она.

– Да, – сказала Прия, – давайте перестанем обсуждать мою сексуальность так, словно речь идет о вакансии в аудиторское агентство?

Мы извинились. После чего Бридж плавненько снова перевела разговор на обсуждение моей личной жизни.

– Люк, ты не должен сдаваться.

– Он даже не ответил на мой звонок.

– Да. И это еще один хороший знак. Если бы ему было все равно, он спокойно поговорил бы с тобой.

– Мы это уже обсуждали. Я не знаю, что бы я сказал Оливеру, если бы он оказался в том отеле в Дареме. Я не знаю, что бы я сказал ему, если бы он ответил на мой звонок. И я не знаю, что я ему скажу, если вдруг появлюсь на пороге его дома в десять часов вечера.

– О, – восторженно вздохнула Бридж. – Какая чудесная идея! Прия, поехали к дому Оливера.

Прия снова нахмурилась.

– Конечно. Я только напечатаю в моем навигаторе: «Дом Оливера».

– Все я порядке. Я знаю его адрес.

– Вы сейчас в моей машине. А не в гребаном «Убере»!

– Оливер не любил пользоваться «Убером», – неожиданно произнес я. – Он считал, что их бизнес-модель неэтичная.

– А знаешь, что еще неэтично? – бросила мне в ответ Прия. – Пытаться сделать из своей единственной подруги-азиатки личного шофера!

– Оой, – проговорил Джеймс Ройс-Ройс, – я не думал об этом в таком ключе. Хочешь, я сяду за руль вместо тебя?

Прия покачала головой.

– Никто не имеет права заниматься сексом в этом машине, кроме меня. И никто не будет ею рулить, кроме меня.

– В таком случае хватит жаловаться, что мы заставляем тебя возить нас повсюду, – жалобным тоном сказал я.

– Ты, к примеру, мог бы купить себе машину.

– Это при нынешних-то пробках? – с ужасом спросил Джеймс Ройс-Ройс. – И поиск места для парковки – это настоящий кошмар. Но тебе, радость моя, конечно, проще, тебе не привыкать возиться с грудами металлолома, это ведь твоя работа.

– Я – скульптор, а не мусорщик!

Я закрыл глаза. Они могли продолжать этот спор до бесконечности. А у меня был, мягко говоря, длинный день, который казался еще длиннее из-за своей полной бессмысленности. То есть, может, это было и к лучшему, что Оливер не стал круто менять свою жизнь в момент… я сам точно не знал, какой он тогда переживал момент. Но у меня тоже бывали похожие моменты, и ни к чему хорошему это не приводило. Что же касалось моих отношений, настоящих или фиктивных, то я оказался в полном тупике. По крайней мере, если бы мы застали Оливера в Дареме, я мог бы броситься к нему с мольбой: «Нет, пожалуйста, не уходи, вернись ко мне!» А если бы мне пришлось обратиться к нему сейчас, то смог бы сказать разве что: «Привет». И я не представляю, как это могло бы положить начало любовной истории на века.

Как же мне все-таки было хреново!

Я прижался головой к стеклу и задремал под гудение двигателя и убаюкивающие препирательства моих друзей.

Глава 52

– Мы приехали. – Бриджет взволнованно толкнула меня в бок.

Я протер глаза, радуясь, что вернулся домой.

– Ну слава яйцам. Как же я устал.

– Мне тааааак тебя жаль, – процедила сквозь зубы Прия. – Тебе пришлось спать на заднем сиденье моей машины, пока я возила тебя в Дарем и обратно в погоне за призраком.

– Прости, прости. Когда тебе в следующий раз понадобится поднять что-нибудь тяжелое, я буду придумывать намного меньше оправданий, чтобы только не помогать тебе. – Я выгрузился из пикапа и стал рыться в кармане в поисках ключей. И тут понял, что нахожусь в Клеркенвелле. – Эй, погодите! Я не здесь живу.

Бриджет захлопнула дверь и тут же заблокировала ее, а потом немного опустила стекло, чтобы я мог ее слышать.

– Нет, это дом Оливера. Или ты забыл? Мы же говорили, что отвезем тебя сюда.

Да. Да, они говорили.

– Я с этим не согласился.

– Тем не менее это для твоего же блага. Вы еще поблагодарите нас, когда вам будет по восемьдесят лет и у вас будет миллион внуков.

Я ударил кулаком по капоту машины.

– Впустите меня, жалкие придурки! Это уже не смешно!

Прия тоже открыла щелочку на своем окне.

– Ты прав. Это не смешно. И не вздумай поцарапать краску на моей машине.

– Да, блин. – Я взмахнул руками, не рискуя больше навлечь на себя гнев Прии. – Это же настоящее похищение!

– Оой, – воскликнула Бриджет, – Оливер же юрист. Постучи ему в дверь и уточни.

– Я не стану будить его среди ночи, чтобы задавать нелепый вопрос о том, какое преступление совершили против меня друзья.

