Адель Алексеева

Долгое эхо. Шереметевы на фоне русской истории

Под редакцией М. Д. Ковалевой, доцента РГГУ, заслуженного работника культуры РФ

Посвящается 100-летию со дня кончины выдающегося деятеля русской культуры графа Сергея Шереметева. Кем он был? Историк, меценат, просветитель, хранитель традиций и русских усадеб.

НИЗКИЙ ПОКЛОН И БЛАГОДАРНОСТЬ потомкам Шереметевых, принявших участие в сборе материалов для этой книги:

– Оболенскому Николаю Владимировичу, академику архитекторы и его семье;

– Оболенской Елизавете Владимировне;

– Павлиновой Варваре Петровне, доценту Московской консерватории;

– Гудовичу Андрею Александровичу, инженеру, отсидевшему в лагерях более 15 лет;

– Голицыну Михаилу Владимировичу, геодезисту, профессору МГУ, академику РАН;

– Голицыну Иллариону Владимировичу, художнику, члену-корреспонденту АН СССР;

– Голицыну Сергею Михайловичу, писателю;

– Шереметевой (Бредихиной) Ольге Борисовне;

– Трубецкой (урожд. Шереметевой) Елене Владимировне, реставратору;

– Шереметевой Ирине Владимировне, супруге графа Василия Павловича Шереметева;

– Шереметевой Евдокии Васильевне, дочери Василия Павловича, и ее семье;

– Шереметеву Петру Петровичу, руководителю Союза Соотечественников.

Династия любви и чести. И мечтатели, и «делатели»

Предисловие

«Кому уподоблю род сей?.. Мы играли на свирели и пели, а вы не плясали, мы пели вам печальные песни, а вы не плакали».

Евангелие от Матфея

Шереметевы – одна из древнейших и славнейших династий России. Они принадлежат к родовитому русскому дворянству и занимают особое место в истории.

…Как-то Ирина Владимировна Шереметева (жена Василия Павловича – последнего представителя по мужской графской линии в России) поведала мне о предании, жившем в их семье. По этому преданию, некогда у одной женщины родились одиннадцать сыновей, и каждый из них стал основателем одного из древнейших родов. Был ли то высший знак тайных сил, или определилось то рождение особым расположением небесных светил, или это легенда – неизвестно, но одним из родившихся сыновей был некий Андрей, получивший прозвище «шеремет», что в переводе с турецкого означает «живой», «проворный»…

Русская история, летописи изобилуют упоминаниями о Шереметевых, среди них много государственных и военных деятелей, и потому историк Н. Г. Устрялов назвал их «мужами войны и совета». Словом, трудно найти в русской истории событие, к которому бы не были причастны Шереметевы. Они были рядом с троном, почти в центре бурных событий, беззаветно служили родине и помогали царям в задуманных свершениях. Оттого-то писатель и философ Василий Розанов называл таких деятелей «капельмейстерами истории» и «поэтами дела».

Род, так же как и народ, как человек, имеет свой характер, свои особенности. Пусть не все черты переходят к потомкам, но сохранилось у Шереметевых главное: здравомысленное отношение к миру, твердость духа в словах и поступках, умеренность в отстаивании своих взглядов, веру и – открытость истинного православия…

Человек подобен воде, а время сосуду, форму которого он принимает. Оно неизбежно подчиняет себе человека, а государство усугубляет это подчинение. Под колесами государственной колесницы иные гибнут, другие пытаются приспособиться, а лучшие смягчают неизбежную власть и сохраняют самостоятельность.

Писатель Сергей Голицын, автор книги «Записки уцелевшего», который, собственно, открыл мне осознанный путь к теме «Шереметевы – Голицыны», немало поведал об этом. Он замечал при этом: нет иной фамилии, которая была бы так прочно связана с Москвой и которая бы так стойко соблюдала нравственные законы, заложенные православными предками; не зря на шереметевском гербе написаны слова: «Бог сохраняет всё» (Deus conservat omnia).

