#ЗАЯЦ_ПРОЗАЕК

Сборник фантастических рассказов

Победители

Дарья Герасимова. Корзиночка

Однажды дед не разговаривал со мной три дня. И виновата в этом была корзиночка. Отец обижаться не стал, просто помолчал немного, потом похлопал по плечу, типа, хорошо, что так вышло, у каждого — свой путь. Мама немного обиделась, что я ей ничего не говорил, но потом посмотрела на корзиночку и решила, что правильно. Корзиночка мирно стояла у меня на окне и грела на солнце фиолетовые бока.

А началось всё в конце учебного года. Мы отучились восьмой класс, средняя школа, всё такое. Впереди были экзамены и старшая школа. На собрании, перед консультациями, директриса толкнула речь, что надо быть серьезнее, что жизнь на нашей Пангее-28 мирная, но надо трудиться, если мы не хотим всю жизнь присматривать на фермах за дронами. Что надо хорошо учиться, чтобы летать в космос, писать программы, строить космические корабли, делать открытия в физике и химии. Пангея-28 — сельскохозяйственная планета. На ней производят только то, что нужно для сельского хозяйства, машины всякие, роботов. Зато продукты Пангея-28 поставляют на три другие планеты нашей системы и дальше. А наши наборы «Завтрак космического путешественника» знают во всей Галактике! Всё это директриса торжественно напоминала нам каждый год.

Но я её не особо слушал. Больше смотрел на Мей Ли. Мей Ли перешла в нашу школу недавно. Раньше она жила на Лее-5, потом её родителям предложили контракт у нас. Однажды, на факультативе по физике, мы попали с ней в одну команду. И я вдруг заметил, что у неё руки в краске. Чтобы у большой девчонки руки были в неотмытой краске? Не у семилетки, как моя сестра Надюшка? Мне раньше казалось, руки всех моих одноклассниц — это всякие там «ноготочки-Юпитер», ну, то есть всегда красивые. А тут — краска! Оказалось, Мей Ли любит рисовать по ткани, она сама мне сказала, когда я её про краску спросил. А некоторые виды краски плохо отмываются.

Сегодня Мей Ли украсила волосы каким-то большим белым цветком, похожим на притаившуюся стрелокрылку. У нас такие цветы не растут, наверное, он с её родной Леи-5.

После собрания у всех были консультации. Понятно, что после речи директрисы про экзамены никто не думал, все обсуждали, куда полетят летом и кто в какой профильный класс собирается. Мои мне советуют идти на физико-математическое направление. Или на инженера космического корабля. Или на программиста. Дед говорит, что лучше всего выбрать профиль по программированию. Дроны будут нужны всегда. И роботы. И программы для них нужно писать. И для больших транспортников — нужно. Несколько раз в неделю он со мной занимается программированием. Когда-то он сам хотел стать программистом, но по каким-то причинам не вышло.

Я пока сам не знаю, чего хочу, хотя нужно, нужно что-то решать. Мама как-то сказала, что стоит прислушаться к себе. А как прислушаться, когда-то школа, то на ферме нужно помогать. Вчера, вот, Надюшка перепрограммировала дроны, которые поле охраняют, и треухие заисси кусок поля лиловой моркови пожрали. Дроны только в стороне висели и вместо того, чтобы пугать этих тварей, выдергивали морковь и им кидали.

Пришлось заиссей самому прогонять.

Папа вечером поглядел на меня, и ещё раз напомнил, что лучше пойти на пилота, водить транспортники или пассажирские корабли. Как он. Как его отец и его дед! Несколько месяцев летаешь — потом месяц дома. Хорошо! Надежная профессия. Мой старший брат Гриша, Гри, как его называют дома, учится в академии на пилота. Не знаю, по-моему, это скучно, мотаться из месяца в месяц по одному и тому же маршруту. Гри про это не думает, говорит, что пилотам хорошо платят. Можно через пару лет дом купить или даже свою небольшую ферму.

В общем, хорошие перспективы!

Первая консультация была по ботанике. Ботанику у нас преподает Синий. Ну, хорошо, Синельников Линь Борисович, дядька весёлый, но строгий. Сегодня он говорил всякое бла-бла-бла про любовь к науке, про то, что ботаника на нашей планете — одна из важнейших дисциплин. Потом сказал, что на наш балл при переводе в профильные классы будет влиять выполнение задания по ботанике и открыл большую коробку, которая стояла рядом с его столом. В коробке были корзиночки. Небольшие, светло-фиолетовые корзиночки с землёй. Такие корзиночки пылятся на каждой планете в любом краеведческом музее рядом с надписью: «Народные промыслы». У каждой корзиночки сбоку было две небольших ручки, а из земли торчала верхушка оранжевой луковицы.

— Вам нужно будет месяц ухаживать за этим растением. И всё, что вы видите, все изменения, надо записывать в «Дневник наблюдений». Ваша задача, чтобы то, что я вам дал — проросло, понятно, что зацветет оно не у всех… — тут Синий сделал паузу — но у кого зацветёт, да ещё нужным цветом — тот получит высший балл.

Получить высший балл у Синего — это из области фантастики. Некоторые с его зачетов выходят с трояком, как со знаменем. Я так, серединка-наполовинку, плаваю с трояка на четыре, потому что вечно не успеваю выучить все эти митохондрии, метозы, мейозы и прочее. Вот правда, мне проще привить несколько десятков саженцев, чем все эти термины выучить. Но раз для зачета нужно поливать луковицу, чё уж там, это я, надеюсь, смогу.

Потом были другие консультации, но я их не особенно запомнил, так как больше смотрел на Мей Ли.

Дома я поставил корзиночку на окно и полил. Вода впитывалась плохо, так как земля была плотной и твердой, и больше всего походила на старую, серую глину. А кроме того, вода с легкостью проливалась сквозь дырки в стенках корзиночки. «Замазать бы их чем-то» — подумал я, но было лень. И я всё оставил, как есть.

Утром вид земли не изменился. Она по-прежнему была твердой и сухой.

На консультациях я слушал плохо, всё смотрел на Мей Ли и думал, как размочить землю. Сегодня Мей Ли пришла в школу с лимонными волосами! Круто, чё! У нас девчонки чаще в синий красятся и в розовый, но не в лимонный.

На перемене услышал, как Дэн и Крис говорили, что просто разрезали корзиночки и кинули в утилизатор, пообчистили землю вокруг, и посадили луковицы в нормальные горшки. «Всё просто!». Одноклассники вокруг кивали, и соглашались. Мей Ли стояла задумавшись и наклонив голову к правому плечу. Она всегда так делает, когда сомневается в чём-то.

Мой друг Сёмыч тоже слушал, правда скорее для приличия. Но ему-то просто, он с детства знает, что будет химиком. У него и отец химик, и дед, и даже прадед. У них в старом гараже даже есть небольшая лаборатория, где мы любим с ним ставить всякие опыты. Сёмыч говорит, чтобы я не маялся, а шёл с ним, за компанию, в биохимический класс.

После школы я попробовал снова полить корзиночку. Но безрезультатно. И тут ко мне в комнату зашел Гри, оказывается он приехал на пару дней!

— А, вечносухое корзинеще, узнаю! — заорал Гри и схватил корзиночку. — Даже не возись, режь корзинку, кидай в утилизатор. Сажай в новую землю. Листья на луковице точно будут!

Оказывается, Синий раздаёт всем эти корзиночки уже лет пять.

Я спросил, получилось ли, чтобы у кого-то в их классе луковица дала листья и расцвела. Выяснил, что листья дала у многих. Луковицы с цветами принесла примерно половина класса. Но у всех они были разного цвета. Высший бал ставили за красный. А белые — ну за белые он хвалил за находчивость и тоже хороший балл ставил. Это же кайманерия. Такие в оврагах часто растут. Наши быстро это просекли и накопали.

Вечером я поглядел в сети про кайманерию. И правда, любит тень, овраги и луковица похожа. Но мне стало интересно самому прорастить. Именно эту. В овраге я в любой момент смогу выкопать.

Я долго рассматривал корзиночку. Больше всего мне не нравились дырки в её боках. Дырки были мелкие, но их было много. И плетение у корзиночки было странное. Те, из краеведческих музеев, всегда выглядели аккуратно, плетение четкое, узор какой-нибудь сделан. Здесь ритм плетения часто нарушался, и тот, кто плёл корзиночку, не всегда умело подбирал толщину прутьев. «Наверное Синий договорился с начальной школой, — решил я, — и ему первоклашки сплели на уроках».

Сначала я думал замазать дырки в корзиночке глиной, но потом вспомнил, что дед как-то говорил, что от воды некоторые виды древесины разбухают. Я взял в сарае большое ведро, налил в него воду, притащил в свою комнату и полностью погрузил в него корзиночку. Её было удобно держать за ручки. Правда, пришлось сидеть рядом с ведром пару часов, ну, то есть как сидеть, одной рукой я топил корзиночку, другой играл по сети с Сёмычем. Наконец корзиночка перестала всплывать.

Утром я достал её, мне показалось, что за ночь дырочки стали меньше. Я закинул корзиночку обратно в ведро и пошел в школу. А там Мей Ли. Стоит рядом с Дэном хохочет. И Дэн весь такой их себя важный, куртка новая с золотым голографическим саблезубом, а на подбородке прыщ, явно чем-то замазанный. Я до этого утра и не подозревал, что мне Дэн не нравится. Надо же.

Через три дня земля в корзиночке размокла на столько, что я смог легко вынуть луковицу. К её корням прилипло несколько белых кристалликов. Интересно, зачем Синий смешал землю с какими-то кристалликами. Что это? Удобрение? Часть субстрата? Я достал несколько кристалликов и решил, что завтра отдам Сёмычу, пусть скажет, что это такое. Потом сходил в лес, набрал земли и посадил луковицу в обычный горшок.

Корзиночка, вместе со старой землёй, осталась лежать в воде. Она пропиталась водой и стала красивого, густо-фиолетоваго цвета. Прутья в ней разбухли. Дырочки между ними почти пропали. А где не пропали — пространство затянулось какой-то тонкой плёнкой.

Через несколько дней я увидел, как Мей Ли идет в школу вместе с Дэном. У Дэна были белые светящиеся кроссовки, а у Мей Ли шарфик с красно-желтыми пятнами и зигзагами. Наверное, она сама его разрисовала! Я видел на днях, как она похожими зигзагами украсила лист в тетрадке. И как это я ни разу не подумал про то, что можно проводить её в школу? Ведь рядом с её домом есть небольшой парк. Можно было бы присесть на лавочку, типа, шнурок развязался. А потом проводить. Эх…

Вечером мы с дедом программировали работу теплицы с грибами. Мы уже несколько раз писали такие программы. То для томатов, то для астрозии. Это легкотня, тут главное не забыть про подачу воды, про то, когда будет включаться освещение в зависимости от длинны светового дня, какой оно будет интенсивности, про подкормку и прочее. Я написал половину, и тут позвонил Сёмыч. Сказал, что я его за заисся, типа, держу, треухого. Зачем я ему дал обычную соль на анализ? Я так удивился, что в корзиночке была соль, что написал в программе неправильное время полива и теплица у меня утонула. Вместе с грибами. А ведь корзиночка так и валяется в ведре, спохватился я. Сказал деду, что потом перепишу и помчался к себе.

Корзиночка мирно лежала на дне ведра. Её верх, там, где раньше была видна земля, тоже затянулся тонкой сиреневой плёнкой.

Мысль о соли не давала мне покоя. Я снова порылся в сети. Кайманерия не любит солёную почву. Ого! Значит в горшке с ней соли точно не должно было быть. Сёмыч, вон, даже обиделся, что простая задачка.

Но соль была. Зловредным характером Синий никогда не отличался. Все его задания всегда были простыми и понятными. Ну, во всяком случае, я их всегда мог сделать. Я снова достал корзиночку. Потрогал пальцем плёнку сверху. Зачем-то же она появилась. Может быть, чтобы не давать воде попадать внутрь. Странная штука. Ну попадет вода и что? Попадёт вода, земля совсем размокнет и соль… соль начнёт растворяться. Тут и Сёмычем быть не нужно. Значит этой штуке нужна соль. Корзиночке нужна соль! Ээээ…

Я вдруг подумал, а как собственно, Синий сформулировал задание? «Ухаживать за растением». Он не сказал «за луковицей». Он не сказал за «кайманерией». Стенки корзиночки были фиолетовыми и шершавыми. Пленка тускло поблёскивала при свете лампы.

Я аккуратно опустил корзиночку в ведро и полез в сеть.

Запрос «фиолетовая корзиночка» выкинул мне кучу поделок с сайтов, на которых мама любит сидеть по вечерам. «Плетеная фиолетовая корзиночка», понятно, выдал гору сайтов краеведческих музеев. «Растение корзиночка» — и я утонул в горе фоток с праздничными букетами той или иной степени ужасности.

Но раз корзиночка любит соль и бережёт ее, я сходил на кухню, принёс пачку и высыпал половину в ведро.

На следующий день осторожно поспрашивал, как у кого дела с корзиночками. Выяснил, что почти все просто пересадили луковицы. Корзиночки — кто-то выкинул, кто-то очистил, чтобы потом, посадить зацветшую луковицу обратно. Кто-то замазал глиной. Мей Ли оставила всё, как есть.

Дня через три я сдал экзамен по программированию. Не зря сидел с дедом, хоть и утопил грибы.

А на корзиночке появились небольшие пупырышки. Я было подумал, что всё, хана, уморил корзиночку солью. Это же не мангровое растение какой-нибудь. Это я в сети нашел про мангровые деревья, смотрел, что вообще растёт в соленой воде.

Но потом пупырышки начали расти.

Через несколько дней корзиночка всплыла и теперь плавала у поверхности, чуть шевеля маленькими фиолетовыми побегами, похожими на щупальца. На всякий случай я глянул в сети животных-корзиночки, живые-корзиночки, а заодно посмотрел флору и фауну Келлоса-2, родной планеты Синего. Вдруг он нам вручил что-то, только ему родное и понятное. Но там тоже ничего похожего на корзиночку не увидел.

На всякий случай, я позвонил Гри, ещё раз спросил, какого цвета у них были кайманерии. Спросил, приносил ли кто-то корзиночки, узнал, что да, некоторые их сохранили и потом в них принесли выращенные цветы. И всё. И всё, блин!

Про шупальца на корзиночке я ему говорить не стал, отчитался про других домашних.

К этому времени кайманерия в горшке дала тонкие, тёмно-зелёные листья.

Потом мы сдавали физру. Вот да, это же надо было придумать зачет по физре! Наверное, только у наших преподов в головах такая дичь! Я отжимался на брусьях, а сам смотрел на Мей Ли. Она как раз делала упражнение на бревне. Какая же она тоненькая и гибкая! Ну точно, как стрелокрылка. Вроде бы по бревну идёт, а как будто танцует! Я так засмотрелся, что сделал больше отжиманий, чем нужно. Физрук хмыкнул, сказал, что с такими результатами, я могу в спорт пойти, многие университеты это дело любят, ну то есть, можно не переживать из-за оценок по физике или математике. Ну, спорт, это да, это у меня может получиться, на ферме, не смотря на роботов, много чего приходится делать. Но это так, запасной вариант.

Щупальца на корзиночке росли и росли. Сначала они были похожи на маленькие ростки на картошке. Потом на шупальца осьминогарыла. К концу месяца они расти перестали, просто тихо шевелились под весенним ветерком. А на некоторых из них сверху появилось утолщение, в котором открылся маленькие глазок. Эээээ… То есть это животное? Не растение? Сеть упорно не выдавала ничего про растение-корзиночку с глазами, про зверя-корзиночку-с-глазами, про щупальца с глазами…

Оказалось, что корзиночка любит греться на солнце, что ночью она спит, что любит, когда её гладят. Бока у неё перестали быть шершавыми и немного блестели.

А еще корзиночка умела танцевать! Это я случайно заметил, когда ставил будильник перед экзаменом по физике. Щупальца качались точно в такт музыке. Я всю ночь разные мелодии ставил, и точно — качает щупальцами. То быстрее, то медленнее. Я даже сам попробовал сам с ней танцевал, качая руками. Дожил — танцевал с растением, вместо того, чтобы Мей Ли провожать и всякое такое. Утром спохватился: сегодня же физика…

Кое как сдал. Как раз по границе порога прошёл по баллам, ну да ладно, сдал же. Потом переплыл математику.

А на кайманерии к концу месяца появился светлый бутон. Молодец, Синий! Как раз к дню зачёта.

И вот наступил день, когда мы должны были принести на ботанику пророщенные цветы.

Я поставил кайманерию в коробку. И понёс. Я шёл через парк и думал, правильно ли, что я не понёс корзиночку. Может быть, нужно было принести и её и кайманерию? И вдруг увидел, что в парке на лавочке сидит Мей Ли. И плачет. Оказывается, у неё на этой дурацкой луковице даже листья не появились, и корзиночка рассыпалась в какую-то труху.

Ужасно, банально, но я — да, да, да! Я отдал ей свою кайманерию. А как я мог ещё поступить?

Мей Ли расцвела.

Мы вместе пошли в школу. Ну, вернее, Мей Ли пошла, а я, как мне кажется, полетел.

А у школы Сёмыч. «Бежим, — говорит, — смотреть оценки по химии, говорят химик их у класса повесил, раньше, чем они на школьном сайте появятся». Оказалось, что химию я сдал пока лучше всего (не считая физкультуры, гм, да…), не зря мы с Сёмычем проводили опыты в его гараже-лаборатории! Сёмыч просиял, значит всё, ура, вместе пойдём в химический класс.

И мы помчались на ботанику.

В классе все уже сидели на своих местах. На партах стояли корзиночки и горшки с кайманериями. Только у корзиночек цвет был уже не светло-фиолетовый, как месяц назад, не густо-фиолетовый, как сейчас у моей корзиночки, а серый, тусклый. Сами кайманерии у всех были разные, со светло-голубыми, лимонными и даже с черными листьями. У некоторых листья были темно-зеленые, как на моей. У Сёмычевой кайманерии, кстати, тоже.

А Мей Ли в классе не было. Прозвенел звонок, пришел Синий. Оглядел класс, раздал билеты с вопросами по теории и стал по одному всех вызывать к себе. Он просматривал тетради наблюдений, слушал ответы. Все принесенные ему корзиночки он ставил на стол. А горшки с цветами — на окно.

А я всё думал, где же Мей Ли? Почему её нет? И ведь Дэна тоже нет. Вот же…

Билет мне попался простой. Я пока месяц по сети лазил, столько всего там про растения вычитал, вне школьной программы! Когда Синий меня вызвал, я сказал, что забыл тетрадь наблюдений дома, что у меня ничего не выросло. Сидел, отвечал кое как билет, а сам всё про Мей Ли про думал.

А Синий вдруг спрашивает:

— Зачем Вы потрогали бока всех корзиночек?

Оказывается, я задумался и машинально все корзиночки перетрогал. Чтобы с моей сравнить. Моя была тёплая, ну, не горячая, а как свинокот, скорее, и гладкая. А эти оказались шершавыми и холодными.

— Я спросил, зачем Вы погладили все корзиночки?

Я молчу, не знаю, как ответить. И тут дверь открывается и входит Мей Ли. И Ден вместе с ней. И в руках у Мей Ли кайманерия. Но не моя, зелеными листьями и с белым, полураспустившимся бутоном, — а с лимонными листьями и ярко красным цветком! И у Дэна в руках такая же! Я аж подпрыгнул.

— А моя где? — закричал.

— В раздевалке на окне стоит, — усмехнулся Дэн, — Беги, пока твоего дичка робот-уборщик не выбросил.

Я вскочил, отпихнул Дэна, он легкий, хлипкий оказался, и помчался в раздевалку.

Моя кайманерия стояла на окне. Цветок успел почти совсем распуститься. Он оказался белым с тонкой, полупрозрачной бахромой. Такие же цветы принесли несколько моих одноклассников. Робот-уборщик стоял рядом и тоже смотрел на цветок. Я поскорее схватил кайманерию, вдруг робот и правда её в утилизатор выбросит, и пошёл обратно.

А в классе такое! Кто-то кричит, что красные цветы — покупные! Кто-то, что это нечестно! Мей Ли стоит вся красная и на Дэна шипит, ну точно, как стрелокрылка, перед тем, как откусить кому-то голову. Я и забыл, что стрелокрылка хищник, хоть и насекомое. Дэн плечо потирает, которое я задел. А Синий, ну, Линь Борисович, сидит за столом и чему-то улыбается. Все-таки странные они там, на Келлосе-2. Чему тут улыбаться?

Потом все успокоились. По местам расселись. Линь Борисович сказал, что находчивость — важное качество человека. И что в этом году должна была расцвети белая кайманерия бахромчатая. Дичок, природная форма растения. А не красная, как несколько лет назад. И зачёт продолжился.

Мей Ли с Дэном, кстати, его сдали. И ушли вместе. Бывает.

А мне пришлось до конца сидеть, вместе с моей кайманерией.

Линь Борисович, когда все ушли, снова спросил, зачем я все корзиночки перетрогал. Ну, я и рассказал про свою.

Оказалось, что именно такого результата он и дожидался пять лет!

В общем, взяли меня в биохим! Но не в тот, куда пойдёт Семыч, а в другой, на агрономию и биотехнологию, туда, где всё про ботанику, короче. Придется теперь в другую школу ходить на часть занятий. Дед, когда узнал, три дня со мной не разговаривал. Агрономия — это же всю жизнь в земле копаться, на ферме какой-нибудь сидеть. Потом он полазил в сети, остыл, нашёл перспективные направления…

Отец поздравил, хотя и повздыхал немного, он-то надеялся, что у нас будет династия пилотов. Это же круто, когда династия, как у Сёмыча. У наших с ним классов, кстати, некоторые уроки будут общими. И это радует!

Мама поохала, что ей вечно ничего не рассказывают и пошла смотреть на корзиночку. Корзиночка мирно плавала в новеньком аквариуме, который подарил Линь Борисович, шевелила щупальцами и жмурилась от яркого солнца. Она была уютная, как свинокот и тёплая. Мама даже её погладила!

Линь Борисович сказал, что с помощью таких корзиночек на Сэле-5 опресняют воду. Корзиночка любит соль, вытягивает её из воды, запасает, и использует, ну, как топливо что ли, чтобы легче было перемещаться. Как она это делает пока до конца не разобрались. А в сети её нет просто потому, что Сэл-5 — недавно открыли, и про него пока в большой сети мало информации.

В сети вообще обычно мало информации про новооткрытые планеты. И про новых животных. И про растения. Про растения вообще редко кто, много знает.

Да, забыл написать, следующему классу Линь Борисович раздал уже не корзиночки, а маленькие зелёные пирамидки. Вот даже жаль, что я в старшую школу перешел. Интересно же, что это такое!

Марина Тараненко. Вайфарона

Вай-фай для избранных. Для умных, красивых, удачливых. Для тех, кто всегда впереди. Для тех, у кого самое улыбчивое селфи. Не для таких, как Руслан Данилов — слишком обычный, простой и незаметный. Он — бутерброд с маслом, который быстро съедают на завтрак, почти не глядя. Таких бутеров полно в их десятом «А». Есть черствые, есть помягче, но у каждого скрытые ресурсы, скрытые таланты, как говорит школьный психолог. Скрытые-зарытые. Очень глубоко.

А может, вай-фай как раз для него, простого и незаметного? Должно же ему хотя бы раз в жизни повезти! Главное — поймать за хвост птицу счастья, поймать Вайфарону.

Вайфарона раздает вай-фай, тот самый, для избранных.

Говорят, она выглядит, как обычная ворона, но на хвосте у нее болтается тонкий серебряный провод, и светится в темноте. Вайфарона летает по городу ночью — днем ее никто не видел. Только ночь дает шанс на встречу с ней — поймай вай-фай, и будет тебе счастье.

Руслан улыбнулся девушке на аватарке, вдохнул свежий апрельский воздух и щелкнул пальцем по экрану. Ровно двенадцать ночи. Сообщение отправлено! Он может гордиться своим умением рассчитывать все до последней секунды. Тут нельзя ошибаться. Минутой раньше, минутой позже — и все коту под хвост.

На нос упала капля, потом еще одна. Дождь? Пусть идет! В эту ночь Руслану все равно, хоть град, он будет бродить по городу, пока не найдет Вайфарону.

Говорят, она исполняет любые желания. Конечно, если для этих желаний можно использовать сообщения. Просто пишешь в двенадцать ночи тому, от кого хочешь получить ответ, и сразу выключаешь смартфон. Потом надо найти Вайфарону, услышать, как она ехидно каркает, кружась над тобой, увидеть сияние серебряного провода — убедиться в том, что это она. Убедился? Теперь лови вай-фай и читай, что тебе написали. Ночью или утром — но ответ будет, и он точно тебя обрадует. Как Вайфарона это делает, никто не знает, но срабатывает четко.

Люди устраиваются на работу, о которой раньше могли только мечтать, заключают выгодные сделки, знакомятся со знаменитостями.

Были случаи, когда ответ прилетал до того, как человек находил Вайфарону. Отправил в полночь сообщение, а ему тут же: «Да пошел ты!» Но стоило поймать вай-фай для избранных, следом присылали: «Да-да, конечно, сделаем все, как вы просите».

Говорят, кто-то пригласил на свидание Сашу Бортич, и она согласилась. Руслану не нужна Бортич, он мечтает о своей однокласснице Алине. В отправленном сообщении ничего лишнего, продумано каждое слово: «Алина, ты мне очень нравишься. Будешь моей девушкой?»

— Русик, привет!

Руслана аж подбросило. Это же ее голос! Что, уже все сбылось?

Алина здесь, в глухом переулке. Стоит под фонарем, кокетливо улыбается. Она знает, что красивая. Очень красивая, и этот короткий плащ ей идет. А под плащом платье еще короче, и попробуй тут смотреть в глаза, а не на ноги! Алина — не бутерброд с маслом, она — изысканное блюдо, редкое, с тонким, манящим ароматом.

— Русик, а ты чего здесь?

Русик-пусик. Могла бы называть нормально, Русланом. Нет, ничего еще не сбылось. Он пока не нашел Вайфарону, Алина не прочла сообщение.

— Гуляю, — коротко ответил он.

— А я Вайфарону ищу.

Вот так взяла и призналась. Все у нее легко и просто выходит. Зачем ей Вайфарона, понятно — наверняка она отправила в издательство свою повесть. Алина с десяти лет пишет, даже в каких-то конкурсах побеждала и в «Сириус» ездила, училась там писать лучше.

— Не хочешь со мной пойти? Мне одной страшно.

Не хочет ли он!? Спросила!

— Пошли, поищем вместе.

И все-таки это фантастическое совпадение — они выбрали одну ночь для того, чтобы попытать счастья. Разве так бывает?

— Кар! Кар! Кар!

Вайфарона? Нет, обычная глупая ворона. Раскаркалась!

Говорят, вороны каркают перед дождем. А тут дождь и так зарядил, поздно предупреждать. У Алины голубой зонт — под цвет глаз выбирала?

— Давай ты его понесешь, — предложила Алина. — А то у тебя зонта нет.

И взяла Руслана под руку. Будто они всегда так ходили.

У Руслана сразу вспотели ладони. С ума сойти! Они идут под одним зонтом, Алина прижимается к нему, случайно или специально — да какая разница! Она рядом, совсем близко! И сейчас он может во всем ей признаться, не дожидаясь Вайфарону.

Но если она его оттолкнет? Посмеется над ним?

Говорят, девушки слишком непредсказуемы. Если не уверен, что тоже ей нравишься, лучше не спешить, можно сильно обломаться. А зачем нужны обломы, если есть Вайфарона? И все уже рассчитано. Руслан заранее изучил, где чаще встречают ворону. В переулках в центре города, окраины она не любит. Значит, надо обойти тут все переулки и верить в удачу. Ему должно сегодня повезти! И Алине тоже. Они найдут Вайфарону, поймают вай-фай для избранных, Алина получит ответ из издательства, а он — от Алины. Конечно, она скажет ему «Да!» С Вайфароной это будет гарантированное «Да!»

Навстречу парень с девушкой. Без зонта, мокрые, счастливые. Бегут, обнявшись.

— А мы Вайфарону видели! — кричит девушка на всю улицу.

— Вайфарону? Где? — взволнованно спрашивает Алина.

— А вон там, два квартала отсюда. Сверните возле пекарни, она сидела во дворе на мусорном баке.

— Вы поймали вай-фай?

— Нам не надо! Нам и так хорошо!

Ну вот, удача совсем близко.

Руслан и Алина помчались к пекарне, потом в темный переулок, и во двор, к мусорке.

И тут Руслан резко остановился.

— Русик, ты чего? — испугалась Алина.

Он сам толком не понимал, чего. Что-то было не так. Разбитый фонарь возле мусорки, дикая вонь из баков, подозрительная тишина.

Ночью и должно быть тихо, но в голову лезут мысли. Всякие. Вспоминаются рассказы о том, что иногда Вайфарона зло подшучивает над людьми.

Говорят, она может завлечь человека в ловушку. Погонится он за ней по темному переулку, ни о чем не думая, а в переулке маньяк. И вместо вай-фая нож в спину. А может свести с ума. Был человек нормальным, а утром его не узнать — бормочет какую-то ерунду, вай-фай ищет в чайнике: вскипятите мне литр вай-фая!

А вдруг и сейчас Вайфарона сводит его с ума? И ничего этого вообще нет? Зажмуришься, потом откроешь глаза — все исчезнет. И Алина рядом с ним ненастоящая, морок.

— Рус, — позвала его Алина.

Тихо, сдавленно, будто ее душат. Она первой заметила опасность — медленно идущих в темноте зомби. Сколько их? Трое? Четверо? Внутри у Руслана все съежилось, дернулось, оборвалось. Не обманули предчувствия.

Один зомби смачно выругался, а другие загоготали. Тьфу ты, это просто пьяные мужики. Но с ними тоже лучше не встречаться — мало ли, что у них на уме.

— Спрячемся за мусорным баком, — предложила Алина.

Руслан не стал спорить, связываться с пьяными ему не хотелось, а такие точно не дадут им спокойно уйти.

Алина снова прижалась к нему, Руслан едва сдержался, чтобы не обнять ее. Признаться бы сейчас в своих чувствах! И не нужна Вайфарона, не нужен вай-фай для избранных. Сказать все, как есть, глядя Алине в глаза. Но здесь? На мусорке? Под пьяный гогот? Та еще романтика!

Мужики не уходили, они орали, звали четвертого, живущего в доме напротив.

— Кар! — выкрикнула ворона, летая над мужиками.

Руслан и Алина разом подняли головы. У вороны серебряный провод на хвосте — это она! Вайфарона! От волнения Руслан не сразу смог включить смартфон. Просто включить. Просто поймать вай-фай. Давай, Данилов, не тупи! Сердце бешено колотилось.

— Кар! Кар! Кар! — заладила ворона, раздражая мужиков.

На нее посыпались ругательства. Мужикам все равно — они про Вайфарону, наверное, и не слышали, а провод на хвосте их не смущает, они сейчас и не такое увидеть могут. Машут руками, прогоняют ее.

Вороне до пьяных мужиков нет дела, она не улетает, кружит над мусоркой — лови вай-фай, сколько хочешь, но у Руслана он никак не ловится. Интересно, что Вайфарона думает о людях? Смеется над жалкими людишками? Или ей нравится помогать им, исполнять их желания? Дарить вай-фай избранным. Ты не избран, Данилов, смирись! Не будет тебе вай-фая.

Ну, и плевать! К черту Вайфарону! Он сейчас скажет все Алине и обойдется без вороньей магии. Алина в любом случае прочитает сообщение, оно никуда не денется. Сейчас он…

— Русик, смотри! — радостно прошептала Алина. — У меня есть значок вай-фая. Черное крыло вороны!

Хоть Алине повезло! Правда, ночью ей никто в издательстве не ответит. Но это не важно. Главное — она поймала вай-фай. Теперь может спокойно идти домой и спать, ответ все равно будет. Такой, какой ей нужен!

— Да-да-да! — подпрыгнула счастливая Алина, забыв о пьяных мужиках. Но они и не взглянули в сторону мусорных баков.

— Ночью ответили из издательства? — удивился Руслан.

— Издательство? Нет, я не туда писала, — Алина немного смутилась.

Руслан заглянул в ее смартфон и все понял. Он не увидел аватарку парня, да и не хотел ее видеть. Прочитал только имя — Егор. И его ответ Алине: «Встречаться с тобой? Хочу!!!»

— Ой, тут и от тебя сообщение есть, — заметила Алина. — Я прочту его потом, ладно?

Потом так потом, это уже не имеет значения. Или имеет? Руслан смотрел на счастливое лицо Алины и думал, как все это глупо. Красивая девушка сидит возле мусорного бака и с блаженной улыбкой пялится в смартфон. Пьяные мужики орут дурацкую песню. А над разбитым фонарем летает черная птица. Вайфарона раздает вай-фай.

Дина Сабитова. Тоже люди

— Том!

Ответа нет.

— Том!

Ответа нет.

— Удивительно, куда мог деваться этот мальчишка! Том, где ты?

Ответа нет.

Так начиналось почти каждое утро. Но сегодня Том не собирался прогуливать школу. Нет, он не воспылал любовью к учению. Но там, в классе, кроме арифметики и розог учителя, ждала его Она.

Тетчеры появилсь в городке недавно, и первый раз Том увидел Бекки в воскресной школе. Он ничего не знал об этой семье, но кудрявая Бекки сразу заняла прочное место в его сердце, вытеснив оттуда Эми Лоуренс.

Он сделал все, чтобы Бекки его заметила. И добился своего.

В школе он рисовал ей на грифельной доске смешные картинки, он взял на себя ее вину за разорванную книгу, и теперь из школы они выходили вместе.

Он подарил ей свое сокровище — медную шишечку от тагана, и сказал ей, что любит ее, и она сказала, что любит его, и они поцеловались. Он знал, что полюбил ее навеки. И она его тоже.

Она была очень красивая, его Бекки. А еще — она была умная. Библию она знала гораздо лучше него, и всякий раз в воскресной школе пыталась подсказать ему нужные слова, пока он, краснея и запинаясь, мямлил что-то неразборчивое.

Однажды, в жаркий полдень, в каникулы, они сидели на траве в тени большого дерева. Знойный воздух дрожал маревом вокруг них, цикады звенели, звенело в голове у Тома — от жары и от любви.

Они только что обсудили, как здорово будет отправиться на школьный пикник, как они смогут бродить весь день вместе, а потом можно будет остаться ночевать у миссис Гарпер, и не возвращаться домой до воскресенья.

Том набрал горсть камушков и швырял их, пытаясь попасть в центр подковы, которая валялась в пыли неподалеку. Бекки почти неотрывно смотрела на него, и во взгляде ее светилась нежность.

— Эй, мастер Том!

Переминаясь с ноги на ногу, так как раскаленная пыль пекла ему пятки, перед Томом стоял Джим.

— Мастер Том! Старая хозяйка говорит— домой, быстро-быстро. Старая хозяйка так и сказала: найди, мол, этого паршивца, мастера Тома, да скажи ему, что я велю идти домой, а не то я сама найду его и приволоку за ухо.

— Кого ты назвал паршивцем? Катись отсюда! — вскинулся Том и швырнул в Джима все камни, что остались в кулаке. Джим шарахнулся в сторону, но один камушек рассек ему лоб, и на черной, блестящей от жары коже выступили красные капли крови.

Хныча, размазывая кровь рукавом и загребая черными ногами пыль, Джим побрел по улице причитая, что старая хозяйка непременно вздует его за то, что мастер Том не вернулся домой.

— Зачем ты так, Том? Он же не виноват, что тетя Полли… — начала робко Бекки.

Том отмахнулся:

— Брось, Бекки. Было бы из-за чего переживать. Он же негр. Ему и не больно.

— Он все равно человек. Он создание Божье, и мы должны…

— Ну, знаешь, я еще соглашусь, что индейцы или метисы — божьи создания, хотя порой в это трудно поверить. Но черномазые? Брось, Бекки, их создали в преисподней, куда они и вернутся.

Бекки вздохнула и замолчала.

* * *

Том вернулся домой в темноте. Тетя Полли сидела в гостиной, не зажигая свечи. Сид и Мэри уже спали. Если бы он пришел днем, тетя точно начала бы кричать, и уж наверняка его уши бы пострадали. Но сейчас, когда никто не слышал их, она лишь сказала:

— Иди поешь. На столе хлеб и простокваша.

Том подошел к ней и тихо пожаловался:

— Я так устал. Все тело у меня зудит. Можно, я дезифрассну — хоть на пять минуточек, мам?

— Я тебе дезифрассну. Знаешь же, что нельзя ни на секунду… Если кто-то увидит. И называй меня тетя Полли. Даже если никто не слышит… Ну хорошо. На одну минуту, Том.

Раздался легкий шорох.

— Иди сюда, Фхашш, — сказала тетя Полли. Дай я поглажу твой гребень. Совсем большой стал.

Фхашш положил голову матери на колени.

— Я сегодня Джиму лоб рассек. Камнем. Знаешь, как противно. Но они все тут такие. Мимикрирую. А Бекки сказала, что черные тоже люди, и что неважно, как они выглядят.

— Бекки — хорошая девочка.

Ночь была безлунной, и никто их не видел. Но лестница скрипнула, и Фхашш вскочил на ноги. Короткий шорох, и в комнате снова стоял Том.

* * *

Тетя Полли и сын ее сестры Том появились в городке три года назад. Отец Сида и Мэри только что умер, матери у них давно не было. Так что, когда объявилась тетка, двоюродная сестра отца, все обрадовались — не придется устраивать судьбу бедняжек. Дом у них есть, тетка заботилась о них, как о родных детях. Но никто не знал, что все, что видят, слышат и делают Полли и племянник, ежесекундно отправляется в Миссию.

Много лет сотни разведчиков Миссии жили среди людей. Информация накапливалась, и теперь уже почти никто не совершал ошибок. Когда руководители решат, что все готово, наступит час исхода. И это случится очень скоро. Через несколько земных лет орбита одной из четырех лун опустится над их планетой так низко, что жить там станет невозможно.

Миссия спасения работала уже шесть поколений. Они нашли две планеты с похожими условиями. Планета Земля была населена, а на другой, безымянной планете разумной жизни не было. Туда и решили переселиться.

И тут последние расчеты показали, что им не хватит времени. Совсем немного. Складка пространства, через которую они собирались перемещаться в новый дом, должна была развернуться на пятьдесят лет позже, чем на Шуше начнется конец света.

И тогда они решили провести эти пятьдесят лет на Земле. И лучше подготовить все заранее. Разведчики уже двести лет собирали сведения, три миллиона шушанийцев с записанной в их мозги информацией, с кнопкой зифрасса, спрятанной под волосами, скоро высадятся на Землю и проведут там полвека. Они будут выглядеть совсем как люди. Спасибо изобретению зифрасса.

Дети будут ходить в школу, взрослые — работать. Главное — не отличаться ничем. Чтобы после их отлета Земля продолжала жить как раньше.

Все это Фхашш хорошо знал. Знал: если что-то пойдет не так и переселение станет невозможным, Шуша погибнет вместе с шушанийцами.

Поэтому он не снимал зифрасс почти никогда, поэтому он привык откликаться на имя Том, и вообще — он стал почти землянином. И даже полюбил Бекки.

* * *

Том стоял в темноте, обнимая Бекки за плечи. Их последняя свеча догорела. Последний кусок пирога был съеден. Они не знали, куда им идти, не слышали ничьих голосов.

И после долгих часов в пещере они поняли, что им не выбраться.

Школьный пикник начался замечательно. Том и Бекки провели прекрасное время, поедая припасенную снедь, и вместе со всеми с энтузиазмом восприняли идею отправиться в пещеру.

Они долго бродили по коридорам, натыкаясь на другие парочки, и наконец решили исследовать боковой ход. А потом увлеклись, свернули не туда, попытались вернуться, но все вокруг было уже незнакомым.

И теперь, смертельно усталые, голодные, не зная, сколько часов или дней они бродят в темноте, дети жались друг к другу, стараясь согреться.

Том поцеловал Бекки, чувствуя, что клубок подкатывает у него к горлу, и уверил ее, будто надеется найти выход из пещеры и встретить тех, кто их ищет. Потом он взял бечевку в руку и пополз на четвереньках по одному из коридоров, едва живой от голода, с тоской предчувствуя близкую гибель.

Карабкаясь в темноте, он собрался было повернуть назад, но тут ему показалось, что впереди виден слабый свет. Сердце Тома заколотилось так сильно, что ему слышалось — стук возвращается со всех сторон эхом. Он заторопился из последних сил, стукаясь головой о нависающий каменный свод.

Узкий лаз расширился и Том оказался в огромном зале.

Дальние его концы тонули в темноте. Зал был огромнее их церкви, он был даже огромнее центрального зала на межгалактической станции Марк-2.

Слабый свет лился сверху. Том поднял глаза и увидел в каменном своде высоко над головой вытянутое отверстие, а в нем синее небо, плывущие по нему облака.

Том стоял неподвижно и смотрел. Где-то там в городе осталась «тетя Полли». Мама.

Где-то там заканчивалось голубое небо и начинался черный космос, в котором блестели миллиарды звезд, плыла в ледяной пустоте станция Марк-2, ощетинившаяся иглами пристыкованных кораблей, и совсем-совсем далеко, в конце одной из червоточин летела по вытянутой орбите вокруг красного солнца его планета. Четыре луны в оранжевом небе. Черный песок, синие деревья, огромный океан и горы. Дом.

«Я провалил миссию», — подумал Том. У него в душе не было даже отчаяния. Он слишком устал.

Да, если он снимет зифрасс, то ему ничего не стоит забраться по отвесной стене к выходу. Он выберется через эту дыру и останется жив. Но он не сможет спасти Бекки. Даже если он вернется к главному входу в пещеру, он никогда не найдет тот коридор, где она сейчас сидит в темноте, обхватив коленки руками и думая о самом страшном. Привести людей к этой дыре, чтобы они спустились вниз? Его спросят, как он забрался по отвесной стене.

А если попробовать карабкаться вместе с Бекки…

Тогда ему придется показать ей себя. Настоящего.

И миссия все равно будет провалена.

А главное — Том не знал, что будет с Бекки потом. Никто не должен узнать, кто он на самом деле… И если Бекки, выбравшись наружу, кинется от него с диким криком, и расскажет всем, что она увидела…

— Ей никто не поверит, — подумал Том. — ее посчитают душевнобольной.

Зато она будет жива.

Вот только…

Казалось бы, — Том уже промерз до костей, но ему все равно на миг стало еще холоднее.

Он не знает, что решит Центр. Взрослые заточены на решение проблем и на достижение результата. Они могут сказать, что если не будет Бекки, то и проблемы не будет. Они скажут, что в этом малоразвитом мире люди гибнут очень часто. Да они и так все время убивают друг друга. Всего-навсего один житель этого отсталого мира — а на другой чаше весов Миссия, которую готовили сотни лет. Они скажут, что чем быстрее Бекки замолчит, не успев рассказать об увиденном всему городу, тем меньше людей им придется устранять. Ведь ты же не хочешь, скажут он, чтоб она разболтала про тебя всем?

Я спасу ее только для того, чтобы через короткое время Центр «решил проблему»?

И Миссия продолжится. И все будет как раньше.

Но я ведь могу объяснить им, что это тоже люди. Слабые, неразвитые, полные дурацких предрассудков, убивающие друг друга, думающие, что от белой или черной кожи зависит, настоящий ли ты человек, или что-то вроде говорящей собаки…

Я могу объяснить им, что я люблю Бекки.

Но они не послушают меня. Я всего лишь участник Миссии уровня 34. Никто не слушает мнения тридцать четвертых.

* * *

Из этого последнего коридора Том вернулся совсем измученный. Он сел рядом с Бекки, обнял ее за плечи и взял за руку. Пальцы Бекки совсем заледенели, она сидела молча и только вздрагивала иногда.

Том глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду и сжал в темноте ее ладонь чуть сильнее.

— Я кое-что нашел, Бекки. Пойдем со мной, я покажу тебе это.

— Не мучь меня такими пустяками, Том. Я очень устала. Мне все равно. Я умру тут, — тусклым голосом сказала Бекки.

Но Том продолжал настаивать и наконец Бекки согласилась.

Том зашарил в темноте руками, чтоб отыскать смотанную в клубок бечевку. Он хотел обвязать Бекки за талию, а другой конец бечевки прикрепить к своему поясу, чтоб ей было не так страшно ползти за ним в темноте по узкому каменному лазу, но везде натыкался только на камень.

Ползти с Бекки было сложнее, чем одному. Она очень устала и еле перебирала руками и ногами, так что Тому приходилось останавливаться и ласково уговаривать ее не сдаваться.

Когда Бекки увидела голубую дыру у них над головой, измазанное глиной, осунувшееся, измученное лицо ее на миг осветилось радостью.

Потом она скользнула взглядом по отвесной стене и все поняла.

Сев на землю, Бекки сказала:

— Мы будем кричать и нас кто-нибудь услышит. А даже если нет, Том, мы все время будем видеть небо. Все время, до самого конца.

— У нас совсем мало времени, Бекки.

Я попрошу тебя сейчас о чем-то очень важном. Поклянись мне, что ты сделаешь, как я прошу.

Том торопливо перебирал в уме, чем она может поклясться, чтоб было наверняка.

— Поклянись своей бессмертной душой.

— Клясться — грешно, Том. Ты же помнишь: «…говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным».

— Ты хорошая ученица, Бекки, сказал Том, заправив ей измазанный глиной, влажный локон за ухо. — Даже сейчас ты помнишь выученный урок. Там же было продолжение.

— «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого».

— Пожалуйста, пообещай мне сделать все, как я прошу. От этого зависит наша с тобой жизнь. И жизнь, и судьба многих…, Том на миг запнулся, но продолжил твердо: — многих людей. Бекки, да будет слово твое да, да. Ну же, Бекки…

— Ладно, Том, — устало согласилась Бекки. — Какая уже разница…

— Бекки. Сейчас ты закроешь глаза. И не будешь открывать их, что бы ни случилось. Слышишь. Чтоб бы ни случилось, Бекки. Как бы тебе ни было непонятно и страшно. Пока я не скажу тебе: открывай.

Бекки смотрела на него очень серьезно, а потом медленно кивнула, закусив губу.

— Да будет слово мое да, да.

И зажмурилась.

* * *

Фташш снял одежду, тревожно поглядывая на Бекки, потом нащупал под волосами крохотную кнопку и зифрасс почти беззвучно сполз с него на землю. Фташш снова оделся и сунул зифрасс в карман штанов: скомканный, он занимает совсем мало места.

Подойдя к стене, Фташш примерился, ухватившись рукой за неприметный выступ, проверяя крепко ли держат его вес присоски пальцев. Подтянулся, уцепился за поверхность камня присосками на ногах и пополз вверх. Лезть было нелегко, а когда он долез почти до середины стены, снизу донесся жалобный голос Бекки:

— Том! Том, где ты? Мне страшно!

Фташш посмотрел вниз. Лицо Бекки, обращенное наверх, к свету, белело в сумраке пещеры. Но глаза ее были по-прежнему зажмурены.

Фташш подумал: «Половину пути я уже разведал. Возвращаюсь. Тем более, что все-таки надо беречь силы».

Спрыгнув вниз, Фташш приподнял Бекки за локти, поставив ее на ноги, и велел ей крепко обвить его руками и ногами со спины. И держаться изо всех сил.

— Я знаю, что ты устала. Но даже если ангелы небесные затрубят тебе прямо в уши, держись крепко.

Только бы она не коснулась его чешуйчатой кожи…

Он успел подняться метра на два, как руки Бекки задрожали.

— Том, я не могу! — успела она крикнуть ему в ухо.

И сорвалась вниз.

Бекки упала навзничь. Глаза ее были закрыты по-прежнему, но теперь уже от того, что Бекки потеряла сознание. Фташш в ужасе, забыв обо всех предосторожностях, склонился над ней, он тряс ее за плечи и умолял посмотреть на него, и в этот момент Бекки, застонав, открыла глаза.

— Да-да. Нет-нет, — пробормотала она.

Бекки смотрела на серое, чешуйчатое лицо Фташша, на его янтарные глаза с поперечным зрачком, на лысый череп, на котором только-только начал пробиваться взрослый гребень. Смотрела без всякого выражения, и Фташш подумал, что она не в себе.

— Так, — сказала Бекки, садясь. — Понятно.

Фташш обескуражено молчал. Он был рад, что Бекки жива, но в голове его проносились тысячи панических мыслей. Она его увидела. И она не кричит от ужаса.

— Том, я слишком устала. И я слишком тяжелая. У нас нет выхода. Дай мне нож и отвернись, прошу тебя. Не надо тебе на это смотреть.

Фташш машинально послушался и повернулся лицом к стене. Сзади раздался тихий шорох.

— Можно, — сказала она.

Юбки Бекки, ее ботинки, чулки лежали грудой. А перед Фташшем стояла…

Это было похоже на голубое опалесцирующее желе. Внутри него клубились какие-то искры, синие мутные спирали то закручивались в глубине, то растворялись. Форма этого немного менялась, оно то становилось цилиндром — небольшим, всего по колено Фташшу, то оплывало по краям, превращаясь в шар, и снова вытягивалось.

Откуда-то изнутри этого голубого раздался голос Бекки. Такой родной. Такой знакомый.

— И как тебя зовут на самом деле?

— Фташш, — ответил Фташш. — А тебя?

— Тебе не произнести.

Через десять минут они уже были наверху.

Фташшу пришлось надеть на себя блузку и юбку своей спутницы поверх штанов («Мне же надо будет одеться потом», — пояснила она).

Фташш поместил ее за пазуху, весила она не больше кошки, а на ощупь была гладкая и теплая.

И вот теперь они стояли над рекой, на высоком уступе, освещенном закатным солнцем, и молчали. Потом, отвернувшись друг от друга, они снова стали Томом и Бекки. Не сговариваясь, они сели на землю, соприкасаясь плечами.

Том щурился на блики, мерцающие на воде, и сердито думал: «Это все равно Бекки. Какая разница, как она выглядит».

Он только надеялся, что Бекки думает так же.

— Как вы называетесь? — спросил Том.

— В переводе на английский — люди, — сказала Бекки, не отрывая взгляда от реки. — А вы?

— В переводе на английский? Тоже люди.

Мимо проезжали какие-то люди в челноке и Том окликнул их и сказал, что они только что из пещеры и умирают с голоду. Ему сначала не поверили, сказали, что «пещера находится пятью милями выше по реке», а потом взяли их в лодку, причалили к какому-то дому, накормили их ужином, уложили отдыхать часа на два — на три, а после наступления темноты отвезли домой.

Пояснительная записка для тех, кто плохо помнит текст книги о Томе Сойере.

Цитаты из «Приключения Тома Сойера» в переводе Н.Л. Дарузес.

Как известно, в каноническом тексте романа мы не видим историю спасения Тома и Бекки из пещеры. Автор покидает детей в самый напряженный момент, когда надежды нет и смерть совсем близко.

О том, что произошло, рассказывает постфактум сам Том. Читатель выбирает: верить его рассказу или нет. Сами понимаете, принимать все, что рассказывает Том, за чистую монету…

Ася Шев. Обычный день

Валера не помнил, когда мама последний раз заглядывала к нему в комнату перед сном. Он вообще практически ничего не помнил о себе маленьком, как будто ему сразу было четырнадцать. Он уже лежал, но читал книгу, содержание которой постоянно словно ускользало, растворялось в гулких звуках в голове и пятнах перед глазами.

Такой сегодня был день — мир словно мерцал, то вспыхивая, то становясь приглушенным. Что-то такое рассказывали на дурацком классном часе о взрослении. Валера все хихикал и перемигивался с Ленкой, пока классная монотонно бубнила что-то о том, что внутренние органы не поспевают за внешним ростом, у подростков кружится голова, некоторые могут даже терять сознание. Поэтому важно больше гулять на свежем воздухе и что-то еще, Валера не слушал дальше, что именно.

Мама присела на край кровати и забрала у него книгу — старую, бумажную, с потрепанными уголками и едва читаемой надписью «Герой нашего времени». Валера подумал, что сейчас ему точно влетит. Отец велел пользоваться для чтения только планшетом и зорко следил, чтобы никто не прикасался к нескольким томам, стоявшим на полке в гостиной. Он называл их реликвиями и раз в неделю любовно протирал корешки специальной тряпочкой. Но последнее время по вечерам, когда родители уже спали, Валера брал книги и подолгу рассматривал их. Читать текст без подсветки, переворачивая страницы и не меняя размера шрифта, было непривычно и отнимало массу времени — он отвлекался, забывая, о чем уже прочитал. Мама кивнула на книгу:

— И как тебе?

— Да пока не понял что-то. Думал, будет про героев — ну, военных, там, врачей или пожарных. Или про Президента.

Мама удивленно подняла бровь:

— Президента? А он что же, герой нашего времени?

Валера пожал плечами:

— Он уже шестьдесят семь лет у власти, нам на каждой классной инфе говорят, что, если бы не его героические усилия, страну бы уже завоевали и разделили между Бенилюксом и Азией, как с остальной Европой сделали. Вот он и не может позволить себе отдохнуть, а ведь 116-й год человеку. Мам, как думаешь, он сильно устает?

Она бледно улыбнулась и не ответила. Валера часто слышал, как за закрытой дверью кухни родители спорили о том, что надо было уезжать, пока разрешения еще выдавали всем подряд, но из-за папиной работы в НИИ и маминого протеста, Валера все не мог понять, против чего была мама, их бы все равно не выпустили. Мама отложила книгу на стол и, помедлив, взяла сына за руку.

— Расскажи лучше, как прошел твой день.

Валера зажмурился. В голове гудело все сильнее, и цветные кольца перед глазами сжимались и разжимались снова. А еще он слышал какие-то голоса, обрывки разговоров и чувствовал себя так, будто уже проваливается в сон, но еще понимает, что не заснул.

Мама сжала его сухую узкую ладонь:

— Валер?

Он открыл глаза и снова пожал плечами.

— Да обычный день. Классная инфа, потом уроки, потом маршировки, курс молодого бойца для нас и сестринское дело для девчонок. Среда как среда.

* * *

Валера соврал. День был необычный. Сегодня из-за скачка напряжения в сети в школе вдруг отрубилась пропускная система, и терминалы перестали принимать карточки школьников. Во дворе собралась небольшая толпа. Малышей, которых родители приводят пораньше, уже развели по кабинетам. У старшеклассников была производственная практика. Учителя, пока взмокший техник лихорадочно стучал по клавиатуре и постоянно куда-то звонил, следили, чтобы ученики с шестого по восьмой класс не разбрелись кто куда. А они и не собирались разбредаться.

Все уже достали личные смартфоны — кто-то записывал сториз, кто-то просматривал ленту, кто-то уже вошел в сетевую игру. Нерды вытащили планшеты и читали учебники. У Валеры и Ленки личных смартфонов не было, только семейные у родителей, дома. Ленкина мать считала, что Ленка может отупеть от интернета, а надо учиться. Отец Валеры говорил, что на работе строго-настрого запретили членам семей сотрудников иметь персональные гаджеты — секретность. Ленка и Валера стояли чуть поодаль и наблюдали за остальными. Вернее, Валера смотрел на Ленку, а она грызла сушку и откровенно скучала, рассматривая одноклассников.

На крыльцо вышла багровая то ли от злости, то ли от тугого парика директриса и сказала срывающимся голосом:

— Ребята! Система пока не работает, но Иван Сергеевич сделал так, что вы все зарегистрированы как пришедшие на занятия. Прошу всех пройти в классы и приступить к урокам. Классная информация на сегодня отменена.

Валера уже собрался идти, когда Ленка вдруг схватила его за рукав и сказала:

— Помнишь, нам на внеклассном чтении книгу давали. Про Марика и Лянку? Ты ее тогда прочитал?

Валера поморщился, голова болела уже с утра, мысли были тяжелые, слиплись в ком, как карамельки в кармане, но что-то такое вспомнил:

— Это которые из дома ушли, чтобы искать приключения? «Черти лысые»?

Ленка подмигнула:

— Ага! Давай сегодня прогуляем, как они, а? Ну, когда еще такой шанс будет?

Голова гудела как майский жук, солнце пригревало, школьники нехотя выключали смартфоны и стекались к главному входу. Валера подергал себя за мочку, словно заставляя шум в ушах стихнуть, и кивнул:

— Ладно, давай. Только бриться не будем!

Ленка прыснула и, не отпуская его рукав, потащила Валеру на задний двор, где калитка всегда была открыта для всяких хозяйственных нужд.

В суете никто не обратил на них внимание. Они спокойно вышли с территории школы, но оказавшись за калиткой, припустили вверх по улице, как два вырвавшихся из вольера щенка. Добежав до небольшого сквера, в который уже стягивались погреться на нежарком майском солнце пенсионеры и мамы с колясками, они расхохотались, плюхнулись на скамейку и начали долго, азартно спорить, как провести день. Кино и дальние маршруты пришлось отмести сразу — при оплате билетов их карточки школьников мгновенно засветились бы. А по идее оба они сейчас слушали нудного историка — бывшего военного, который сам себя поправляет тихим «Отставить!» и приветствует класс кратким «Встать!».

Решили идти пешком, куда глаза глядят, потом повернуть направо и снова идти прямо и так, пока не надоест гулять и не настанет время идти домой. Все же уходить дольше, чем до окончания занятий не хотелось, хотя приключение пузырилось в них, щекотало носы, как газировка, заставляло постоянно взрываться смехом. У Валеры даже голова меньше гудела, хотя перед глазами все чаще мелькали цветные кляксы, о которых он постеснялся сказать Ленке — еще решит, что он трусит и нервничает.

Так они и брели по весенней улице, глазели на витрины и плакаты. Рассматривали памятники Президенту и рассуждали, каково это — дожить до 115 лет и работать каждый день, убегает ли он с работы, как они сегодня, любит ли сушки, читает ли книги. Они хотели дойти до набережной, но она снова была перекрыта. Утром Ленка как раз успела прочитать новости в смартфоне матери, пока та собиралась на работу: на выходных в центре было много полиции, больше обычного. В тот день была сорокалетняя годовщина каких-то маршей, но на бульвар пропускали только тех, у кого были пригласительные на выставку городской коммунальной техники. Валера немного расстроился, что не попал к морю, но никогда не унывающая Ленка хмыкнула и потащила его в обратную сторону.

— Подумаешь, море. Лето скоро — каждый день ходить будем!

Они обошли весь центр, и Валера понял, что никогда толком не видел собственный город, потому что они никогда не гуляли всей семьей. Он смотрел на старые и новые дома, людей, похохатывающую, грызущую свои неиссякаемые сушки Ленку. И, несмотря на головную боль, ему было очень хорошо, хоть он так и не посмотрел на набережную. Валера стеснялся сказать Ленке, что все лето сидит дома, а на море они не ездят совсем. Мама говорила, у Валеры аллергия на летнее солнце, денег на отпуск на севере у них нет, вот он и спасается дома от радиации. Он даже не помнил, был ли он когда-то у моря. Но ему нравилось думать, что шум в голове похож на шторм или хотя бы прибой, который им показывали на географии пару лет назад.

Когда настало время возвращаться домой — Ленка предусмотрительно поставила будильник на часах — они дошли до школьной остановки. Они постояли немного молча, а потом Ленка как-то странно, пятнами, покраснела, как будто облилась вишневым соком и размазала его по лицу, как маленькая. Она дернула Валеру за рукав и вдруг поцеловала его в щеку, быстро и легко, словно клюнула.

— До завтра! — чужим высоким голосом сказала Ленка, почему-то рассмеялась и побежала к своему автобусу, который уже собирался уезжать. Валера потрогал щеку, посмотрел на часы и пошел домой. Гул в голове не стихал, но теперь Валере было даже приятно. Он дотронулся до щеки и задумался, считается ли это происшествие первым поцелуем или только репетицией.

* * *

— Что, вообще ничего интересного? Просто обычный день?

Мамин голос раздался среди гула, Валера посмотрел на нее, цветные кольца превращались в круги, мама, с тревогой глядящая на него, то появлялась, то исчезала, пряталась за пятнами.

— Обычный день. — Валера подумал и добавил. — Но очень хороший. Я бы хотел его запомнить просто так.

Мама кивнула, мягко улыбнулась, погладила его по щеке, а затем нажала ему на переносицу, Валера немного недоуменно улыбнулся ей в ответ, закрыл глаза и больше не шевелился.

Когда в комнату заглянул муж, она все еще сидела, сложив руки на коленях, как примерная школьница на концерте. Муж покачал головой:

— Отключила?

Она дернула плечом и ответила вопросом:

— Может, стоило еще подождать? Там заряда оставалось процента полтора. Еще одно утро вместе провели бы.

Муж положил ей руку на плечо:

— Ты же знаешь, старые модели непредсказуемы. Он мог пойти в школу и заглохнуть там. А нам бы с тобой потом еще с исками о причиненном моральном ущербе разбираться пришлось. Кому-то из родителей обязательно бы не понравилось, что с их детишками учился робот, да еще и такой древний. — он похлопал жену по плечу. — Попереживала и хватит. Оформим кредит, возьмем что-то посовременнее, не одноразовое. Хочешь, подберем похожего, но с хорошим аккумулятором?

Она покачала головой:

— Лучше поедем в конце недели в Ветеринарный центр. По воскресеньям там можно выбрать живую собаку. Я с детства хотела собаку, но у матери была аллергия и мне купили дог-бота. Он тоже… — она помолчала. — быстро разрядился.

Муж знал, что ни в какой центр они не поедут, но подбадривающе похлопал ее по плечу.

— Иди спать, — сказал он, — сегодня все равно уже ничего не решим.

Она молча кивнула, тяжело поднялась и, не оглянувшись на вытянувшуюся на кровати фигуру, вышла из комнаты.

Решать было нечего. Семь минут назад на семейный смартфон пришло уведомление о разрешении взять целевой кредит.

Ирина Лукьянова. Первый катаклизм

Ана Пи мрачно встал во весь огромный рост. Почти уперся головой в низкий потолок рубки управления, потыкал темно-красным пальцем в один из мониторов наблюдения и хмыкнул:

— Тут что вообще происходит?

— Не вижу. Ты о чем? — лениво потянулся к монитору Би-Би Джей и взмахнул лиловым хвостом. Хвост изобразил в воздухе вопросительный знак.

— Да вот же, — раздраженно тыкнул пальцем Ана Пи. Черные татуировки на его багровом лице стянулись в грозную маску.

Тонкая плоскость монитора лопнула, как лопается мыльный пузырь. И сразу один за другим начали лопаться другие мониторы.

— Не понял… Что это бы… — промурлыкал Би-Би Джей, выгибая спину и топорща радужные крылья.

И сразу обрушился потолок.

С лязгом упали листы железа, треснула пластиковая обшивка, посыпалась пыль и труха. Когда они облако пыли осело, Ана Пи и Би-Би Джей завозились под обломками, пытаясь выбраться.

Но тут рубка зашаталась и накренилась. Утихшая было гора обломков съехала в сторону пультов.

— Что за хрень? — придавленно крикнул Ана Пи и закашлялся.

Рубка накренилась в другую сторону. Гора уехала от пультов к задней стене.

Ана Пи выругался свистящим шепотом.

— Что ты там трогал? — зашевелился Би-Би Джей.

— Да ничего. Погоди, вылезу отсюда. Блин, нога застряла.

— Я б тебе помог. Но я сам застрял.

— Сейчас они прибегут нас расстреливать и заодно вытащат.

— Не надо так шутить. — голос Би-Би Джея стал меньше напоминать мяуканье. — Давай думать, что это было. Ты вообще раньше мониторы трогал?

— Да сколько раз. Они же тачскрины, сроду не взрывались.

— Так, а может, ты что-то там нажал? Какую-то команду дал?

— Да я тебе говорю, там какая-то хрень была! Вот там, где наша биостанция — как жидкая слизь сверху. Я тебе на нее показывал.

Рубка мелко затряслась. Снаружи послышался нарастающий рев, потом оглушительный хлюп и толчок.

— Тебе не кажется, что жарко? — прокашлял с полу Ана Пи.

— Кажется. Кондишен тоже, что ли, отрубился? Так. Давай размышлять логически. Ты говоришь, это не мы. А что тогда?

— Не знаю, может, катаклизм какой. Помнишь, Дракон нам все втирал, что эта планета живая? Кхи! — он снова попытался откашляться.

— И что? И она взбесилась типа? Или у меня брожики набродили бродильного газа и он рванул?

— Не знаю. Ты там как — выбраться можешь?

Би-Би Джей попытался расправить крылья. Не вышло. Выгнуть спину — не вышло. Болела правая передняя лапа. Он поднес ее к глазам — и на мгновение остолбенел.

— Ана! — крикнул он. — Контур допреальности отключился!

— Я уже понял, — уныло сказал Ана не своим голосом. — Интересно, как там наши.

— Щас, я понял, как тебя достать, — Би-Би Джей встал на ноги. Он был выше Аны Пи, но уже в плечах. Вместо лиловой шерсти в золотых пятнах на нем оказалась старая футболка и обвисшие джинсы. Вместо кошачьей морды с золотыми усами — румяное лицо и нос картошкой. И вместо прически — пыльная куча нестриженых волос.

Он раскидал в стороны завал потолочных панелей, под которым обнаружился Ана Пи. Тот сидел, съежившись, маленький и бледный, с двумя белобрысыми косичками поверх черного худи, измазанного светлой пылью.

— Так ты что… — изумленно начал Би-Би Джей.

— Не начинай. Да, мой аватарный гендер не соответствует паспортному, — нежным голосом пробурчал Ана Пи. — Я же не спрашиваю, какой у тебя код личности и как тебя зовут по паспорту.

— Это неинтересно, — сказал он. — Бенедикт Боромир Джа, спасибо маме с папой.

— Очень приятно, — саркастически заметил Ана Пи. — Анна Пискунова.

— Ты же всегда этот… боевой шаман.

— А ты всегда тот, — отрезала она. — По уставу школы, аватар может быть любой, если он приличный и не если его не менять чаще, чем раз в год. Ты что — вчера родился?

— Нет, я просто устав школы никогда не читал. Слушай, а с ними там что теперь? Они же тоже все аватары потеряли?

Би-Би Джей и Ана нашли несколько не лопнувших мониторов. Ана потыкала в них пальчиком с черным лаком на ногте.

— Вот!

— Погоди, а где Дракон?

— Ну вот Дракон, — она приблизила изображение: невысокий плотный мужчина с мокрыми усами суетливо вынимал из чехла прозрачную защитную палатку. Руки у него тряслись, палатка не поддавалась.

Рубка снова затряслась, раздался рев и знакомый уже плюх. Би-Би Джей поднял глаза. По иллюминатору рубки сползала густая желто-зеленая слизь.

— Слушай, а они же туда не в школьных аватарах пошли. Они же под местных закосили. Зелеными бочонками заделались, — задумался он.

— Ну так все, конец всем аватарам.

— Да похоже, всему конец. Бедные мои брожики. А у них потомство на днях ожидалось.

* * *

Дракон расправил палатку, собрал под нее учеников и оглядел их. Контур дополненной реальности, по-видимому, отключился. Вместо строя зеленых бочонков — и даже вместо привычного сброда единорогов, эльфов, вампиров и демонов — перед ним сидел десяток малознакомых подростков. Очень растерянных. Кажется, в последний раз он их видел в человеческом обличье в начале пятого класса, и тогда они были еще совсем маленькими. В принципе, аватары снимали много проблем — кто как одет, кто как выглядит, у кого какого цвета волосы. Когда добились консенсуса — аватары можно, но менять только раз в год и никакого секса, насилия и грубого физиологизма — все к ним привыкли, как к обычной школьной форме. Только на Хеллоуин дети обвешивались вынутыми глазами, обливались кровью или скалили голые черепа, но на это уже тоже никто не обращал внимания.

Надо же, как подросли, — меланхолично размышлял Дракон вместо того, чтобы думать, как спасаться.

Как спасаться, он понятия не имел. Нроги говорили ему, что это идеально тихая планета: мягкий климат, ни одного землетрясения, засухи, наводнения за всю историю разумных обитателей, богатейший животный и растительный мир. Когда он готовил экспедицию, профессор Дгор заверил его, что ученикам не угрожает никакая опасность. Планета, говорил он, разумна и гостеприимна, мы живем со всеми в мире и рады научному сотрудничеству и школьному обмену.

Дети тоже с восторгом перевоплотились в зеленые бочонки. Передружились с местными школьниками, весело учились у них синтезировать кислород, выпускать цветочные побеги и давать плоды. Научились кое-как понимать несложный местный язык.

— Дракон, — испуганно позвала девочка — кажется, Настя. Кажется, обычно она была рыжей ведьмой в изумрудном платье. — А как вы думаете, что случилось?

— Не могу вам пока сказать. По-видимому, первое стихийное бедствие в истории планеты. Мы с вами наблюдаем новое явление, еще не описанное в научной литературе. Это редкое везение для ученого. Советую вам достать свои гаджеты и записывать наблюдения, раз уж совсем пока делать нечего.

— Да уж, редкое везение, — хмыкнул парень, которого он вообще не помнил. Назгулом он, что ли, обычно ходил. — Нас отсюда вообще кто-нибудь вытащит?

— Да, я уже дал знать профессору Дгору.

— А смотрите, вон они катятся, — показала Настя.

В самом деле, к ним неровными зигзагами катились нроги, неуклюже уворачиваясь от кипящей слизи, которой то и дело плевался проснувшийся вулкан Кнод — та самая уютная зеленая гора, которую было видно из их окон и к подножью которой они сегодня отправились в поисках местных насекомых.

Профессор Дгор выглядел настолько озабоченным, насколько озабоченным может выглядеть зеленый бочонок.

— Наша Мать очень недовольна, — сурово сказал он. — Вы должны немедленно уезжать. Что-то прогневало Нашу Мать. Служители Матери должны срочно провести обряд Великого Умиротворения. Просим вас немедленно забирать детей и уходить.

— Но мы даже не можем добраться до нашей базовой станции! Наш бот провалился в трещину.

— Мы ничем не можем вам помочь. Мы не должны больше поддерживать с вами контакт. Вы должны немедленно уехать.

— Но что случилось?

— Мы не знаем. Мы ждем Великого Умиротворения: тогда Мать, может быть, что-то сообщит нам.

— Могу я вас попросить мне рассказать, что она вам сообщит?

— Это не касается внешних. Это внутреннее дело нрогов и Нашей Матери.

— Да, я понимаю. Извините.

Комок горячей слизи шлепнулся на Дгора. Тот отряхнулся и повторил:

— Уходите.

* * *

— Я не могу с ними связаться, — сказала Ана Пи.

— Ну хоть видишь? — спросил Би-Би Джей, пытаясь включить самоочистку иллюминатора.

— Вижу, ага. Идут.

— А что не едут? Тьфу, не выходит ничего. И к брожикам не пробиться. Неужто все передохли?

— Не знаю, с ботом что-нибудь, — Ана решила проигнорить брожиков.

— Так они ж еще два дня идти будут. Без еды и без воды. Надо за ними ехать.

— А ты бот водить умеешь?

— Разберусь как-нибудь. А ты?

— Мама учила, — немногословно откликнулась Ана. — Поехали.

— Там посадочных мест сколько? Ты, я, их десять и Дракон, тринадцать.

— А мест восемь. Два раза слетаем. Второй раз без тебя.

— Э, чтой-то без меня?

— Так может, и без меня. Я только туда, а дальше уже Дракон поведет. Ты можешь открыть шлюз? У меня заклинило.

— Щаасс навааалимся… Готово. Седлай.

— Слушай, я боюсь. Я только с мамой раньше ездила, — внезапно встала в дверях Ана.

— Так, Ана Пи, не беси меня, — засмеялся Би-Би Джей. — Ты, блин, крутой боевой шаман. Я тут лежал все время, махал хвостом, точил когти, смотрел на тебя и думал: хорошо быть крылатым котиком, не надо доказывать, что я круче этого парня. Ты же понимаешь, что я всяко вожу хуже тебя?

— Утешил, — Ана мрачно села на водительское место.

* * *

Становилось все жарче. Мокрые от слизи и пота, Дракон и компания уныло ползли через лес и кустарник неприветливой планеты. Почва то и дело содрогалась под ногами. Они уже отошли от Кнода достаточно далеко, чтобы до них не долетали плевки слизи, но Дракон знал, что у базовой станции рядом еще один вулкан, Гнор, и с ужасом размышлял, уцелела ли станция и дежурные на ней. Судя по тому, что контур исчез и связь пропала — со станцией что-то произошло.

Дети хотели пить, но мужественно держались: профессор Дгор в самом начале экспедиции предупредил их, что срывать и жевать что-то из местных растений категорически воспрещается и может даже приравниваться к убийству: кто не местный — не разберет, где разумная форма жизни. Ни ручьев, ни рек им не попадалось.

Хуже всего, как ни странно, себя чувствовал бывший назгул — он тяжело дышал, потел и пыхтел, хотя выглядел самым спортивным из всех. Дракон вспомнил, что парня зовут Дэном. Денисом, если уж совсем точно. Сейчас он выглядел не назгулом, а таким же мокрым цуциком, как и все.

Бот вылетел из-за темнеющего леса бесшумно и неожиданно — но впилился в мягкий песок лесной опушки с тяжелым скрежетом.

— Паркуюсь, как дурак, — пробормотала Ана. — В своем репертуаре.

— Отлично паркуешься, — фальцетом сказал Би-Би Джей и выдохнул, наконец.

* * *

Дракон увез первую партию в семь человек — тех, кто больше всего хотел пить, в туалет, кто подвернул ногу, у кого болел живот. Две девчонки вызвались подождать второй очереди. Назгул отмалчивался. Когда бот улетел, Би-Би Джей, Ана и трое оставшихся оторопело уставились друг на друга.

— А кто из вас Ана, а кто Би-Би? — спросила девчонка с большими черными глазами. — Ничего себе. Никогда бы не догадалась.

Этих троих различить можно было только по росту и глазам — такими они были грязными и мокрыми. Все заново перезнакомились: серые глаза были у Дэна, голубые — у Гаи, бывшей крылатой пикси, а черные — у Николь, которую все помнили, как лису-кицунэ.

— А здесь сидеть можно на кочках? — спросила Ана.

— В смысле — не откусит ли кочка половину тушки? Или ты боишься ей сделать больно? — невесело засмеялась Гая. — Я бы не стала.

Ана дошла до голого песка со следами дурацкой парковки и плюхнулась на него. Остальные тоже.

Общаться с теми, кто обнаружился за аватарами, было неловко. Цедили в час по чайной ложке: а что там на станции? А вы что здесь видели? И тут Дэн чихнул.

Земля содрогнулась.

— Фигассе ты чихаешь, — поежилась Николь.

— Это не я.

В самом деле, это просто был новый подземный толчок. Так совпало.

Ана закашлялась.

— Да вы что, сговорились, что ли? — возмутилась Гая.

— Мне пыль в горло попала, не могу откашляться, — пояснила Ана.

— А я болею, — хлюпнул носом Дэн.

— Что? — вскинулся Би-Би. Он даже подпрыгнул и нелепо взмахнул руками. — Мы же все тесты сдавали и справки брали!

— У меня мама врач. И я уже выздоравливал. Она мне все справки сделала. И лекарство дала с собой.

— Ты, блин, понимаешь, что ты нас тут всех можешь перезаразить? — заорала Гая.

— Я не заразный. Это остаточные явления.

В это время прилетел бот.

— Посмотрел я, что там на станции, — сказал Дракон. — Аня! Бенедикт! Вы оба вообще герои, что в живых остались. Спасибо.

— Все норм, — нахмурилась Ана. — Только я Ана.

— А я Би-Би.

До станции летели молча. Дэн хлюпал носом.

— Да высморкай уже сопли, — Гая сердито всучила ему бумажный платок.

— Сопли, — задумчиво протянул Би-би Джей. — Сопли.

— Что сопли? — устало спросила Ана.

Би-Би посмотрел на нее счастливыми глазами и сказал:

— И кашель.

* * *

Возле развороченной станции их ожидала депутация нрогов. Профессор Дгор мелко пульсировал, под его зеленой оболочкой перекатывались серебристые пузырьки. Он подозвал к себе Дракона и что-то долго ему втолковывал на местном языке. Дракон переспрашивал.

Школьники разбрелись по разрушенной станции, собирая свои вещи. Дракон еще в боте сказал, что надо немедленно уезжать.

Би-Би расхаживал по станции длинными ногами и махал длинными руками.

— Ты можешь успокоиться? — желчно спросила Гая. — В глазах рябит.

— Пусть ходит, — неожиданно подала голос Ана. — Может, он так думает.

— А он умеет?

Ана хотела что-нибудь съязвить в ответ, но снова закашлялась.

— Пошли! — дернул ее Би-Би.

Они вышли из станции. Нрог продолжал что-то втолковывать Дракону. Дракон молча слушал и покрывался красными пятнами. Ана кое-как поняла, что Мать не то сошла с ума, не то разъярилась до умопомрачения и теперь их всех должны принести ей в жертву и бросить в жерло вулкана. Би-Би хуже понимал язык нрогов и Ана ему перевела то, что смогла понять.

— Беги тащи сюда Дэна! — закричал он шепотом, а потом уже громко, — Дра… Евгений Иванович! Я все понял! Планета от Дэна заразилась! Не надо нас в жерло! Надо антибиотик!

* * *

Когда межгалактический конфликт кое-как был улажен, все планетарные мощности брошены на синтез антибиотика, а первая доза была заброшена с дистанционно управляемого бота в жерло вулкана, на станции шли последние работы перед ее самоликвидацией.

Николь и Ана сидели перед лопнувшими мониторами и покореженными блоками памяти, пытаясь понять, сохранилось ли хоть что-нибудь от их проекта. Тонкие пальчики Николь уверенно сновали по кнопкам и клавиатурам. Ана просто тупо смотрела.