– Я просто пытаюсь придумать благовидный предлог, чтобы завести разговор, а потом ты плавно перейдешь к тому, что снова хочешь с ним встречаться.

Я по-прежнему яростно жестикулировал.

– Ох, сколько же мне хочется… всего вам сказать. Во-первых, этот ваш предлог совсем не благовидный. Во-вторых, не забывайте о том, что вы выбросили меня на улице и, чтобы добраться до дома, мне нужно пройти половину Лондона. И в-третьих, и это самое важное, Оливер не хочет встречаться со мной.

– Но ты же хотел сделать это в Дареме. Почему бы тебе не попробовать здесь?

– Потому что, – крикнул я, – у меня было время все обдумать, и я понял, какая это ужасная идея. А теперь пустите меня обратно в фургон, пока соседи Оливера не вызвали полицию!

Прия стала поднимать окно.

– Не смей называть мой пикап фургоном!

– Прости. Разумеется, в данный момент это уточнение особенно важно!

– Люсьен, – послышался у меня за спиной голос Оливера, – что ты здесь делаешь?

Блин. Блин. Блин. Блин. Блин.

Я обернулся, стараясь держаться непринужденно.

– Проходил мимо? Возвращался домой после… поездки.

– Если ты просто проходил мимо, то почему стоишь перед моим домом и кричишь во всю глотку? И что здесь делает целая машина людей, которые смотрят на тебя?

Я долго смотрел на него с беспомощным видом. На нем были брюки от полосатой пижамы и простая, волнующе облегающая футболка, и у него было такое же красивое, точеное лицо, как и в первую нашу встречу. Из-за чего он показался мне немного чужим и незнакомым.

– Я пытался придумать хороший предлог, – сказал я ему, – но не смог.

– В таком случае, – он сложил руки на груди, – почему бы тебе не сказать мне правду?

Я подумал, что любое объяснение будет лучше, чем: «Я заехал к тебе вместе со всеми моими друзьями, чтобы задать юридический вопрос».

– Бриджет сказала мне, что ты переезжаешь в Дарем. И я поехал в Дарем. Попросить тебя, чтобы ты не уезжал. Но оказалось, что в Дареме тебя нет, а ты у себя дома.

Похоже, Оливер не совсем уследил за ходом моих мыслей. Впрочем, в этом он был не одинок.

– Так вот зачем ты мне звонил сегодня?

– Ээ… да.

Долгая пауза.

– Я… я не собираюсь в Дарем.

– Да. Я это понял, когда тебя не оказалось в Дареме.

Еще одна долгая пауза.

– А почему, – медленно спросил он, – тебя это так волнует?

– Не знаю. Мне просто не хотелось, чтобы ты уезжал в Дарем. Если только ты сам не хочешь туда уехать. Но думаю… хотя это и не мое дело… что, возможно… тебе этого не хочется. Жить в Дареме.

Он посмотрел на меня с таким видом, словно пытался спросить: «Да что с тобой, черт побери, такое?»

– Да, Люсьен. Поэтому я туда и не поехал.

– Ага. Но ты договорился о собеседовании. Забронировал номер в гостинице. А это означает, что был настроен весьма серьезно.

– Был. Точнее, – он слегка покраснел, – в какой-то момент мне захотелось уехать далеко. Подальше от тех, кого я обидел.

– Да что за хрень ты несешь? – возразил я. – Ты никого не обижал!

– Когда мы говорили с тобой в последний раз, мне кажется, ты думал иначе.

Я в гневе взмахнул руками.

– Поверить не могу, что ты заставляешь меня оправдывать тот твой поступок, когда ты выкинул меня из своей жизни. Но ты не обидел меня. Ты просто принял решение, которое мне не понравилось. А это не одно и то же. Я думаю, что ты поступил неправильно, но ты не обязан угождать мне, или твоим родителям, или кому-либо еще.

Из пикапа послышался хор голосов: «Целуйтесь, целуйтесь, целуйтесь!» И я был уверен, что зачинщицей стала Бридж.

Развернувшись, я посмотрел на них самым суровым взглядом, какой только смог изобразить.

– Сейчас не время. Я серьезно.

– Прости, Люк, милый. – Джеймс Ройс-Ройс наклонился с самого дальнего пассажирского места и высунул голову в окно. – Отсюда плохо слышно, и мы неправильно истолковали ваши невербальные сигналы.

– Абсолютно неправильно.

– Надеюсь, мой вопрос не покажется тебе совсем уж бесцеремонным, – сказал Оливер, – но зачем ты привез своих друзей к моему дому?

– Я их не привозил, они привезли меня. Они решили, что если я приеду к тебе и скажу, как сильно я к тебе неравнодушен, то ты сразу же упадешь в мои объятия и мы будем жить долго и счастливо. Но, если честно, они просто не осознают, насколько ты долбанутый тип.

Выражения его лица менялись быстро, как надписи на «Колесе фортуны»: обида, облегчение, гнев и наконец – смирение.