Нравственные законы не просто жили в русской истории – они оказались прочны и в годы советской власти. Судьба подарила мне не одну, не две, а много встреч с потомками славного рода, и писала я эту книгу, пользуясь их рассказами, воспоминаниями, семейными архивами, фотографиями.

Историю хочется то сравнить со стрелой, пущенной из лука, то с сумрачным лесом, а то землей, занесенной снегами. А избранные герои кажутся призраками.

Были ли они всегда верными слугами царя? Андрей Александрович Гудович, граф, отсидевший много лет в лагерях, на этот вопрос ответил мне так:

– Ключевский, как известно, делил послепетровских дворян на практических дельцов, типа Нащокина, и на дворян, в которых заметны черты либерального и несколько мечтательного типа. К последним относились Шереметевы… Знатные семейства были обречены на служение царям, да и сами они олицетворяли власть. Долг призывал, положение обязывало. Однако делали они это по-разному. Возьмите фельдмаршала. Человек неторопливый, даже медлительный, рожденный для мирной, хозяйственной жизни, – и тем не менее он более 30 лет провел в военных походах, поспевая за нетерпеливым Петром I. Исполняя требования царя, он не мог снизойти до непокорства или вольностей, однако мог промолчать при необходимости и даже… не явился на заседание Сената, когда разбиралось дело царевича Алексея: он не хотел «судить царскую кровь».

Как создавалась эта книга? С чего все началось? Однажды я встретила бывшую одноклассницу по дмитровской школе, мы разговорились, вспомнили двух братьев Голицыных, учившихся в нашей школе, – Михаила и Иллариона. В памяти ярко встала их мать – красавица Елена Петровна, урожденная Шереметева. А спустя два года в доме Михаила Пришвина я услыхала рассказ о последнем графе Василии Павловиче Шереметеве.

Это был второй знак судьбы. А третий – тот самый писатель Сергей Михайлович Голицын, о котором уже упоминалось (книги его я выпускала в издательстве «Молодая гвардия»).

Словом, судьба трижды подала знак, и значит, обойти ее было невозможно. Пришлось окунуться в историю. И постепенно до меня стало доноситься эхо далеких лет, эхо голоса певицы шереметевского театра крепостных…

Поиски продолжались, и приходилось все чаще обращаться в архивы (РГАДА), беседовать с потомками. Сергей Михайлович не только одобрял, но благодаря ему удалось посетить шереметевские места в Ленинграде, Александро-Невскую лавру, где упокоились многие Шереметевы. Побывали мы и в Институте Арктики и Антарктики, который размещался тогда в бывшем Фонтанном дворце Шереметевых.

Архивы, живые свидетели, семейные истории – всё это было… Однако документы сохраняют лишь частицу жизни, и потому, погружаясь в них, автор оказывается в мире воображения, а оно дает более полную картину былого. Это особенность исторической прозы, доступная, как считал Ю. Тынянов, документально-художественному жанру…

Очерки, рассказы, повести, документы, хронологии – и история династии возникает на фоне русской истории.

Книга же, как и рукопись, способна хранить то, что содержится в ней, десятки и сотни лет. Столь же долгой может быть и ее жизнь. А уж если она каким-то образом связана с историей, то есть в ней нашли отражение исторические события, жизнь выдающихся деятелей, великие географические открытия прошлого, рассуждения о системе государственного управления, словом, все то, что необходимо человеку, облеченному властью, для успешного правления, то судьба такой книги становилась достойной объемного детективного романа.