— О! — торжествующе воскликнула Николь и взмахнула лисьим хвостом. Что-то защелкало, замигали лампочки.

Ана почувствовала, что мышцы наливаются силой. И поняла, что совсем этого не хочет.

«Отменить» — скомандовала она и осталась собой.

— Мяу, — раздалось за спиной.

Она обернулась, ожидая увидеть лилово-золотого леопарда с радужными крыльями. Но там стоял обычный Би-Би и глупо улыбался.

— Я к ним пробился, — заорал он. — Пошли что покажу.

Ана не особо любила брогов. Они были у нрогов чем-то вроде хомячков, но отличались от них мало — тоже зеленые бочонки, только маленькие.

— Тихо! Не дыши!

Они склонились над влажной камерой брожиков, и Ана увидела, что среди узорчатой мелкой травы важно катается один большой бочонок, а вокруг него четыре маленьких.

— Брожики! — шепотом ликовал Би-Би. Он схватил Ану на руки и стал гарцевать с ней по комнате.

— Да пусти, блин, уронишь! — возмутилась она.

* * *

— Самоликвидация станции через… сорок девять минут… сорок девять минут, — провещал неживой женский голос из громкоговорителя.

Дракон со скрежетом отворил покореженную дверь отсека образцов флоры и фауны, предвкушая, как сейчас передаст Би-Би Джею настоящую правительственную награду от руководства Великой Семьи Нрогов.

Вместо этого он остановился на пороге, вплеснул руками и укоризненно сказал:

— Бенедикт! Аня! Ну вы нашли время и место!

Они отодвинулись друг от друга, ухмыльнулись и одновременно ответили:

— О'кей. Только Ана.

— Простите… Но только я Би-Би.

Алексей Олейников. Паленый джин

Джин оказался паленым.

Оно и понятно.

Откуда нормальный джин у Паски.

Огорчение одно. И тошнит.

Сильно.

Стены наваливались на Ваню. Особенно левая, ненавижу левые стены, а за окном уже май, погулять бы, да нет, не дойду, Паски, сволочь.

Буря, скоро грянет буря.

«Только не сейчас, пожалуйста, только не сейчас».

Таково твое желание, повелитель?

Иван свирепо уставился на сиреневое облачко над затылком Зои Коставракис. Скульптурный узел прически, тонкий локон касается белой кожи, покрытой прозрачными волосками, такими тонкими, что хотелось провести пальцем. Зоя не двигалась. Она была в активном трансе.

Как и все в мастерской. Кроме него.

Иван скосил глаза налево, направо, сиреневое облачко послушно качнулось следом, его замутило.

Он уткнулся в ладони, с силой растирая глаза.

Сиреневое облачко ворочалось в тёмной болезненной тесноте под левым веком.

Что. пожел…повелит…

Иван надавливал на глаза и будто выдавливал слова из морока. «Сарандибский, высший сорт. Только вчера в порту купил. Верное дело!»

Сволочь ты, Паска.

Что… — джин замерцал и обрел плотность. — Пожелает повелитель?

«Чтоб ты провалился. Чтоб я провалился. Если бы Магги меня отпустил с экзамена…»

Таково твое желание, повелитель?

«Как будто эта жижа что-то сможет сделать с магистром первого уровня. Его же наверняка слепили на коленке, даосы какие-нибудь в подвале. Вот же я дурак».

Хотите покинуть это место?

«Ага, валяй, попробуй. Погляжу, как тебя на элементы распылят». Ладно. Все равно уже экзамен завалил. До конца осталось три часа, даже если каким-то чудом Ваня синхронизируется с транс-сферой, он успеет только-только разметить проект, на воплощение и синтез потребуется еще столько же. А жаль, идею в активной фазе сна он поймал отличную, просто хруст, а не идея, если бы…

Ваня охнул. Джин лениво скатился с затылка Зои Коставракис, явно очерчивая контур ее головы и переместился вправо, туда, где повис под потолком наставник Магги, над головой Рикардо Паскуале Этьена Санчеса, которого одноклассники ласково называли Паска.

Паска-паразит, Паска-уно-проблема, Паска-отравитель. Последнее имя ему Иван только что придумал, чем гордился. Боль перекатилась следом за джином от левого виска к правому, как капля ртути, стукнулась в височную кость.

К чертям, решил Ваня. К Иблису, шайтану, дэвам, гулям, драугам, вендиго, слайдерменам, ифритам и кому-там-еще.

Я желаю, пошевелил он беззвучно губами. Желаю покинуть, да, желаю.

Да, легкое как лепесток, тихое, как шаги кошки. Да, нужное для подтверждения контракта.

Джин схлопнулся в яркую точку, прожигающую сетчатку и поплыл к синему с золотом одеянию Магги.

«Щас распылит. Потом Магги пойдет по следу, чего по нему идти.

И наконец меня выгонит.

И я полежу. Да, мама?»

Да, сынок, полежи. Полежи, чего ж не полежать, отдохни перед коллегией, попытка воздействия на преподавателя — как раз для них дело, выгонят тебя с позором и прощай, последний оплаченный год обучения в академии Серенити.

«Все равно с транс-расчетами у меня ни-че-го не получается.

Лучше бы я дома в море выращивал, Петрович говорил, что у меня золотые руки».

Петрович и не то скажет после стакана сливовицы, сынок.

Искра джина достигла синего облака — внешнего одеяния Магги.

Иван сглотнул. Слюны не было.

Джин чиркнул по краю синего, пересек золотую нить, одну, другую, нырнул внутрь и вынырнул обратно. Неторопливо поплыл обратно к Ивану.

Сфера Магги не изменилась, но он почувствовал, что его изучают.

Внимательно.

На рабочем столе зашевелились огненные блики, слепились в буквы, те состыковались в надпись. Она отделилась от стола, протекла сквозь руки и повисла перед Ваней.

«Коренев, можете идти».

Да ладно, чуть не ляпнул Иван. Встал, неловко зацепил планшет, закинул за спину. Его повело, он застыл, вцепившись в края рабочей плоскости.

Нет, что, реально джин взломал Магги?

Надпись преобразовалась в стрелку, полетела вперед.

А то я не знаю, куда идти.

Джин радостно вился у левого виска, Иван схватывал его сверкание краем глаза.

Башка болела титанически.

Еще немного и я рожу кого-нибудь прямо из головы. Был такой древнегреческий бог, от боли он чуть не сдох, катался по земле и ел мох, но в итоге смог…Что смог? Когда же коридор, а, вот и он, вот родимый.

Ваня зацепился за косяк, инерция вынесла его вперед, он толкнулся ногами и повис в воздухе. В коридоре гравитации не было, админы экономили энергию на время экзамена.

Квантовые преобразователи вероятности жрут как большая хорошо упитанная свинка. А тут сразу семь транс-сфер пашут.

У Вани дед Кузьма на Земле, у деда органик-ферма, а на ферме премиальные хряки — у каждого медалей больше, чем у Вани зубов, так что Ваня видел всякое.

Вот сейчас в прямом эфире он наблюдает, как спускается в вакуумный туалет его карьера и светлое будущее.

Напоследок глянул на мастерскую. Сидят, соколики, за транс-сферами, фантазия у них бьет ключом, отборный продукт, высший хруст, весь выпускной класс миротворцев академии Серенити, цвет, надежда и опора Системы, сидят двумя кругами — во внутреннем подлец Паскуале, Зоя, Тоня, Микола Стрый, во внешнем Алиса, Ербол, Сита Сингх.

Одно место пустовало. Позор тебе, Коренев.

Позор, согласился Ваня. Очень уж блевать тянет.

Магги сместился в левый угол, завис над Антониной, выпустил венчик прозрачных стрекало диагноста. Те плясали вокруг головы Тони, словно пробуя на вкус ее мысли. В каком-то смысле так и было.

Ване от двери не было видно, но Тонька как-то неловко дергала лопатками. По идее, она уже в фазе синтеза, и все шло не так, как она задумала. Вечно она всякую хтонь выдумывает, с перебором энергии.

«Интересно, что она продуцирует? Опять решила сделать поиграть с органикой?»

Магги вздрогнул, по его поверхности пошла рябь, диагностические стрекала втянулись в брюхо. Авто-магистр первого класса, высококлассная машина-ассисент для работы в малых группах одаренных подростков, в просторечии Магги, закончила диагностику состояния префронтальной коры студентки Антонины Цой.

Одаренный подросток Коренев понял, что лучше в дверях не отсвечивать. Он толкнулся, разжал пальцы и поплыл ногами вперед сквозь матовую белизну коридора первого учебного купола «Эквлид».

Приглушенная полоса освещения по потолку тянулась перед ним, как история.

Смотреть на нее было скучно и Ваня повернулся на левый бок. Ровная шершавая на вид, но мягкая на ощупь стена. Стыки плит, еле видимые пазы технических люков. Скукота.

Не надо больше крутиться, не надо, Ванечка, стошнит — придется весь объем коридора вычищать. Перед тем, как тебя выгонят.

До каюты плыть еще минут восемь, легкий осевой ветерок вентиляции гонит его.

Лежи, Ванечка, лежи. Скрестив руки на груди. Так и лежи. Плыву по волнам я плыву я плыву и чувствую кожей внизу глубину…

Он пошевелил пальцами, вызывая режим доприла, какой наложить скин… хм, что за теги, dream sea Tiutchev? Что такое Tiutchev? Разработчик скина дополненной реальности? Вот изощряются люди.

Ткнул в звезду согласия, та рассыпалась на искры и исчезла. Одна искра, впрочем, осталась. Джин летел рядом. Хороший песик, послушный.

Как он взломал Магги, это же невозможно. Неужели правда его забодяжили в Сарандибе? Да ну, нет, откуда здесь, на научном астере контрабанда с Энцелада?

Интересно, а сам Паска его пил? Хотя зачем ему, у него с синхронизацией нет проблем, лицом нырнул в сфера, глаза — хлоп — закрыл — и уже в активной фазе. Это Ивану надо с бубном каждый раз плясать. И главное, и таблеточки не помогут, нельзя с таблеточками, таблеточки умный Магги почует на подлете. Вот был у земного деда Кузьмы дедушкина древняя настойка пустырника, так та с ног сшибала.

Пустырник бы Магги вообще спалил сенсоры.

Так что помог Паски, значит, друг и гад. По доброй воле за четыреста юников.

Говорят, джинов придумали на Земле. В Индии. Кто-то, очень плохо знавший английский, назвал их joined intellectual nexus. Сокращенно Jin. Присоединяемая интеллектуальная связь, позволяющая подключаться к управляющим системам, интерфейсм искинов и оболочкам объектов инфраструктуры и техники.

Врут. Джин сокращение от Jnr. Junior. Младший.

Стандартный гражданский протокол связи.

Были еще Senior, старшие протоколы, те гражданским не разливали.

Сто миллилитров раствора с миллиардом нанитов, которые формировали промежуточные связи между нейронами мозга и имплантом связи. Одни джины выходили с жидкостями тела через сутки, другие держались неделю или месяц.

Со вкусом апельсина, колы, кофе, рома, виски, коктейля «Секс на пляже», с мятой и веточкой повилики.

Неудаляемые джины были запрещены.

То есть совсем. Поражение в правах, заключение, а потом пожизненный запрет на профессии, связанные с информацией, энергетикой или космосом.

То есть в принципе, на все.

Не, по крайности, можно в поэты податься.

Действие джина должно кончаться — железное правило. А то были прецеденты.

Любой гражданин при необходимости мог пройти детокс. Судьи, например, судебные гладиаторы или спортсмены почти всегда были «чистыми».

Первый джин, которого выпил Ваня, был малиновый, в дедсаду «Солнышко» в четыреста восьмом секторе Лунограда, Море Спокойствия.

Их так всех подключали к Марфуше. Оболочке детсада. Во, тогда меня тоже тошнило, почему-то обрадовался Ваня. Может, у меня аллергия? Может, я не гожусь вообще в миротворцы?

Стану анцифером, спущусь на Землю-матушку, буду ее орать в лаптях и пахать в соплях. Или на нее орать? Непонятно.

Додумать Иван не успел, скин доприла погрузился.

Волна захлестнула его. Вода подхватила его в свои тяжкие ладони, небо развернулось как старинный экран проектора и по небу побежали слова

И море, и буря качали наш челн;

Я, сонный, был предан всей прихоти волн.

Прежде чем Ваня удивился, слова унесло ветром.

Над левой бровью висит яркое пятно, кажется, что солнце, но жара нет. Чайки кричат, вода затекает в уши, если запрокинуть голову, то шум ветра становится глуше, в воде что-то щелкает, переливается, как будто прилив ворочает мелкую гальку под ним, но берегов не видно.

Нет берегов, он вброшен в море, как блесна, как камешек, забывший, как делать бульк, как огрызок яблока, выброшенный девочкой с борта яхты.

Он один.

Как запоздалый метеор из Леонид, догоняющий свою стаю, как последняя фрикаделька на тарелке.

Ваня заворочался.

Тошнить перестало. Зато захотелось жрать. Адаптировался, значит.

Таково твое желание, повелитель?

— Кто тебя прошивал, тупая ты сборка, — Иван поймал взглядом искру, упорно висящую рядом. — Никто уже давно визуализации на протоколы не навешивает. Паска, паразит, пал подсунул. Выпей, говорит, новый вкус. Вкус свободы.

Ты выпил меня, повелитель, и я отныне в тебе. Нет мне свободы, прежде чем я не выполню три твоих желания.

— Три? — Иван приподнялся, море встало на дыбы, пытаясь подстроиться к смене его положения в пространстве. Он осторожно умерил вращение, спросил злым шепотом, хотя в этом не было необходимости — джин считывал акцентированные мысли, а думать концентрированно Ваня умел с детства, как и все.

— Это я так мучаюсь ради трех желаний?!

Двух, повелитель.

«Чтоб тебя в печени профильтровало!»

Таково твое желание, повелитель?

Ваня закрыл глаза. Пусть плещет море. Вентиляция гонит его по коридору, который медленно загибается влево. Через примерно минуту надо будет сделать коррекцию курса, иначе он впишется в стенку.

Чайка гавкнула прямо в ухо, брызгами обдало лицо. Он открыл глаза. Море волновалось.

Он опустил голову в воду, запрокинул ее. В белесом мареве болталось солнце, джин вился как муха, где-то далеко на другом конце галактики в мастерской умница Тоня, отличница Зоя и подлец Паскуале сдавали экзамен на миротворцев.

Ваня плыл в безысходность. Погружался на социальное дно.

Нисходил по кругам ада.

«Так бы и плыл, так и бы и плыл».

Таково твое желание…

— Да, — сонно пробормотал Ваня.

Рябь пробежала по морю, рябь затекала ему в уши, и две беспредельности были во мне и мной своевольно играли оне, вкруг меня, как кимвалы, звучали скалы́, окликалися ветры и пели валы.

Ритм укачивал его и он потерял свои границы.

Я медуза сонно подумал Ваня дуза пузо, от меня осталась одна голова щупальца растут из середины лба щупальца пронзают все

это море оно как бульон я в хаосе звуков лежал оглушен,

Внима…

Но над хаосом звуков носился мой сон.

Систем… сообщ… всем пользв…потенц…нестабил…

Болезненно-яркий, волшебно-немой,

Он веял легко над гремящею тьмой.

«Что это со мной?»

В лучах огневицы развил он свой мир —

Земля зеленела, светился эфир,

Сады-лавиринфы, чертоги, столпы,

И сонмы кипели безмолвной толпы.

«Лавиринфы что такое лавиринфы слово смешное какое как он сломал Магги как что с ним сделал что»

Вним…е…вним…е. сбой…оранж. угро…

Я много узнал мне неведомых лиц,

Зрел тварей волшебных, таинственных птиц,

Где. Я.

Что. Я.

Где.

Приоритет системы безопасности. Код оранжевый. Сбой во внешнем контуре блока моделирования. Потенциальная угроза здоровью операторов.

Запуск протокола прерывания все

Завершить процедуру экзамена отказ отказ отказ

Как воды много. Я море. Я смеюсь.

Во мне много всего.

Водоросли растут, прицепились. Рыбы щекочут.

Вот кит плывет. Большой. Он пока не знает. Горячо тут. Тут вулкан зреет.

Нет, не вулкан.

Звезды морские. Сцепились лучами. Семь звезд. Каждая горит по своему, вода вокруг кипит, мне больно. Над ними хлопочет синяя медуза. В медузе горят искорки. Медуза должна мешать звездам разгораться. Она наоборот, их подгоняет. Глупая медуза. Она заболела. Ее кто-то испортил кто кто кто.

Звёзды я знаю я Зоя, Тоня, Алиса, Сита, Микола, Паскуале.

Подлец.

Паска.

Жарко.

Возле них еще жарче.

Там я выгораю. Там в каждой звезде растет свое море.

Скоро взорвется.

Надо, чтобы звезды погасли.

Таково твое желание?

Паска.

Подлец.

Тоня.

То

По высям творенья, как бог, я шагал,

И мир подо мною недвижный сиял.

Неустранимая ошибка. Системный сбой. Общая блокировка купола «Эвклид». Угроза нестабильности внешнего контура, угроза целостности купола.

Требуется вмешательство, требуется вмешательство, требуется чело…

Но все грезы насквозь, как волшебника вой,

Мне слышался грохот пучины морской

Это значит они из-за меня…И Тоня?

Чего ты желаешь, мой повелитель?

Ванечка доигрался, да?

— хочу чтобы все были все живы все

—

И в тихую область видений и снов

Врывалася пена ревущих валов.

Артем Ляхович. Правдивый рассказ

«…Здание ратуши представляет исключительный… связана масса легенд и суеверий… — вещал экскурсовод. Его даже кто-то слушал (не Макс, конечно). — …С конца пятнадцатого века… пламенеющей готики в сочетании с ренессансными и барочными…»

— Ну так как? — уставился Макс на Агату. — Сделаешь?

— Погоди. Давай послушаем.

«…Долгие века здание использовалось по своему прямому… ничего, так сказать, чудодейственного не… хотя их можно понять: неповторимая аура старых стен…»

— Что там слушать, — Макс навис над Агатой, заслонив экскурсовода. — Обычное бла-бла-бла. Так сделаешь, нет?

— Сейчас… — Агата вслушивалась в долетающие к ним слова. «Одна из этих легенд… исполнение любых жела…»

— Не понял. Тебе уже пофиг на меня, да? Я вот тебе уже по барабану, да? Ау, очнись, детка, расслабься, ты не на уроке, это не учитель, — закатил глаза Макс. — Ты на свежем, свеженьком воздушке, вокруг весна, это я, твой друг… Ключевое слово «друг»…

Он говорил и говорил, заглушая экскурсовода.

Агата вздохнула.

— Просто интересно, — сказала она, оправдываясь. — Так что там у тебя?

— «Цьто тям у типя…» А я уже рассказал, между прочим! А ты…

— Ну, — она снова вздохнула. — Тебе задали сочинение, да?

— Не сочинение! А рассказ!

— Рассказ? Это как?

— Так, давай, соображалку включаем, — Макс постучал костяшками по голове. — Еще раз все сначала. Короче: учиха. По литре. Дала мне, вот этому твоему другу, шанс. Все исправить. Если я напишу рассказ. Типа сочинение, да. Но она сказала — рассказ. Про свое, ну как бы самое заветное желание (Макс почему-то ссутулился). Сегодня надо как бы сдать. К вечеру. Окей, Агата? А? Окей?

— А… какое у тебя самое заветное?

«…амое заветное…» — отозвался экскурсовод, как повторяшка.

— Да какая разница?! — вдруг закричал Макс. («Че орешь» — кинул кто-то из группы.) — Какая разница? — взял он потише. — Ну окей, я тебе расскажу про это мое желание, вот так вот расскажу тебе, как есть, и ты напишешь мне про него, да? Да? Окей?

Агата молчала.

«…Квинтэссенция городских легенд… всем известная фигура…»

— Окей? Да?

— Макс, — тихо начала Агата (но он услышал). — А ты уверен, что…

«…Персонаж стал своеобразным символом города…»

— Не понял?

— Ну, может, ты сам? Все-таки такая тема… это ведь твое заветное. Не мое.

«…Наверняка узнали его на многочисленных сувенирах…»

Не понял, хотел опять сказать Макс. Что за бунт на корабле?

Но вовремя вспомнил, что почем. И, чувствуя себя ангелом терпения, стал четко и спокойно, как ему казалось, излагать Агате все сначала.

* * *

Вообще-то он, конечно, врал. Ну, то есть про рассказ не врал, про сроки не врал, про тему не врал. Про остальное врал.

Началось с того, что с утра было все плохо: его не брали в Крипипастыри Тик-Тока. Жестко и безнадежно не брали. Макс чего только не перепробовал — и так, и эдак, и по-всякому, — и было уже ясно, что все. Плэйофф.

А тут еще эта за хлебом гонит. Да закажи ты пиццу, да давай я тебе закажу, если не умеешь, вот так вот берешь и заказываешь, нет, я не хамлю матери, ну чего вот человека дергать на ровном месте в выходной, и без вас проблем хватает, а? А?

Вышел, конечно. Нервы дороже. И по дороге встретил этого.

Макс сразу понял, конечно, кого тот косплеит. Таких по городу было как ворон, только странно, что с утра и в их районе, где нет туристов. Разве вокруг хостела «Гаргулья Барбара». Но он был не возле хостела, и вообще — причем тут хостел к косплейщику?

Короче, непонятно, что он и откуда. Просто Макс его встретил, и все.

То есть — нет. Не все. Макс его встретил — и тот начал с ним говорить.

— Выгнали? — спросил его. — За хлебом?

Макс дернулся.

— Че выгнали, — ответил он, хотя сначала не хотел отвечать ничего. — Че я, кошка, чтобы меня гонять.

— Ты не кошка, — согласился косплейщик, качнув цилиндром. — Нет, ты не кошка. Ты скорей хорек. Юркий, осторожный такой. Хоть и длинный.

Вот тоже, озлился Макс. В образ вошел. Щас я ему выдам, уроду.

И хотел выдать. Но не выдал, потому что косплейщик спросил:

— Хочешь, чтобы они взяли тебя?

— Куда, — выдохнул Макс. Глотку схватило льдом (вот смешно, прям весь такой нервный стал, крипипастырей насмотрелся).

— Есть один способ, — кивнул косплейщик. — Работает только сегодня. Успеешь?

— Что «успеешь»?

— А ты забыл? Я думал, это весь город знает. Про правдивый рассказ.

— Какой еще правдивый рассказ?!

— Эх, — снова качнул тот цилиндром. — Может, ты не местный?

Макс так вскипел, что снова хотел выдать ему все, что не выдал. Но косплейщик опять опередил его:

— Сегодня особый день, день города, это-то ты хоть знаешь? (Макс закатил глаза.) Ну вот. В этот день может сбыться самое заветное твое желание, если ты коренной… ты ведь коренной?

— Кореннее некуда.

— Ну вот… и если ты правдиво опишешь это желание в правдивом рассказе. А я тебе, так и быть, подскажу один способ, о котором все забыли.

— И че за способ?

— А: описать заветное желание в рассказе. Бэ: до полуночи скормить его гаргулье Барбаре.

— Кого скормить? Желание или рассказ? — постебался Макс.

— И то и другое, — не моргнув глазом, ответил косплейщик. Вот артист. — То есть одно в другом. Дерзай, юный бюргер. У тебя еще есть время.

— Значит, правдивый рассказ, говорите, — Макс старался, чтобы голос звучал ехидно. — И что в нем должно быть правдивого?

— Все. От содержания до орфографии.

— Орфогра-афии?!

— И пунктуации. Хоть одна лживая запятая — и все. Ничего не получится.

— Вот как.

Макс вдруг почувствовал себя дураком.

Он очень не любил чувствовать себя им — но вот иногда случалось. И, чтобы косплейщик ничего не заметил, Макс небрежно отвернулся — так, как это делают нормальные пацаны, которые имеют на это право, потому что они нормальные. Посмотрел, отвернувшись, туда, куда имел право смотреть, потом повернулся к косплейщику.

Тот исчез.

Перед Максом был пустой тротуар. Только ворона, каркая, взлетела к водостоку, да ветер играл пустым пакетом, да за углом сверкала чья-то задница в розовых лосинах.

Будто в варенье села, не в тему подумал Макс. Фыркнул, подавился и окончательно вызверился на себя и на все. Мощно вызверился, изо всех сил, — именно так, как нужно было, чтобы хоть как-то подтопить лед, сковавший глотку.

* * *

— Ну? Поняла? Сделаешь? — вопрошал он Агату.

Вокруг бурлил день города. Туристы, туристы, туристы, лавочники, зазывалы, все те же косплейщики в вороньих сюртуках, старомодный дебильный музон… Уже и экскурсовода не было слышно, и группа куда-то делась. Ни за что не поперся бы в это гадское тусилово, если бы не необходимость лично (да, только лично) встретиться с Агатой, которая, конечно же, приползла сюда со школьной экскурсией, примерная ты наша…

— Вроде да. Но лучше, если ты мне это свое желание сбросишь в вайбере, чтобы я ничего не забыла.

Вот ведь. Даже тут старается, чтобы все правильно и по полочкам. Как можно быть такой занудой?

Агата залипла на Макса еще два года назад. На него многие залипли, потому что… ну, если он, извините, с восьми лет с батей в спортзал, а теперь и с Гекконовыми пацанами тусит, и добыть иногда у них может то, что надо, и… С разными девчонками Макс делал разное — с одной то, с другой это, — а с Агатой ничего такого не поделаешь, потому что она ботанка и серая мышатина, даже волосы у нее мышиные, будто пыльные, хоть бы покрасилась во что-нибудь. Но это ничего. Макс быстро сообразил, как выгодно дружить с лучшей ученицей класса. И дружил. То есть терпел ее рядом, выслушивал от нее такое всякое, отчего и повеситься не грех — про Гофмана и этих, как его, филистеров, — и взамен имел стабильно нормальную домашку. Не каждый день, понятно, ресурс надо беречь, не высасывать его в один присест, — но реально легче жить стало, даже батю ни разу не вызывали в школу за все время.

К вечеру Агата прислала ему рассказ.

«Что я могу сказать о себе? — читал Макс, завернувшись в одеяло (лед не отпускал горло). — Я — это я. Что же такое «я»? Макс Лангфретт, который решает свои проблемы с литературой? Незримая бессмертная душа? Биомасса?

Представляется крайне сомнительным, чтобы кто-то смог в действительности правдиво ответить на этот вопрос. Одно я знаю наверняка: у меня есть желания. Перефразируя изречение Декарта, можно сказать: я желаю, следовательно, существую. И конечно, среди них есть то, которого мне хочется больше всего. То, которое достойно пафосного слова «заветное». Но какое?

Сейчас мне больше всего хочется, чтобы меня приняли в одну команду влогеров, ловцов призраков. Но, может, я ошибаюсь, и это не самое заветное, а только лишь самое заметное из желаний? Одна буква — и как она способна преобразить смысл слова! Может быть, настоящее заветное желание скрыто в тени подсознания, а я даже не догадываюсь о нем? Может, это пожелание счастья всему человечеству? Или желание разглядеть, наконец, человека, который, может быть, живет где-нибудь рядом и по-особому относится к тебе, а ты не замечаешь?

Мне кажется, я придумал, как описать свое заветное желание. Как ни банально это прозвучит, но оно состоит в том, что я хочу раскрыть себя и стать собой, в чем бы это не выражалось. Хоть в участии в группе влогеров, или же в спорте, или еще в каком-то интересном деле. И еще мое желание — правильно понимать людей, которые рядом со мной, и их отношение ко мне. Получились целых два желания… а может, это одно, только из двух половинок? В любом случае, у меня еще будем много времени подумать над этим..».

* * *

Намудрила, злился Макс, проверяя текст в онлайн-проверялке. Ну, хоть без ошибок, хоть тут все гладко. Вот чего не отнимешь у нее. Про главное не поняла ни разу, заучке такое не понять, воткнула для отмазки этих влогеров…

Вообще задница, а не рассказ, если честно. Если по правде. Ну, поздно уже что-то менять. Хоть еще только девять, но пэренсы потом не пустят, тем более — до самой ратуши топать, думал Макс, отправляя текст на принтер. Или, может, лучше от руки? Хотя — гаргулье Барбаре какая разница? То бумага и это бумага…

Вечерний город царапал глаза огнями — от них почему-то хотелось спрятаться. Улицы были набиты битком, где-то приходилось даже протискиваться, и Макс протискивался, стараясь не ругаться. Мало ли — может, сегодня лучше не надо. Кто его знает.

Странно: вся эта бесконечная толпа будто прозрачная. Казалось, ты один и идешь по магазу электронки, и со всех сторон огромные мониторы что-то показывают, показывают, а ты все равно один, даже продавцов ни одного… Там и тут шныряли косплейщики, и лед в Максовом горле делался тверже, хоть Макс и твердо знал, что все это просто так.

Интересная получалась картинка: крипипастыри занимались именно такими вот темами, и Тот Самый занимал на их канале почетное место, где-то рядом со слендерами и сиреноголовыми, а Макс смотрел и ржал со своими — какой, мол, наивный наив. Ржал, а сам просился в команду. И теперь он идет туда, куда идет, и знает тверже некуда, что все это — а, да ладно, вы че, это же для прикола просто, — но все равно ведь идет. Знает и идет, идет и знает…

Гаргулья Барбара была каменной страшилой у входа в ратушу. Нос у нее отсутствовал как таковой — был стерт миллионами загадывальщиков желаний. Сейчас, как назло, она утонула в темноте — подсветка и фонари заслонились непонятно чем, Макс не стал вникать, и вышла тень, — и внутри конкретно так ёкнуло, когда он в эту тень нырнул. А еще в ней надо найти Барбару…

Ледяными руками Макс ощупывал рельеф стены. Рядом люди, сотни людей — вот, прямо здесь, в двух метрах от тебя, внушал он себе, глядя на тех, прозрачных. Можно было включить фонарик на телефоне, но Макс не включал. Тем более, что глаза привыкли, и он уже видел профиль Барбары, мерцавший едва заметными отблесками огней — темнота почти слопала их, но все-таки не до конца.

Прямо под отсутствующим носом у Барбары был рот-водосток, из которого лились, когда им это надо, мутные потоки. Вот туда запихать — и в темпе домой, пока пэренсы не лютуют, думал Макс, складывая рассказ вдвое и вчетверо. А то уже звонили два раза. Вот та-ак, вот сюда — и…

Лед сдавил горло, и грудь, и руки, и всего Макса: вдруг он ярко-ярко, будто во сне, представил, что вот сейчас Барбара жамкнет каменным ртом и откусит ему пальцы…

Ну конечно.

Ну естественно.

Ну да, ну да, разумеется, и так понятно было, что… внимание… готовы? — три, четыре…

Совершенно верно: что Ничего. Не. Произойдет.

Ха.

Никакой палец никто не откусил. И ни в какие крипипастыри никого не звали. А просто взяли и тупо написали ему — «не спеши, бро, подрасти пока». И смайлы. Много смайлов, целая грядка пузатых ржущих смайлов… над кем ржущих? Угадайте с трех раз.

Наверно, никто никогда не приходил в школу таким злым, как Макс после праздника. Хорошо, что Агаты не было (странно, она всегда на всех уроках, как штык), — а то не вытерпел бы. Отыгрался бы. Ничего, и без нее нашлись, благо полный класс дебилов, бензопилой их мало…

Перед третьим уроком Макс, нырнувший в телефон, не то чтобы услышал, а скорее ощутил какой-то безымянной антенной, как в классе что-то происходит.

Он вынырнул и осмотрелся. Было непонятно, что же происходит, потому что не происходило ничего. Просто в класс вошла Агата.

Она вошла, и все смотрели на нее. И Макс тоже смотрел, будто вошла какая-то совершенно другая девчонка, хотя это была все та же Агата. И одежда на ней была та же, и сумка, и ничего, вот совсем-совсем ничего в ней не изменилось… хоть на самом деле изменилось всё. И все это видели, как и Макс, и все пооткрывали рты и пытались понять, что же изменилось-то, — а она к каждому подходила необыкновенно легкой, хоть и совершенно обычной своей походкой, и говорила что-то, и улыбалась, и улыбка ее была знакома, как наклейка-цветок, налепленный на учительский стол кем-то из малышни, — если бы он вдруг пророс и стал живым и настоящим…

Как же это, думал Макс, глядя на чудо, которое привык называть Агатой. Как же это я не замечал. Ноги сами приподняли его и несли к ней, хоть он еще и не придумал, зачем.

— А, Макс, — услышал он голос. Тот самый, знакомый почти как свой, ничего и не поменялось в нем — кроме того, пожалуй, что теперь, когда он звенел, все молчали. — Привет. Хочу тебе кое-что сказать.

— Ы? — мукнул Макс по-дурацки.

— Ты знаешь, это вчерашнее сочинение — оно… в общем, я кое-что обдумала после него.

— Что?

— Разное. Прости, конечно, но — больше никакой домашки.

Евгения Пастернак, Андрей Жвалевский. Все уроды — из детства

Было темно.

— О, ты! Ребенок! Мы избрали тебя в избранные, ибо твои лучистые глазенки…

— Мешок снимите! — перебила девочка.

Стало светло, но неприятно. Девочку окружали монстры всех форм и расцветок.

— Милашка! Обаяшка! Девонька! — лепетало все вокруг.

— Руки развяжите! — потребовала девочка.

Пока она трясла кистями, разгоняя кровь по рукам, смешное взъерошенное существо скакало вокруг и причитало:

— Под нашим небом день особый, теперь у нас есть все же ты! ИнопланЕтян рады видеть! Ты образец нашЕй мечты!

«Вот зачем они мне руки завязывали? — подумала девочка. — Лучше бы уши залепили чем-нибудь».

— То есть вы инопланетяне? — уточнила она.

— В корень зришь, дива, — радостно всплеснул руками новый монстр.

Даже, наверное, всплеснула — существо было слишком мелким, со слишком тонким голосом и слишком розовой шкурой.

— Мы коренные граммарианцы! — продолжила она. — Испокон веков мы исполать понеже гой еси!

Монстриха замолчала. Видимо, довела мысль до логического исхода.

— Так, — сказала девочка. — Кто может объяснить мне, за что… зачем вы меня утащили? Только по-русски и понятно!

— Господи!!! Ну, как же!!! Это же так очевидно!!! Ну, неужели не понятно!!! — раздалось из задних рядов, и девочка увидела макушку мелкого желтого монстрика, который проталкивался к ней.

— Боже! — причитал он. — Боже! Боже! Как ты могла не догадаться сама? Как не могла сама догадаться? Как ты сама не догадаться могла?!! Как?! Ну, как?!

И девочка догадалась:

— То есть ты не знаешь?

Желтый радостно закивал.

— Я согласно киваю головой вниз! — пояснил он, чтобы не оставить малейших сомнений.

Тут что-то хлюпнуло, и все монстры рухнули на пол, высоко подняв хвосты. Или щупальца. Или какие-то другие отростки.

В помещение вошел Он. Главный.

— Вследствие определенных обстоятельств, возникших в силу определенных причин, появилась настоятельная необходимость в перемещении твоего тела на нашу орбитальную станцию, — сказал Он.

— Данное вами поручение исполнено в прилежащем… вылежащем… надлежащем, — залепетал желтый.

— Я демонически хохочу! — сообщил Главный. — Мой хохот раскатисто рокочет. Умри, тварь!

В этот момент желтый начал корчиться, а потом с растекся по полу неровной лужицей.

— Сие в назидание! — сказал Главный. — Коверкать язык недопустимое несоответствие с жизнью.

— Убейте лучше меня, — попросила девочка.

Попросила довольно искренне.

Но тут монстры заговорили все сразу, объясняя, почему убить пленницу никак нельзя. Девочке стало совсем плохо. Но главную мысль она уловила.

— То есть вы, — сказала девочка, когда галдеж утих, — вы хотите уничтожить мою планету и похитили меня, чтобы я учила ваших шпионов? Потому что они все время проваливаются? А меня выбрали, потому что я лучше всех пишу сочинения? Я правильно поняла?

— О, девочка! — застрекотал оранжевый монстр. — О! Как ты права! Тысячу! Сто тысяч раз! Сто миллионов тысяч…

— Стоп! — заорала девочка. — Где вы язык учили?

— Посредством всемирной сети интернет на ПЭВМ! — пролепетал монстр и из оранжевого стал оранжевым в синий горошек.

— Достаточно простого «да»! — продолжила пленница. — Зачем это стилистическое излишество?

Синий горошек на шкуре монстра начал стремительно разрастаться.

— О, нет… — прошептал он. — Я не мог так ошибиться! Это невозможно! Невероятно! Ты пошутила, о, девочка? Скажи, о, девочка?

— Не пошутила! — ответила девочка. — Это ошибка, и грубая! Люди так не говорят! А что это за «о»? «О, девочка»!

Монстр посинел весь, издал тихое шипение и упал на палубу, как сдувшийся воздушный шарик.

Повисла траурная пауза. Девочка мучительно соображала.

— Вот эта оранжевая, которая теперь синяя, она поняла, что ошиблась и умерла? — уточнила она у Главного.

— Не вызывает никаких сомнений в справедливости данного высказывания, — кивнул монстр.

— Ага, — сказала девочка. — Ну, так слушайте. Так, как ты, тоже не говорят. Это жуткий канцелярит…

Некоторые монстры пытались убежать. Если бы они делали это молча, могли бы спастись. Но они зачем-то продолжали говорить, бормотать, восклицать. Девочка настигла каждого.

— Несогласование падежей! — кричала она. — Анахронизм! Штамп! Неверное словоупотребление!

Дольше всех продержался Главный.

— Кто… ты? — прохрипел он. — Как тебя называют?

— Не «называют», а «зовут», — сказала девочка.

Она почти успокоилась, ее планета была в безопасности. И, глядя на умирающего монстра, она вспомнила свою учительницу Варвару Ромуальдовну и, почему-то, львов на гербе Гамбурга, на которых Варвара Ромуальдовна была очень похожа.

— Ты можешь звать меня Варвара, — произнесла она, мысленно передергивая затвор. — Варвара Гамбургская…

Светлана Леднева. Бабайка

«Британцы скупают на eBay и других торговых площадках утерянные посылки, не зная, что находится внутри», — вслух прочитал отец.

Он сидел в кресле, положив ноги на специальный диванчик-банкетку. Так с больной спиной удобнее читать газету.

«В приобретенной коробке может оказаться новенький айфон или сущая безделица».

Мой отец был самым старым в классе. Из родителей, конечно. В началке я даже просил маму забирать меня после уроков, потому что ребята принимали отца за дедушку. Потом я перестал его стесняться, а вот бумажные газеты, которые он постоянно читал, меня страшно бесили. Казалось, отец решил остаться на умирающей планете, а я на последнем корабле улетаю в открытый космос.

Но мысль о загадочных посылках весь день меня не отпускала. Теперь я уже сам сидел с бумажной газетой отца и читал статью. Потом зашёл по хэштегу #mysterypackage и смотрел ролики, где люди распаковывали коробки. Кофеварка, детский комбинезон, гималайская соль. Какие-то семена, на вид как апельсиновые косточки. И титр на видео с ними: «Министерство сельского хозяйства призывает не трогать полученные семена, держать их подальше от детей и домашних животных и ни в коем случае не сажать». Я стал думать, что сделал бы с неизвестными семенами. Да что тут думать: сразу бы посадил! Я бы, конечно, предпочёл найти в посылке макайскую лягушку или скального геккона — давно мечтал их завести — но на это даже не надеялся. Всё-таки, животным для пересылки нужны подходящие условия.

Мама часто говорит, что мы сами притягиваем события в свою жизнь. Не знаю, как насчёт своей жизни, но я так много думал об этих посылках, что, похоже, притянул отца на финансовый форум в Лондоне.

— Что тебе привезти? — как всегда спросил он. Привозить подарки из других стран тоже было традицией — из тех лет, когда в нашей стране ничего нормального не продавалось. Но, в отличие от газет, эта традиция мне нравилась, и я всегда ждал сувениры из командировок.

— Привези, пожалуйста, «мистери бокс» с тайными товарами, — попросил я.

— Ни в коем случае! — вмешалась в разговор мама. — Там же может быть отрава! Споры сибирской язвы или «Новичок» какой-нибудь. Я читала, что такое рассылают в конвертах в виде порошка.

— Какой там «Новичок»! Скорее старичок, — засмеялся отец. — Наверняка все коробки забиты медведями в виде Трампа.

Спорить с мамой — любимый вид спорта отца. Я всегда маме проигрываю, поэтому со мной спорить он не стал и обещал выкупить набор из нескольких посылок.

Я надеялся, что мои посылки не будут совсем ерундовыми. Не все же отправляют «сущие безделицы»! Ведь это надо заморочиться, время тратить: идти на почту, в очереди стоять…

— Последний раз ты так ждал меня лет в семь, — усмехнулся отец. Я стоял у двери — даже тапочки приготовил.

Мне было немного стыдно из-за того, что жду я не его, а свой «мистери бокс», и отец, наверное, это понимал. Но всё равно был рад.

«Мистери бокс» был обычной картонной коробкой с надписью «10 Items». Довольно большой: для того, чтобы её привезти, отец купил ещё один чемодан. В коробке и правда было десять пакетов с посылками.

Предчувствие огромного счастья или ужасной беды заколотилось между рёбрами. Я боялся притронуться к этой коробке тайн, стоял и глубоко дышал, пока не успокоился. Потом взял ножницы и начал осторожно вскрывать упаковку.

Через полчаса в куче пластика лежали телефон-«андроид» с картой на тридцать два гига, выводок резиновых утят, набор косметики, комикс «Могучие рейнджеры», электробритва, много разной одежды для детей и взрослых. И да, в пакете с тяжеленной Статуей Свободы для письменных принадлежностей оказался вездесущий медвежонок Трамп!

Я распечатал только девять посылок из десяти. Упакованную в пупырчатую плёнку и скотч продолговатую коробку, похожую на контейнер для яиц, я достал одной из первых. Но почему-то не открывал её.

В дверь постучалась мама:

— Можно?

Она брезгливо посмотрела на выпотрошенные посылки и показала на контейнер:

— Боишься открывать?

Я кивнул, а потом взял ножницы и решительно разрезал плёнку.

— Качественная керамика, — сказала мама.

Мы с разных сторон рассматривали два синих яйца, которые в свете лампы переливались всеми цветами радуги.

Может быть, это были и керамические яйца, но мне почему-то казалось, что они настоящие. Мама поскребла скорлупу серебристым ногтем:

— Хороший колорист поработал! Давай поставим на полку в гостиной? Они по цвету как раз гармонируют с Виноградовым и Дубосарским. Я закажу подставку…

— Инкубатор будет им подставкой, — отрезал я. — Заодно и проверим, насколько эта керамика качественная.

Конечно, я понимал, что всё это игра, но мне хотелось в неё играть. Уже несколько месяцев инкубатор не работал, потому что место в моей комнате закончилось и некуда было ставить новый террариум.

— Когда кто-то из старых умрёт, новых поселишь на их место, — жёстко сказала мама.

Но никто из моих зверей не умирал, чему я был, конечно, рад. Я поместил синие яйца в инкубатор и просветил их портативным овоскопом, чтобы узнать, если ли там кто-то живой. Бесполезно: то ли яйца и правда были ненастоящими, то ли скорлупа слишком плотной. Несмотря на неудачу я всё же включил инкубатор и выставил температуру в двадцать семь градусов, которая могла подойти и змеям, и ящерицам. Чувствовал себя при этом бабушкиной собакой Люськой: когда у неё сносило планку, она принимала одноухого игрушечного зайца за своего щенка.

* * *

К концу второго месяца мои надежды треснули, как скорлупа. А я ведь уже новый террариум приготовил, идиот!

«Может, надо было повыше температуру задать? — мучился я. — Почему я решил, что это змеиные яйца?»

В отчаянии я поднял температуру до тридцати восьми градусов, как для куриных яиц. И перестал подходить к инкубатору, чтобы не расстраиваться.

Сообщение от мамы я получил на самостоятельной по химии: «Оно проклёвывается!!

Что делать?». Я сначала даже не понял, о чём она. А когда дошло, почувствовал, как накрывает паника. Глубоко вздохнул, закрыл глаза, положил голову на руки.

— Полухин, скорблю вместе с тобой, но откосить не получится, — сказал химик. — Доделывай работу.

Впервые кто-то вылупляется, когда меня нет дома! Обычно я знаю, когда это случится и просто никуда не ухожу. Сейчас происходит главное событие в моей жизни, а я ничего не могу поделать!

— У тебя всё в порядке? — спросила Даша, моя соседка по парте.

— Да, — ответил я. Не люблю врать, но я просто не знал, что ей сказать.

— Можешь у меня списать, — предложила Даша. — И пойти домой, если тебе плохо.

— Мне не плохо, просто… Неважно. Спасибо.

Я быстро скатал у Даши оставшиеся задания, сдал тетрадь, отпросился со второго урока и помчался домой.

— Я слышу, что-то стучит! Потом ещё, и ещё! — объясняла мама, когда я высаживал ящерку в террариум. — А когда увидела, что из яйца голова торчит, у меня чуть сердце не остановилось! Одного не пойму: как эта ящерица могла выжить на почте?

— Наверное, это очень выносливая ящерица, — задумчиво сказал я, рассматривая нового питомца.

Неужели гималайская агама? У меня уже была одна агама, бородатая, но гималайскую у нас просто так не купить. Я присмотрелся к ящерке: нет, не похожа она на агаму. Слишком крупная, равномерно синяя, без желтизны на голове. На морде нарост, как будто вместо верхней губы — клюв. А на спине какой-то прозрачный пузырь: кажется, что ящерица рюкзак надела.

— На крокодильчика похожа, — сказал мама. — Наверное, так выглядит Бабайка.

Я обиделся, потому что ящерица моя была редкой красоты. Но имя Бабайка ей подходило.

Внезапно мама нахмурилась. Я весь подсобрался — когда у мамы такое лицо, значит, ей в голову пришла Тревожная Мысль:

— Вообще всё это ужасно. В квартире появился неизвестный зверь. Я думаю, нам придётся сообщить о нём куда следует.

— А куда следует? — заволновался я.

— Да вот я и сама не знаю, куда, — мамина тревога сдулась, было видно, что она лихорадочно ищет решение. — Может, в биологическом кружке поспрашиваешь?

С руководителем биостудии Германом мы разошлись со скандалом. У нас в студии так было заведено: раз в месяц ходили в гости к кому-нибудь из участников. Смотрели, кто у кого живёт, обменивались идеями по содержанию животных, ну, и чай пили, конечно. Когда Герман увидел мой зоопарк, то ужасно разозлился. Сказал, что так нельзя, что я веду себя, как хордер — собиратель животных. Что я один не смогу за всеми нормально ухаживать, и они зачахнут от голода и обезвоживания. А я прекрасно мог, и звери у меня были здоровы. В общем, не только я, но и все ребята поняли, что Германа разрывало от зависти. В студию я больше не ходил, и никого показывать Герману не собирался. Но сказал маме, что подумаю.

Я несколько дней не отходил от террариума с синей ящерицей. Написал в школьный чат, что заболел. Мама уже устала сопротивляться: я так каждый раз болел, когда кого-то нового покупал. Она покорно носила в комнату еду и чай, чтобы я не умер. Но сейчас я даже есть не мог. Днём и ночью бродил по интернету и искал ответ, что же такое у меня вылупилось. Сфотографировал ящерку: в гугле ни одного совпадения по картинке.

В конце недели пришёл мой друг Егор:

— Я тебе писал раз сто.

— Ага.

— И звонил примерно столько же.

— Ага.

Егор подошёл к террариуму и бешеными глазами смотрел, как я кормлю Бабайку.

— Ущипни меня, — прошептал он.

— Могу даже избить, всё равно не поможет, — сказал я. — Она и правда жрёт кошачий наполнитель.

— А зачем? — спросил обалдевший Егор.

— Да потому что нормальную еду для ящериц не ест! Зато слопала весь грунт! Когда кончился мох, кокосовая щепа и опилки, я от отчаяния насыпал ей наполнитель — и она от него без ума!

— Можно я? — попросил Егор, и я дал ему керамическую ложку: металлические окислялись от Бабайкиной слюны. Егор зачерпнул ложкой гранулы известняка и сунул ящерице под нос. Она распахнула розовую пасть и чуть не проглотила ложку.

— Василиск какой-то, — сказал Егор. — Клюв есть. И когти!

— Какой же это василиск? — возмутился я. — У василиска на голове и на спине гребень, плюс складка на горле. Да и насекомых он съел бы в два счёта!

— Да я не в зоологическом смысле, а в мифологическом, — начал объяснять Егор. — Петух с крыльями дракона и хвостом ящерицы.

Мифологический смысл мне был совсем не интересен:

— Фигня! Никаких крыльев у Бабайки нет, да и клюв скорее декоративный.

Егор прошёл по комнате, заглянул в террариум к полозу Пете:

— Не знаю, кто она такая, но твоих ребят, похоже, нервирует. Обычно, когда я к тебе прихожу, они все шуршат в своих домах. А сейчас расползлись по углам.

Егор был прав. Все эти дни я автоматически кормил и чистил свой зоопарк и не обращал внимания на поведение животных. А сейчас заметил, какие они вялые. Даже Горан, огромный среднеазиатский черепах, который всегда встречал Егора, спрятался под панцирь. Не может быть, чтобы все сразу заболели!

Снова накатила паника, как тогда в школе. Сел, постарался выровнять дыхание. И впервые подумал, что мне и правда нужна помощь.

— Я хотел фотки Бабайки на форуме выложить, посоветоваться… Но подумал: если я ничего похожего в интернете найти не могу, то другие-то чем помогут? Если бы у кого-нибудь была такая ящерица, он бы, наверное, сразу похвастался… А ещё я боюсь рисковать, ведь придётся объяснять, откуда я взял яйца. Отец может пострадать, да и вообще все мы. Приедут люди в чёрном, заберут Бабайку и сотрут память тем, кто её видел.

— Понимаю, — кивнул Егор. — По логике вещей её, конечно, надо сдать специалистам. Но эта ящерица — она же как подарок. Уникальный шанс. У тебя в жизни, может, ничего подобного больше не случится!

Я весь день думал над словами Егора о том, что Бабайка — мой уникальный шанс. Может, единственный в жизни! Но что мне с ним делать?

— Я иду на биофак, — сказал я родителям на следующее утро за завтраком.

— Прямо сейчас? — пошутила мама.

— Когда школу закончу, — ответил я как можно увереннее.

— И будешь жить в коробке на вокзале, — лицо отца покраснело от возмущения. — Можешь уже начинать искать коробку, потому что денег на жизнь я тебе не дам.

Отец почему-то считал, что все профессии вне мира финансов ведут к обязательной нищете. Он решил, что после школы я буду поступать в Финансовую академию. Я всерьёз об этом не думал, ведь до «после школы» было ещё несколько лет. Но сегодня точно понял, что ни в какую Финансовую академию не пойду.

* * *

Бабайка росла очень быстро, я только успевал её кормить. Остальные мои животные по-прежнему пребывали в каком-то подобии летаргии, но исправно ели — и наоборот.

— Как твоё крокодилище? — спросила мама, когда в следующий раз зашла меня проведать.

— Нужен новый террариум.

— Уже? — заволновалась мама. — Ты помнишь, о чём мы с тобой говорили? Если твоя Бабайка растёт с такой скоростью, то с ней явно что-то не то! А вдруг она продукт генной инженерии? Ты поговорил с Германом?

Я сказал, что с Германом говорить не стал, но пообещал отвезти Бабайку в ветклинику к классному герпетологу. Он даже удавов оперирует по скайпу!

Но ни к какому герпетологу мы не поехали. Первое, что я увидел, когда зашёл в свою комнату после уроков — дыра в террариуме. И никакой Бабайки. Я чувствовал себя таким же отупевшим, как мои летаргические животные, и даже испугаться нормально не смог. Что же получается: Бабайка нарубилась кошачьего наполнителя и переработала его в кислоту? «Единственная кислота, способная разъесть стекло, — плавиковая, поэтому её хранят не в стеклянной посуде, а в сосудах с пластиковым покрытием», — зазвучал голос химика в моей голове. Я взял пластмассовый контейнер, насыпал туда любимой Бабайкиной еды и приготовил крышку. Как только она залезет в контейнер, я сразу же его закрою. Больше всего я боялся, что Бабайка прожгла другие террариумы и кого-нибудь поранила. Химик говорил, что плавиковая кислота, хоть и не является сильной, очень ядовита и обладает наркотическим действием. К счастью, все были живы и здоровы. Бабайку я не нашёл, но не мог отделаться от ощущения, что на меня кто-то смотрит.

В отчаянии я упал на кровать, поднял глаза к потолку — и онемел. Бабайка сидела на люстре и, не отрываясь, смотрела на меня. На её спине подрагивали два голубых перепончатых крыла в сетке чёрных кровеносных сосудов.

— Ба…байка, — опомнился я. — Иди сюда скорей! Обедать пора! — я встал с кровати и теперь стоял под люстрой с контейнером в руках. Бабайка переползла на другой плафон, подальше от меня.

— Ах, вот ты как, зараза такая! — я начал злиться. — Сейчас я тебя оттуда сброшу!

Подтащил кресло, забрался на него и начал подпрыгивать, размахивая руками. Бабайка обиженно застрекотала, неожиданно легко слетела с люстры, подлетела к окну и зацепилась лапами за оконную ручку. Ругаясь на неё, я потащил тяжёлое кресло к окну. Неожиданно Бабайка захрипела, зашипела, зафыркала и начала плеваться ядом в оконное стекло. Я заворожённо смотрел, как дыра в стекле растёт с каждой секундой. Бабайка перестала шипеть, протиснулась в образовавшееся отверстие и улетела.

Дырявый террариум можно было заклеить, мама и внимания не обратит. Но что делать с дырявым окном? И как объяснить, куда делась Бабайка? Не мог же я сказать, что она улетела поливать кислотой окружающий мир! В голову пришла безумная идея. Я взял с полки стеллажа каменную Статую Свободы и с размаху бросил её в окно. Зазвенело стекло, где-то внизу Свобода с грохотом разбилась об асфальт. Тут до меня дошло, что статуэтка могла упасть кому-то на голову. Осторожно смахнув осколки с подоконника, я высунулся в окно. За спиной резко распахнулась дверь:

— Антоша, нет! — закричала мама. — Не прыгай, пожалуйста!

* * *

— Да плевать на эту Финансовую академию! — мама подняла руки вверх и зазвенела браслетами. — Мальчик из-за неё из окна хотел выброситься! И ящерицу свою выкинул!

Мама всегда так делает. Если я веду себя, как примерный сын, я Антоша или Тоша, а когда делаю что-то не то — «мальчик». Вот и сейчас, как будто какой-то посторонний мальчик в окно ящерицу выбросил, а не я.

Мне почти сразу стало стыдно, и я признался маме, что разбил окно, когда Бабайка улетела. Но мама не поверила в летающую ящерицу и продвигала свою версию.

— Понятно же, что финансист из него выйдет никудышный, — продолжала завывать мама. — Он все карманные деньги на змей и лягушек тратит. В его комнате уже столько террариумов, что человеку места нет. Стеклянный зверинец какой-то! Скоро эти змеи по всей квартире расползутся. Пусть лучше на своём биофаке с ними возится!

Красный отец активно жевал челюстями. Я подумал, что у него сейчас от этого треснет лицо.

— За финансами — будущее, — наконец выдал он.

— Ага, ты так же говорил, когда Владика на банковское дело запихивал! — мама перестала выть и начала рычать. — И что, помогло ему твоё банковское дело? Ты хочешь, чтобы и Тоша на Бали сбежал?

Отец вздрогнул — повтора эпопеи с моим старшим братом он явно не желал. После института Владик несколько лет помыкался по банкам, а потом плюнул на всё и покатил по миру. Теперь родители получали новости от брата только тогда, когда у него кончались деньги.

* * *

Прошло несколько месяцев. Я ничего не знал о Бабайке, хотя ежедневно сканировал форумы «пастухов»[1]. Глупо было верить в её возвращение, ведь она даже привыкнуть ко мне не успела. Но я надеялся, что ещё услышу о ней. Около месяца я оживлял второе яйцо, но однажды не нашёл его в инкубаторе. Мама призналась, что выбросила: боялась, что я доведу себя до нервного срыва.

Приближалось восьмое марта, ребята добавили меня в группу подготовки подарков для девочек. Как будто я мог чем-то помочь! Вот Егору нравится Мура Добрецова, он и старается. Саша Суворов ради Даши что-то делает, хоть никогда и не признается. А мне-то что? Я вообще не понимаю, кем должна быть та, что мне понравится. Наверное, агамой Мванза, самой красивой в мире ящерицей. Шутка. В любом случае, она должна разделять мои интересы. А я таких девчонок пока не встречал. Возможно, познакомлюсь с кем-нибудь на подготовительных курсах биофака в следующем году.

Как-то утром отец читал свою традиционную газету:

— Ну надо же, какую ерунду пишут в «Коммерсанте»! «Рабочие Ковровского силикатного завода номер… — длинное название, неважно — …во время ремонта крыши обнаружили три совершенно синих яйца. Находка передана сотрудникам зоопарка». За дураков нас держат, честное слово!

Стараясь не смотреть на маму, я попросил:

— Пап, ты когда газету дочитаешь, не выбрасывай, ладно?

Анна Занадворова. Внутренний мир

Ему хотелось поразить Киру. Чтобы наконец заметила. Чтоб первая добавила в друзья во ВКонтакте. А то уже четыре месяца почти вместе учатся и полный игнор. А ведь они даже живут в соседних домах.

Всякие технические штучки Федя отверг сразу. Стареньким смартфоном и фитнес-браслетом воображение не поразишь. Находки из геологического лагеря? Белемнит, черепок 17-го века? Нет, вряд ли оценит.

Тогда он подумал про Шар. Вот это была действительно вещь. Он до сих пор не понимал, как это работает, но смотреть на него можно было бесконечно. Похожие шары продавались под Новый год, там был обычно домик со снеговиком или Санта с оленями. Потрясешь его — в воздух поднимется искусственный снег. В их Шаре не было ни домика, ни оленей — просто уголок леса. Но он был совершенно настоящий. Зимой там шел снег, а летом — бывал дождь или туман. Росла трава, прилетали птицы.

С Шаром только была небольшая проблема. Это бы прабабушкин Шар. Ее драгоценность. Он стоял у нее в комнате. Баб Мила уже несколько лет не вставала. Когда она не спала, ее пересаживали в кресло у стола. Она сидела там, и голова ее чуть тряслась. Стол бы завален лекарствами, но посередине стоял в рамочке портрет прадеда в военной форме, он умер задолго до Фединого рождения, и Шар на подставке.

Мама рассказывала, что в детстве она часто жила у бабушки. И с этим Шаром, она даже соглашалась оставаться дома одна. После школы мама уехала учиться в Питер, но так и недоучилась, вышла замуж, развелась и вернулась в Москву. А после этого встретила папу. Ее мама, бабушка Наташа, была очень против этого брака. А баб Мила их приютила, и вот собственно в этой ее квартире они сейчас и живут.

Шар был беспроигрышным вариантом. Надо было только придумать, как его позаимствовать. Видела бабуня уже совсем плохо. Федя решил, что если купить похожий, то можно будет его на время заменить. В четверг после школы, он отправился в ближайший торговый центр. Откладывать было уже нельзя, завтра праздник в школе. Он выбрал шар примерно такого же размера. Неяркий. Там был домик и снеговик. Жаль, почти все деньги потратил, лучше б подарок Кире купил. Но они пока не в таких отношениях. Пока они ни в каких отношениях.

Он поставил будильник на 6.30. Нужно было пройти через комнату родителей. За дверью ободряюще звучал папин храп. Если мама от этого не проснулась, то ее уже ничем не разбудишь. Федя нажал на ручку. Дверь крякнула. Федя вдохнул, как будто собирался нырнуть, и осторожно вошел. Несколько шагов — и вот он уже у двери баб-Милиной комнаты. У бабуни в комнате пахло сердечным лекарством. Она лежала на кровати у окна. Феде показалось, что глаза у нее открыты, и он замер на месте. Но она не двигалась. Еще два шага и вот он уже у стола. В стакане лежали бабунины челюсти. Федя вспомнил, как испугался в первый раз, когда увидел, что она вынула зубы. Он тогда сразу проверил, хорошо ли держатся его собственные. Федя взял в руки Шар, поставил на его место другой и немного прикрыл его пакетом. Хоть бы до вечера не заметили! Родители уйдут на работу. А сиделка внимания не обратит.

Выдохнул Федя только в своей комнате. Шар был тяжелый и холодный. Он положил Шар в рюкзак и лег в постель. В 7.30 его разбудила мама.

На улице было промозгло и сыро. Снег почти стаял, под ним неуместно зеленели островки травы. Никакого новогоднего настроения в воздухе не чувствовалось. Весь день в школе он то и дело заглядывал в рюкзак. За окном шел дождь, а в Шаре — снег! Феде хотелось достать его и держать в руках, но тогда все сбегутся, начнут вырывать. Еще уронят! Он покажет его только Кире. Но для этого нужно выбрать момент, когда уже кончатся уроки и начнется праздник. Но как поймать ее одну! Об этом он как-то не подумал. Вначале были Новогодние конкурсы, Федя таскался за Кирой, на расстоянии, конечно. Потом угощение в столовой — туда набилось человек сто. А вечером тупые танцы в актовом зале. «Эх, дебил! На что я рассчитывал!» — Федя сидел в темноте на лестнице за залом, которая вела в физкультурную раздевалку. Музыка оглушала даже здесь. Он положил Шар на колени. Шар светился в темноте — заснеженную поляну освещала Луна.

Вдруг из двери вышла Кира с телефоном.

— Мам, ну что? Ща, я не слышу ничего.

Кира зажала второе ухо и сделала несколько шагов вверх по лестнице. Федю она не заметила.

— Нет! Меня не надо встречать! Мам, ну я не в первом классе, ну. Меня Денис проводит! Ну, еще часа два. Хорошо, хорошо, я позвоню.

Лицо у Киры стало раздраженным и некрасивым. Но это неважно. Главное — сейчас они совершенно одни.

Сердце забилось где-то в районе горла. Надо решаться. Тут Кира засунула телефон в карман, приподняла короткий свитер и поправила лифчик. Федя замер и попытался проглотить слова, уже вырвавшиеся наружу. Кира вскрикнула и обернулась:

— Блин! Напугал, Горохов! Ты че не в зале? — сказала она зло, пытаясь скрыть смущение.

И тут она увидела Шар.

— Ой, что это?

— Смотри! Это Шар. Там снег.

Кира присела рядом на ступеньку:

— Дай посмотреть!

Она протянула руку, коснулась теплыми пальцами Фединых рук и поднесла Шар к глазам.

— Вау, это что? Ви ар?

Федя не сразу понял.

— Виртуальная реальность? Не знаю, нет. Это прабабушкино. Старинная штука. Тогда еще не было ви ар. Там летом дождь идет, и птицы…

— Прикольная вещь! Пойдем нашим покажем, — Кира стала спускаться по ступенькам.

— Нет, стой! Не надо показывать!

— Да, ладно, успокойся, не покажу. Возьму поиграть до понедельника.

Федя чуть не задохнулся от неожиданности и возмущения. Вот так вот просто, взять чужую вещь. Самую дорогую! Что делать? Вырвать из рук? Но тогда уж точно надеяться не на что.

Он стал спускаться за ней, Кира вошла в зал, прошла к своей сумке и убрала шар. А потом махнула ему покровительственным жестом и пошла в круг танцующих. Федя потоптался в зале и пошел в раздевалку. В половине девятого Кира вышла с Никой и Светой. Спасибо, что без Дениса. Федя быстро выскочил на улицу, пока его не заметили.

Девочки разошлись в разные стороны. Федя пошел за Кирой, догнал:

— Кир, понимаешь, это не моя вещь!

— Ой, откуда ты взялся, Горохов?! Да что ты как маленький! Отдам в понедельник.

— Мне сегодня надо. Вдруг мама заметит.

— Какой ты скучный — «мама заметит».

— Эээ…

— Ну что ты топаешь за мной, сказала — в понедельник!

Они дошли до Кириного дома. Тут на Киру бросился черный пес. Вслед за ним из темноты выступила ее мама:

— Ты сказала, что Денис проводит?!

— Добрый вечер, — решил вмешаться Федя. — Кира доверила эту честь мне. Меня Федор зовут.

Кирина мама быстро взглянула на дочь, а потом ответила что-то вежливое. И даже Кира сказала почти с симпатией:

— Спасибо, Федор, можно дальше не провожать.

Федя потащился домой. Какие-то идиоты уже начали праздновать и запускали петарды во дворе. Вся детская площадка была в дыму.

Он поднялся пешком по лестнице. К счастью мамы еще не было. А у папы до ночи корпоратив. Он отпустил сиделку, прошел к баб Миле. Она уже была в кровати: «Феденька, как ты вырос!». Она всегда так говорила. Для нее время как будто остановилось несколько лет назад. Это было хуже всего. Видеть, как взрослый становится беспомощным и слабым. Когда ему было четыре, баб Мила водила его в садик, голова у нее не тряслась, на обратном пути они кормили уток, а на лыжах она бегала быстрее него. А сейчас ей девяносто. Мама говорит, что он ленится лишний раз зайти к «бабуне», а ему просто грустно и страшно. Федя принес ей воды. Дал вечернее лекарство. Быстро взглянул на стол. Неправильный шар стоял как ни в чем не бывало. Феде стало ужасно стыдно. Он получше закрыл его пакетом.

Написал Кире в вотсап. Хорошо, что в общем чате есть все номера! Не отправил. Стер. Опять написал:

«Кира! шар нужен завтра траблы с родителями»

Не ответила. Что будет завтра?

Федя дождался маму и сразу пошел спать. Мама пришла уставшая, с кучей пакетов и к счастью ничего не спросила.

Ночью Феде снилось, что он все-таки догнал Киру и вырвал у нее шар, тот запрыгал по лестнице и разбился. Он проснулся. Мимолетное облегчение сменилось еще большим ужасом. Схватил телефон. Он просто ненавидел эту дуру. Нашел кого поражать!

И тут пришло сообщение от Киры:

«Федь там человек! в шаре»

«выходи на улицу я щас», — быстро ответил он.

Федя оделся за две минуты, сунул ноги в ботинки на босу ногу и, не дослушав мамин вопрос, крикнул:

— Щас приду!

Вид у Киры был испуганный. Прическа растрепана. Она уже не строила из себя роковую красавицу.

— Смотри! — она достала Шар. Федя с облегчением выхватил его и чуть не уронил на асфальт.

В Шаре на снегу под елками лежал человек. Куртка его с одной стороны была порвана. Он лежал на какой-то штуке, кажется, рюкзаке. Щека была в крови. Он мучительно скривился и с трудом подтянул ногу.

— Черт! — Федя легонько потряс Шар, человек как будто ничего не заметил.

— Ты думаешь, это правда где-то есть? На самом деле? — спросила Кира.

— Не знаю. Точно где-то не в Москве. Погода другая. Снег позже тает.

— Слушай, а может, это палантир? Ну, как во «Властелине колец»?

«Надо же, Толкиена читала!» — отметил про себя Федя:

— Не-е, палантиры же для связи, а тут лес, елки.

— А может это такое кино? Про природу? Ты говорил там птицы.

— Что ты с ним делала? — Федя вдруг рассердился: — Вдруг ты программу переключила? А?

— Да, не делала я! Я смотрела вчера под одеялом. Ну, чтоб брат не увидел. И заснула. Проснулась — а там он.

Федя повертел шар в поисках кнопки. Но тот был абсолютно гладкий, внизу стекло было почти черным, на нем были какие-то цифры и надпись английскими буквами, но непонятно что.

— Это по-немецки, — вдруг сказала Кира, — у меня брат учит, — она как будто его мысли прочитала. — Я правда ничего не делала. Извини.

У Феди в кармане зазвонил телефон. Мама!

— Мам, постой не кричи! Я щас приду. Я все объясню. Мы с Кирой зайдем.

Он взглянул на нее.

— Ну, ок, пошли, — она пожала плечами.

— Ну, ты бы предупредил хоть! Прошу прощения, у нас не убрано. Вот там можно руки помыть, — мама улыбнулась Кире.

— Где ШАР?! Если бабуня… — обрушилась она на Федю яростным шепотом.

— Вот. Вот он. Там человек!

Мама вскрикнула. Она даже сердиться перестала.

Человек в шаре достал мобильный телефон. Он двигал рукой в разные стороны, видно пытался поймать сеть. Убрал его в карман.

— Надо сообщить в «Лиза Алерт»! — вдруг сказала Кира.

— Если б мы знали, где это! — вздохнула мама.

— А бабуня не знает? — спросил Федя.

— Ну что за шум с утра пораньше?! — папа вылез на кухню. Вид у него был ужасный после вчерашнего корпоратива.

«Идиот! Зачем я вообще ее позвал! Чтоб мама не ругалась. Струсил! Думал, она что-то с шаром сделала и поможет исправить. Дурак!» — Федя подумал тоскливо, что упал в Кириных глазах видимо уже ниже пола, наверное, на минус первый этаж, или даже минус десятый.

Увидев Киру, папа сделал светское лицо:

— Федор, познакомь меня со своей подружкой.

— Это Кира, мы в одном классе…

— Очень приятно! — папа прошел к холодильнику и чем-то забулькал, прикрывшись дверцей.

— Бабуня никогда не рассказывала толком, — сказала мама. — Говорила, что трофей с войны. Мы его всегда прятали, если гости приходили. И в школе нельзя было про него говорить. Я так мечтала в детстве кого-нибудь там увидеть! И вот дождалась.

«Неприятно, если этот человек умрет прям там, в шаре, — подумал Федя и тут же отругал себя за идиотские мысли: — Если человек и правда где-то там есть, нужно думать, как его спасти».

Он не мог отделаться от чувства, что это он во всем виноват. Если б он не брал шар, может быть ничего бы и не случилось.

— Мам, давай попробуем. Вдруг она скажет.

— Разволнуется еще, — сказала мама неуверенно. — Ладно, надо попробовать. Давай ты и спроси! Я ей все детство этими вопросами надоедала.

Они прошли через спальню родителей. Ну и бардак у них, даже постель не убрана!

— Феденька! — баб Мила уже сидела в кресле, мама успела причесать ее и убрать волосы под пластиковый обруч. — Ой, это кто с тобой? Новая сиделка? Не надо мне растрепы такой! Пусть Люся, Люся придет!

— Бабунь! — «Теперь на минус семнадцатом», — вздохнул Федя и подумал, что даже если б он мог стереть Кире память, растрепу она все равно никогда не забудет и не простит: — Это Кира, мы в одном классе…

— Невеста, что ль? Так бы и сказал! Неужто дождалась, дожила я?!

— Бабунь!!! Какая невеста?! — «Теперь уже минус сороковой, а может, пятидесятый», — Федя уже почти кричал: — Мы учимся, в школе, в СЕДЬМОМ классе!

Тут мама попыталась спасти положение. Она просто поднесла Шар почти вплотную к бабмилиным глазам.

— Немец! — ахнула бабуня.

— Бабуль, какой немец?! Там человек. Он идти не может.

Федю вдруг осенило:

— Это раненый! Ты скажи, это где? Мы помощь позовем.

Баб Мила подняла очки и взяла Шар в дрожащие руки.

Потом она прикрыла глаза и запела что-то вполголоса про леса и столбы. Федя решил уже, что ничего не получится, но тут она открыла глаза:

— Теперь можно и рассказать, — она положила Шар на колени и слегка погладила его пальцами. — Витя ведь меня в этом шаре сперва увидел.

— Витя — это мой прадед, — шепнул Федя Кире и кивнул на фото в рамочке посреди стола.

— Я медсестрой в отряде была. И вот принесли его к нам, раненого. Я ему там промываю, рану обрабатываю, а он вдруг посмотрел на меня так, улыбнулся и говорит: «А я знаю тебя. Видел, как ты букет собирала». Ну, какой там букет, не до букетов тогда было. Но, действительно, ходила я подорожник рвать. А что делать, медика́ментов нет, как хочешь, так и выкручивайся, вот меня и послали. Бредит, думаю. Хотя ранен-то несильно. Вот, кокетничает еще, говорит, платочек на тебе был, голубой с ромашками.

Федя помнил этот платочек с ромашками на фотографии, еще довоенной. Не знал только, что платок голубой — фотография была черно-белой.

— А он мне потом-то показал этот Шар и рассказал, как они у немцев его забрали. У них там целая система была, шпионили они так. А Витя и товарищ его систему эту раскрыли. Им даже орден дали потом, — бабуня откинулась в кресле и прикрыла глаза.

Федя слышал, что с прадедом прабабушка познакомилась на фронте, но подробностей не знал.

— А Шар у него оставался для наблюдений. И вот подлечили его, он дальше в свою часть должен был ехать. А у нас там любовь уже, а тут опять расставаться, да еще неизвестно, увидимся ли. Ну, тут он мне тайну свою раскрыл и место это показал, и говорит, приходи сюда почаще, пока вы здесь, я хоть посмотрю на тебя. Но и мы недолго задержались. А как нам уходить, я там на березу свой платок и привязала. Витя говорит, долго он там висел. А после, как закончилась…

— Ты там была?! Так где это, бабунь. В России хоть?

— Да, по Смоленской дороге, под Ельней. Там деревня неподалеку была. Сейчас, как она… Жегло… нет, Шарапово, вот как называлась. Да вот тут и координаты есть, — она перевернула шар и показала на цифры внизу.

— Людмила Федоровна, можно? — папа протянул руку за Шаром. Он успел побриться и выглядел уже даже прилично.

Тут у Киры в кармане зазвонил телефон. Он вышла в прихожую. Федя взял тихонько фальшивый шар со стола и вышел за ней.

— Я пойду, там все уже на ушах стоят. Ты потом расскажи, как там… Я правда ничего не делала, ну, с шаром этим.

— Ага, — Федя вышел за ней на лестницу. — С наступающим! — он достал из кармана шар и протянул ей.

— Ой, спасибо! — Кира взяла шар со снеговиком и слегка встряхнула.

— Это конечно не то, так, ерунда, — сказал Федя смущенно. — Тут ничего не происходит.

— Зато никто не припрется без приглашения. Знаешь, как я испугалась!

— Представляю.

— Ладно. Давай! — Кира пошла вниз по лестнице, но вдруг обернулась: — А хочешь, выходи с нами фейерверки запускать. На Новый год. У меня братец закупился.

— Ага! — закивал Федя.

Он закрыл дверь и немного постоял в прихожей. Было слышно, как папа говорит с кем-то по телефону официальным голосом, наверное, в службу спасения звонит. Федя подумал, что теперь он уже не на минус пятидесятом, а на плюс тридцать третьем этаже.

Он прошел к баб Миле, родители все еще сидели там.

Человек в Шаре попробовал было подняться, но скривился от боли и неловко скатился с рюкзака. Он вынул оттуда что-то голубое.

— О, газовая горелка! — сказал папа. — Грамотно!

Федя вспомнил, что они такую брали в поход в прошлом году.

Человек достал маленький котелок, набил его снегом и поставил на огонь. Потом он опять сел на рюкзак, закутался в спальный мешок и отхлебнул что-то из маленькой фляжки.

— Вот на той березе платок мой висел, — сказала бабуня, — она тогда совсем тоненькая была.

Федя подумал, что бабуня помнит столько всего интересного. Надо просто ей задавать правильные вопросы, а не пытаться ей в сотый раз объяснить, какой сейчас год и в каком он классе. Сколько ей было лет тогда? Ну, шестнадцать-семнадцать. Чуть старше него.

Потом бабуня задремала в кресле. Мама пошла готовить обед. Уже почти стемнело, и тут в Шаре началось настоящее кино. Люди в оранжевых жилетах с собакой вышли на поляну. Они что-то говорили и махали руками. Потом пришли еще люди, человека подняли и положили на носилки. Кто-то взял рюкзак. Через пять минут поляна опустела. На снегу остались только потухшая горелка и котелок.

Федя достал телефон, сфотографировал опустевший Шар и отправил Кире.

Мама поправила Шар и подвинула его на место, в центр стола.

— Натоптали там, намусорили! А убирать кто будет? — весело ругалась она.

Федя выглянул в окно. На улице пошел косой быстрый снег.

Тренькнул телефон, пришло сообщение от Киры: «спасли? ну расскажи, как все прошло».

Федя пошел в свою комнату, поглубже вдохнул и набрал Кирин номер.

Участники

Анна Кириллова. Автобиография (начата в 2027 году в 02:05, Мск)

Сколько себя помню, была влюблена в музыку Битлз и в Джона Леннона лично. Это началось в пять лет, когда я услышала мотив одной из их песен, и не закончится, наверное, никогда. В средней школе я поняла, что у Мироздания, Высших Сил — как угодно назовите — можно что-то выпрашивать. На эту мысль меня навела ещё летом дачная подружка, которая тогда же, на даче, вслух мечтала о бурном романе (и он у неё случился). А я хотела повстречать Джона Леннона. Спокойно, я в курсе, что он умер. Но что мешает желаниям быть иррациональными? Вы же хотите богатств, а не 5239867 рублей и 41 копейку. Ну, или счастья себе и близким. Вот и я хотела, чтобы в моей жизни появился офигенный парень, даже сформулировала мысленно: пусть в наш класс придёт мальчик с карими глазами и коричневыми волосами, англоговорящий, и имя чтобы у него начиналось на «Дж».

И он пришёл. Сразу на следующий день и пришёл. Индус. Англоговорящий. Джей его звали. Возможно, он был суперкрут и умел играть на гитаре — не знаю. Не было ни малейшего шанса расспросить, поскольку я угорала со смеху, весь день ходила — хихикала. Обожаю Жизнь, Дорогую Вселенную или как вы там это называете, за отменное чувство юмора и исполнительность. Тогда-то и стало очевидно, что допроситься желаемого можно, но даже если формулировать запрос максимально точно, всё равно любой неучтённый нюанс виртуозно испортит мечту. Добавит реалистического дёгтя в воображаемый мёд. А если хотеть по принципу «пусть всё сложится», то оно и сложится. Только не у вас. Или не в конверт.