– Я рад, что ты, наконец-то, увидел меня таким, каков я есть. Как я понимаю, ты теперь согласен с тем, что без меня тебе будет лучше?

– Черт подери, Оливер, нет! Признаюсь, я не всегда понимал тебя, иногда поступал с тобой по-скотски, сам того не желая… а временами просто вел себя как придурок… но я влюбился не в того парня, которым ты стремился быть. Я влюбился в тебя.

– Но сейчас-то подходящий момент? – крикнула Бриджет из машины.

– Нет, – крикнул я ей в ответ. – Совсем неподходящий.

– Ладно. Извини. Ты скажи нам когда.

– Не смогу. Похоже, меня сейчас опять отошьют.

– Я тебя не отшиваю, – возразил Оливер, мужественно игнорируя зрителей, которых я привез с собой. – Но ты должен понять, я не из тех, с кем захочется связать свою жизнь. Я очень сильно старался быть хорошим человеком и хорошим партнером, но этого недостаточно. Тебе этого всегда будет недостаточно.

– Объясни ему, что у тебя ужасно низкие требования, – предложила Прия.

– У меня не ужасно низкие требования. Хотя нет, так и есть. Но сейчас это неважно. – Я решительно повернулся спиной к пикапу и посмотрел на Оливера. – Знаешь, ты очень сильно ошибаешься. Я не могу ничего сказать о твоих прежних романах, но… ты отпугиваешь тем, что никого не хочешь впустить в свою жизнь. И да, я сейчас как будто озвучиваю очередной вдохновляющий пост из «Инстаграма», но этот страх подпустить к себе отталкивает от тебя людей.

– Люди уходят от меня, – сказал Оливер с сосредоточенно-суровым видом, – потому что я постоянно совершаю ошибки. Мои родители это понимают. И ты это видел. Когда я был с тобой, я не думал о себе. Я слишком много ел, мало уделял внимания физическим упражнениям, я впал в сильную зависимость от тебя. А потом еще эта ужасная сцена с моими родителями… Мне не так хотелось строить с тобой отношения.

– Ох, Оливер. Ты услышал хотя бы одно слово из всего, что я тебе сказал? Я был с тобой не из-за твоего идеального пресса и не потому, что у меня с тобой не было проблем. – Пока я говорил все это, я поймал себя на мысли, что мои слова звучали не совсем искренне. – Ну ладно, поначалу мне действительно все это нравилось. Но я остался с тобой, потому что ты… Блин, я хотел сказать «потому что ты идеальный». Но ты не идеальный, идеальных людей просто не существует, и ты не должен быть каким-то совершенством.

– Конечно, все не идеальны, но я могу быть лучше.

– Тебе не нужно быть лучше. Ты сейчас такой, каким ты мне особенно нравишься.

– Мне напомнить, что в начале нашего разговора ты сказал, что я – долбанутый тип. Вряд ли кто-то захочет связываться с таким.

– Еще как захочет!

– Люсьен, ты один раз видел меня не в самый удачный момент моей жизни. Но это не означает, что теперь ты меня знаешь.

Я рассмеялся.

– Ой, как же ты, блин, заблуждаешься! Когда мы познакомились, я был слишком погружен в свои проблемы и не обращал внимания на твои, однако ты их прятал не настолько хорошо, как тебе это казалось.

– Мне не нравится, к чему ты клонишь.

– Тем не менее. Ты сам напросился. Ты слабонервный, неуверенный в себе, очень скованный и разговариваешь вычурным языком, потому что до черта боишься ошибиться. Ты настолько помешан на контроле, что даже бананы вешаешь на отдельный крючок, и так стараешься угождать людям, что не замечаешь, какой вред это тебе наносит. И это странно, потому что ты-то как раз уверен, будто знаешь, как всех осчастливить, предварительно не спросив их об этом. Ты надменный, высокомерный и строго следуешь набору этических принципов, о смысле которых, как мне кажется, никогда особенно глубоко не задумывался. А еще, я считаю, у тебя есть небольшие расстройства в пищевом поведении. И тебе стоило бы уделить этому внимание, неважно, останемся мы с тобой вместе или нет.

– Я думал, ты пришел сюда, чтобы уговорить меня вернуться к тебе. А не объяснять нам обоим, почему я – последний человек, который тебе нужен.

– Люк, ты все делаешь неправильно! – крикнула Бридж. – Ты должен говорить ему, какой он чудесный, а не какой он отстойный!

Я снова посмотрел на Оливера.

– Ты и правда чудесный. Но ты должен поверить, что ты мне нравишься не из-за… всего этого. Ты мне нравишься, потому что ты – это ты со всеми своим достоинствами и недостатками. – Что ж, пришло время сказать ему все. – И, если уж на то пошло, ты мне не нравишься… то есть ты мне нравишься, но, мне кажется, ты должен знать, что… я тебя еще и люблю.

Уголком глаза я увидел, как Бриджет в восторге ударила кулаком по воздуху.

– Да! Так лучше!

Однако Оливер молчал. И это было плохим знаком.