Еще киевские князья свои библиотеки причисляли к сокровищам. (До наших дней дошли книги из библиотеки Ярослава Мудрого, а это – XII век!) Книги – первое, что пытались спасти из огней пожаров: будь то пожар от горящей стрелы монголо-татарского воина или от уголька, выпавшего из печки. На любое крупное книгохранилище составлялись так называемые «перечневые» списки, в которые вносилось содержание исчезнувших или распавшихся от ветхости книг. В беспокойные времена некоторые государственные и политические деятели возили с собой личные архивы и наиболее важные с их точки зрения книги. А некоторые европейские правители прибегали к услугам тайных агентов для скупки книг. Древнегреческие кодексы (а так назывались рукописные книги) разыскивали не только по всей Европе, но и в турецких владениях, на развалинах византийской империи, и, в конце концов, они так поднялись в цене, что в погоне за ними посланцы римских пап и европейских монархов нередко прибегали к насилиям и ухищрениям. Для хранения книг создавались даже тайные братства…

На книги был спрос. Еще в древнерусском государстве их переписывали по заказу князей и горожан, бывали книги и для семейного чтения. После того, как в 1550 году Стоглавый собор (названный так по итоговому документу, который состоял из ста глав) указал на необходимость «грамоте учиться» и в приходах церквей стали открывать школы, «читателей» в России стало еще больше. Одной из самых распространенных книг для чтения становятся «Четьи-Минеи» (иначе – «Жития Святых»). Пользовались популярностью и «Жизнеописания». По ним учился грамоте малолетний царь Петр Алексеевич. Книги воспитывали качества, необходимые достойному человеку, прежде всего – мужчине: стойкость, мужество, верность долгу…

Предлагаемая книга – повествование о людях, составивших славу Отечества. Род Шереметевых оставил след, пожалуй, на каждой странице истории России.

Шереметевы ведут свою историю с середины XIV века. Во всяком случае, именно с этого времени сведения о них сохранились в документах. (В конце XVIII века, когда по желанию императора Павла I составлялся Общий гербовник, чтобы подтвердить свое происхождение, необходимо было предъявить соответствующие документы.) Согласно легенде, их предок по имени Гланда Камбилла, происходивший из владетельного рода потомков прусского короля Прутено, прибыл на службу московскому князю.

Вероятно, по созвучию имя и фамилия Гланда Камбилла трансформировались на русский манер: Гланда превратился в Андрея (даже с отчеством – Иванович), а Камбилла в Кобылу. Боярин Андрей Кобыла действительно упоминается в русских летописях под 1347 годом. От его пяти сыновей пошло большое потомство – более 20 родов. Многие потомки Кобылы («Кобыличи») хорошо известны в отечественной истории – Романовы, Шереметевы, Сухово-Кобылины, Колычевы, Боборыкины и др.

Еще до того, как в русскую историю вошли Шереметевы, рядом с московскими князьями стояли потомки Андрея Кобылы – Федор Кошка и Константин Беззубцев. Первый был одним из ближних бояр князя Дмитрия Ивановича: он подписался как свидетель на его духовной грамоте, а это доверялось только проверенным людям. О Федоре Кошке, как о выдающемся политике, вспоминал в 1408 году казанский хан Едигей. До сих пор сохранилось Евангелие Федора Кошки с изображениями четырех евангелистов, написанных мастерами школы Андрея Рублева.

Второй принимал участие в походах против ордынцев, а при Василии II был главным воеводой во время похода на Казань. Его сын Андрей, по прозвищу Шеремет, в 1478 году принимал участие со своей дружиной в походе на Новгород.

Первое интермеццо («интермеццо» – музыкальный термин, означающий перерыв в заданной теме). Сделаем перерыв и мы…

Внук Дмитрия Донского – Василий II в начале своего правления не раз оказывался в положении «великий князь в изгнании». Первым, главным (и надо сказать, весьма достойным) претендентом на наследственный престол был его дядя – князь Юрий Звенигородский, а после смерти последнего – его сын – Дмитрий Шемяка. Перипетии этой долгой, запутанной феодальной войны изложены подробно в учебниках истории, но важно обратить внимание на одну особенность ситуации. Константин Беззубцев оставался верен великому князю при любых обстоятельствах. Фамильная черта Шереметевых и их предков.