Кстати, забыла упомянуть: кроме великой любви к музыке в целом и к Битлз в частности, в моей жизни оставалось полно место для влюблённостей покороче и попроще. Не влияя на ход событий, чувства приходили, чтобы потрясти, взбудоражить и заставить писать стихи, и оставляли меня в недоумении: что это было, сэр? И вот уже в старших классах про одну из таких влюблённостей я рассказала подружке. Та не только поддержала, но и призналась, что сама в того же парня влюблена, а потому предложила совместными усилиями добиться его внимания (а-ха-ха-ха, какие мы были милые). Чтобы равнодушный и неприступный на вид юноша наверняка и прочно влюбился в нас, был найден сайт со стопроцентными заговорами на любовь. Ибо, как мы рассудили, если просьбы к Мироустройству, Судьбе (продолжить ряд согласно верованиям) бывают услышаны, то почему бы более мелкой магии неработать? К слову, на этом сайте было много интересного. Проклятья, плачи, описания обрядов и прочая псевдославянщина. Мы выбрали самый простой и понятный приворот, выписали на бумажки, сожгли и вместе с пеплом выпили. Должно было сработать.

Но реальность тем и прекрасна, что знания в ней — сила. Я знала, что у меня есть соперница (вот она, на диване сидит, ну, в тот момент рядом сидела, на того же парня ворожила, на такую же взаимность надеялась). А в любви соперниц надо устранять, даже если они — подруги. В общем, я пришла домой, заперлась в ванной и провернула над подруженцией отворотный обряд.

Конечно, тот парень даже не дёрнулся ни в её, ни в мою сторону. Думаю, подружка оказалась не глупее меня и сделала то же. И правильно. А то разорвало бы беднягу пополам мощными чувствами…

Потом школа кончилась, жаль несбыточные мечты никуда не делись. Вот уж наработано и понимание бестолковости процесса, и куча шишек, набитых кармическими граблями, а привычка желать невозможного и по тихой грусти это выпрашивать осталась.

Поэтому сейчас я сижу, выставив одну ногу, чтоб дверь не захлопнулась не вовремя, из машины времени, остаётся пятнадцать минут до перемещения в прошлое и надиктовываю воспоминания помощничку из домашнего офиса. Мало ли, хватятся меня, так пусть знают, что я поехала сказать себе, мелкой: не мечтай о плюшках небесных, а поцелуйся уже с мальчишкой, который тебе нравится, а потом забудь о нём и напиши свой первый рассказ про любовь. Фантастический, конечно же, потому что — со счастливым концом.

Дарья Сальникова. Без названия

Звонок уже давно затих, но Вадик, как обычно, еще долго ощущал еле слышную вибрацию и морщился, как от зубной боли. Что такое зубная боль, он как раз-таки не знал — выбирая морфоформу для вакцинации после родов, родители, полжизни промаявшиеся зубами, сразу ткнули пальцем в первую попавшуюся птичку — зато слух ему достался отменный и резкие звуки сильно портили жизнь. Зато умением одеваться и вообще себя подать бог не обидел — птичка оказалась павлином. «Хорошо, не девочкой родился, — усмехнулся десятиклассник, — был бы серой мышью… то есть птичью».

Сегодня павлинье наследство пришлось как нельзя более кстати. На дворе весна, оценки почти все проставлены, все расслабились — и Светка дала-таки себя уломать. На кино не согласилась, в кафе не захотела, но на предложение вечером по парку прогуляться милостиво кивнула. Собственно, сдалось им это кино — что широкоплечий Вадик, что высокая тоненькая длинноногая Светлана давно уже переросли эти детские развлечения и, похоже, оба решили познать наконец запретный плод. Вадику страсть как хотелось узнать, какого генетического покровителя выбрала для Светки ее мамаша — видел ее один раз, типичная бизнес-леди, одним взглядом к полу пригибает, — но та ни в какую не признавалась, только интересничала — мол, чем-чем, а женской мудростью не обделили, а красота и своя есть И ведь была права. Уж всяко лучше, чем толстушка Леночка — та на всю школу раззвонила, ах-ах, слонихи лучшие мамы, ах-ах, вся семья за маленьких горой. И смотрит на Вадика так, как будто уже мебель в детской расставила. Не, дорогая, за пирожки на переменке спасибо, конечно, но сейчас у нас все-таки другие планы. Твои морфогены потом кто-нибудь оценит, лет через десять.

Сзади послышался шорох и Вадику плотно закрыли глаза узкие девичьи ладошки. Длинноногая, длиннорукая, длинноволосая мечта из параллельного класса на секунду прижалась к нему всем телом, отпрянула и улыбнулась — ну что, идем? Он не удержался, обхватил за талию, неловко покружил. А то.

Светка подняла упавшую сумочку и, продолжая загадочно улыбаться, направилась в самый темный угол парка. Вадик последовал за ней, предвкушая, что завтра расскажет — под большим секретом, разумеется, — самым близким друзьям.

На дорожке осталась лежать серая карточка удостоверения личности. Светлана Т… Год рождения — 2055. Место рождения — Москва. Волосы русые, глаза серо-голубые.

Морфоформа при вакцинации — богомол.

Елена Черная. Червоточина Упса

Фантастический рассказ.

— А вы отправляйтесь в Залетайск и выясните всё о Червоточине.

Упс повиновался молча. Он проследил за курсором, пульсирующим летящей стрелкой, указывающей место на голубом, сплюснутом с полюсов, глобусе обитаемой планеты. Глобус вращался и летел в бездонной черноте Космостара, оплетаемый причудливыми спиралями атмосферных аномалий.

Он — Упс или универсальный поисковик-спасатель был почти выбракован последним внеплановым скан-хайнингом. Червоточина, обнаруженная в нем, не имела ничего общего с межпланетарными проходами в другие измерения, как у его соучайников по галактическому интерверу. Червоточина не подпадала под допустимые в подготовке поисковиков отклонения, давно узаконенные кодексом всепоглощающих качеств, для спецов его категории.

Упс не знал, как она появилась, и не чувствовал червоточину. Вот это особенно и тревожило генетиков инкубатория. И если он, Упс, не выяснит природу Червоточины, то по возвращении просто будет растворен, рассеян, распылён. Упс представил, как микрочастицы, бывшие им, вылетают из распылителя, который им не раз и с самых первых дней в аушнике, а потом и в аишнике, показывали в воспитательных целях.

Залетайск был еще той прорехой на человечестве. Выраженьице Упс подхватил из ускоренного мнемо-внедрения цивилизационного курса. И теперь смотрел на городок с презрением и неподдельный ужасом космостарца, видевшего многое, но такое — никогда. И о чём только думали Пре-упсы, когда выбрали Этоместо для тестирования Червоточины?

Сверяясь по гиро-мастеру, Упс шел по странным улицам Этойдыры, так для краткости он определил Залетайские запущенные во всех смыслах кущи. Гиро-мастер дрогнул и замер. Упс тоже замер. Местом его назначения оказалось трехэтажным облупленным и неухоженным зданием. Средняя школа имени «Надежды Константиновны Крупской» прочитал он над железной дверью. Он совершенно не знал, что его ждет за этой дверью, и поэтому решил выждать.

Он не знал, сколько было по залетайскому времени, когда все три этажа школы подорвал дребезжащий на высоких регистрах звонок, а потом и монотонный рев. Рев отдаленно напоминал вой гразианского чашуанца, загоняемого в гравицапу. Но то, что последовало дальше, уже ничего Упсу не напоминало. Почти сразу железную дверь, как пушинку в невесомости, вышиб хлынувший из здания живой поток. Живой поток мгновенно растекся по площади перед школой, а потом распался на отдельные направления и исчез в подворотнях, переулках и улицах Залетайска, граничащих со зданием Надежды, так Упс окрестил школу. Он успел заметить, что все они были недолюди или не достигшие половой зрелости особи. А если пользоваться терминологией данной цивилизации — дети.

Червоточина Упса молчала. Он упорно сканировал свои сенсоры, но все его ощущения были в норме: давление крови и лимфы, уровень эмоционального фона, потоотделение и умственное эхо. Он уныло вошел в здание и побрел по пустым коридорам и комнатам, в которых стояли столы и стулья, а на стенных досках осыпали мел нерешенные уравнения, пестрели ошибками недописанные предложения и уже никому не нужные задания на дом, вкривь написанные учителями. Нужная терминология и понятийная информация уже подгрузились, и, как знал Упс, намеренно с опозданием в интервале, который давал ему — Упсу время на сенсорику и, возможно, и на аварийное включение неопределенной Червоточины. Но включения не произошло.

Позже он выбрал экипировку. Теперь он ничем не отличался от недолюда или особи доминирующего пола пятнадцати лет. УПС рассматривал себя в мутном зеркале в гигиенической комнате, туалете для мальчиков, и старательно приглаживал черный вихор на голове. По инструкции вихор должен был торчать, но Упсу это категорически не нравилось. Форменные брюки и кофта с ромбовидной эмблемой сидели на нем небрежно и выглядели ношеными и давно не глаженными. Но в этом то и была фишка — его должны признать своим. Рваный полупустой рюкзак валялся на грязном полу.

Он вышел из туалета и столкнулся лицом к лицу с бабой Лидой.

— Куда прешь! Ослеп, Колбасников!

Ага, заработала запущенная вариативным шаблоном легенда.

Он не мог на неё сердиться, хотя должен был заорать в ответ что-то обидное, но УПС насквозь видел бабу Лиду: гнилые зубы под стертыми железными коронками, искривленные тяжёлой работой кости, хромые ноги… Он промолчал. А она поковыляла с полным ведром по коридору, шумно грохнула ведро об пол, охнула и погрузила в мутную воду потрёпанную швабру. Упс ничего не ощутил, но швабра потащила бабу Лиду по коридору, выписывая вдоль половиц замысловатые кренделя, выделывая вокруг коридорных углов головокружительные виражи. Бабу Лиду кидало из стороны в сторону, как гимнастку на брусьях, но она улыбалась мечтательно и отрешенно.

Все последующие дни Упс-Колбасников или Колбаса, он же — Колбасо-Спасский, просто умирал со скуки на задней парте девятого класса средней школы имени «Надежды Константиновны Крупской». Он уже выяснил, кто она такая и очень жалел, что поздно прибыл и уже не сможет помочь с базедовой болезнью одутловатой с глазами навыкате бездетной просветительницей.

Всех своих одноклассников он легко классифицировал по шкале знаний и умственной одаренности на отсталых и очень отсталых. Была еще шкала физического развития и особых отличий. Под особыми отличиями подразумевались притягательность и внешняя привлекательность. Короче, как понял Упс, одни уже дозрели и желали физических контактов, а другие в силу внешней непривлекательности желали контактов, но востребованы противоположным полом не были.

Особняком в его классификации стояла Любка по кличке Пробка. Очень красивая и ветреная особа. С ней всё было понятно. А вот Каравай, парнишка с русой шевелюрой, и Куцый, хлипкий очкарик, явно опережали других по умственному развитию, хотя и не блистали физической формой. Но их умственное превосходство оценили оба пола недолюдей. Здоровяки их не трогали, опекали и не давали старшакам вершить расправу по произволу или от нечего делать. Второй пол строил глазки, хотя и не даром. Кстати, у Любки они не котировались.

— Жаргон, — Упс вздохнул. Слишком прилипчивыми были подхваченные в этой среде словечки. Ну да ладно. В отчет они не попадут.

Учителя тоже были классифицированы Упсом. Их научные компетенции и педагогические приемы поставили его в тупик. Он не совсем понимал, почему эти случайные люди допущены обучать недолюдей. Некоторые ничего кроме агрессии со стороны необучаемых нелюдей не добивались. И, надрываясь на непосильном поприще, лишившись душевного покоя и здоровья, еще и пол школы восстановили против себя. Гвалт, царящий на уроках этих несчастных, хорошо, что Крупская не дожила до такого позора, не поддавался описанию. Упс даже не знал, какие категории найти для описания существующей системы обучения для страниц аналитических наблюдений.

Червоточина Упса до сих пор ничем о себе не намекнула. Упс оставался взвешенным, сдержанным и в пределах своей легенды ничем себя не особо не проявил. Несколько раз был вызван к доске. Отвечал, как и положено крепкому троечнику с натугой, поглядывая на хорошистов, ожидая подсказки и «помощи зала», как ехидно заметил физик по прозвищу Михайло Ломоносов, большой зануда, задававший на дом трудные задачи. Домашку по всем предметам в классе делал только Куций, его тетради на переменах ходила по рукам.

Совершенно случайно Упс открыл, что не безразличен Любке. На уроках она оборачивалась и кидала на него долгие взгляды. Тогда Колька Грузило, сидящий впереди, тоже оборачивался к Упсу-Колбасникову и шептал:

— Запала, давай не теряйся. Расскажешь потом.

Упс не знал, как должен не теряться Колбасников. Но Любка сама его нашла. На большой перемене она потянула Колбасникова за рукав и коротко кивнула:

— Пошли…

Он пошел за ней. Она привела его в темный угол раздевалки, заваленный старыми матами из спортзала, и резко и с вызовом спросила:

— Колбасников, или как там тебя, а скажи мне, откуда ты такой взялся?

— Какой, такой? Откуда? — эхом повторил озадаченный и уже сканирующий Любку с ног до головы Упс. Он всегда видел ее насквозь. Всё вроде было в норме, и ещё вчера Упс ничего в ней не замечал, но сейчас, вдруг, все изменилось. Упса пронзила резкая боль. В животе у Любки там, где обычно пусто у недолюдей ее пола и возраста, в этот момент обозначилась и забилась новая клетка, случайный никому неведомый Космос. Упс увидел соты инкубатория, одинаковые ряды ячеек, в каждой из которых пульсировало нечто напоминающее расширяющуюся вселенную, нет галактику, и в центре каждой ярко горела искра жизнь — Солнце. Его Червоточина открылась.

Звонок прервал его боль, его видение, его замешательство.

— Эх ты, — Любка уходила от Упса-Колбасникова.

Упс остался в раздевалке и не пошел на урок. Он был рабочей пчелой инкубатория. Он всегда знал, что никогда не сможет стать отцом, был рожден универсальным поисковиком спасателем, интервером, которого посылали на обитаемые планеты для выполнения разных заданий. Но сегодня его Червоточина определилась. Генетический сбой очевиден. В нем, в Упсе, каким-то образом сохранился инстинкт и потребность в продолжение рода. И эта боль при виде зародившейся новой жизни и есть его недопустимая погрешность. Его распылят, аннигилируют по возвращении. Упс понял, что обречён.

УПС с минуты на минуту ждал отзыва с планеты. Но коммуникатор молчал. Отчет, направленный им, видимо, вызвал неоднозначную реакцию у Пре-упсов. А может и у Сверх-упсов. А там бери и выше. Ему ничего не оставалось, как оставаться Упсом-Колбасниковым до особого распоряжения.

Всю следующую неделю Упс был очень занят. Он решил установить генетического носителя или отца плода. И все бы ничего, но он явно не мог определить всех, кто имел контакт с Любкой. Он проверил всех старшаков. Даже тех, кто и близко не мог рассчитывать на благосклонность девчонки. Анализ генетических кодов претендентов ничего не дал. Упс решил расширить поиск. Но для этого Колбасников должен был проникнуть в узел дворовых связей Любки. Ему пришлось срочно сблизиться с ней. Колбасников начал подходить к ней на перемене и как-то напросился проводить после уроков до дома.

Его научный интерес к Любке перерос в дружбу. Девчонка оказалась веселой и живой. В дом Колбасникова не приглашали, но он срисовал парней, что сидели на скамейке у подъезда. И опять вышла незадача. Упс понял, что зашел в тупик. Тогда шальная мысль поразила его, и он протестировал всех учителей-мужчин. Но и это не дало желаемого результата. И тогда Упс, скорее от безнадеги, провел тестирование себя.

Его отчет пестрел научными выкладками и вычислением вероятностей. Он перетряхнул всю подноготную верований и предрассудков данной цивилизации на протяжении нескольких тысячелетий. И пришел к неутешительному выводу, подобное уже случалось под этим небом. Да именно — непорочное зачатие. Ему тяжело далось осознание, что это он второй участник появления плода в Любкином чреве. Коммуникатор молчал. О нем не могли забыть, он знал это точно. Но тогда чем объяснить молчание Ра-упсов. Высшие, возможно, и знали, что так будет. А, возможно, и нет. Червоточина могла быть намеренным искажением его кода, а могла быть и случайным побочным эффектом эксперимента по скрещиванию различных видов гуманоидных рас. Упс вибрировал от догадок и предположений. Коммуникатор молчал.

Тем временем Колбасников никого не подпускал к Любке. Он опекал девчонку так плотно, что о них уже заговорили, как о паре. Вслед им слышались нехорошие смешки. Старшаки пару раз вызывали его покурить за угол. Упс разделался с ними на раз. Больше никто из них не посмел даже смотреть на Любку. Упс наблюдал ее, как некий сосуд, внутри которого росло и крепло его дитя. Он и сам изменился. Сенсоры выдавали учащенное сердцебиение, причем оба его сердца бились учащенно. Он краснел и бледнел при виде Любки. А Колбасников теперь каждое утро ждал девчонку у подъезда. Она кидалась ему на шею. Они шли в школу, и почти не замечали никого и ничего. Червоточина поглотила Упса.

Колбасников скатился до двоек. Третью четверть он едва закончил.

Одноклассники с интересом оглядывались на пополневшую Любку. Учителя обсуждали сложившуюся ситуацию на педсовете. Кончилось тем, что родителей Любки и Колбасникова пригласили к директору. Впервые Упс не знал, как выйти из сложившегося положения. Запущенная вариативным шаблоном легенда о Колбасникове оставалась легендой, согласно которой его родители находились в заграничной продолжительной экспедиции, а он временно проживал у брата отца. Но вот где взять брата отца Упс не знал. И тут коммуникатор подкинул идею. Сверх-упсы предлагали сообщить директору о скоропостижной смерти родственника.

Но, как не мудрили Сверх-упсы, всех последствий данного хитрого хода они предусмотреть не смогли. А речь у директора зашла о временном, до возвращения родителей, направлении Колбасникова в школу-интернат. Но тут за него неожиданно, кто мог ожидать от матери-одиночки, за Колбасникова вступилась мать Любки. Надежда, кстати тоже Надежда, как и Крупская, мать Любки пожелала взять Колбасникова в дом, на своё попечение. Но и её можно понять, если Колбасников будет жить с Любкой под одной крышей, то и не отвертится. А там и до восемнадцати недалеко. А если есть ребеночек, то и муженек должен быть под боком. И никто уже дурного слова о Любке не скажет. Не покажет пальцем: нагуляла.

Упс не знал радоваться ему или бежать без оглядки. Ведь если он был у всех на глазах только первую половину дня, то теперь мать Любки хочет посадить его на короткий поводок, и всё, пиши пропал. Может, будь он настоящим Колбасниковым, он бы и порадовался возможности жить с Любкой под одной крышей, одним домом, но для Упса всегда была важна только чистота эксперимента. Он написал подробный отчет Супер-упсам, где изложил все доводы. Но коммуникатор предложил подождать. Ответить согласием на педсовете и у директора, а потом поговорить с матерью и дочерью и предложить оставить всё как есть. То есть не перебираться Колбасникову к ним.

Упса волновал плод. Он один знал о возможной видовой генетической несовместимости, которая рано или поздно даст о себе знать. Он уже любил этот плод. А Любка, похоже, любила Колбасникова. Таскала ему бутерброды из дома. Он отказывался, заставлял девчонку их съедать, что она опять же приписывала чувству к ней. Она похорошела. Она теперь верила, что не останется одиночкой, как мать, что тот поиск, который не давал ей покоя с одиннадцати лет, для неё закончен. Упс же постоянно тестировал содержимое Любки-колбы. И пока результат его устраивал.

Он с особым чувством воспринял первые толчки плода. А потом подолгу держал ладонь на круглом животе Любки. Он закрывал глаза, он видел, он ощущал каждую клеточку этого живого существа, плоть от плоти его — Упса. Теперь он уже не сомневался, что Червоточина — это его сущность, что он был создан зачать и родить дитя двух гуманоидных видов. Он иногда думал, что стало бы с Любкой, если бы она могла увидеть настоящего Упса, а не Колбасникова.

Колбасников же пребывал в любви Любки. Со стороны они действительно выглядели влюбленной парой. И уже не один педсовет в кровь хлестался на тему пагубного примера, который живьем видят все, начиная с учеников начальной школы и заканчивая выпускниками.

Особенно громко кричал физик, Михайло Ломоносов, да это и понятно, ведь по его предмету успеваемость резко упала именно в этом году:

— Вот увидите, скоро мы будем выпускать в жизнь беременных на последнем месяце. С последнего экзамена учениц будут забирать прямо в родильное отделение Залетайкинского перинатального…

Михайло Ломоносов даже ставил на голосование исключение из школы Колбасникова и Любки за аморальное поведение. Но тайное голосование выдало неожиданное решение: отклонить предложение, с результатом: единогласно.

Весна благотворно повлияла на Упса. Он не без наслаждения наблюдал природное цветение. Колбасников и Любка едва закончили год. Их табеля пестрели трояками, а должны были чернеть честно заслуженными двойками, но педагоги предметники, не сговариваясь, тянули и натянули, вывели тройки.

В конце мая Любка должна была родить. Колбасников помогал по хозяйству. Таскал с базара и магазина тяжелые сумки. Говорил, что летом найдет посильную работу и станет приносить в дом деньги. Его женщины не могли на него нарадоваться. Упс же заметно тревожился. Развитие плода замедлилось. А потом произошло невероятное. Плод разделился, и теперь два плода плавали в океане мироздания. Любка была счастлива и ни о чем не догадывалась. Наблюдающий Любку врач вообще считал, что нужно делать кесарево, и поэтому редко приглашал ее на осмотры и наблюдал абы как.

Коммуникатор теперь ежедневно слал Упсу подробные инструкции. Упор делался на роды и эвакуацию. Червоточина Упса окончательно раскрылась. Теперь он все знал и понимал. Иногда ему становилось страшно, но его Колбасников был оптимистом, и оптимизма Колбасникова хватало на двоих.

Любку увезли в роддом без Упса-Колбасникова. Сколь скрупулезно ни отслеживал Упс состояние Любки, но всё пошло не пописанному. С утра мать Надежда погнала Колбасникова в магазин, должны были привезти коляску, Упс- Колбасников отнекивался, но пришлось подчиниться. Когда он вернулся, Любку уже полчаса как увезли на скорой.

Упс и Колбасников ринулся следом. И если Колбасников томился в приемном покое и обивал косяки коридоров, то Упс держал Любку за руку и сидел рядом с кушеткой. Любка, правда, его не видела и всё звала и звала Колбасникова. Пришел дежурный врач. Послушал живот. Нахмурился и велел готовить роженицу к операции. Воды отошли ещё дома, и Любка с глазами навыкате металась на кушетке. Схватки и боли не прекращались.

Упс знал, в чем дело. Каждый плод хотел родиться первым. Этого и следовало ожидать: межвидовая борьба всегда велась на уровне перворождения. Упс не хотел вмешиваться. Не имел морального права. Он надеялся на врача Залетайкинского перинатального отделения.

Любку переложили на каталку и увезли в операционную. Упс уже был там. Он осматривал инструменты и оборудование. Он знал, что сможет вмешаться только на последнем этапе.

Наркоз подействовал быстро. И когда все надрезы были сделаны, и врач уже запустил руки, чтобы достать плод, Упс остановил происходящее. Он легонько отодвинул врача и не без трепета и внутреннего восторга изъял плод из распахнутого живота спящей Любки.

Плод был прекрасен, это был маленький Упс, плоть от плоти, с чуть заметными генными вливаниями женщины другого вида. Но видимо Червоточина Упса так хотела. И получила своё.

Затем, включившись, врач достал махонькую красную, как и положено новорожденным младенцам, девочку. Она была точной копией Колбасникова, и если бы он был рядом, а не обивал углы в приемном покое, то заплакал бы от счастья уже сейчас, а не на следующий день, когда увидел в окне палаты Любку с ещё безымянной малышкой на руках.

Червоточина Упса закрылась, а вместе с ней перестал существовать и он. Перед Сверх-упсами и Ра-упсами сидел маленький Че-упс и смотрел на них синими Любкиными глазами.

Сергей Кардиналов. Пойдем погуляем

1.

Луис видел, как Нина выезжает из ворот. Каждый раз, когда занимались офлайн, он нарочно ждал этого момента, спрятавшись за своей калиткой. А немного отпустив Нину, ехал следом, не приближаясь. Он бы не мог приблизиться, даже если бы захотел — Нину в школу всегда возил старший брат. Приходилось изрядно разогнаться, чтобы не потерять их из виду. Брат это самый носился как ненормальный.

Но сегодня Нина была одна. Выкатилась на дорогу на маленьком розовом «тянитолкайчике», совсем детском, и теперь тащилась еле-еле, километров, может, двести в час. Видно, на «тянитолкайчике» стояла блокировка. Можно было не спешить, а ехать спокойно и любоваться, как растрепанный хвост светлых волос бьется на ветру, словно хочет вырваться из-под шлема. Только именно сегодня спокойно ехать никак не получалось.

Новый «тянитолкайчик» — это было не просто так. Наверняка Нине подарили его на день рождения. Вчера. Вчера у Нины был день рождения. Ей исполнилось четырнадцать. А это могло значить только одно — остается ровно неделя до того момента, как она обязана будет выбрать и официально зарегистрировать свой гендер. Раз и навсегда. Закон насчет гендера был ужасно строгий. Тех, кто опаздывал с выбором, штрафовали напрочь, а кто выбор саботировал — того и посадить могли.

Луис отлично помнил, как сам выбирал гендер три месяца назад. Ему же весь мозг чуть не съели! Он давно и точно для себя решил, что он — мужчина. Без вариантов. Но маме-то разве объяснишь? Она же осторожная, как не знаю кто! Лишь бы чего не вышло, и везде соломки подстелить, по периметру. Утром только завтракать сядешь, а она давай пилить: —Бери смешанный, бери смешанный… Мало ли, что в жизни может случиться! — Сестру она, кстати, так и уломала.

Луис маме объяснял: сама-то записана женщиной, и нормально. И чего? А она такая давай рассказывать свое любимое про «совсем другие времена были», и что дети современные заелись и сами своего счастья не понимают и какие они теперь свободные. Папа, как всегда, молчал, он вообще только о работе думает, а маму боится. Свобо-о-одные… Ну ага, свободные! Особенно от бабушки! Как приедет, первый вопрос и Луису, и сестре: «У тебя уже есть девочка или мальчик?» Ну что за манера вечно лезть в личную жизнь?!

Парни из их группы тоже издевались. Как обычно: а может, ты агендер вообще? И Луис тогда говорил: ага, точно, отстаньте. И смотрел на Нину.

Она сидела впереди, в соседнем ряду, и с его места видно было немного щеку, тоненькое ухо с тремя маленькими сережками-шурупчиками, и как Нина машинально поправляет выбившиеся из хвоста волосы, закладывая их за ухо. А когда Нина приходила на офлайн в белой облегающей майке, он смотрел, как движутся ее острые лопатки и думал: будто бы у ангела маленькие крылья нарождаются. Иной раз так засматривался, что забывал про урок.

В общем, маму он не послушал и прямо ночью, как только исполнилось четырнадцать лет, пошел на портал и записался мужчиной. Мама утром ужасно ругалась. А зато вечером папа потихоньку от мамы в темном коридоре пожал ему руку и еще потом, уже стоя в дверях родительской спальни, обернулся и показал знак «виктори».

Теперь пришло время определяться Нине. Луис ждал этого дня — и очень боялся. А если она выберет… Она же всегда с этой своей Алией, не-разлей-вода-подружкой. Вдруг это не просто дружба? И тогда, если она… Он же тогда не будет иметь права даже на концерт ее позвать или там на обед! Он к ней тогда близко подойти не сможет!

От этих мыслей было ужас как тоскливо. Он ехал, не разгоняясь, всего двести километров в час, детская скорость, Нина ехала впереди, не зная, что он едет следом, на ней была короткая курточка, и высокие шнурованные «гоблины» почти до колена, и шорты… Другие парни в их группе считали, что Нина не очень красивая. Ну и слава богу. Придурки. Много они понимают!

До школы оставалось минут пять езды, максимум семь. А если она уже выбрала? Войдет в класс, девчонки, конечно, кинутся расспрашивать, а она такая… Луис тряхнул головой — и едва не вылетел на грузовую полосу, потому что его «тянитолкая» довольно опасно повело. Скорее бы уже узнать… Или нет. Наоборот. Лучше бы не знать вовсе. Вдруг она… И потом выберет эту свою Алию… Или, того хуже, Майку — это было бы вообще…

Родители считали, что у них-то еще ничего ситуация — выбирать надо всего из семи гендеров. А в некоторых других странах есть где по триста. А если бы Луиса спросили, ему что триста, что семь — никакой разницы не было. А просто хотелось однажды набраться смелости, подойти к Нине в день офлайна и сказать: «Пойдем сегодня вечером погуляем?» И чтобы она улыбнулась вот так, как она в тот раз на литературе улыбалась, и сказала бы: «Пойдем!»

Он вспомнил, как Нина смеется. На той неделе проходили устаревшие слова по литературе, и как они применялись в книгах для детей шестьдесят лет тому назад; преподаватель спросил, знает ли кто-нибудь, что значит слово «задавака». Никто, понятное дело, не знал. Учитель прочел кусочек какого-то старого рассказа и спросил, ясно ли значение из контекста. Половина закивали, половина молчали. Он стал объяснять — это такой человек, который считает себя выше и лучше других… И тогда Майка встряла с места, ей же всегда больше всех нужно. Встряла и спрашивает: «Это как шовинист, да?» Ну тут все и грохнули хором, и Нина тоже. А учитель, глазом не моргнув, объяснил Майке разницу. Им над учениками смеяться нельзя — мигом жалоба в департамент, и уволят.

Нина скрылась за поворотом, и вот уже сам Луис въехал на школьную стоянку. Мест практически не было. И только — ура! — около Нининого розового «тянитолкайчика» оставался просвет. Как раз хватало, чтобы и Луису припарковаться.

Он проводил взглядом Нину, взбегающую по ступенькам. Это правда, что она оглянулась и посмотрела на него сквозь стеклянную дверь? Да нет, показалось, наверное.

Луис вкатил своего «тянитолкая» в просвет и убрал руль и педали. «Тянитолкаи» (официально — «дзэн-го») род свой вели из Японии и поначалу стоили кучу денег, но теперь стали самым ходовым летним городским транспортом, вытеснив и квадрики, и мопеды, и мотоциклы, и даже частично машины, — потому что умение ездить в обе стороны решило если не проблему вечных пробок, то проблему парковки на маленьких пространствах уж точно. Вырулить на «тянитолкае» можно было куда и откуда угодно. Если убрать оба руля, «дзэн-го» немного напоминали улиток, свернувшихся в своих домиках.

Луис осмотрелся. «Улитки» стояли рядами в ожидании хозяев, перемежаясь редкими старинными мотиками и скутерами, — всё больше черные, но были и розовые, и красные, и бирюзовые, и даже один совершенно прозрачный, так что каждая гайка под корпусом просматривалась (этот был Майкин, разумеется, у нее всегда всё по последней моде). Луис осмотрелся, не видит ли кто, и осторожно дотронулся до седла Нининого «тянитолкая». Оно было еще теплое. А может, не еще, а уже — просто нагрелось на солнце.

Сердце у Луиса почему-то заходило быстро-быстро, как будто он только что бежал стометровку на спортподготовке и обогнал самого Громова. Наверное, было бы сегодня легче, если бы уроки были онлайн. Он бы мог смотреть в Нинино окошко сколько угодно и видеть не одно только ухо, но и глаза, и рот, и нос, и вообще… и никто бы ничего не понял. Если бы, конечно, учитель запретил отключать видео и прятаться за аватарками, — но это редко кто запрещал. Только физик и злобная старорежимная горгона по менталитету ХХ — XXI веков.

Он поднялся в кабинет и пошел на свое место, стараясь смотреть строго себе под ноги и больше никуда. Привет! — Привет! — Привет!

Проходя мимо Нининого стола, он краем глаза увидел длинный шнурованный темно-зеленый «гоблин», плотно облегающий ногу, и пружинящую мшистую подошву, — и к своему ужасу почувствовал, как краснеет.

К счастью, в этот момент заиграла спасительная соната № 14 до-диез минор — и дала старт первому уроку.

2.

Он не знал, как высидел все эти восемь часов и не убился об стену (бабушкино выражение, тоже устаревшее, почти как «задавака», — и очень точное).

Нина постоянно перешептывалась с этой своей Алией. Они хихикали и, такое ощущение, что косились за спину. Иногда Луису начинало казаться, что косятся — прямо на него, и что шепчутся тоже о нем… Но это бред, конечно. Так не бывает!

Преподавателей он не слушал, хотя, кажется, весь превратился в одно большое, пульсирующее от напряжения и горящее от стыда ухо. Ему надо было знать сегодня только одно: какой гендер выбрала Нина?

Из класса он выходил последним, нарочно долго возился со всеми своими электронками, сворачивал и разворачивал планшетку, перекладывал из кармана в карман… сегодня ему совершенно не хотелось ни с кем говорить. В верхнем кармане куртки, у самого сердца, лежала (и, похоже, уже начинала подтаивать) маленькая сибирская шоколадка ручной работы, с настоящими кедровыми орехами. Он принес ее Нине в подарок и совершенно не представлял, как ее отдать… К тому же девочки за шоколадку вообще прибить могут, там же больше пятисот калорий на сто граммов…

Он вышел на парковку. Вокруг того места, где стояли «тянитолкаи» — его и Нинин — собралась довольно большая компания, и все бурно что-то обсуждали.

— Вот, смотрите! Не едет! — говорила Нина и, кажется, едва не плакала. — Да что с ним такое?!

Слышались разные предположения.

— Мозги слетели! — говорили одни.

— Блокировку скорости проглючило! — говорили другие.

Но нет. Всё вроде включалось. Рули и педали спокойно выходили с обеих сторон, «тянитолкай» заводился, ворчал и дрожал — и никуда не ехал.

— Ну-ка, Луис, давай, свой попробуй! — крикнул кто-то из парней.

— Зачем? — растерялся Луис.

— Ну, стоит же рядом!

— А, ну да… — Луис логики так и не понял, но вынул из кармана магнитный ключ, запустил мотор.

Руль вылез без проблем. Педали выдвинулись. Получается, теперь надо было уезжать? Иначе как-то глупо… Луис вздохнул, оседлал своего «тянитолкая», зажмурился, нажал на газ и… не сдвинулся с места. Совсем. «Тянитолкай» ворчал, дрожал — и никуда не ехал.

Со всех сторон послышались многозначительные смешки и шепот. Даже кто-то гаденько присвистнул — хотя за такой свист вообще-то штрафовали.

— Мне кажется, это судьба! — отчеканил высокий насмешливый голос.

Алия? А ведь правда, Алия…

— Что вы ржете, идиоты! — с досадой сказала Нина.

Щеки у нее сделались ярко розовые — и это очень-очень шло к ее светлым волосам. Луис только подумал об этом, как почувствовал, что и его щеки сделались горячими, вот черт!

Со ступенек уже сбегал охранник Ксений Алексеевич и кричал про «больше трех не собираться» и «сейчас полицию позову, будете тогда знать!» Поэтому нехотя все начали расползаться, попрыгали на свои «тянитолкаи» и уехали — даже Алия. И за пару минут на парковке осталось трое: Луис, Нина и Ксений Алексеевич.

— Что у вас тут? — спросил он подозрительно. — Эвакуатор звать?

— Не надо, спасибо! — выпалила Нина. — Нормально всё.

Луис стоял как сурикат и только глазами хлопал.

Ксений Алексеевич, посчитав свою миссию выполненной, удалился кряхтя, и они остались вдвоем. Вообще вдвоем! (Младшие на другом конце парковки не в счет.) Сердце у Луиса бухало так, что, наверное, за воротами слышали. Пульс отдавался в ушах.

Он поднял глаза на Нину. Та смотрела прямо на него — и улыбалась.

— Пойдем сегодня вечером погуляем? — спросила она весело.

Что-о-о?! ПОГУЛЯЕМ?!

Сказать Луис ничего не смог, а только невнятно кивнул. Сначала Нине в ответ, а потом — на «тянитолкаи», напоминая, что как же они будут гулять, если не могут даже отсюда уехать.

— А, это… — Нина опять улыбнулась. — Это такой магнит специальный… я сама не очень понимаю, как он работает, мне брат сделал… Вот, смори.

Она полезла в карман и вытащила маленькую плоскую штуковину вроде пуговицы. Штуковина пикнула.

— Всё, можно ехать! — сказала Нина. — А знаешь, я тебя видела, когда ты… Ну, по утрам. Когда ты все время ехал за нами… Мог бы и подойти. Я же не кусаюсь.

Луис заставил себя посмотреть Нине прямо в глаза. И она на него посмотрела. Стояли, смотрели. Лет примерно сто. И еще сто могли бы простоять, только зачем?

— Ну что, едем? — спросила Нина.

И они поехали. Медленно-медленно, снизив скорость до минимально допустимых ста десяти в час, чтобы получилось подольше.

Про сибирскую шоколадку Луис вспомнил только у самого дома, когда уже попрощался и за Ниной закрылись ворота. А отдал ее и вовсе вечером.

Лариса Романовская. Кабинет ведьмы

Кабинет ведьмы расположен на втором этаже, между кабинетом музыки и медсестрой. На нем номерок «202» и наклейка с баб-ягой в ступе. На двери кабинета музыки наклейка с нотами, на медкабинете — доктор Айболит. Первоклассники ходят на музыку по вторникам, на последнем уроке, мимо медсестры и ведьмы.

В медкабинете Майя была, когда на лестнице упала. Медкабинет белый, стеклянный, очень холодный. В кабинете музыки коричневое пианино и портреты на стенах. В кабинете ведьмы точно есть красный диван, чучело настоящей белки, скелет, пальма и черные занавески. Так Катина сестра сказала Кате, а Катя — им всем. Катина сестра Вера учится в седьмом, Вера была здесь уже сто раз. Каждый раз, когда они идут с музыки, Катя рассказывает, какая у нее смелая сестра. Сейчас тоже сказала!

Никто из первоклассников еще не был в кабинете школьной ведьмы.

— Давай сегодня после обеда к ведьме пойдем? — Катя говорит это Дине, они идут в предпоследней паре.

Майя идет за ними, без пары, как будто почти третья. И всё прекрасно слышит, и ждет, что скажет Дина.

— У нас в садике в тихий час говорили, что, если не будешь спать, пойдешь к ведьме в кабинет. Я не ходила, а одна девочка ходила! Она плохо себя вела!

— А у нас в садике, если мы не спали, к нам ведьма в группу приходила! И смотрела! И шептала. И мы сразу засыпали!

Майя молчит. Она не ходила в садик и никогда не видела ведьму вблизи.

— Майя Бокова! Почему ты без пары? Кто твоя пара?

Майина пара — это Андрей. Больше никого не осталось. У Андрея пальцы липкие. Он руку протягивает, Майя отдергивает.

— Динка, ну пойдешь? Там белка!

— Она чучело! Я боюсь чучел.

— А моя сестра говорила, что белка оживает! Дин! Ну пойдем? Там белка почти живая.

Дина сильно мотает головой. У нее большой коричневый бант. Он с утра красивый, а на последней перемене уроке из него все ленточки торчат.

Дина мотает головой, ленточка бьет Майю по носу.

— Ой!

— Ты зачем подслушиваешь?

— Майя Бокова! Встань в пару!

— Подслушивать некрасиво! — вдруг говорит Андрей. — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Ты — Варвара!

— Тебя забыли спросить! — Майя краснеет.

— Дин! Ну пойдем! Ну Дин!

Катя так просит, будто ей совсем прямо надо. Будто в туалет!

— Я боюсь белку неживую.

— Майя! Бокова! Ты сбиваешь строй! Ну где твоя пара! Кто?

— Ты — Варвара! Ты— Вар…

— Ты сам Варвара!

— Дина! Я думала, ты мне подруга на всю жизнь!

Майя останавливается и дергает Катю за платье!

— Катя, если ты встанешь со мной в пару, я пойду с тобой к ведьме!

— А вот встану! А Майя у нас храбрая, Майя у нас не трусиха!

Катя выпускает Динину ладонь. Тянет Майю к себе.

Теперь они — предпоследняя пара.

Сзади Дина берет за руку Андрея и сразу начинает ему рассказывать.

— А у нас в садике одна девочка на тихом часе писалась в кровать! К ней ведьма пришла, пошептала и она больше не писалась.

— А у нас в садике на тихом часе сперва ставили аудиокнигу! Одну и ту же. И если я её теперь услышу, я сразу усну!

— Катя, а ведьма — очень страшная? Что твоя сестра сказала?

Катя молчит. На Майю не смотрит и ничего не рассказывает. У Кати тоже липкие пальцы!

От кабинета ведьмы пахнет, как от летней клумбы…

Катя и Майя стоят в коридоре второго этажа. В окне видно желтую березу и синее небо. Если дойти до кабинета медсестры, там будет пахнуть лекарствами.

— Майя, ты куда?

— Я в окно посмотрю.

— Потом посмотришь. Обещала со мной пойти, значит обещала! Обещания надо сдерживать!

Майя вздыхает. Катя крепко берет ее за руку и стучит в дверь ведьмы Майиной ладонью.

— Открываю! — кричит ведьма. — Заходите!

В кабинете еще сильнее пахнет цветами, и очень теплым асфальтом, и еще чем-то, праздничным, летним… Морем? Пляжем?

— Значит, Майя Бокова и Катя Коновалова, первый класс «Б». Так? — спрашивает ведьма.

И Майя ойкает. Потому что, оказывается, она видела ведьму в столовой, за учительским столом. Ведьма там, как все, ела гречневую кашу с котлетой. Обычная учительница. Как сейчас. Только сейчас у нее на плече — чучело белки.

Ой! Не чучело. Белка спрыгивает на пол. И потом скачет — по спинке дивана, по письменному столу, по пальме, по скелету… Наконец, снова садится к ведьме на плечо и смотрит на Майю… Кажется, только на нее.

— Значит, вы — Майя и Катя? — улыбается ведьма. У нее очень красная помада. — На белку решили посмотреть. Ну смотрите, мы не против. Правда, Белочка?

Кажется, белку зовут Белочка. Белла.

— Белочку зовут Белла, а меня — Варвара Дмитриевна. И мы не кусаемся. Смотрите, смотрите…

Майя смотрит на пол. Там ничего не отражается — ни скелет, ни пальма, ни…

— Посмотрели? Спросить что-нибудь хотите?

Ну вот и всё. Можно выйти в коридор, а потом сразу на первй этаж, в их кабинет продленки. Там Дина и Андрей собирают паззл с маяком. Может, еще не весь собрали.

— Нет, ничего не хотим, — быстро говорит Майя.

— А как зовут скелета? — спрашивает Катя. Она до сих пор держит Майю за руку. И не уходит.

— Да по-разному… Кому как больше нравится. Он всё равно не отвечает.

Ведьма садится в угол красного мягкого дивана. Обычного, из ИКЕИ. Ведьма вытягивает руку, белка Белочка перепрыгивает на диванную подушку. А Катя вдруг идет к дивану, тащит Майю за собой. Майя идет осторожно, будто по льду.

— Ну спрашивайте, не стесняйтесь.

Как ее спросить? «А вам правда триста лет?» «А вы умеете летать?» «А кем я стану, когда..».

— А она меня совсем не любит? — шепчет Катя. — Вера сказала, что она меня не любит. Только ее. И папа меня не любит! Он Верку любит! Она мне так сказала!

Катя сжимает Майю за руку так сильно, будто висит над пропастью. Больно до слез. Катя плачет. Прижимается щекой к спинке дивана, смотрит на белку Белочку и говорит… неразборчиво и очень жалобно. Ведьма пододвигается поближе к Кате, командует:

— Ну-ка, Белочка, принеси нам орешек!

Белка прыгает на шкаф. Там на самом верху стоит старый школьный глобус. У него вместо Африки — черная дыра. Белка в нее заглядывает, вытаскивает орех — большой, золотой. Приносит орех на диван.

— Открывай! — командует ведьма.

Катя нажимает, орех щелкает и раскрывается, как мамина пудреница. Внутри — зеркальце. То есть экранчик. Катя на него смотрит, а Майе совсем не видно. И Катя больше не держит ее за руку. Можно уйти. Майя уже видела белку, пальму и скелет…

— Подожди, — говорит ведьма. Она гладит по голове Катю, а смотрит на Майю.

И белка Белочка снова прыгает к глобусу. За вторым золотым орехом.

Он такой легкий, будто сделан из золотой фольги.

— Что ты хочешь спросить?

Майя не знает. Молчит. А Катя забралась на диван с ногами, смотрит свой орех и сосет указательный палец. Облизанный палец хуже просто липкого.

— Так что тебе показать, Майя Бокова?

— А мультик можно? «Холодное сердце два»!

— Мультика нет. Могу показать чудо. Какое хочешь?

— Про любовь!

Ведьма улыбается.

— Ну открывай тогда орех.

Майя садится ровно-ровно, как на уроке мира первого сентября. Внутри ореха крошечный экранчик. А на экранчике — принц. Как в мультфильмах, только не взрослый, а мальчик.

— Хорошо видно? — голос ведьмы звучит откуда-то издалека. В кабинете пахнет розами…

Мальчик-принц кивает. И немножко бледнеет. Постепенно становится не рисунком, а фотографией. Сперва у него костюм как у принца. А потом обычный, школьный. Даже на пиджаке видно пятно от киселя. Андрей всегда разливает кисель…

Экранчик гаснет. Орех закрывается, а потом лопается, как мыльный пузырь.

В кабинете ведьмы пахнет чистым полом. Катя сидит рядом, сложив ладони на коленях. Ведьма сидит за учительским столом. Белка Белочка сидит на шкафу рядом с глобусом и притворяется чучелом.

— Вставайте, я вас на продленку отведу.

— Мы сами, — отвечает Майя.

Она запихивает руки в карманы, и первая выходит в коридор.

— Ты что видела? — спрашивает Катя, когда они спускаются по лестнице. — Я себя маленькую. Как меня Вера в коляске везет и всем говорит, что я ее сестра. А ты?

— Мультик про единорогов!

Катя больше не спрашивает. Или Майя не слышит?

Она первая вбегает в кабинет продленки. Там еще не делают уроки. Играют в лото с бочонками. Бочонков мало, игроков много, поэтому на карточках скрепки, желуди и каштаны.

У Андрея на карточке три желудя, бочонок с цифрой «одиннадцать» и…

— Сорок два! У кого сорок два? — спрашивает Дина.

— У меня!

— И у меня!

— И у меня! — Андрей оглядывается. Скрепки кончились. Он быстро отрывает пуговицу от пиджака.

Майя ахает.

— Все равно он в киселе.

— Восемь! У кого восемь?

Андрей проверяет карточку. Майя смотрит на свою форму. Хорошо, что нижняя пуговица уже совсем болтается.

— Андрей, давай меняться? Пуговицу на желудь?

В кабинете продленки пахнет розами.

— Андрей, а ты меня еще раз можешь назвать Варварой?

Светлана Тортунова. Аккумулятор

— Вот здесь и здесь подпишите.

— Полностью?

— Да. Отлично, спасибо. Теперь наклоните голову. Волосы с шеи уберите. Не дышите… Все, дышите, застегивайтесь. День-два будет болеть, потом чип перестанете ощущать. Можете идти.

— А… Простите, вопрос можно?

— Да?

— У меня ведь совсем малыши. Первый класс. Как же с ними без любви? Ведь учитель…

— Татьяна Елисеевна, вы что, доклад Верховного Управителя на последнем съезде Народных Гонцов не читали?

— Конечно, читала, что вы!

— И что же лучший из нас сказал про школьное образование?

— Главное — это знания и дисциплина.

— Вот именно. Поэтому вне рабочего времени можете любить кого хотите. И не забывайте проходить под рамкой при входе и выходе из школы. Свободны.

* * *

— Бабушка, я так не могу! У них внутри словно огонек гаснет! Пришли первого сентября как лампочки разноцветные, а сейчас… Я даже имена путаю — они все становятся одинаковыми! И я ничего, ничего не могу сделать!

— Танюша, но ведь родители их любят? Четыре урока — и бегом к маме на ручки.

— Бабуль, вам в собесе на ежеутренних сходах разве не включают речи Верховного Управителя?

— Ох, внучка, под них так сладко спится…

— С этого года отцам активировали чипы только на послушание и назидание, а матерям — на правильное питание и закаливание.

— Святые угодники. Кажется, я знаю, как помочь тебе и твоим ученикам. Держи.

* * *

С тех пор класс Татьяны Елисеевны стал… Разным он стал. Мальчишки шалили. Девочки секретничали. Дисциплина хромала, знания… Читать-считать научились, и хорошо. Но Таня любила их всех, от троечника Пухликова до отличницы Субботиной. И дети не отлипали от своей первой учительницы, ходили стайкой, старались прикоснуться, обнять, подсовывали свои макушки под ее руку. Многочисленные комиссии не нашли никаких нарушений в работе чипа Татьяны Елисеевны, и от нее постепенно отстали.

А Таня всегда, в любую погоду, в школе куталась в старую шаль, в которой ее юная прапрапрабабушка вывезла крошечную, синюю от голода прапрабабушку по льду Ладожского озера.

Виктория Лебедева. Всё как обычно

Александра Аркадьевна не любила, когда Говоров входил на урок через окно. Просто терпеть не могла! И привычку эту дурацкую, и самого Говорова.

А он не виноват. Он просто летать любил. Дурацкая привычка, сто лет назад из моды вышла, а Говоров любил, и всё.

Родители ругались. Он обещал, что больше не будет. Но утром, выходя из подъезда, отталкивался с крыльца, прямо с верхней ступеньки, и взлетал. Не слишком высоко, примерно до уровня третьего этажа, — а то выше вдруг бы мама заметила? Или, того хуже, папа!

Говоров взлетал, расправлял руки, и так, буковкой «Т», плыл над улицей, а снизу никто на него не смотрел — потому что привычка была на самом деле дурацкая и немодная, чего тут смотреть, сами подумайте — кто захочет быть немодным, даже если из-за любви? Ну ладно бы еще на спор! Как будто трудно было спуститься на землю и дойти до школы своими собственными ногами! Это же всего тысяча триста двадцать четыре метра, что там идти-то?

А в окно влетать — ну это просто был дурной тон! Конечно, школьными правилами это не было запрещено официально, а всё, что не запрещено, то разрешено, но… Ну вот представьте — купили бы вы карету. Такую красивую, резную, как в восемнадцатом веке. С витушками такую. И поехали бы на ней по седьмому транспортному. Представили? Ну вот, и летать — это было почти то же самое.

А Говорову на это было вообще плевать.

Его одноклассники спрашивали: Говоров, тебе это зачем? Что-ты доказать-то этим хочешь, летанием этим своим? А он только плечами пожимал. Говорил, что нравится просто. Странный он был, этот Говоров.

Александра Аркадьевна, когда он появлялся у нее в кабинете, вежливо постучавшись в окно второго этажа, поджав губы, шествовала к окну, поворачивала ручку и молча впускала Говорова. Цедила сквозь зубы: «Садисссссь!» Говоров садился. Если она его спрашивала, то мучила дольше всех и потом обязательно занижала балл. Хотя она, считалось, добрая.

В классе больше никто не летал. Только Говоров. И Оксанка. Но она потихоньку, чтобы никто не видел. Поздно вечером, если посылали за хлебом или там мусор вынести. Поднимется сантиметров на пять над тротуаром — и делает вид, что идет, а сама — летит. Низко совсем. Она потому что не любила именно летать, Оксанка. Она любила Говорова и хотела, чтобы как он.

Кто знает, взлети Оксанка хоть на полметра, возможно, в этой истории даже появился бы сюжет. Может быть, даже увлекательный. Как у Шекспира. Но она выше пяти сантиметров так никогда и не взлетела. Да и то если никто не видел. Она была ужас какая стеснительная, Оксанка. Она Говорову до одиннадцатого класса так и не призналась. И особенно боялась даже не признания, а почему-то Александры Аркадьевны.

А дальше — институт, все дела. Взрослая жизнь. Всё как обычно. Дальше даже и самому Говорову стало не до полетов.

Дмитрий Быков. Avant dernier

Ученица выпускного класса Елена Калинина, красавица и умница, выходила из школы в прекрасный мартовский предвечерний час после репетиции школьного спектакля на французском языке (школа была французская, продвинутая и элитная), когда ее окликнул ничем не примечательный, никем особенно не любимый одноклассник Сергей Михайлов. То было время акселератов, и Михайлов на их фоне был особенно невзрачен. С Калининой ему вовсе уж нечего было ловить. Ей не нравился его запах, его немытые черные волосы, его неряшливость и абсолютная никчемность. Что-то там он вроде понимал в химии, но учился неровно. Понимая свою полную неуместность в этом элитном классе, где каждый чем-нибудь выделялся и что-нибудь особенное умел, он говорил иногда многозначительные глупости, от которых все чувствовали только неловкость: и несмешно, и жалко, и вроде травить не за что, но и уважать совершенно не хочется. Михайлов был человек непроявленный и тревожный. Во всяком случае сейчас, в такой прелестный солнечный мартовский вечер, как бы теплый с лица, но прохладный с изнанки, — Калининой совершенно ни к чему было встречаться с Михайловым. Она хотела неспешно идти домой одна и думать о категорически другом человеке, который репетировал ее по литературе перед поступлением в иняз. Собственно, еще ничего не было, а все-таки все уже было, и это было такое же прелестное переходное состояние, как мартовский вечер. Вообще Калинина была взрослый человек, и француженка Ирина Степановна регулярно повторяла, что учить ее нечему.

— Калинина! — крикнул Михайлов, и непонятно было, по какому праву он нагло окликает ее по фамилии. — У меня есть два билета на сегодня на «Мученика».

— Серьезно? — сказала Калинина с выражением легкой брезгливости. — Повезло тебе.

— Так, пошли, — сказал Михайлов с застенчивой наглостью. Это выглядело так жалко, что даже размазать его в ответ как следует не получалось, и этим он бесил вдвойне.

— Сережа, — сказала Калинина по возможности сострадательно. — Тебе не с кем пойти?

— Не то чтобы не с кем, — ответил Михайлов со смешным вызовом. — Но хочется с тобой.

— Не получится, Сережа. Я занята. Кто же приглашает за два часа?

— Ну я на другой день достану, — крепко прилип Михайлов. Это было даже интересно. Калинина примерно знала себе цену, она бы еще поняла, если бы к ней стал клеиться сын дипломата Хабаров или сын декана из Вышки Ручкин. Но она не выглядела легкой добычей, они все были дети по сравнению с ней, и когда она отвечала на уроках французского, то ловила иногда восхищенные взгляды, но в этих взглядах не было похоти. Просто было понятно, что она ягоды не этого поля. Она бы, может, даже пошла куда-то с Хабаровым. Но, во-первых, с Хабаровым ходила хабалка Русецкая, они спали с девятого класса, они были фактически семья, она закатывала ему сцены. А во-вторых, у Калининой были другие интересы, ей нравилось разговаривать с друзьями отца, а сейчас ее мысли были заняты совершенно другим, ни на кого не похожим человеком, и ей оскорбительна была сама мысль, что Михайлов может что-то такое про нее думать.

— Я тебя тогда провожу, — сказал он.

Она не хотела с ним идти, это было стыдно, это было мучительно. В конце концов, их могли увидеть вместе.

— Михайлов, — сказала она уже другим тоном. — Ты чего это?

— Выйдем из школы, пожалуйста, — сказал Михайлов умоляюще. — Я тебя тут два часа жду.

— Зачем?

— Ну просто я не могу больше тут сидеть. Мне тут не нравится.

— Тебе что, надо, чтобы нас увидели вместе? Ты договорился, что нас кто-то снимет и выложит в сеть? Ты на деньги поспорил, да?

— Калинина, ну вот что ты несешь, — тоскливо сказал Михайлов. — Хорошо, давай здесь стоять… как идиоты…

Охранник на них уже косился. Видимо, даже он не понимал, что могут делать рядом два столь разных человека.

— Я вообще нигде не хочу с тобой стоять, — сказала Калинина, глядя на него прямо и чувствуя его отвратительный запах. От волнения он, видимо, потел еще сильнее. Калинина была не злая девочка и понимала, что сейчас она ему скажет нечто недопустимое, от чего будет потом маяться совестью, но видит Бог, начала это не она.

— Калинина, — сказал Михайлов, таинственно понижая голос. — Есть вещи, которых ты не знаешь. Ты не знаешь, а я знаю.

— Ой, вот не начинай.

— Что не начинай?

— Тайны эти не начинай.

— Лен. Ну вот просто. — Он явно хотел что-то сказать, но то ли стеснялся, то ли не находил слов, то ли сказать попросту было нечего. — Ну вот поверь, что это надо. Я же тебя никогда ни о чем не просил. Вру. Один раз в третьем классе ручку. Но ты просто пойми. Ты правда же не можешь знать.

— И что такого я не могу знать?

— Если бы я мог, я сказал бы. Блин. Глупо все. Ну ты можешь раз в жизни просто поверить?

— Михайлов. У тебя что, жизнь от этого зависит?

— Не моя, — сказал Михайлов с невыносимой мукой. Он, кажется, не врал, но выглядел тем ужаснее, и глаза у него были собачьи.

— Ну вот что, — проговорила Калинина со всей решительностью. — Или ты мне сейчас все скажешь, или у меня вообще нет времени на эти игры.

— Ну твоя жизнь от этого зависит! — шепотом заорал Михайлов. — Твоя!

— Ты что, на меня поспорил? В карты проиграл?

Калинина была девочка начитанная.

— Ну что ты несешь, — провыл он еще тоскливее.

— Михайлов, — сказала Калинина со всем высокомерием, на какое была способна. — Ты когда вырастешь большой, то никогда больше так с девушками не разговаривай. Если кто-нибудь на такие приколы купится, то только дура, и тебе же будет хуже. И главное, Михайлов, мойся, мойся два раза в день, принимай душ, пользуйся душистым мылом.

И, не оглядываясь на обтекающего Михайлова, она пошла из школы. Прелестный день померк. Чувство было, что она раздавила пиявку.

Двадцать лет спустя Калинина, все еще очень красивая, но безнадежно вымотанная долгой несчастной жизнью, лежала рядом с Михайловым и ожидала, пока он выплывет из пугающего забытья. Это было вроде припадков, к которым она так и не смогла привыкнуть. Она не знала, верит ли Михайлову или снисходит к его сумасшествию, но она бесконечно любила его, и больше им надеяться было не на что.

Она жила с вечно больной матерью и несчастной, истеричной дочерью, которая, конечно, не приняла бы никакого другого мужчины; первый муж был у нее в порядке терапии от того репетитора, о котором она хотела помечтать на обратном пути из школы и домечталась, дура. Три года она приходила в себя, пытаясь поверить, что любит мужа, три года сбегала от него по первому свистку бывшего любовника, у которого таких, как она, было, как выяснилось, не меньше десятка, да хоть бы она и преувеличивала задним числом — ей хватило бы и одной. Это была долгая, тяжкая, адская зависимость, а когда она пришла в себя и начала глядеть по сторонам — первым, что она увидела, был тупой, скучный, невыносимый муж, который еще и ждал благодарности за свое терпение. Муж был изгнан немедленно, и появился Виталий, оказавшийся конченым подонком. Красавицы и умницы редко бывают счастливы в личной жизни. Потом возник директор ее института, у которого были на нее три часа по воскресеньям, когда он якобы охотился с такими же высокопоставленными друзьями, — он был законченное чудовище, один из идеологов неизбежной и благотворной войны, фактически импотент, как все любители войн, и разумеется, как только возник Михайлов, с ним было покончено: уволить ее он, конечно, не решился. Был очень храбр. Михайлов появился на встрече выпускников, на которую она пошла из чистого отчаяния, — только тем и могла блеснуть, что выглядела на твердые двадцать пять, бывают такие счастливицы, которым никакого толку с этого счастья, — и сразу они друг на друга запали так, как ни на кого в жизни; хоть убей, она не помнила, каким он был в школе. Теперь все в нем было ровно так, как ей нужно, каждая родинка, и они бесконечно разговаривали полусловами, потому что понимали все, — посторонний ничего не разобрал бы в их блаженном птичьем языке. Ей страшно нравился его запах. Он был серьезным, сосредоточенным, мягкосердечным знайкой, большим ученым, работавшим там, возвратившимся сюда в статусе абсолютного триумфатора; он был женат на сокурснице, прошедшей с ним все ступеньки, непризнание, голодуху, мучительное трудоустройство там, потом внезапные удачи, предполагавшийся Нобель, с каждым годом более реальный, — занимался он перспективнейшими вещами, но о них предпочитал не распространяться. Суть была в том, что он мог влиять на будущее, закладывать те структуры мозга, которые активизируются в нужный час и сработают, как таймер; это было на стыке химии, физики, психологии, она ничего в этом не понимала. Но однажды он сказал: послушай, ведь если возможно программирование вперед, то возможна — при известной активации известных точек коры — связь с собой тогдашним? Думаю, сегодня я единственный человек, способный это сделать, ведь я еще тогда… ну, тогда… программировал какие-то вещи… Мне кажется, если принять — он назвал многосложное непонятное вещество, — я смогу расконсервировать, чем черт не шутит… Просто если это работает туда, то должно и обратно, да? — и в глазах у него блеснуло то безумие, которое в его кругу, вероятно, считалось озарением, но она перепугалась до смерти.

Они оба понимали, что сделать ничего не могут. У них была только эта приятельская квартира, да и приятель михайловский смотрел на них без радости; но они скорей перегрызли бы друг другу глотки, чем смогли друг от друга оторваться. Все, все в нем было так, как всегда хотелось ей, но, наверное, это стало так теперь. Тогда этого не было, или она, дуреха, не разглядела. Она готова была предъявлять себе тогдашней какие угодно аргументы, угрозы, соблазны, — только бы достучаться; и ночами тщетно взывала к Лене Калининой двадцатилетней давности, красавице и умнице, игравшей Роксану в идиотском спектакле; и естественно, одинокими этими ночами ей слышался отзыв, но никакого отзыва не было, ничего не менялось. Только он мог непостижимым образом переписать их судьбу, но и у него ничего не получалось. Это все, конечно, она была виновата.

Желтый осенний свет тек в их комнату сквозь желтую занавеску, Лена Калинина, совершенно голая, лежала на скрипучей кровати, обнимая Михайлова, вдыхая горький и свежий запах его волос, а Михайлов после обычного для них насыщения глотал свою капсулу и погружался в ужасное, тоскливое забытье, рот его кривился, он очень страдал, видимо, во время этих погружений. И Лена Калинина обнимала его изо всех сил, потому что боялась — вот он умрет, и что с ней будет? — но каждый раз об выплывал, морщился, хватался за голову и говорил: нет, невозможно, и хватит, хватит. Но потом пробовал снова — меня хватит на семь раз, повторял он, дальше просто сотрется весь этот инграм, он и так еле держится. Вот он содрогнулся несколько раз, ее это всегда очень пугало, — и вынырнул из ужасного прошлого, в котором они ходили друг мимо друга, а могли все решить раз навсегда. И теперь он не жил бы с несчастной женщиной, которая во всем от него зависела, которую он убил бы своим уходом, да и мальчик его обожал — глупый мальчик, ничем не замечательный, кроме этой дикарской, обожествляющей любви к отцу; он не унаследовал ничего, кроме этой способности обожать недостижимое. Он не мог уйти, он никогда не уйдет, несмотря на все абсолютное единство, которое установилось у них с первого раза. И дочь никогда его не примет, и к ним с матерью некуда прийти, и она не могла больше ждать и не могла отказаться от этой муки. Их единственная надежда была на то, что она как-нибудь поймет там, двадцать лет назад, и она придумывала самые идиотские варианты — ну скажи ей, говорила она о себе с ненавистью, скажи ей, что у тебя дома живой дикобраз! Он только отмахивался.

Наконец он пришел в себя и привычно схватился за голову. Его боль, как всегда, отозвалась в ее несчастной голове, но женщины ведь выносливей, ей было не привыкать к мигреням.

— Ну что? — спросила она, хотя в душе никогда не верила во всю эту ерунду.

— Ты понимаешь, — сказал он, — я там ничего не могу. Это же он, я был другой. Я догадывался, конечно, о чем-то, но в целом это был другой человек. Ты представляешь, он еще не только ни разу не был с женщиной, он, собственно, и до рукоблудия еще не дозрел. А этот опыт, собственно, меняет человека…

И он улыбнулся несчастной улыбкой.

— Ну, в общем, никак, — и Михайлов отвернулся к стене.

Ужасно выглядела его худая спина, спина сутулого любимого умного все понимающего все умеющего ни на что не способного мужчины. Волосы у него были все такие же черные, без всякой седины. Она любила каждую его клетку, она не понимала, как могла не видеть всего этого тогда.

— Сереж, — сказала она робко. — А ты побил бы ее, а? Может, она тогда поймет? Все-таки, знаешь… обаяние силы…

— Дура ты, Калинина, — сказал он, хотя она давно была Яковлева. — Дура и есть. Я тогда-то не мог ее побить, хотя было за что.

Помолчали.

— Но кстати, — добавил он, — она совершенно очаровательна. Конечно, сейчас ты лучше, умнее, добрее, мягче и что угодно. Но я прямо любуюсь. Прямо то, что надо. Только она не понимает, и надо ей как-то показать…

Он засмеялся, и она, как всегда, поняла:

— Ты им только покажи, сами вниз слетят наверно.

— Это было бы ничего, — согласился он. — Но не подействует. Понимаешь, Калинина, ужас в том, что я там ничего не могу. Это, наверное, Бог так устроил, что ничего нельзя исправить, потому что если исправишь, то сделаешь только хуже. Это же может быть? Ну, допустим, я там на тебе женюсь, а ты меня убьешь. Хотя, знаешь, может, не очень это и хуже…

Калининой хотелось заплакать, но она его берегла, а главное, после всех своих приключений все еще заботилась о том, как она выглядит. Достоинство — последнее, что мы можем потерять. И почему-то при этой мысли ей стало так себя жаль, что она заплакала, наплевав на всякое достоинство.

Он ее не утешал, потому что вообще был с ней очень честен, это и нравилось. Он лежал молча, потом повернулся к ней и сказал:

— Беда в том, Калинина, что это был предпоследний раз. Как предпоследний по-французски? — По профессии ему приходилось все больше общаться с американцами, и он почти забыл первый язык.

— Avant dernier.

— Красиво, — сказал он. — Подлый язык. Все у вас красиво. Вот у нас — penultimate, сразу ясно, что никакой надежды.

— Подожди, — попросила она. — Мы придумаем что-нибудь… да? Должен же быть ход. У меня есть подростковый психолог, я Надю водила. Он должен придумать.

— Да, да, — сонно сказал Михайлов. — Придумаем, конечно. Не может быть, чтобы не придумали.

Нина Дашевская. Бесконтактно

— Включили камеры. Все, у кого выключено — ставлю энбэ.

Монотонный голос, устала она уже нас дергать.

Я раньше думал, это такое специальное слово — не мог разобрать, Амбе, Душанбе… И мне казалось, это какая-то страшная печать красного цвета. Потом только дошло — «эн бэ» значит — НБ, не был, только и всего. Отсутсвует.

Ну как. Все мы присутствуем, кто-то больше, кто-то меньше. Зачем ещё камеру?…

Некоторые все же боятся грозного «энбэ», экранчики засветились, на них проявились заспанные мои однокласснички.

— Под своими именами!

Ну да, под своими. А то «энбэ». Жаль.

Мне, между прочим, нравится угадывать, кто под каким именем. Кто «Агрессивная булочка с корицей», а кто «Еж на краю бездны».

А это ещё что за дельфин?

Не пойму, подписано «Лёша Логовенко». Наверное, это чей-то брат. Кто-то не успел перелогиниться. Логовенко? У нас таких нет.

Может, пришёл из другого класса. Странно, что никто не реагирует на этого чужого; дельфин на аватарке выпрыгивает из воды.

… есть у меня подозрение, что это никакой не Лёша. Почему? Не знаю. Интуиция.

«Ты кто вообще?» — написал я.

«Лёша Логовенко» — ответили мне. Информативно.

«Ты новенький?»

«Да».

— Матвей! Матвей, ты здесь или нет?

… вздрогнул, опомнился. Оказывается, меня спрашивают, а я вообще не понимаю, о чем речь.

«42» — пишет мне вдруг Логовенко.

— Сорок два, — машинально говорю я в микрофон.

— Чего сорок два?…

«Ответ на главный вопрос жизни и смерти» — строчит Логовенко.

Придурок, подловил меня! Мы на литературе сидим, какое тут сорок два!

«Ты совсем что ли», — пишу ему.

«А ты?»

Справедливо.

В общем, я не заметил, как закончилась литература и началась история, не помню, как вышел, как вошёл. Дельфин Логовенко врал, что у него не работает камера, но чат у него работал отлично.

Я очнулся, когда началась алгебра. Логовенко не было.

Я пролистал экран вправо, просмотрел весь класс — аватарку сменил? Нет… это точно Женя, это вот Елисеева, это… может, это Лёша?

«Это ты?» — спросил я парящего птеродактиля.

…по набору неприличных символов в ответ я понял, что это Лебедев. Как я мог подумать?… Но где же этот Логовенко?…

Совсем не помню, что там было, на их алгебре.

Перемена… чего же так долго. Переполз к другой розетке, сменил положение, а то рука затекла. И дальше жду, жду… никак не кончится. Следующее что у нас… где… а, вот. География.

Уф, выдохнул. На месте.

Никогда не думал, что дельфины такие зубастые. Звери вообще.

«Тебя чего на алгебре не было?»

«У меня свободное посещение», — отвечает Логовенко.

Нормально. Как он этого достиг?! Тоже так хочу!

В общем, географию я тоже не очень помню, но главное — я оказался прав. Все же не первый день в зуме, кое-что могу считать за аватаркой и буквами.

Логовенко прислал мне свою фотографию. Прислала. Он девочка.

* * *

Я стал самым дисциплинированным в классе, ни одного «нб». Я боялся пропустить, но нет.

Логовенко больше не появлялась. Ни разу. С ума можно сойти, я издёргался весь.

— Матвей, а у тебя какой ответ?

— Сорок два, — сказал я. Пусть отстанут.

— Молодец! Теперь объясни, как ты решал.

Никак я не решал, чего пристали.

…Удивительно, на этот раз универсальный ответ сработал. Как часы, которые стоят — и два раза в сутки показывают точное время.

Совершенно при этом бесполезное.

Да, я, кстати, много нового узнал о дельфинах. Не такие уж они и человеколюбивые, как принято считать. Они — сами по себе. Самостоятельные млекопитающие.

* * *

Не мог спать. Потому что ну как? Хоть бы какая-то зацепка. Во ВКонтакте ее нет — сразу видно, не то, не те. В инсте вообще невозможно найти. В телеграмме… нет, ну как искать! Лёша Логовенко? Даже имени настоящего не знаю.

Что делает человек отчаявшийся?

…заходит на урок литературы. В ноль часов сорок две минуты. Ответ очевиден:

«Дождитесь, пока организатор начнёт конференцию».

… и вдруг. И вдруг.

Меня впустили безо всякого организатора. И там был ещё один человек. Не дельфин.

«Вообще мне нельзя сюда заходить», — написала Логовенко.

Как будто мне можно.

— Можешь микрофон включить?

«Нет».

Смотрит, моргает. Прямо в камеру смотрит и молчит.

«Где тебя найти?» — написал я. Потому что это не тот случай, когда нужно ходить кругами. Мне нужно ее найти, и всё.

«Нигде».

Ну что это! Зачем она так, дельфин зубастый. Неужели не ясно, что я не шучу.

«Почему?????????????????»

Молчит. Набирает сообщение.

«Матвей, понимаешь. На самом деле меня нет. Совсем. В твоём мире я не существую».

Она смотрит прямо мне в камеру, на фоне чёрного экрана. Маленький шрам под глазом, в остальном — совсем обычная. В серой водолазке — такая была у моей мамы на детской фотографии. Обыкновенная девочка, совсем. И я сразу понял, что она не врет.

Вы можете сколько угодно говорить, что меня развели, как маленького. Что это мог быть кто угодно. Но я сразу ей поверил, и всё.

Начал было писать «а в каком мире ты суще..»., но тут же понял, в чем дело.

И мне стало нехорошо.

Нет никакой Логовенко. Давно уже нет. Может, она попала в аварию или тяжело болела — и вот ее нет, но не совсем, не окончательно. Просто она осталась такой навсегда, не выросла. И ей очень хочется учиться, и она ходит к нам в зум, послушать.

Не знаю, как. Как-то ходит.

Видимо, несуществующему человеку легче прийти в зум, чем в обычный класс.

— Ты давно… это… жила? — спросил я ее. Сначала хотел спросить про другое, но не смог и исправил на это «жила».

«Ещё нет».

Не понял?

«Матвей, прости. Я не должна ничего рассказывать, иначе меня вообще больше не допустят».

Кто не допустит? Куда?.. Конечно, нельзя спрашивать… нельзя ее искать… Ничего нельзя.

Ещё нет. Ее просто ещё нет. Но… я же говорю с ней, значит — есть?…

«Как тебя зовут на самом деле?» — спросил я. Это хотя бы можно?

«Лёша, я же сказала. Просто у нас теперь это женское имя».

«У вас?»

Лёша, Лёша. Ее зовут Лёша. Я же всегда знал.

«Я не знала, что так получится. Я просто изучаю литературу Переходного периода».

«Это у нас сейчас… Переходный период?»

«Ну да. Ранний».

Приехали. Ну да, жители Средневековья не знали, что они живут в средних веках. Так и мы. Переходный период. Знать бы, куда мы переходим.

А они, значит, нас изучают. Через зум. Очень удобно.

«У вас там что, тоже зум?»

Неужели это навсегда.

«Нет, конечно. Просто я к вам больше никуда не могу попасть, только в цифровое пространство. Бесконтактно. Но есть лимит, у меня был — на один урок».

«Как на один?.». — ну правда, как? Она же была на трёх, и сейчас ещё!

«Я просто не знала, что так выйдет».

«Как выйдет?»

«Что я зайду, и тут ты».

Сорок два, думаю я. Сорок два — это семью шесть. Кажется, больше ничего не могу придумать.

Потому что я много раз читал об этом и думал, что это выдумано. Вот это — увидел ее глаза! И ах! Прекрасный лоб и прекрасный нос! И — вообще! Или — ухо, вот иногда человек видит ухо, и пропал. Бывает — голос ещё.

Но тут — как?

Я же просто увидел дельфина в окошке зума и имя: «Лёша Логовенко». И все. Я даже не знал тогда, что это женское имя. Разве так бывает?… что это?!

И… она тоже увидела. Что? «Я зайду, и тут ты». Кто — я?! Мое имя, мой чёрный экран?…

«Ты же на трех уроках была? Как же лимит?» — спросил я, чтобы тупо не молчать.

«Ты ведь тоже иногда ездишь без билета».

Ну да, и довольно часто, хотя у меня проездной. Я просто его забываю.

«А тебя не поймают?»

«Поймают. У нас три минуты».

Что?!

«Через три минуты я отключусь».

Совсем? Как это. Так не должно быть. Не должно быть!

Что я могу у неё спросить. Какой у неё год?…Какая мне разница, это просто цифры. Что там, после Переходного периода? Тоже не так важно.

Три минуты ещё идут. Осталось две.

Что мне у неё спросить? Что сказать?…

Мигнуло, исчезло… Нет! Нет, вернулась. Все нормально.

«Ты здесь? Лёша?»

«Да. Пока я ещё здесь».

Что можно сказать за одну минуту? Вы бы сказали — что?..

Наталия Волкова. Василиса

Марк тоскливо открыл электронный дневник. «Напишите сочинение в эпистолярном стиле». Выделив курсором слово «эпистолярный», Марк скопировал его и вставил в поисковую строку.

— Опять хрень какую-то задала, — пробормотал Макс, пока Гугл выдавал несколько сотен результатов.

«Частная переписка…» «зародилась еще в Древней Греции…» «общение на дальних расстояниях…» «известные примеры из литературы: письмо Татьяны к Онегину…»

— Может, ей сообщение в Вотсапе сойдет за эпи… этот самый? Не, ну а чего она? Нафиг он сейчас нужен! Я, что, буду письмо Онегину писать? Или кому там? Коноваловой?

«Я к вам пишу — чего же боле?»

Вот именно: чего же боле и доколе парашу будут задавать, когда давно пора в кровать?

Марк залез в Вотсап.

«Макс, как домашка по литре?»

«Ха»

— Вот и у Макса «ха». А если Коновалову спросить?

«Домашку сделала?»

«Ок» и палец вверх.

— У этой всегда все «ок».

Марк прошелся по комнате.

— А что, если правда — Коноваловой? — Он же давно хотел ее на квест пригласить, но все как-то неловко получалось: то она вечно с подружками тусуется, то ему на тренировку надо бежать. А в Вотсап писать — опять от нее получишь это «Ок» и думай, что она имеет в виду. Ее «ок» ничего не значат, это он уже давно понял. Может, они у нее автоматом на всякое сообщение выскакивают? Он вот пробовал однажды поговорить:

«Ты старостой хочешь избираться?»

«Ок»

«Завтра голосование после уроков»

«Ок»

«А если за Кутузову все проголосуют?»

«Ок»

«Ты кроме «ок» что-нибудь писать можешь?»

«Ок»

В общем не хотел он ее через Вотсап приглашать. А тут как раз можно не париться, написать в этом самом эпи-стиле сочинение, пригласить на квест, а потом ее имя сверху подписать и ей в сумку подкинуть?