Поэтому я продолжил говорить, что тоже было не самым лучшим знаком.

– И знаешь, ты сейчас оказался в странном положении. Я сам в нем находился, когда мы начинали все это. Но сейчас мне стало намного лучше, отчасти благодаря тебе, отчасти благодаря этим балбесам. – Я показал на моих друзей, которые по-прежнему сидели, прижавшись носами к стеклу, как щенки в зоомагазине. – Но дело в том, что даже когда я косячил – а косячил я, что уж там говорить, немало, – я понимал, что в какой-то степени у нас с тобой все было хорошо. Я все равно возвращался к тебе, а ты – ко мне. Потому что ты тоже это понимал. И на этот раз, ты уж прости, но косячишь ты. Но я все равно вернулся к тебе, потому что мне кажется, что у нас с тобой все еще может наладиться. А теперь пришло время и тебе внести свою лепту.

Так, даже мои друзья вдруг замолчали. А внутри у меня все вдруг опустилось вниз, словно мой желудок решил упасть к самому центру Земли.

И это чувство очень долго не покидало меня.

Ну вот и все. Сейчас он должен был осмыслить все, что я ему сказал, а потом заключить меня в объятия и сказать…

– Прости, Люсьен, – проговорил Оливер. – Но это не одно и то же.

Затем он повернулся, вошел в дом и закрыл за собой дверь.

Глава 53

– Знаете, – сказала Бриджет, пока Прия везла нас в сторону Шепердс-Буш, – я правда думала, что все будет лучше.

Я вздохнул и вытер глаза.

– Я знаю, Бридж. Поэтому я так люблю тебя.

– Не понимаю. Вы идеально друг другу подходите.

– Угу. Мы оба идеально облажались.

– Я имела в виду в положительном смысле.

– Если бы это было в положительном смысле, то он не отшил бы меня на ступеньках своего дома, пока я умолял его пришить меня обратно.

В этот момент к разговору подключился Джеймс Ройс-Ройс:

– Не хочу показаться занудой, но, по-моему, ты мог бы и получше разрулить эту ситуацию. Мне кажется, что не стоит начинать разговор с: «Вот все твои недостатки, и кстати, у тебя еще, похоже, проблемы с пищевым поведением».

– Нет. – Бриджет просунула голову между подголовниками сиденья. – Мне поначалу тоже так показалось, но теперь я думаю, что он поступил правильно. Оливер должен знать о том, что Люк любит его, несмотря ни на что.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – Джеймс Ройс-Ройс кивнул с глубокомысленным видом, – но я думаю, что в таком случае так и надо было сказать: «Оливер, я люблю тебя, несмотря ни на что».

Я забился в угол машины.

– Что-то мне совсем не нравится это посмертное вскрытие главной романтической неудачи в моей жизни.

– Не говори ерунды, Джеймс, – сказала Прия, разумеется, проигнорировав мои слова. Но, тем не менее, похоже, что она была на моей стороне. – Люди не верят тому, что им говорят прямо в лоб. В противном случае визуальные виды искусства утратили бы всякий смысл. И вместо этого я писала бы на стенах лозунги вроде: «Капитализм – это серьезная проблема» или: «Я люблю девушек».

– Хватит уводить разговор в сторону. – Это была Бридж. Кто бы сомневался. – Нам нужно придумать новый план.

Я закрыл глаза.

– Больше. Никаких. Планов.

– Но, Люк, тебе было намного лучше, когда ты встречался с Оливером. Я не хочу, чтобы ты опять загрустил и попал на страницы желтой прессы.

В ее оправдание можно было сказать, что отчасти она права. Ведь именно это и произошло со мной, когда я в прошлый раз порвал с человеком, который был мне небезразличен. За исключением того, что Оливер не продавал меня за смешные деньги третьесортной газетенке.

– Спасибо, Бридж, что так за меня переживаешь. И я, конечно, рискую сейчас высказаться в духе героини из женских романов девяностых, но мне не нужен мужчина, чтобы почувствовать себя полноценной личностью.

– Дорогой, ты ведь помогаешь мне почувствовать себя полноценной личностью? – сказал Джеймс Ройс-Ройс Джеймсу Ройс-Ройсу.

Я сердито посмотрел на их затылки.

– Спасибо, что обесцениваете мою точку зрения.

– Прости, я немного увлекся.

– Ага, в тот самый момент, когда рушится моя личная жизнь?

Джеймс Ройс-Ройс ссутулился под своей фланелевой рубашкой.

– Ну вот, дорогуша, теперь я чувствую себя полным эгоистом.

– Послушайте, – сказал я, – мне было хорошо с Оливером. Это помогло мне во многом разобраться. И я уверен, что в будущем я смогу построить нормальные здоровые отношения с каким-нибудь хорошим человеком. Но сейчас я очень сильно расстроен. Так что, черт возьми, хватит уже мозолить мне глаза своим счастьем!

Кажется, до всех дошло, и они молчали с жалостливым и грустным видом до тех пор, пока не доехали до моего дома. Там я заявил, что следующие пару часов собираюсь пить и жалеть себя.

– Если хотите, то можете присоединиться, но я и так провел с вами весь день, поэтому не обижусь, если вы разойдетесь по домам.

Прия пожала плечами.

– Я остаюсь с тобой. Как в старые добрые времена.

– Прости, дорогуша. – Джеймс Ройс-Ройс уже вызывал «Убер». – Но нам с мужем пора ехать, чтобы никому не мешать своим счастьем.

– А у меня завтра ранний вылет, – добавил Том, – и я не могу сказать вам, куда лечу и что там буду делать.

– Я останусь. Конечно, завтра я опоздаю на работу, но у меня гибкий график. Уверена, что они проживут без меня хотя бы… – Бриджет проверила свой телефон. – Вот черт. Там какая-то катастрофа. Наверное, меня уволили!

На мгновение я даже забыл обо всех своих проблемах.

– Блин, Бридж. Мне так жаль. Но ты…

– Ложная тревога. Просто случился пожар. Сгорела половина первого тиража книги, которую мы назвали «Сейчас меня нет в офисе. Пожалуйста, пересылайте все тексты для перевода на мой личный почтовый ящик»! Мне нужно срочно ехать и разбираться.

Мы разошлись в разные стороны. Только Прия последовала за мной в квартиру и отпустила довольно грубый комментарий о том, как мне только удавалось сохранять тут чистоту, после чего тут же отправилась на кухню в поисках выпивки. Не сказать, чтобы в тот момент из меня получился хороший собутыльник, но, по крайней мере, я был рад, что она не уехала, и когда я напился и принялся плакать, она не смутилась и не попыталась меня утешать, что меня вполне устраивало.

В три часа ночи мы улеглись спать, потому что Прия была не в состоянии сесть за руль, к тому же она не хотела оставлять меня одного. А значит, через пару часов мы оба проснулись от звонка.

– Что за хрень? – простонала Прия.

Звонок повторился.

– Ну, – я сонно перекатился на другой бок, – можно было предположить, что это ты. Но ты здесь, со мной. Это могла быть Бридж, но она наверняка все еще разбирает на складе обгоревшие книги.

Звонок снова повторился.

Прия схватила мою подушку и накрыла ею голову.

– Значит, это твой чертов Оливер, да?

Другого варианта не было. И я не мог понять, что почувствовал в этот момент. По идее, я должен был обрадоваться, правда? Но в то же время я так сильно разволновался, что у меня даже заболела голова.

Раздался еще один звонок.

– У тебя ровно восемь секунд, чтобы разобраться с этим, – сказала мне Прия, – иначе я возьму дрель и разворочу эту хреновину ко всем чертям!

– У меня нет дома дрели.

– Тогда я найду что-нибудь тяжелое и острое.

– Ага, и после этого мне придется распрощаться с задатком, который я отдал хозяину квартиры.

– В таком случае, – прорычала она, – тебе лучше открыть дверь.

Я с трудом выбрался из кровати и вышел в гостиную.

– Слушаю, – сказал я, осторожно беря трубку домофона, словно боялся, как бы она не ужалила меня.

– Это я. – Голос Оливера был немного хриплым, но мой голос наверняка звучал еще хуже.

– И?

– И я… пришел к тебе. Можно войти?

– Эм… понимаешь, тут у меня в постели маленькая злобная лесбиянка. Так что ты выбрал не самый удачный момент.

Последовала пауза.

– Я не уверен, что хочу говорить с тобой об этом по домофону.

– Оливер. – Слезы, алкоголь, десятичасовая поездка и хронический недосып превратили мой мозг в цветную капусту в сырном соусе. – Я не уверен, что вообще хочу с тобой разговаривать. Учитывая все, что было.

– Я понимаю. Но… – короткая пауза была наполнена тревогой и ожиданием, – я прошу тебя.

Вот блин.

– Ладно. Сейчас спущусь.

Я спустился. Оливер ждал на крыльце, одетый как на работу, под глазами у него были темные круги.

– Ну ладно, – сказал я, – чего ты хочешь?

Он долго молча смотрел на меня.

– Ты знаешь, что на тебе сейчас из одежды только боксеры с ёжиками?

Да, именно так все и было.

– У меня был тяжелый вечер.

– У меня тоже. – Он снял свое длинное кашемировое пальто настоящего юриста и закутал меня в него.

Безусловно, из чувства гордости я не должен был позволять ему это, но я только недавно восстановил свою репутацию и сейчас совсем не хотел, чтобы меня сфотографировали в трусах или привлекли бы к суду за непристойное поведение в публичном месте. А зная мое везение, я не сомневался, что рассмотрение этого дела поручили бы судье Мейхью.

Оливер судорожно вздохнул.

– Прости, что разбудил. Но я… я хотел сказать тебе, что был неправ.

В такой момент мне стоило бы проявить эмоциональную щедрость и приободрить его, но меня подняли с постели после всего двух часов сна.