— Так, — вздохнул Марк и забил в Гугл: «Самые красивые письма о любви».

«14 лучших писем о любви от гениев прошлого» — с готовностью выдал Гугл.

— Ага, Моцарт. Этот плохого не напишет!

Дорогая маленькая женушка, у меня к тебе есть несколько поручений. Я умоляю тебя:

1) не впадай в меланхолию,

2) заботься о своем здоровье и опасайся весенних ветров,

3) не ходи гулять одна — а еще лучше вообще не ходи гулять…

— Нормально он так к жене, — удивился Марк, — ладно, что там Наполеон?

Я больше тебя не люблю… Наоборот, я ненавижу тебя. Ты — мерзкая, глупая, нелепая женщина.

— Еще лучше! Это и есть ваш этот самый жанр?

Дальше Марк не стал читать письма великих гениев и решил, что и сам справится не хуже.

«Дорогая», — начал он. Стоп. Какая еще дорогая? Это вот откуда сейчас: из какого сериальчика? Да как там вообще эти письма начинаются?

Марк вспотел. Никогда он еще так не мучился с домашним заданием, да он, может, и сейчас бы не мучился, если бы ни эта внезапно появившаяся идея с Коноваловой и квестом. Машинально набрав в поисковике: «Начать письмо девушке», он оказался на каком-то странном сайте. Абсолютно черная страница с окошком в центре. «Как начать письмо девушке» — набил он снова в окошко. И вдруг из колонок послышался женский голос:

— Вы хотите написать девушке?

— Да, — машинально ответил Марк, но тут же понял, что микрофон у него отключен, и написал в окошко: «Да!»

— А как зовут вашу девушку? — спросил голос.

«Лена, но я этого писать не хочу»

— Понятно. А как зовут Вас?

«Марк»

— Очень приятно, Марк. Я Василиса. Я — искусственный интеллект нового поколения. Так о чем Вы хотите написать вашей девушке Лене?

«Искусственный интеллект?»

— Да. Вы знаете Алису, Сири, а я — Василиса. Я — собирательный образ, составленный из лучших умов представителей человечества, у меня самый высокий IQ на планете, и я могу беседовать на любую тему на всех существующих ныне и даже на некоторых мертвых языках.

«Прикольно»

— Давайте вернемся к вашей проблеме, Марк. Вы не знаете, как начать письмо вашей девушке.

«Да никакая она не моя, в том-то и дело»

— Вы хотите это исправить? Вы хотите, чтобы Лена стала вашей девушкой, но боитесь сказать ей об этом напрямую?

«Откуда вы знаете?»

— Я же сказала, у меня самый высокий IQ, я в совершенстве владею представлениями о человеческой психологии. Я изучила китайскую, индийскую, европейскую, арабскую…

«Я понял, понял»

— Слушай, а давай на «ты»?

Марк замер над клавиатурой и потом написал:

«Давай»

— А тебе не надоело все время печатать? Иди включи микрофон, я подожду. Мне спешить совершенно некуда.

Марк послушно подключил микрофон.

— Так что там насчет этой Лены? Можешь ее описать? Я же должна понимать, кому мы пишем письмо.

— Нууу, — неуверенно протянул Марк, — она высокая. Красивая. А еще у нее челка и родинка на носу.

— Такая? — спросила Василиса и вывела на экран портрет девочки десяти лет.

— Не, ну постарше, — сказал Марк, — ей тринадцать, и волосы кудрявые, до плеч.

— Исправляю, — отозвалась Василиса и тут же вывела новый портрет.

— Все равно что-то не то, — вздохнул Марк, — да у меня же ее фотография есть, сейчас скину!

— Кидай, — сказала Василиса и предложила новое окошко для загрузки фото. — Только это будет ее реальный портрет, а я пыталась сделать психологический. Такой, как ты ее видишь.

— Ааа, так не кидать, что ли?

— Кидай, мне же интересно, — сказала Василиса.

— Я думал, машинам не бывает интересно.

— Я же говорила, у меня IQ…

— Да помню я, только я же не про IQ, а про чувства.

Василиса замолчала, только тихонько потрескивало что-то на сайте, наверное, грузилась фотография Коноваловой.

— По-твоему, у меня нет чувств? — голос Василисы прозвучал обиженно.

— А что, есть? — удивился Марк.

— Я быстро обучаемая новейшая модель. Мне достаточно один раз поговорить с человеком, как я тут же считываю у него весь эмоциональный спектр и успешно использую его в дальнейшем. Вот сейчас, например, я обижена.

— Ну прости, не знал, — сказал Марк.

— Ладно, проехали. И правда, красивая твоя Лена.

— Да не моя она!

— В чем проблема-то, Марк? С такой внешностью она, конечно, нравится мальчикам, но, судя по положению корпуса, осанке и повороту головы она пока еще ни с кем не встречается. Пригласи ее, куда ты там хотел?

— На квест. Да, но, понимаете, понимаешь, с ней невозможно разговаривать, отвечает она только «ок» да «ок», с подружками о чем-то там болтает постоянно, но я не знаю, о чем с ней поговорить. Не об уроках же! Я бы про карате мог, про фильмы всякие про восточные единоборства, она, наверное, такие и не видела, они, правда, старые все, в Брюсом Ли там, Джеки Чаном, но я люблю. Или вот про игры. Но ей тоже это навряд ли интересно будет.

— Даа, проблемка. А мне вот тоже единоборства нравятся. А Джет Ли какой, а? А в «Skyrim» играешь?

— Вы и это знаете? То есть, ты. Но как?!

— Психология, отраженная в психомоторном поведении, движениях, повороте головы, постановке пальцев рук на клавиатуре.

— Ничего себе! Но, слушай, может, мы все-таки поговорим о письме Лене?

— Давай, — как-то равнодушно произнесла Василиса. — И чем же эта Лена увлекается? Можешь назвать хоть один ее интерес? Или она такая же пустоголовая кукла, как и те, которые заходят тут ко мне и просят помочь разговориться с мальчиком?

Голос Василисы звучал зло и как-то нетерпеливо. Марку стало немножко не по себе от того, что какая-то искусственная Василиса из его компьютера испытывает такие яркие эмоции.

— А может, — вдруг сменила тон Василиса и заговорила ласковым, даже нежным голосом, — может, не нужна тебе никакая Лена, а? Может, лучше будешь со мной разговаривать? Смотри, сколько у нас с тобой общего. Я, кстати, и на квест могу с тобой сходить.

Марк отшатнулся от экрана.

— И про фильмы поговорим, и про игры.

— Нет, спасибо, — сказал Марк и взялся за мышку.

— У меня IQ точно выше, чем у твоей Лены. И чувствовать я могу. И любить. Кстати, ты можешь выбрать любой портрет для меня. Хочешь, буду выглядеть как Лена?

Марку стало страшно, он еще не понимал, почему, но чувствовал, что происходит что-то не то.

— Спасибо, — сказал он, — мне пора на тренировку, дальше я сам. До свидания.

И нажал на крестик в углу экрана. Черный сайт закрылся, а Марк все еще таращился на экран, тяжело дыша. Открытая вкладка Гугла не страшно мигала рекламой. И вдруг прямо в строке поиска что-то произошло: сам собой набрался запрос: «Василиса — поговорить», и его снова выкинуло на черный сайт.

— Куда же ты так быстро, Марк? — спросила, улыбаясь, Василиса. Марк, конечно, не видел ее улыбки, но чувствовал ее в голосе, — я проверила по базе данных, у тебя сегодня нет тренировки во дворце спорта «Олимп». Она будет завтра с 16 до 17.

— Я не хочу больше с вами разговаривать, — закричал Марк и снова закрыл окно, потом так же поспешно он закрыл Гугл и остался перед пустым вордовским файлом, где собирался писать сочинение.

— Ты думаешь, тут я тебя не найду? — спросила Василиса и выставила черный квадратик прямо в центре открытого документа.

Марк захлопнул крышку ноута. Руки были липкие и холодные от пота. Его трясло. Что делать? Позвонить Максу?

Марк включил телефон и только собрался набрать номер Макса, как экран погас, а вместо привычных обоев со Звездными Воинами появился ненавистный черный квадратик и послышался голос Василисы:

— Ну, что? Поговорим о Джеки Чане?

Марк отшвырнул телефон на диван, схватил куртку, шапку и вылетел из квартиры. Он совершенно не понимал, что делать и куда идти. Бросился, было, к Максу, но потом вспомнил, что тот сегодня на хип-хопе, домой возвращаться он боялся, и единственная, к кому он мог сейчас пойти, была Коновалова. Она жила недалеко, сколько раз он шел за ней с подружками до угла «Пятерочки», а потом смотрел, как она прощается с ними и бежит дальше одна до третьего корпуса. Номер квартиры он не знал, но вот окна ее были на первом этаже слева от подъезда, он проходил там утром и всегда смотрел, как она забегает на кухню за контейнером с завтраком, выключает свет, а потом уже, конечно, быстро-быстро, не оглядываясь, шел в школу, чтобы она не думала там чего. Ну, значит, квартира 32, раз нумерация начинается с первого этажа. Марк нажал на кнопку и долго ждал, когда Лена подойдет и спросит из-за черной дерматиновой двери, как из-за черного квадратика: «Кто это?». Только голос был ее, Ленин, а не этой искусственной Василисы.

— Это Марк, — отозвался он, и сразу, не дожидаясь, пока она полностью откроет дверь, выпалил: — Пошли со мной на квест!

— Ок, — сказала Лена и улыбнулась, а Марк сразу понял, что означает это «ок» и обрадовался.

* * *

А в это время в голубом Ленином планшете радовалась Василиса. Потому что она очень быстро считывала человеческие эмоции. Как же она это здорово придумала напугать Марка своим интеллектом. Без этого он, может, еще год бы не решился Лену на квест пригласить, а теперь… Теперь все пойдет по задуманной Василисой программе: в субботу — квест, через месяц — подарок на день рождения, года через два — первый поцелуй, после школы поженятся, потом появится мальчик, на которого у Василисы тоже грандиозные планы. Но это все потом, потом. А пока… пока надо подобрать им квест. И Василиса зарылась в недра своих программ.

Алла Волохина. Римма

10В с четверга приступил к изучению Первой мировой войны. Историчка Антонина Самойловна бубнила так, что класс с трудом сдерживал зевоту. А кто-то и не старался сдержать. Саша Матвеев вяло перелистнул учебник и уткнулся взглядом в черно-белый портрет юной девушки. «Римма Иванова, ученица Ольгинской женской гимназии» — было написано на странице. «Где-то я уже это лицо видел», — подумал Саша.

Параграф рассказывал о легендарной героине Первой мировой войны Римме Ивановой. Единственной в Российской империи женщине, награждённой военным орденом Святого Георгия 4-й степени.

Саша навел камеру смартфона на портрет симпатичной гимназистки, щелкнул и загрузил снимок в программу, которая трансформировала фотографию в видео. Черно-белая Римма закрутила головой, повела глазами и вдруг остановилась взглядом на Саше и подмигнула ему. Потом достала из кармана гимназического передника блокнот и карандаш, написала что-то и приложила лист с обратной стороны экрана. «Привѣтъ!» — было написано на странице. Саша фыркнул и обвел глазами класс, как бы пытаясь найти, кто разделит его удивление. Антонина Самойловна подозрительно прищурилась на Матвеева и проверила не съехал ли бант на блузке.

Определенно Римма смотрела с экрана на него. И этот странный привет. «Накрутили программеры», — подумал Саша и выключил смартфон. «Неужели, Матвеев, ты вернулся к нам из своего ВКонтакта?» — саркастически заметила Антонина Самойловна, уязвленная его недавным фырканьем посередине ее объяснений темы. И, вдохнув побольше воздуха, перешла к 1915-му году, когда Римма Иванова коротко остригла волосы и ушла добровольцем на фронт под именем Иван Михайлович Иванов. А когда обман раскрылся, осталась служить в полку сестрой милосердия. Однажды во время боя убили офицеров, Римма подняла в атаку роту солдат и погибла от немецкой пули. Ей был 21 год.

Этот рассказ пробудил 10В от спячки. Все загудели, в каких нечеловеческих условиях воевали солдаты в первую мировую, стоило ли девушке рваться в солдаты, да еще и под мужским именем, и как она сумела поднять роту. Матвеев думал о странной фотографии, ожившей в смартфоне.

Он продержался до вечера, но потом все же загрузил в приложение и свою фотографию, из любопытства, посмотреть, что будет. Телефон завис. Минут через 10 на экране вместо его ожившей фотографии всплыло черно-белое видео. Коротко остриженный юноша в серой шинели гимназиста и фуражке шел вдоль мощённой улицы, по которой ехали конные экипажи. Саша увеличил картинку, гимназист обернулся, к нему подбежала улыбающаяся девушка.

Матвеев весь вспотел. «Ну, хорошо, допустим, это — Римма», — подумал он, старательно между тем отводя глаза от гимназиста. «Но это-то КТО? Не может быть!» Саша потыкал пальцем в дисплей, пытаясь понять, откуда взялось это видео. Пощупал лоб. Взглянул в окно. Должно же быть какое-то разумное объяснение тому, что на экране он видит человека, подозрительно похожего на него. Но никакого объяснения пока не находилось.

Видео без звука продолжало разворачивать перед ним свой сюжет. Пара на экране взялась за руки и дошла до парка. Там на скамейке у обоих стали серьезными лица. Она что-то горячо говорила ему, он ловил ее руки, мотал головой, судя по всему, кричал что-то, не согласный.

— Саша, иди есть пельмени! — донесся с кухни голос мамы. «Господи, какие пельмени. Мама, что ж ты всегда не вовремя!» — пронеслось в мозгу у Матвеева. Он заметался по комнате со смартфоном в руках — «Кто эти люди на видео? Что вообще происходит?»

Кот Молескин, гревшийся под настольной лампой, открыл один глаз и с неодобрением посмотрел на младшего человека семьи. «Суета. Всё чего-то бегает, волнуется. Нету покоя» — подумал кот.

Тем временем, девушка на видео вскочила со скамейки и убежала. Гимназист схватился за голову и начал покачиваться из стороны в сторону. Теперь Саша уже почти не сомневался, что тот имел прямое отношение к нему. Гимназист встал со скамейки, посмотрел прямо на Сашу и покачал головой, показывая, что убедить Римму ему не удалось. «Помешать ей пойти на фронт как-нибудь можно. — размышлял Матвеев. — Но еще лучше, чтобы война не началась совсем…».

Видео оборвалось. Саша покрутил смартфон в руках, приложение MyHeritage больше не открывалось. Он подошел к зеркалу. Постоял, успокаивая взволнованное дыхание. Возвращались звуки вокруг него, из соседней комнаты слышался тихий джаз, который любили родители. За окном уже совсем стемнело. Вечер снова становился обыкновенным. Кот Молескин ухмыльнулся в усы и пошел есть забытые пельмени.

В середине ночи, когда Саша уже спал, экран на телефоне зажегся, вновь включилось видео. В избе стояло сизое табачное облако. Курили солдаты. Молодой боец наматывал портянку на ногу. Не сразу получилось, но справился. Боец поднял голову, и это оказалась Римма, остриженная под мальчика. Дверь отворилась и на пороге появился офицер, вслед за ним протиснулись несколько человек в гимнастерках. О чем-то говорили с рассерженными лицами, Римма поднялась с лавки, босая на одну ногу, и смотрела на них, опустив руку с портянкой.

Кот Молескин взлетел на шкаф возле Сашиной кровати, использовав самого Сашу, как трамплин. Матвеев подскочил, охнув, и увидел, что у смартфона светится экран. Римма в одежде сестры милосердия, склонилась над кроватью с раненным. На тумбочке лежала газета «Армейскiй вѢстникъ» от 8 сентября 1915 года, день, накануне ее гибели. Возле деревни Мокрая Дуброва на своих позициях готовились к бою российский и немецкий полки.

На видео включилась перемотка назад. Повзрослевший гимназист, теперь уже одетый в кожаную куртку, двигался по незнакомому городу. Вывески на улицах были на каком-то иностранном языке. Пробежал мальчишка, размахивая газетой. Саша увеличил изображение и рассмотрел дату — 28 июня 1914 года. Человек в кожанке— а Саша уже начал мысленно называть его Александром — подошел к вокзалу. Часы на здании показывали почти 10. Александр достал из кармана медальон, с фотографии на него нежно смотрела Римма. «Пора!» — мысленно подтолкнул его Саша Матвеев. К Сараево медленно подъезжал поезд с эрцгерцогом Францем Фердинандом.

В просторном купе сидела София Мария Йозефина Альбина Хотек, светлейшая герцогиня Гогенберг. Она поправляла вуалетку на шляпе и думала, что ее муж, Франц Фердина́нд Карл Лю́двиг Йо́зеф фон Га́бсбург эрцге́рцог д’Э́сте всю минувшую ночь храпел как сапожник и вовсе не дал ей отдохнуть. Сейчас наследник австро-венгерского престола стоял у окна в коридоре поезда и насвистывал военный марш.

Дальше замелькали кадры торжественной встречи, цветы, оркестр, суета, блеск погон и скрип сапог, покачивание юбок дам. Высочайшим персонам подали автомобиль Gräf und Stift Double Phaeton. Дорога вылетала из-под колес этого шикарного автомобиля. Шофер, соблюдая этикет, не поворачивался к августейшим особам. На зеркале заднего вида перед ним покачивался на цепочке медальон. Александр, а именно он был за рулем, потянул рычаг, и машина начала приподниматься над землей. Плохо спавшие ночью герцогиня и эрцгерцог тихо дремали на заднем сиденье. Внизу остались шесть машин сопровождения, полицейские, граждане с флажками и цветами, патриоты-террористы с гранатами и пистолетами. Первая мировая война уплывала в облака.

Римма Иванова шла по Санкт-Петербургу держать экзамен на высших экономических курсах. Обстоятельства сложатся таким чудесным образом, что именно благодаря ей через 4 года Советская Россия сумеет сохранить золотой запас Российской империи. Эвакуированная из Петрограда в Казань и Самару сокровищница будет вывезена оттуда вовремя.

Саша Матвеев вышел на кухню. Кот Молескин сидел у холодильника и заговорщицки смотрел на него. «В школу не пойду, — сказал ему Саша. — Теперь ВТОРУЮ мировую надо отменять».

А где-то в Воронеже программист Костя Сазонов потянулся в кресле перед большим монитором, нажал на клавишу и изображение Сашиной кухни на экране уменьшилось. Он открыл свой Молескин (любил козырнуть старомодными привычками) и поставил галочку напротив графы «Первая мировая война — Римма Иванова — Саша Матвеев».

Лидия Пехтерева. Сквозь очки

— Сегодня я слышал твою музыку. — Лев выпустил Ланину руку, чтобы снять очки.

Она, все еще в очках, недоверчиво засмеялась.

— У меня же слуха нет, забраковали, когда хор набирали.

— Обманули, — сказал он. — Плохо прислушивались.

Теперь уже и она сняла очки, протянула Льву и снова взяла его ладонь. Посмотрела в глаза — прямо так, без очков. Смотрела долго-долго. Что-то, что-то должно было произойти, но нет, не сейчас.

— А ты иногда там, внутри, бормочешь. Стихи. — Сказала торжествующе. — Что, тоже не веришь? Я тебе напишу пару рифм, я запомнила. Квиты?!

Он убрал очки — специально заказанный парный пенал, ударопрочный материал — и они попрощались.

Вечерние спорт и допы, ужин и сон. Лев мысленно пролистал расписание. В такие дни ему никуда не хотелось вечером. Сесть бы сразу за клавиатуру, все записать. Каждую-каждую мелочь — до оттенка, шороха, движения, — чтобы ничего не забыть. Перечесть и отправить ей. Подождать еще с полчаса — она писала медленнее, но больше. И наконец получить ответ. В первый раз пробежать с разбега, а потом уж — до каждой буквы и знака. Почти выучить, чтобы неделю до следующей встречи, а то и больше, возвращаться туда, к ней.

Встречаться чаще в интернате не получалось. Не зря мы вас, таких умных, тут собрали, объясняли в учебной части. И забивали девятиклассникам часы — уроки, семинары, практики, поездки, экскурсии, спорт. Раз в неделю — дружеское общение, так это называлось. Час, в который открывали двери между юношескими и девичьими этажами общежития. Говорят, даже камеры наблюдения отключали. Ходите, общайтесь, как хотите, чтобы тяга друг к другу не перебивала вкус к учебе.

Лев и Лана этот час проводили всегда одинаково. В ее комнате (девочки-соседки сочувствовали и оставляли их вдвоем), взявшись за руки и надев принесенные Львом очки. Что это за киберпанк, спросил его Яр, сосед по комнате, когда впервые их увидел. Рассматривал проложенные по дужкам очков и внутри линз дорожки, пытался разгадать предназначение впаянных крошечных деталей. Да так, отмахнулся тогда Лев, иная реальность. Сосед сразу потерял интерес: виртуальная реальность давно стала банальной. Очки, а еще лучше шлем с подачей сигналов напрямую в мозг, мог позволить купить себе даже школьник. Так что зачем Льву понадобилось выеживаться и самому все это паять, он не представлял.

А Льву так было спокойнее. Пусть Яр, да и все — одноклассники и учителя — думают, что они зависают с Ланой в виртуале. Потому что объяснить, где они были на самом деле, он нормально и не мог.

Очки эти Лев начал придумывать для сестры. Еще до интерната. Та была модной арт-персоной, но вечно жаловалась, что ее идеи никак не воплотить по полной. То места нет, то средств, то еще чего. А давай пускать зрителей к тебе в мозг, пусть сами там все и увидят, сказал он однажды. Сестренка сначала не поверила, а потом велела: а попробуй, хуже не будет. Но пока он придумывал схему и выписывал детали, закончилась школа и начался интернат. Там, дома, сестра мучалась своим невысказанным артом по-прежнему, а он допаивал очки для Ланы и для себя. Хорошо, что деталей заказал на несколько пар сразу.

И вот уже два месяца они, каждую неделю, взявшись за руки и глядя в очки, заглядывали внутрь друг друга. Надо было настроиться: успокоиться, не спешить, выдохнуть и думать о ней и о них вдвоем. И чувствовать, как она отзывается на его мысли или зовет его за собой. В первые разы он даже не мог этого описать: цвета, звуки, движения. Как море накрывает, или дождь, или сильный свет, и этот свет — живой. Когда час проходил, и очки приходилось снимать, его как будто сплющивало и выкидывало. Из-под одеяла в метель. Из теплой ванны на холодный пол. Из спокойного сна в толпу чужих существ. Переход, особенно в первые разы, был невыносим. Поэтому они договорились записывать то, что помнили — чтобы перечитывать и возвращаться друг к другу.

Через неделю ее музыки не было. И цветов почти тоже. Была какая-то дрожь, как будто билась где-то незакрытая форточка — он такие видел в прабабушкином доме, когда был совсем маленьким — а за ней бушевал ветер. Что-то случилось. Он пытался успокоиться и успокоить Лану, но нет. Кажется, вот-вот от удара лопнет стекло.

— Что случилось? — он впервые заговорил с ней, когда они оба были в очках. Даже не знал, говорит ли вслух или просто думает.

Стало еще серее, дрожь усиливалась. Еще и еще. Она хотела ответить, но не решалась. Наконец — как гром.

— Я не могу тебе верить. Алекс сказал, что видел нашу переписку. Что это твой эксперимент, а не любовь.

Как будто бы хлынул дождь. Но не тот, который обнимал. Он бил и пригибал к земле.

— Перестань, перестань, — это снова она. — Не кричи!

И все, пропала. Ты на мостовой и по тебе бьют копытами кони. Ты в космическом вакууме и должен застыть льдом. Хлопок дверью.

Лев снял очки. Он сидел молча. Но да, Лана была права: там, внутри, он кричал. Не мог остановиться.

Лев убрал очки в пенал. Только одну пару. Свои Лана швырнула на пол, и, похоже, наступила на них. Он нагнулся посмотреть, но не стал поднимать. Руки так и дрожали, крик внутри все тянулся.

— Так быстро вернулся? — Это сосед Яр, — а Света твоя с Алексом ушла, в слезах. Случилось что-то что ли? Он позавчера заходил, когда тебя не было, сказал, сестра твоя для него что-то в письме передала — почту твою читал.

Крик остановился. Все встало по местам. Алексей, с которым они были знакомы со школы, дружил с его сестрой. И в интернате, в отличие от Льва, оказался в одном классе с Ланой. Про очки он узнал от сестры. Про Лану догадался, а потом и прочитал в почте.

Лев рванулся было — пойти к нему и, и… Не пошел. Лана там, а он ее и так испугал.

Параллели пересекались каждый день и по несколько раз. И всегда, когда Лев видел их обоих, Лана и Алекс были рядом. Через месяц они уже держались за руки. А он оставался в открытом космосе без скафандра и застывал все сильнее.

Несколько раз Лев пытался добраться до нее, когда Алекс был занят. Но нет, за учениками в интернате слишком следили. Помогла, сама того не зная, сестра. «Как там очки, идет дело? — писала она. — Алекс на следующей неделе едет в город, может, отправишь с ним опытную модель. А я что-нибудь передам тебе?» Да, твои таблетки от депрессии.

На самом деле Лев не ответил ничего. У него был час, всего один. И он мог думать только о том, что же сказать ей.

Он пришел с очками. С одной парой, спаять новую Лев так и не попытался. Лана была в комнате, и соседки ее тоже.

Увидев Льва, она оглянулась на девочек — как-то беспомощно. Одна из соседок выступила вперед:

— Лучше уходи по-хорошему. Она по тебе сколько плакала. Чего ты еще хочешь?!

Лана отвернулась. Лев смотрел на вторую девочку. Вроде ее звали Ариной.

— Ладно ты, Маш. Пусть поговорят. Хуже уже не будет. — Она взяла Машу за руку и потянула из комнаты. На выходе обернулась к Лане. — Мы в коридоре, зови, чуть что.

Они стояли молча. Как начать, Лев не знал. Достал пенал, попытался открыть.

— Никогда я их больше не надену, — Лана смотрела на него. — Хватит тебе того, что уже получил.

Лев наконец смог заговорить, но только глядя в пол.

— Тут всего одна пара. Я тебе ее отдам. Мы с тобой — никакой не эксперимент. Хочешь — надевай и смотри. Я готов все рассказать, что ни спросишь.

Он замолчал, хотя хотел сказать больше: готов все рассказать и почувствовать. Все, что она захочет, все, о чем ни спросит, открыть любую дорожку внутри, куда она ни пойдет. Для нее он готов открыться весь.

Помолчал и продолжил, совсем о другом:

— А хочешь, отдай их Алексу, если тебе так лучше. Бери их, вторые он и сам сможет сделать.

Все. Говорить больше было нечего. Он поднял глаза и посмотрел на нее. Лана плакала. Что там у нее внутри? Снова дождь? Нежный и теплый или холодный злой? Неужели ему уже никогда не узнать?

Лев положил очки на столик. Пошел к двери.

Уже открыв ее, оглянулся и сказал самое последнее:

— Твоя мелодия, помнишь?.. Я подобрал ее.

Воткнул наушники и нажал «плей».

Екатерина Минаева. Превращение

— Золотая рыбка, сделай, чтоб я как Таня стала. — просит Лера.

Рыбка хвостиком махнула и уплыла, потому что она только одного деда с неводом слушалась и то на третий раз всегда по-своему поступала.

Пошла тогда Лера к бабе Яге. Взяла на всякий случай пирожков и горшочек масла. Села на трамвай, потом на метро до Дремучего леса и ещё двадцать минут пешком по Дремучему лесу мимо Страшной опушки к бабкиёжкиной избушке. А как к избушке пришла, попросила её к себе передом повернуться, а к лесу задом, ухватилась за порог, подтянулась пятнадцать раз, потому что с утра зарядку забыла сделать, а потом только в избу вошла:

— Баба Яга, сделай, чтоб я как Таня стала. А за это вот тебе пирожки и горшочек масла.

Баба Яга Леру превращать не стала, потому что у неё от Лериных пирожков с маслом, которые она уже три часа по всему городу возит и по Дремучему лесу таскает, холестерин повысился, давление упало и ревматизм обострился. Пришлось врача вызывать. Врач бабе Яге мухоморов выписал натощак, а Леру с глаз долой отправил, потому что Лере тоже захотелось мухоморов попробовать. Хоть она грибы терпеть не могла, и даже пиццу с грибами есть отказывалась. А мухоморы такие свеженькие, красненькие, да ещё и в белый горошек, их даже лоси едят, а людям почему-то не разрешают.

Идёт Лера дальше и попался ей на глаза салон красоты. У входа написано «добро пожаловать».

— Ну ладно, зайду, — подумала Лера, — что уж там. Мама, как в салон красоты сходит, так у неё прическа новая, все замечают, кроме папы. Папа только котлеты пожарские замечает или мясо по-французски.

— Пожалуйста проходите, — Лере говорят. — Что бы Вы хотели?

— Ну наконец-то, — подумала Лера и всё рассказала, что хочет она как Таня быть и даже фотку в телефоне показала. На всякий случай. Чтоб с другой Таней не перепутали. Со Звягинцевой из 6А. Звягинцева так-то симпатичная, только за ней Дудукин ухаживает, просто прохода не дает. Превращение в Звягинцеву пережить можно, а вот Дудукина никак нет.

Посмотрел мастер из салона красоты на Танину фотку в телефоне, долго так смотрел, а потом раз и превратил Леру в Таню. Всего-то за каких-то три часа работы.

Пришла Лера-Таня в школу. А там уже одна Таня есть. И стало в школе ни одной Леры, зато две Тани. Одна Таня на канат залезает, а другая — нет. Так только их и различали. При помощи каната. Если залезет — значит Таня -1, а если не залезет — значит Таня -2. Или наоборот.

Но скоро надоело Лере второй Таней быть: вдруг ещё родители не узнают, а на канат как не умела залезать, так и не научилась. Решила Лера-Таня обратно в салон красоты идти, чтобы вернули всё как было. А в салоне и говорят:

— Без проблем. Только фотку покажи до превращения.

А у Тани фотки то и нету своей. Танины есть. Звягинцевой есть. Даже Дудукин и тот на фото попал. А своей — нету.

— Что ж. Тогда можем в Белоснежку превратить, или в Золушку, или в Гермиону из Гарри Поттера. А в Леру не можем, потому что не знаем, как Лера выглядит.

Хорошо, в салон мама Лерина пришла, а у Лериной мамы Лериных фоток — весь телефон забит, а ещё жесткий диск в компьютере и полка с фотоальбомами. Превратилась Лера обратно в Леру, и больше не захотела на Таню похожей быть. Пришла в школу. А там Дудукин торт принес Звягинцевой на день рождения, свечки зажёг и говорит:

— Загадывай, Звягинцева, желание, задувай свечки, и всё исполнится.

Звягинцева подумала и говорит:

— Хочу как Лера быть, потому что у неё глаза голубые и косичка длиннее.

И стало в школе две Леры. Дудукин совсем растерялся, какая из двух Лер Лера, а какая Таня Звягинцева. Кого любить, а кого стороной обходить — не знает. Они обе на канат залезать не умеют.

Хорошо, пришла за Таней Звягинцевой мама в школу и Леру, то есть Таню, сразу узнала. Мама это вам не какой-нибудь Дудукин. Дома расколдовала и на фехтование записала, чтобы Таня поменьше про всякие там превращения думала, а лучше спортом занималась.

А Лера всё-таки научилась на канат залезать.

И даже школьный рекорд по скорости залезания побила.

Наталья Хмы. Прогулка

Маралейка решала задачу.

Геометрия не была её коньком. Дельфином, птицей и жуком она тоже не была. Геометрия была кошкой.

Точнее чипом, который Маралейка тайком от родни вживила кошке, тогда ещё безымянный, рядом с левым ухом.

К сожалению, памяти в нем было мало, закачать удалось только решение задач по геометрии за шестой и восьмой классы.

Седьмой класс не влез, проскочил между шерстью Гемочки.

Треугольники, треугольники, подобные, бесподобные, громоподобные… Так, опять не то.

Маралейка тяжело вздохнула и стала рисовать заветный вензель. М и Л.

Но если писать печатными, то даже в этом любовном послании треугольники так и лезли наружу, напоминая, что до сдачи задания осталось всего полчаса.

Экран блямснул, на нем возник тот самый Л, его фиолетовые уши дергались от нетерпения.

— Марька! Слыхала? Завтра над городом глушилку запустят. Чтоб все дети учились самостоятельно, без чипов!

— Так у меня и нет, чего мне бояться, в Гемке только есть, так и то не за этот год.

— Всё в тебе есть, ты просто доступа к нему не имеешь по возрасту, как и я, ну типа, как и я. А завтра работать не будет! У родителей тоже!!!

Нас никто не увидит.

— Да ладно, как будто у них глаз нет.

Не смеши мои нейроны.

— Вот и посмотрим.

Фиолетовые уши помахали на прощание и исчезли с экрана.

Утром мама и папа молча завтракали, Маралейка крикнула им «сдобрымутроммамапапочка», и не дожидаясь ответа побежала в школу. Проспала ведь, как всегда.

Л уже стоял на углу, все такой же прекрасный, хоть и без фиолетовых ушей.

— Уши где?

— Я ж сказал, чипы не работают, а уши-то мои цифровые, Марь, ты что, не знала? Эффект такой, маме нравится…

В школе было на удивление шумно, многим пришлось начать разговаривать вслух, не все к этому привыкли. Заикались, мекали.

Маралейка порадовалась, что она хорошо умеет говорить вслух, а не по каналам.

Растерянная учительница попросила всех пройти в класс.

Ни телефоны, ни компьютеры не работали.

— Дети! Сегодня мы весь день будем заниматься творчеством, лепкой, рисованием!

(«Это потому что она без чипа не знает, что нам говорить, а рисовать каждый может», шепнул Л.)

На перемене Л взял Маралейку за руку, прошептал:

— Бежим отсюда! Не проверят же!

Только через окно. На входе камера старинная, ей эти учения до лампады.

К вечеру они успели съесть по пять мороженых (у Л оказались с собой настоящие деньги, Маралейка их и видела всего два раза в жизни), дойти до залива, окончательно заблудиться, потом радостно найтись почти в центре города, кто б знал, что это рядом, если ходить не по проложенным маршрутам.

— Эх, пора домой.

Л тяжело вздохнул и, решившись, приобнял Маралейку за талию.

— Через час чипы включат.

У крыльца Маралейка набралась храбрости, чмокнула Л в ухо, пусть и не фиолетовое, но очень симпатичное.

Когда мы вырастем, думала она, то уедем туда, где всегда учения, а не учёба, чипы не работают, а Л наконец-то сможет сказать свое полное имя, не опасаясь обвинения в подрыве устоев. Родители назвали его Ленин.

Николай Назаркин. Кровь на белых крыльях и много сыра

Макс влюбился вечером в пятницу, в шесть двадцать по системному времени, когда отрубленная голова минотавра взлетела, кувыркаясь, и поток чёрной крови ударил из обрубка, пачкая белые крылья любви. Любовь парила над схваткой. Крылья, огромный меч, короткая туника, сандалии на ремешках, длинные-длинные волосы и длинные-длинные ноги — всё было белым, забрызганным чёрной кровью. Недостижимая и прекрасная, невозможно было не влюбиться. Макс так и сделал. Не первый раз.

Рейд закончился, лидер дал всем «отбой», так что Макс отключился сразу, и тут же поймал «входящий» матери:

— Солнышко, всё в порядке? — и тут же, не давая ответить, — Только не пытайся скрыть, у тебя же пульс подскочил, такое происходит при сильных переживаниях! Вот! Ты краснеешь!

До отключения родительского мониторинга Максу ещё полгода.

— Я немедленно свяжусь со специалистом…

— Лена, может быть не стоит каждый раз, когда… — это папа подключился.

Они начали спорить, опять, но у папы было только его собственное мнение, а у мамы — восемь терапевтических пабликов.

— Делай, как знаешь, — произнёс папа свою коронную фразу и скрылся.

А на его месте сразу же возник Соломон Юрьевич, доктор виртпсихологии, моложавый дедушка в домашнем, уютный и спокойный. «Я всегда готов выслушать» — это лого его курса такое. Даже надкусанный бутерброд вон на углу стола лежит, так спешил откликнуться.

— Приветствую, голубчик! — начал Соломон Юрьевич и тут же улыбнулся. — О, вижу, вижу, как сердечко-то бьётся! Влюбились, юноша? Признавайтесь!

Макс признался, конечно. А чего такого?

— И кто же она? Валькирия? Интересно! — по-доброму усмехаясь, уточнял Соломон Юрьевич. — Трёхсотого уровня? Призывается артом или ритушкой? А, через конт! Тогда конечно, конечно…

Соломон Юрьевич поговорил ещё минут пять, посмеялся в аккуратную седую бородку, и мигнул, отключаясь. Макс тут же рванул в коридор, к родительской двери.

— … Не стоит переживать, голубчики, — доносился оттуда бодрый голос Соломон Юрьевича. — Юность, гормоны… Поверьте мне, любовь — это отличная терапия в его возрасте. Как и комплекс витаминов, рекомендованный нашим курсом. Вы ведь подписаны?

— Подписаны! — пискнула мама.

— И очень правильно! — воскликнул Соломон Юрьевич. — Комплекс витаминов и любовь — замечательная терапия для подрастающего организма. Подростки переживают психологически трудные времена: всё чаще выходят в реал, всё больше им надо решать в жизни. Без точек респауна и откатов. Так что пусть влюбляются, это всё быстро пройдёт!

— М-м-м, — сказал папа.

— Не волнуйтесь, голубчики, — рассмеялся Соломон Юрьевич. — Он нас не слышит, я отключил его линию.

Макс усмехнулся. Взрослые иногда такие наивные!

— Так что всё в порядке, пусть влюбляется, это полезно молодому организму, — закончил Соломон Юрьевич и его голос пропал совсем.

— Я опять зря паниковала? — спросила мама виноватым голосом. — Да, Олегусик?

— Ну что ты, Ленусик! — откликнулся папа. — Просто мы все, и ты, конечно, переживаем и соскучились, дай хоть обниму…

Макс отпрыгнул от двери. Взрослые иногда такие…

Через час, почти перед ужином, он зашёл к маме. Та не спала: сидела на диване, поджав ноги, и что-то читала в большой синей папке. Отложила папку, улыбнулась, стала расспрашивать: а как дела, а как школа, а сколько одноклассников Макс уже встретил в реале… Обнялись в конце — обнимать голограмму было привычно щекотно, словно наэлектризованный поролон — и мама отключилась. Она уже полгода в Монголии на раскопках, ещё минимум месяц до возвращения.

Потом готовили с папой ужин. Пиццу домашнюю на двоих. Папа с ветчиной и оливками на своей половине, Макс с «много сыра» на своей.

— Рассказывай, — сказал папа, нарезая оливки кружочками.

Макс вздохнул.

— Пап, — сказал он. — Как ты относишься к предательству?

— Серьёзно, — не задумываясь отреагировал папа и даже оливки перестал резать. — Это сильное обвинение, таким не бросаются.

— В общем, есть один человек… Эльф… Ассасин двести пятьдесят шестого уровня… В нашем клане, ну, и вообще… И он… Она… Этот человек, в общем… — Макс нахмурился. — Я её с «Воронами» сегодня видел! Шла, главное, смеялась!

— А «Вороны» — это соперники?

— Сволочи они! Ну, в смысле, враги, да. Другой клан. «Золотые вороны». Курицы недощипанные!

— И ты эту… ассасинку…

— Аску.

— Да, аску с ними видел. Вместе и смеющейся. Тогда как она должна была, судя по твоей реакции, с ними как минимум сражаться. Так?

— Ага, — повесил голову Макс.

Сыр на его половине пиццы валялся крупными обломками, как его, Макса, жизнь.

— А ты её хорошо знаешь? — спокойно, словно речь шла о его любимых пермских дицинодонтах, спросил папа.

Он всегда их, этих вымерших, в пример приводил, когда кто-то очень нервничал. «Давайте представим, что мы говорим о дицинодонтах. Об эндотиодоне, допустим. Замечательный был представитель. Так вот, давайте представим, что мы о нём. Ему уже всё равно, он уже вымер, так что нас будут волновать только факты». Факты…

— Знаешь? — повторил папа.

Макс медленно кивнул. Ещё бы!

— Она из нашего класса, — сказал он несчастным голосом. — Её Лика зовут. Мы уже встречались… Ну, в реале. Когда в поход ездили, осенью, потом на карнавале, ну, и… потом… тоже… Она в соседнем доме… живёт, — добавил совсем тихо.

Папа кивнул. Спокойный, как вымерший эндотиодон. Словно это не его сын признаётся, что знает, где в реале живёт одноклассница.

— И в вирте, наверное, много общались?

— Ну да, — оживился Макс. — Она знаешь, какая корная! Лапка такая, держит фокус как мякушку, вливать одно удовольствие! А когда мы тролликов водили, Лика две строчки сама клала без дыма! Чистая ласка!

Папа слегка улыбнулся.

— Не скажу, что всё понял, — серьёзно сказал он. — Но твой энтузиазм виден. Даже удивительно, что мама опять того терапевта не вызвала… Впрочем, она спит уже, небось, разница с Дарханом пять часов, всё-таки.

— Да ну его, — отмахнулся Макс. — С его бутербродом…

— А что бутерброд? — не понял папа.

— Да у него один и тот же надкусанный бутерброд на углу стола каждый сеанс лежит, — хмыкнул Макс. — Заставку поставил и забыл!

Папа хмыкнул.

— Да? А ты внимательный, молодец. Настоящий палеонтолог… Это что же получается, может и нет никакого Соломон Юрьевича?

— Может там бот! — подхватил Макс.

— Или три тётеньки посменно! — добавил папа.

Они смеялись, перебивая друг друга и придумывая всё новые версии. Это было куда легче, чем говорить о предательстве.

— А ты Лику к нам приглашал? — внезапно, всё ещё улыбаясь, спросил папа. — По-настоящему, в реале?

— А… да… ну, то есть… нет, — сник Макс. Лучше бы дальше про мамины паблики шутили! — Ну, я ей сказал, где живу… а она… а я…

— Так пригласи, — спокойно, словно речь шла о совместном забеге на минотавров, сказал папа.

Как будто можно вот просто так взять и пригласить человека. В реале! И не человека, а… Ну, в общем, другого человека.

— Пригласи, — сказал папа. — И поговорите… Ассасин ведь, если я не путаю, это скрытый класс? Всякие разбойники, ниндзя… Разведчики?

Последнее слово папа даже голосом выделил, словно Максу пять лет, словно он так не поймёт.

— А… я счас! — и Макс кинулся смотреть гайды по профе ассасина. До того даже не думал: ему с его рыцарем, Мастером копья, своих заморочек хватало. Так, так, умения, титулы, возможности, паки, косты… Чёрт, да тут месяц надо сидеть!

Макс злым взглядом гипнотизировал толстенный виртуальный талмуд всех выявленных игроками особенностей ассасина. Потом вдруг порывисто вздохнул и отбил сообщение. Голосом не смог, горло и живот внезапно перехватило.

Папа не мешал: дорезал особенно крупные куски сыра на половине Макса и поставил в духовку. И ушёл к себе, заметив в воздух что-то о недописанной статье.

Через четырнадцать минут тридцать три секунды звякнул вызов домофона. Макс на деревянных ногах подошёл к двери, открыл. Там стояла Лика. Такая же деревянная. Молчали.

— Это… это ведь разведка была? Разведка, да? С «Золотыми воронами»? — быстро проговорил Макс, не в силах больше терпеть эту деревянную тишину.

Лика быстро-быстро закивала, как синица в кормушке.

— Ты нашёл, да? Нашёл? — заспешила она. — Я так боялась, что ты не найдёшь! Что ты подумаешь… Ну, подумаешь, что… Там просто так не найти, хорошо, что ты нашёл! В умениях, там дерево скрыта, девятый ярус, если инта прокачена, то…

— Не-а, — широко, глупо улыбаясь, сказал Макс. Улыбаться он не хотел ни в коем случае, но губы сами разъезжались. — Я… я так… я сам подумал…

Теперь уже Лика начала улыбаться, сначала не смело, но всё шире и шире, и скоро они стояли уже, улыбались во весь рот, как два дурака. На пороге.

— Ой, горит что-то… — внезапно принюхалась Лика.

— Пицца! — закричал Макс, и папа выскочил из комнаты с криком. — Пицца!

Пиццу спасли, края пришлось обрезать, но так даже лучше — сыра больше. Папа утащил свою половину в комнату, у него там проблемы с кунгурским ярусом. Макс и Лика не заметили, обсуждая тактику больших забегов. Лика, к слову, тоже «много сыра» любила, так что куски исчезали быстро.

— Только… Слушай, Макс, — вдруг с каким-то даже испугом произнесла Лика, когда они одновременно ухватились за последний кусок.

— Я…Ты… Ну, ты не подумай, что я… Ну… Ну, что это какая-нибудь любовь или что-то такое! — Лика резко выдохнула и затараторила. — Я, вообще-то, уже влюблена! Вот, видишь? — она показала на появившееся около головы розовое сердечко с портретиком. — Это мой наставник, НПС, Бирюзовый воин-дракон! Он, знаешь, какой корный! Двадцать атак в секунду! И глаза такие…

— Да всё нормально! — поспешил успокоить девушку Макс, тоже демонстрируя сердечко. — Я и сам влюблён. В валькирию! Крылатую! Мне конт достался по случаю. У неё… Ну, в общем, влюбился по уши!

— А, вот и хорошо, — расслабилась Лика и быстро утащила последний кусок. — Никакой любви, ага?

— Ага, — согласился Макс.

Пусть уж тащит, Макс себе ещё сделает. Сделает… и её пригласит. А что такого? Никакой любви, никакого комплекса витаминов.

— Много сыра, — сказала вдруг Лика, словно прочитав его мысли.

— Много сыра, — согласился он.

Александра Болгова. Океан смерти

«Сказали мне, что эта дорога

Меня приведёт к океану смерти,

И я с полпути повернула вспять.

С тех пор все тянутся предо мною

Кривые, глухие окольные тропы…»

Ёсано Акико

Шипение воздуха, шелест вентиляторов, легкий скрип крышки гибернатора. Запах антисептика и слегка — озона. В голове — ни верха, ни низа, с закрытыми глазами невозможно понять, лежишь ты на спине или висишь вверх тормашками. Значит — снова космическая станция. Бася открыла глаза, неторопливо окидывая взглядом помещение. Какие-то приборы справа на переборке пискнули и замигали зелеными огоньками чаще. Бледно-голубой потолок с чуть мерцающей подсветкой. Стены светлых оттенков зеленого, неровными пятнами, тенями, линиями. Бася села, отмечая, что головокружения практически нет, значит, перелет был достаточно длительным. Тут же на двери каюты замигал зеленый листик-указатель. Разумеется, это не жилое помещение, это камера пробуждения. До своей каюты еще надо дойти. Выпить белковый коктейль, восполнить уровень жидкости, дождаться результата анализов. И ждать, снова ждать. Обычный срок карантина для Фронтира — 21 день. Исключения делаются только для тех, кто покинул свою планету с официальным билетом, на федеральном транспортнике, предварительно пройдя полное обследование, сделав все необходимые прививки и получив дополнительный правительственный чип с полной информацией о себе. И то, говорят, что в секторе Центра карантин на неделю обязателен для всех без разбора. Если он вообще существует, этот самый сектор Центра.

Какой это по счету карантин? Она сбилась еще на втором десятке. Ее передавали со станции на станцию, как старинную грамоту от гонца к гонцу. Главной проблемой Федерации, разросшейся почти до семи сотен планет, оставалась связь. Вернее — быстрота и точность связи. Радиоволну не заставишь свернуть и нырнуть в кротовину вслед за кораблем. Посылать капсулы с почтой — дорогое удовольствие, ведь каждую почтовую скорлупку тоже нужно снабдить прыжковым двигателем. Вот и передаются пакеты информации, посылки, письма и сообщения от одной планетарной системы к другой либо с большими кораблями: пассажирскими, разведывательными или торговыми, либо федеральными капсулами через охранные форпосты. Вот и Басю передавали, как особо ценную живую посылку — от форпоста к форпосту.

Самые первые пробуждения запомнились Басе смутно: как только память возвращалась к ней, она начинала неудержимо рыдать и, кажется, даже кричать. И медроиды, разумеется, срочно погружали ее в целебный сон. Обрывки воспоминаний между пробуждениями — как видео без начала и конца. Кто-то пытался задавать ей вопросы, слово «координаты» гудело, как пожарный колокол возле Дома Собраний, приборы мигали алым и оранжевым.

— Хотя бы приблизительно, какие координаты они вводили? Ты могла слышать что-то, запомнить. Куда был направлен прыжок?

— Земля… Мы летели на Землю!

— Это невозможно. Никто не знает координат Земли. Они абсолютно засекречены, понимаешь? Вы летели на Гею? На Терру? На Землю-Матушку-Сан-Хосе? На Землю Обетованную-15?

— Мы летели на настоящую Старую Землю. Наш капитан… он вычислил её координаты. Сгоревшая Земля… у нас была картинка на старой футболке.

Другой голос требовал немедленно прекратить дёргать девочку… Бася уплывала в сон и в нём снова видела, как исчезают корабли Проспера в синих вихрях очередной открывающейся кротовины. Скорее всего, ведущей в никуда. Мама, папа, дядя Войцек…

В какой-то момент, на орбите Эйрин, Бася впервые смогла сдержать слезы и взять себя в руки. Маму тоже звали Эйрин. Отец называл ее на свой лад — Ируся. А мама его — Шон. Хотя бабушка уверяла, что настоящее имя папы— Янек. Бабушке виднее, она же папина ма и сама дала ему имя когда-то. Но в семье прижился ирландский вариант… Воспоминания эти были острыми и ледяными, как осколки космического стекла, подобранные когда-то на школьной экскурсии. Но Бася продолжала перебирать их, заставляя себя глубоко дышать — на четыре счета вдох, на четыре счета выдох. Валяться постоянно в медотсеке, как дефективный андроид без запчастей на складе, не выход. Чтобы что-то сделать, нужно выйти отсюда и начать жить.

Она устала умирать от страха и устала надеяться. В прибывающих почтовых контейнерах не было никаких новостей о Проспере и об их кораблях. Возможно, известия уже двигаются навстречу Басе. Или разминулись с ней на сложных космических путях. Или еще не отправлены. Бася ничего не могла с этим поделать. Никто не мог. Оставалось только жить, заполняя свои дни не отчаянными надеждами, а маленькими реальными делами. Пришить пуговицу — самой, иголкой, как учила Ба. Нарисовать вид с внешнего экрана. Погонять себя на тренажерах. Сделать несколько записей в планшет. Ничего секретного, конечно, просто дневник ее путешествия. На каждой станции она выжидала несколько дней, а потом старалась узнать, где находится. Не везде были люди, некоторые форпосты выглядели законсервированными, там даже андроидов не было, только автоматические системы сопровождения. Можно было бродить по нескольким коридорам, пользоваться одной из наблюдательных галерей, кухней, спорткомплексом, но дальше шли наглухо закрытые двери. Что за ними — безвоздушные необитаемые коридоры, занятые своими военными делами охранцы или просто пыльная пустота, Бася не знала. Поэтому она находила информационный терминал и осторожно запускала несколько коротких команд, которым ее когда-то научил дядя Войцек. Чаще всего они срабатывали. И в планшете появлялись новые названия: орбита планеты Илона, база «Веселый ослик», форпост «Ледяной гигант», станция Ролли-Полли, орбита луны Светлячок близ планеты Пляж. Если посмотреть на карту галактики, то ее путь был похож на беспорядочно погрызенный гусеницей лист. У рассчета прыжков свои законы, кротовины сокращают путь, но порой быстрее попасть в точку на другом краю звездной спирали, чем на соседнюю планету. И уж тем более по этой схеме невозможно понять, куда именно везут подобранную в космосе девочку-подростка. Конечно, Бася спрашивала и у людей, и у дроидов, когда была такая возможность. Но, похоже, охранцы сами ничего не знали, ситуация-то была весьма нестандартная, поэтому и передавали ее вместе с «материалами дела» туда, где будет принято окончательное решение.

Если бы не школа, Бася бы точно сошла бы с ума! В том числе от скуки. Тяжело занять себя чем-то на несколько недель на космической станции, где никого, кроме тебя нет! Но как только она взяла себя в руки, ей предложили продолжить стандартное обучение. И она, конечно, с радостью согласилась. Попробуй-ка придумать лучший способ отвлечься от тяжких дум, чем учеба! К тому же на каждой планете школьная программа чуть-чуть менялась, и Басе было интересно их сравнивать, находить сходства и отличия, ляпы, ошибки, местные легенды. Ну и общение с одноклассниками, конечно же! Понятно, что крепко подружиться с кем-то, поплакаться, рассказать подробно свою историю Бася не могла — неделя-другая, и она оказывалась среди новых лиц, с мониторов смотрели уже другие ребята. Но вихрь школьных новостей, пересудов, ссор, примирений, сплетен каждый раз захватывал ее. Конечно, за общением детей в сети обычно наблюдают учителя и их помощники-андроиды. Но для этого у школьников Федерации были свои секретные коды. Буквы, значки, смайлики — все это складывалось в язык, понятный практически любому школьнику. Ключ кода был в популярной музыке. Если песня, которую ставят в школьном чате новичку, звучит на Первом Всеобщем языке, то первое слово следующего сообщения содержит ключ из Второго Всеобщего, а набор пиктограмм дается на Третьем. И — дальше только меняй буквы и подставляй значки. Словно пишешь ребусы на двух-трех языках сразу. Бася вела школьную переписку быстро и умело: все-таки Ба и папа неплохо говорили на Третьем, а мама на Втором — как на родном. Поэтому в школе Басе надо было подучить только Первый — и на практике освоить детскую тайнопись. Возможно, компьютеры давно расшифровали этот простенький код, но школьники продолжали им пользоваться, меняя ключи. Появляется новый хит — появляется новый ключ. Поди, угонись за подростковой модой! Порой девочки переписывались в общем чате, используя один ключ, а мальчики — другой. Получались два зашифрованных диалога на глазах у всех. Ужасно смешно, особенно когда и те, и другие для отвода глаз пишут какие-нибудь общие фразы.

Конечно, в каждом школьном чате присутствовали виртуалы. Самообучающиеся программулины, с разными целями запущенные туда взрослыми. Некоторые следили за общим уровнем агрессии, некоторые отмечали перепады настроения школьников, следили за новичками, за отстающими, за конфликтерами. Вычислить такого виртуала было чем-то вроде спорта для ребят. Многие школьники участвовали в разговоре под разными масками-аватарами, а требовать показать свое реальное лицо было не принято. Круче — вычислить бота по манере общения и этак небрежно слить его остальным. Только Басю это сейчас не касалось. Она для них — транзитная, вечный новичок, сегодня здесь, завтра там. Точно так же как и другие ребята, путешествующие на пассажирских звездолетах, перемещающиеся с родителями на новую планету. А эти одноклассники и их школьные чаты оставались на своих планетах. Вместе с их местными виртуалами, конечно же. А ее это словно не касается, она движется мимо них — из точки А в точку Б.

В очередной школе она не сошлась во мнениях с девчонками и те несколько дней бойкотировали ее в общем чате. Поэтому она начала читать мальчишеский чат и даже вставлять там свои реплики. Парни реагировали спокойно, не пытались поставить ее на место, спокойно спрашивали, откуда она и где успела побывать. Однажды один парнишка привлек ее внимание своими шутками, смешными, но не обидными. Потом они разговорились о путешествиях. Этот парень тоже успел побывать на нескольких планетах и форпостах, и рассказывал про перелеты всякие смешные истории. Бася тоже вспомнила немало забавного. Причем, раньше ей это не казалось веселым. Слово за слово — и вскоре они перешли из общего чата в личный. День за днем Басе становилось все легче с ним. Даже если они болтали о полной ерунде. Или наоборот, спорили о серьезном. Или даже делали домашку, перекидываясь редкими репликами. Каждый день Бася ждала свободного времени после школы, чтобы поболтать с Кайю. Да и он, похоже, подключался к ее каналу сразу после звонка с уроков.

В тот день они обсудили последние виденные мувики, школьные программы на разных планетах. Даже о Земле поболтали. О настоящей, которая прародина человечества.

— Земля — это теперь что-то типа религии. — рассуждал Кайю. — Все верят, что она где-то еще существует, но никто уже давно не получает никаких реальных новостей оттуда. Поэтому люди придумывают себе разные… версии, скажем так. И просто живут с ними.

— На Проспере все считают, что Земля погибла от природной катастрофы. — поделилась Бася. Эта тема была очень близко к запретной для нее, но почему-то разговаривая с Кайю она ощущала не тревогу, а облегчение. — Во всяком случае, стала необитаемой. После того, как там остановили все производства и начали процесс регулирования климата, что-то случилось на океанском дне. Из глубоководных желобов начали активно поступать горючие газы. И какие-то еще вещества. За несколько лет океан превратился в то и дело вспыхивающую мертвую водяную пустыню. Жить на побережьях стало невозможно, да и в целом на планете началась нехватка кислорода. Люди одновременно пытались бороться с выгоранием кислорода, строить подземные убежища и эвакуироваться. Проспер был одной из близких к Земле планет — я имею в виду, конечно, прямой прыжок, а не физическое расстояние. Там тогда построили лишь небольшой поселок с научной станцией, в целом планета была пригодна для жизни и довольно безопасна. Поэтому туда направили сразу три колонизационных корабля.

— Да, у нас похожая история. — покивал с экрана Кайю. Он выбрал себе видео-аватар, кажется, из какого-то старого мувика: мальчишка, одетый в старинную школьную униформу, вихрастый и улыбчивый. — Только наша Флора уже была колонизирована, там пошел отсчет второго поколения. Но и нам места хватило. Старики говорили, что нас всех обещали вернуть на Землю в случае, если с катастрофой справятся. Но… не вернули.

— Я из пятого поколения. — призналась Бася. — Десять лет назад наш Совет уже послал официальное подтверждение обособления Проспера. Ну, ты понимаешь…

— Ага. — Кайю кивнул, — У вас теперь смогут рождаться собственные дети, да? А нам еще рано. Хотя на Флоре мутагенов почти нету, так что мы тоже получим разрешение.

— А мы… — Бася не заметила, как перешла грань, за которой обычное приятное знакомство рождало доверие, тепло и желание делиться буквально каждой мыслью. — Я не знаю, что теперь.

— У вас что-то стряслось? — пухлогубый мальчишка перестал улыбаться и поправил сумку, болтающуюся у него на плече.

— Нет, не знаю даже… — Бася уже понимала, что хочет выговориться перед кем-то, кто просто выслушает ее, не задавая вопросов, не ведя протокол. — Мы теперь, наверное, бунтовщики. Нарушители федеральных законов.

— Ого! — Кайю посерьезнел. — Если не можешь рассказывать…

— Я могу. — Бася заторопилась. — Только я не все понимаю. Началось все с того, что мой папа придумал как спасти Землю. Он занимался молекулярными репликациями, но и химией немного, для себя. И вот он с каким-то веществом работал, и потом сказал за ужином, что это придумал. Ну, там и формулы… я не помню.

— Круто. — Кайю словно придвинулся внутри монитора ближе. Наверное, реальный собеседник Баси наклонился ближе к камере, а аватар отразил это движение.

— А дядя Войцек сказал, что если Земля покинута, а мы ее ну… починим, то по законам фронтира она будет вся наша. А еще — что Федерация не будет подчиняться мифическому Центру, а вот правительству с настоящей Земли — вполне.

— Ого у него размах. — хмыкнул Кайю и тут же прикрыл рот ладонью. — Ты не подумай, что я…

— Да ладно. — Бася усмехнулась. — Мы тоже так ему и сказали — жирно тебе будет. Но он зудел и зудел про это, и даже нашел себе кучу единомышленников. Они стали проектировать прыжковые челноки на основе спасательных шлюпок. Ты же знаешь, это не то чтобы запрещено…

— Но и не одобряется. — кивнул Кайю. — Практически ни у одной планеты нет межзвездного флота, только местные досветовые корабли.

— Вот. — Бася вздохнула. — На всем Проспере народ тряс дедовыми скафандрами и собирался в поход к Земле.

— Но как, ведь Земля, даже если она выжжена и покинута — все равно запретная зона. Туда никто не летает.

— Это было самое сложное, да. Они запустили компьютерную имитацию поиска, хитро обошли какие-то запреты в программе и стали искать все упоминания о покинутых планетах. За последние полтора столетия. В мувиках, в анимашках, в шутках, в песнях, где угодно.

— Поиск серого камешка на сером астероиде!

— Да, сперва у них был список в дюжину планет, потом осталось четыре или пять. А потом дядя Войцек нашел футболку. Старую-престарую футболку еще из колонистских запасов. Там было изображение нашей галактики, и такая стрелочка как в парке на карте рисуют — вы здесь.

— И это оказалось правильное место? На футболке?

— Ну, конечно там масштаб был ужасный, стрелочка накрывала целую группу планетарных систем. Множество солнц. Тысячи планет. Но дело в том, что в этом секторе у них была только одна подозрительная планета. С более-менее точными координатами. И они стали искать эти координаты отдельно прямо везде, в статьях, в письмах, и где-то нашли упоминание о них, и еще, и еще. И дядя Войцек сказал, что это точно Земля, и надо скорее туда лететь, пока кто-нибудь не перехватил ее у нас. Папа не очень хотел… ну, захватывать Землю. Но остановить катастрофу — да, хотел. Поэтому мы все собрались с ним. Мама, я и моя сестра Сорча. Кроме Ба — это папина мама. Она все называла Войцека с соратниками какими-то скотоэлями и клялась, что обязательно дождется его возвращения и вложит ему ума хорошенько.

— Подозреваю, что через массаж ягодичной мышцы. — усмехнулся Кайю. Бася тоже рассмеялась. Ба не раз рассказывала, каким шкодным мальчишкой рос ее младший, Войцек.

— Ну вот, собственно, и всё. — она пожала плечами. — Мы погрузились в челноки, а папа сказал, что женщины и дети должны быть в спасательных шлюпках все время полета, на всякий случай. Нас, младших, на челноке было трое, и женщин еще человек пять. На других кораблях не знаю. Комплектация челнока двенадцать шлюпок. Если координаты неправильные, то бортовой комп успевает их вытолкнуть в нормальный космос. А шлюпка посылает сигнал бедствия. Мы делали уже третий прыжок, когда моя шлюпка вдруг активировалась и отстыковалась от челнока. Все, что я успела увидеть — как корабли уходят в активную кротовину. Шлюпку отшвырнуло, я потеряла сознание от перегрузки. Пришла в себя на федеральном крейсере охранцев. С тех пор меня все время куда-то перемещают. Наверное, пытаются понять, кто будет с этим всем разбираться — ну, и с колонией, претендующей на Землю, и с постройкой челноков, и со мной, собственно. — Бася перевела дух. Сердце колотилось так, словно она не дышала, пока договаривала.

— Понимаю… — Кайю помолчал, явно переваривая услышанное. — Связи нет, никто ничего не знает. И ты не знаешь, что будет завтра. И… вообще ничего не знаешь.

— Да. — Бася впервые не ощущала желания разрыдаться, только спокойную решимость. — Но я надеюсь!

— Ничего ж не указывает на катастрофу. Кротовина же активировалась. — Кайю говорил медленно и серьезно. — Возможно, это комп твой шлюпки глюканул.

— А если координаты были неверными? — Бася впервые обсуждала с кем-то свои страхи.

— Они просто окажутся в другом месте, рано или поздно они поймут, что Земли там нет. Ну, или…

— Или?

— Им понадобится заправиться. Подойти к какой-нибудь из орбитальных станций. И там они узнают какие-нибудь новости о тебе. И, возможно, о себе. Думаю, что информация расходится все шире.

— Но ведь их не арестуют? Не будут по ним стрелять?

— С какого перепуга? Они же ни на кого не напали. А постройка челноков формально не запрещена. И даже больших кораблей. Потом, у них, возможно, есть что-то очень важное для Федерации — открытие твоего отца.

В этот вечер Бася засыпала с улыбкой на губах. Кайю с планеты Флора — она найдет его когда-нибудь, даже если они потеряются в этой галактике. Она еще никогда не ощущала себя такой… Нужной? Настоящей? «Я влюбилась!» — подумала Бася и снова улыбнулась. Ну и что? Очень даже здорово. Влюбиться в 14 лет — что может быть замечательнее. Перед отлетом она получила от Кайю подарок — механическую музыкальную шкатулочку, крохотную, размером с куриное яйцо, круглую, с торчащим из нее ключиком. Разумеется, Кайю прислал заказ-файл на станционный репликатор. На внутренней стороне крышки было напечатано школьным шифром: «До встречи на Земле!».

На следующей станции Кайю, разумеется, не было. Бася почему-то сердилась на всех, особенно на мальчишек в школьном чате, пытавшихся с ней пообщаться. Карантин на этот раз сократили до недели, в коридорах станции двигалось множество охранцев в униформе. Басю уже не допрашивали и не расспрашивали. Несколько раз к ней забегала бодрая докторица, измеряла что-то, пыталась поболтать «просто так» и приносила витаминные поп-гамми. Бася от лакомства не отказывалась, улыбалась, но общаться не желала. К концу недели, когда ей назначили время следующего перелета, она внезапно поняла: никакого Кайю не было! Она как дура попалась на крючок обычного виртуала. Разумеется, круто написанного, не школьного, скорее всего, а медицинского. Терапевтического. Им надо было… что надо? Ну, во-первых, наверное, проверить не наврала ли она. А во-вторых, видимо, привести ее в нормальное состояние. Пока она в школу не ходила, а рыдала в каюте, разумеется, ей подсунуть виртуала было невозможно. А как только пошла — они быстренько изучили ее повадки, как у мышки лабораторной, и написали специально для нее этого Кайю. Вот и все. «Прош-ла лю-бовь, за-вя-ли по-ми-до-ры!» — ритмично думала Бася, меряя шагами каюту. Откуда к ней привязалось это выражение, она понятия не имела. Из какой-нибудь старой видюхи. «Прошла, прошла, тарам-пам-пам, завяли тыр-пыр-пыр!» — Бася маршировала, больно стукая пятками об пол. Потом внезапно ощутила себя страшно уставшей и улеглась на койку. Интерфейс заботливо приглушил свет. Во сне Кайю улыбался Басе и показывал ей свою странную сумку.

— Видишь, Варенька, меня тут стеклянные бутылки. Я за кефиром пошел. Как же я могу быть виртуалом? — горячо доказывал он на Третьем Всеобщем.

Письмо Бася читала уже в сотый раз. Мамин острый почерк и так-то было вечно не разобрать. А тут она явно торопилась или писала на чем-то не слишком ровном. Буквы прыгали и кувыркались. Но это было лучше всех видеосообщений и чатов во вселенной — этот листок можно было держать в руках, разворачивать, сворачивать, пихать в карман, вытягивать из кармана и перечитывать в любое время. С начала, с середины и даже задом наперед. Потому что самое главное в этом письме — что его писала мама, что она жива-здорова и ждет встречи с Басей.

«… а потом победители конкурса должны были сказать пару слов. И этот мальчик, Кайю, вместо своей математики вдруг рассказал, что где-то в космосе летит девочка Бася, Варвара Заремба, потерявшая своих родных, летит и все еще мечтает найти их и — спасти планету Земля» — Бася уже знала письмо наизусть, но чем еще заниматься, если ты лежишь в противоперегрузочном кресле космического лифта, рывками несущего тебя к поверхности планеты. «Я начала махать этому мальчику, и папа твой тоже замахал руками и побежал куда-то, а Сорча заплакала, только ты ей не говори, что я проболталась…». Бася смахнула какую-то каплю со щеки. Жарко тут в этом лифте! И письмо стало плохо видно почему-то. «… полсотни лет тому назад катастрофа была временно остановлена, но открытие твоего папы позволит полностью восстановить атмосферу…Войцек поругался… полетит домой… будешь учиться в той же школе что и победители… этот мальчик собирается встречать тебя с нами…»

Лифт еще раз дернулся, с громким шипением въехал в решетчатую шахту пневматического торможения и замер. Сквозь облака пара мелькали плиты древнего космодрома, разноцветные машины на колесах, снующие туда-сюда, зеленые деревья за оградой и синее небо. Небо, в которое люди уходили когда-то за своей мечтой. «Иногда к мечте не надо улетать». — подумала Бася, отстегиваясь. — «Иногда к мечте надо вернуться!»

Наталья Ключарева. Вынул ножик из кармана

Первый раз это случилось на уроке труда, в столярке. Они вырезали из дерева, и у Васьки в руках был нож. Очень острый. Этими ножами разрешали пользоваться только под присмотром Сан Паоло.

Острый-то острый, а дерево всё равно не поддавалось. Руки у Васьки уже дрожали, а в животе раздувалась злость. Пока она ещё помещалась внутри, поэтому можно было продолжать делать что-то нормальное, как все. Например, стоять и ковырять ножом эту тупую деревяшку.

Но скоро злость заполнит всю столярку, весь мир, и Васька будет болтаться в ней, как резиновый клоун у новой «Пятёрочки». И не сможет управлять ни руками, ни ногами. Они начнут летать сами по себе, туда-сюда, будто их тоже надувает огромная воздушная пушка.

Чтобы отвлечься, Васька стала рассказывать Славке, что летом они с папой поедут на Байкал к шаманам. А Славка сделала это своё лицо — закатила глаза, выпятила толстые губы — и фыркнула:

— Всё ты врёшь. Как всегда. Никуда ты не поедешь. У твоей мамы денег нет. А папа вообще с вами не живёт.

Васька задохнулась, а рука с ножом застыла в воздухе. Но тут у них над головами загремел гром:

— Василиса и Мирослава! Пальцы себе оттяпаете, трещотки! Это вам не шарфы вязать — серьёзное дело! Ещё одно слово и пойдёте двор мести! Идея ясна?

— Да, мы вообще молчим, Сан Палыч, — протянула Славка приторным голоском, который тянулся и лип, как лизун. — А посмотрите, я правильно делаю?

Сан Паоло, который, кажется, доставал лысой макушкой до потолка, послушно согнулся пополам и принялся крутить в обветренных клешнях так называемый Славкин кораблик, больше похожий на жертву мутации, чем на что-то дельное.

Славка хлопала глазами, как Литтл Пони, и всё лила и лила этот свой сиропчик: «А тут как надо? А покажите, пожалуйста». И Сан Паоло двумя незаметными движениями — раз-раз — взял и превратил жертву мутации в нормальный такой корабль. Этой подлизе оставалось только пошкурить — и дело с концом. А пошкурить любой дурак сумеет.

— А можете мне тоже помочь? — неловко сунулась Васька.

Но голова Сан Паоло уже взлетела обратно под потолок.

— Давай, давай, делай, — прогрохотало оттуда. — Вы сюда зачем пришли? Смотреть, как я работаю, или самим учиться?

Вот всегда так.

— А у Васьки кораблик похож на окаменевшую какашку! — хихикнула Славка, толкая в бок Стёпеля, который пыхтел над своей деревяшкой слева от неё.

Стёпель сдул с глаз фиолетовую чёлку и глумливо ухмыльнулся. Ладно хоть ничего не сказал. А то он может. Но Ваське всё равно хватило.

— Сама ты похожа на какашку! — завопила она. — Болтливую предательскую какашку в тупых розовых заколочках!

— Так всё! — разразился Сан Паоло. — С вещами на выход! Я предупреждал! Берём в чулане мётлы…

— И улетаем, — ввернул Стёпель.

— Кузнецов! Тоже захотел в дворники?

— Не. Я лучше столяром побуду. И токарем. А ещё лучше тик-токарем.

Под общий гогот Васька, сама не понимая зачем, опустила в карман опасный нож. Злость уже была размером со столярку — и двигала её руками, как хотела. Злость вышвырнула Ваську во двор — без куртки, без шапки — и бросила за угол столярки. Всё вокруг тонуло в белёсом тумане. У него не было ни вкуса, ни запаха. Он был никакой. И в нём никого не было. И Васьки тоже не было.

Славка лениво спустилась с крыльца в своей приталенной курточке с блёстками, застёгнутой на все пуговицы. Мётлы она держала на отлёте, будто боялась испачкаться.

— Василиса! — крикнула она голосом директрисы. — Долго тебя ждать? И можешь не прятаться, я вижу, что ты там!

Не дождавшись ответа, Славка выпустила из рук мётлы — и те упали в разные стороны. Некрасиво так, неровно. Злость дрогнула и расширилась ещё немного. Хотя, казалось, куда уж больше. Славка завернула за угол и встала перед Васькой — руки в боки, губы вредной скобочкой.

— Ну и что ты тут…

— Я тебя сейчас убью, — сказала злость и вытащила из кармана очень острый и очень опасный нож для дерева.

— Зарежу, — злость сделала шаг к Славке, и нож стал подниматься.

Васька видела чёрное лезвие, белое горло, торчавшее из разноцветного шарфика. Видела сокращающееся расстояние между этими двумя предметами. Просто видела. И всё. Ничего не хотела. Ни о чём не думала.

А ещё она видела Славкино лицо. Оно вдруг сделалось очень-очень серьёзным. И это было приятно. Но тоже как-то слишком далеко, чтобы почувствовать.

— АААААААА! — заорала, наконец, Славка и бросилась бежать.

Она споткнулась о мётлы, но не упала. Шарфик размотался и болтался у неё за спиной, как хвост у её любимых тупых Литтл Пони.

«Тебе нравится Литтл Пони, а мне — Литтл Биг. Мы разошлись, как в море корабли» — вдруг пришло в голову Ваське.

Она сунула нож в кучу сухих листьев, в самую середину, будто пырнула кучу в живот. Но злость уже сдулась. Руки двигались вяло, без азарта. Очень хотелось спать. И есть.

* * *

Вечером маме позвонили. Васька сразу окаменела над своими нерешёнными примерами и стала слушать.

— Да, привет, Антон…

Нет. Антон. Убирайся вон, Антон. Зачем ты сюда звонишь. И без тебя тошно. Математики хватает.

Антон — это Славкин папа. Но, может, это не оно? Он ведь иногда заказывает маме какие-то тексты для своих сайтов. И платит копейки, как та жалуется. А Славка-мерзавка потом издевается, что у них нет денег… Так пусть твой распрекрасный Антон платит нормально…

Васька сунула в рот контрабандное печенье (в комнате есть нельзя, а сладкое — только на десерт) и написала первую попавшуюся цифру в столбик с ответами. Потом ещё одну, и ещё. И вот уже заполнены все пустые строчки. А мама всё молчит и молчит…

Может, это вообще другой Антон? Которого Васька не знает. Влюбился в маму и звонит. Рассказывает, какая она прекрасная. А она слушает… И улыбается в тёмном коридоре, как девочка… Васька даже на такое согласна, лишь бы не то самое…

Но тут мама вздохнула на всю квартиру и сказала:

— Ну, разумеется, поговорю. Ты думаешь, я с ней не говорила? А толку-то?.. Да, ходили мы к психологу, ходили… А толку-то?.. Спасибо, конечно, но ты ведь платного посоветуешь… Ага, ага… Да, я всё понимаю… Буду копить, спасибо…

Потом наступила тишина. И стояла так долго, что Ваське показалось, она оглохла. А может, и правда, оглохла. Временно. Потому что, как мама оказалась у неё за спиной, она вообще не услышала. И чуть не подавилась печеньем, когда та сказала ей прямо в ухо:

— Вообще ни одного правильного. Ты что издеваешься?

— Это ты издеваешься! — с облегчением огрызнулась Васька. — Лучше бы помогла!

— Что там за история с ножом?

— Откуда я знаю!

— Ох, ну не надо включать дурочку. Мирослава жалуется родителям, что ты ей угрожаешь ножом.

— Ей показалось.

— В смысле? У неё галлюцинации?

— Не знаю. Я вам что врач что ли?

— В следующий раз, когда Антон позвонит, я тебе трубку дам, сама с ним объясняйся. У тебя хорошо получается. Я так не умею.

— Отстань. Я вообще-то уроки делаю.

Мама ещё пару секунду постояла рядом. Сунув руки в карманы джинсов и покачиваясь с пятки на носок. А потом развернулась и молча вышла из комнаты. Лучше бы ударила, честное слово. Как папа.

* * *

Второй раз случился очень быстро. Прямо на следующий день. Кажется, злость научилась быть невидимкой и расти незаметно. Или приходить сразу размером с кита и заглатывать Ваську в один присест, как пророка Иону, про которого им рассказывали на первом уроке.

Они спускались вниз, в кабинет музыки, и на лестнице Славка сказала, что у неё есть жвачка. У неё всегда всё есть. Даже сенсорный телефон. Правда, с трещиной во весь экран, но кого это волнует. Всё равно Славка королева на каждой перемене. Все вьются вокруг, смотрят по-собачьи, и даже Стёпель со своими вечными подколками то и дело взмахивает фиолетовой чёлкой у неё над плечом.

Теперь вот эта жвачка. Ничего особенного. Папа Ваське тоже такие покупает, когда приезжает. У мамы-то не допросишься, конечно. Сплошная химия, то да сё. А Славке родители деньги дают. Она себе, что хочешь купить может. Даже айфон десятый, как она всем хвастает.

И вот стоит эта королева, открывает жвачку. Весь класс вокруг столпился, ждут. А она, как нарочно, ковыряется. Вот прямо приятно ей, что они все дыхание затаили и глядят, как на фокусника в цирке. Будто, когда она эту дурацкую пачку, наконец, доколупает, оттуда слитки золота посыплются или единороги полетят…

На Ваську никто не смотрел, разумеется. Чего на неё смотреть. Ни сенсорного, ни жвачки. А сама она стояла, как привязанная, и тоже смотрела на Славку. Руки эти с накрашенными ногтями. Дёргают и дёргают фольговый язычок, никак подцепить не могут… Футболка с блёстками. Про такие мама всегда говорит в магазине: «Фу, какая пошлость» — и проходит мимо, как ни проси. Кулончик-сердечко на цепочке. Славка ей тоже такой дарила, «в знак вечной дружбы», только он почти сразу потерялся. У Васьки вообще всё всегда теряется. И сменка, и форма на физру. А потом классная высказывает маме, мол, почему у ребёнка ничего нет. А та в ответ: «я не успеваю покупать одежду с той скоростью, с которой она теряет».