– В чем именно?

– Во всем. Особенно когда я тебе сказал, что это не одно и то же. Потому что ты был прав. – Он уставился на асфальт или, вероятнее всего, на мои босые ноги. – Я был расстроен и потрясен и поэтому ушел, а потом мне было слишком стыдно, чтобы я мог вернуться.

Все это было слишком хорошо мне знакомо, чтобы осуждать, несмотря на мое желание все ему высказать.

– Я понимаю. Мне обидно, и я зол как черт, но я тебя понимаю.

– Мне так жаль, что я тебя обидел.

– Мне тоже, – я пожал плечами, – но ничего тут не поделаешь.

Мы долго молчали. У Оливера был неуверенный и измученный вид, но я пока еще не был готов пойти ему навстречу.

– Ты это серьезно говорил? – спросил он, наконец.

– Что именно?

– Все, что ты сказал.

Я вдруг понял, что он так часто вел себя подобным образом – просил повторить нежные слова, высказанные в его адрес, словно был не уверен, что правильно все расслышал.

– Да, Оливер, серьезно. Иначе я бы этого не сказал.

– Ты думаешь, что у меня пищевое расстройство?

Неужели он пришел сюда, разбудил и подверг риску остаться на улице в случае, если Прия не захочет пустить меня в мою квартиру, только ради того, чтобы обсуждать мое восприятие его психического здоровья?

– Я не знаю. Может быть. Я не врач. Но ты так стремишься вести здоровый образ жизни, что иногда это выглядит нездорово.

– А еще ты заметил, что я все стремлюсь контролировать. Может быть, это одно из проявлений моей зажатости?

– Ты правда хочешь сейчас об этом говорить?

– Нет, – признался он и нахмурился. – Я снова трушу. На самом деле я хотел спросить… это правда… то, что ты сказал про… ну ты знаешь.

– Ты о том, – для человека, который всегда ненавидел говорить о своих чувствах, я произносил все эти слова с удивительной легкостью, – что я люблю тебя?

Он кивнул, совсем сконфуженный.

– Разумеется, я, черт побери, люблю тебя! Поэтому я и приперся к твоему дому и вел себя как полный идиот. В очередной раз.

– Эм… – Оливер переступил с ноги на ногу. – Надеюсь, это очевидно… но если вдруг ты не понял… то теперь я стою на пороге твоего дома. И чувствую себя ужасно глупо.

– Да, но не ты тут стоишь в одних трусах. – У него был ужасно потерянный вид, а я… я до чертиков устал и больше не мог это выносить. – Оливер, – сказал я, – ты собирался мне что-то сказать?

– Очень многое. Но я не знаю, с чего начать.

– Может, начнешь с того, что мне сейчас нужно услышать.

– В таком случае, – он поднял на меня глаза, и у него был удивительный взгляд: одновременно ранимый и полный достоинства, – я влюблен в тебя, Люсьен. Но мне кажется, этого недостаточно.

Мне всегда казалось, что фраза «Я люблю тебя» была самой главной, когда речь заходила о любовных признаниях. Но, с другой стороны, сказать эту фразу может каждый придурок, и некоторые из них даже говорили мне ее. Но только Оливер добавил после этого: «Но мне кажется, этого недостаточно». Вопреки всему я не сдержал улыбки.

– Ты забыл про мои ужасно низкие требования.

– Мне еще нужно хорошенько во всем разобраться, – пробормотал он, – но ты помог мне понять, что часто все эти требования – просто какая-то чушь.

Ну хорошо. Это было уже лучше, чем «но мне кажется, этого недостаточно».

Я поцеловал его. Или он поцеловал меня. Не знаю, кто из нас начал первым. Да и неважно. Главное, что это были страстные, желанные поцелуи. Мы словно говорили друг другу, что вместе нам точно будет лучше. Извинялись друг перед другом. И давали друг другу обещание, что эти поцелуи повторятся и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра.

Небо над нами посветлело от первых солнечных лучей, оно было ясным, голубым и бесконечным. Мы сидели на ступеньках, наши колени и плечи соприкасались, и Шепердс-Буш вокруг нас постепенно пробуждался ото сна.

– Наверное, мне нужно сказать тебе, – проговорил Оливер, – я много думал о твоих словах. Обо мне, о моих родителях и… о том, как я живу.

Я посмотрел на него с легкой тревогой.

– Не забивай себе этим голову. Я сам не особенно хорошо разбираюсь в подобных вещах.

– Я не уверен, что такие вопросы вообще можно решить правильно. Но я доверяю тебе, и ты помог мне на многое взглянуть по-новому. Я, правда, пока не знаю, что мне с этим новым взглядом делать, но мне это помогло.

– Что ж, если тебе понадобилось меньше двадцати восьми лет, чтобы все это понять, то дела у тебя точно обстоят лучше, чем у меня.

– Но мы же с тобой не соревнуемся сейчас. И вообще-то, – он рассмеялся тихим и немного грустным смехом, – двадцать восемь лет – это как раз подходящий срок.