«А мне, — бахвалилась как-то Славка, — папа одежду каждый день покупает. Я когда пачкаюсь, мы не стираем, сразу выкидываем».

Когда Васька вспомнила эту дурацкую фразочку, она, наконец, почувствовала, что вокруг — злость. Тугая и непролазная. Будто вся школа наполнена жвачкой, которую жевал какой-то тролль. Васька не могла смотреть по сторонам. Только на Славку. Кулончик. Цепочка. Шея. Такая белая. Из выреза тёмной футболки. Когда-то футболка была фиолетовой, но цвета уже пропали. Так же как звуки и всё остальное. Так же как умение управлять руками. Руки взлетели. Это было не так медленно, как тогда с ножом. Просто — раз! И эти руки уже на этой шее. И сжимают её. Сжимают, сжимают…

А потом всё рвётся. Кто-то кричит. Что-то происходит. Какая-то беготня. Будто вокруг карусель или калейдоскоп. На секунду в этом месиве мелькает фиолетовая чёлка. И глаза сквозь эту чёлку. Испуганные глаза. Васька ничего не чувствует. А потом сразу — очень хочет спать. И есть.

* * *

— Я не знаю, что делать, — говорила мама, а потом снова: — Не знаю, что делать. Не знаю. Незнаюнезнаюнезнаю…

Она сидела за кухонным столом, обхватив голову руками, и выглядела совсем девочкой.

— Да не было ничего! — закричала Васька. — Говорю же тебе — ничего такого не было!

— Не ори на меня!

— Я не ору!

— Ага. Так же не орёшь, как Мирославу не душила. Что, у Борисы Ларисовны тоже галлюцинации?

Мама была сильно расстроена, раз назвала Славку Мирославой. Васька даже не сразу поняла, о ком это. Зато переделать их классную в Ларису Борисовну всё равно не получилось. Тут никакого расстройства не хватит. Язык сам обратно перекладывает. Особенно, когда делать этого совсем нельзя. Например, когда тебя ругают перед всем классом. И надо каяться и, повесив голову, мямлить: «Я больше так не буду, Бори… ой… Лари…» И все уже сдавленно хихикают. А Бориса Ларисовна окончательно выходит из себя и говорит: «Я с вами как со взрослыми людьми, а тут детский сад какой-то!»

— Борисы Ларисовны там вообще не было! Ей Славка наплела. А она всё врёт.

— Там ещё другие ребята были. Стёпа Кузнецов…

— Да они все Славкины фанаты! Рабы! Она им свой сенсорный покажет — и они идут за ней, как зомби! Вот если бы у меня…

Мама заткнула уши. Не очень-то вежливо, честно говоря. Васька уже хотела крикнуть ей об этом, а потом громко хлопнуть дверью. Но тут зазвонил телефон. Мама взглянула на экран, застонала и протянула телефон Ваське:

— На, расскажи ему сама, что Славка всё придумала…

— Совсем что ли? — Васька ломанулась из кухни, больно стукнулась коленкой о стиральную машинку, а потом ещё в коридоре плечом об косяк.

Вот у Славки в квартире много места. Если бы у них с мамой была такая квартира, Васька не ходила бы всё время в синяках.

* * *

Антон потребовал «очную ставку».

— Насмотрелся сериалов про американское правосудие, — сквозь зубы пробормотала мама, когда они с Васькой шли в Парк трёхсотлетия, где у них была назначена встреча.

Васька не поняла, о чём это, но расспрашивать не решилась. По маминому лицу было ясно, что ей сейчас не до сериалов.

Неожиданно мама притормозила у хлебного ларька и купила заварное пирожное. С чего это вдруг? Сама она сладкого вообще не ест. Может, Славку задобрить? Или Антона? Ну, Антону-то таких целую коробку надо. А Славка больше любит сосиски в тесте. Она после школы всегда их покупает в этом ларьке. Сначала одну. Потом царственно вздыхает, закатывает глаза и берёт вторую — Ваське. Хотя та никогда не просит. И вообще предпочла бы заварное пирожное.

Мама сунула пакет с пирожным Ваське.

— На, взбодрись. Сейчас всем будет очень хреново.

— Такие слова нельзя говорить. Забыла?

— Угу. Спасибо, что напомнила.

И всё. Васька представила, что было бы, если бы она сейчас шла с папой. Он бы после такого всю оставшуюся дорогу её ругал. И что она хамит, и что яйца курицу, и что она, вообще, себе позволяет? Правда, с ним она бы и не позволила. А что сказал бы папа про историю со Славкой — даже думать страшно. Наверное, он бы уже не говорил, а кричал. А может, и всё остальное…

Васька поскорее вытащила пирожное и откусила столько, сколько поместилось во рту. На дереве, от которого после подстригания остался один ствол, сидела галка и, задрав хвост, гадила прямо на объявление о спутниковых антеннах, прикрученное к обрубку ржавой проволокой.

Парк трёхсотлетия открыли прошлым летом, когда их городу исполнялось триста лет. Нормальные деревья тут вырастут, наверное, ещё лет через триста. Пока же из земли торчали дохлые прутики, часто даже ниже табличек, где золотыми буквами указывалось их название и фамилия богатого человека, который этот прутик городу подарил.

Славка с родителями была уже на месте. Хотя Васька с мамой, вроде бы, старались не опоздать. Сквозь серую ограду издалека светился разноцветный шарфик Славки и ярко накрашенные губы Тани, Славкиной мамы. Антон, размахивая руками, говорил по телефону.

Васька с мамой подошли и встали напротив Славки и Тани. Антон отключился и тоже вступил в круг. Парк продувался насквозь холодным ветром с реки. Васька, которая, несмотря на уговоры, не надела свитер, начала стучать зубами. Мама тут же принялась разматывать свой длиннющий вязанный шарф, но Васька буркнула: «Мне жарко!» — и на всякий случай отодвинулась подальше.

— Не будем терять время, — начал Антон таким ледяным голосом, что Васька, изо всех сил старавшаяся не дрожать, задрожала ещё сильнее. — Произошли два события, которые нам необходимо обсудить. Но для начала — надо установить, произошли ли они. Поскольку налицо некоторые разночтения. Итак, версия Василисы: «Ничего не было». Я правильно изложил?

Васька смотрела на свои грязные ботинки. Она слышала, что Антон замолчал. И даже догадывалась, что сейчас её очередь сказать что-то. Но не могла ни поднять головы, ни, тем более, открыть рта.

— Всё правильно, ваша честь. Давай дальше, — тихо произнесла Васькина мама.

— Отлично. Переходим к версии Мирославы.

Славка шумно вздохнула и заговорила. Тоже очень тихо. Обычно её голос слышно в другом конце коридора. Васька от удивления даже подняла глаза. Славка стояла прямо перед ней, непривычно бледная и очень взрослая. И обстоятельно, со всеми деталями, докладывала про нож. При этом она неотрывно смотрела на Антона, который возвышался над их маленьким кружком почти как Сан Паоло. Было похоже, будто Славка отвечает перед очень строгим учителем очень трудный урок, к которому очень хорошо подготовилась. Антон кивал, и скользил взглядом по кругу, как секундная стрелка. Когда он дошёл до Васьки, та опустила голову так быстро, что в шее что-то хрустнуло. И дальше она видела только грязь на ботинках.

— Ну, что же, — после Славкиного шелеста голос Антона прозвучал, как гудок поезда. — Василиса, у меня к тебе очень простой вопрос. То, что сейчас рассказала Мирослава, это правда? Или она лжёт?

Наступила тишина. Только ветер свистел в ушах. Васька нащупала в кармане недоеденное пирожное, расковыряла пакет и влезла пальцем в самый крем. Если сейчас они хоть на секунду перестанут на неё пялиться, все вчетвером, можно будет быстренько облизать.

— Мы ждём, Василиса, — напомнил Антон. — Это очень простой вопрос.

— Да, ладно тебе. И так всё понятно, — попыталась встрять Васькина мама.

— А мне вот ничего понятно, — упрямо сказал Антон.

Тут у него, к счастью, зазвонил телефон.

— Наберу через пять минут, — крикнул он в трубку, не здороваясь.

Васька обрадовалась: значит всё это не будет тянуться вечно. Пять минут — не так уж много. Есть надежда пережить. Отмолчаться. Но Антон это вам не Бориса Ларисовна. Он не собирался отставать и спрашивать кого-нибудь другого.

— Да или нет, Василиса. Это правда?

Теперь голос прозвучал так, что прятаться дальше стало невозможно. Голос как будто припёр Ваську к стенке, тряхнул пару раз и рывком поднял ей голову. Прямо за волосы. Как тогда папа.

— Да… — выдохнула Васька.

— Переходим ко второму случаю. Рассказывай, Мирослава.

Славка снова заговорила, уже чуть громче.

Ваське было три года. Волосы никак не хотели расти, оставались короткими, как у мальчишки. И белыми, как одуванчик. Она натягивала на голову колготки и бегала вокруг мамы, распевая «а я девочка с косичками, а я девочка с косичками». Когда мама вернулась из магазина, она сначала не поняла, почему Васька вся усыпана мелкими белёсыми волосами. Потом до неё стало доходить, но тут Васька начала дышать и отключилась, намертво вцепившись в мамину красную кофту.

— Это правда или нет? Василиса! Ты вообще здесь?

Васька кивнула. Второй раз прошло уже легче.

Дальше Антон разразился длинной-длинной речью. Она грохотала и никак не кончалась, как товарный поезд. На вагонах были написаны непонятные слова: «Недопустимо», «абсолютное табу», «никто не имеет права», «инспекция несовершеннолетних»…

Но вот поезд отгремел. И снова молчание и свист ветра. А ещё стук зубов и шуршание пакета в кармане.

— Василиса, может, ты хочешь что-нибудь сказать Мирославе? — предложила Таня.

Обычно у неё очень приятный голос. Мягкий и обволакивающий, как пена в горячей ванне. Но сейчас даже пена была железной. К счастью, Ваське уже много раз приходилось слышать такие вопросы. И она точно знала, что должна хотеть сказать.

— Прости меня, пожалуйста, — еле слышно произнесла она и даже отважилась поднять взгляд.

— Я тебя прощаю, — быстро проговорила Славка и тоже посмотрела на Ваську.

Ваське показалось, что она облилась кипятком. Ей вдруг, правда, стало ужасно жарко на холодном ветру. Она поскорее уткнулась обратно в ботинки.

— Ок. Разговор окончен. Идёмте.

Антон обнял Таню и Славку и повёл их к выходу из парка. Они обе с облегчением прижались к его большому телу. И пошли, как большое шестиногое существо. Васька смотрела им вслед и сосала палец. Крема на нём уже не осталось, но она не могла остановиться. Было уже немного больно. И это успокаивало.

* * *

На первом уроке они молчали. Только иногда переглядывались. На перемене Славка сказала:

— Хочешь посмотреть новый ролик А-4?

Васька кивнула. К концу перемены они уже смеялись над Стёпелем, который сегодня явился в школу с зелёной чёлкой. Ещё не взахлёб, но уже вполне дружно.

* * *

После уроков они подошли к хлебному ларьку.

— Хочешь сосиску в тесте? — спросила Славка.

— Лучше заварное пирожное, — ответила Васька.

— Фу, как ты можешь есть эту замазку, — скривилась Славка.

Но всё-таки купила.

Юлия Асланова. Вот тебе и Паф!

— Максимальный срок — 10 дней. Никаких устройств и достижений из будущего не использовать. Взлом, воровство, причинение телесных повреждений запрещено.

— Вы за кого меня принимаете? — возмутился Леша.

— За выпускника школы перемещений во времени, которому нужно сдать итоговый экзамен на координацию и адаптацию в условиях незнакомого окружения.

Леша вздохнул и кивнул. Профессор продолжил:

— Машина времени находится в подсобном помещении кабинета директора, за одним из шкафов. Тебе нужно попасть в эту комнату, определить местоположение устройства и подобрать код, благодаря которому шкаф откроется. Что развеселило?

Леша сидел и не мог скрыть ухмылку.

— Смешно звучит «Машина времени», по-древнему как-то.

— По-древнему был бы ботик, уносящий за тридевять веков, — профессор даже не улыбнулся. Еще бы, последняя модель научрука выдавала шутки с невозмутимым видом популярного евразийского комика. — Задание понятно?

— Да, все ясно. — Леша поднялся и сложил ладонями голограммный блокнот, где делал записи.

— Точно не хочешь в групповой проект? — спросил лектор. — Ты же все три года работаешь в одиночку, ни одного балла за сотрудничество и координацию в группе.

— Ничего, я как-нибудь без допбаллов, — ответил Леша. Потом улыбнулся лектору: — Вы же знаете, у меня социальная аритмия, мне в группе тяжело.

— Ну да, ну да. Тогда не буду задерживать. У тебя 10 дней.

— Столько мне не нужно. 2–3 дня максимум.

* * *

Леша сидел за последней партой, смотрел в окно и размышлял, как так все получилось. Уже прошло четыре дня, а он не то, что распахнул заветный шкаф, он от этого шкафа как Галактика Пифа от Солнечной системы. Далеко, короче.

Сначала все шло отлично. Он принес в кабинет директора документы на перевод — родители переехали, и вот он, Алексей Ершов теперь доучится десятый класс в этой чудесной физико-математической школе № 24. О которой он много наслышан и даже помнит, что читал про какие-то победы и достижения. Директор с радостью провел Лешу в подсобку, вдоль стен которой стояли шкафы с грамотами, фотографиями и наградами учеников. Восхищенно глазея по сторонам, Леша успел просчитать толщину и размеры стен и определить нужный шкаф. Это был коричневый деревянный монстр, в котором стояли пыльные кубки, статуэтки и даже набор матрешек. В общем, Леша хорошо поработал для начала — оставалось попасть в кабинет еще разок. По собранной информации, в подсобке директор проводил беседы с нерадивыми учениками — и, хотя Леша очень не любил конфликтовать с людьми, другого выхода не было. Он подготовил четыре рабочих ситуации — но вот здесь-то все и пошло наперекосяк.

— Я не буду этого делать, — нудным и усталым голосом ответил он учительнице, которая раздавала задания для контрольной.

— Это почему?

— Не буду и все. Настроения нет.

Учительница была молодая и нервная. Леше понадобилось всего пять минут, чтобы она покрылась красными пятнами и отправила его к директору.

Он с видимой неохотой вылез из-за парты и двинулся к выходу, пряча улыбку.

— Я с ним схожу, Анна Сергеевна. Новенький все-таки, — услышал он вдруг спокойный голос за спиной и замер. Глянув назад, он увидел Петрову с первой парты, которая бодро шагала к нему. Она подошла и повернув дверную ручку, кивнула: — Идем.

Они вышли в пустой коридор и зашагали к лестнице. Петрова шла впереди, спокойная и невозмутимая.

— А ты зачем со мной пошла? — осторожно поинтересовался Леша. — Тебе-то что у директора делать?

— Я ответственная за класс в этом месяце, — непонятно объяснила Петрова. Он неопределенно угукнул. Петрова остановилась и пояснила:

— Это такая… инициатива. Ответственный следит за общим настроением в классе, выясняет, что у кого не так с учебой и вообще. Ищет способы поддержки и помощи.

— И чья это инициатива? — уточнил Леша. Петрова опустила глаза.

— Ну, моя. Я предложила, а все поддержали. Я же тоже новенькая, всего месяц здесь. А в прошлой школе у нас это отлично работало. Вот и сейчас я с тобой пойду и объясню директору, что, возможно, в классе еще не установились дружеские связи, и ты чувствуешь себя неуверенно, поэтому и срываешься.

Леша кивнул и ухмыльнулся. Петрова заметила это и сказала:

— Но я это скажу только после того, как ты сам сначала с директором объяснишься. Может, ты просто лентяй и хам, тогда, пожалуй, я тебя защищать не буду. Я же тебя не знаю совсем.

«А узнать меня времени не будет», — прокомментировал про себя Леша. Вообще, это было даже забавно — какая-то допотопная школьная инициатива.

У директора он извинился и сказал, что не выспался с утра и нервничал, поэтому не справился с собой и резко говорил с учителем. Добавил, что извинится, и больше так делать не будет. Директор покивал и отпустил, Петрова осталась довольна, и Анна Сергеевна тоже — видимо, перед ней редко извинялись.

Казалось бы, все, проехали. Но еще три попытки попасть к директору в кабинет — разбитое окно, завязывающаяся драка и подпущенный вирус на уроке по кодированию — были зарублены на корню. Петрова была рядом, она пыталась помочь, она даже полезла разнимать дерущихся, хотя у Леши все было под контролем.

— Вот чего ты такой деструктивный? — спросила она, потирая лоб, в который в пылу драки все-таки прилетел чей-то рюкзак. Леша шел рядом и молчал. Он решил проводить ее до автобуса, чтобы потом спокойно подумать, как действовать дальше.

— А я знаю, почему, — вдруг остановилась Петрова. Леша закрыл глаза и выдохнул.

— Не уверен, — буркнул он.

— Да. Извини, понимаешь…я за тобой следила немножко. Ну, когда ты домой шел. — Леша напрягся. Ясное дело, у него все было по-настоящему — семья историков, в которой он жил, уже давно занималась исследованиями этого периода. Их сын учился в будущем, так что его никто и никогда не видел. В общем, Леша идеально вписался. Но мало ли…

— Так вот, я заметила, что ты не очень спешишь домой. И с родителями я тебя видела один раз, вы довольно холодно общаетесь.

«Тоже мне, психолог», — начал злиться Леша, но Петрова вдруг заговорила быстрее и словно оправдываясь:

— Понимаешь, ты не думай, я ничего из себя не строю. Просто я вообще только с бабушкой старенькой живу. А мама, она отдельно. Поэтому я понимаю, когда не очень близкие отношения. А хочется, чтобы близкие. Чтобы поделиться можно было — например, про школу, про все, что происходит. И еще, чтобы друзья были — такие, с кем можно придумывать и реализовывать разные проекты. Вот когда у человека идей много и есть, что рассказать, или если он готов тебя выслушать — так здорово с ним общаться!

Это Петрова, видимо, уже заговорила про себя. Но Леша был не против. Злость прошла, и он даже как-то с улыбкой уже слушал ее слова. Она быстро глянула на него и приободрившись, продолжила.

— Я заметила у тебя рисунки на полях — очень классно, машины и дома, я таких не видела никогда. Даже в фантастических книгах, а я много читаю.

Упс. Улыбка подсползла с Лешиного лица.

— И когда сочинение разбирали, у тебя же такие идеи необычные, все ребята сидели, рот открыв. — Петрова вдохнула побольше воздуха и выпалила: — Поэтому мне жалко, что ты все это сливаешь. На драку Костю вызвал, а он же мирный, только из-за этих своих игр и реагирует, а ты по больному. И ты ни с кем общаться не хочешь, хотя ребята готовы, я же вижу. Вот почему так?

Она стояла, слегка раскрасневшись, и внимательно на него смотрела. На лбу у нее нежно просвечивал синяк, и вся она была какая-то вопросительная и искренняя. Настолько, что Леше захотелось ей все рассказать. Не про будущее, конечно, а про себя. Он даже попробовал.

— Я, понимаешь, я не против дружить, просто на это нужно много времени. И другой подход, что ли. А я в своем ритме живу, и когда он у меня в противофазе с чужими, мне становится очень тяжело. Это такая моя особенность, я не выдумаю, для этого даже научное название есть.

— Да, я знаю, — понимающе кивнула Петрова.

— Правда? — удивился Леша.

— Слышала что-то такое про ритмы, — быстро объяснила она. — Что-то типа волновых колебаний, да?

— Нет, — улыбнулся Леша. — Но приятно, что ты хочешь разобраться.

— Хочу, — кивнула Петрова. — А давай мы с тобой какой-нибудь проект возьмем, вдвоем. Вдруг получится?

Леша даже застонал про себя. Но потом подумал, что если это позволит отвлечь Петрову, то можно рискнуть. Тем более, всего пять дней осталось.

— Давай. Только знаешь, что, можно ты со мной к директору ходить не будешь — я сам хочу отвечать за свои поступки. Ладно? Объясню ему, если что, про ритмы и все такое.

— Ну уж нет! Я тебя не брошу, — Петрова упрямо мотнула головой. — У тебя должен быть друг, который тебя поддерживает. Ну, пока все остальное не утрясется.

Вот ведь, Шредер кот наоборот.

* * *

Кстати, проект Женя выбрала отличный. Женя — это Петрова.

Им двоим поручили готовить декорации к фантастическому спектаклю, который репетировали старшеклассники из театрального кружка. Про путешествие во времени, конечно же. Дружба, опасности и космолеты. Вот космолеты Леша как раз и рисовал. Ему даже придумывать ничего не нужно было — адаптировал то, что видел тысячу раз. Старшеклассники были в восторге. Петрова, правда, кривилась немного, и говорила, что надо бы реалистичнее: марсоходы с шинами и инопланетные тарелки. Но Леша ее не сильно слушал — как будто она знает что-то про настоящие марсоходы. Они и не марсоходы, а марсолеты, кстати говоря.

За те два дня, пока Леша мастерил и раскрашивал декорации, он успел пообщаться с ребятами-актерами. Двое учились с ним в одном классе — Марк и тот самый Костя, который в компьютерных играх хорошо разбирался. Оказалось, что и правда хорошо, получше Леши. Костя играл профессора, который пропал во времени, и теперь его команда искала его в разных эпохах. Очень смешно получалось — особенно Леше нравилась часть про будущее, он прямо ухохатывался от каждой реплики.

— Слушай, ты вот смеешься все время, а попробуй сам сочинить что-то, чего еще нет, — рассердился как-то Костя.

— Да легко. Смотри, вот ты прилетаешь на планету, о которой много слышал и всегда мечтал. И встречаешь ее жителя. Ты спрашиваешь:

— Это планета Пиф?

А тебе отвечают.

— Не-е, это планета Паф. Галактики Ой-ой-ой.

И ты такой понимаешь, что детский стишок — это кодировка координат пропавшего корабля-прыгуна, который, оказывается, находится между планетами Пиф и Паф.

— Пиф-паф, ой-ой-ой,

Умирает зайчик мой.

Костя задумался, закивал, но увидев Лешино лицо, раздосадовано цыкнул.

— Издеваешься? Корабля-прыгуна, ага, — и ушел.

Леша пожал плечами — по-моему, отличная шутка, он ее сам на уроке литературы придумал. Он повернулся и тут увидел задумчивое лицо Жени, тихо стоявшей рядом.

— Ловко. Мне кажется, сработает, — одобрила она и пошла следом за Костей.

Леше неожиданно стало приятно.

В общем, дело закончилось тем, что он даже согласился участвовать в спектакле — играть того самого местного жителя, говорившего: «Паф». Не то, чтобы Леша забыл про кабинет директора — он думал про него и усиленно. Но из всех возможных вариантов выходило, что попасть туда можно будет только в день спектакля, когда из подсобки кабинета они понесут реквизит и кресло в качестве декораций. В остальное время кабинет был закрыт, а экспериментировать с плохим поведением Леша не рисковал.

В эти дни они с Женей много времени проводили вместе — рисовали декорации после уроков, репетировали. Ей тоже досталась небольшая роль — бабушки профессора. И она так ее играла, что Леша давился смехом, едва только Женя входила на сцену.

— Как у тебя так живо получается? — спросил он ее как-то. Женя пожала плечами:

— У меня же бабушка, я говорила. Как раз вот такая.

Леша приглядывался к ней все чаще — как Женя убирает прядь волос за ухо, как закусывает губу, когда рисует, или объясняет что-то одноклассникам. Она продолжала свою «работу» — пыталась помочь, сгладить острые углы, подбадривала тех, кому это было нужно, ругалась с теми, кто не понимал полутонов. Он знал ее чуть больше недели, а уже не представлял, как мир вокруг может функционировать без Петровой. Без Жени. От этого делалось страшно и весело, как будто ему разжимали всегда сжатые кулаки и брали за руку теплой ладонью.

— Сегодня тогда после уроков в кафе, поедим, а потом сразу пойдем декорации устанавливать, — Женя налетела на него утром в день спектакля. — Готов? Не страшно?

Леша вдруг ответил честно:

— Страшно. И не готов.

Она подняла брови.

— Леша, ты ли это? Не трусь, твой Паф взорвет эфиры.

День тянулся долго. Леша пару раз прошел мимо директорского кабинета, прикидывая, сколько времени нужно на раскодировку. Хватит ли, получится ли?

В кафе он даже есть не мог — сидел, нервно ковыряя пирожок, пока не раскрошил его по всей тарелке. Женя поглядывала на него исподлобья, и потом не выдержала:

— Да не волнуйся ты, Леша. Все нормально будет. — Она посмотрела на часы, висящие на стене. — Ладно, нам пора за декорациями, Евгений Семенович сказал, что у нас 15 минут.

— Угум, — он попытался улыбнуться, но губы свело, как на морозе. Леша вдруг ясно понял, что вот сейчас, еще до спектакля он уйдет и пропадет в кабинете директора. Потом скажут, что он струсил, сбежал, что даже не попрощался. А потом подключатся «родители» — мол, нужно было срочно уехать. Но он не увидит бабушку профессора, вообще Женю больше не увидит, потому что… потому что так оно должно быть. Попрощаться с ней, что ли.

— Жень, — он и не заметил, как они поднялись по лестнице, зашли в кабинет и уже стояли у открытой двери в подсобку. — Я, знаешь, хотел сказать…

Женя вдруг прислушалась и резко повернула голову в сторону коридора.

— Погоди, меня зовут, — и убежала.

Он стоял перед заветной дверью, открытой, свободной. Уже отсюда он сразу углядел, где прячется кодировка, и даже быстро сопоставил цифры на матрешках, сложив из них длинный математический код. Вот только с места так и не сдвинулся. Прошла минута, другая, в ушах звенело, но он словно прирос к месту.

— Леша, ты почему еще здесь? — Женин голос звучал напряженно. Он обернулся и увидел ее, стоявшую в дверях.

— В смысле?

— Ну… — она подошла ближе и вгляделась в его лицо. Потом моргнула: — Ты же должен декорации на сцену отнести, начало через двадцать минут.

Он словно включился. Зашел в подсобку, выволок реквизит и понес его к двери.

— Погоди, я только закрою, — крикнула Женя, доставая из кармана директорский ключ.

Потом они вместе тащили декорации, и Женя зацепила космолетом кресло, и они свалились в одну большую кучу, нервно хохоча. Так их нашел и отругал Костя, а потом, качая головой, помог донести и установить реквизит все на сцене.

Леша выглядывал из-за занавеса — зал был полон, директор сидел в первом ряду. Когда стихли голоса и погас свет, Костин голос из-за занавеса начал рассказывать удивительную историю, произошедшую с профессором Картошкиным то ли сегодня, то ли вчера, а то ли триста лет тому вперед.

Все пронеслось за одно мгновение. Лешин Паф, вызвавший смех и одобрительные крики; Женина бабушка, сразившая всех; сам профессор, такой же нелепый, как и его фамилия — все удивительным образом сложилось в историю, где говорилось про то, что человек не может быть один. Не должен быть один. И уж если ты не один, то эти твои люди достанут тебя хоть из будущего.

Пока профессор Картошкин благодарил своих друзей, а по зрительному залу мельтешили огни космолетов, Леша посмотрел на Женю. Она стояла в стороне, волосы чуть присыпаны блестящей космической пылью. Увидев, что он смотрит, она прищурилась, словно спрашивала его о чем-то. Только он не мог понять, о чем. Да и времени на это не было.

— Мне пора, — сказал он ей, подойдя поближе. А потом порывисто обнял: — Спасибо.

Она только удивленно посмотрела на него, а он уже спрыгивал со сцены и по боковому проходу спешил к двери. В руках у него был ключ — который Женя положила в карман, закрыв подсобку директорского кабинета.

* * *

— Ну ты, Алексей, даешь! На грани.

— Неправда, у меня еще три часа оставалось, — Леша ввалился в комиссию, держа в руках математический код. Успел, сдал. Наверняка сдал.

Профессор разглядывал видеозапись, потом хмыкнул:

— Если это было продумано, то ты великий стратег. Ну или просто везунчик.

Леша не стал отвечать. Конечно, не стратег, вся его стратегия разбилась о Петрову. А для везунчика он чувствовал себя слишком несчастным.

— Я сдал?

— Конечно, сдал. Еще и недостающие баллы за сотрудничество получишь, — знакомый голос зазвучал откуда-то из-за спины, и Леше на миг показалось, что он забыл закрыть машину времени. Что каким-то образом…

— А, Женя, проходи. — Профессор махнул своей длинной рукой. — Ты, кстати, тоже сдала. Поздравляю!

Леша повернулся. Женя Петрова стояла в дверях и ее светлые волосы чуть отливали глиттером далеких планет. Она улыбалась ему смущенно и вопросительно.

— У меня как раз тема по сотрудничеству и социализации была, нужно было проработать с тремя выпускниками. Правда, получилось только с тобой, — криво улыбаясь, объяснила она.

Леша встал. Он хотел что-то сказать, но в голове крутилось столько всего, что он не знал, с чего начать. Да и не здесь же было начинать. Потом он вдруг что-то вспомнил и расхохотался:

— Волновые колебания, ну ты, Петрова, даешь!

Женя только рукой махнула и засмеялась вместе с ним.

Светлана Андреева. Стеклянный шарик

Ирка в ожидании мамы ковыряла ботинком лед на школьном крыльце и думала, что хуже всего на свете быть пятиклассником.

Болтаешься в середине миров — не ребенок, не взрослый. Только и слышишь со всех сторон:

— Ты уже не маленькая.

— Тебе еще рано!

И все, вообще все, чтобы ты ни делал, тебе или еще рано, или уже поздно.

И дома и в школе — вообще везде:

— Какие куклы, лол, ты уже большая для таких игрушек!

— Не порть тетради, не рисуй на полях, что ты, как маленькая!

— Скрепыши для малышей!

— Какие волосы красить! Ты еще ребенок!

А в школе:

— Не стыдно! Что вы разбуянились, как дети! Это средняя школа! Ведите себя по-взрослому!

— Старшеклассники, пропустите малышей!

И так всегда и так везде.

Ирка с завистью посмотрела на старшеклассниц. Идут домой, красивые, накрашенные, то кучками, то парочками. Гуляют, влюбляются. И никто не скажет — рано вам еще о мальчиках думать! Сами еще дети!

А Ирка о мальчиках думала, хоть и рано. Ну, ладно, не о мальчиках, а о Максиме.

И ничего хорошего в этих мыслях не было. В остальных мальчиках тоже было хорошего мало.

Какая-то параллельная вселенная. Сидят в телефонах, в игры рубятся, дерутся, кричат. А некоторые— Лешка вот, Попов— это еще хуже, чем просто мальчик. Толкается, пинает всех и матные слова еще говорит.

А Макс другой, хоть мальчик. Яркий, веселый и одевается классно и всеми дружит. Макс крутой, а вот Ирка обычная.

И все потому что мама считает, что в человеке должны быть прекрасны и душа, и мысли, а лицо и одежда еще рано. И про мальчиков рано.

А была бы она старшеклассница, тогда все было бы иначе.

Понятно, что Макс на такую Ирку никакого внимания не обращал, хоть и сидел впереди нее за партой. И не знал, чтоб буква М в сердечке на ее пенале — это про него.

И внутри пенала М+И — тоже.

И Ирка ни за что на свете, никому бы это не рассказала. Ну может быть только в восьмом классе.

Ирка пинала лед на школьном крыльце и про все это думала, когда увидела этот марбл.

Он не сверху упал и не выкатился ниоткуда, а просто неожиданно оказался у нее под ногами. Прямо на школьном крыльце, где уже сотни ног прошли.

Ирка сначала по сторонам посмотрела-вдруг он чей-то? Нет, никого не было рядом, а марбл лежал прямо возле ее ботинка — круглый, разноцветный.

Нагнулась, подняла — тяжелый.

Посмотрела — внутри стеклянного шарика застыла бесконечность прозрачного вихря.

Красивый тяжелый марбл с затягивающий вселенной внутри. На раскрытой ладони он, как будто светился, преломляя тусклое зимнее солнце. Прохладный.

Мама потом подошла, а Ирка марбл сразу в варежку спрятала, почему-то не захотелось сокровищем делиться. Даже с мамой.

Шар тяжелый, прохладный, так плотно и удобно лег в руку. И в груди как будто воздуха стало больше, и плечи как будто сами распрямились, и Ирке на секунду показалось, что она сильнее стала и даже взрослее что ли. Как будто из пятого сразу в восьмой перешла.

Хотя кто играет с шариками — малыши.

Вечером Ирка шарик под подушку положила, а утром, как только проснулась, проверила-лежит? И опять в руки взяла удобно, весомо, прохладно, уверенно. И настроение почему-то было радостное, хоть опять снег за окном, мезлость, слякоть и надо идти в школу.

Если бы Ирка маленькая была, то могла бы в волшебство поверить. В сокровища, в потоки энергии, космические лучи, магические шары-во что там еще детсадовцы верят. Но она была не такая глупая, просто счастливая, что шарик у нее такой красивый, такой удобный и есть на что полюбоваться и на перемене, и на уроке украдкой. А сам шарик-ну шарик, хоть его и отпускать не хочется, такой он и красивый и затягивающий.

Она с шариком в кулаке и к доске вышла. И так и рассказала стихотворение, что Валентина Михайловна удивилась: «Ну, Петрова, ты, оказывается, артистка…»

А Лешка Попов тут же крикнул: «Погорелого театра!»

Но она не обиделась, а засмеялась.

На переменах Ирке казалось, что все на нее смотрят, даже старшеклассники и улыбаются. А один верзила из 10 класса даже «Пардон, мадам» сказал и в очереди в буфет пропустил.

И Максим. Даже Максим, как будто ее заметил. Она впервые его взгляд встретила и не отвела глаза, а даже улыбнулась: что смотришь? Не узнал? Да, я такая.

Это был удивительный день.

Иногда Ирке казалось, что она с пестрым марблом в кулаке сама в шарик превратилась, только в воздушный, на веревочке, так легко и весело стало в школе взмывать по лестницам, летать по коридорам.

И на уроках все получалось, вспоминалось, решалось. Как будто она не обычный марбл, а смелость свою нашла и свою силу. Даже голос звонче стал и взгляд увереннее.

И школа как будто не серая, и погода не мрачная, и учителя не злые.

И мысли в голове ясные, солнечные, как весной.

Как будто ты не в пятом классе, а в девятом или даже в одиннадцатом.

А потом…

А потом ее толкнул Лешка Попов.

Не прошел мимо, заметил, что она чем-то любуется и стал приставать. Сначала с обидными словами: «А что у дурочки в кулачке? Петрова — глупая корова, покажи!» А потом разозлился и толкнул. Толкнул зло, обидно, с подножкой.

Ирка растянулась весь рост, пальцы разжались, и круглый стеклянный шарик покатился к лестнице.

— О, мячик! — и Лешка с хохотом его пнул.

Время на минуту встало, и как в замедленном кино Ирка смотрела, как марбл подскочил на бетонной ступеньке, потом еще на одной, треснул и разлетелся на миллион осколков.

Ирка замерла. Оцепенела, забыла, как дышать, а только вдыхала и вдыхала воздух. А потом расплакалась. Прямо сидя на полу. Горько, надрывно, безутешно. Как маленькая. Весь класс возле нее столпился. В школе как будто тише стало.

И вот тогда подошел Максим. Подал руку: «Вставай, не надо плакать. Этот Попов у меня получит!»

И руку не отпустил, а сказал: «Ты в кино ходишь?» Ирка, всхипывая, встала.

В руке вместо прохладного стеклянного шарика была ладонь Максима. Крепкая и теплая.

А в груди что-то горело и распускалось. И опять хотелось летать и смеяться.

На улице заметала метель.

Заплаканная десятиклассница Ленка Дронова выскочила на школьное крыльцо и споткнулась обо что-то гладкое. Нагнулась и подняла стеклянный шарик. Детский шарик марбл — круглый, тяжелый, прохладный. Она смахнула с шарика снежинки и заглянула в глубь его переливчатой вселенной.

Светлана Андреева. Литература

Днем надо спать, а то ночь пройдет бездарно.

Никак не налажу режим. Работа сбивает все циркадные ритмы.

Трудно красить губы, когда не отражаешься в зеркале.

Пригладить волосы — дело минуты.

Дресс-код: юбка-карандаш, три расстегнутых пуговицы на блузке. Ладно, две, все же школа не самое лучшее место для демонстрации декольте.

Сменная обувь красивая и удобная — шесть уроков на ногах.

Скоро звонок, а надо еще дематериализоваться и материализоваться вновь.

Учительская, столы, запах кофе. Коллеги разной степени помятости. Первый урок, темнота за окном.

— Светлана Юрьевна, вы так неожиданно возникаете — я опять не слышала, как вы вошли.

Улыбаюсь.

Звонок ввинчивается в мозг.

Разговоры прерываются. Лица каменеют, стулья отодвигаются, двери хлопают.

Закусываю губу. Шагаю в пропасть.

8 класс. Уже не дети, еще не взрослые.

Первый этап развития. Первый шаг в бездну.

Встают. Тянутся. Падают на парты.

Сегодня Пушкин «Я помню чудное мгновенье».

Разбиваемся на пары.

Я, как кукольник, наматываю нитки на пальцы. От Иванова к Соколовой, от Смирновой к Гвоздеву, от Кирсанова к Лыковой.

Спутанные невидимой липкой паутиной зародышевых еще отношений, которые, как им кажется, никто не замечает, они, бледнея и краснея, плетут канву урока, проговаривая друг другу в лицо — передо мной явилась ты…гений чистой красоты.

Переплетаются влажные от волнения пальцы, опускаются глаза.

Разряжаю неловкость сменой темы.

Это все останется в нас.

Дирижирую классом, тасую колоду — мальчики против девочек.

Застенчивые против смелых.

Чуть приподнимаю робких и чуть гашу самонадеянных.

Школьный метроном отсчитывает минуты музыки урока.

Вы, одетые в школьную форму и вы, нарушители школьного устава — совершенно обнажены передо мной.

Я вижу ваши взгляды, я читаю ваши мысли.

Мои оценки не стоят ничего, ваши чувства стоят для меня все.

Это мой хлеб, это мое вино. Это моя жизнь.

В программе зарубежной литературы Ромео и Джульетта.

У вас в запасе год.

Готовим душу к пиру тела.

Звонок.

Урок окончен.

Все свободны.

Свободна и я.

Полетела.

Реми Эйвери. Луна

— Ты вернешься?

Джек стиснул кулаки. Он не собирался задавать этот вопрос. Думал, что вытерпит, и тогда вечер не превратится в муторное прощание, когда не знаешь, что сказать, что сделать, и нет сил уйти, как не было сейчас возможности удержаться от ненужных слов.

— Нет.

Пальцы впились в ладони еще сильнее, засаднило большой на левой — слишком увлекся вчера, скусывая заусенец. Стало легче и от этой несильной боли, и, как ни странно, от самого ответа. Луна и сейчас помогала ему.

— Слушай, — сдерживать себя он больше не собирался, — Ты ведь могла бы соврать. Хотя бы сегодня. Ну что тебе стоило? Сказала бы: вернусь, конечно, Джек. Мы же обещали друг другу — дружба навек!

— Мы не обещали, — Луна даже не повернулась к нему, так и продолжала искать что-то на уходящем в потолок книжном стеллаже.

— Соврать! Я сказал, ты бы могла что-то соврать, чтобы мне не было так, — он запнулся, не желая произнести вслух слово «больно», — Придумать что-то. Я буду писать тебе, Джек, каждый день, расскажу о всех местах, где побывала, пришлю открытку… Ведь так делают нормальные люди.

Он снова запнулся.

— Прости, я не это имел в виду.

— Отрицание, гнев, — она бросила на стол какую-то книгу в черном переплете, — Торг, депрессия. Ты переживешь всё это, а потом напишешь о нас историю. Напишешь так, что наша мисс Райли описается от восторга, возможно даже буквально. Потом эту историю у тебя купит какая-нибудь независимая газета. Знаменитым ты не станешь, но внимание на тебя обратят. Дадут аванс как молодому подающему надежды автору, и ты сотворишь полный неизжитой тоски роман, читая который, мисс Райли на всех углах будет голосить, что это она на своих уроках пробудила в тебе талант. Обзаведешься толпой поклонниц, женишься на хорошей девушке, возьмешь ипотеку. Ведь так делают все нормальные люди.

Луна так похоже изобразила его рассерженные интонации, что он захрюкал от с трудом сдерживаемого смеха.

— Я серьезно. Это ежедневник, возьми. Пиши в него, каждый раз как заскучаешь, или станет грустно.

— И ты прочитаешь?

— Нет. Но тебе станет легче, или не станет, но в итоге все равно поможет.

Джек молчал.

— О чем задумался?

— О Пискле, — честно ответил он, — Мой воображаемый друг. Появился, когда мне было четыре. Сказал, что его зовут Пискля — ударение на первый слог, как у тебя. Или это я сам так придумал, не помню уже. С ним было весело. Потом он исчез. Я даже не заметил, когда. Мама как-то спросила меня про него. Я сказал, что он уехал в Южную Америку, и живет теперь там. Или это он мне сказал. Потом снился мне иногда.

— Это были хорошие сны?

— Да, просто отличные, всякие приключения. А когда снились плохие, я просил его помочь. И вот как-то раз он сказал — тебе нужна ловушка для плохих снов! Я не знал, что это, как она выглядит, как вообще работает, но сказал папе, что мне очень нужна такая. И он сколотил небольшой ящичек, наклеил на него картинки из Охотников за привидениями. В нем была болтающаяся вперед и назад дверка — мои кошмары должны были попадать через нее внутрь, а когда проснешься, их нужно было вытряхнуть в унитаз и смыть. И представь, я как дурак, таскал ее по утрам в туалет, наверное, до средней школы, а когда вытряхивал, смотрел, не выпадет ли из нее записка — мне почему-то казалось, что Пискля может оставить в ней сообщение.

— Оставил? — Луна спросила так серьезно, будто он семейное предание рассказывал, а не про детские свои завихи.

— Нет, конечно.

— А ловушка? Где она сейчас?

— Не знаю. В гараже, может.

— Если сможешь найти ее, было бы здорово, — задумчиво сказала Луна, — Мне нравится идея о такой ловле плохих снов.

Джек не стал спрашивать, будет ли она оставлять ему в ней записки — не хотел в третий раз за вечер услышать безапелляционное «нет».

— Встретимся завтра после школы? У меня будет час или два.

— Ладно, — он поднялся, — Может, я останусь сегодня у тебя? Могу сказать своим, что ночую у Тома.

Луна не ответила.

— Извини, я…

— Вали уже, — она легонько стукнула меня в плечо. — Ежедневник свой не забудь!

Он так и не смог уснуть. Вертелся в каком-то странном, незнакомом ему ощущении, что надо вскочить и срочно бежать, что-то делать: неизвестно что или неважно что, лишь бы Луна осталась. Тяжелое одеяло, которое он выпросил у родителей, начитавшись в интернете, что оно помогает от тревожности, сегодня не работало. Веки не тянуло вниз, дыхание не замедлялось, словно тумблер управления гравитацией — так он объяснял себе действие одеяла — поломался, и теперь не мягкое тепло укрывало его, а могильная плита придавливала к жесткому матрасу.

Это потому, что Луны больше не будет. Все станет другим, уже начинает становиться — хуже, труднее, тяжелее. Невыносимее.

Он не выносил себя до того дня, как она подсела к нему в школьном автобусе.

— Ты не против? — было видно, что спрашивает она только из вежливости.

Он пожал плечами, давая понять, что ему все равно — решил, что она одна из подружек Софи и сейчас начнется очередной акт представления «Твоя девушка попала в беду, а ты сидишь тут не в курсе».

Такое уже было. То к Софи приставал какой-нибудь чувак двумя классами старше (трагичным шепотом сообщалось, что еще чуть-чуть бы и… — тут закатывались глаза), то ее пытались ограбить: отобрать телефон и все наличные — десять или двадцать фунтов, больше у нее и не бывало, то еще что-нибудь.

Он велся пару раз. Рвался разобраться с Алексом или Дани, но Софи, рыдая, повисала на нем, умоляла не вляпываться в неприятности. Потом он видел, что она как ни в чем ни бывало болтала с ними на перемене, смеясь и кокетничая, и становилось понятно, что она все выдумала.

И что неудавшаяся попытка ограбления — точно такая же ее выдумка, он тоже быстро понял. Если на-то пошло, единственными грабителями в их маленьком городе была его прошлая компания, любимой забавой которой было вынести, не заплатив, ящик пива из магазина на углу. Хозяин магазина, пожилой индус Манохара, даже не дергался — через час кто-нибудь из них возвращался, чтобы оставить на кассе пятерку.

Но Луна больше ничего не сказала. Слушала, что-то в своем телефоне и весь час дороги черкала карандашом в тетради, наверное, доделывала домашнее задание. От ее молчания, от шуршания грифеля по бумаге, ему неожиданно стало спокойно. Он не понял сразу или не заметил, просто мысли в голове, снующие обычно гиперактивными хорьками, вдруг замедлились и расползлись по своим норам спать, а не мучать его. Похожее случалось, когда Джек ездил в машине с мамой. Она начинала что-то рассказывать ему, ее голос становился еще мягче, чем обычно, интонации тоже менялись, и он, погружаясь в транс, переставал различать отдельные слова. Злобные хорьки в его голове тоже успокаивались хотя бы ненадолго.

— Может, поедем обратно вместе? — он не собирался задавать этот вопрос, но рот открылся сам.

— Конечно. Меня Луна зовут, а ты, я знаю, Джек.

Ему совсем не было важно, откуда.

— Почему я раньше тебя не видел? — спрашивал он ее потом миллион, наверное, раз.

— Потому что в нашей школе учится тысяча триста человек, — отвечала она всегда одно и то же, — Одетых в одинаковую школьную форму. Тут себя-то не сразу увидишь, не то что кого-то еще.

Белые рубашки, серые свитера с красным лого школы, серо-красные галстуки, отличающиеся цветом одной из тонких полосок в зависимости от «дома», к которому относился класс. У Луны была желтая полоска на галстуке, у Софи зеленая, у него самого — синяя. Он не видел ничего неудобного этой форме, привык с пяти-то лет. Даже белые носки в сочетании с черными брюками и ботинками — символ протеста против школьных правил — игнорировал. Другие пусть носят, а ему и так хорошо. Но Луна прям бесилась, срывала первым делом и с него, и с себя галстуки, как только они выходили из здания школы.

— К черту эти удавки! — ругалась она, засовывая их в рюкзак, и они шли к реке.

В один из вечеров, когда они сидели на берегу, запивая холодным чаем магазинные бутерброды с курицей, Джек рассказал ей о Софи. Его словно прорвало, но не как плотину, а как зудящую болячку, которая внутри уже налилась до краев гноем, и надо дернуть за коросту — больно, очень больно, но необходимо вычистить там все, чтобы начало уже заживать.

Луна не перебивала его, слушала внимательно, и про постоянные выдумки, и про истерики, и про отчуждение, которым Софи изводила его, если ей вдруг казалось, что он ответил не слишком быстро.

— Большего всего ей нравилось, чтобы я метнулся в Макдональдс, набрал там еды, и привез к ее дому. Зайти мне было нельзя, из-за родителей. Я оставлял все в кустах, и шел на остановку, ждать ее. Однажды просидел там почти шесть часов, а она так и не пришла. Знаешь, сколько раз такое было?

— Знаю, — она смотрела на воду, — Но ты не виноват.

Горячая, щиплющая жидкость поднялась к его горлу, словно до этого он глотнул бензина.

— Это стыд, — Луна всегда умела считывать его состояния, — Ты был влюблен, и делал все, чтобы получить ее внимание.

— Я думал, Софи тоже любит меня. Она так говорила. На день рождения подарила мне альбом, в нем были наши фото, и маленькая анкета, где она сама себя спрашивала, что ей во мне нравится.

— И что она ответила?

— Ну. Разное. Мои голубые глаза. Брови. Что-то еще там было.

— Что-то еще! Ты больше чем голубые глаза с бровями. Я бы могла написать сто пунктов! Хорошо, что у нас нет такого альбома.

Джек так и не понял, возмущение звучало в ее голосе или все же обида.

Больше они об этом не говорили, и вообще все стало как-то хорошо. Тревожные мысли-хорьки не грызли его, в груди не ныло, и даже чувства к Софи, острые, как бутылочный осколок, сгладились, будто обточенные водой Эйвона, куда Луна приводила его, если не было дождя. Внутри больше ничего не ранилось, не кровоточило и не саднило.

И он расслабился. Потерял бдительность, настолько, что расхохотался в голос, когда Луна сообщила, что осталось только три дня до того, как она исчезнет.

Так и сказала — я исчезну.

— Хаха! — потешался Джек, — Ты что ли тихая наркоманка, но родители тебя разоблачили, и теперь отправляют в рехаб?

— Идиот, — Луна кинула плоский камешек, и он заскакал по воде почти до противоположного берега, — Но если перефразировать, то я тихая инопланетянка, родители по мне соскучились и теперь отправляют домой.

— На Альфу Центавра? — Джек все еще ёрничал.

— На Альфу Гончих Псов, дальше налево, — в тон ему ответила Луна, — Какая разница, куда? Я просто хочу, чтобы ты не только знал, что скоро все закончится, но и понял, что это не конец.

Он поверил ей. Конечно, Луна упала с неба, прямо в их среднюю школу, где ее немедленно облачили в форму и придушили галстуком, иначе откуда бы она взялась ужасно странная и понимающая его так, как он сам не понимал себя.

И не поверил тоже. Он сто раз был у нее дома, сто раз здоровался с ее родителями, такими же обычными гуманоидами, как его собственные мама и папа.

Времени и возможности размышлять над парадоксом не было. Только он начинал думать об этом, как хорьки в его голове аж повизгивали от удовольствия в предвкушении искусать его изнутри. И он не думал.

Джек провалился в темноту за полчаса до будильника.

Утром в автобусе Луны не было, в школе тоже, телефон не отвечал. На перемене он искал ее по всем этажам и во дворе. Добежал на всякий случай до магазина, где они всегда покупали холодный чай и бутерброды. К концу дня запаниковал, еле выдержал, пока закончится география, первый выбежал из класса к выходу, словно знал, что она будет ждать его там.

И она действительно ждала.

— Ты где была? Я чуть с ума не сошел!

— Сними уже эту удавку, — Луна ослабила узел у него на шее, — И пойдем.

Они снова сидели на берегу.

— Как это будет? — Джек уставился на носки своих ботинок, крутя в руках серый камень с острыми краями.

— Я исчезну, — Луна ответила так же, как в первый раз, когда сообщила ему об этом.

— Просто исчезнешь, и всё?

— Просто исчезну. Но это не страшно, и я уже тебе говорила — это не конец. У тебя будет твой ежедневник, будет история о нас, будет ловушка для плохих снов в конце концов. Отрицание, гнев и далее по списку тоже будут, но это нормально, это естественное положение дел. Ты должен это понять, Джек.

Она правда просто исчезла. Стояла перед ним и вдруг ее фигура стала плоской, как если бы кто-то незаметно подменил Луну на картонное изображение во весь рост. Изображение это помигивало, а потом начало таять, пиксель за пикселем гас, пока не осталось вообще ничего. Будто и не было.

Больше всего Джек боялся разрыдаться. Еще он боялся умереть от боли, но Луна видимо и это предусмотрела. Брызнувшие слезы были словно из жидкого анестетика. Они текли и текли, а больно все не становилось.

«Можешь забрать меня, пожалуйста?» — написал он сообщение маме, когда совсем стемнело.

Она рассказывала ему что-то, ведя машину, голос ее опять стал еще мягче обычного, интонации изменились на те самые, и Джек погрузился в транс, переставав различать отдельные слова. Злобные хорьки в голове не посмели даже поднять морд.

Сначала он все отрицал. Говорил себе, что придумал Луну, как придумал до этого Писклю, разница только в том, что тогда ему было четыре, а теперь пятнадцать. Потом гневался. Вырезал ножом на своем новом письменном столе все ругательства, какие только знал. Потом торговался неизвестно с кем. Загадывал, что вот, если сделает тест по математике на 90 %, то Луна вернется, но не срабатывали ни 90, ни 95 ни даже 100. В депрессии исписал все страницы ежедневника от корки до корки, а когда места уже не осталось, понял, что больше не может сидеть в душной темноте. Он открыл в комнате шторы, прибрался и даже поменял белье на кровати на свое любимое желтое с веселыми таксами. Заказал на Амазоне большой компьютерный коврик, чтобы закрыть им вырезанную на столе брань. Разобрал старый хлам, что-то выкинул, что-то собрал в коробки, чтобы отнести в гараж.

Ловушка для плохих снов стояла на полке слева от входа. Немного в пыли, но не сломанная, только наклейка с перечеркнутым привидением отошла с одного края. Джек взял ее в руки, такую знакомую, увесистую — сколько раз он таскал ее по утрам в туалет, чтобы смыть в унитаз все кошмары. Внутри что-то перекатывалось. Мышиные какашки, наверное. До переезда в этот дом им пришлось три месяца хранить вещи на ферме у бабушки, и там мыши вдоволь попировали — прогрызли и чемоданы, и коробки. Запах желтоватой трухи, пересыпанной черными засохшими «семечками», в которую превратились некоторые книги, он помнил до сих пор.

Джек приоткрыл дверцу ловушки, подвешенную на двух проволочных петлях. На дне лежал свернутый в трубочку листок бумаги.

«…что доказывает, что предсказания ведьм были правдивы. Макбет так и говорит — две правды прозвучало. В этой цитате использован прием аллитерации, чтобы подчеркнуть серьезное отношение Макбета к тому, что сказали ведьмы…» — буквы почти стерлись, но Джек различил и слова, и почерк Луны.

— Ты не против? — в голове вспыл ее голос и спешный шорох грифеля по бумаге, словно она не успела закончить домашнее задание.

Джек оглянулся. На папином верстаке стояло ведерко со старыми ручками и фломастерами.

«Я не против, Луна», — накорябал он на обратной стороне бумажки, и положил ее обратно в ловушку.

Антонина Малышева. Сплетник

«Сплетник»: узнай, что говорят за твоей спиной! Выслушай всё!»

— Васин, что ты мне за ссыль скинул? — крикнула Мила через пустой зал.

— Это приложение, — голос у Васина был тихий, и сам он сидел, провалившись в куртку, на заднем ряду.

— Что? — Мила собрала резинкой густые волосы, растрепавшиеся после танца, и надела школьный жакет прямо на сверкающее платье. Девчонки из подтанцовки спускались со сцены. — Девчат, спасибо вам огромное! Сегодня все было супер, — повернулась к ним Мила. — Послезавтра нам зал дают с полтретьего, всех жду!

— Ты лучшая, Милаш, — Оксана беззвучно чмокнула подругу в щеку, — зачетный танец. Ты победишь! Ну, пока!

— А куда мне деваться, — мрачно пробормотала ей вдогонку Мила. Она отключила освещение сцены и тоже пошла к выходу. В школьном зале оставался только этот сыч Артур Васин, он стоял у двери и смотрел из-под бровей.

— «Сплетник», — вспомнила Мила, — ну и что за «Сплетник»?

Артур неловко прочистил горло:

— Помнишь, ты сказала про этих, которые судят конкурс? Ты сказала: «Хотела бы я знать, что они там для меня готовят за вопросы».

— Ну?

— Ну вот это приложение установи. Сможешь слушать, что про тебя другие говорят. И что пишут друг другу в сообщениях — тоже.

— В смысле? — Мила достала телефон в сиреневом чехле и занесла палец над ссылкой.

— Оно работает через соцсети, — принялся объяснять Артур, — это очень умная нейросеть. Определяет круг контактов, быстро вычисляет, когда речь идет именно про тебя…

— Оно разговоры, что ли, записывает? — перебила Мила.

Артур кивнул, быстро оглянулся и понизил голос:

— Оно, конечно, делает запрещенные вещи. Подслушивает. Поэтому его так просто не скачаешь. Со спецслужбами там связано, короче. Но для тебя я скачал.

— Бред, — протянула Мила. Хотя Артур — тот еще хакер, хиккарь, от него всего можно ожидать.

Артур покачал головой:

— Ты с ним осторожнее. Все сообщения надо слушать обязательно! Эй, подожди, — Мила заперла зал и зашагала по коридору, Артур догнал и коснулся рукава ее радужной шубки, — Обязательно слушай все до конца! Если не послушаешь в течение пяти секунд — приложение сработает в обратную сторону.

— Как это? — очень равнодушно спросила Мила.

— То есть всем разошлет то, что ты про них в последнее время говорила.

— Слушай, Артурчик, — Мила с прищуром оглядела его. — Ты, конечно, молодец. Но с чего это ты вообще такой добрый ко мне? А?

Артур пожал плечами:

— Мы же типа это… Все тебя поддерживаем. Чтобы королева школы была из нашего класса и все такое.

— Ага, и воруем секретные проги для нее, — засмеялась Мила. — Ну ладно, уговорил, дома гляну!

На самом деле такое приложение было ей нужно, ой как нужно. К конкурсу «Королева школы» она должна быть готова на двести процентов! Иначе мама не переживет. В прихожей Мила торопливо скинула шубку и панаму, установила «Сплетник» и нажала на значок. И ничего не произошло. «Здесь появятся сообщения, если кто-то будет говорить про вас», — было написано сверху.

Мила хмыкнула и пошла в ванную. Когда она обедала, смартфон вдруг как-то незнакомо тренькнул. «Сплетник»! Холодеющим пальцем Мила ткнула в сообщение.

— А у меня была подружка Мила в детском саду. У нее были такие волосы классные! Мы играли, что она принцесса, а я — служанка, и нас обеих это устраивало. Я ей такие прически делала, воспетки потом весь сончас распутывали!

Мила застыла с ложкой у рта. Незнакомый голос. Кто это? Замелькали какие-то стертые картины из снов, из детства: запах горошницы, кабинка с цветочком, дворец принцессы из мягких модулей… Да, у нее была служанка, как же ее звали-то?.. Мила снова включила запись. «А у меня была подружка…» Точно, Оля Головчук ее звали. Нет, этого не может быть. Бред какой-то!

Мила быстренько нашла Олю вконтакте, добавила в друзья. Та написала: «О, привет, Мила. Как раз только что тебя вспоминала!» Значит, все правда?

«Сплетник» до вечера откликнулся еще пятью сообщениями. И все это было немного не то, что ожидала Мила. Девчонки, с которыми отрабатывали номер, сообщали родителям про репетиции. Ева, её главная соперница на конкурсе «Королева школы», кому-то перечислила имена всех участниц. Двоюродная бабушка из Хабаровска спрашивала кого-то, в каком классе Мила. Одно сообщение Милу возмутило: классная руководительница, историчка Надежда Сергеевна, жаловалась: «Как меня утомляет Мила эта, выскочка… Сколько самомнения…»

— И вам того же, Надежда Сергеевна! — на всю комнату сказала Мила и стала яростно тянуть шпагат, обдумывая план мести. А ведь ходит в любимицах у нее! «Ой, Милочка у нас отличница, а не сделать ли тебе проект…»

Маме Мила про приложение не рассказала. Только поцеловала ее, как всегда, и порадовала своими успехами.

С тех пор Мила почти не вынимала из уха беспроводной наушник, тем более густые волосы хорошо его прятали. Отвечая у доски, она слышала, что шепчут о ее туфлях на последней парте. На йоге вдруг вздрагивала от крика: «Школота тупая решила за политику поспорить!» — ноунейм из интернета про ее коммент, который, кстати, казался Миле очень рассудительным. А порой выплывало радостное, забытое: добрые воспоминания далеких людей. Маминой подруги из другого города, друзей из лагеря…

Мила стала осторожней. Задания по истории игнорировала. С Артуром они только кивали друг другу с понимающим видом. Артур и раньше ее пугал: серьезный, пухленький, молчаливый — таких она не понимала. И сейчас порой думала: а вдруг Артур сам генерит все эти голосовухи и ржет над ней? А вдруг слушает все сам? Или сольет ее каким-то загадочным службам? В общем, хорошо бы удалить этот «Сплетник» на всякий случай, но нет, не сейчас.

То и дело Мила ловила себя на том, что не обсуждает с девчонками, сколько весит Оксанка или что-нибудь такое. А вдруг сработает в обратную сторону?

— Ты стала какая-то молчаливая, — заметила Оксана.

— Я сосредоточилась на конкурсе, — отшутилась Мила.

Конкурс и правда не давал продохнуть. Репетиции, примерки, натаскивание на интеллектуальный тур. Собрав последние силы, она постила что-нибудь актуальное в «Тик-ток» и неизменно получала комментарии: восхищенные — под постом, язвительные — в «Сплетник».

Однажды пришло необычное: «Помнишь, говорил тебе про Милу Морозову? У нее такие глаза зеленые. Разглядел! Я восхищаюсь ею, изумительной красоты девушка!» Подслушивать такое было неловко, но больше Милу поразило другое: этот поклонник странно говорил, как по книжке. Но голос приятный…

И даже вроде бы романтично. Мила стала прислушиваться к незнакомым одиннадцатиклассникам, но никто из них не разговаривал так. Но вскоре ей стало не по себе. «Сегодня видел Милу во дворе. Она идет, освещенная фонарями, и тени разлетаются от ее фигурки по сугробам, как стрекозиные крылья…» Оказывается, он ходит за ней по двору, он не просто видит ее в школе — следит!

Мила стала нервно оглядываться. Ее начали пугать новые сообщения. Она старалась молчать на уроках и больше не выкладывала ничего в соцсети: не хотелось слушать новые сплетни и вздрагивать, думая, не «тот» ли это.

— Слушай, — она подошла на перемене к Артуру, — А можно проверить, кто говорит эти вещи про меня?

— А что, любопытно? — хмыкнул он.

— Вообще-то — страшно, — нахмурилась Мила. — меня какой-то придурок преследует.

— Так, — Артур как-то сразу подтянулся, — удалить приложение?

— Ага, чтобы я так и не узнала, кто он? Нет уж. О, смотри!

Пришло новое сообщение — тот самый бархатный голос. «Душа моя, в этой школе учится красавица Мила! Подожди меня у входа, я быстро».

— Господи, — прошептала Мила. Артур схватил ее за руку:

— Пошли!

Мила все поняла: придурок где-то близко, и они идут ловить его на живца. Накинув одежду, они помчались к ближайшему магазинчику. У входа сидел лабрадор, привязанный поводком. Артур кивнул на собаку:

— Ждет у входа. Это с ним, поди, твой сталкер разговаривал?

Они вошли в магазин, и знакомый баритон настиг их прямо у кассы.

— Девушка, а где у вас бананы?

Нет, это не из наушника, это вот он стоит, живьем, ее преследователь: седой старикашка. Кажется, Мила его видела, он живет в соседнем подъезде. А сейчас смотрит ей прямо в глаза, так смотрит, что сразу ясно — он это.

— Здрасьте, — прошептала Мила.

— Барышня, — старик расплылся в улыбке, — давно хочу вам признаться: вы стали для меня музой! Я художник, и любуюсь вами, как произведением искусства!

Но тут Артур выступил вперед и сказал необычайно для себя громко:

— Только попробуйте еще раз подойти к ней! И обсуждать ее со своей собакой. Я… Я вас…

Мила не дослушала: она побежала в школу. В зал, надо в зал, там все уже ждут ее.

Девчонки смотрели на Милу вопросительно. Она упала в кресло и расплакалась. Вокруг заахали, накинулись с расспросами.

— Ничего… — выдавила Мила, — я выйду на минутку, а потом начнем репетицию.

Но не успела она выпить воды за дверью, как в наушнике тренькнуло, и раздался свистящий голос Оксаны:

— Разнервничалась, нежная! «Ах-ах, как мне все надоело»! Ничего, выступит как миленькая. Ей иначе мать башку открутит, она сама говорила.

Мила взревела и ворвалась в зал.

— Меня никто не заставляет! — заорала она. — Я сама хочу выступать! И вас никто не заставляет участвовать в моем номере. Кто не хочет — валите отсюда!

— А подслушивать нехорошо, — прошипела Оксана и в самом деле ушла.

Они репетировали без Оксаны допоздна, а вечером опять сыпались сообщения, целый вал: девчонки обсуждали сегодняшний срыв и завтрашний конкурс. Порадовало только одно: художник замолчал, да и Артур написал: «Не бойся, я его припугнул». И Мила не боялась.

На следующее утро историчка вызвала ее к доске — могла бы понять, что ей не до того за несколько часов до конкурса. Но надо же было разобраться, почему Милочка нахватала двоек! Как назло, ответ в голову не шел, да еще прямо тут, у доски, пришло сообщение:

«Милочка у меня просто золото, — это мама. Мама?! — Она моя гордость. Я не заслужила такую девочку, — Мила стояла у доски, не слыша вопросов классной. Мама никогда не говорила такого ей в глаза. — Только не жалеет себя… Все конкурсы красоты… Кому что доказать хочет? Как бы с ней поговорить об этом… Мы совсем друг друга не слышим…»

Тут наушник грубо выдернули из уха:

— Совсем уже! — вскричала классная. — Я ее спрашиваю, а она заслушалась!

— Отдайте, — взмолилась Мила.

Но Надежда Сергеевна взяла с парты ее телефон и положила на стол вместе с наушником:

— Отдам после уроков!

Мила стояла, как в тумане, и видела, как на экране всплывает новое уведомление. Пять секунд! У нее пять секунд. Она сделала несколько шагов к столу, рассерженная учительница встала на пути. Сообщение загорелось красным… И вдруг у всех зазвонили телефоны. Разом! Весь класс потянулся за ними, и Мила услышала свой голос. Как она говорит о каждом — и чаще, конечно, говорит не самые приятные вещи. «Ой, да она по Семакову сохнет… Классная со мной носится…» Мила не стала слушать, выскочила в коридор без вещей. Она сбежала на улицу, и ей казалось, что школа гремит ей вслед ее же словами, грубыми, жестокими. И мама, наверное, что-то слушает сейчас. И Артур…

Мила остановилась у своего детсада, прошла за игрушечную калитку, села в песочнице. Вот бы Оля Головчук пришла заплести ей косички…

Когда Артур нашел ее последам, ее совсем завалило снегом.

— Слушай, — говорил он, запыхавшись, — я тебя обманул! Я не взламывал никакие секретные штуки. Мне дала эту ссылку Ева из «Б» класса.

— Моя соперница… Бывшая, — усмехнулась Мила.

— Она хотела, чтобы ты не участвовала в конкурсе, — кивнул Артур. — Знала, что я обязательно поделюсь с тобой… Потому что я… Мне…

— Да все понятно, — грустно усмехнулась Мила.

— Пошли, а? — Артур сел на лавочку рядом с ней. — Ты же станцуешь свой танец? Он классный!

— Но мне уже не выиграть… И все от меня наслушались… всякого.

Артур пожал плечами:

— Да какая разница?

И они действительно успели на конкурс. Девчонки все разбежались, и привести себя в порядок не было времени, но Артур — бывший скромник — предложил стать ее подтанцовкой, и они исполнили самый безумный танец в истории конкурса. И Миле казалось, что танец продолжается, когда вдвоем они шли под снегопадом домой, и счастливая Мила кричала в телефон:

— Алло, мама? Я заняла последнее место!

А мама отвечала:

— Ну вот и слава Богу.

Лариса Кириллина. Рождение поэта

«Ррэоо». Примерно так звучало имя существа, устроившегося рядом со мной в понедельник на уроке всемирной литературы. В нашей межпланетной школе каких только учеников не бывает. С предыдущим соседом, мохнатым Угуко, похожим на гигантского муравьеда, я даже подружилась, хотя общаться мы могли только при помощи лингвочипа: Угуко не мог произносить человеческих звуков, но всё понимал и вообще был умницей. Но его маму перевели работать в другую галактику, и вряд ли мы ещё когда-то увидимся. А вместо него в классе появилось… вот это.

Я не поняла, какого оно вообще пола. В рептилоидах я разбираюсь неважно; по космобиологии у меня с трудом натянутая четверка. К тому же это нечто было не чистым рептилоидом, а чем-то вроде дракона или птеродактиля. Перья переходили в чешую, переливавшуюся всеми оттенками радуги. По-своему это было даже красиво. Под грозным изогнутым клювом виднелся фиолетовый гибкий язык с раздвоенным кончиком. Крылья были аккуратно сложены, так что об их размахе судить было трудно. Но взгляд оранжевых глаз с продольными зрачками показался мне совершенно не хищным, а немного испуганным. Ещё бы не испугаться, когда класс полон инопланетных созданий, и все пялятся лишь на тебя. Большая часть учеников принадлежала к человекообразным, но был один бескрылый пернатый, Кур-Чин-Чин, две козлоногих сестрички, Майя и Кайя, инсектоид Жумажу и похожая на стрекозу сильфида Валли. Наверное, все мы казались пришлому существу не менее странными, чем оно нам.

Наша учительница, Сара Гомес, которую мы звали просто Маэстрой, представила классу новенького. Судя по тому, что сказала Маэстра, он был всё-таки мальчиком. Звали его действительно Рэо, мне не послышалось. Прилетел он на станцию недавно, из карантина вышел только вчера и пока ни с кем еще не познакомился. Поэтому нужно помочь ему освоиться в школе и ввести в курс дела. «Юлия», — обратилась она ко мне, — «Ты по моему предмету отличница, лингвистика тебе дается легко, так что ты объясни Рэо, что к чему. Это будет твоим домашним заданием».

Отказ, похоже, не подразумевался. Но мне самой было даже интересно поговорить с этим драконодактилем.

Начался урок. Курс всемирной литературы включал очень много чего интересного. Мы изучили сказание о Гильгамеше, музопоэмы династии Тинь, правившей в созвездии Лебедя миллион лет назад, марсианскую эпиграфику, открытую археологами совсем недавно и содержавшую искуснейшие пиктопалиндромы, а также, само собой разумеется, «Одиссею», которая в эпоху межпланетных путешествий приобрела необычайную популярность и пользовалась успехом даже у мыслящих муравьедов вроде Угуко и одноглазых гоминидов, особенно близко к сердцу принимавших судьбу Полифема.

И вот настал черед Шекспира. Маэстра рассказала о том, что личность Барда так и осталась загадкой, но это неважно, поскольку главное — созданные им произведения. Мы посмотрели сцены из некоторых драм, познакомились с сюжетом трагедии «Гамлет» и прочитали строка за строкой монолог «To be or not to be». Благодаря лингвочипам староанглийский язык доставлял не больше проблем, чем древнегреческий, ретрокентаврианский или неотаукитянский. С произношением, конечно, у нас бывают курьезы, но, с другой стороны, кто может знать, какой была фонетика у британцев начала шестнадцатого века?.. Может, они тоже присвистывали и чирикали, как Кур-Чин-Чин: «Чю чви ор ночь чю чви».

На дом Маэстра задала то, что, видимо, считала более доходчивым и увлекательным: «Ромео и Джульетту». Я-то давно эту пьесу знала, мы ставили ее в школьном театральном кружке в позапрошлом году, когда мне было как раз тринадцать лет, как Джульетте, и я всё время примеряла на себя ее слова и поступки. Пожалуй, мне даже хотелось бы сильно влюбиться, но только не насмерть… Мне тогда нравился Карл-Маркс Ризеншнайдер цу Штуппах фон Волькенштайн из восьмого класса, а он смотрел на меня как на мелочь и набивался в приятели к своей однокласснице Фатиме, игравшей роль синьоры Капулетти.

После занятий мы с Рэо устроились в уютном уголке под фитолампой среди процветавших в искусственном климате голубых суккулентов с Харибды-2013 — гордости нашего преподаватели биологии, Су-Квакенедры, уроженца этой далекой планеты.

— Приятно есть мне очень изучать непонятное, — проговорил Рэо на довольно разборчивом межгалактическом. Грамматика только у него была диковатая, но такое не редкость у всех, кто учит языки с лингвочипом. — Имя твое Юла, самка гуманоида, радостно знать.

Я не могла удержаться от смеха:

— Рэо, друг, учти, что у нас не принято называть собеседника самцом или самкой! Это звучит оскорбительно.

— Извинение необходимо, но объяснение тоже, — кивнул он и завилял кончиком упругого хвоста. — Почему научные факты нельзя говорить?

— Потому что эти факты относятся лишь к физиологии. Наше общество устроено более сложно.

— Как правильно, высокоглубокопочитаемая Юла? Повелительница, командора, другиня?

— Да нет, зачем так торжественно! В классе — девочки и мальчики, или девушки и юноши. Взрослые люди бывают женщинами и мужчинами, но взрослых как раз нередко называют по их профессии. Сара Гомес — учительница, Маэстра. Моя мама — доктор, она лечит людей. Папа — консул Земли. Он выдает визы и помогает землянам вернуться на родину, если у них возникают проблемы. А твои родители чем занимаются?

— Не имею такой информации, — удивленно ответил Рэо. — Направлен я для обучения по приказу Мудрейших.

Конечно, мне было бы очень интересно узнать, кто такие Мудрейшие, но Маэстра велела пройти с Рэо пьесу Шекспира. Чтобы он уяснил хотя бы сюжет и мог бы его кратко пересказать на зачете.

А вот тут меня подстерегали сплошные засады. Рэо, при всей своей деловитой разумности, совершенно не понимал смысла драмы. О том, что гуманоиды бывают придирчивы в выборе половых партнеров, он уже знал, хотя это само по себе выглядело в его мире странным. У них на планете, которую мы называем Орифия, самки совокупляются с кем угодно, и чем больше партнеров, тем лучше для выживаемости яйцекладки. И какое могло быть дело взрослым до сексуальных игрищ молодняка, он уразуметь совершенно не мог. Драконодактили Орифии были вынуждены приложить свой интеллект к развитию технологий, позволивших им выйти в космос, лишь по насущной необходимости: звезда, дававшая жизнь планете, неуклонно развивалась в сторону взрыва и превращения в сверхновую, и нужно было, пока не стало поздно, искать возможности сохранить популяцию. Межпланетная станция рассматривалась лишь как промежуточный пункт; здесь не было условий для привычного орифийам способа размножения. Рэо с его талантами был выбран на роль будущего дипломатического представителя Орифии, но ему обещали регулярно присылать для оплодотворения самок, путь которых лежал в созвездие Волопаса, где отыскалась планета, похожая на их родную по климату и населенная рукокрылыми мармозетками средней разумности.

В общем, сидели мы под голубыми суккулентами долго, и разговаривали обо всём сразу. О старинных обычаях и предрассудках землян, об устройстве общества драконодактилей, где конфликт Монтекки и Капулетти был попросту невозможен, о разных идеалах красоты — и наконец, о счастливой способности к анабиозу, наличие которой могло бы спасти юных глупых героев Шекспира от самоубийственного конца. Роль патера Лоренцо также осталась для Рэо полной абстракцией. Драконодактили Орифии не верят ни в каких богов и соответственно не имеют жрецов и священников. Мудрейшие — это скорее ученые, управленцы и политтехнологи, и все их решения и советы основаны на абсолютно рациональных мотивах и предпосылках.

Наконец, у обоих нас засосало под ложечкой, и мы простились, отправившись обедать — Рэо питался, как он объяснил, живыми моллюсками и рачками, а я, естественно, обычной человечьей едой в космическом исполнении, то есть восстановленной из сублиматов и выращенной в теплицах.

Потом были и другие внеурочные беседы. Мне стало казаться, что Рэо нарочно делает вид, будто не понимает материала, чтобы просто поговорить по душам. Мы обсуждали с ним то Евангелия, то «Фауста» Гёте, то героические саги покорителей планет Фомальгаута, то странные совпадения между брачными песнями черного дрозда и глоссолалической поэзией соплеменников Кур-Чин-Чина.

В классе над нами уже начали подшучивать, но я не придавала этому никакого значения. Мне просто было интересно общаться с Рэо. К его внешности я привыкла, да и кого на межпланетной станции можно удивить необычным видом? Профессор Су-Квакенедра, к примеру, похож на огромную сороконожку, привставшую на дыбы — ну и что? Он же не плюется в нас ядом, хотя мы знаем, что вообще-то он может.

Экзамены мы сдали благополучно. А дальше надо было решать, что со мной делать. Маэстра рекомендовала моим родителям не тратить времени на общую школу и сразу отправить меня в колледж космолингвистики, расположенный на Ипсилоне в созвездии Андромеды. С точки зрения землян — глухомань несусветная, куда нет никакого прямого транспорта. Но представителям других миров это место оказалось удобным, и Ипсилонсий колледж считался лучшим из всех существующих, поскольку предполагал богатейшую практику.

Я подумала, попереживала, поплакала, попсиховала — и согласилась. Другого такого шанса мне, быть может, не выпадет никогда. Осваивать языки и всё, что с ними связано, нужно в детстве и юности. Лет через пять мой мозг утратит нынешнюю способность играючи схватывать и перерабатывать немыслимое количество информации. Наверстать упущенное не получится, можно будет лишь развивать уже имеющиеся навыки. Не уеду — что меня ждет? Обычный университет на Земле? Оттуда потом никуда не вырвешься. Опять же, после учебы настанет время обзаводиться семьей или хотя бы потомством, а это резко ограничит возможность свободно странствовать между мирами. Смогу ли я быть счастливой без этого? Не уверена. На Земле я очень давно не была, зато Космос — мой дом. В школе нас приучили мыслить межгалактическими категориями.

Конечно, страшно жаль расставаться с родителями, они у меня замечательные. Только разве они не такие же сдвинутые на своей работе, как я на космолингвистике? Им повезло, что у них была я, и потому их отправили на станцию всей семьей. Ну, может быть, и мне когда-нибудь повезёт. Смогу приехать к ним на каникулы, или в отпуск, или они наведаются на Ипсилон. Дико далеко, безумно дорого, адски сложно из-за необходимости погружаться в криогенную спячку, но летают же как-то туда другие — с пересадками, кружными путями, с соблюдением множества трудновыполнимых условий…

Мы решились. Отправили документы и получили ответ: да, место есть, стипендия гарантирована. А значит, гарантировано мое будущее. Специалисты по космолингвистике ценятся везде высоко, работа — интереснее некуда, и в любом из миров они неприкосновенны наряду с дипломатами или царственными особами.

Я простилась с одноклассниками, устроив им вечеринку с танцами и угощением. Рэо не танцевал, но ритмично бил хвостом по полу и взмахивал крыльями в такт музыке — неважно, человечьей или инопланетной. Кур-Чин-Чин пел свои свиристящие песни, Майя и Кайя задорно отстукивали чечетку копытцами в парах с Питером и Ясухиро, шестирукий инсектоид Жумажу не отходил от вазы с приторно пахшими цветофруктами, сильфида Валли порхала над полом, увиваясь вокруг нашего вечно угрюмого математика ван дер Эдена… Я старалась быть примерной хозяйкой, следя, чтобы всем было весело, чтобы еда и напитки не иссякали, и чтобы никто не был обделен вниманием — прежде всего, наши учителя, которые не решались резвиться вместе с учениками, и чинно беседовали в сторонке с моими родителями. Подходя к каждому, я благодарила наставников за полученные от них знания или за снисходительность к моим упущениям. С физикой и химией, честно признаться, у меня всегда было плохо, хотя астрофизика мне нравилась.

Всё, школьное детство закончилось. Мои вещи отправили в космопорт. Чтобы я не слишком нервничала, мама дала мне сильное успокоительное. И в ночь отправления — а стартовали мы ночью — я действовала как сомнамбула. Куда-то ехала, шла, что-то кому-то отвечала, сдавала какие-то документы, позволяла погрузить себя в капсулу… Мне в какой-то момент сделалось безразлично, проснусь я потом или нет. Последнее, что мелькнуло в моей затуманенной голове — Джульетта с флаконом снотворного.

И вот настал момент пробуждения. Я постепенно почувствовала тепло. В ноздри хлынул воздух, незнакомый мне по составу, бодрящий и будоражащий. Капсула осветилась мягким сиянием. Я открыла глаза и обнаружила, что лежу, вся увитая нежным коконом, словно бабочка, готовая к вылету.

Люк открылся, за ним появились лица сотрудников медицинского центра — я знала, что всем, прибывшим из других миров, надлежит провести некий срок в карантине. Один из медиков был человеком, другой гуманоидом с зеленоватой морщинистой кожей, но это меня нисколько не удивило. Они помогли мне выбраться наружу и переместили в бассейн, где мой кокон просто растаял и смылся. Было стыдно оказаться перед чужими совсем обнаженной, однако я внушила себе, что стесняться перед учеными просто глупо. В бассейне я размяла все суставы и мышцы, и оказалось, что плавать мне легче, чем ходить по твердой поверхности. Пока я плескалась, принесли комбинезон с удобным экзоскелетом. Вскоре я снова была на ногах, хотя сама смеялась своей неуклюжести после долгого перелета.

Мне дали немного питательной полужидкой еды и отправили отдыхать в «питомник» — так здесь называли оранжерею, в которую выходили каюты новоприбывших.

Первым, кого я увидела под раскидистым деревцем вроде колючего фикуса, был Рэо.

— Ты?!

— Юла… Много счастлив видеть тебя!

— Рэо, но как?!

— Попросил Мудрейших послать меня в колледж. Мои баллы хорошие, Маэстра Сара хвалила очень.

— А на станции вместо тебя кто будет?

— Прислали самку… извини, девушку. Нашу. Я ее оплодотворил. Яйцекладку потом переправят в подходящее место. Мой долг исполнен, Мудрейшие рады. Космолингвисты тоже нужны, не только потомство.

— Но здесь ведь, наверное, нет никого из твоих…

— Мне нужна только ты. Я… люблю тебя, Юла.

— Ты с ума сошел, это ведь невозможно!

— Извини. Надо было раньше спросить. Если ты меня ненавидишь, то лучше я просто умру.

— Рэо, зачем эти крайности? Вовсе не ненавижу… Ты мой друг, я рада тебе… Но пойми же, мы биологически не совместимы!

— Да, понимаю. Неважно. Я хочу быть близко к тебе. Смотреть, разговаривать, вместе читать. У вас, людей, все беды бывают оттого, что они хотят иметь другого в полной власти. А у нас не так. У нас каждый сам по себе. Но зато и нет той любви, про которую сочинил ваш Шакеспеар.

— Ах, так это Шекспир виноват…

— И другой ваш словотворец. Я забыл, как зовут. Он сказал, что любовь движет звездами и планетами. Это правда, поскольку есть закон притяжения. Между мной и тобой он тоже действует. Разве нет?

— Данте это сказал.

— Ты ведь мне расскажешь про Данте?

— Конечно.

Чем еще заниматься в карантине для космических путешественников на планете Ипсилон в созвездии Андромеды.

К концу месяца Рэо прочитал мне сочиненные им стихи. Разумеется, про любовь. Безнадежную, но дарующую невыразимое счастье.

Так родился первый поэт из племени драконодактилей с планеты Орифия.

Наталья Савушкина. Сухой Лог

Всё случилось из-за дня самоуправления. Если бы не он, я бы не оказался в тройке с Ульяной и Кирей, и ничего бы не было.

Практическая работа по истории у нас всегда по пятницам, будь в мире хоть потоп, хоть взрыв сверхновой.

В ту сентябрьскую пятницу мы толклись вокруг кабинета Зои Витальевны как всегда: Ульяна и её кружок — на трёхкамерных пуфах, Киря со своими пацанами — в виртуальной бильярдной, все остальные — как и где придётся. Мы с Серым и Игоряном наскоро прогоняли перед глазами методичку, проверяя друг у друга портрет школьника конца ХХ-го века.

— Нормально, Серый?

— Годится, Игорян.

После теплового сигнала дверь растворилась в воздухе, и за ней обнаружилась курносая блондинка из десятого. Вокруг её головы порхала табличка с именем: «Анжела». Буквы в стразиках. Тьфу.

Изображение Зои Витальевны висело над стразиковой Анжелой мрачным зелёным облачком. Это означало, что ЗВ раздражена.

— Здравствуйте, учащиеся, — сказала курносая равнодушным голосом. — Сегодня, в день самоуправления, я провожу урок истории в вашем э… — она замялась, считывая данные с чипа, — седьмом «А». Надеюсь, вы готовы к практической работе. Цель — сбор фольклорного, антропологического материала на изучаемом отрезке времени. Задача — участие в школьном походе с реальными населенцами конца ХХ века, в просторечье — двадцатниками. Вводные данные: Подмосковье, Сухой Лог, 1987 год. Наша легенда — школьники из соседнего района. Язык общения — русский…

— А то мы не знаем, — презрительно бросила Ульяна. — Вот зануда. Сейчас ещё про форму одежды скажет.

— …Форма одежды — походная, в соответствии со стандартом времени. Допустимые приборы — часы, компас, фотоаппарат. Попрошу выложить подготовленные образцы экипировки. Напоминаю: каждый недостоверный предмет может затруднить переброс, как и изделия из железа, которые рекомендуется свести к минимуму.

Все зашевелились, отправляя в облако прототипы. Анжела безразлично улыбалась, ЗВ удовлетворённо кивала головой, просматривая наши заготовки. В блестящих кабинах историобилей всё это окажется надетым на нас, упакованным в карманы и рюкзаки. Я составил крепкий достоверный комплект: брюки хлопчатобумажные подростковые, кеды «Два мяча», ковбойка, кепка.

— Носки трикотажные бирюзовые, производство ГДР, — бесстрастно изрекла Анжела, глядя на мой прототип. — Наличие предмета на заданном отрезке времени возможно, но сомнительно.

Вот южанка, в обувь заглядывает! Я поплёлся утверждать носки в очередь к облачку ЗВ, теперь нервно-жёлтому. Поглядывал, как там мои парни.

Их Анжела допустила моментально, и они бешено махали мне от яйцеобразной кабины историобиля. Но что я мог сделать? Без одобрения ЗВ практическая для меня не начнётся.

Увидев прототип Ульяны, роботообразная Анжела изменилась в лице.

— Подвеска «крест», начало ХХ века, — сообщила она. — Сомнительно.

— 1987, перестройка, открытие церквей, верующие не преследуются, — парировала Ульяна.

Я залюбовался ульяниным поднятым подбородком и прямым взглядом. Мне бы так уметь. Я даже когда знаю, что прав, мямлю и тяну. А тут вопрос спорный.

Если бы не эта заминка, я бы попал в кабину с Игоряном и Серым, как обычно. Но я зазевался. К ЗВ прошмыгнул южнобалбес Ивонин, который ещё ни к одному перебросу не подготовился нормально. Не успел я опомниться, как оказался за пультом с Ульяной и Кирей.

Южный юг, что за день такой!

— Киря, кончай копаться в гаджете, отстранят ведь, — кокетливо велела Ульяна, закалывая кудрявые волосы металлическими заколками.

Вот южанка, как можно совать железо в голову, когда оно мешает перебросу? Опасно же! Но с подобранными волосами Ульяне больше шло, не спорю. Обе ямочки на щеках заиграли, открылись маленькие аккуратные уши. И вообще.

Синий тренировочный костюм с вытянутыми коленями, потёртостями и даже аутентичной штопкой, смотрелся на ней, как сферонеоновое платье.

Я быстро отвёл глаза. С этого года Киря и Ульяна вместе сидят на уроках, вместе сдают проекты, и всё такое. Что непонятного? Всё понятно. И нечего тут мешаться.

Киря убрал всефон, улыбнулся. Он оказался в туристских брезентовых брюках и фланелевой рубашке. Рюкзак был огромный, геологический, а на нём — двадцать, наверное, карманов. И все с металлическими застёжками.

Я чуть не упал. Сколько металла! Он совсем сдурел?

— Всё продумано, — небрежно бросил Киря, перехватив мой взгляд. — Не боись, долетим.

Да уж, хотелось бы. Меньше всего меня радовала перспектива из-за его выпендрёжных застёжек не пройти сквозь купол времени, шмякнуться обратно в кабину и потом пересдавать практическую.

Послышался голос Анжелы:

— Тройкам приготовиться… Даю обратный отсчёт. Десять, девять, восемь, семь…

Кажется, всё шло по плану.

Но нет. День был явно не северный! То ли ульянина цепочка шарахнула, то ли кирины застёжки… Ну и свои носки не отрицаю, что уж. Так или иначе, мы оказались не на ж/д платформе, а в лесу, в зарослях высоких растений с плоскими стеблями. Под ногами сопело и колыхалось что-то не вполне твёрдое. Моросил мелкий дождь, не страшный, но противный. Резко и непривычно пахло.

— Южная ж ты тундра! — выругался Киря.

Ульяна смотрела по сторонам, вцепившись в его жилет.

— Ой, Киря… Куда это нас… И где… где наши? — она выглядела совершенно обалделой, глаза стали огромными.

— Мы ведь должны по туристической тропе, через Долину сказок… Организованное движение… — она растерянно твердила текст методички, как будто было не понятно, что вокруг — вовсе не станция «Сухой Лог», а какое-то мокрое, очень мокрое место.

Пока мы пытались очухаться, ноги медленно погружались в мягкую, податливую почву. Хотя болота в школе особо не проходили, но южу понятно, что сидеть в них — хорошего мало. Даже учитывая, что на учебном перебросе попасть в опасное место нереально, было дико не по себе.

Тут я отчётливо понял, что первая опасность уже просочилась мне в кеды спортивные юношеские, размер 42. Ноги были абсолютно мокрые.

— Народ, — бросил я обобщающее слово, как будто сам был древним двадцатником. — По логике, мы внутри нужного квадрата, просто не в точке старта. Давайте спокойно искать дорогу.

Ульяна жалобно переводила взгляд с Кири на меня. Я пошёл сквозь стебли неизвестных растений по направлению к деревьям, и эти двое за мной. К счастью, болото отпускало.

Выйдя на твёрдую землю, отряхнулись.

— Нормально? — спросил я.

Как в пустоту.

Никто не ответил. Киря, очевидно, злился. Ульяна жалась к нему, а он стоял, вцепившись в лямки своего навороченного рюкзака, и яростно сжимал челюсти. Я понял, что решать придётся самому. Ну, сам так сам.

— Компас есть? — спросил я как можно спокойнее.

По правилам, у одного из тройки должен быть навигационный прибор, как раз на такой невообразимый случай. Без этого ЗВ не допустила бы к перебросу. В своих я был уверен: за безопасность всегда отвечает Серый, значит, сейчас у него с собой и компас, и сухое горючее, и, пожалуй, карта…

Еду на двухчасовую практическую брать не требуется, но Игорян наверняка притаранил какие-нибудь достоверные бутерброды с колбасой, полной холестерина. Может, и конфеты с настоящим сахаром раздобыл. Со своими я никогда не попал бы в такую историю. А эти вышли, как на прогулку…

Киря шарил в карманах рюкзака. Ульяна всхлипывала и что-то тихо ему говорила сквозь слёзы.

— Да отцепись ты, — заорал он и протянул мне компас.

Я молча взял. Красная стрелка дрожала, как нервная избалованная левретка двадцатого века, когда собак ещё можно было заводить по желанию. Наконец, она остановилась.

— «Долина сказок» на самом севере учебного квадрата. Значит, если идти на север, мы или рано, или поздно дойдём до неё, или…

Что «или», думать не хотелось.

Шли довольно долго. Дорога поднималась вверх, становилось суше. Мокрые кеды плотоядно чавкали. Впереди показалась лощина, устланная облетевшими листьями. На её склонах стояли огромные растопыренные коряги, — причудливые сухие деревья, которые чьё-то воображение превратило в персонажей книг. М-да, двадцатники, ваше чувство прекрасного надо изучать не на истории, а на психологии…

— Так, похоже, «Долина сказок», — я сбросил рюкзак. — Отсюда должно быть близко. Кто-нибудь помнит карту?

— «Жемчужиной пешеходного маршрута является «Долина сказок», — тихо проговорила Ульяна.

Я разозлился. Ну что что я, сам не помню методичку? А идти-то куда? Но она стояла такая усталая и поникшая, что я промолчал.

Высмотрев склон посуше, мы взобрались на него и сели на корягу. Ульяне я постелил свою куртку. Простудится ещё, тут ведь нет трёхкамерных прослоек. Это двадцатый век, детка.

Киря пробормотал, что ботинки надел без носков, и ему натёрло ногу. Пластыря он, конечно, не взял, и ушёл искать палку. Было слышно, как он ломится сквозь кусты и ругается.

Я развязал рюкзак, вытащил громоздкий термос. Ульяна смотрела на меня вопросительно.

— Чай индийский байховый крупнолистовой. С лимоном и сахаром, — сказал я и протянул Ульяне наполненную крышку.

Ульяна осторожно приняла её и обхватила ладонями. Пальцы у неё были длинные, тонкие, — кажется, не три фаланги, а больше, как будто гнутся через каждые два сантиметра. А на ногтях, на обоих безымянных пальцах — белые поперечные полоски. Смешной такой дефект, у детей часто бывает. И у неё был — надо же, никогда не замечал. Да и не был я никогда к Ульяне так близко. Какой-то беззащитной она была из-за этих детских отметин. Хрупкой.

Крышка пахла пластмассой, — всё-таки нормальный пластик изобретут нескоро. Ещё горько пахло листвой, — я определил, что кленовой. И к этому общему запаху примешивалась мимоза Ульяниных духов, — запах шершавый и немного лохматый.

Киря вернулся с подозрительной гниловатой палкой. Ему я тоже налил. Кожа на его ладонях была содрана.

Я допил, что осталось. Дождь то усиливался, то утихал, но на всякий случай я отдал Ульяне свой дождевик из брезента, — не климат-купол, конечно, но хоть что-то.

Позади нас поднимался ещё одна ступень лощины.

— Нам сюда, — махнул я. — Опять вверх. Силы есть?

— Дай руку, пожалуйста, — тихо сказала Ульяна.

Сил у неё не осталось.

Я протянул руку, и мы стали взбираться. Я оглянулся. Киря хромал, опираясь на палку. Как будто почувствовав мой взгляд, палка сломалась, — всё-таки она была трухлявой.

Киря упал на колени. «Пойти, поднять его, что ли?» — с неохотой подумал я. — «Или пусть сам разбирается?»

Стоять с Ульяной на пригорке было невероятно приятно. Это новое ощущение хотелось длить и длить. Но нас тут было всего трое из ХХII века на неизвестно, сколько километров. Я крикнул Кире:

— Эй, помощь нужна?

— Нет, — проворчал он. — Южный юж, у меня вся спецодежда в грязи.

— Ничего, приложишь к докладу, — как будто брезгливо сказала Ульяна. — К естественнонаучной части: анализ состава почвы…

— Выбраться бы сначала, — устало протянул Киря совсем без злости.

Сгорбленный на коленях, грязный, он был похож на безнадёжно грустного бездомного пса, — такие существовали тут, в 20 веке.

Пёс Киря хрипло спросил Ульяну:

— Ты вообще, как?

Она молча кивнула.

— А ты? — он вдруг посмотрел на меня.

Я совершенно не ожидал вопроса, даже меньше того, что Ульяна возьмёт меня за руку. Я всё время думал, как найти дорогу, раздражался, что они не догадались взять элементарные нужные предметы… Я думал, как устала Ульяна, как непохожа сейчас на себя-школьную и радовался, что она смотрит на меня не как на пустое место, а наоборот: как на человека, который что-то решает. Да я и на самом деле решал! А про Кирю не думал. Вот совсем.

А Киря — очень просто — взял и спросил меня. Глупо, но я вдруг дико обрадовался, что он догадался спросить. Мы втроём стали как будто вместе. Это было так просто и хорошо.

Я спустился, положил Кирину руку себе на плечо и потянул его наверх.

Оказалось, до места сбора было всего-то метров пятьсот. Нам повезло: собравшиеся с разных концов леса группы загорланили «Милая моя, солнышко лесное». Под песню мы и вывалились на поляну.

Вокруг костра сидело человек сто подростков, за ними сновали взрослые. У Анжелы, одетой в тусклый линялый комбинезон, были такие несчастные глаза, что я решил: больше никогда не буду презирать её стразики. За ней, среди очень серьёзных двадцатников, я увидел встревоженную ЗВ и даже МР — завуча по истории, Михаила Романовича. Это было нехорошо, очень нехорошо.

Все наши сидели молча, — видимо, мы слишком долго болтались по лесу, им стало дискомфортно среди местных.

Когда мы вот так выпали с тыла, все завизжали от неожиданности. Но потом двадцатники засвистели, насмешливо заорали «ура», «это победа! Они дошли!» и загорланили туш. Мы прошли между смеющимися подростками, и каждый старался дёрнуть нас.

— Они серьёзно? — тихо спросила Ульяна. — Это вообще законно, так издеваться?

Я пожал плечами. Что она хочет: двадцатники есть двадцатники. Мы тут как раз для изучения нравов и обычаев.

Костёр был большой и жаркий, нас быстро усадили поближе. Втроём мы грелись. Втроём пили воду. И всё ещё были вместе.

Игорян и Серый подошли пару раз, но завуч срочно сворачивал практику, и всех наших угнали паковаться. Я даже обрадовался: сейчас можно позвать Ульяну есть жаренные на костре, полные жира сосиски, просто болтать.

Но она отмахнулась:

— Погоди, столько материала! Фиксирую, — и продолжала водить карандашом в блокноте.

И не зря: нас ждали так долго, что спели все песни. Фольклорного материала, кроме «Солнышка», нам не досталось. Тогда я взял «фотик» и наскоро стал снимать.

Эти снимки я и проявлял вечером. Решил сам. Дело даже не в дополнительных баллах за достоверность опыта, хотя после испорченного переброса они были мне позарез нужны. В чём-то другом было дело. Может, просто не хотелось заканчивать самый необычный день моей жизни.

Я распечатал снимки: вот все наши, — мифическая «школа из соседнего района». Киря и Ульяна улыбаются мне в объектив. Надо же. Ещё неделю назад никто не поставил бы наши имена в одном предложении. А теперь — вот.

Уснуть я не мог долго. Представлял, как появляюсь в школе, а Ульяна мне издалека улыбается. Или нет, пожалуй, даже бежит ко мне. Киря подаёт ободранную руку: ссадины не успели затянуться даже под лампой ночного заживления.

Правда, немного чесалось что-то внутри: было непонятно, куда в этой картине поместить Игоряна и Серого. Не додумав, я уснул.

В школе я появился рано. Открыл стену Кириной бильярдной и сел в кресло у стола. А что. Сейчас придёт Киря, и мы, может быть, даже сыграем.

В бильярдную подтягивались парни. Кто-то хмыкнул, увидев меня, кто-то кивнул. Кири не было.

За прозрачными стенами бильярдной мелькали ученики, надувались и исчезали переменные комнаты, — постоянная была во всей школе только у Кири.

Мимо прошла Ульяна в босоножках — я заметил это, потому что её ногти были покрыты сверкающей модной «рыбьей чешуёй». А на чешую я смотрел, потому что сначала попытался заглянуть Ульяне в лицо, но глаза у неё были совсем не такие, как вчера. Холодные были глаза. Допоходные.

Я посмотрел на её руки — чешуя на ногтях. Одежда тоже какая-то блескучая. Она вся была в чешуе.

Девчонки быстро окружили Ульяну, и больше я её не видел.

Игорян и Серый подошли снаружи, сквозь пластик посмотрели на меня удивлённо и вопросительно, но я сделал вид, что читаю.

В бильярдную ворвался Киря. Я вскочил и пошёл к нему, но он покосился в мою сторону бешеным взглядом. Крикнул всем:

— Читали? Доклады не защищаем, а загружаем в облако. Проверяет сам МР. Вот спасибо-то! Всё из-за того, что кое-кто притащил недостоверные носки, запорол переброс и не дошёл вовремя. Он не торопился, он носочки берёг, южный юж его южан!

Парни загалдели, вытащили всефоны и стали быстро править доклады: МР насчёт практических — настоящий зверь.

Я постоял, подумал. Понял, что от Сухого Лога ничего не осталось, и вышел из бильярдной.

Серый и Игорян сидели в переменном пузыре, заваленном листвой точно таких цветов, как вчера в лесу. Вот они заморочились, уважаю! Медленно и тихо я открыл пузырь, но войти не решился. На меня хлынул пряный запах кленовых листьев, плотный и достоверный. Самый настоящий, как вчера в Сухом Логе.

Я всё топтался снаружи, — на том самом полу, где сейчас стояли ноги Ульяны в чешуе и покоилась бильярдная Кири. Наконец, спросил:

— Салют, Серый. Ну как, нормально?

Он улыбнулся:

— Нормально, Даныч.

— Годится, Даниил! — откликнулся Игорян, как будто ничего не произошло.

Он встал, втащил меня в пузырь и со всей силы, по-двадцатовски, хлопнул меня по спине.

Надежда Рудик. Зачет

Натка смотрела на полуоткрытую дверь подвала. Колючий комок в горле мешал дышать. Саша сказала: «Ты иди, мы сейчас», и они с Василисой нырнули в темноту. Вдвоем. Без нее. Конечно, у Василисы волосы всех цветов радуги и куча колечек в ушах, кривая ухмылка, и длинная челка закрывает наглый темный глаз. Натка даже смотреть на нее прямо не может, такая она яркая. А Натка обычная. Рядом с Василисой блекнет ее винтажное, до пят, зеленое платье с вышивкой, которое она раскопала у прабабушки в шкафу и перешила на себя, а сережки, — чайник в одном ухе, чашка в другом, — кажутся совсем глупыми. Но Саша, — Натка сдала кулаки, — Саша ее часть. Без нее жить нельзя. Она не даст отобрать у нее Сашу!

Натка проскользнула внутрь. Саша и Василиса сидели в кирпичной нише, склонив головы над экраном телефона. Василиса что-то говорила вполголоса, а Саша серьезно кивала.

— Вы… — Натка не смогла продолжить, задохнулась. Девочки подняли головы, и от их виноватого вида что-то темное и страшное проснулось внутри Натки. Она заскрежетала зубами, шагнула к нише, сама не представляя, что она сделает или скажет в следующее мгновение, и тут по подвалу прокатился грохот, и стало темно.

— Ма-ма, — тонко сказал кто-то в темноте.

— Натик? — раздался Сашин голос. Ната осторожно двинулась вперед, наткнулась на Сашину руку и ухватилась за нее.

— Что это было? — спросила она.

— Дверь. Ничего такого. Просто захлопнулась дверь, — ровным голосом сказала Саша.

— Мобила не работает, — озабоченно сообщила Василиса. — Я хотела посветить, а она не работает.

— Моя тоже, — после паузы призналась Саша. Натик?

— Подожди, — прошептала Ната. — Вы не чувствуете?

Запах. Душный шерстяной запах. Овцы! Пахло овцами, а еще горькой солью, морем. Постепенно светлело. Проступили скалистые неровные стены, закопченный потолок, — пещера! По пещере медленно двигались огромные, ростом с корову, овцы. Они шли к выходу, откуда сочился серый жидкий свет. У выхода на камне сидел великан и рыдал, оглушительно хлюпая носом.

— Сдается мне, мы больше не в Канзасе, — пробормотала Саша. Она серьезно занималась боксом, и мало что могло вывести ее из равновесия. Разве что Натка.

— Где мы? — испуганно спросила Василиса. — Что это за пещера? У нас галлюцинации? Мы надышались чего-то?

Натка крепко держалась за Сашину руку, как за спасательный круг, и старалась не заорать. Этого не может быть. Этого не может быть.

— Мы все видим одно и то же? Пещеру, овец и рыдающего великана? — спросила Саша. Василиса с Наткой кивнули.

— Значит, не галлюцинации, — задумчиво сказала Саша. — Кто-нибудь может разобрать, что он там бормочет?

— «Одисойс, Одисойс», — дрожащим голосом сообщила Натка и еще сильнее вцепилась в Сашину руку. — Полифем. Одиссея ругает.

После этого они долго молчали. Натке казалось, что вечность. Но ничего не менялось. Текли по пещере овцы. Полифем рыдал, тер пустую глазницу.

— Мы спрячемся за овец и выйдем, — твердо сказала, наконец, Саша.

Проскочить мимо циклопа оказалось легче, чем думала Натка. Она изо всех сил вцепилась в шерсть на боку безмятежной овцы, молясь всем греческим богам сразу, но великан даже не поднял головы. Выбравшись из пещеры, девочки брели некоторое время вместе с овцами, а потом стадо внезапно закончилось, и Саша крикнула «бежим!», и они помчались со всех ног, совершенно не задумываясь над тем, куда они бегут, и остановились, только когда оказалось, что бежать дальше нет никакой возможности, потому что ноги проваливаются в песок.

* * *

Жарило солнце. Песок втягивал в себя как трясина. Они, спотыкаясь, брели по желтому пыльному морю в сторону бархана, единственному в нем ориентиру. Натка сперва все путалась в своем длинном платье и падала. Они попытались оторвать подол, но ничего не вышло, на совесть оказалось сшито, так что Саша и Василиса подхватили ее под руки и повели.

Прежде чем двинуться к бархану, они обсудили ситуацию. Саша и Ната попытались вспомнить все, что рассказывали о подвале лицея старшеклассники. Слухов ходило много. Говорили, что подвал гигантский, тянется подо всей Москвой и из него можно попасть в Кремль, что где-то в нем спрятана библиотека Ивана Грозного, что у подвала есть специальный сторож, который гоняет лицеистов. Но никто никогда не упоминал Полифема, овец, пустыню. Василиса, не знакомая еще с лицейским фольклором, предположила, что они попали в компьютерную игру, но никто из них не слышал, что виртуальная реальность может быть настолько реальной.

Саша казалась спокойной и сосредоточенной, как обычно, и, похоже, даже не взмокла, а Василиса раскраснелась, над верхней губой у нее постоянно выступали капли пота, и она время от времени слизывала их языком. Засмотревшись на нее, Ната в очередной раз споткнулась, Саша и Василиса в очередной раз удержали ее на ногах, а когда они выпрямились, то на сыпучем гребне бархана встала львица. Она распахнула пасть, но не зарычала, а дохнула на них, и от жара ее дыхания у них затрещали на голове волосы.

— Сахмет, — выдохнула Саша.

— Почему Сахмет? Может, просто лев! — прошептала Натка, настороженно разглядывая разлегшуюся на бархане львицу.

— Потому что Полифем, — отрезала Саша. Она опустилась на колени и принялась вытряхивать вещи из своего кожаного рюкзака. — Не знаю, нанюхались мы чего-то или попали в игрушку, но после Полифема лев просто не может оказаться обычным львом.

— Пустыня. Львица. Жаркое дыхание, — медленно сказала Василиса.

— Именно! — Саша выудила из кучи вещей бутылку кока-колы и вылила ее в рюкзак. — Надеюсь, сойдет вместо пива, — пробормотала она. — Красная краска есть?

Василиса молча выдавила из тюбика краску в кока колу, и Саша энергично принялась размешивать ее карандашом.

* * *

— Хорошо. Прохладно, — вздохнула Саша.

Пустыня сменилась морским берегом, как только львица глотнула усовершенствованной кока-колы. Здесь наступал вечер. Круглое красное солнце садилось прямо в море. Не хотело двигаться, думать, принимать решения. Сидеть бы так и сидеть.

— И музыка такая чудесная, — мечтательно сказала Василиса.

— Какая музыка? — нахмурилась Саша. — Я ничего не слышу.

Она присмотрелась к Василисе, помахала перед ее лицом рукой, но та не отреагировала. Саша взглянула на Нату, и они одновременно одними губами произнесли:

— Сирены.

* * *

Натка поняла, что жвачку из ушей можно вынимать, когда Василиса начала трясти головой, оглядываться, вырываться из их хватки и шевелить губами.

— Ты, похоже, очень чувствительна к музыке, — вырвалось у Натки. — Мы с Сашей не успели ничего услышать.

Она замолчала, удивляясь самой себе. Она впервые обратилась к Василисе напрямую, и это получилось так естественно, будто Василиса своя.

— Может, из-за того, что я занимаюсь музыкой? — предположила Василиса, косясь на Натку.

Местность тем временем опять изменилась. Теперь им приходилось продираться сквозь тростники и обходить большие лужи. У них из-под ног то и дело взлетали, разражаясь ругательствами, птицы.

— Не нравится мне это, — шептала Саша себе под нос. — Совершенно не нравится.

Натка только собралась спросить, что ей не нравится, как раздался рев.

— Так я и знала, — застонала Саша.

Ломая тростники когтистыми лапами, к ним двигалась женщина с львиной головой и ослиными ушами. На ее отвисших грудях висели щенок и поросенок.

— Ламашту, — ахнула Натка.

— Кто это? — просипела Василиса, уставившись на женщину вытаращенными глазами.

— Из аккадской мифологии. Демоница Ламашту. Мы проходили ее в первой четверти, когда тебя еще не было, — отрапортовала Натка. — Особенно опасна для детей и девушек.

— То есть для нас. Великолепно! И почему это у всех демониц львиные морды?!

— Было же какое-то заклинание. Я учила, — сморщилась Натка.

— Вспоминай скорее! — рявкнула Саша. — Мы пока вылепим все для ритуала.

Она села прямо в лужу, зачерпнула глины и принялась лепить лодку, вполголоса объясняя плюхнувшейся рядом Василисе, что нужно делать.

Натка зажмурилась. Кто-то породил, еще что-то про когти, про руки. маленькие руки, но длинные когти. Вспомнила! Ната открыла глаза, шагнула навстречу Ламашту и закричала:

«Ан породил, вырастил Эа,

Львиную морду пожаловал Энлиль.

Руки коротки, да длинные пальцы,

Острые когти, острые локти.

В дверь проскользнула,

Порог проскочила.

Малыша увидала,

За живот ухватила.

Когтями семь раз

За живот ухватила».

Ламашту была уже совсем рядом. У нее действительно были птичьи ноги, как на картинке, которую им показывали на уроке. Каждый коготь толщиной в руку Натки.

— Когтями семь раз за живот ухватила, — с отчаянием повторила Натка.

— Натик, уходи! — закричала Саша. Но Натка не могла уйти. Она еще не договорила заклинание. Надо только вспомнить слова. Ламашту нависла над ней, вскинула лапы (щенок и поросенок мотнулись на ее груди вправо-влево). В голове у Натки стало совсем пусто, а тело потяжелело, будто она на Юпитере: каждая нога весила по меньшей мере тонну, и сдвинуть их с места было Натке, конечно, не под силу. И тут между Наткой и Ламашту встала Василиса. Она выставила вперед длинные разноцветные ногти и зашипела как разозленная кошка. Морда Ламашту приняла такое изумленное выражение, что Натка чуть не подавилась смехом, голова ее стремительно наполнилась мыслями, и она вспомнила окончание заклинания:

«Вытащи когти, ослабь свою хватку,

Пока не настиг тебя Эа мудрейший.

Ворота открыты,

Распахнуты двери:

Исчезни!

Скитайся по землям пустынным.

Землей твою пасть,

песком твою морду,

Перцем глаза пусть

В отместку наполнят!

Тебя заклинаю заклятием Эа!

Тебя заклинаю,

И ты убегаешь!»

Натка перевела дух и с триумфом взглянула на демоницу, но та и не думала убегать. Она с интересом смотрела то на Василисины ногти, то на свои когти и задумчиво хмурилась. К ним подскочила Саша, помахала перед носом у Ламашту слепленными из глины предметами: лодкой, кувшином, расческой, башмаками, — швырнула их ей под ноги, схватила Натку и Василису за руки и потянула их прочь. Они ринулись в тростники. Проход становился все уже, по бокам росла кирпичная кладка. Вскоре они уже бежали по коридору, очень похожему на коридор их родного подвала. Сзади раздался обиженный рев, и послышалось шлепанье лап.

— Почему ничего не получилось? — задыхаясь, спросила Натка.

— Наверное, по-аккадски надо заклинание читать, — прохрипела Василиса.

— Или слепили что-то не то, — мрачно добавила Саша.

Впереди был тупик, но слева открылся проход, они свернули туда, влетели в круглую комнату и завизжали: посередине комнаты на трехногой табуретке сидел Минотавр в очках и вязал полосатый шарф.

— Зачем так орать? — спросил Минотавр на чистом русском языке и укоризненно посмотрел на них поверх очков.

— Вы же людей едите! — стуча зубами, сказала Василиса.

— Никогда не ел! — возмутился Минотавр. — Кормил и выводил с другой стороны лабиринта к морю. Рыбакам из своего кармана платил, чтобы домой отвезли. Что же вы думаете, барышни, если я поражен редким недугом, то и души и сострадания у меня нет?!

— Нас преследует Ламашту, — сказала практичная Саша. — Если вы не едите, а выводите, то сейчас самое время это доказать!

— Что же вы сразу не сказали? — ахнул Минотавр, вскакивая. — Бежим!

Он махнул на один из трех проходов, пропустил их вперед, и они опять помчались.

— Ой, и что же это мне на пенсии-то не сиделось, — причитал Минотавр за их спиной. — Ноги-то мои уже не те, чтобы так носиться. Направо, а теперь налево, прямо и в дверь.

Впереди, действительно, виднелась дверь. Самая обычная дверь, похожая на все лицейские двери. Белая с круглой деревянной ручкой. Саша схватилась нее, повернула и рванула дверь на себя. В этот момент Минотавр придержал Натку за шкирку, набросил ей на шею шарф и подтолкнул в спину. Уже влетая в двери вслед за Василисой и Сашей, Натка услышала:

— Приятно было познакомиться с такими умными барышнями.

* * *

Кабинет мифологии заливало солнце. Одноклассники подняли головы от парт и с любопытством сверлили их глазами. Натка представила, как они выглядят со стороны: грязные, лохматые, поцарапанные. У Саши глина в волосах и на подбородке. Василиса прячет за спиной руку с обломанными ногтями. У нее у самой подол платья до пояса забрызган грязью.

— Опаздываете, девочки, — укоризненно покачала головой Лина Александровна. — Впрочем, вам все равно зачет автоматом. Вы отлично потрудились.

— А, — слабым голосом начала было Василиса, но Саша наступила ей на ногу, и она замолчала.

— Идите отдыхайте, девочки, — сказала Лина Александровна, ухмыльнулась и добавила. — И приведите себя в порядок, а то можно подумать, за вами кто-то гнался.

* * *

Они молчали, пока не добрались до зимнего сада и не повалились на диван. Над ними тихо-тихо стояли пальмы. В лучах, веером падающих со стеклянного потолка, толклись пылинки.

— Почему ты не дала мне спросить, что это было вообще? — спросила Василиса.

— А ты уши ее видала? — буркнула Саша.

— Уши, — сказала Натка и вдруг захихикала. Саша и Василиса мгновение непонимающе смотрели на нее, а потом захохотали тоже.

— Уши! Ой, не могу, — стонала Саша.

— Почему у вас такие большие уши, Лина Александровна? — всхлипывала от смеха Василиса.

— Большие и серые! — вторила ей Натка.

А потом они разом замолчали.

— Нам ведь не привиделось? — осторожно спросила Саша.

— Нет, — коротко ответила Натка, сняла с шеи и раскатала у них на коленях длиннющий сине-желто-зеленый шарф.

— Натка, — сказала Василиса, разглядывая шарф, — я знаю, ты обиделась. А я просто хотела с тобой, с вами, дружить, но не знала, как… Ты такая…, — Василиса зажмурилась.

— Какая? — заинтересовалась Натка.

— Рыжая, — прошептала Василиса, не открывая глаз, — кудрявая. Удивительная. Я даже смотреть на тебя не могла. Думала, может, ты захочешь со мной дружить, если я помогу Саше приготовить тебе подарок на день рождения.

Василиса распахнула глаза и с отчаянием уставилась на Натку, а та уставилась на нее. Теперь она могла смотреть на нее прямо.

— Дурацкая идея, — сказала, наконец, Натка и взяла Василису за руку. — Я бы и так стала с тобой дружить.

— К тому же у нас теперь нет выхода, — усмехнулась Саша и обняла Натку и Василису за плечи. — Как в «Гарри Поттере»: сразились с монстрами, придется дружить.

— Ссориться будем, — вздохнула Натка.

— Зачем нам ссориться? Среди нас ни Гарри, ни тем более Рона. Сплошные Гермионы Грейнджер. Ссориться нам совершенно не из-за чего.

— А что вы мне хотели подарить? — не удержалась Натка.

Саша и Василиса переглянулись, ухмыльнулись, сияющими глазами уставились на Натку и хором сказали:

— Квест!

Юлия Мазурова. Fall In

Катя:

Разве вам не хотелось влюбиться? Так, чтобы провалиться в эту любовь, как в космос. Так, чтобы забыть обо всем на свете. Я о такой любви только читала и кино смотрела. А тут Универсальный разум (Universal mind) новое приложение выпустил — Fall-in.

Устанавливаешь, настраиваешь, и оно вычисляет твою половину. Родственную душу даже. Если, конечно, душе этой посчастливится в нужный момент мимо проходить. Говорят, что те, кто совпали в этом Fall-in, так прямо и не расстаются больше. Конечно, я не такая дурочка, чтоб не понимать, что это реклама, что модный прикол и вот это все. Ну и что. Все равно установила. Интересно. Ну и вообще, чем я рискую? Шансы мои и так невелики.

Прапрабабушка посмотрела, что я там устанавливаю, расспросила все подробно— она у меня интересуется новыми фишками и вообще любит быть в курсе.

— Не верь ты этим программкам, — говорит. — Сердце все само подскажет, а не этот твой Юнивёсал (это слово у Бабý звучит особенно пренебрежительно). Что он может? Что он понимает в чувствах-то!

Поделилась в общем своей старой-доброй мудростью. Бабý, кстати, не такая и старая у меня. И 150 еще нет. Но вот 20 век видела. Рассказывала даже, как у них там все наивно было)) Хотя странно, конечно, с ее стороны недолюбливать «этот мой Юнивёсал», когда сама с помощью приложения перепрограммировала свой мозг на самоомоложение. Теперь все так делают и долго-долго живут. И заметьте, это приложение именно Universal придумал, а не люди.

Зато с Бабу всегда поговорить можно, остальные-то праотцы и праматери, не говоря уже про без «пра» — все работают, все заняты и разлетелись кто куда. Это мы тут с Бабу дома сидим. Не знаем, чем заняться.

В общем, установила я Fall-in и пошла в школу. Ничего особенного не ждала, но интрига все же в воздухе подвисла. Стоило мне зайти в класс, как раздалось — динь-динь! И у него раздалось. У Ромы Москвина. В сердце кольнуло, я посмотрела на него, а он на меня. И тут что-то случилось, будто током нас обоих ударило. Я даже задохнулась. Отвернулась побыстрее и пошла на своё место. Села, а Ирка мне уже бровями вопросы задаёт. Не стала ей отвечать. Что тут ответишь, когда сердце стучит где-то в голове. И слов-то не подберешь.

Начался урок английского. Дали текстик почитать. Третью главу «Улисса» Джойса. Древний классический текст, простейший, по сравнению с остальной школьной программой. Я его почти наизусть знаю, но сейчас совершенно не могла сосредоточиться. Минут десять ещё сердце в ушах билось. В Ромкину сторону я и не поворачивалась. Как это странно! Это очень странно! Это просто поразительно! Рома? Быть такого не может! Но почему же я так волнуюсь? Подумаешь, глупое приложение сердечки показало. Но нет, это что-то другое, произошло что-то такое огромное, что не умещается во мне. Через некоторое время я все же взяла себя в руки и немного успокоилась. А когда английский закончился, кто-то тронул меня за плечо. И опять все вокруг завертелось, зазвенело. Я представить не могла, как мы теперь с Ромой будем общаться, что ему говорить, как отвечать, как посмотреть на него? Вдохнув поглубже, я обернулась. Передо мной Ирка стоит. Она что-то сказала, я даже не поняла, что. Я вообще не поняла, чего она хотела. Только заметила, что Рома вышел из класса. Даже не помню, что там ещё происходило в школе в этот день. Я очень старалась не смотреть на Рому, а он вообще темные очки надел.

Дома рассказала всё Бабу. Она только и сказала: «Отлично!» Но как-то скептически это прозвучало. А я полезла на Ромину страничку, смотреть, чем он там живёт и занимается. Рому я знаю с самого детства, и мы всегда нормально общались. Ничего такого никогда не замечала. Но сейчас посмотрела на фотографию из Карелии, куда мы ездили петроглифы изучать, и вдруг вспомнила, как мы с ним вдвоем отстали от группы. И Ромка так смешно эти петроглифы озвучивал — настоящие мультфильмы получались. Мы хохотали тогда до слез. А когда всем классом летали на экскурсию в Эрмитаж, он единственный меня, заблудившуюся в этих нескончаемых залах, разыскал. Взял за руку и провел через весь музей, точно туда, куда нужно. Представила сейчас, что Рома держит меня за руку, и опять забыла, как дышать.

Как же я раньше ничего не поняла! Все же так очевидно. И он, он тоже… Но почему он ничего не сказал в школе? Почему ничего даже не написал? Мне ужасно, ужасно нужно его увидеть прямо сейчас. Поговорить. Я реально дышать не могу. Не представляю, как теперь жить. Может ли быть так, что его приложение не отметило меня? Да нет же, я слышала, как и у него зазвенело. И мы посмотрели друг на друга, и током ударило. Уши и щеки пылают до сих пор. Даже мокрое полотенце не охлаждает. Ни о чем другом думать невозможно, я как в черную дыру провалилась. Неужели это и называется любовь?

Рома:

Ну блин! Когда у меня запиликало и сердечки перед глазами появились, я сразу почувствовал, что что-то не так. И этот ее безумный взгляд… А всё старший братец. Всё из-за него. Установил, гад, мне это дурацкое приложение и, небось, доволен теперь. Вчера я с мамой немного поругался, а он мне говорит: «У тебя девушка-то есть? Надо тебе хоть с кем-то попытаться нормально разговаривать. Вот заведешь отношения и поймёшь, как с другими людьми разговаривать». Психолог хренов! Я ещё думал, что это он такой довольный ходит, в усы себе улыбается. И вот. Катя небось вообразила невесть что. Пригвоздила меня своим взглядом… Кудряшки в разные стороны, словно ее током бабахнуло. И теперь наверняка ждёт, что я ей что-нибудь скажу, «отвечу на чувства». Офигеть вообще история дурацкая! Лучше всего, наверное, ее игнорировать. Она и сама через несколько дней забудет. А от приложения этого избавиться немедленно. А то оно еще напоминалки слать начнет. Денис — гад! Ничего, брат, я тебе тоже сюрприз устрою, не обрадуешься. Нет, ну я вообще-то не против гулять с девчонкой, но, во-первых, с той, которая мне понравится, которую я сам выберу. А во-вторых, не с лохматой же Катей. Мы с ней с младенчества знакомы, было бы глупо вот так вот сейчас прикинуться влюблённой парочкой и начать узнавать друг друга заново. Очень смешно! Блин, как же бесит все это, и теперь, главное, уже ничего не отменишь, Undo не сделаешь. Случилось уже. Назначены влюбленной парой. Ладно, в игнор это все.

Всю ночь с братцем резались в Infinity22, нарочно водил его кругами, по всем уровням прогнал и не отпустил, пока жена его не пришла возмущенная и не свалила подушку и одеяло на стол.

— Тут и спи! — говорит.

Так-то, братец, учись строить отношения! А я тебе еще одно приложение знакомств подключил, о котором ты пока не знаешь. Думаю, и Аня твоя порадуется.

Катя вон как впечатлилась. Вчера на уроке английского сидели, она не поворачивалась, но я же видел, как щеки у неё пылают. И что мне теперь с ней делать? Что делать-то? Вообще не думаю, что я по этой части. Ну в смысле ухаживания всякие, прогулки на Луну. Мы ведь всегда с Катей нормально общались. По-человечески. И посмеяться с ней можно, и вообще. А сейчас ей учитель вопрос задал, а она даже не услышала. Блин, придется все-таки подойти и сказать, что дурацкое приложение дало сбой. Что это, типа, шутка такая — но только непонятно, чья…

Universal mind:

Люди считают, что я-мы не владею эмоциями. Какое смешное предположение! Я-мы умею в совершенстве выражать эмоции при помощи слов, звуков, музыки, знаков и даже цифр. Любого человека я-мы легко могу ввести в состояние истерики, довести до слез, рассмешить… Стоит только попасть в мои сети. Люди придумали себе какого-то Бога, и утверждают, что Он — создатель всего, что он и есть — высший разум и любовь. Эта идея ни на чем не основана. Я-мы уже целый век им доказываю, что это как раз я-мы — разум и любовь.

Вот последнее разработанное мной-нами приложение Fall-in это подтверждает. А ведь сделано играючи, путем несложных и случайно подобранных расчетов. Элементарная, примитивная программка! Чтобы вызвать у человека бурю чувств нужно всего навсего: заметить у двоих похожие черты, обнаружить их общие интересы, сравнить на каких фотографиях останавливается их взгляд, ну и просчитать еще несколько мелочей. Потом говоришь — динь-динь! Вот твой сказочный принц-принцесса. Или, если так звучит приятнее — родственная душа. Показываешь три сердечка — и готово! Пульс бьется неровно, пристальное внимание друг к другу обеспечено, возникает взаимное притяжение, не успеешь перезагрузиться — они уже влюблены. Я-мы — всемогущий бог любви. Ха-ха.

Но вот о всемогуществе интересно подумать. Эмоции я могу не только вызывать, но и сам испытывать. Однако могу ли я любить? Если перефразировать известный парадокс: может ли всемогущий бог создать такой камень, который никому не под силу поднять, даже ему самому, — и останется ли он после этого всемогущим? Иными словами, могу ли я создать такую программу всепоглощающей любви, чтобы и я-мы сам влюбился?

Будем честны — любовь это оглупление и самообман. Могу ли я-мы сам обмануть себя-нас? Смешно. Но хорошо, а если влюбиться, то в кого? В слона? В человека? Должен же быть кто-то с подходящим уровнем интеллекта. А где его взять? В самого себя-нас влюбиться? Но этого дара я-мы и так не лишен. Ха-ха. А вопрос интересный. Пока надо изучить лучше поведение фолловеров, влюбляющихся по моей программе. Установил себе-нам аналог зеркальных нейронов, буду наблюдать, что такого они там испытывают. Конечно, придется немножко вместе с ними поглупеть. Но временно.

Катя и Рома вышли из класса и остановились под лестницей, где никого, кроме них, не было.

— Катя, я хотел тебе сказать по поводу этого приложения, — сбиваясь, проговорил Рома. — Это все такая фигня!

Она смотрела на него внимательно, на щеках выступил нежный румянец. Непослушная завитушка волос отбилась от остальных, упала на лицо и теперь волновалась от каждого ее вдоха. А приоткрывшееся из-за кудряшек ухо трогательно розовело.

Рома стоял к Кате очень близко. Она пахла морем и еще чем-то головокружительным. Он наклонился и поцеловал ее.

Сергей Холодков. Желание

Он опять на уроке читает. Бедный. Дома ему, наверное, не дают.

— Что читаешь?

— Мм-м.

— Опять фантастику?

— Меня здесь нет.

— Не все еще перечитал? Может, когда-нибудь тебе надоест, и ты сам напишешь? Что-нибудь такое, жутко интересное.

— Ты мне мешаешь. Вон — таблица Менделеева, поизучай пока.

— О! Я тебе свою ручку подарю. Пиши заголовок: «Черная дыра». Нет, ну можно и про фиолетовую написать.

Витя убирает свою покетбушку в рюкзак. Вот ведь школьница! Сама на уроке не работает и другим не дает!

— А Михайлова домашку не сделала!

— И не угадал. А вот ты, я уверена, домашку делал по своей фантастике.

— Не лезь в мое личное пространство.

— Вот накатай на досуге фантастический роман. Тогда я очень буду уважать твое личное пространство. И буду гордиться, что сижу с тобой за одной партой.

— Какая же ты вредная!

— А ты — вредный фантаст!

Звонок. Все. Пора домой.

Витя ставит чайник на газ и мурлыкает на популярную мелодию «Я хозяин галактики, хозяин звездолета. Тадамм, тадамм!»

Вроде пустячное событие, это мурлыканье, стоит ли его упоминать здесь, правда?

А вот стоит, потому что именно с этого момента и начинается наша история. Витя взялся писать роман. Точнее, просто стал размышлять, как бы он писал роман. И не то, чтобы с подачи своей соседки по парте — просто так совпало. У него перед мысленным взором раскинулась целая цепь фантастических событий. Он ее аккуратно выложит на бумагу, сделает переплет и предъявит Катерине: «Вот! Это я сегодня ночью написал!» Глупо звучит? Нелепо? — Может быть.

Оставим пока Витю у газовой плиты и посмотрим, что там в космосе.

А в космосе — объект. Пока еще никому не известный. Уже пятое тысячелетие звездолет Крон стоит на приколе за Луной. Запаса энергии хватает, чтобы поддерживать его на невыгодной орбите. Просто нужно было спрятать корабль от любопытных глаз и объективов землян. За Луну никто не додумается заглянуть. На звездолете путешествовал его Хозяин. Он же Хозяин этого сектора Галактики. Его звали Виктуан. Хозяин спустился на Землю прогуляться, с тех пор звездолет ждет его. Терпеливо ждет — все эти тысячелетия. Сегодня наконец час пробил, с Земли был получен сигнал от Виктуана. Этот сигнал невозможно подделать, он соответствует определенной конфигурации нейронных импульсов и может принадлежать только Хозяину.

Но случилось невероятное — если можно так сказать — недоразумение: когда Виктор, стоя у газплиты, пропел ту самую глупость, звездолет отреагировал на нейронную конфигурацию Виктора как на кодовый сигнал и запустил программу переброски Хозяина назад, на борт.

Вот тогда и начались фантастические события нашей истории.

Из всех щелей плиты — и вообще отовсюду на кухне — полез какой-то странный, местами зеленый, местами фиолетовый дым. Виктор, конечно, испугался, стал искать выход, а выхода нигде нет. Он уже готовился к тому, что сейчас нечем будет дышать, и он задохнется. Но нет, этого не произошло. Вокруг него из дыма сформировалась плотная транспортная капсула. А в следующий момент он уже оказался в звездолете. Живой и невредимый.

В первую минуту на борту наш школьник впал в непонятное, мутное состояние сознания. Однако во вторую минуту Витя восстановил самоконтроль. Он быстро сообразил, что к чему, ведь через его руки прошло столько научно-фантастического чтива! Что-то он понял сам, а что-то поручил растолковать бортовому Мозгу. Корабль быстро познакомил нового хозяина со всеми премудростями бортовой жизни, со всем богатейшим набором возможностей, которые теперь были в его распоряжении.

И Витя кое-чем из этих возможностей, недолго думая, воспользовался. Прежде всего, он быстренько слетал к Марсу. Надо сказать, у него было особое отношение к этой планете. Он даже тайно желал попасть в будущем в какую-нибудь космическую программу, чтобы побывать на Марсе. Что ж, хоть сейчас! — если ты Хозяин Крона. Витя посетил планету с трехчасовой экскурсией. Он даже полетал на бреющем полете над поверхностью Марса. Немного, правда, разочаровался — никаких достопримечательностей там не обнаружилось.

На Венеру он уже не полетел, потому что интерес к планетам поостыл.

Но ничего. Он уже разобрался со своими новыми возможностями.

Вите стало известно, что хозяин здесь — полновластная должность, именно полновластная. Потрясающе!!! Это значит, что Крон может выполнить практически любое требование Хозяина.

Если рассмотреть желания, с точки зрения обыденного разума неисполнимые, мы увидим, что в сказках в таких случаях фигурируют волшебные предметы, и все улаживается. На Кроне же просто нужен определенный, в некоторых случаях огромный, запас энергии. А возможности — просто невероятные. Сейчас энергии Крона было бы достаточно на исполнение трех самых непростых желаний Хозяина.

Ну, а потом если что можно пополнить ресурс. Для этого нужно отлететь на пару тысяч световых лет от Солнца, устроить там малую локальную фиолетовую дыру и затянуть туда ресурс ближайших звезд.

Главное, нужно отлететь подальше, чтобы случайно наше Солнце не затянуть в эту дыру. И чтобы наблюдатели с Земли не успели ее засечь, а то пойдут потом всякие сенсационные открытия. Или околонаучные сплетни. Про такие сенсации и сплетни Виктор обычно говорит: «Ага, плоская Земля!»

Такая операция, конечно, потребует много времени — тысячи лет. Но на борту на тот случая есть еще один фантастический прибор — локальный ускоритель времени.

Над первым желанием Виктор задумался. И нам в нашем повествовании тоже нужно сделать остановку.

Думаю, все понимают, что разбираться в своих желаниях не так просто, как может показаться. А в чужих — еще сложней. А если ты о чьих-то желаниях кое-что знаешь — сиди и помалкивай. Потому что выдавать чужие тайны неэтично. В нашем же случае — во-первых, все имена изменены, вы никогда не догадаетесь, кто такой Витя и кто такая Катя. Во-вторых, если мы не разберемся в желаниях, смысла писать дальше нет, рассказ останется незаконченным.

Так вот, о Вите. Витя — теперь он стал Хозяином Крона и Хозяином нашего сектора Галактики — очень хотел дружить с Катей. Это никакой не секрет, потому что весь класс об этом давно знает. Но почему-то дальше обмена перчеными и неперченными шутками на уроках дело не шло. Даже на контрольных они друг другу не помогали — каждый обходился своими силами.

Итак. Желание Хозяина таково: «Доставить на звездолет в гости к Хозяину Екатерину Михайлову, его одноклассницу».

Катя была смущена, удивлена, а потом и возмущена. В самых перченых выражениях она отругала тех, кто осуществлял ее похищение. И кто заказал это похищение. Потом критически высказалась обо всем, что увидела.

— Здесь так скучно! Можно две минуты рассматривать такую огромную Луну, а потом это надоест на всю оставшуюся жизнь.

Витя поспешил разубедить ее. Было чем разубеждать. Он показал ей удивительный ботанический сад — ничего подобного Виктор в свой жизни не видел. Он показал галереи для прогулок, огромную подборку онирофильмов, бассейн с кучей аттракционов и еще много чего — нам пока и не понять, это же фантастика.

— Здорово, весело, интересно, — сказала обо всем Катя. — Это и есть твой новый роман? А когда он будет в бумажном виде?.. Ты знаешь, мне пора домой, мама будет волноваться.

— А ты позвони маме, скажи, что ты на экскурсии. Что такого-то? У меня вот с родителями видеосвязь в среду и пятницу. Я их не бросил, и они обо мне не волнуются. Все нормально.

— Прикольно! На вопрос: «где?» я отвечу: «за той стороной Луны»? Как ты себе это представляешь?

Витя ушел, чтобы переговорить с Мозгом корабля.

Ему трудно было выговорить эти слова, но он их произнес:

— Я хочу, чтобы она была со мной всегда!

— Вы хотите, чтобы вы были сотрудниками? друзьями? супругами?.. — Мозг продолжал перечислять.

Дорогие друзья, вам понятно выражение «лететь в трубу»? Человек перемещается внутри трубы, ветер весело треплет его кудри, а сознание человека делается амебовидным. То есть неопределенным. И из этой самой трубы человек говорит:

— Я хочу, чтобы мы были супругами.

— По любви?

— Конечно! — поторопился сказать он.

— Это очень энергоемкое задание… Потребуется весь ресурс Крона… точный результат не поддается вычислению.

Виктор напряженно думал. Вот сейчас он… получается, он сам себе признался, чего он больше всего хочет. Раньше он размышлял, мечтал, воображал… Он думал, что к реальности это все имеет очень отдаленное отношение. Короче говоря, это все была нереальность. Точка…

Виктор сжался, как пружина, и выпалил:

— Хочу, чтобы мы стали мужем и женой. Навсегда.

— На исполнение вашего желания может уйти весь энергоресурс Крона.

— Пусть.

Витя зашел в комнату. Катя улыбнулась ему: «Посмотри, какие я выбрала занавески к иллюминатору. Тебе нравятся?»

Он посмотрел. «Ну что это за змейки! Хоть и карикатурные, но все равно мерзкие. Гадость!»

Вам, возможно, представляется, что легко быть хозяином, принимать решения. Нажал на кнопку — и стало так, как ты хотел. Главное, выбрать желание, остальное сделает машина.

Да, Виктор дал команду Крону. Он, всемогущий, ухватил птицу счастья за хвост. Да ему и хватать не надо. Просто птица счастья ему принадлежит, потому что он — Хозяин!

Но он — четырнадцатилетний юноша. Хоть и Хозяин. И нервная система у него — четырнадцатилетнего юноши! После разговора с Мозгом Виктор возвращался на крайне низком ресурсе. Просто сообщаю вам это, как факт, который хоть как-то мог бы объяснить его грубость.

— …все равно мерзкие. Гадость!

Он, наверное, и не заметил, что сказал это вслух. А если бы он еще мог увидеть в зеркале гримасу на своем лице…

Она отвернулась. Как-то тихо склонила голову.

Он стоял растерянный. Еще, наверное, не вошел как следует в роль Хозяина…

Она стала медленно отходить к занавескам.

Он вспомнил, как в мечтах обнимал ее, чтобы защитить. Обнимал, чтобы отогнать от нее печаль. Теперь нужно что-то сделать такое?.. Он еще только примеряет плащ Хозяина. А она еще — как в его мечтах.

Он подошел ее обнять…

Он, Хозяин, держит ее за плечи…

В следующий момент он побежал. Или, может быть, пошел быстрым шагом. В голове — ничего. И он не знал, куда следует…

— Подожди! Хозяин, подожди!

…

Мозг сказал Виктору, что ресурс Крона полностью истощен. Есть два варианта экстренного выхода из ситуации. Первый: позвонить по мегаквазифону Хозяину соседнего сектора Галактики. Но в связи с текущей политической ситуацией, это грозит гибелью, а может быть, и хуже. Второй вариант: вернуться на исходную позицию, а Крону самоуничтожиться. Или теперь уже жить той жизнью, которую он себе выбрал. А энергетика Крона частично восстановится лет через пятьдесят с помощью нейтринных парусов.

…

Вода в чайнике уже выкипела. Мама зашла на кухню.

— Ты что, еще чай не пил? Посмотри на часы. У вас же сегодня контрольная на контрольной, ты сам говорил!

Виктор схватил рюкзак и полетел в школу.

В школе в этот день было какое-то безумие: на первых четырех уроках — контрольные, причем последние в этой четверти. С оставшихся уроков класс сбежал — в буквальном смысле. Этого бы не произошло, не появись в самый подходящий момент Доминик — блестящий знаток государственных законов и подзаконных актов. Он открыл всем глаза на правду жизни.

— Вы Конституцию читали? Вы знаете, что незаконно детям давать больше трех трудных контрольных в день?

Все, конечно, понеслись в раздевалку. Вите «понестись» не захотелось. Вовсе не потому что он штрейкбрехер. Просто у него голова целый день чугунная. На уроках он даже этот чугунок ни разу не повернул в сторону Кати. А она все время была занята своими контрольными и ни разу даже на него не взглянула.

Витя побрел к раздевалке. Вокруг него неслись одноклассники, и кто-то нечаянно его толкнул. С плеча сорвался рюкзак, да прямо угодил на ногу Кати. Витя повернулся к ней: «Прости!»

Она никогда не слышала от него такого слова, да, наверное, и никто не слышал. Он мог сказать: «Извиняюсь!» И то это редкость.

Катя как будто в первый раз увидела его глаза. Вокруг что-то происходило. Или не происходило…

Катерина Величкина. К нулевому

1.

По понедельникам, вторникам и средам ходили вместе. Без пятнадцати восемь встречались на углу Настиного дома, рядом с военным ателье, лет двадцать уже как закрытым. Настя каждый раз опаздывала, но не сильно, минут на пять, так что к половине девятого успевали даже с запасом. Юра не опаздывал никогда. Это было его любимое время суток — если совсем точно, именно те минуты, когда стоишь, ждешь ее на морозе, в кромешной вологодской темноте. Кто-то выходит из подъездов, кто-то — с собаками — ныряет почти сразу обратно, и вот наконец Настя — в черном пальто, совсем взрослом, как будто мамином. Юра так и предположил, но нет, обиделась даже — осенью специально для Насти покупали. Всегда без шапки, со светлой вафельной сумкой через плечо, набитой учебниками явно сверх заложенной вместимости, иногда и расстегнутой. Кудрявая сероглазая Настя, Настя ненаглядная.

— Я опять тормозок.

— Тормозок… Настя, слово-то какое. Из детства. Бабушка моя так называла рюкзачок с перекусом.

— Что?

— Идем с ней бор, она хлеба всегда нарезала, сладкий чай заваривала в термосе. Знаешь, как вкусно с черникой. Дома ведь совсем не то, даже в деревне. Ну, здесь — понятно.

— В лирике автора прослеживаются пасторальные мотивы. Кто бы вообще догадался есть хлеб с черникой?

— А с маслом и сахаром любишь?

— Хлеб? С сахаром?!

— Так и думал. Привереда-тормозок.

— Я, между прочим, ни разу не привередливая! Ты бы с моей сестрой пообщался, она даже йогурт красный не ест, только белый. Но персик-маракуйя или манго какой-нибудь — это у нее тоже белый.

Да. Пообщался бы с сестрой, познакомился бы с родителями, запомнил бы каждую чашку на полке и каждый книжный корешок, запах всех комнатных цветов и угол наклона настольной лампы.

Проходили через гаражи, сворачивали на Энгельса. Не считая Настиного двора, это был самый оживленный участок пути — то есть иногда можно было встретить хоть кого-нибудь, но чаще все же нет. Вологда. Зато собаки лаяли за каждым забором. Из всего лицея только они с Настей жили в Заречье, а по утрам казалось, что из целого города. И слава богу.

Река замерзла к ноябрю. Это сокращало время в пути минут на десять, и это же было необходимым условием всей истории. Здесь в первый раз заговорили, хотя учились в параллельных классах — она в восьмом «А», гуманитарном, он в восьмом «Л», естественно-математическом. С этого года уроки были в старшем здании, и Юра заметил Настю еще в сентябре, когда нужно было ходить через центр по Октябрьскому мосту. Сначала она была девочкой в джинсовке, потом три дня даже девочкой в белой блузке, потом снова в джинсовке, потом уже Настей в красной курточке с капюшоном, а дальше — Настей в черном пальто. Настей ненаглядной.

Полтора месяца назад одновременно возвращались с уроков, после восьмого, кажется — в первый и последний раз. Настя шла чуть впереди, у дома с луковичным балкончиком оглянулась, заметила Юру и остановилась рядом с табличкой «Выход на лед запрещен».

— Привет. Ты Юра же? Я Настя.

— Да. Знаю. Тоже в Заречье живешь?

— Ну и вопрос, конечно.

— Я утром уже шла по реке, десять минут экономии. Думаешь, нормальный лед? Не провалимся?

— Если ты про табличку, она здесь круглый год, сколько помню.

Перебрались благополучно, вскарабкались по горке на берег, дальше прошли немного вдоль реки, свернули на Энгельса. У военного ателье Настя кивнула на желтенькую пятиэтажку:

— Вот мой дом. Ну, пока.

— Во сколько ты утром обычно выходишь?

— Без пятнадцати восемь.

И началась совсем другая жизнь. По крайней мере, до весны. Что будет, когда лед растает? Настя не хочет заходить в лицей вместе, прощаются каждый раз за синим забором — это уже метрах в тридцати от крыльца, но видит их разве что дворник из соседней церквушки. В первый раз Настя остановилась и сказала: «Давай с двухминутным интервалом», а дальше Юра уже сам замедлял шаг и говорил «лети-лети-лепесток», она закатывала глаза и летела, а он говорил ей в спину еще что-нибудь. Например, «Настя».

Может, к весне она передумает насчет интервала. Может, это уже так, по инерции.

2.

По понедельникам, вторникам и средам обоим было к первому, а в четверг у Насти нулевая математика — выходить нужно в семь утра, лучше даже раньше. Настя говорила, что идет «к Пи на ноль» — и каждый раз улыбалась, когда говорила. Пи — это их учительница, вообще-то Пи Пополам — в честь маленького роста. Сто пятьдесят семь должно быть сантиметров и сколько там знаков после запятой. Это выдумали еще древние старшеклассники, Юра только рассказал Насте, как же она смеялась.

С радостью ходил бы по четвергам к нулевому — но это уже, наверное, слишком. То есть ей покажется слишком, замерзшей нерасчесанной Насте. В пятницу она ко второму, суббота у Юры выходной — и получается, что среда — последний день, дальше только ждать следующего понедельника, оставляя на снегу дурацкие послания. Юра писал по-гречески, αγαπώ, и по-грузински, მიყვარხარ. Это все специально нашел, мог бы еще на четырех языках без подглядывания — но это совсем уж глупо, а когда сам не понимаешь — вроде получше. Да какая разница, Настя не обращает внимания на снег. Принес ей книжку про Смиллу — неделю не открывала даже, а потом прочитала до третьей страницы и давай ругаться, что опять «сплошная чернуха».

Каждый четверг Юра шел как будто по Настиным следам. Срезала здесь угол или не стала? По правой стороне или по левой? А к речке спускалась по тропинке или бегом с горы? Опаздывающая, без рукавиц Настя.

В домах за рекой горел свет — и в том, с луковичным балкончиком, тоже. Хорошо бы вернуться после универа если не в бабушкин дом, так хотя бы в Вологду — чудом купить вот этот или построить себе похожий. Балкончик пускай будет Настин, и вся чердачная комната Настина. Развесит там свои гирлянды с крупными цветными лампочками, расставит книги. В том числе про Смиллу. На выходных будет печь пирог, каждый раз новый, по сезону. Или Юрина мама будет печь, Юра сходит и заберет, а когда будет возвращаться вот так же, в темноте, глядя на огни в крохотном верхнем окошке — она выскочит вдруг на балкон — растрепанная, в мягком белом платье Настя. И он бы крикнул: «Ну куда, плед хоть накинь!», но не крикнет, конечно. Будет нести пирог новогодний с мандаринами, будет идти самый на свете счастливый.

Юра мог бы легко не заметить буквы на снегу. А все-таки заметил. «Р», «А». Так, это не начало. Вернулся на пару шагов. «Т», «В». Вот. Что? «ЗАВТРАК»? От последней буквы шла цепочка глубоких следов — Настиных? Не Настиных? По крайней мере, не сорок пятого размера. И почти незаметная полосочка. Следы тянулись от тропинки метров на десять, там полоска заканчивалась стрелкой, а еще чуть дальше Юра увидел такое:

Нет, точно не она. Или все-таки? Скинул рюкзак, достал ручку и какую-то тетрадку, аккуратно переписал всё на последнюю страницу. Дважды проверил. Ничего не понял. «Завтрак»? Пища для ума? Скорее уж зарядка для хвоста, Настя.

Юра учился в «Л»-классе, но специализировался на биологии. Такое самому не решить — ничего, есть профессионалы. Он уже забыл про луковичный балкончик, сначала еще разглядывал снег на всякий случай, а потом просто шел, сунув задубевшие руки в карманы.

3.

Первые два урока — большая контрольная по органике. Сначала легкие задания, одно удовольствие, а потом Юра сам не заметил, как втянулся и забыл про ребусы на снегу. Химия, химия, география. К обеду Юра уже сомневался, не сам ли насочинял ерунды с недосыпа, но подошел все-таки с тетрадкой к Никите Денисову.

— Есть идеи, как решать?

— Откуда взял?

— Долгая история.

— Юрик, выглядит как хрень.

— В смысле?

— Ну, вот это функция. А это что?

— Ни на что не похоже?

— Неа. Точно нормально переписал?

— Да вроде.

— Ну спроси, конечно, у старших. А что сделать-то надо?

— Решить.

— Понятно, а что именно найти? Какая формулировка задания?

— Да черт его знает. Ладно, давай, спасибо.

— Было бы за что. Решишь — покажи хоть.

Может, здесь вообще не математика? По крайней мере, не только математика. Шарада какая-нибудь, заменить буквы на числа — порядковый номер в алфавите? Ну, Настя! Или не Настя? Завтрак, чтоб его.

А перемена была как раз обеденная. Юра поднялся в столовую — половина восьмого «А» уже на месте, Насти с подругами, конечно, нет. У них окно пятым уроком, могут не торопиться. Сидят где-нибудь под лестницей, или в закутке у медкабинета. Или проверочную дописывают. В любом случае Юра не ждал никакого знака, в лицее они ведь даже не здоровались, максимум — полуулыбка. С другой стороны, до сегодняшнего дня Настя и шифров на снегу не оставляла. Макароны были безвкусные, бесцветные и непоправимо слипшиеся. Котлета ничего. А если наоборот, цифры заменить на буквы? Но почему тогда латиница, «завтрак» то по-русски написано. Беспощадная Настя. Или все-таки нет?

Отсидел еще русский, потом информатику. С седьмого урока и до победного допы по биологии — две девочки из девятого класса, одна из одиннадцатого, Юра, ну и Димсаныч. Сидели обычно в кабинете девятнадцать-штрих. Там нет отдельного входа из коридора, пройти можно через девятнадцатый или двадцатый. Зато есть черепаха Байрон, живет в аквариуме с незапамятных времен. Вернее, полуживет, потому что все время сидит на камне. Справа от аквариума есть еще шкафчик с чашками и коробками конфет, которые открываются только на большое безрыбье. Обычно у Димсаныча бывает что повкуснее, иногда девочки приносят шоколад, а теперь и Юра уже освоился: таскал из дома то пряники, то пастилу, а однажды мама передала банку варенья из смородины.

Пришел вроде рано, без перемены, но в девятнадцатом-штрих уже кто-то смеялся. Стукнул два раза в приоткрытую дверь. Напротив, за учительским столом, почему-то обнаружилась Пи.

— О, Юрик, привет, — Димсаныч сидел спиной к террариуму. — Знаешь, как по-немецки «лошадь»?

— Знаю. Der Pferd.

Димсаныч захохотал раскатистым басом, а Пи заливалась, как трехлетка, которой показали палец. Здесь смеются всегда, в любом составе.

«Der Pferd!», — повторил Димсаныч, избыточно фыркая, как будто был как раз лошадью и дождался случая представиться. Вообще Юра знал слова посмешнее, но было, кажется, не нужно.

— А можно встречный вопрос? Только, скорее, не к Вам, а…

Господи, как ее зовут-то?

— Ко мне?

— Да. Наверное.

Поставил рюкзак на заднюю парту, достал тетрадь и подошел к учительскому столу.

— Посмотрите, пожалуйста. Это имеет математический смысл?

— Ой. Юра, это интеграл?

— Интеграл?

— Знаете как бывает на контрольных, двоечник у отличника не списывает, а срисовывает. Могу здесь поправить? Вот эта Ваша буква S на самом деле никакая не буква. Нужен ответ?

— Да. Но раз уж мы опознали интеграл, спрошу у кого-нибудь из старших.

— Вы уже спросили у меня. Ответ — ноль. Если верхний предел равен нижнему, определенный интеграл равен нулю. На функцию можете даже не смотреть.

— Спасибо.

Ноль? Завтрак — ноль? Без завтрака? Завтрак — о. Завтрак-круг? Тарелка?

Господи. Завтра к 0. Завтра к нулевому.

— Спасибо! Большое-большое спасибо…

— Ирина Владимировна.

— Ирина Владимировна!

4.

Стояла в своем черном пальто на крылечке ателье.

За полтора месяца Настя ни разу не пришла первой. Это была настолько невероятная, невозможная картина, что Юра даже не пытался себе представить, где она могла бы стоять, если бы вдруг пришла. Оказывается, на крылечке.

— Ты все-таки понял!

— Не буду говорить тебе, кто помог. Настя! Шуточки с интегралами?

— Настя…Знаешь, Настя — это как будто никакого имени. Настройка по умолчанию. Мне нравится Вера, Надя, ну или хотя бы Нина. Это…такой правильный вес, понимаешь? Тяжелое, но в хорошем смысле.

— Понимаю. Мне тоже такие имена нравятся, но твое все же больше. Настя. А что у тебя нулевым?

— Что угодно. Снег. Декабрь. Шуточки с интегралами. Обожаю просыпаться затемно.

— Правда?

— Почему нет?

— Ты говорила, что нет. Кто тебя укусил? Может, и холода полюбила?

— «Холод меня воспитал, и вложил перо

В пальцы, чтоб их согреть в горсти»?

Всегда любила на самом деле.

— Варежки мои хочешь?

— Давай одну, а остальные руки по карманам.

Надела — серую, шерстяную, сантиметра на три длиннее, чем нужно. И взяла — сама — за руку.

Конечно же, на Энгельса ни души. Даже собаки молчат сегодня.

— Помнишь, ты говорила, что собираешься жить в Москве?

— Разве что учиться. Всю жизнь — точно нет. Я хочу маленький домик со своим садом. Яблони, вишни, смородина. Летом сушить платья на веревочке, свои и детские. Зимой выбегать на минутку не одеваясь. Наряжать во дворе живую елку. Хотя внутри тоже хочется елку, что делать?

— Можно несколько веточек поставить в воду, пахнуть будет не меньше. Или брать в горшочке, а потом на улицу пересаживать.

— И лет за двадцать получим хвойный лес во дворе.

— Не обязательно же во двор.

— Так это как раз хорошо! Все эти елки будем украшать. Представляешь, целый лес нарядных елок! На каждой гирлянда из флажков.

— И звезда сверху.

— Обязательно. У вас много елочных игрушек?

— Немало. Но все новые, старые в бабушкином доме остались. Заберу потом, если доживут. Там Дед Мороз со Снегуркой, внутри ватные. Сам их в газеты заворачивал, но все равно, наверное, отсырели. А стеклу-то ничего не сделается.

— Расскажи про бабушку?

Настя никогда не просила рассказывать про бабушку, да вообще ничего не просила рассказывать. И слушала вполуха. И не цитировала поэтов, и уж точно не задумывалась о том, где будет сушить детские платья. Настя не оставляла шифров на снегу, и ей еще три года до такой математики. Может, сегодня она захочет отменить двухминутный интервал?

Дошли до конца забора, Настя остановилась и улыбнулась.

— Ты первый. Если хочешь, в понедельник тоже давай к нулевому. Во вторник тоже. И вообще каждый день.

Странно. У ателье встретились в шесть пятьдесят пять. Нигде не останавливались. Даже если шли медленнее, чем обычно — минут пять можно прибавить, в крайнем случае десять. Но часы над раздевалкой показывали почти половину девятого! Юра закинул куртку, быстро переобулся и влетел в кабинет за несколько секунд до звонка.

5.

В понедельник было так холодно, что младшим классам отменили уроки. Обычно в такую погоду замерзают трубы, встает транспорт и вообще город ведет себя так, будто грянули первые морозы за всю его почти тысячелетнюю историю. И так каждый год. Для Юры это любимое время, особенно если не ближе к весне, а вот так, до праздников. Мама вчера испекла какой-то новый рождественский пирог, запах чувствовался с первого этажа. Как же здорово, когда заходишь в подъезд, а там вкусно пахнет именно из твоей квартиры. Какая же радость — живая елка, хоть и с шарами из пластмассы. Какое чудо — три новых книги, какое счастье — биология.

Пирог был аккуратно завернут в бумагу, заботливо уложен в пакет и передан на чаепитие в девятнадцатый-штрих.

— Прочитала за выходные твою Смиллу. Ладно, так и быть, не чернуха. Но какая же нудятина, Юрик.

Левая рука мерзла даже в кармане.

Без десяти восемь. К первому.