– Семья – не простая штука. Но у тебя ведь есть я, правда? Не в качестве замены. А как… бонус.

– Ты больше, чем бонус, Люсьен. Ты – самое главное, что у меня есть.

Как же у меня билось сердце. Я ведь даже забыл про свой сарказм!

Оливер нервно заерзал рядом со мной.

– Я отдаю себе отчет в том, что тебе, возможно, тягостно это слышать, но ты стал для меня самым драгоценным выбором в жизни. Тем, что для меня важнее всего. И доставляет мне наибольшую радость.

– Э-э-э… – прежний я после таких слов убежал бы сломя голову. – Я не сказал бы, что мне тягостно это слышать. Скорее… я удивлен, что ты меня так воспринимаешь. Но я не против.

– Ты мне давно нравился. С тех самых пор, как я увидел тебя на той ужасной вечеринке, но ты всегда казался таким невероятно свободным. Хотя, наверное, с моей стороны было ужасно жалким поступком, когда я согласился стать твоим фиктивным парнем.

– Эй, – заметил я, – я же сам тебя об этом попросил. Так что мой поступок был еще более жалким.

– В любом случае я не был готов к тому, чтобы узнать о тебе всю правду.

Я поежился, мне было приятно и вместе с тем я испытывал сильную неловкость. Я по-прежнему смущался, когда речь заходила о чувствах, а Оливер, похоже, был весь в их власти. Как, впрочем, и я.

– В этом мы с тобой похожи, малыш.

– Не надо преуменьшать свои заслуги, Люсьен. Ты сделал для меня больше, чем кто-либо на свете.

– Ты о чем? Про то, как я бросился за тобой в Дарем безо всякой на то причины?

– Ты старался меня понять. Заступался за меня. Сражался за то, чтобы вернуть меня.

В глазах Оливера я, похоже, был на редкость крутым парнем.

– Зашибись! Вижу, ты к любому делу привык подходить добросовестно.

Уголки его губ поднялись вверх.

– Между прочим, и ты тоже.

Я положил голову ему на плечо, и он обнял меня.

– Я даже не знаю, как теперь строить наши отношения.

– Полагаю, мы будем вести себя так же, как и в то время, когда только притворялись парой. У нас все неплохо получалось.

– Хорошо. – Все это оказалось проще, чем я думал. – Давай так и поступим.

– Я всегда думал, – начал Оливер и покрепче прижал меня к себе, – что мои предыдущие отношения были неудачными, потому что я прилагал недостаточно усилий. Но ты был прав, на самом деле я слишком сильно старался. А с тобой я позволял себе расслабиться, так как в любой момент мог сказать тебе, что все это неправда. Но теперь это оказалось правдой, и… в общем… я прихожу к выводу, что мне ужасно страшно.

– Мне тоже, – признался я. – Но давай бояться вместе.

Я взял Оливера за руку, и какое-то время мы сидели молча. И я был уверен, что любовь – именно такая: непонятная и пугающая, смущающая и наполняющая тебя такой легкостью, что может поднять в воздух и унести вдаль, как уносит ветер пластиковый пакет из магазина «Теско».

Об авторе

Алексис Холл – жук-навозник родом из Соединенного Королевства. Питается лиственным перегноем и бисквитами «Джаффа-кейкс». Этот вид жуков недавно был занесен в Красную книгу с пометкой: «риск уничтожения минимален».

Сайт: quicunquevult.com

Контакты: quicunquevult.com/contact

Твиттер: twitter.com/quicunquevult

Фейсбук: facebook.com/quicunquevult

Примечания

1

Отсылка к песне группы Queen «Here comes the sun».

2

Модный арт-район, популярный у творческой молодежи и представителей ЛГБТ+ сообщества. – Здесь и далее – прим. пер.

3

Цитата из повести Льюиса Кэрролла «Алиса в Зазеркалье».

4

Пирс Морган – британский журналист и телеведущий. Был редактором нескольких газет, включая The Sun, The Dayly Mirror и News of the world. В настоящее время работает в США.

5

Алло, Люк, мой утенок (фр.).

6

Сьюзи Сью – вокалистка групп Siouxsie and the Banshees и The Creatures.

7

Персонаж сериала «Во все тяжкие».

8

Да-да (фр.).

9

Нет (фр.).

10

Мой дорогой (фр.).

11

Ну ладно… целую (фр.).

12

Благотворительная организация, основанная артистами-комиками.

13

Саймон Шама – историк и создатель документальных фильмов по истории искусства.

14

По песне Эрика Кармена «Don’t wanna be, all by myself anymore».

15

Идрис Эльба – британский актер кино и телевидения.

16

Сеть книжных магазинов в Англии.

17

Скорее всего, имеется в виду фильм Gigi 1958 года. Получил 9 статуэток «Оскар», в том числе за лучший фильм.

18

Ты в самом деле говоришь по-французски? (фр.)

19

Да-да. Немного (фр.).