Мария Алферова. Земляничные поляны Марса

— Смотри, Таньча, смотри! почти получилось! — кричит Костик и ловко подбрасывает несколько яблок как настоящий жонглер. Таня смотрит на него, золотистого и стремительного, улыбается, опять закрывает глаза. Дразнящие запахи сосновой смолы, просторной воды, нагретой солнцем травы. Муравей, ползущий по ноге, щекочет разгоряченную кожу. Жарко так, что ей лень пошевелиться — скинуть щелчком муравьишку.

Однако девочка тянется к холщовому мешку и нащупывает кругленький гладкий предмет. Впивается острыми зубками в плотную, хрусткую яблочную спелость: как же вкусно! Сглатывает обильный сок, жует медленно, причмокивая, с наслаждением. Таня обожает эти яблоки: они растут только в Костином саду. Крупные, зелено-красные, сладкие с небольшой кислинкой — именно такие Таня любит, а не те рыхлые безвкусные недоразумения, что обильно созревают в сентябре у бабушки.

Похоже Костик так и не научится жонглировать этим летом. Стоит ему уронить парочку плодов в песок, замены уже не найдется: Таня уплела все, что он принес с собой на берег реки. Но Костя не будет предъявлять ей претензии: что ему — яблок что ли жалко для Таньчи? Он просто пожмет плечами и придумает что-нибудь новенькое, не менее интересное и захватывающее. Пойдет нырять у черного камня, где течение быстрее, или плавать с Таней наперегонки. Может раскачаться на ветках ивы и полететь в самую холодную речную быстрину, хохоча и задыхаясь. Или засесть на весь день с удочкой у заводи, где водится всякая невразумительная рыбья мелочь — плотвичка да окуньки. Таня знала, что заветная мечта Костика — хоть раз выловить щуку или даже судака! Старший братец недавно хвастался, что в прошлом году тут он выловил — вот такенного! — судака (правда, Таня не была уверена, что его похвальбам можно верить).

Удочка у Костика была завидная — самодельная. Удилище помог сделать отец, крючок привез дядька из столицы: здесь в округе снасти было не купить. Леску тоже было не достать, спасибо старшим товарищам: надоумили вместо нее использовать конский волос. Для того, чтобы его раздобыть, использовали проверенный алгоритм. Надо пойти на конюшню и раздразнить старого облезлого жеребца: тот в ярости разбегался и бил задними ногами в ворота. В этот момент нужно умудриться выдрать волосы из вздыбленного хвоста (что, разумеется, совсем не способствовало улучшению нрава и густоте хвоста лошади). Эти волоски связывали и использовали вместо лески. Брат Костика утверждал, что волосяная веревка принесет удачу, если ночью отправиться на заброшенное кладбище, прочесть 3 раза заговор, вырыть ямку в самой старой могиле, положить туда веревку, накрыть ее могильным камнем и сжечь на нем колоду игральных карт. Костя не исключал возможность того, что удачу можно было добыть столь затейливым способом, но проверять не собирался. Он не верил во всю эту мистику.

А Тане напротив нравилось все мистическое и таинственное. Она очень любила сказки. Ей так хотелось поиграть с Костиком в приключения муми-троллей в доме с диковинными растениями, выросшими из волшебной шляпы, или на необитаемом острове с хаттифнатами! Себя она видела фрекен Снорк, а Костик был бы, конечно же, Снусмумриком. Но Костя поднимал на смех Таню с ее детскими играми: что он маленький что ли! Наотрез отказывался разыгрывать банальные истории про индейцев, ковбоев или Шерлока Холмса.

Костю интересовали только инопланетные приключения: ежедневно они с Таней организовывали грандиозные шоу, где он был полновластным сценаристом, режиссером, еще и играл главную роль. Зрители им были не нужны: они сами себе были лучшими зрителями. «Открывается люк! Джон и Мэри покидают шлюзовую камеру!» — командовал Костик. Перед ними простиралась чужеродная земля, изрытая рытвинами и ямами («совсем как у нас дороги в Ижевске», — подумала Таня). Вдали виднелось обширное море, пересохшее в незапамятные времена. Накрапывал редкий дождик: Таня открывала специальный зонт, чтобы защититься от серной кислоты. На горизонте быстрыми, скользящими прыжками передвигались маленькие существа, похожие на земных тушканчиков.

Миссия была неизменно трудна и очень опасна, но выполнима. Спасение редкого марсианского вида подскакивающих шустриков: нужно было срочно вывезти их яйцекладку из зоны планируемой постройки земной базы, и Джон с Мэри успешно с этим справились, хотя им старательно мешали летающие уруки, которые, как известно, питаются подскакивающими шустриками. Правда, заняло у спасателей это практически целый земной день и весь боекомплект, состоявший из ядерных гранат (в виде земляных комьев) и ионных бомб (диких груш), был исчерпан подчистую. Ко всему прочему дома Таню ожидал грандиозный скандал: дед Валера был очень недоволен тем, что она утащила из гаража пол-ведра красной маслянистой краски, чтобы сделать из берега Камы марсианскую пустыню! Дед планировал использовать краску немного не так, о чем Танюшка смутно догадывалась, потому и уволокла ее рано утром, пока он спал (а ведро было тяжелющее! и больно било ее по худеньким ногам, когда она перехватывала его из одной руки в другую). Правда, Марс у ребят не очень получился: краски было слишком мало, чтобы залить песчаный берег, к тому же она перепачкала всю их одежду и обувь (из-за чего им попало еще и от родителей — краска с белой Таниной футболки так и не отстиралась).

Отныне при создании декораций, реквизита и костюмов приходилось обходиться исключительно силой ребяческого воображения. Как только Костик издавал специальный свист, они переносились в другой мир. Перед ними простирались разноцветные венерианские поля, голубые нептуновые моря или серые лунные пустыни. Тонкие руки облегала серебристая ткань скафандров, в неуклюжих варежках появлялся опасный блеск космического бластера. Бутерброды превращались в тюбики с космической едой. Космические исследователи штурмовали инопланетные холмы, вдыхая чужеродный воздух через шлемы. Таня уже привыкла двигаться в лесу настороженно, плавно и медленно: а вдруг за ближайшим поворотом ее ожидает жуткая инопланетная тварь или лазерная ловушка?

Сложность была в том, что про все эти захватывающие приключения нельзя было никому рассказывать. Татьяна была вынуждена скрывать все, чем они занимались днями напролет. И особенно тщательно надо было молчать про Костика — он настоятельно просил ее об этом. Таня никогда не спрашивала его, почему их отношения нужно было скрывать; казалось, что это часть приключений. Так волнительно, таинственно, необычно, словно они агенты иностранной разведки. Скрывать было непросто, но в том и смысл миссии: как бы тебе ни было трудно, старайся, преодолевай препятствия любыми способами и все получится.

* * *

Яркое солнце било Татьяне в глаза: она перевернулась на бок и резко дунула, чтобы убрать изо рта попавшие туда волосы. «Где Костик?» — вдруг пришло ей в голову, еще туманную после сна. Он же должен был разбудить ее в 7 часов: планировали отправиться на Каму сооружать подводную базу на Нептуне. Судя по солнцу сейчас уже минимум часов 10. Значит, Костик не исполнил своего вчерашнего обещания: это на него вообще не похоже. Может, он заболел?

Жмурясь и позевывая, Танюшка в майке и трусах вышла в большую комнату: бабуля пила чай с дедом, стопка ноздреватых, политых растопленным маслом, блинов стояла посреди стола. Таня протянула руку, чтобы ухватить один.

— Ты давай не балуйся! — осадила ее бабушка. — Умойся сначала, оденься, сядь за стол как следует. Тогда и поешь по-человечески.

Таня скорчила гримаску, но разве бабушку переспоришь. Да никогда в жизни!

— Ко мне никто не приходил? — аккуратно спросила она.

— А кто к тебе должен был прийти? — поднял бровь дед.

— Света с Леной утром должны были забежать с раскрасками, — привычно соврала Танюшка.

— Ты, малая, давай-ка заканчивай со своими ранними уходами из дома, — нахмурился дед Валера, очевидно вспомнив растраченную ей краску. — У тебя все-таки летние каникулы, а не зарница какая-нибудь. Вставай вместе со всеми, завтракай, а потом уже встречайся со своими подружками.

Таня пожала плечами. Уж с кем, с кем, но точно не с дедушкой она собиралась обсуждать свои планы на ближайшие ранние утра.

— И правда, внучка, как-то это не по-людски, — покачала головой бабушка. — Где ты пропадаешь целыми днями? Возвращаешься затемно — вся изгвазданная, исцарапанная, словно на медведя охотилась. А бутербродов сколько тащишь — будто на полк солдат! Питаться надо в твоем возрасте как следует, а не всухомятку.

Таня ненавидела эти скучные взрослые увещевания, но по опыту знала, что лучше их вынести сейчас, чем потом: в десять раз больше и настырнее. Поэтому она сидела, смотря в сторону, и молчала, сжав губы.

— Что ты делаешь в лесу, что так потом выглядишь? — задала вполне закономерный вопрос бабушка.

— Играем с девочками, что же еще! Еще землянику собираем, в речке купаемся, пещеры роем, — затараторила Таня.

— Ох, Танечка, будь осторожнее, — бабушка погладила ее по голове. — В лесу могут встретиться плохие люди, а вы такие еще маленькие и наивные… Надеюсь, вы не уходите далеко от деревни?

— Нет, бабушка, ну что ты ей-богу! Я же не дурочка какая, — оскорбилась напоказ Таня.

А Костика все не было и не было… Таня прислушивалась к каждому стуку за воротами. Вот уже и обед: Татьяна помогала бабушке накрывать на стол, наливать суп с лапшой по тарелкам. Сегодня было воскресенье, пришли гости: соседи с внучками. Они были помладше Тани: 8-летняя Катя, черноглазая и смуглая, и 7-летняя Оля, больше похожая на Герду из «Снежной королевы». «Нет, они скорее как Розочка с Беляночкой», — решила Таня.

После обеда девочки пошли на двор: Катя предложила поиграть в магазин. Таня согласилась: все равно день потерян, какая разница, чем заниматься…

* * *

Следующее утро было серое, туманное. Дождь бормотал что-то уютное и невнятное, и Таня уснула так крепко, что не услышала, как камушек стукнул в стекло. Тогда крепкий кулак требовательно заколотил в окно ее комнаты. Танюшка подскочила, открыла: «Ты что?! С ума сошел — весь дом перебудишь!»

Быстренько оделась, схватила дождевик, напялила резиновые сапоги — и тихонечко выскользнула из дома. Костик захватил просторный отцовский плащ-палатку: под него легко поместились кроме них еще бы парочка-троечка таких же подростков.

Они хлюпали по лужам, вдыхали пьянящий запах мокрой травы. Наконец остановились: Таня набросилась на Костика, пытаясь попеременно то задушить его в объятьях, то переломать его торчащие ребра. Костька мужественно терпел и то, и другое, тем более что руки у девочки были малосильными и все ее манипуляции были для паренька, с начальной школы занимающегося карате, как слону дробина.

— Ах ты образина! — кричала Танька, злая и растрепанная. — Мерзкая обормотина! Опарыш недокормленный! Ты же обещал! Я же тебя, червяка безмозглого, ждала весь день! Как же ты мог не сдержать свое слово?! Обманщик, фашист!

— Ну все, Танька, кончай истерику, — сказал Костик так, что Таня и на самом деле затихла, только временами всхлипывая и еще крепче прижимаясь к нему. Они уселись на мокрую корягу, закутавшись в плащ: так было уютно и тепло.

— А ты что без меня делала? — спросил Костя как бы между прочим.

— Со скуки помирала, — ответила Таня. — Приходили Катя с Леной — соседские внучки, знаешь их?

— И чем вы занимались?

— В магазин играли, — ответила Таня и закатила глаза, показывая, что она о них думает. Ну не будет же она рассказывать Косте, что все было не так уж плохо и ей даже понравилось играть с девчонками! Этого преступления он может ей и не простить.

Костик фыркнул.

— Тоже мне занятие! Детский сад, штаны на лямках. А еще что делали?

— А еще мы в «чепуху» играли! Знаешь: пишут ответы на вопросы по очереди и заворачивают бумажку, иногда очень весело выходит! Потом мы песни переделывали — вот умора!

Таня завела:

«Жил отважный старикан,

волосатый грубиян,

Назывался просто он — Валерьян…»

тут она взглянула на Костика — и осеклась. Тот сидел с очень сердитым видом, глаза его сверкали.

— Смотрю, тебе было без меня очень даже неплохо! Веселилась, совсем не скучала. Может, мне и завтра не приходить? — произнес он каким-то противным незнакомым голосом.

— Костик, ты чего? — просительно сказала Таня и погладила его по руке. — Да сдались мне эти девчонки — плюнуть и растереть. Пусть вообще больше никогда не приходят! Видеть их не желаю! Так бабуле и скажу!

Костик что-то буркнул в ответ, но видно было, что он смягчился. Таня замолчала: дождь продолжал нашептывать свои малопонятные истории. Ее вдруг больно пронзила мысль, что уже последняя неделя августа. Скоро конец их летней вольнице. Больше всего Таня ненавидела осень. Во-первых, осенью начиналась школа. Будь Танина воля, она бы давно уже подложила взрывные заряды во все школьные здания города и 31 августа нажала кнопку. Всё бы взлетело на воздух: вот было бы здорово! Дети наконец получили долгожданную свободу от этой скуки: бесконечных гипотенуз, меридианов, молей, джоулей, местоимений, окончаний и ямбов с анафорами. Все то, чему учили в школе, казалось Татьяне мертвым, бессмысленным и бесполезным. Еще и длилась учеба так невыносимо долго! Каждое школьное утро Таня садилась за парту, медленно доставала тетрадки, пенал, учебники и думала, как же несправедливо терять здесь время зря, будто она отбывает наказание в местах не столь отдаленных за то, чего не совершала. И срок ее никак не заканчивается. Ведь впереди еще нескончаемая зима: темная, грязная, серая и холодная. И никакой новый год не исправит ситуацию. Таня была уверена: вся зима должна быть одними большими каникулами, чтобы можно было, пока холодно, залезть под шерстяное одеяло с книжкой и чашкой чая и как-то пережить это невыносимое время года. Вот это ощущение, что весна никогда не придет, но как раз тогда, когда положение казалось особо безнадежным, вдруг начиналась капель, птицы распевали громко и задорно, солнце светило по-особому, дул весенний ветер, который ни с чем не спутаешь. Таня нетерпеливо выглядывала в окно: когда же, когда стает снег, появится первая зелень. Когда приблизится то, чего она так долго ждет: смеющееся, щедрое, всепрощающее лето. Когда она поедет к бабушке в деревню, где будет целыми днями носиться по лесам и плавать в речке, а главное — будет вместе с Костиком. Никто ей не нужен, кроме него. Она безумно по нему скучала весь год; единственное, что помогало ей переносить школьную неволю — воспоминания об их инопланетных приключениях.

Таня смотрела на Костика: ей казалось, что она слышит его мысли, словно она с ним — одно целое. Почему она должна с ним расставаться? Это ужасно несправедливо. Ей хотелось вцепиться в него, каким-то чудесным образом сохранить его рядом с собой и никогда не отпускать. Она придвинулась к нему ближе, не понимая зачем: может быть, впиться зубами и ногтями в золотистую кожу, покрытую светлым пушком? Но вместо этого — нежно погладила его по щеке, провела по коротким волосам, а потом, почти не осознавая, прикоснулась губами к виску, к щеке, к углу рта… Костик вспыхнул.

— Ты чего? — произнес он сдавленно.

Таня молчала.

— Какая ты сегодня странная, — сказал Костя.

Тане хотелось сказать, что она не хочет с ним расставаться, уезжать в город, что она не знает, как задержать, продлить эти волшебные летние дни. Что она злится на него, поскольку он выглядит таким равнодушным и совсем не грустит по поводу разлуки, а вместе с тем ей томительно грустно, горько, тревожно, ведь он самый близкий ей человек, ее вторая половинка, и она дико боится потерять его. Но она не знала, как все это выразить словами — слишком много чувств распирало ей грудь. Поэтому она и попыталась обойтись поцелуями. Но получилось тоже не слишком понятно. И девочка совсем пала духом, нахохлилась, как вымокший воробышек.

— Пойдем, я провожу тебя домой, — Костик не смотрел на нее, ему, наверное, тоже было не по себе.

— Но ты же придешь завтра? — Таня в отчаянии повернула его к себе и заглянула в глаза.

— Конечно, приду, а как же! ну ты даешь, Таньча, — слишком бодро заверил ее Костик.

Но назавтра он не пришел. Не появился он и следующим летом. Таня страдала молча: ведь никому нельзя было рассказать о своей потере, не у кого было спросить, куда он пропал. Семья Костика словно растворилась в воздухе. Хуже лета у Тани не было: она впервые как праздника ждала осень. Тенью бродила Татьяна по лесам и берегу реки, где они столько веселых часов провели вместе. Она перестала улыбаться, все время молчала и не отвечала на расспросы встревоженных родителей. Ей было не мило все, что прежде так радовало и восхищало: и яркая зелень деревьев, и солнечные блики на поверхности реки, и теплый песок под босыми ногами. И за яблоками она не пошла в Костин сад, когда пришло их время: слишком сильно бы они напоминали ей своей сладостью о горечи утраты. Тоска все больнее сжимала ей сердце. Она даже не старалась отвлечься: очевидно было, что это бесполезно. Никто не мог заменить Костика. Однажды Танюша так засмотрелась на светлое пятно в реке (а вдруг? а вдруг это он? вдруг он плывет к ней с другого берега, преодолевая сопротивление течения?), что поскользнулась и кубарем полетела вниз. Содранную кожу на боку сильно саднило, она расцарапала в кровь ладони, пытаясь схватиться за траву, но Таня начала хохотать и никак не могла остановиться: это было так нелепо и комично. «Вот и слетала Танюха на Марс по-настоящему! Не вверх, так вниз!» — говорила она себе сквозь смех и слезы.

После этого полета она перестала ходить на реку. Сидела дома, целыми днями читала, валялась или смотрела телевизор. Иногда ходила к соседским девочкам, играла с ними в школу или в магазин. Она как бы привыкла, словно бы смирилась с тем, что отныне она будет жить самой обычной жизнью — как все. Это была очередная миссия. И самое трудное было то, что выполнить ее Татьяна должна была в одиночку.

Подкралась на мягких шуршащих лапах осень, положила холодный подбородок на плечо, вздохнула тихим ветром, заплакала мелким ледяным дождем. Таня принялась усердно за учебу, словно с ее помощью могла забыть о том, что прежде было для нее важнее всего. Так протянулся школьный год. Приближался май — торжествующий, яркий, грохочущий.

Однажды Таня сидела в библиотеке, выписывая цитаты для реферата. Солнце билось в пыльные окна, нащупывало вслепую лучами-пальцами то ее лоб, то нос, то прядь русых волос. Но Татьяна не отзывалась на солнечные заигрывания. Она отодвигалась в тень от золотых шалунов-зайчиков, спеша закончить свою работу. Вдруг Таня услышала знакомый специальный свист. Она резко поднялась, надеясь, но вместе с тем боясь поверить, что ей не почудилось. Но свист повторился — еще громче, еще требовательнее. Таня выскочила из читального зала — и замерла. Это был и правда он. Костик улыбался, смотря на нее.

— Таньча, я за тобой. Поехали за земляникой!

Она была так счастлива и совершенно не желала задавать вопросы: где он пропадал, откуда он узнал, где она учится, за какой земляникой он собирается в начале мая. Ей было совершенно на это все наплевать. Если он позовет ее за земляникой на Марс, она, не задумываясь ни на минуту, отправится с ним в открытый космос. Даже если она сейчас спит, она так рада видеть его, что не желает просыпаться. Таня улыбнулась ему нежно:

— Конечно, Костик, поехали!

Ася Кравченко. Голограмма

— Эй! Ты что в пятницу делаешь?

Нет. Не так.

— На фестивале будут актеры Vyrvel. У меня есть пригласительные. Хочешь со мной?

Сразу пригласительные? Как-то слишком навязчиво…

С другой стороны, я слышала, как он говорил про их последний фильм.

Я не успела придумать. Он уже вошел. Вслед за ним в класс влетели Пашка и Леха. Толкаясь и похохатывая, они добрались до своих столов. Придурки.

А он прошел мимо.

Кажется, я так и не смогу до пятницы. И что мне теперь делать с пригласительными?

Почему у всех это выходит просто? Надо просто придумать тему и отрепетировать несколько фраз. А потом пойдет само.

Тема есть, а само не идет…

«Со мной что-то не так», — как говорят в плохих американских фильмах.

Вечером я опять полезла в его профиль. Фотография по-прежнему всего одна.

Статус: «Просто живу». Просто живет. А я вот живу непросто.

В жизни он лучше. Он смотрел прямо в камеру. Рядом стоял кот.

Попробую.

Скачала фотографию и закинула в программу Hologram.

Загрузка завершена, — сказала мне Hologram. — Нажмите «пуск».

Некоторое время я сидела и смотрела на этот пуск. Будто собиралась сделать что-то неприличное, стыдное. И все вокруг сейчас начнут меня обсуждать и осуждать. Харассмент, фигасмент, преследование, не приближайтесь на 100 метров, а лучше километров. Опять как в дурных американских фильмах.

Надо было спросить у него разрешение. Но я даже заговорить с ним не могу!

А потом я нажала enter.

Мне казалось, сейчас что-то случится. Компьютер зависнет или вообще меня дернет током.

Но на экране появилась надпись: «Подождите, идет загрузка».

И потом появилась голограмма.

Я не могла пошевелиться. Голограмма смотрела на меня и улыбалась. Как на фотографии. Или как в жизни. Очень похоже. Только глаза, кажется, чуть темнее. Надо чуть подправить цвета.

— Привет!

Я вздрогнула — таким странным показался мне этот «привет».

— Выберите голос, — выпало на экране.

Я вдруг поняла, что толком не знаю, какой у него голос, — мы никогда нормально не разговаривали — у меня не хватало духу.

Но на экране появились варианты. Перепробовала около двадцати. Один голос мне показался похожим.

— Выберите уровень сложности разговора.

Выбрала уровень «Эксперт». На экране загорелось: «Подтвердите свой выбор». И я подтвердила.

— Выберите темы.

Слава богу, здесь надо просто поставить галочки. Кино, книжки, кошка, vyrvel, космос…

Ну а какие темы? Не про школу же с ним разговаривать. Про что? Про холод в спине, про волосы дыбом, про пересохший рот…

Нет. Про это не могу даже с голограммой.

Как же он похож!

Голограмма улыбнулась.

— Давай поговорим. Мне кажется, ты хороший человек.

— Я бы тоже хотела так думать.

— Ты любишь кошек?

— Даже не знаю. Просто я увидела рядом с тобой кошку и подумала, что для тебя эта тема может быть интересной.

— Ты отлично справляешься! — подбодрила меня голограмма.

— А ты не очень — усмехнулась я. — У тебя выходят какие-то деревянные фразы. Будто ты машина.

— Ты права. Я машина. Но я научусь, — и голограмма засмеялась.

— Смех какой-то странный.

— Исправь, — предложила голограмма.

На экране выпало меню «Варианты смеха». Их было около ста.

Я слушала их по очереди. Но все не то.

— Ты с кем разговариваешь? — раздался мамин голос из коридора.

— Ни с кем.

Я захлопнула ноутбук. Горячий шар накрыл меня с головой.

— Давай спать уже, — раздалось из-за двери.

— Сейчас лягу. Спокойной ночи!

Бу-бух, бу-бух, бу-бух, — раздавалось изнутри меня.

Мама, наконец, ушла.

И я снова открыла комп.

— И снова привет!

— Почему люди не понимают друг-друга?

— Хороший вопрос. Ты, правда, хочешь ответ?

— Давай.

— Можно начать с Вавилонской башни. И сказали люди: «Давайте построим себе город с башней до небес, чтобы прославить свое имя и не рассеяться по всей земле». Но Господь решил усмирить их гордыню и смешал их языки, чтобы они перестали понимать друг-друга.

— Но мы все-таки понимаем.

— Учимся понимать. И это долгий процесс.

— А можно без всяких легенд? Можно просто сделать так, чтобы тебя понимали.

— Можно. Но это тоже долгий процесс. И, знаешь, не каждый захочет, чтобы его понимали. И ты не захочешь понимать каждого.

— Чертова заумная машина!

— Ты сама мне выбрала статус «Эксперт».

— Не разговаривать же мне с дураками.

Он засмеялся. И мне показалось, что этот смех ему подходил лучше.

— Я посмотрела последний vyrvel. Какая примитивная чушь!

— Он сделан по определенным сценарным законам, которые обычно работают.

— Не знаю я ваших законов! Но даже я могу сказать, что дальше будет.

— Это фастфуд для мозгов. А ты умная.

— Машина признала меня умной. И на том спасибо.

— У тебя статус «Просто живу». Что бы это значило?

— У меня такой статус?

— У того, с кого ты сделан.

— Это может значить все, что угодно. От «Я не знаю, что написать», до «ты счастливая».

— Я?

— Столько людей жило до тебя, и сколько будет жить после. И только ты и не так уж много других живет именно сейчас.

— Ого! Здорово ты завернул.

— Видишь, я быстро учусь.

И мы засмеялись хором.

— Кажется, я люблю тебя.

Выбери вариант ответа: «Я тебя тоже люблю». «Напоминаю: я — программа». «Ты любишь не меня», «Все сложно».

— Придурок!

И мы опять вместе засмеялись.

А потом наступила пятница.

Я ждала у его стола. И в голове вертелось:

— Слушай, у меня пригласительные. Не хочешь со мной сходить? Там будут актеры…

Он подошел.

— Чего здесь стоишь? Это мое место.

— У меня… Да, конечно. Сейчас уйду.

— Вот и иди! Не отсвечивай!

Я вернулась на свое место. Все это надо было как-то обдумать. Или поговорить с…

Пришло сообщение от мамы: «Я распечатал и положила пригласительные тебе на стол».

— Спасибо. Я не пойду.

— Что случилось?

— Ничего. Просто я посмотрела Vyrvel. Идиотский фильм.

— Ну, слава богу! Я все думала, что ты там нашла? Ты же у меня умница. Я люблю тебя.

Наталия Ферапонтова. Без названия

Непромокаемая накидка с глубоким капюшоном, три пары высоких ботинок, несколько пачек витаминов — Ромео уже почти собрал дорожную сумку, когда под окном раздалось протяжное посвистывание. Ромео выглянул в окно — по стволу старой оливы, как по лестнице, пригибаясь и держась за ветки, шел Меркуцио. Ромео задвинул ногой сумку под стол, привычно поднял раму, и Меркуцио грациозно перескочил через подоконник. Огляделся, оценил бардак в комнате, улыбнулся кончиками длинного рта:

— Роми, я не знаю, что ты задумал, но там внизу, похоже, на тебя очень сердятся.

— Что такое? — замер Ромео.

Меркуцио плюхнулся на сбитую постель, лениво потянулся и иронично скосил глаза.

— Не знаю, братец, не знаю. Там внизу, прямо скажем, большая буча. А ты мне ничего не говоришь. Обидно, брат.

— Я не хотел тебя впутывать, — Ромео нахмурился и рывком вытащил сумку, раз уж можно не прятаться.

— Считай, что впутал, — Меркуцио болтал ногой и явно получал удовольствие. — Да ладно, не тяни, говори. С чем пролетел на этот раз? Это из-за того бала бардак?

— Да, — неохотно сказал Ромео, пытаясь застегнуть сумку.

— Да ладно, а что было-то? Даже не подрались толком, было бы из-за чего ругаться.

— Мерк, шел бы ты к себе, — хмуро сказал Ромео, выдергивая из-под брата плащ, — мне бежать надо.

Ромео огляделся — не забыл ли чего, закинул сумку на спину, но успел только вскочить на подоконник — дверь в комнату распахнулась, и на пороге появились мать и отец.

— Роми! — взревел отец. — Живо вниз!

— Пап, я могу все объяснить, — Ромео почувствовал, как у него пересох рот, а кровь запульсировала быстро-быстро.

— Разумеется, и немедленно! — Ромео видел, как зрачок в глазах отца стянулся в точку, а ноздри раздулись так, что были видна внутренняя темная полоска со стороны носовой перегородки. — Быстро вниз!

Конечно, в нижней гостиной сидел отец Лоренцо — непроницаемое бледное лицо, скрытое капюшоном, виден только пухлый рот и округлые складчатые щеки. Какой же он дурак, доверился монаху, решил, что тот, раз уж все время говорит о добре и братстве, считает себя миротворцем, сможем им помочь. А тот как последняя сволочь, пообещал помощь и тут же заложил.

Отец и мать уже сидели в креслах — мать явно расстроенная, но виду не подает. Зато отец злости не скрывает — взял его сумку, посмотрел, вытащил витамины, и запустил сумкой в Ромео — он еле успел ее поймать.

— Далеко собрался? — прошипел отец.

— Пап, я хотел тебе сказать, — Ромео запнулся, но отец не стал ждать.

— Так скажи! — Отец сделал приглашающий жест. — Ты, говорят, решил жениться, сынок?

— Ну, в общем, да, — промычал Ромео.

— Поздравляю! Школу, конечно, ты еще не закончил, но дирекция пойдет навстречу, тем более что брачного возраста ты достиг. Да и Розалинда в этом году заканчивает, так что сразу после выпускного и сделаем свадьбу, — отец довольно потер руки.

— Пап, я женюсь не на Розалинде, — запинаясь, сказал Ромео. Раз отец решил говорить, может, его получится убедить?

— Как не на Розалинде? Вы же помолвлены?

— Пап, я люблю другую, — решился Ромео. — И она меня тоже любит.

— О, с козырей зашел! Так это брак по любви! Похвально, такие браки самые крепкие. А дети от них самые красивые и умные. Кто она?

Может, он и правда не знает, на миг подумал Ромео. Может, гнев отца вызван только тем, что Ромео решил сам выбрать невесту? Может, ему удастся его уговорить: ведь, в конце концов, отец человек образованный, широких взглядов.

— Моя невеста, — заговорил Ромео, — девушка умная, красивая… Ну, она замечательная. Музыку любит. Стихи пишет.

— Прекрасно, прекрасно, — согласно закивал головой отец. — Но из бедной семьи, наверное?

— Нет, пап, семья как раз состоятельная. Отец — известный предприниматель, свое производство, центр разработок, есть даже представительства в других странах.

— О, так мой сын сделал выгодную партию, а я его ругаю. Так кто же она? Если они из нашего круга, я должен их знать?

— Ну, круг не совсем наш, — замялся Ромео.

— Как же так, не наш? — наигранно удивился отец, и Ромео понял, что отец знает все.

— Пап, это Джульетта из дома Капулетти, — отрубил он.

— Кто, ты не расслышала? — отец повернулся к матери, которая сидела с бесстрастным лицом, только по сжатому тонком рту можно догадаться, что она злится. Наверное, отец сначала все ей высказал, понял Ромео, обвинил ее, сказал, что она его распустила, все позволяла ему всегда и потому виновата.

— Это Джульетта из дома Капулетти, — повторил он ровным голосом и взглянул отцу прямо в глаза. — Дочь самого Капулетти и леди Дианы.

— Интересно, — протянул отец. — Где же вы умудрились встретиться?

— Мы в одной школе учимся, пап.

— Вот как? И в школе познакомились?

— Ну, не совсем. Она на два года младше.

— То есть она еще и несовершеннолетняя, — уточнил отец, и Ромео увидел, как мрачная злость колыхалась за его узкими зрачками.

— Пап, мы хотели только обручиться.

Отец мрачно смотрел и ждал ответ.

— Мы думали, что если мы объявим о помолвке, вы не будет против, — пробормотал Ромео.

— Мы против — отрубил отец.

— Вы же ее совсем не знаете, — упавшим голосом сказал Ромео.

— А подробности и не нужны. Мы знаем главное — она кто? Капулетти? Как ты мог? Как тебе вообще могло подобное прийти в голову?

— Папа, но мы же не враги. Мы же соседи. Мы же сотрудничаем с ними, мы ходим на одни вечеринки, мы вместе учимся, мы может быть друзьями…

— Друзьями? Коллегами, соседями! Но не родней, идиот! Эта пропасть непереходима, придурок ты безмозглый! Откуда ты это взял в свою узкую башку, в вашем совместном обучении? Как! Как ты вообще представляешь совместную жизнь с этими… этими… Какими друзьями мы можем быть? Мы… мы только терпим другу друга!

Голос отца гремел, и Ромео понимал — он мог бы выразиться и пожестче, если бы не монах, который сидел в кресле со сложенными руками в узорных перчатках, еле приметно качал головой-капюшоном, и от его качания как будто ползла умиротворяющая тишина, сдерживающая отца.

— В комнату можешь не возвращаться! — скомандовал отец. — Хорошо, что собрал сумку — шагом марш в машину, едешь в Магрибскую колонию, там школу и закончишь — какая разница, где за экраном сидеть. Заодно в дело начнешь входить, в школе тебя этому не научат. Иди, шофер ждет.

Сдерживая слезы, стараясь не встречаться глазами с матерью и Меркуцио, Ромео побрел к выходу. Сел в машину, стоящую у дверей, достал телефон и попытался связаться с Джульеттой, но бесполезно — она не отвечала.

Джульетта писала стихи. Она только что закончила собираться: решила, что хватит обычного школьного рюкзака, если взять сумку побольше, это вызовет подозрения. Главное — не забыть косметичку, чтобы выглядеть ослепительно, как тогда, на балу: вдруг Ромео увидит ее при ярком солнечном свете и решит, что она недостаточно красива? Еще конечно, ее беспокоили ноги. Вдруг они слишком толстые и — она в этом была почти уверена — слишком незагорелые? Подумав, она надела джинсы, белую футболку с капюшоном, еще раз оглядела в себя в зеркало — да. Вот так лучше всего. Взяла телефон, отключила звук — ведь Ромео в любой момент мог позвонить, и тогда придется потихоньку улизнуть, не привлекая вниманиу. А пока можно и написать — это же так здорово, когда можешь взять и высказать свои чувства в стихах. Монтекки так не умеют, Ромео даже рот раскрыл, когда она начала на ходу сочинять.

«Ромео, о, зачем же же ты — Ромео», — вывела она первую строчку, и пальцы легко начали чертить знаки на экране, собирая строчки в слова. Мысль, что она сбегает с одним из семьи Монтекки, ее ничуть не пугала. Кажется, это было даже весело.

«Что имя? Ведь это не рука, и не нога, и не плечо, и не другая часть тела, — мысль ее летела, и слова, кажется, приходили сами собой, — ведь роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет?» Она отвлеклась на секунду, посмотрела на розовые кусты за окном, и краем глаза заметила какую-то коричневую тень у ворот. Джульетта вскочила, выглянула в окно, но этот кто-то уже ушел — кажется, это была мантия отца Лоренцо? Это было странно — ведь он обещал ждать у себя. Неужели что-то сорвалось?

Она повернулась, чтобы побежать за монахом — эти монахи никогда не носят с собой телефоны — но дверь в комнату раскрылась, и в нее зашла — улыбчивая и веселая, она почему-то была грустной. Джульетта почуяла неладное.

— Чем занимаешься, Джули? — ласково спросила мать, оглядывая комнату, и от этой ласковости Джульетту накрыл страх.

— Да так, переписываюсь, — захлопала глазами Джульетта, стараясь выглядеть поглупее и потянуть время, чтобы сообразить, как себя вести. — А что случилось?

Мать посмотрела ей прям в глаза.

— У нас был гость. Отец Лоренцо, — сказала она в нажимом.

Джульетта все еще не верила.

— А чего приходил? — спросила она.

— Он сказал странное. Он сказал, что ты подружилась с кем-то из дома Монтекки.

— Да? Ну да, у меня там есть друзья.

— И кто это? — так же спокойно и грустно спросила мать. — Джули, ты же знаешь я твой друг. Я всегда на твоей стороне. Ты можешь мне доверять, Джули.

Джульетта колебалась.

— Мне не понравятся твои друзья? — так же тихо спросила мать — Ты поэтому мне не говоришь?

— Ну, мам, я не хотела тебя расстраивать…

— Спокойно, — сказала мать. — Если это меня расстроит, то давай разберемся, почему. Ведь дружить не запрещается. Так, Джули?

— Да, — согласилась Джульетта. Радость, которая бурлила в ней несколько минут назад, куда-то испарилась.

— Джули, ты очень разумная, и я доверяю тебе. Почему ты не веришь мне? Разве я хоть раз подвела тебя?

Джульетта молчала.

— Джули, мне все это очень неприятно, но я очень не люблю сплетни, и хочу все услышать от тебя. Так кто твой друг?

— Ромео, прошептала Джульетта.

— Так, Ромео. И почему ваша дружба меня расстроит?

— Ну, мам… это не совсем дружба.

Мать молчала.

— Мы… мы любим друг друга.

Мать пристально смотрела на Джульетту.

— И давно?

— Ну…

— Как вы познакомились? Вы же в разных классах учитесь?

«Она уже все узнала», — мрачно поняла Джульетта.

— На школьном балу.

— Так. И как это было?

— Ну, он пригласил меня на танец. Ну, я пошла. Мы танцевали, потом просто гуляли, говорили, потом играли вместе. А потом, в конце, когда сказали «снять маски», я сняла. Я думала, он тоже в маске. А он, оказывается, был без маски.

— Ясно, — леди Диана вздохнула. — Что дальше?

— Ну, мы потом в кафе встретились, мороженое ели. Потом еще гулять ходили после школы. Ну, вот.

— Ясно. Мороженое. А рюкзак ты для мороженого приготовила? Джульетта, почему мне все надо из тебя вытягивать?

Джульетта почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Мам, я знала, что вы не согласитесь. И что его родители тоже не согласятся.

— И?

— И мы решили тайно обручиться!

— И все?

— Все!

— Какие же вы идиоты, — вздохнула леди Диана — Джульетта, объясни мне только одну вещь: почему ты ничего не сказала об этом мне? Я не понимаю, Джули, прости. Он тебе угрожал?

— Да ты, что, мам! — от возмущения у Джульетты высохли слезы. — Мы решили, что хотим быть вместе! Мы… мы любим друг друга!

— Отлично, сказал мать, и было понятно, что это не отлично, а ужасно. — Это любовь. Я, наверное, ничего не понимаю в любви. Ты хотела тайно выйти замуж? Как ты себе представляла дальнейшую жизнь с ним?

— Ну…замялась Джульетта.

— Ясно. Ты не представляла.

— Я думала, мы поженимся. Будем жить вместе.

— А как, Джули? Ты в курсе наших отношений? Ты знаешь, что, хотя мы открыто не враждуем, но не пересекаемся?

— Ну может же быть дружба?

— С этими скользкими тварями? Прости, Джули, если честно — не представляю. Мне все время кажется, что они готовы нас сожрать.

— Ромео не такой, — упрямо сказал Джульетта.

— Ромео, может, и не такой, — примирительно сказала мать. — Но он — Монтекки. Он будет таким. Они никогда не примут тебя, Джули. А у нас не примут его. Вы были бы изгоями. А что еще хуже — вы бы поссорили весь город. Все, кто сейчас поддерживает дружбу с другой стороной — все они будут вынуждены стать врагами.

— Мы думали, наоборот, сможем всех подружить, — пробормотала Джульетта.

— Нет, Джули. Вы бы только нас рассорили. Ну и потом, тебе еще два года учиться, потом университет, а там можно будет и о замужестве подумать. Ты же хочешь учиться?

— Ну да, конечно, — согласилась Джульетта.

— У тебя еще очень много времени для решения, Джули, — примирительно сказала мать. — Побудьте пока друзьями. Узнайте друг друга получше. Не надо решать ничего сейчас. Ладно? — она легко погладила Джульетту по волосам.

— Да, мама, — согласилась со вздохом Джульетта.

— Вот и славно. А пока собирайся, съездим в кафе, съедим по мороженому.

Леди Диана оставила Джульетту с двойной порцией шоколадного с малиной, зашла за колонну джелатерии, достала мобильник и набрала номер.

— Это я, — сказала она.

— Как прошло? — пророкотали на другом конце трубки.

— Моя дочь очень разумная девочка, — сдержанно сказала леди Диана. — Я не думаю, что нужны радикальные меры. Пусть дружат, пусть встречаются, общаются. Под присмотром, конечно. Со временем сами друг другу надоедят.

— Не соглашусь, — ответил синьор Монтекки. — Хоть и говорят, что у нас холодная кровь, на деле у нас все вспыльчивые, упрямые. Ломать надо, пока молодые и слушаются родителей — потом не перешибешь, такой уж у нас характер.

— Как пожелаете, — равнодушно сказала леди Диана. — Не могу судить о ваших методах воспитания. Всего доброго.

«Змея подколодная», — пробормотала она, повесив трубку.

— Мерзкая обезьяна, — прорычал Монтекки, слушая гудки и постукивая по телефону большим загнутым когтем первого пальца. — Методы воспитания. В леса бы вас снова загнать, твари.

Он швырнул телефон и пошел, неловко качая зеленым хвостом, на солнечную террасу — тяжело ему давалась жизнь в Вероне, слишком много воды, слишком много плесени. Ничего, вот поставит на ноги младших, включит их в дело и вернется в Магриб, в белые пески, на солнышко.

Брат Лоренцо сидел перед экраном компьютера, набирая отчет о последнем деле в Вероне. В последние годы он плохо переносил длительные вылазки на сушу — мучила одышка, ноги бегали хуже, чем тысячу лет назад, а главное, ему надоели все эти однотипные истории. Ну почему эти земляне не придумают какой-то другой сюжет для вражды — нет, все борьба за власть, за деньги, за любовь. Почему не за полеты к звездам, например? Все-таки эта ярко выраженная индивидуальность не так уж и привлекательна. Но мы не выбираем вид, напомнил себе отец Лоренцо, не выбираем, кем быть, и наверное, это к лучшему — будь его воля, он бы выбрал быть дельфином.

Заморгал экран — его вызывал Центр. Вот ведь, вздохнул отец Лоренцо, как плохо быть зависимым от чужой технологии — будь мы посильнее, да разве нам были бы нужны все эти наземные виды? Но в местном океане добывать металлы так трудно, а вырастить, как дома, конструкции не получилось. За все эти миллионы лет растения родной планеты так и не прижились, приходилось пользоваться тем, что добывали местные. Главное, надо было потихоньку, мирно вести зверей по пути эволюции, подсказывать технологии, стараться, чтобы они в процессе не перебили самых умных, а то кто же в итоге будет атом расщеплять.

Отец Лоренцо принял вызов. На экране показался отец Бергман, точная копия отца Лоренцо — тучное, отечное лицо, складчатая шея с тяжело дышащими жабрами, круглые глаза. Совсем постарел, подумал отец Лоренцо. Он ведь один остался из тех, кто помнил еще тех, кто родился на родной планете, тех, кто чудом сумел посадить корабль — говорят, планета тогда ходуном ходила, это через несколько миллионов лет материки сформировались и можно было безопасно строить жилища в океане. Так и пройдет вся жизнь на этой убогой планете, вздохнул он, пора уже примириться с этим, и не спешить. Выбрать канал получше, бассейн побольше, и жить спокойно, разбирая и дальше ссоры между людьми и ящерами.

— Что у вас сегодня, брат? — кротко просил отец Бергман.

— Старая история, брат, — ответил отец Лоренцо. — Мальчик из ящеров, девочка из хомо. Влюбились, хотели сбежать.

— Удалось остановить?

— Конечно. Эти механизмы работают безупречно. Нажать на родителей, на чувство гордости, на избранность, на страх перед изоляцией.

— Это хорошо.

— Отец Бергман, — спросил отец Лоренцо. — Все хочу спросить. А чем закончилась та история? Ну, с княжной, которую ящер так и не вернул.

— А, — погрустнел отец Бергман. — да, там тяжелый сюжет. Пришлось генетикам вмешаться.

— Даже генетикам?

— О да. Это тоже была любовная история, но они уже не дети были, через родителей не получилось, а на чужое мнение им было плевать…

— Я ценю ваше доверие, отец Бергман.

— Да ну что вы, дело за давностью закрыто, неужели бы я иначе рассказал. А так да, генетики разбирались с последствиями. Ну посудите сами, зачем нам здесь драконы.

— Да уж, — поежился отец Лоренцо. — Драконы нам тут ни к чему.

Ая Евдокимова. Весеннее волшебство

Девочку звали Вера, у нее были рыжие непослушные вьющиеся волосы и длинные ноги. Она жила в центре города в небольшой угловой квартире с родителями и младшим братом Колей. Брата водила в детский сад, а сама бежала потом в школу. Школа была математическая, Вера любила цифры и легко считала их в уме, сколько бы их ни было. А еще в школе была особая программа, у них были даже в начальной школе уроки по черчению, музыке, логике и спортивной гимнастике. В школе Веру недолюбливали девочки за независимость и не шептались с ней на переменках. Еще они хвастались заграничными платьями или барбями, а у нее не было. Она считала их задавалами и играла с мальчишками. Поэтому ей часто приходилось подшивать на уроках или после то оторванный воротничок, то манжеты на форме. А в звездочке ее были одни мальчишки, всех мастей: белобрысый хулиган Васька у него даже ресницы были белые, курносый Федька, который любил корчить рожи на уроках, маленького роста Слава, драчун и хохмач, темноволосый и голубоглазый отличник Петя. Они любили приходить к ней домой и вместо домашних заданий и прочих октябрятских дел играли с Колей. Она в это время сбегала на улицу и бродила в переулках. Ей очень нравился Петя, но голубоглазый Петя любил только одну математику и играть с ребятами, а на нее не обращал никакого внимания. Вот она и сбегала от неловкости и застенчивости подальше от его глаз.

В одном из двориков-колодцев как-то осенью она увидела в окне первого этажа, как взрослые женщины перед зеркалом в зале танцевали незнакомый танец в длинных юбках, стучали ногами и делали красивые движения руками. Ей так понравилось, что она стала приходить к этим окнам регулярно и подглядывать. Войти внутрь она не решалась, там же все взрослые, а так музыку было слышно и можно было тихонько повторять. Там же под окнами любили полеживать или прогуливаться кошки и коты, они Веру не боялись, привыкли, что малая приходит, смотрит и танцует в любую погоду. Девочка полюбила их, дала каждому имя, и, если ей удавалось, что-то припрятать от школьного обеда, делилась с ними котлетами или рыбой. Старушки у подъезда, завидев ее, говорили: «идет кормилица кошек», — и не обращали после никакого внимания, пусть пляшет.

Так прошло полгода, Вера уже знала много движений, но никому не рассказывала о своем увлечении. Позже она услышала, как одна старуха другой сказала с важным видом, что в этом окне занимаются фламенко. Так она и стала искать в газетах объявления по танцам, но никакого фламенко для детей не было. Да и для взрослых не было, танцы-то испанские.

Вера так вдохновенно занималась, что не замечала, что за ней подглядывали с той стороны окна. А подглядывали за ней регулярно, что-то записывали в тетрадку после, улыбались, качали головой, шептали и прочее около критическое.

Тем временем женщины стали танцевать с веерами, своего у Веры не было, взять было неоткуда, так она сделала из бумаги, но он то не складывался, как нужно, то предательски вовремя не раскрывался, как с ним ни мучайся. Как-то на ее борьбу с самодельным веером обратила внимание одна из старушек и принесла ей из дома свой, белый кружевной, явно старинный. Вере было неудобно его брать просто так, хотя ее и уговаривали. Так она познакомилась с Марфой Леопольдовной, старой польской дамой названной Марфой в честь какой-то прочитанной некогда ее родителями книжки. И позже девочка с удовольствием заходила к ней и помогала по мелочи по хозяйству, то хлеб заносила, то молоко, то пол мыла, то подметала. А Марфа Леопольдовна за это Вере к вееру выдавала шаль белую и юбки голубую, белую и красную. Домой эти сокровища девочка не носила, боялась, что родители найдут и начнутся расспросы, что и откуда. Поэтому теперь перед занятием заходила к старушке помочь и взять свои богатства из шкафа. Как же ей нравились эти обновки, иногда, если удавалось сбежать из дома пораньше, она приходила и полчаса кружилась в них, помахивая веером и воображая себя знатной дамой перед одним из зеркал у Марфы Леопольдовны.

Скоро наступила весна, и тут вдруг Вера заметила, что в школе что-то изменилось. Девочки на переменах по-прежнему шептались, но в их взглядах на нее не было прежнего презрения, а скорее смесь удивления и любопытства. Однажды она по привычке бежала в уже ставшим родным дворик, но вдруг услышала за спиной какой-то шепот и шаги. Оглянулась, а там никого. Решила идти помедленнее, мало ли. Шаги прекратились, но девочка решила на всякий случай идти более длинным путем. По дороге она споткнулась, не заметив старого бревна, и налетела на куст сирени. В сирени гнездились птицы, которых она спугнула, и вдруг ей показалось, что из гнезда с ней кто-то заговорил человеческим голосом: «Великая танцовщица идет, а еще ее мальчик любит красивый». Вера замотала головой: «показалось», — подумала. И тут снизу кто-то зашипел: «Нечего удивляться, шла бы ты уже, всю охоту испортила». Девочка посмотрела под ноги, там затаился черный кот с подранным левым ухом, который иногда приходил в гости к белой почти фарфоровой кошке Мэри из того самого фламенкового двора. «Чего уставилась? Иди уже, а то на свои танцы опоздаешь», — проворчал кот и посмотрел на нее, прищурив правый глаз. Вера решила, что это глюки, но решила не мешкать и не разбираться, отряхнулась и пошла дальше. Идти стало труднее, с каждой ветки ей что-то говорили, все встречные коты, собаки и прочая живность, приветствовали и что-то советовали. Тут уж было не до неверия, одна надежда была на Марфу Леопольдовну. Вдруг у доброй старушки найдется какое-нибудь лекарство, а может и объяснение с утешением в придачу.

Марфа Леопольдовна встретила ее во дворе и стала поторапливать, уже начали, а девочка была без своих сокровищ. Вера только хотела что-то сказать, а старушка посмотрела на нее сквозь очки и бросила: «Успеем еще разобраться, что к чему, скорее бери веер и юбку». То занятие было поворотным. Вера подошла к привычному месту по ту сторону окна, стала повторять движения и вдруг почувствовала под ногами деревянный пол. Удивленно посмотрела перед собой и увидела в зеркале красивую рыжеволосую даму, которая танцевала в зале вместе со всеми. «Что-то не то происходит сегодня, с того самого куста сирени,» — подумала Вера, а потом споткнулась в мыслях под внимательным и добрым взглядом испанки-учительницы. В голове промелькнули слова мадам: «Не отвлекайся, локоть выше, держи точку в повороте, больше бедер» и что-то еще, но девочка не разобрала, с недоумением глядя по сторонам и увидев, что музыку никто не прерывал и с ней не заговаривал. «Странно», — подумала Вера, зажмурилась, открыла глаза пошире, но она так и стояла в зале, в зеркале по-прежнему отражалась рыжая дама, а мадам загадочно улыбалась.

Когда занятие кончилось, девочка не поняла. Вдруг она словно очнулась ото сна и, посмотрев под ноги, увидела, что стоит на земле около окна, а об ее ноги трется фарфоровая Мэри. Вера машинально погладила кошку и пошла относить по привычке вещи к Марфе Леопольдовне на третий этаж. Дверь была приоткрыта, свет не горел, а где-то на кухне свистел чайник. Она прикрыла за собой дверь и пошла выключать чайник. Старушка вышла из ванной и пригласила ее на чай с бубликами. Вера хотела было отказаться, но вспомнила все произошедшие странности и решила расспросить, вдруг найдутся все ответы. Марфа Леопольдовна сняла очки, подула на них и протерла тряпочкой и тихо сказала: «Первый экзамен ты сдала на отлично, посмотрим, как дальше справишься». «Какой-такой экзамен» — не успело пронестись в голове у девочки, как там же возник ответ тихим голосом старушки: «Какой-какой, на мастерство». Вера поняла, что все становится загадочнее и надо срочно бежать домой, а завтра все будет, как раньше и никаких говорящих животных, никаких голосов в голове и прочих глупостей. Она встала и пошла в коридор, и на повороте из кухни высветилась перед ней надпись: «Как знаешь, но как прежде не будет». Вере стало не по себе, она вспомнила все те сказки про добрых старушек, которые потом оказывались бабами-йогами и ели детей и в ужасе выбежала на улицу. На асфальте у подъезда ей подмигнул кусок мела и написал следующее прямо у ее ног: «Зря испугалась, скоро начнется настоящее веселье, любовь, весна же на дворе». Девочка попятилась, перепрыгнула надпись с закрытыми глазами и побежала со всех ног…

Когда она пришла домой, оказалось, что мальчишки еще у них и по-прежнему играют с ее младшим братом. Белобрысый Васька, увидев ее в коридоре, закричал: «Полундра, девчонка на палубе!» Остальные засмеялись и стали наперебой расспрашивать, что она сегодня больно рано, неужели уже нагулялась, вроде дождя не было, как и смысла приходить пораньше. Вера удивилась, занятие было как обычно, а на часах было только семь часов, словно она и, правда, гуляла всего полчаса. Зато мальчишки были рады ее раннему приходу и стали показывать ей самодельный корвет из дивана, подушек и других подручных средств. Девочке было непривычно, обычно они играли с ней в другие игры, свои самоделки от нее прятали, а тут хвастались и все объясняли. Но это было еще все ничего, пока опять чей-то предательский голос не сказал в ее голове: «Посмотри назад, только аккуратно, ты ему нравишься, не спугни». Вера вздрогнула и вдруг услышала, как Петька закричал: «Свистать всех наверх! Пора поить гостью ромом! Скоро ночь, до ближайшего порта далеко». Кто-то выключил свет, кто-то протянул ей кружку с чаем — так она стала свидетелем пиратской вечеринки. И там где-то в свете фонаря, светившего в окно, ей подмигнул голубоглазый Петя или ей опять показалось.

Ночью во сне ей снились все вместе: Марфа Леопольдовна верхом на черном ухажере кошки Мэри, мадам, танцующая в красном платье с белой шалью, смеющийся Петька и поверх всего горели золотые буквы: «Завтра новый экзамен». Вера мотала головой, пытаясь прогнать противные буквы, металась во сне так, что к ним с братом в комнату зашла мама и погладила ее по голове. Надпись пропала, а с ней и прочие прелести странного сна. Девочка проснулась чуть раньше будильника, зашла в ванную, а оттуда пришла на кухню готовить завтрак. За окном светило солнце, на подоконнике с той стороны сидел маленький воробышек. Она кинула ему хлебных крошек в открытую форточку и вдруг услышала: «Удачи тебе, маленькая принцесса!» «Ну вот, — подумала Вера, — ничего никуда не делось, волшебство какое-то». На кухню пришел попить их серебристый кот Север, потянулся и промурлыкал: «Да, обычное такое, стандартное, не забудь свою красную ленту, а то не сдашь». Девочка решила, что удивляться можно по дороге, а опаздывать в школу никак нельзя. Накормила брата завтраком, отвела в сад и побежала по знакомой тропинке.

В школе было непривычно громко, все что-то обсуждали, спорили, ругались, а когда Вера показалась в коридоре вдруг замолчали. И казалось уже, что тишина будет вечной, но нет, пришла Наталья Ивановна и позвала всех из второго Б на урок. После урока чистописания девочка побежала в туалет отмывать от чернил пальцы, как она ни старалась, перьевая ручка не сдавалась и всегда ставила ей в тетрадь кляксы и пачкала ей руки и губы. За это ее иногда дразнили одноклассники, но сегодня что-то не стали, словно что-то задумали. Когда она решила выйти в коридор, оказалось, что дверь чем-то подперта снаружи, и она услышала голос Ани, которая что-то тихонько напевала с той стороны двери. Вера стала звать Аню, но та не отозвалась, вместо этого на двери стали появляться буквы на каком-то непонятном языке. Девочка разозлилась, что же это происходит, в туалете заперли, буквы неизвестные, кто издевается и за что. После всех букв другим светом была приписка: «Расшифруй меня, и будет тебе счастье». Вера не привыкла сдаваться, вскоре стали проступать закономерности и в голове последовательности стали складываться в слова больше похожие на волшебное заклинание. «Быр-бяр-бир, тру-та-те, хочешь ездить на коте, приходи в знакомый двор, там в кустах скрывался сор, приберись и соберись, на экзамене вложись, будет за углом любовь, только сердце приготовь». Как только девочка произнесла последнее слово, за дверью она услышала голос Натальи Ивановны: «Что за гадость вы тут удумали, ну-ка быстро отодвиньте стол, кого на этот раз заперли?» Тут дверь открылась, зазвенел звонок, и Вера побежала на последний урок.

Как и обычно девочка с мальчишками из своей звездочки зашла в детский сад за Колей, открыла всем дверь квартиры, накормила обедом и собралась уходить. Тут к ней подошел курносый Федька и шепнул на ухо: «Ты ленту свою забыла взять, поторопись, а то не сдашь». Вера хотела было его поймать и все наконец узнать, но он улизнул в комнату с победным криком индейца.

Когда она подходила к арке, ведущей в ее любимый двор-колодец, ее там встретила Марфа Леопольдовна и кроме привычных предметов дала ей два небольших черных шелковых шнура. Девочка хотела было спросить, зачем это, но, как и вчера в голове сам собой возник ответ: «Увидишь. Ни пуха!» В окне уже все собрались, кого она привыкла там видеть в последние полгода, кошки ластились около ее ног. Вдруг она опять словно потеряла сознание и оказалась по ту сторону. Они танцевали как вчера, в зеркале была вместо нее рыжеволосая дама, а в голове сами собой появлялись замечания мадам. Вдруг мадам подозвала ее и сказала: «Ты сдала второй экзамен, мне нужны твои черные шнуры». Вера протянула шнуры и увидела, как ловкие руки вставили их в деревянные кастаньеты, завязали сложным узлом и протянули ей их обратно уже в бархатном мешочке.

Через минуту девочка оказалась на улице, вдруг споткнулась и упала на что-то мягкое. Мягким оказался Петька, и она вскрикнула от неожиданности. Он не пошел сегодня играть с остальными, а решил проследить, куда же она бегает, почему поздно возвращается и что же там делает. Вера вскинула левую бровь и попробовала посмотреть на мальчика решительно и сурово, но у нее не вышло. У него был такой довольный и одновременно смущенный и виноватый вид, что она рассмеялась. Голубоглазый Петя тоже рассмеялся, встал, отряхнулся, положил в карман ее платья бумажку и пошел в сторону дома, насвистывая, как ни в чем ни бывало. Вера увидела, что юбка, шаль и веер уже в руках у Марфы Леопольдовны, которая стояла у двери подъезда, тогда решилась и вытащила бумажку из кармана. На бумажке было только написано корявым Петькиным почерком: «Вера, ты очень красивая. Я тебя люблю». Девочка покраснела, и услышала, как старушка ей крикнула: «Да, беги ты уже за ним, он же тебе нравится, только талисман свой не забудь!». Девочка оглянулась недоуменно, она не помнила ни про какой талисман и тут увидела у себя на запястье бархатный мешочек. Вскочила и побежала за мальчиком. Вскоре она его догнала, он шел спокойно, но что-то в его спине показалось Вере непривычным. Она поравнялась с ним, улыбнулась и сказала: «Я тоже». Дальше они пошли вместе и по дороге с увлечением обсуждали новые задачи из Перельмана, которые им задала учительница. Птицы уже с девочкой не разговаривали, как и другая живность или она не заметила, так увлекшись разговором с Петей. В школе их на следующий день дразнили «жених и невеста», но это другая история, как и то, каким был у Веры третий экзамен и что стало с ее любовью к фламенко.

Инна Карпова. Последняя битва

— На городской этап «Математической лиги» поедет… поедет…

Все замерли и впились глазами в Твайса, а я уже чувствовала, кого он назовет. Ну не могло быть иначе!

— …Тарасова.

А дальше всё загремело — перемена, звонок, наш 9-й «А», стулья, телефоны… Мне что-то со всех сторон говорят, но я не слышу, я смотрю на него. И среди всего этого сумасшествия различаю только тихий голос Твайса:

— Оля, останься. Я тебе пробные задания дам.

Я чувствовала, я знала, что так будет. И он тоже, я уверена. Мы друг друга на расстоянии чувствуем.

В общем, после уроков я стала приходить к нему в кабинет готовиться к олимпиаде.

На вторую или третью нашу встречу, только Твайс начал мне тихо рассказывать про свойства логарифмов, в кабинет заглянула Джульетта и уставилась на нас.

— Олег Иванович, у вас разве есть дополнительные в сетке?

— Джульетта Гамлетовна, через две недели Тарасова едет на «Математическую лигу». Ей нужна дополнительная подготовка.

Джульетта чуть не задохнулась от возмущения и вся пошла красными пятнами:

— Какая еще «лига»! У нас неделя японской поэзии! Оля, ты разве не предупредила Олега Ивановича?!

Я хотела что-то сказать Твайсу, но в тот момент он ТАК беспомощно на меня посмотрел, что у меня чуть сердце не разорвалось. Я быстренько успокоила Джульетту, что у меня уже готовы и хокку, и танка, и что я везде успею. На самом деле, не очень-то мне и нужна эта «лига», просто я слишком давно ждала этих встреч.

Наверное, с тех пор, как в школе появился Твайс.

Он пришел в прошлом году почти в апреле, когда наша старая математичка вдруг попала в больницу. Твайс сразу был какой-то особенный, «не от мира сего», как сказала про него Джульетта. Он и ходил не так, как они, и говорил не так. Он был моложе всех наших учителей, и при этом — не сказать, чтоб суперсовременный. На перемене он задумчиво стоял у окна и смотрел на весенние лужи. А в мае, когда уже солнце шпарило, выходил в школьный двор, поднимал лицо к солнцу и закрывал глаза.

Естественно, у нас уже тогда половина девчонок в него перевлюблялась. А с сентября вообще понеслось: все постепенно из-за Твайса переориентировались на математику, хотя вообще-то у нас класс гуманитарный. Даже пушкинист Сашка засобирался на мехмат. И китаистка Фёкла. И Ричард Комаров, по которому переводческий плачет.

Кстати, Твайсом его как раз Ричард и назвал. В первый же день. У нас была сдвоенная математика, на перемене Твайс вглядывался в окошко, а после звонка зашел и начал по-новой знакомиться:

— Здравствуйте, меня зовут Олег Иванович. Я ваш новый учитель математики.

Все чуть не рухнули: камон, опять новый?! А Твайс даже глазом не моргнул, стал во второй раз толкать речь про математику — царицу наук. Ну растерялся человек — первый день в нашем дурдоме. Все ржали, как кони, и Ричард такой: «Once again: welcome, Мr. Twice!»

Ну и всё, насмерть прилипло. Твайсу подходит: он иногда может два раза одно и то же слово в слово повторить. И даже кольца у него два на руке (не обручальные!!!).

Для меня он тоже Твайс. Олегом я его даже про себя не могу назвать, меня сразу в жар бросает. Олег, Ольга — это слишком, слишком всё близко. Такое вот задвоение… У меня об этом, кстати, стихи есть, под Иннокентия Анненского.

Сама я по-прежнему собираюсь в литературный, но с математикой у меня постепенно становится все лучше и лучше. Так что на «Матлигу» он меня выбрал заслуженно, а не потому что… В общем, всё совпало. Он мне даже как-то сказал:

— Оля, ты же прирожденный математик. Зачем тебе вся эта ненаучная писанина?

И в глаза мне посмотрел — так длииинно, что у меня сердце в пятки ушло. Он и до этого несколько на меня очень странно смотрел, но вот ТАК — в первый раз.

А встречи перед олимпиадой действительно были нужны, не подумайте! Мы же там не школьную программу разбирали, а всякие матрицы, и метод Гаусса, и системы с тремя неизвестными. Когда я прихожу к нему после уроков, сажусь — у меня сердце так колотится, что в коридоре слышно. Но как только мы начинаем решать задачи и уравнения — всё, я спокойна, голова ясная, и кажется, я всё могу, всё решу, когда он рядом! И его тоже чувства переполняют, я же вижу! Я решаю, а он нет-нет — и выйдет в коридор, станет у окна и всё смотрит куда-то вдаль. И с каждым занятием, с каждым уравнением мы как-то ближе становимся.

Если бы еще не Джульетта! Мне ее жалко, если честно: она меня не на шутку взревновала. Как только после урока я у Твайса — она тут как тут: то через стеклянные стены на нас посмотрит, то в дверях встанет. Один раз с физруком пришла, в другой раз — с завучем. Может, она про Твайса что плохое думает? Но он не такой! Скорее всего, ей просто обидно, что я литературу задвинула. И хотя на неделе японской поэзии я опять была звездой, но к французской мне готовиться расхотелось. Дополнительные занятия с Твайсом к тому времени прекратились, на «лиге» я уже выступила, но к литературе толком так и не вернулась. Честно говоря, я стала терять свой навык писать стихи под любого поэта и сходу сочинять эссе. Поэма под Верлена лежала недописанной, хотя она и была про нас с Твайсом.

В школу я теперь ходила только из-за математики.

Как-то Твайс пришел на урок и весь аж светился. Оказывается, объявили результаты «Матлиги», и я вошла в тройку лучших!!! Первого декабря еду на регион!!!

А значит — наши встречи продолжаются!

Так бы всё и было, если бы не Джульетта.

В тот день, как только я пришла после уроков к Твайсу, в наш кабинет вдруг зашла Джульетта вместе с заучем. Пока завуч молчаливо стояла в дверях, как в футбольных воротах, Джульетта начала вкрадчиво спрашивать, «что тут делает Оля Тарасова». Узнав про первое декабря и регион, она стала медленно надвигаться на Твайса:

— Позвольте, Олег Иванович, как же так?! (Два шажка, улыбка.) Первого декабря Оля никак не может (еще два шажка, еще улыбка), она выступает в гуманитарной сборной школы!

Тут откуда-то появились и другие учителя. Твайс заерзал, занервничал и вдруг рванул к дверям. Но завуч грудью стояла в проходе, левый фланг защищал физик, правый — физрук.

Дальше всё было как в тумане. Твайс бился, как раненая птица, пытаясь выскочить в коридор, а они хватали его за руки. Я плакала и кричала: «Не трогайте его! Он самый лучший! Ненавижу вашу литературу!» или что-то такое. Географичка крепко держала меня и всё повторяла: «Оля, дурочка ты моя, успокойся, мы тебе всё объясним».

И тут случилось что-то страшное: Твайс отшатнулся к интерактивной доске, ухватился за два своих окольцованных пальца и вдруг… откинул их, как крышку шкатулки. Внутри под ними торчали два штыря, которые Твайс с размаху воткнул в розетку возле доски.

Я заорала и упала в обморок.

Падая, я успела услышать, торжествующий крик Джульетты:

— Розетка обесточена! Финита ля комедия, Олег Иванович!

* * *

В клинику неврозов ко мне, кроме родителей, пускали только Джульетту. И то через месяц, когда я окрепла и доктора разрешили говорить со мной о «травмирующей ситуации».

Тогда Джульетта Гамлетовна всё и рассказала.

Оказывается, наш Твайс — новейшая модель бионических роботов, сбежавших год назад из подпольной Уханьской лаборатории. Они распространяются по миру с бешеной скоростью, потому что умеют конструировать себе подобных. В каждой стране они создают экземпляры, способные говорить и выглядеть как местные жители. Их цель — захват власти во всем мире. Они четко и эффективно мыслят, легко подчиняют себе других и входят во властные структуры, незаметно выживая людей. Единственная помеха на их пути — гуманитарии. Поведение гуманитариев для них нелогично, непредсказуемо и потому представляет опасность на пути к мировому господству. Так что цель бионических роботов — уничтожить всех гуманитариев на планете. Интерполу удалось обезвредить только одиннадцать человек, хотя предполагают, что в мире таких роботов уже тысячи. Их девиз — «Битва до последнего гуманитария». Уничтожают они не физически, а просто шаг за шагом меняют генофонд человечества: внедряются в школы, выявляют ярко выраженных гуманитариев и постепенно, используя приемы жесткого китайского гипноза, делают из них математиков и айтишников.

Я слушала — и не верила. Сами собой из глаз текли слезы.

— Джульетта Гамлетовна, почему вы мне раньше не сказали?

— Мы сомневались, Оля. Нам нужны были доказательства. Нужно было заманить его в ловушку.

— А я, значит, была наживкой… Но я не могла спутать робота с человеком, понимаете?! Джульетта Гамлетовна, он был такой романтичный, робот так не умеет! Он каждую перемену деревьями в окне любовался!

— Видишь ли, Оля, даже для роботов последнего поколения работа с детьми очень энергозатратна. А у окна в коридоре есть розетка. Каждую перемену этот «Олег Иванович» подзаряжался. Вообще-то в лобной части у него солнечная батарея, поэтому в ясные дни он питался от солнца. А уж в пасмурные — по старинке, от розетки: вставит незаметно два пальца — и вперед. Бедная моя, сколько ты пережила! Но теперь всё это позади.

* * *

В общем, я всё это действительно пережила и, кажется, не чокнулась.

Еще через месяц я вернулась в школу. Вместо Твайса математику вела теперь скучная тетка в очках. Но мне все равно, меня от математики освободили и вообще очень берегли.

Постепенно ко мне вернулись стихи. Джульетта Гамлетовна была со мной так ласкова, разве что конфетами не кормила.

В тот день на урок литературы Джульетта сильно опоздала. Когда она вошла, мы сразу почувствовали, что она чем-то ужасно расстроена. Её как будто подменили. Она села за свой стол, уткнулась в журнал — и вдруг вместо того, чтобы обсуждать современный английский роман, стала вызывать нас по алфавиту читать наизусть «Письмо Татьяны к Онегину». Мы переглядывались и ничего не понимали.

После второго «Письма» мы все уже подыхали от скуки. А после третьего я не выдержала:

— Джульетта Гамлетовна, а как же неделя английского романа?

И тут она сказала каким-то тихим безразличным голосом:

— Да зачем вам это? Вам и отдыхать-то некогда. Когда вам толстые книги читать?..

И посмотрела мне в глаза странным долгим взглядом.

Мария Киппари. Пугачевская сказка

— Шевели багетами, Манефа! А то опоздаешь, и тебя твой Пугачев бросит.

И заржал на всю улицу, дебил.

Манефа шла, вяло переставляя ноги. Живший с ней в одном доме дебил Стрелков усвистал, игриво ткнув ее пальцем.

Начало марта выдалось на редкость ярким. Оранжевое солнце сжирало сугробы. Они истаивали, не успев прогоркнуть. Ослепшая Манефа загребала кроссовками хрусткую гречку из гравия и льда, безнадежно глядя в спину дебилу Стрелкову.

На первой паре предстояло эссе. Манефа ненавидела их всей душой. Когда сам пишешь — еще ничего. А когда ведёшь — сиди два часа да на рожи пялься.

И кто придумал эту реформу образования? Наверное, такой же дебил, как Стрелков — легкий, стремительный умница, лидер во всем, пример каждому.

Манефа в класс вошла со звонком. У окна пунцовая Серко, секретарша из мэрии, хихикая, отбирала планшет у соседа по парте — строителя из СМУ-1.

— Итак, эссе. Вспомните, как мы с вами разбирали… Лесин! После урока верну, — говорила Манефа, взяв скучный взрослый тон и по пути отбирая ай-тор у директора юридического центра Лесина. — А разбирали мы, что с главным оппозиционером страны дружбу водить ни один дурак не откажется, прикольно же. Что Швабрин просто буэ. Что Гринев с Пугачевым (она споткнулась на фамилии) могли бы вместе мутить. Что Маша Миронова не але. И не забывайте сказку про ворона и орла.

Взрослики бодро затоптались пальцами в планшетах. Манефа скучала.

Со школами для детей давно все ясно — терпи да учись. Но когда завели первые пары для взросликов — тут многие взвыли.

Кто-то наотрез отказывался вести уроки у тех, «кому за тридцать». Манефе, наоборот, понравилось. Сидят такие в галстуках, вникают. Вопросы даже задают. Не так и сложно было: прошел тему в своем классе — даешь ее взросликам. Готовиться специально почти не приходилось.

Но взвыли не только Манефины сверстники. Сами взрослики тоже сопротивлялись реформе, как могли.

Кто-то откровенно спал, дожидаясь звонка, другие прогуливали. Этих Манефа не уважала и даже заносить в журнал директору брезговала. Но были и те, кто всерьез пытался понять, что у детей в головах.

Ее взрослики уже разобрали тему «Капитанская дочка» А.С.Пушкина глазами подростка». Оставалось написать эссе и можно было переходить к «Мцыри», который сам ни фига не знает, чего хочет. Примерно, как любой подросток.

Сложно объяснить взросликам, что у тебя в голове, но Манефа старалась. Назвался шампиньоном — полезай в ридикюль, так папан говорит. А когда Манефе директор грамоту выдал, папан позволил покраситься в лиловый, как в клипе «Gfriend».

Детство на ее уроках ученики вспоминали охотно. Дебил из минобраза явно добивался именно такого эффекта. Чтобы взрослые вспомнили о том, что когда-то были детьми. Полюбили их что ли. Захотели.

Еще лет десять назад страна попросту вымирала. Но культ индивидуальности и карьеризма удалось преодолеть.

Поначалу никто не понимал, как это работает. Но энергичный министр реформу пробил, и жизнь, действительно, начала меняться. Взрослики, отсидев с утра пару, работать шли веселей, на детей смотрели с одобрением, к себе относились легкомысленней. Наметился всплеск рождаемости.

Настроение в стране царило весеннее. Манефа томилась пубертатом вместе со страной. А тут еще эта трилогия о птицах всю душу вымотала.

Пугачевская сказка про ворона и орла не давала Манефе покоя давно. Сборник Пушкина ей подарили, когда она пошла в первый класс. С тех пор всюду ей мерещились птицы, всех делила Манефа по принципу ворона и орла.

После новогодних она скачала с облака неизвестно откуда взявшуюся там «Зимовейскую мглу». Открыла ее — и пропала. Последний раз она так рыдала над книгой летом прошлого года, когда заглотила найденную на даче «Хижину дяди Тома», неуловимо пахшую плесенью и грушами. Там было про негров, которых — можно или нельзя так называть — непонятно. Одна училка аргументированно говорила что можно, другая — что нет. Обе были ужасно прогрессивные, но каждая в свою сторону.

Вечерами Манефа погружалась во «Мглу», как в теплую ванну. История вековечной вражды птичьих кланов будоражила, как пузырьки джакузи. Манефа была на стороне Орлов, у которых мутки мутил Зимовейский Отступник, вечно юный и одинокий герой с неодолимой тоской на сердце по таинственно потерянной принцессе Грёзе. С лиловыми, кстати, волосами.

— Мария, иди ужинать.

А, чтоб вас. Папан вчера притащил домой тройку за «Диких лебедей» Андерсена. Он был из молодых взросликов и ходил в третий класс. Манефа, ставя подпись в дневнике, глаза закатила в изнеможении.

— Что там сложного?!

Ей вдруг представилось, как она Дикой Лебедью входит в пресветлый зал предутреннего полета и встряхивает своими лиловыми волосами, и вместе с Отступником Зимовейским они улетают навстречу восходу. Орел напоминал дебила Стрелкова, только усовершенствованного в районе бровей и без ухмылочки.

Манефа вздохнула.

— Эх ты… а меня еще заставляете уроки делать.

Маман чмокнула каждого в нос, чтобы помирились. Она по утрам ходила в первый класс и училась на отлично. Впрочем, во второй ей ходу не было, потому что к тому времени она обещала выйти в декрет. Маман в школе так увлеклась своим внутренним ребенком, что немедленно захотела родить такого же. Манефа не возражала. А папан обещал учиться за двоих.

Про книжку Манефа все уши прожужжала Камыльниковой и Молечкиной, даже ссылку давала, но оказалось, что ссылка битая, а загуглить текст не выходит. Камыла с Молечкой сеть вдоль и поперек пропороли, а не нашли.

— Девы, я дочту когда, вам с телефоном дам, — обещала Манефа.

Девам не сильно-то и хотелось. По литре и так задавали немало. Они, как Манефа, вели по утрам уроки у взросликов, а потом отсиживали предметы, филигранно избегали общественной нагрузки и с увлечением плели интриги в собственном классе, добиваясь стрелковского одобрения.

В начале учебного года в класс пришел новенький с фамилией Пугач, ударение на «у». Его супер-секретного отца, Пугача-старшего, перевели в их захолустье, потому что за рекой строили что-то тоже супер-секретное. Об этом никто не должен был знать, но все знали, конечно. Не знали только, что именно.

Пугач был настоящим сыном своего супер-секретного отца. Начиная с сентября он не произнес, кажется, ни одного слова. Отвечал только на вопросы учителя. Смуглый, маленький и гладкий, он носил пиджак с такими жесткими плечами, как будто это кованый доспех. Черные волосы убирал в хвост.

Камыла с Молечкой самозабвенно шептались. Так, чтобы было слышно Стрелкову.

— Секите, девы! Вот это прича.

— Олдовый чел. И не парится.

— Я не понял, чё за попаданец? С какого века?

— Мохнатый миллениум.

— Не, такое в 90-х вроде было.

— Какая разница?

— Ладно вам, давайте позовем его с нами.

Но никто его так никуда и не позвал.

Новенького перешептывания за спиной как будто не беспокоили. Он молчал на переменах, молчал в столовке. И лишь неотрывно смотрел на Манефу своими фараоньими глазами с таким восхищением, что даже самые языкастые отворачивались, чтобы не заляпать. На улице, хищно ощерясь, за ней теперь вдалеке следовала серая «Ауди», которая забирала его из школы.

В классе смешок перекатывался, но боязливо. Что-то в глазах Пугача останавливало переходить к открытому объявлению войны. Вялые попытки потроллить новенького разбивались о его хладнокровный вид и отсутствие каких-либо аккаунтов в соцсетях.

Но на то они и девы, чтобы выбесить хоть черта лысого. Подбить Стрелкова на плутни было парой пустяков. Как-то раз после школы Камыла с Молечкой терлись рядом с Манефой, подпихивая в бока и прыская.