20

Я хотел бы пойти в кино с друзьями? Где здесь уборная? (фр.)

21

Классическое блюдо сычуаньской кухни. Готовится из кусочков куриного филе, обжаренных с арахисом и красным перцем чили.

22

Фотография члена, отправляемая в телефонном сообщении или электронном письме.

23

Вымышленный персонаж, созданный писателем Робертом Блохом. Герой триллера Альфреда Хичкока «Психо». Убийца и психопат, страдающий раздвоением личности.

24

Международный благотворительный фестиваль, организованный Бобом Гелдофом и Миджем Юром с целью сбора средств для помощи пострадавшим от ужасного голода в Эфиопии. Состоялся 13 июля 1985 года.

25

Британская актриса, телеведущая и супермодель.

26

«Hallelujah» – песня Леонарда Коэна.

27

Шотландская певица, ставшая известной благодаря участию в шоу Britain’s Got Talent 11 апреля 2009 года.

28

«Fields og gold» – песня Стинга.

29

«At Last» – песня, написанная для фильма 1941 года «Жены оркестрантов». Там ее исполнил оркестр Гленна Миллера.

30

«Running Up That Hill» – песня Кейт Буш.

31

Популярный в Великобритании герой детских комиксов и мультфильмов.

32

Ежиха, персонаж детской сказки английской писательницы и художницы Беатрис Поттер.

33

«Тысяча сияющих солнц» – роман Халеда Хоссейни.

34

Цитата из трагедии Уильяма Шекспира «Король Лир». Акт III, сцена V (Пер. А. В. Дружинина).

35

Речь о фильме «12 разгневанных мужчин» 1957 года.

36

Артисты (обычно мужчины), использующие женские образы.

37

«Я вижу, но ничего не говорю» (лат.) – девиз королевы Елизаветы I.

38

Аристократический колледж в Оксфорде, в здании которого снимались некоторые сцены киносериала о Гарри Поттере.

39

Колледж в Оксфорде.

40

Британский политик и член парламента, оказавшийся в центре громкого гомосексуального скандала.

41

Традиционная церемония подсчета лебедей в Темзе, в которой принимает участие королева Великобритании.

42

Роман Хилари Мэнтел.

43

Американский фотограф, прославившийся своими скандальными фотографиями.

44

Американская певица, автор песен и писательница.

45

Соцсеть для геев и бисексуалов.

46

Американский мультсериал для взрослых.

47

Город в Уэльсе.

48

Район Лондона.

49

Британский актер, режиссер, продюсер. Автор многочисленных телепрограмм о животных.

50

Один из героев мультсериала The Mr. Men Show.

51

Обыграно название песни группы Oasis «Don’t Look Back In Anger».

52

О боже (фр.).

53

Точно! (фр.)

54

Американский телеведущий, наиболее известен по шоу «Проект Подиум».

55

Немецкая супермодель, актриса и телеведущая.

56

Международная сеть магазинов сэндвичей.

57

Подкаст Welcome to Night Vale рассказывает о жизни вымышленного американского города, где происходят различные паранормальные явления.

58

Персонажи подкаста «Добро пожаловать в Ночную Долину».

59

Главный герой подкаста – ученый Карлос, единственный обладатель идеальных волос.

60

Древнее божество в форме огромного разноцветного облака, нависшего над городом Найт-Вейл. Обладает телепатическими способностями.

61

Песня Ланы дель Рей, написанная к фильму «Великий Гэтсби».

62

Персонаж комикса «Кельвин и Хоббс».

63

По названию песни Брюса Спрингстина «You Can Look (But You Better Not Touch)».

64

В назидание остальным (фр.).

65

Один из старейших магазинов Лондона, основан в 1707 году. Находится в старинном здании на улице Пикадилли.

66

Спектакль по пьесе Д. Торна, Д. Тиффани и Дж. Роулинг. Восьмая часть цикла книг о Гарри Поттере.

67

Так проходит земная слава (лат.).

68

Британское ток-шоу с женщинами-ведущими. Выходит по будням на канале ITV.

69

Персонажи серии романов «Плоский мир» Терри Пратчетта.

70

Американский кинорежиссер, сценарист и продюсер. Среди его работ «Феррис Бьюллер берет выходной», «Один дома», «Бетховен» и множество других.

71

Американская компания-производитель повседневной одежды.

72

Лидер группы Dire Straits.

73

Новозеландская и австралийская рок-группа.

74

Диалект английского языка, свойственный жителям юго-восточной Англии.

75

Лидер группы Boomtown Rats. Сыграл роль Пинка в фильме М. Формана «Стена», основанном на одноименном альбоме Pink Floyd. Организатор нескольких масштабных благотворительных акций.

76

Одна из самых знаменитых перестрелок в истории Дикого Запада, произошедшая 26 октября 1881 года.

77

По песне «Bridge Over Troubled Waters» Саймона и Гарфанкеля.

Content

Алексис Холл
Идеальный парень

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Об авторе

Примечания