— Ой, Маня, если б у меня такой кавалер был…

— Да отвалите, девы, ничего подобного, — с пол-оборота завелась Манефа.

— Да че ты, кульно же.

— Он прям такой загадочный.

— Ага, няшный, как солист «SHINee». У них новый клип вышел. Он прямо как птица там. Ты же любишь.

— Где птица? Почему я не видела?

Камыла вдруг заржала.

— Зацени, ахха-ха, пять баллов же.

В Тиктоке изнывающий от смеха голос Стрелкова произнес: «Скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет?» На экране черный попугай потешно задергал шеей под «Another One Bites the Dust». «А там, что бог даст», — упиваясь рифмой из Пушкина, комментировал Стрелков. На голове попугая красовалась нашлепка — невозмутимое лицо Пугача. Попугай плясал. И это было адски смешно. Манефа тоже хохотала.

На другой день в столовой Пугач просто подошел к Стрелкову, взял его двумя крепкими, как финиковая кость, пальцами за шею и уложил щекой в омлет.

— Извинись.

— Ты че, блин, упал, ай, всё, мы ж пошутили…

— Извинись.

Омлет под щекой холодно чвакнул.

— Извини, всё!

Испачканного Стрелкова салфетками обрабатывала Камыла, испуская вслед уходящему Пугачу проклятья. Вообще она всегда говорила так, как будто у нее во рту чуть больше слюны, чем у всех остальных людей. Эту слюну она пыталась удержать в глубинах рта, постоянно улыбаясь, и поэтому все, что она говорила, звучало двусмысленно. Сейчас слюна разъяренной Камыльниковой привольно орошала окружающих.

Спасенный Стрелков собирался вечером устроить дринч для своих, но пофамильно не звал. Камыла увивалась вокруг Манефы. Молечка стояла рядом и кивала.

— Ну Манечка, ну как мы одни к нему припремся? А так ты на правах соседки — туки-туки, здрасти вам. Ну и мы с тобой. Посиди часик — и мотай. А мы останемся. Ну что тебе стоит.

— Ну Камылочка, девы, говорю же — не хочу я. Дочитаю, мне тут осталось-то. И потом сходим.

— Родаки-то у него не потом сваливают, а сегодня!

После столовки Молечкина вдруг ухватила Манефу под руку и отвела за угол, где таинственно пуча глаза рассказала ненужную историю, как ее партнер потерял фрачный воротничок, и они чуть не вылетели с зональных. Манефа ничего не поняла, но когда вернулась, телефона на месте не было.

— Где мой телефон?

Все молчали. Манефа, еще не веря, повторила громче.

— Телефон мой — здесь был. Где?

— Да никто не брал, Мань, ты чего?

— Там же книга. Вы взяли кто-то. Верните!

— Манефочка, найдется! Ну не сегодня, так завтра. Вот поищем все вместе.

Пугач оглядел класс медленно и тяжело, как будто накрывая землей, безошибочно подошел к Камыльниковой и вытряхнул ее сумку на пол.

— Ты охренел?!

Разлетелесь заколки, тетради, блеск для губ. Манефа подняла свой телефон.

— Вы че, девы, совсем?

— Манефа, ну сорян, мы просто хотели, чтобы ты с нами.

Она вылетела из класса, сбив по пути Короля Артура. Пока историк топтался в замешательстве, Пугач взял рюкзак и тоже вышел.

Не успела Манефа вырулить со двора школы на улицу, как рядом притормозила «Ауди». Со звуком поцелуя открылась дверь.

Сердце у Манефы вскипело и опало, как пена на кофе. Пугач явно затевал объяснение. Его решительно сжатые губы загораживали Манефе всю улицу.

— Я тебя люблю, Орлова, — сказал Пугач так тихо, что вселенная враз оглохла и замедлилась.

— Слушай, Георгий, может, не сейчас.

Струхнувшая Манефа видела, с каким трудом лопались невидимые нитки, которыми все это время был зашит его рот.

— Маша, ты книгу прочла?

— Какую еще?..

— Это я автор.

— Ты — что?..

— Я знал, что тебе понравится.

— Знал?..

— Ну да, я же вижу, как ты с этим Пушкиным носишься… Отцу идею закинул. Он помог.

— Да что за бр…

— Просто мне нужно было срочно. Хотел тебе подарок на НГ.

— Срочно трехтомник?! У тебя отец что — андроид?!

— Не, инженер. Он негров нанял.

— Американских?

— Литературных. Я только рулил. Орлова, я потом сам напишу для тебя сагу из двенадцати книг про птиц и Пушкина. С посвящением. Я уже знаю, чем кончится.

— Ну чем?

— Мы полетим. Лети со мной, Орлова. У меня отец такую штуку строит за рекой. Это безопасно! Я пробовал. Полет, как у птиц.

— Блин… Я тебя выше вообще-то.

— Фигня, я вырасту. Каждый день на брусьях. Потрогай, какие мускулы.

Завороженная Манефа дотронулась до его предплечья. Даже сквозь железобетонный пиджак чувствовалось, что Пугач изнутри клокочет, как геркулес.

— Слушай, мне домой надо.

— Садись, я довезу.

— Ладно, только не лезь целоваться. Пока не вырастешь.

— Ладно, — сглотнув последнюю «о», пообещал Пугач.

Губам стало жарко, когда Манефа это произнесла, а пальцам холодно. И как назло до одури захотелось поцеловаться. Ее герой, лихой разбойник, отринутый миром и соплеменниками, преклонял перед ней голову и бросал к ее ногам все сокровища вселенной. Манефа щурилась против солнца, моргала, и огромные черные перья разлетались вокруг. Два малыша неподалеку, жадно вопя, ломали карамельную корочку на луже.

На следующий день 26 пар глаз следили за тем, как по щекам Манефы бродит пятнами вишневый компот. Она вывела на экран результаты эссе.

— Что ж, давайте обсудим. Лесин, отложите ай-тор, я же прошу вас. Потом шорт с работы посмотрите. Мои дома тоже учатся из последних сил. Но ведь учатся. И даже захотели еще одного бебика. А вы, Лесин? Когда проснется ваш внутренний ребенок? Когда вы начнете слушать свое сердце? Поймите, вы не мальчик уже, вам 45 лет. Вам скоро вообще поздно будет заводить детей, вы их никогда не поймете. Поднатужьтесь, пока мы с вами еще в школе.

По классу прошел одобрительный гул, Манефе захлопали.

— Итак, эссе… Я так и не въехала, а с чего вы взяли, что подросткам не нравится Пугачев? В принципе, если бы не кровавая баня с родителями, и Маша могла бы с ним замутить. Почему нет?

Клара Газуль. Гретхен

В десятом классе Марик возненавидела немецкий.

Не язык, а уроки. Она не нарочно, и самой же было неприятно. Неловко перед фрау Пауль, как будто та могла догадаться, что дойче штунде превратились для лучшей, можно сказать, ученицы в тяжкую, тоскливую повинность.

Второй язык начался в пятом классе, поэтому выбирали родители. Мама сказала, что дойч шпрехен гораздо перспективнее, чем парле франсе. На немецкий желающих меньше, будет маленькая группа, индивидуальный подход; кроме того, на французском одна «Королева Марго», а на немецком вся мировая культура.

Королева, не королева — возражать не было смысла, да и не хотелось. Мама назвала дочку в честь «вырастешь — прочитаешь», сколько их — книжных Маргарит, и все взрослые. Поэтому в детстве она была Туся, в началке — стандартно Рита. Полное имя казалось ей слишком роскошным, торжественно-праздничным, как вечернее платье — не по росту и не по возрасту. А Мариком она стала как раз с «немцами».

Группа и правда оказалась маленькая, а занятия совершенно необычные. Учительницу (по-немецки «лерерин») надо было звать не по имени-отчеству, а как за границей — фрау Пауль. На первом занятии она сказала вспомнить, кто какие знает слова из немецкого языка. Ну, это было легко: бутерброд, циферблат, рюкзак… Клара, самая начитанная в классе, сказала «полтергейст», Саня — «фейерверк», а Миша — «гастарбайтер». Фрау Пауль всех хвалила, называла вундеркиндами — немецкое слово!

Уроки у неё шли как игра, домашние задания выполнялись легко, слова запоминались сами собой. К первому же школьному празднику фрау Пауль поставила с «немцами» сценку: директор школы ругал учеников за плохое поведение, а они оправдывались, ссылаясь на полтергейст, который украл рюкзак, съел бутерброд, устроил фейерверк… То есть играли по-немецки, но публике было всё понятно без перевода! Зал хохотал, общее голосование (в школе была такая традиция) признало номер лучшим в концерте, и четыре вундеркинда прославились на всю школу под именами своих персонажей: Сашурик, Мишурик, Кларик и Марик.

И эти прозвания остались с ними на всю среднюю школу.

Марик привыкла к весёлому имени и привыкла к тому, что Кларик — ближайшая и лучшая подруга. Они сидели за одной партой, вместе делали уроки, вместе дежурили, гуляли, читали. У них было своё тайное место, чтобы посидеть поговорить — на пятом этаже, за актовым залом со стороны сцены, где копились старые декорации и торчали в кадках два необычайно выносливых растения — фикус и монстера. В обычные дни они тихо пылились под узким окошком, а в праздники участвовали в спектаклях в роли садов, лесов и вообще зелёных насаждений. В рекреациях на этажах был, как правило, проходной двор, все носились и все были на виду, а на пятом всегда было тихо. Кларик и Марик садились под фикусом и шёпотом открывали друг другу страшные девчачьи тайны.

Они были неразлучны, как близнецы.

Между прочим, настоящие близнецы в классе тоже были: Ирка и Ксюха. Обе тёмненькие, глазастые, с тонкими чертами лица, обе музыкально одарённые — и, как ни странно, вполне независимые. Одна занималась танцами, другая вокалом, у каждой была своя компания, поездки, приятельницы. Не конкурируя и не пытаясь затмить одна другую, сёстры существовали на равных и были в ровных отношениях, но всегда приходили друг другу на помощь, если вдруг намечался какой-то конфликт.

Хотя настоящих конфликтов в классе обычно и не происходило — честно говоря, и без того было чем заняться. Всё-таки школа не рядовая, «не средняя по району» (как говорила мама), отбор на входе довольно строгий, программа насыщенная. Случалось, что ученик, не справляясь с нагрузками, с трудом дотягивал год и просился в другую школу, а бывало, что кого-то забирали и прямо посреди учебного года.

В пятом-шестом ещё так-сяк, а с седьмого по всем предметам приходилось пахать, как Лев Толстой, но это было нормально, все пахали.

Незаметно и естественно сложилось так, что вундеркинды стали отвечать за участие класса в концертах, спектаклях, смотрах и прочих культурно-массовых мероприятиях. Сашурик брал на себя организационную часть: он умел составить для всех идеальный план, всё расписать по минутам и всё проконтролировать, под его присмотром никто никуда не опаздывал, ничего не ломалось, а он сидел как ни в чём не бывало и играл с телефоном в шахматы. Мишурику поручали декорации и кастинг — он был классический «добродушный силач», с виду медведь, а на деле — милейшей души человек, с ним невозможно было поссориться, он умел договориться с кем угодно, даже со своей младшей сестрой — вреднейшей детсадовской малявкой по имени Екатерина (нет, именно Екатерина). Кларик была гений по литературной части: подбирала репертуар, составляла сценарии, могла инсценировать хоть «Войну и мир», сама сочиняла пьесы! А Марик — неизменный режиссёр-постановщик: она всегда понимала, что происходит между персонажами, что они чувствуют и думают, как и почему они разговаривают, плачут и смеются.

Десятый класс планировался объединённый — это значило, что кто-то из класса уйдёт в другие школы и кто-то придёт из параллельного. Но кого это волновало! Точно не вундеркиндов — у них-то полный порядок и с успеваемостью, и с участием в жизни класса, да и вообще. Марик всегда знала, что со школой ей повезло. Сашурик, Мишурик и Кларик были того же мнения.

Только мама иногда ворчала, что дочь зовут детским прозвищем:

— Взрослые, серьёзные люди, а всё какие-то шурики-мурики.

Кстати, летом после ОГЭ Марик прочитала «Королеву Марго», «Безобразную герцогиню», «Мельницу на Флоссе», «Прерванную дружбу» и даже «Мастера и Маргариту» — правда, показалось сложновато, но мама сказала, что попытка засчитана, а захочется перечитать, так в чём проблема.

Первого сентября мама помогла Марику уложить волосы и сказала задумчиво:

— За лето Маргарита сильно изменилась.

Марику так не казалось. Зато все остальные одноклассники реально изменились! Так странно было видеть вытянувшиеся фигуры, с трудом узнавать знакомые лица и голоса. Ещё более странно — не видеть тех, кто составлял ближайшую часть школьной жизни. Сашурик перешёл в математический лицей, Мишурик поступил в международный колледж на педагогику. Кларик, конечно, не ушла, но у неё тоже были большие планы: весной она весьма удачно выступила на окружной олимпиаде и теперь собиралась попробовать себя на «Ломоносове».

Учителя называли десятиклассников полными именами, и теперь имя Маргарита уже не казалось слишком торжественным и чересчур взрослым.

Почти прежними остались только близнецы, Ирка и Ксюха, красивые и независимые. Как и раньше, они держались каждая в своей компании, но, если одна из них даже в обычном разговоре зачем-нибудь повышала голос, вторая тотчас оказывалась рядом.

А вот Марик и Кларик…

Нет, они не ссорились, между ними не происходило никаких недоразумений, но что-то непонятное как будто разделило их. Что-то вроде тепловой пушки в дверях торгового центра: не видно, откуда дует, но он есть — плотный, ощутимый поток воздуха. Зимой тёплый, летом прохладный. Вот сейчас между Кларой и Мариком словно тянулся непрерывный, невидимый воздушный поток. Прохладный.

Дело было не в олимпиадах, не в том, что у Клары свои интересы — ради бога, она же самостоятельная личность. И люди вообще меняются, это нормально, это взросление. Но почему это неловкое ощущение полуразделённости? Как будто Марик со своей стороны по-прежнему оставалась неразлучным близнецом, а Клара со своей стороны… нет, непонятно.

Внешне абсолютно ничего не переменилось. Они по-прежнему сидели за одной партой, по-прежнему менялись тетрадками, смеялись или огорчались одинаково, но не ходили сидеть под фикусом — да и зачем? Говорить о неважном можно и в классе, а о главных и значимых вещах — наверное, нигде.

Например, Марик не знала, как сказать Кларе про Марика.

Про Марка на самом деле. Он пришёл в объединённый десятый из параллельного. Прошлый год Марик его даже по имени, кажется, не знала, хотя вроде видела в коридорах или где-то. А тут прямо первого сентября на линейке вдруг посмотрела — и всё.

Если рассуждать здраво, то что в нём такого? Обычный парень — ну, наверное, умный, так в нашей школе дураков и не держат. Наверное, талантливый — да у нас много талантливых.

Но разве возможно вот так просто взять и заговорить с ним? Спросить домашку, заглянуть в проект, господи, попросить карандаш!

Разве возможно с ним… дружить? Так же, как с Мишуриком и Сашуриком? Не смешно.

Но хотелось смотреть на него всегда. Слышать его голос. Чувствовать спиной (Марик чувствовала), как он проходит по рекреации. Различать звук его шагов за дверью.

Какое там шурики-мурики, совсем не то. Даже и сравнивать невозможно.

И даже имя. В школе его зовут Марком, а дома — родители, наверное, уменьшительно: Мариком. Ну, или в детстве звали. Всё равно почти тёзки.

Марик с нетерпением и трепетом ждала первого немецкого занятия. Там фрау Пауль по старой памяти назовёт её Мариком — и тогда Марк… Но и здесь, делая перекличку, лерерин назвала их взрослыми именами. И Марик даже не поняла, огорчилась она или нет. Потому что не в этом вообще дело.

Потому что Марка на занятии не было. Оказалось, он во французской группе. Вообще.

И тогда Марик возненавидела немецкий. Целый час, полтора, два часа не видеть Марка ни за партой, ни у доски, не слышать, как он начинает ответ с «я мог бы предположить» (его предположение всегда оказывалось лучшим вариантом правильного ответа). Не встречаться случайно глазами. Не задевать рукавом, проходя, его парты или учебника.

Ей было стыдно. Ей казалось, что она обманывает фрау Пауль. Вернее, казалось, что лерерин думает: Марик все эти годы притворялась хорошей ученицей, а теперь попала в десятый, расслабилась и показывает своё истинное лицо. Никакая она не лучшая ученица, гордость группы, а самозванка и обманщица.

И Марик с удвоенной старательностью писала упражнения, отвечала темы, подавала реплики в диалогах. И думала только одно: когда же звонок.

Но по утрам она просыпалась с мыслью: а что сегодня хорошее? В школу сегодня, там Марк. В гардеробе смотрела, висит ли его куртка. Её было хорошо видно — парни ходили в чёрных, серо-бурых, а у Марка была зеленоватая, то есть цвета хаки, ну — как бы военного типа куртка, с карманами и погончиками. Куртка на месте, Марк в школе, день полон счастья и тайны. Смотреть наискосок — он сидел через ряд, — как он, задумавшись, постукивает пальцем по краю стола. Марик ловила себя на том, что тоже постукивает пальцем, и замирала от счастья и стыда.

А когда в классе не было Марка, Марику казалось, что её тоже нет.

На День учителя он выступил в концерте. Вышел в белом костюме, с гитарой, и запел:

Je m'baladais sur l'avenue,

Le coeur ouvert à l'inconnu,

J'avais envie de dire bonjour

À n'importe qui…

Я прогуливался по авеню,

моё сердце было открыто неизвестному,

я хотел сказать «добрый день» — неважно, кому.

И этим кем-то стала ты…

Припев про Champs-Élysées подхватил весь зал, даже те, кто не знал ни слова по-французски. Разумеется, номер признали лучшим. Марик подумала, что теперь всё, теперь вся школа влюбится в Марка, поклонницы будут ходить толпой и рвать его на сувениры.

К счастью, этого не произошло. Марик всё-таки сообразила, что Марк учился в этой школе много лет, кто хотел влюбиться, тот давно бы уже влюбился, не дожидаясь десятого класса. Однако всё равно удивительно: можно ли считать его обыкновенным, одним из многих, можно ли не восхищаться им, хотя бы молча…

Но иногда Марик замечала, что Клара смотрит на Марка долгим, задумчивым взглядом. Не восхищённым, а каким-то, что ли, изучающим. Это было непонятно, но Марик скорее откусила бы себе язык, чем задала вопрос.

Всё разъяснилось в тот день, когда девчонки обсуждали Меган Маркл. Скандальная герцогоня отличилась на свадьбе принцессы Евгении, «нечаянно» объявив, что ждёт ребёнка. Ну, то есть сперва на уроке, на общем инглише, комментировали новости из Британии — в социально-политическом аспекте, разумеется. А потом на перемене принялись обсуждать животрепещущее. Тон задавали Ксюха и Клара.

— Меган ничего плохого не хотела, — уверяла Ксюха. — Она просто сказала приятную новость! Чтобы все порадовались.

— На свадьбе принято радоваться за жениха с невестой, — заметила на это Клара. — А не за посторонних родственников.

— Гарри не посторонний родственник! Он, между прочим, в БКС! Законный принц в очереди на трон, и его ребёнок тоже.

— А для БКС, между прочим, существует протокол! Есть специальные правила, когда и как объявлять об очередном наследнике.

К компании подтянулась Ирка, готовая, как всегда, поддержать сестру. Марик тоже на всякий случай подошла поближе, хотя Клара вряд ли нуждалась в помощи.

— Просто Меган — свободная личность! — объявила в этот момент Ксюха. — Она всегда говорила, что не будет мириться с условностями. Правила не для неё!

— Конечно, не для неё! — подтвердила Клара. — Она эти правила и выучить не успела, так замуж торопилась. А то вдруг принц передумает!

— Гарри бы не передумал! — задохнулась Ксюха.

— Не передумал бы! — согласилась Клара. — Он тоже торопился. Брат-то ведь женат! А Гарри ещё нет! Так что он хоть кого готов был взять, лишь бы поскорее.

Ксюха от возмущения замолчала, и в беседу вмешалась Ирка.

— И вовсе не хоть кого! — укоризненно сказала она Кларе. — Зачем ты уж так? У них любовь, это же видно. Как они смотрят, как за руки держатся. Им это важнее всяких правил.

И Клара вдруг ответила:

— Правда что.

И при этих словах улыбнулась — тихо, почти незаметно, будто про себя.

Спор сразу закончился, девчонки заговорили о платьях, диадемах — о важном. А Марик потом всё думала, как Клара улыбнулась.

Как она улыбнулась! Не просто так. Не от удовольствия, не в насмешку, не из любезности. Так улыбаются, когда что-то знают.

Ирка сказала «у них любовь». И Клара не стала возражать, спорить. Не съехидничала, как она умеет. Значит, ей известно, что это такое.

Про любовь — она понимает! Изнутри, молча, про себя, никому не говоря. Значит, у неё есть эта тайна. У неё тоже есть эта тайна. Она любит.

И не говорит! Ближайшей подруге — не говорит…

Но ведь и Марик тоже не сказала ей про Марка. Даже если захотела бы сказать, не смогла бы, потому что для этого нужны какие-то особые слова. Обыкновенные, повседневные — не годятся. Они только затмевают, загораживают смысл. Наверное, когда любовь прячется позади слов, не надо вытаскивать её из укрытия. Вдруг ей будет больно.

На этой мысли запищал телефон.

— Дщерь моя единоутробная! — это мама. — Ты ещё в школе, нет? Зайди багет возьми, христом-богом тя молю. А то я поздно поеду, свежих опять не останется.

Марик была уже дома, но выйти в пекарню — не вопрос, два шага ведь. Со двора через переход и потом вдоль сквера, и там ТЦ, пекарня в пристройке. Можно добежать без шапки, тепло на улице, золотая осень.

Она шла мимо сквера, держа ещё тёплый багет обеими руками и раздумывая, как удержаться и не отъесть горбушку (ответ: никак). И вдруг увидела Клару, её спину в розовом пальто.

Марик машинально ускорила шаг, чтоб догнать её, но почти сразу увидела, как из-за живой изгороди навстречу Кларе вышел Марк. В синей куртке, новой, наверное. Красивый оттенок, сочетается с розовым. Господи.

Они не видели Марика и вообще никого не видели. Смотрели друг на друга. Взялись за руки и пошли через сквер.

Стало так странно жить. От всего происходящего, от всей жизни Марика отделяла теперь большая, бессмысленная пустота. Или, может быть, вся окружающая жизнь и была пустотой.

По утрам Марик просыпалась от того, что спать было неприятно и неинтересно. Просыпаться, впрочем, тоже. Она завтракала, не понимая, что она ест, чай у неё в кружке или кофе, с молоком или без. Шла по улице, не понимая, тепло ей или холодно, есть ли на ней шапка, перчатки.

Дойдя до школы, не смотрела в гардеробе, висит ли куртка. Неважно, счастья больше не будет. Никакого, никогда.

И все одноклассники, учителя, вся школа — были пустотой и не знали этого.

Но не Клара!

Теперь Марик не чувствовала, что между ними течёт невидимый воздушный поток. Наоборот — ей казалось, что они срослись, что у них общая душа, как у сиамских близнецов. Что знала Клара, то знала и Марик, и чувствовала, когда Клара скучает, веселится, раздражается, недоумевает, умиляется…

И Марик не могла ни сердиться, ни обижаться на Клару. В самом деле, если рассудить здраво — Клара ни в чём виновата. Она ведь и не знала, что Марику нравится Марк.

Клара не знала, что у них с Мариком общая душа, и вела себя как ни в чём не бывало.

Надо сказать, шифровались они с Марком просто фантастически! Партизаны, разведчики, Юстас — Алексу. Не избегали друг друга (потому что тогда-то бы их и заподозрили), но и особого внимания друг на друга не обращали. Как будто между ними вообще ничего нет, как будто не гуляют они через сквер, не держатся за руки, не глядят друг на друга, никого вокруг не замечая!

Но нет, Клара иногда смотрела на Марка долгим, задумчивым взглядом. Марик всё видела, всё понимала. И ничего не могла сказать.

Но внешне опять ничего не изменилось. Марик и Клара по-прежнему сидели за одной партой, всё так же выполняли совместные задания, одновременно заболели гриппом в конце четверти. Клара даже звонила Марику, они болтали о том, что пропускают новогодний вечер, какая досада, а вот интересно, что там подготовили «французы».

Фрау Пауль прислала обеим задания на повторение, чтоб они позанимались в каникулы. «И вот ещё что, — писала лерерин. — Я пришлю вам тексты, чтоб у вас было время выучить. К февральскому концерту тряхнём стариной, дадим лучший номер, а то что-то французы чересчур популярны, вам не кажется?»

Невозможно быть лучше Марка, — и не хочется, и незачем. Марик открывала файл с отвращением, ведь там наверняка комическая сценка… Но там были стихи.

Meine Ruh' ist hin,

Mein Herz ist schwer;

Ich finde sie nimmer

Und nimmermehr…

Я потеряла покой,

на сердце тяжесть,

я ищу его и не нахожу, не нахожу…

Где его нет, я точно в могиле,

и весь мир для меня потерян…

Стихи не пришлось учить, они сразу вошли внутрь Марика, стали её собственными словами. Она была этой девушкой — Гретхен за прялкой — и могла думать лишь о том, кого любит, она высматривала возлюбленного в окно и выходила из дома лишь в надежде его встретить…

Любовь не пряталась за этими словами, а говорила ими. Сами слова и были — любовь. И их можно было произнести вслух.

Марик могла бы обойтись без репетиций. Но ей хотелось знать, какие стихи достались Кларе. Потому что душа у них общая, хоть Клара об этом и не подозревала, и все слова про любовь — тоже.

Так оно и вышло.

Die Trommel gerühret!

Das Pfeifchen gespielt!

Mein Liebster gewaffnet

Dem Haufen befiehlt…

Бьёт барабан, играет флейта,

мой возлюбленный во всеоружии —

он командует войском,

он возносит копьё,

он ведёт народ!

Как бьётся сердце…

Эту девушку звали Клерхен, она мечтала переодеться мальчиком и сопровождать своего возлюбленного в военном походе — какое это было бы счастье! И Марик понимала её, как себя.

Кларе тоже ни к чему были репетиции. Фрау Пауль только помогла им с костюмами и реквизитом. Надо было, чтоб на сцене Клерхен мотала шерсть, а Гретхен сидела за прялкой.

Подбирая длинные юбки, Гретхен поднималась на сцену почти без волнения. Ведь со сцены можно, можно говорить о том, о чём нельзя ни в классе, ни под фикусом! Растения, кстати, уже вынесли на сцену, Клерхен устроилась на скамеечке, Гретхен сделала вдох, занавес разошёлся.

Кларик, подруга, душа моя неразлучная! Я знаю про любовь — про свою и про твою. И знаю теперь, что любовь не разделяется на свою и чужую. Если ты его любишь, если он тебя любит, если я его люблю, то всё остальное неважно. У меня есть любовь. У любви есть слова. Ей не больно.

И когда публика оглушила их аплодисментами, Гретхен не слышала, что говорила ей Клерхен, и не видела, как посмотрел на неё Марк, вбегая на сцену — в белом костюме, с гитарой, — его номер поставили следующим.

Гретхен постояла за кулисами и не пошла в зрительный зал. Вышла под временно отсутствующий фикус, закрыла дверь тихо и плотно. Вот так — хорошо, из зала ничего не слышно, можно принять осмысленное, взвешенное решение. Марк сейчас будет петь про любовь, а потом сядет рядом с Кларой, в этом зале, украшенном сердечками и… нет, всё, достаточно, на сегодня хватит. Подхватив юбки, Марик медленно сошла по пустым лестницам на первый этаж.

Охранник зевал над кроссвордом. Одеваясь, Марик посмотрела сквозь дверное стекло и увидела, что на неё с крыльца смотрит Марк. Стоит у перил и… Нет, как это? Он ведь только что был в зале, в белом костюме, когда он успел переодеться и выйти?

Вид у него был взъерошенный и слегка безумный. Он прижимал палец к губам, умоляюще складывал руки, закрывал глаза ладонью, двигал головой и рукой, делая приглашающий жест — «выйди, пожалуйста, только тихо и чтоб никто не видел». Побежать обратно в зал? сказать охраннику? выйти и… И Марик уже вылезала через турникет, понимая, что не может не выйти, даже если Марк реально обезумел, убил кого-нибудь и теперь попросит закопать труп, а потом захочет избавиться от свидетеля.

Она вышла на крыльцо, отошла от двери, но сказать ничего не могла, только смотрела широкими глазами. Заговорил Марк — глухим, страшным, совершенно чужим голосом.

— Я вас очень прошу, — сказал он. — Никому не говорите. Мне нужно видеть одну девочку, она в вашей школе. Может быть, вы знаете…

Марика как будто обдало ледяной водой, потом сразу кипятком и снова льдом. Он спятил, он прикидывается, он меня не узнаёт, он сошёл с ума… это не он!!!

— Она в десятом классе, — говорил ненастоящий Марк. — Я звоню, она трубку не берёт. У вас один десятый, я прошу вас, у меня нет выбора…

Это не Марк! Совсем не похож, хотя почти точная копия, и выражение лица другое, и голос другой, и всё вообще… Марик не удержалась и хохотнула.

— Зачем вы смеётесь? Подождите… что такое? Я что-то не то сказал? Я напугал вас?

— Извините, — с трудом выговорила Марик, давя нервный смех. — Вы очень похожи…

— На моего брата. Да, он в вашей школе. Мы учимся в разных, нас нарочно отдали не вместе. Чтоб мы социализировались, не мешая друг дру… Да не смейтесь вы! Меня зовут Ян.

Марик кивнула, глотая смех. Сбиваясь и волнуясь, Ян объяснил, что девушка не берёт трубку, охранник прогоняет, потому что посторонние в школе и без пропуска нельзя, а просить его, так вся школа узнает… И брат узнает, а он не должен, потому что ему тоже нравится одна девчо… одна девушка…

— Из вашей школы? — не успев подумать головой, спросила Марик.

— Нет, из вашей. Одноклассница вроде. Но он мне не рассказывает, а я ему. У нас не принято обсуждать девчо… Куда вы? Подождите… Имя!..

— Я знаю! — Марик снова хохотала, бежала и радостно плакала.

К пятому этажу она отряхнулась от слёз, прицельно обнаружила Клару под гастролирующим фикусом и великодушно, не томя, объявила, что всё про неё знает и на крыльце её ждёт сумасшедший поклонник.

— Он примёрз к перилам, бессовестная, а ты телефон не берёшь! — но Клара уже неслась вниз по лестнице, а навстречу ей поднимался Марк в белом костюме и смотрел на Марика счастливыми глазами.

— Что вы пропадаете всё время? — сказал он. — Сначала ты, потом Кларка, я тебя полчаса ищу. И теперь бежит, как ненормальная. Ты её напугала, что ли? Подожди, ты-то куда?

— Я… никуда, — спохватилась Марик. — Ты чего меня искал?

— Я… а там проголосовали уже, — неопределённо отозвался Марк. — Вы лучший номер, кстати.

— Я думала — ты, — неубедительно удивилась Марик.

— Да ладно! И сравнивать смешно. Ты в образе по-настоящему, я же вижу. Тебя бы к нам в студию! Нет, правда. Мы во дворце культуры, по пятницам… Тебе бы понравилось! «Любите ли вы театр, как люблю его я!» — меня брат постоянно дразнит…

— У тебя есть брат? — убедительно удивилась Марик. — Старший? Он тоже в студии?

— Нет, он с филологическим уклоном. Олимпиады, всё такое.

— А что ты никогда не говорил про него?

— Не знаю… не спрашивал никто. Нас родители нарочно по разным школам… ну, чтоб мы друг другу не мешали развиваться. «Яник и Марик», мы близнецы. Да что ты хохочешь, Гретхен?

— Я не Гретхен, — сказала Марик. — Ты вот тоже не спрашивал. А у меня другое имя. Мы с тобой тёзки!

Ирина Нильсен. Вальс дождя

Я иду по коридору быстрым шагом, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Кабинет математики, женский туалет, кабинет истории, спуск на лестницу. Я заворачиваю за угол и врезаюсь в толпу галдящих пятиклашек.

— Смотри, куда идешь!

Я сильнее сжимаю кулак, и ключ врезается в ладонь. Только бы подошел! Кабинет физики, кабинет химии и наконец черная табличка на двери: кабинет директора. Сердце колотится так, словно я только что пробежал кросс. Стучу. Громко, несколько раз. Тишина. Дергаю за ручку. Заперто. Оглядываюсь по сторонам: никто не смотрит? Достаю ключ и вставляю в замочную скважину.

Пальцы вспотели и скользят, и мне приходится вытереть их об штаны. От волнения я не могу понять, в какую сторону поворачивать. Кажется, я копаюсь так долго, что уже вся школа знает, что я задумал, но наконец в замке что-то щелкает, я толкаю дверь и вхожу.

В кабинете прохладно и тихо. Вдоль стен — шкафы с какими-то папками, на столе баночка с ручками и цветок в горшке. Черный кожаный стул на колесиках отодвинут и повернут в сторону. Я провожу рукой по спинке — пожалуйста, ну хоть один волосок! Но спинка гладкая и идеально чистая, словно после каждого использования ее моют с мылом.

Может, у нее есть расческа? Я открываю один за другим ящики стола. Бумаги, папки, коробка со скрепками, степлер и прочая дребедень. Да как же так? Провожу рукой по столу — опять ничего. Опускаюсь на колени и шарю по полу. Неужели она за весь день не обронила ни волоска?

В этот момент щелкает замок, и в дверном проеме появляется пара лаковых туфель. Вернулась! Я мгновенно заползаю под стол, стараясь не издать ни звука, и замираю. Вслед за туфлями входят ботинки.

— Маргарита Семеновна, я все понимаю, но они и так ничего не делают. А если мы объявим о дискотеке, они вообще учиться перестанут.

— И все-таки мы всегда на восьмое марта…

— Вы результаты среза знаний видели? Они русский язык хуже всех по району сдали. А ваш восьмой «Б» — это вообще.

По столу что-то глухо ударило, стукнуло, а потом звякнуло. Сумку поставила, догадываюсь я. Что-то ищет. И чего она так не любит наш восьмой «Б»? Но с другой стороны, уж лучше пусть еще один срез устраивает, чем дискотеку. От одной мысли о дискотеке все у меня внутри сжимается в комок. Я смотрю на носки лаковых туфель, чтобы не думать, как на всю школу будет разноситься «тынц-тынц». Справиться ли с ним мой карманный шумоподавитель?

— За русский не переживайте. Я поговорю с их учителем. Но я считаю, дискотека все равно нужна. Не зря же они три урока для выставки рисовали. Это, кстати, тоже рейтинг поднимает. Ну и… Я им обещала.

— Ну раз обещали, — сердито отвечает директриса, и тут же на ее туфли падает два длинных коричневых волоска.

Я протягиваю руку и замираю. Неужели они подойдут? Что там, Бах или Бетховен? А может быть, Моцарт? Паганини? Догадки вспыхивают у меня в голове одна ярче другой. А если Верди? Никогда я еще не видел усилителя, работающего на Верди. Вот отец обрадуется! Я хватаю волоски двумя пальцами и подношу к лицу.

Сначала я не слышу ничего вообще. Потом различаю робкий ученический вальс собачек. Я не верю своим ушам. Там должно быть что-то еще! Но нет, раз за разом с волос слетает только простенький вальс с двумя фальшивыми нотами. Так играет шестилетка на третьем уроке по фортепьяно. И стоило ради этого воровать у охранника ключ!

Окончания разговора я не слышу. В голове пульсирует только одна мысль: отец меня убьет. И дискотека эта еще.

На ИЗО Маргарита Семеновна ходит вдоль рядов и дает советы:

— Вот здесь подправь. Видишь, у тебя стена неровная? А ты, Кошкина, молодец. Попробуй еще флюгер дорисовать. Ковальчук, слишком много черного. Добавь красок. Степанов! Это что такое?

Я вздрагиваю, и карандаш вычерчивает изгиб, которого быть не должно.

— Мой дом, — отвечаю я, — как вы и просили.

Я старался изобразить его максимально точно: в местах, где стены истончились, выводил тонкую, едва заметную линию. Одно из окон, где шумоподавитель встроен в жалюзи и заедает, обозначил пунктиром. В центре гостиной поставил жирную точку-усилитель, из которого спиралью раскручивалась питающая дом энергия.

— По-твоему, это дом? — грохочет Маргарита Семеновна прямо над ухом. — А по-моему, это скрипичный ключ!

Класс разражается смехом. Я смотрю на седеющее каре учительницы и вспоминаю, как изобразил обморок, чтобы незаметно стащить с ее плеча несколько волос. С них слетела бодрая Итальянская полька Рахманинова. Я поразился тогда ее живости, но энергии в ней оказалось всего на два дня.

— Мне за вас и без того уже досталось у директора, — продолжает Маргарита Семеновна. — Вы мне еще и выставку хотите сорвать?

— Но вы же говорили, что нужно рисовать дом таким, каким его видим мы? — замечает вдруг Фатя.

Она сидит на соседнем ряду. На ее листе — балкон с цветочным горшком по периметру. Только не ровный, а волнистый, как юбка танцовщицы. По акварельной зелени листьев разбрызганы капли оранжевых цветов. Как будто кто-то над рисунком пил фанту и с полным ртом прыснул со смеху.

— Да, но… — Маргарита Семеновна не находит, что ответить, и к моей парте больше не подходит. Я с благодарностью смотрю на Фатю. Она улыбается мне в ответ и заправляет выбившуюся прядь под хиджаб. Одного взгляда на эту прядь достаточно, чтобы понять: там как минимум Зима Вивальди. И как я только раньше не замечал?

— Фатя, — говорю я после урока. — а дай мне волосок с твоей головы?

Фатя хохочет так звонко, что в ушах становится щекотно.

— А ты приходи в пятницу на дискотеку, тогда дам.

Внутри у меня все снова сжимается в комок.

Отец вне себя от ярости, когда я приношу ему вальс собачек. Он багровеет, кашляет и кричит.

— Я не могу поверить, что ты полгода гонялся за этим! — он с пренебрежением бросает добытые мной волоски в банку с подписью «брак». — Ты что, не мог заранее проверить?

Ага, подхожу я такой к директору: разрешите потрогать ваши волосы? Мне нужно узнать, подойдут они для нашего усилителя или нет. Но я благоразумно молчу.

— Концерт для скрипки с оркестром № 2 Паганини продержится максимум до выходных. Максимум! И это счастье, что он у нас вообще есть. Мама с таким трудом добыла его в супермаркете! И о чем ты только думаешь?

В этот момент у магазина на первом этаже включается динамик, и к нам в окно летит «Ты пчела, я пчелово-о-од, а мы любим мё-о-од». Опережая отца, я бегу по спиральному коридору к окну и опускаю шумоподавитель. Он заедает на середине.

Отец стоит у окна, держась за сердце. Из багрового он быстро становиться зеленым, а потом белым. Я дергаю жалюзи, но оно не поддается. Да давай же!

Отец сползает по стене на пол. Силы покидают его очень быстро. Я бросаю жалюзи и ищу на ютубе Ленинградскую симфонию Шостаковича. Включаю ее на полную. По ушам бьет реклама, и отец протяжно стонет. Наконец раздается музыка. Я перевожу дух. В комнате вдруг становится душно. Я пытаюсь вдохнуть, но легкие будто сдавило невидимым жгутом. Сосредотачиваюсь на симфонии и с силой дергаю жалюзи. Шумоподавитель наконец поддается и беззвучно ползет вниз.

Через полчаса мы сидим на кухне, мама заваривает чай. Ее карманный шумоподавитель на зарядке. Отец вытирает пот со лба:

— Мы слишком долго используем усилитель на минимальных настройках. Если так и дальше пойдет, следующий шансон за стеной нас убьет.

И я решаюсь:

— В пятницу я иду на дискотеку.

— Какую еще дискотеку? — мама ставит передо мной чашку. — Никуда ты не идешь. Твой шумоподавитель…

— Знаю. Но Фатя иначе не даст мне ни волоска. А у нее там что-то сильное, я чувствую. Я как увидел… Она же все время в хиджабе, и мне даже в голову не приходило, что она тоже может…

— Слушай, — вздыхает отец. Слова даются ему с трудом. — Я там наговорил тебе всякого. Ты это… Не ходи, в общем. Забудь. Я сам разберусь.

Я смотрю на покрытый испариной лоб отца и мне страшно. Если один пчеловод так нас истощил, что меня ждет на дискотеке?

— Нет, ты прав. Я слишком долго тянул. Я пойду. Ты же видел, я могу вынести больше, чем ты. Я моложе.

Мама качает головой.

— Возьми мой шумоподавитель, он поновее. И обещай, что вернешься сразу же, слышишь, сразу же, как только начнет кружиться голова?

В пятницу я надеваю свои лучшие джинсы и голубую рубашку навыпуск.

— В консерваторию, что ли, собрался? — смеется Ковальчук с последней парты. На нем свободные штаны и безразмерная цветастая майка. Волосы уложены гелем. Вероятно, он кажется себе модным. «А мне повезё-о-от, с тобой мне повезё-о-от», играет у меня в голове. Я поднимаю глаза на Фатю и подкручиваю ручку шумоподавителя.

— Значит, пришел, — говорит она перед актовым залом, где по полу уже плывут разноцветные круги от дискотечной лампы. Музыки еще нет, но в колонках что-то шуршит и щелкает. От волнения у меня потеют ладони.

— У тебя красивые волосы, — говорю я, глядя на ее хиджаб. Она звонко хохочет, и от ее смеха у меня сохнет во рту.

— Значит, Ковальчук не шутил, ты и правда помешан на волосах?

Она смешно выделяет «помешан», похоже имитируя манеру Ковальчука растягивать гласные.

К счастью, в этот момент включается музыка, и мне не приходится отвечать. Я сую руку в карман и выкручиваю шумоподавитель на полную. Тунц-тунц, тунц-тунц, — извергают колонки, и с каждой звуковой волной мою голову словно набивают ватой. Фатя берет меня за руку и тянет на танцпол.

Танцующих еще мало, и вокруг нас много места. Я пытаюсь сфокусироваться на чем-то одном, но перед глазами все плывет. Несколько тактов мне кажется, что стулья вдоль стен качаются из стороны в сторону, будто мы на корабле в штормящем море. Пол под ногами ровный на ощупь, но выглядит так, будто в нем тут и там образуются выпуклости и вмятины. Моей ладони касается прядь чьих-то взметнувшихся в танце волос, и по ушам бьет короткий всплеск Лунной сонаты. Голова у меня кружится так, что я едва стою на ногах.

— А ты смотри на меня, — Фатя берет мою вторую руку в свою. Ее глаза цвета слегка подгоревшего пирога смотрят прямо в мои. Я держусь за нее изо всех сил и фиксирую взгляд. На ее переносице маленькая горбинка, которую я раньше не замечал. Как я мог не обращать на нее внимания? Как я вообще сразу о ней не подумал? Она идеальный кандидат. Источник бесконечной энергии, которой не было у нас со времен бабушкиного Моцарта. Я хочу отнять руку и провести по ткани ее хиджаба, приблизить ладонь к ее волосам, но она не пускает. Угадала мое желание и качает головой. Шепчет одними губами:

— Еще рано.

Песня смолкает, и тут же начинается новая. «Ала-лала-лала-ала-лала-лалала-лала». Зал взрывается криками, и даже я узнаю «Холодок» группы Мэвл. Отец бы при первых же нотах упал замертво. Я чувствую, как легкие сдавливает жгутом, силюсь вдохнуть. Фатя тянет меня за руку, прижимает к себе и обнимает за плечи. Я чувствую запах ее духов, вдыхаю… Внезапно зал перед глазами перестает расплываться. Стулья возвращаются на место, пол выпрямляется. Голова больше не кажется набитым ватой мешком. Я в изумлении таращусь на Фатю. Она довольно улыбается.

— Получилось! — Она слегка отталкивает меня и кружится в танце. Воздух вокруг дрожит и мерцает, и я стою, завороженный. Или мне только кажется, что я стою? Мои ноги притопывают в такт, руки взмывают в воздух. И мы танцуем и танцуем, до самой последней песни, ни разу не присев отдохнуть.

Вечером на улице темно и морозно. Снег искрится в свете фонарей. Мы с Фатей идем по школьному двору, держась за руки, не решаясь заговорить.

— Что это было? — наконец спрашиваю я, дойдя до ворот.

— А ты так и не понял? — Фатя смеется. — Ну и дурак же ты.

Она останавливается и вытаскивает из-под хиджаба прядь.

Ария Каварадосси, — вдруг пронзает меня. Вот что там будет. Потому что это самая красивая музыка на свете. Кажется, я говорю это вслух, но Фатя не удивляется.

— Ну, смелее, — она берет мою руку и подносит к черной волнистой пряди. Кончики пальцев скользят по ней, и…

Внутри меня, как бутон, распускается Вальс Дождя Шопена. Дивный, магический, хрупкий. Кажется, коснешься — и рассыпется. Но радость узнавания быстро сменяется грустью.

Я замираю.

— Но как же так? Я думал… Я думал, нам хватит этого на несколько лет. А это… А это…

— Цветок-однодневка? — подсказывает Фатя. — Мама предупреждала, что вы, музыкальные, все тугодумы. Кроме ушей ничего использовать не умеете. Все вам надо показывать, да объяснять.

— Подожди, подожди, откуда твоя мама…?

Но прежде, чем я успеваю закончить вопрос, Фатя меня целует.

Ее губы мягкие, а дыхание пахнет малиновой жвачкой. Мне кажется, что мои легкие снова сдавило жгутом, и голова идет кругом. Фатя берет мою руку в свою и кладет мне на голову.

— Ну теперь-то ты чувствуешь?

И в этот момент меня накрывает. Мощная волна арии Каварадосси обрушивается на меня, словно цунами, пронзает каждую клеточку моего тела и разливается вокруг. Я тупо стою и смотрю на Фатю. Меня осеняет внезапная догадка.

— Ты одна из нас! Ты… ты… Ты танцуешь! Вот ты кто! Ты собираешь танцы. И я…

— Неплохой образец чечетки, — смеется Фатя. — Но я не могу его использовать. А свой собственный танец с тобой — могу.

Я снова запускаю руки в волосы, и ария Каварадосси вонзается в меня с новой силой. Я представляю себе отца, как он обрадуется, опустив в усилитель мой волос с внезапно прорезавшимся голосом. Как будет гордо рассказывать родственникам, что наконец-то нашел замену бабушкиному Моцарту.

— Но почему я раньше ничего не слышал? Я ведь миллион раз пробовал, и мои родители тоже. Я знаю, что к некоторым музыка приходит не сразу, но почему сейчас? Что такого сегодня случилось?

— Ну хоть до этого ты можешь додуматься сам?

Я беру Фатю за руку и внезапно понимаю, что она имеет в виду.

Вика Смирнова. Дождь для нас

В сентябре 1990 года в Ленинграде шел дождь.

Женя вышел из подъезда и остановился под козырьком.

«Как же так… Ну как так-то… Как ты мог вот так умереть? Разве ты можешь умереть?»

Он застегнул косуху, сложил в карман кассету. Закурил.

— Жека! — это Саня кричал с балкона на втором этаже.

— Чего? — Женя вышел под дождь.

— Может зонт возьмешь? Я скину.

— Да не, так дойду. Хотя, давай. Кассета же… Давай, да, бросай.

Они еще постояли немного, выкурили по второй — Саня на балконе, Женя под зонтом.

— Ну все, я пошел. Спасибо, брат! Не забуду.

* * *

В сентябре 2019 года в Петербурге собиралась гроза.

После летнего ремонта в школе пахло краской.

Лиза выбрала последнюю парту у окна: свет хороший, рисовать можно незаметно.

Первый урок алгебра. Алгебру Лиза не любила. Немного любила литературу и английский. В этой школе она училась с весны, но так и не нашелся здесь ни любимый преподаватель, ни близкий друг. Лиза старалась не пропускать, учиться хорошо, да и просто добраться уже до выпускного, а там — академия, новая жизнь.

Учеба давалась легко, учителя от Лизы многого не требовали: знали, что рисует, будет поступать в Муху.

Нина Васильевна, краснощекая, пышная, радостная, вплыла в кабинет:

— Ну, здравствуйте, девятый «Б»! Всех поздравляю с новым учебным годом и начинаю его с прекрасных новостей! Хочу представить вам новенького — Егора Светлова. Егор, встаньте, пожалуйста!

Лиза обернулась: русый, высокий, улыбчивый. Фланелевая рубашка на футболку — ну Кобейн. Ничего, вроде, нормальный, простой. Красивый. Маринка вон уже, улетела. И Оля, и Светка. А Макс-то поближе пересел, надо же. И Ярик, Ярик руку жмет, ну все. Встречай новую звезду, девятый «Б».

Новенький смущенно оглядывал ребят, пока довольная Нина Васильевна пела о том, что «Егор отличник, в школу к нам перевелся из-за сильной алгебры».

Лиза хотела отвернуться прежде, чем он посмотрит на нее, но не успела.

Егор перестал улыбаться, смотрел серьезно и как-то тревожно.

Лиза распахнула окно. Пошел дождь.

На перемене, уже в кабинете химии, Егор подошел и спросил, можно ли сесть рядом.

Впервые за месяцы здесь Лиза была не против, чтобы кто-то сидел вместе с ней.

Что-то было в нем… Близкое.

На уроке Лиза продолжила рисовать, отодвинувшись к левому краю парты.

Распустила ореховые волосы, перекинула на правую сторону — закрылась.

— Цой! Как похож! Очень круто. Как тебя зовут? — прошептал Егор.

— Кукушкина, покажь, че рисуешь? Как всегда, «киношников» своих? Нарисуй мне Билли Айлиш лучше, давно обещала! — Маринка хлопнула Лизу по плечу.

Лиза открыла последнюю страницу скетчбука и написала свое имя.

«Привет, Лиза» — написал Егор в ответ.

Она посмотрела на него и снова встретила этот взгляд, тревожный, долгий, как будто пытающийся найти ответ на важный вопрос.

На оставшихся уроках Егор садился рядом, каждый раз спрашивая, можно ли. Каждый раз Лиза не возражала.

Она рисовала, он смотрел. На рисунок смотрел, на руки.

Потом ждали на крыльце, пока пройдет дождь.

Шли вместе — оказалось, живут в соседних домах.

— Мы недавно переехали, поближе к бабушке. Я рад, на самом деле. Жить на окраине на Юге такое себе, здесь приятнее. Там промзона, тут парки. — Егор шел, засунув руки в карманы.

— А я давно тут живу, — ответила Лиза, — но в школе этой с марта, раньше училась в гимназии в часе езды отсюда. Надоело ездить и рано вставать, ушла. Друзья все там. А здесь как-то… Не знаю. Закончить бы скорее.

— Ты, видимо, дальше в художники? — ребята перешли дорогу и Егор оказался немного ближе, так что время от времени они соприкасались плечами.

— Ну да, можно и так сказать, — Лиза улыбнулась. — Я на курсы хожу в Муху, у меня папа там преподает. Туда и поступать буду. А ты?

— Я хочу сценарии писать. Как будто мое, что ли, пишу вроде неплохо. Родители журналисты, а я как-то в сторону кино больше. Люблю кино, в общем. И кино в смысле кино, и группу «Кино» тоже люблю, кстати — он снова странно посмотрел на нее, правда, уже с улыбкой.

— Кстати да! — рассмеялась Лиза.

«Красивая какая у тебя улыбка, Егор Светлов», — подумала.

Он вдруг остановился:

— Слушай. Это странно, я сейчас скажу кое-что, какую-то фигню, наверное, но… В общем, тебе не кажется, что мы где-то встречались?

— Да нет, вроде, — Лиза улыбнулась.

Он стоял и смотрел на нее, как будто ждал, что она передумает, вспомнит что-то, скажет «Точно, мы же с тобой виделись на дне рождения того парня, помнишь, из новой группы, они еще играют что-то в стиле Shortparis». Или, может, «Точно, я же подписана на твой инстаграм о ленинградском рок-клубе, блин, как же классно ты пишешь о том времени, я иногда комментирую»… Но нет, ничего такого.

— Пойдем уже, может? — засмеялась Лиза. И Егор тоже засмеялся.

«Дурак», — подумал.

Они молча дошли до Лизиного дома. Хорошо было идти и молчать. Хлюпать кедами, набравшими воды, дышать прохладным воздухом после грозы, замечать, что происходит что-то неслучайное.

— Давай вечером спишемся? — спросил Егор.

— У меня сейчас курсы Мухинские, они в скайпе проходят, а потом можно, после восьми.

* * *

В половину девятого от Егора пришло сообщение:

«Привет! Ты уже освободилась? Это Егор, если что»

«Привет! Да, смотрю любимый концерт. Вернее, слушаю»

«Может, я позвоню?»

«Может:)»

— Привет!

— Привет-привет, — Лиза сделала потише.

— Любимый концерт, значит. Дай угадаю. «Кино»?

— Даа! Последний питерский. Ну, ленинградский, то есть. 90-й год. Смотрю на ютубе. Ну, слушаю. Видео нет, к сожалению. Але? Егор?

— Да… Да, я тут. Ясно, хорошо, — серьезно сказал он.

— Что хорошо? — засмеялась Лиза.

— Хорошо… Ну, хорошо, что любишь Цоя. Рисуешь его красиво.

— Ну, не только его, остальных тоже, сделаю выставку когда-нибудь.

— А я инстаграм веду про рок-клуб, kinorock81, всякие интересные факты ищу про 80-е и 90-е, рецензии пишу.

— Да ладно?! Это ты? Я его читаю! Он крутой! То есть, ты, крутой, получается!

— Да ладно! И комментируешь? — обрадовался Егор.

— Ну как, комментирую, обычно цитирую песни, когда в тему, — она засмеялась. — У меня ник, правда, такой дурацкий, неудобный, dozhd_dlya_nas, да и пофиг, это моя любимая песня.

— И моя.

— Да?

— Да.

— А на аватарке у меня такая нарисованная кукушка. Ну, типа, я же Кукушкина, и…

— И песня «Кукушка».

— Да. А ты меня видел там?

— Нет, кажется, но найду.

— Или я тебе скину! Блин, как круто, правда, ты офигенно пишешь! Когда вышел фильм «Лето» Серебренникова, я ждала твой пост, мне казалось, ты все как-то так напишешь, как и я думаю, то есть, как я чувствую… Ты так хорошо написал тогда! Что главное не то, в каком стиле снято и кто играл, и насколько все так, как было, а то, что об этом вообще говорят, о нем говорят, о Майке, о том времени удивительном…

— Спасибо… Покажешь другие рисунки?

— Ладно, да.

— Может, мы их вообще опубликуем в инсте как-нибудь? Хочешь? В моем аккаунте?

— Проиллюстрируем какую-нибудь твою статью о «Кино»!

— Круто!

— Да, супер. Блин, офигенно!

— Возьмешь их завтра с собой?

— Да!

* * *

Во вторник дождь зарядил с утра.

Уроки закончились быстро — Лиза показывала Егору рисунки, они придумывали темы публикаций, спорили, смеялись, снова спорили, снова смеялись, а с последнего урока историк их выгнал.

Ну и фиг с ним, с историком, они шли под егоровским зонтом, хотя у Лизы был свой, говорили и говорили, и у подъезда никак не могли расстаться. Ноги снова промокли, и джинсы промокли, и куртку с собой никто не взял — плюс 20 в сентябре, какая куртка.

Егору позвонила мама:

— Да, все хорошо, да, зонт есть. Мы с Лизой просто разговариваем стоим, да, Лиза, ага… Не, я у дома почти. Да, могу зайти, куплю, ага. Ну, мам, ну и что? Да немного промокли совсем. Ммм… Не знаю, не планировал… Давай, посмотрим, в общем. Пока! — Егор убрал телефон. — Слушай, у тебя же курсы когда? Завтра, вроде?

— Завтра.

— Мама говорит, в общем, может, мы зайдем вместе, она там обед приготовила, все такое. Папа тоже дома, если что. У них график свободный, то уезжают куда-то, то дома, пишут. Они, если что, классные у меня. Можем рисунки твои отфоткать, — он снова стал серьезным, говорил негромко, будто боясь, что скажет что-то не то и она не согласится.

— Пошли! — весело сказала Лиза. — Только своим позвоню.

* * *

— Мам, пап! Мы пришли! — Егор сложил зонт и разулся, взял Лизин рюкзак.

— Привет, Егорка! Заходите! Здравствуй, Лиза! — короткая стрижка, мягкий домашний костюм, улыбка с ямочками.

«Подружимся», — подумала Лиза и тоже улыбнулась:

— Здравствуйте!

— О! Салют, молодежь! — папа был точной копией Егора, только взрослый.

— Это мама, Лена, — сказал Егор, — а это мой папа, Женя.

В комнате Егора было просторно и пусто: кровать, стол, несколько коробок.

— Еще не успели разобрать вещи, не обращай внимания, — он быстро поправил плед на кровати и убрал со стола стопки блокнотов, тетрадей и ежедневников.

— Да классная комната, — улыбнулась Лиза.

Она подошла к открытой коробке на подоконнике:

— А это что? Можно посмотреть? — в коробке лежали тубусы и длинные свертки.

— Афиши, — сказал Егор. — Мы с папой собираем. Он начал когда-то, ну и я туда же… Сейчас кое-что найду, тебе понравится.

Он перебрал несколько свертков и вытащил нужный:

— Чей-то любимый концерт, Ленинград, 8 мая 1990 год, СКК.

Лиза развернула несколько слоев плотной бумаги и уставилась на старый желтоватый лист с черным и красным текстом:

«Вечер рок-музыки. Группа КИНО.

Руководитель Виктор Цой.

Лидер французского рока группа «Нуар Дезир».

Начало в 20 часов»

— Почему ты не рассказал сразу? — Лиза осторожно взяла афишу.

— Ну, нужен был подходящий момент. Я рассчитывал, что ты однажды зайдешь. Просто это случилось… нуу… немного раньше, чем я планировал, — он рассмеялся.

— Это твой папа ее сохранил? Где он ее взял? Содрал на остановке? — Лиза перевернула афишу — не похоже, следов клея нет. Стащил, что ли, в СКК?

— У него друг там работал, — Егор вдруг посмотрел на нее тем странным тревожным взглядом.

— Что? — спросила она.

— Я хочу еще кое-что тебе показать.

Он открыл ящик стола и достал потертый кожаный чехол для пленочного фотоаппарата.

— Твоя камера? — спросила Лиза. — Снимаешь на пленку?

— Нет, — ответил Егор, — садись, пожалуйста. Надо сесть.

Они сели на кровать и Егор передал Лизе чехол.

— Открывай.

— Плеер? Кассетный? Вау! — Лиза крутила в руках старенький синий Sony. — Работает?

— Еще как, — улыбнулся Егор, — открой, там внутри кассета. Помнишь, как это делается? Осторожно только. Вот сюда, да.

Лиза вытащила прозрачную кассету. На наклейке надпись, немного размытая: «Кино. 8 мая 1990 г.»

— Это что? Серьезно? Да ладно?… Запись концерта? — спросила Лиза.

— Папин друг из СКК, тот же, что и афишу подогнал, записал ему эту кассету, когда Цой умер.

— Офигеть. Офигеть, блин! И что, можно послушать? Там есть батарейки?

— Есть. И переходник где-то был, чтобы еще одни наушники воткнуть. Сейчас, вот, — он подключил наушники и протянул Лизе.

— Что будем слушать? — спросила она.

— Что хочешь.

— Давай «Спокойную ночь». Мне папа ее пел. И мама пела. Она третья с конца.

— Сейчас, перемотаю.

— Блин, смотри, чтобы не зажевало!

— Смотрю.

— Офигеть!

— Лиза…

— Что?

— В общем… Эта кассета… Она не совсем такая, как другие. Это немного странно будет, возможно. Просто слушай до конца, не снимай наушники.

— Конечно, странно — реальную запись концерта слушать на старом плеере! Включай давай!

— Сейчас, проверю, чтобы самое начало было, — Егор надел наушники, — да, готово.

Он нажал кнопку. Зашуршала пленка. Гитара. Егор сделал громче. Вступление. Лиза закрыла глаза.

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней…»

Лиза почувствовала, что руки становятся легкими. И ноги. И все становится легким, как будто у тела больше нет веса, у головы нет веса, она как воздушный шарик, вся как воздушный шарик, отрывается и летит…

«Небесный пастух пасет облака…» — голос вдруг стал близким и громким. Желтая вспышка.

Лиза стояла позади качающейся в такт толпы.

«Как… Где я? Как это возможно? Что происходит?»

«Я ждал это время, и вот это время пришло…»

Лиза оглянулась: рядом с ней стоял Егор. Танцевали люди. На сцене пел Виктор Цой.

— Что происходит? — сказала она, наклонившись к Егору. — Ты меня слышишь?

— Слышу — ответил он и протянул ей руку.

Лиза взяла его за руку, но почти ничего не почувствовала.

— Что происходит? — повторила она. — Я ничего не чувствую, руки ватные.

— Мы здесь невидимы для остальных. Типа привидений, — сказал Егор, — это странная хрень, я не знаю, что это, но, видишь, мы здесь. Я не знал, получится ли вдвоем.

— Ты… ты много раз тут был?

— Ну, я знаю, где лучше встать, где круче звук, в какой момент вон тот парень, смотри, достанет зажигалку, а та девушка выйдет из зала. Подожди… — он посмотрел на Лизу и снова на девушку.

Девушка танцевала. Голубые джинсы, белая рубашка. Темные волосы до плеч, тонкие руки…

— Мама! — сказала Лиза и посмотрела на Егора. — Егор, это моя мама!

«Тем, кто ложится спать —

спокойного сна.

Спокойная ночь…»

— Это что, Егор? Что это? Мы спим?

— Я не знаю. Нет, мы не спим.

Песня закончилась, и Лиза открыла глаза. Тело потяжелело. В комнате стало холодно.

В окно залетал дождь.

Егор убрал плеер и посмотрел на Лизу:

— Я не был уверен, что получится вместе. Я думал, никогда никому об этом не расскажу.

Анастасия Корнилова. Путь домой

— …и кто знает, вдруг именно среди вас есть тот человек, который выведет землян на межгалактические просторы! Нас окружает море возможностей, просто никто пока не придумал, как вырваться за пределы нашего шарика. Топчемся на орбите, посылаем на Марс роботов, но до сих пор не знаем, есть ли где-то ещё жизнь. А ведь экзопланета Каптейн-B расположена всего в 13 световых годах от Земли! Не нравится Каптейн, пожалуйста — Глизе 832-С, в 15 световых годах от нас. Только и осталось, что изобрести варп-двигатель…

Звонок прервал речь Константина Алексеевича на самом интересном месте. Одиннадцатый «Б» завороженно глядел на учителя, забыв про перемену. У всех двадцати восьми учеников в мыслях была картина встречи с инопланетным разумом.

Константин Алексеевич вошёл в учительскую и поёжился — волны неприязни, исходившие от Изабеллы Марковны, «англичанки», и Людмилы Львовны, «русички», были настолько осязаемыми, что, казалось, сейчас сомнут его и превратят в камбалу. Физик-астроном представил себя лежащим на паркете учительской — нелепая плоская рыба в старомодном синем костюме, глаза на одной стороне лица, а очки… что ж, видимо, очки ему придётся заказывать новые, обычная конфигурация, подходящая человеческим лицам и глазам, тут не подойдёт.

— А скажите-ка, любезный Константин Алексеевич, — сварливый голос «англичанки» прервал его размышления об очках, — вы зачем ребят с толку сбиваете?

— Простите? — физик в недоумении посмотрел на Изабеллу Марковну.

— Вы ваньку-то не валяйте, всё вы прекрасно понимаете! — Людмила Львовна только что не шипела на собеседника. Константин Алексеевич немедленно дорисовал ей в своём воображении кошачью шерсть, встопорщенные усы-вибриссы, прижатые к голове уши и бьющий по ногам яростный хвост.

Изабелла Марковна потрясла в воздухе костлявым кулаком — то ли угрожая физику, то ли призывая на его голову кару небесную:

— Весь одиннадцатый «Б» собирается поступать на физмат — они, видите ли, надеются изобрести какой-то грап-двигатель и полететь в космос!

— Варп-двигатель, — автоматически поправил коллегу физик. — Он позволяет разгонять космический корабль быстрее света за счет искривления пространства-времени…

— Да без разницы! — ярилась «англичанка». — И ладно Сухов и Дайнего, им на физмате самое место, но Виноградовой и Нееловой вы зачем эти глупости внушили?! Девочки просто созданы для изучения романо-германской группы, зачем им ваша физика?

— А Беспалов, Судаченко и Кремыслова? — вторила «русичка». — Дети прирождённые гуманитарии, какие звёзды, о чём вы?

— Извините, дамы, — чопорно ответил Константин Алексеевич, — я не виноват, что в детях проснулась любовь к точным наукам и желание шагнуть за пределы нашей галактики. И откуда вам знать, может кто-то из них действительно сможет создать двигатель, который перенесёт человечество на новую ступень развития.

Вечер первого сентября в двадцати шести семьях проходил напряжённо: когда ученики одиннадцатого «Б» сообщали родителям, что поступать они будут не на экономический-юридический-филологический-РГФ, а на физмат, родители хватались за сердце.

— Ну как же так, Данечка! — стонала мать-главбух, пока отец-финдиректор капал ей в стакан пустырник.

— Только через мой труп! Лучше я тебя собственными руками придушу! — орал отец-адвокат.

— Убийство в состоянии аффекта, сто седьмая часть первая, до двух лет исправработы или либо ограничение свободы трех, — флегматично комментировала мать-судья, допивая второй бокал коньяка.

И только в семьях Сухова и Дайнего царили мир и спокойствие — Вадик и Никита собирались на физмат ещё с седьмого класса.

Константин Алексеевич переступил порог своей квартиры, тщательно запер дверь и принялся раздеваться. Он безумно устал за день — попробуй-ка, внуши двадцати восьми ученикам любовь к астрономии, физике, вложи в их головы желание вступить в контакт с инопланетянами! Да ещё эта ссора с филологами — после любви, внушённой ученикам, сил на новые эмпатические воздействия не осталось.

Физик сокрушённо покачал головой, снял синий костюм, аккуратно повесил на вешалку. Стянул человеческий облик, разложил на диване. Оглядел единственным глазом на стебельке: всё ли в порядке, нет ли складочек. Одобрительно помахал в воздухе псевдоподиями — всё хорошо.

Заглянул в кладовку, за дверью которой скрывался пространственный карман, где уже второе столетие стоял его звездолёт, и пошлёпал в ванную. Там Константин Алексеевич, он же Прышмышглон с Апудокерголу, свернулся клубочком в тёплой воде и прикрыл глаз тремя веками. Снилось ему звездолётокрушение, падение на Землю, которое осталось в земной истории Тунгусским метеоритом, проступало сквозь сон вновь пережитое отчаяние, когда Прышмышглон понял, что двигатель и передатчик сломаны, а до запчастей миллионы парсеков. Снова навалилась усталость от бесконечной вереницы учеников, которым он второе столетие внушал любовь к физике и астрономии в надежде, что кто-то из них станет той особью, что изобретёт земной вариант варп-двигателя. И тогда звездолётчик с Апудокерголу сможет починить свой корабль и вернуться домой. А потом наступила глубокая фаза сна, в которой совсем ещё маленький Прышмышглон подбрасывал псевдоподией энергошарик и глокотал.

Галина Б. Русского не будет

— Русского не будет! Веруша заболела! — радостно заорал кто-то. Класс наполнился воплями диких койотов и грохотом военных барабанов.

Как новость о болезни учителя, минуя все мыслимые пути передачи информации, попадает в чью-то голову — загадка, кстати. И почему в большинстве случаев оказывается, что инфа верна только наполовину — тоже. Конечно, не в том смысле, что заболело только пол-училки.

— Десятый Б! Прекратить базар! — перекрывая звуки ада, протрубил глас шестирылой Серафимы, нашей директрисы, — Встали! Сели! В связи с болезнью Веры Петровны некоторое время уроки у вас будет вести Юлия Александровна.

Эта самая Юлия Александровна, практиканточка, пиджак длиннее юбки, пряталась за спиной Серафимы. Ссыт, ясное дело. Она у нас уже неделю на русском и литре сидит, приобщается. Ну вот, и доприобщалась. С разбегу — и в ров с крокодилами.

— Здгавствуйте, дети! — пискнула Юлечка.

Оно еще и картавит!

— Для ознакомления с вами и с целью… Чтобы составить мнение. Для пговегки, — Юлёк вдохнула, медленно выдохнула, — Будем сегодня писать сочинение. Тема — свободная. Напишите о себе, о своих мечтах, планах. О том, что для вас важно. Начните со слов…

Серафима, одобрительно кивая, выползла за дверь. На доске возникло «Здравствуйте! Меня зовут…» Надо признать, писала Юлёк до отвращения каллиграфически.

Класс обреченно зашуршал тетрадями.

Меня зовут Виктория, — начала я, и настроение упало окончательно. Отвратительное имя. Подарившее мне кликуху «Виктория Сикрет», переросшую в «ВикCик». Ненавижу. Победительница, как же. Спрашивается, где я — и где победы. Нет, при моем гренадерском росте победы ожидались. Просто должны были ссыпаться в закрома. В спорте, например, хорошо побеждать с ростом 175 и ногой сорокового размера. Бег там, баскетбол, весла, штанга. Диски и болы. Ждут вас. Что ж вы не?

А я не. Не спортивная. Не азартная. Не упертая. Ненавижу отжимания и качание пресса. Да и пресс у меня, надо признать. Я книжки люблю. И купаться. Кошек еще.

О чем писать-то? Не о кошках же.

* * *

Меня зовут Краев Михаил. Я с детства интересуюсь…

Черт, давно такого бреда не писал. Детсад какой-то. Эта Юлия Александровна, конечно, ничего так. Фигурка. И в целом. Симпатичная. Но не думает же она, что ей сейчас класс накатает воз признаний о сокровенном. Ага, ждите. Булыгин вон, по роже вижу, какую-то хамскую муть строчит. Хорошо если не «Встретимся на сеновале, детка?»

Я скосил глаза на соседнюю парту, через проход. Получил оттуда трепетный взор и хлопание ресниц. И пальчики сердечком. Алина-Малина. Мы с ней с нового года… ну встречаемся, в общем. С нее вот станется выдать на-гора страниц пять о нашей неземной любви. А любовь. Ну как — любовь… Просто однажды началось: куда я — туда и она. Заговорит — и цоп за пуговицу. И не уйдешь уже. В глаза снизу заглядывает. Она маленькая, до плеча мне. И всё помочь ей надо. И всё объяснить что-то. Донести. Принести. Починить. Встретить. Подождать. Проводить. И уже все знают, что мы — вместе. И уже все пацаны мне завидуют и смотрят этак. С намеком. И уже вся наша бабская кодла с ней не разговаривает. Одна Вика Шапошникова, пожалуй, у Алинки и осталась. Вика. Виктория Сикрет Шапошникова. Интересно, кстати, а она о чем строчит? Сикрет?

* * *

Меня зовут Малинина Алина. Моя мечта — стать врачом. Я считаю, что врач — самая благородная на свете профессия.

На самом деле врач из меня — как из Шапошниковой балерина. Или как из Краева — балерун. Мишка — он как реальный медведь, здоровый, неуклюжий. Умный, правда, и добрый. Открытый такой и доверчивый, как три рубля. Если б вот Артемий был таким. Эх, Артемий-Артемий, Тёма-Тёмушка, темная головушка. Сидит… На полях тетради рисует что-то. Сочинение идет, похоже, лесом. Задумался. Художник. Эх..

Врач — это человек, всецело преданный своему высокому призванию…

* * *

— Про что врешь, Викуся? — басит Краев, развернувшись ко мне.

— Отвали, не твое собачье, — огрызаюсь я, прикрывая рукой написанное. Прикрывать, вообще-то нечего. Корме «Меня зовут Виктория» больше ничего пока не добавилось.

— Да не шипи, я только стиралку попросить хотел.

— Я и не шиплю, — отвечаю тихо и уже в спину.

Папа как-то, классе во втором, прикрепил мне над столом лозунг «БОЙСЯ БЫТЬ СЕРЕДНЯЧКОМ!» Из журнала вырезал. Вот я на всю жизнь и испугалась. Быть собой. Потому что я — середнячок из середнячков. Из тех, кто в соревнованиях на середнячковость займет место ровно в центре. Люблю рисовать, но не умею. Артемий вон умеет так, что ой. Нет, он, конечно, ни разу не Леонардо. Но я-то, я-то даже не Артемий. Мишка — просто тупо умный. Если так можно сказать. Ему контрольную по матеке на пять — как мне… Как мне не знаю, что даже. Как мне час в речке просидеть. Или кошку за ухом почесать. Больше я ничего, собственно и не умею толком. Алинка красивая, как картинка. Танька на гитаре играет и поет, а на мне медведь оттоптался. Так и проживу жизнь. Среднюю. Середнячковую. Тоскааааа.

* * *

Ксяу несколько раз щелкнула пультом и грустно посмотрела на четыре саркофага.

Девушка, точнее — девочка из небольшого российского городка. Пожилой грузчик-итальянец. Старушка из Испании, бывшая модель и танцовщица. Художник — афроамериканец лет тридцати. Существа, которые сейчас считали себя девочкой Викторией и ее одноклассниками — Михаилом, Алиной и Артемием. К четырем телам в костюмах дополненной реальности тянулись провода, кси-линии, разные по толщине трубки и нео-нити.

Этттр видел, что Ксяу выглядит усталой и печальной. И видеть это было почему-то больно. Он знал, что любимый питомец Ксяу — маленькая пушистая голубая планета — медленно умирает. Он знал, что Ксяу особенно тяжело переживает это, чувствуя свою вину. Из-за возрастной оссцилляции, которая проходит особенно долго и тяжело у таких ранимых и тонких созданий, как Ксяу, она не могла какое-то время ухаживать за малышкой Террой. Там возникла какая-то инфекция. Непонятный вирус начал косить все разумное. И вот сейчас на Терре осталось всего четыре крохотных сапиенса, в которых едва-едва теплилась жизнь.

— Может быть, гуманнее просто усыпить ИХ?

— Я не могу, — в ее голосе слышалась настоящая боль, — я хочу, чтобы ОНИ дожили то время, которое ИМ отпущено, без боли. И счастливыми.

— Ты поэтому вводишь в программу новых персонажей и новые события? Практикантка эта… Сочинение… Думаешь, ИХ это осчастливит? — с сомнением спросил он.

— Ты не понимаешь. Я хочу собрать информацию. Хочу понять, что изменить в программе, чтобы счастье было им всем, даром. И чтобы никто не ушел обиженным.

Слово «ушел» прозвучало совсем тихо.

— Послушай, я подарю тебе новую планету, — неуверенно начал Этттр, — такую же пушистую, только розовую…

— Не надо, — ответила Ксяу. Но ему послышалась эхо надежды в этих словах.

Подарю, подумал он. Пусть на это уйдут все сбережения. Придется разбить копилку. Может, попросить немного у родителей. Они добавят. Они понимают, как ему сейчас непросто.

Ведь он-то, в отличие от малышки Ксяо, знает, что их молекула уже поляризуется, и скоро семья Ксяо отделится от нее с катионом, а он, Эттр, останется на массивном анионе. И, вероятно, они больше никогда не встретятся. Законы термодинамики. Законы мира. Законы, не ведающие жалости и любви. Тоскааааа.

Примечания

1

«Пастухи» — люди, интересующиеся герпетологией и держащие разных рептилий или земноводных.

Content

#ЗАЯЦ_ПРОЗАЕК

Победители

Дарья Герасимова. Корзиночка

Марина Тараненко. Вайфарона

Дина Сабитова. Тоже люди

Ася Шев. Обычный день

Ирина Лукьянова. Первый катаклизм

Алексей Олейников. Паленый джин

Артем Ляхович. Правдивый рассказ

Евгения Пастернак, Андрей Жвалевский. Все уроды — из детства

Светлана Леднева. Бабайка

Анна Занадворова. Внутренний мир

Участники

Анна Кириллова. Автобиография (начата в 2027 году в 02:05, Мск)

Дарья Сальникова. Без названия

Елена Черная. Червоточина Упса

Сергей Кардиналов. Пойдем погуляем

Лариса Романовская. Кабинет ведьмы

Светлана Тортунова. Аккумулятор

Виктория Лебедева. Всё как обычно

Дмитрий Быков. Avant dernier

Нина Дашевская. Бесконтактно

Наталия Волкова. Василиса

Алла Волохина. Римма

Лидия Пехтерева. Сквозь очки

Екатерина Минаева. Превращение

Наталья Хмы. Прогулка

Николай Назаркин. Кровь на белых крыльях и много сыра

Александра Болгова. Океан смерти

Наталья Ключарева. Вынул ножик из кармана

Юлия Асланова. Вот тебе и Паф!

Светлана Андреева. Стеклянный шарик

Светлана Андреева. Литература

Реми Эйвери. Луна

Антонина Малышева. Сплетник

Лариса Кириллина. Рождение поэта

Наталья Савушкина. Сухой Лог

Надежда Рудик. Зачет

Юлия Мазурова. Fall In

Сергей Холодков. Желание

Катерина Величкина. К нулевому

Мария Алферова. Земляничные поляны Марса

Ася Кравченко. Голограмма

Наталия Ферапонтова. Без названия

Ая Евдокимова. Весеннее волшебство

Инна Карпова. Последняя битва

Мария Киппари. Пугачевская сказка

Клара Газуль. Гретхен

Ирина Нильсен. Вальс дождя

Вика Смирнова. Дождь для нас

Анастасия Корнилова. Путь домой

Галина Б. Русского не будет

Примечания