Великий князь Иван III к 1478 году решил окончательно «привести под свою руку» Великий Новгород. Сделать это было тем более необходимо, что правители этого вольного города всерьез подумывали о том, чтобы переметнуться к Казимиру Литовскому. В ноябре 1478 года произошла окончательная ликвидация новгородской республики, и вечевой колокол увозится в Москву.

Историк XVIII века Генрих Миллер утверждал, что «прозвание „Шеремет“ неизвестно отчего происходящее». Исследователь рода Шереметевых – А. П. Барсуков считал, что оно имеет сербские или турецкие корни и в доказательство этого утверждал, что имя Шеремет встречается в сербских песнях, а в Болгарии до сих пор одно местечко носит название Шеремет. Один же из турецких пашей XV века тоже назывался Шереметом. Так или иначе, но Андрей Шеремет был последним родовым боярином. Позднее боярство стали жаловать за службу.

В правление Ивана IV оставили след многие из рода Шереметевых. Так, в «избранную тысячу» – привилегированное дворянское войско – были записаны Федор, Никита, Иван Васильевичи Шереметевы. Семен, Никита и Иван принимали участие в походе под Казань; против крымских татар; в Ливонской войне…

Никто из Шереметевых не был замешан в опричнине, но, учитывая отношение Грозного к боярству, легко представить, что царский гнев их не миновал. Известно, что Никита Васильевич был удавлен по приказу царя. Иван Большой Васильевич, несмотря на то, что во время тяжелой болезни царя требовал немедленной присяги его сыну, младенцу Дмитрию, был ранен в сражении с Девлет-Гиреем, участвовал в Ливонской войне, – не раз впоследствии испытает на себе царский гнев, будет посажен в темницу, куда к нему, по словам Андрея Курбского, приходил царь, а в конце жизни примет постриг в Кирилло-Белозерском монастыре с именем Ионы. Он будет упомянут в послании Ивана IV игумену монастыря. Курбский считал, что Шереметева «уморили в монастыре по приказу царя». Во время опричнины Иван Васильевич служил в земщине. В 1567 году «ведал Москву».

В историю царствования Ивана IV вошла и Елена Ивановна Шереметева. Она была третьей женой старшего сына Ивана IV – царевича Ивана Ивановича. Елена Ивановна невольно послужила причиной его смерти. Как говорит предание, однажды Иван Грозный, неожиданно войдя в покои к снохе, застал ее одетой в «нижнее платье» и, «впав в гнев», ударил ее. Царевич заступился за жену, которая ждала ребенка. Царь ударил сына посохом, и через несколько дней царевич скончался.

Второе интермеццо

– таинственное. Так получилось, что имя Елены Ивановны оказалось связанным с одним из неразгаданных ребусов русской истории. До сих пор среди историков нет единого мнения о том, кто правил в Москве с июля 1605 по май 1606 года под именем Лжедмитрия I. Не рассматривая подробно все версии (в большей или меньшей степени фантастические), остановимся на одной из них. После трагической смерти мужа Елене Ивановне остается лишь один путь – в монастырь. Она принимает постриг в Новодевичьем монастыре в Москве под именем Леонидии (или Леониды). Позднее будет слух, что в монастыре у нее родился мертвый ребенок. В XIX веке один из исследователей Смутного времени обнаружил документ, где в перечне имен правивших царей встречается странное – инок Леонид… Что это? Ошибка? Фальсификация?

Это могла знать только Елена Ивановна Шереметева, семью которой постигла печальная судьба.

Не менее трагично сложилась жизнь Петра Никитича Шереметева. Во время свадьбы Ивана IV с Марией Нагой он был «мовником», то есть был с царем в мыльне (бане), что являлось в то время обязательной частью свадебного ритуала. Не меньшим доверием он пользовался и у царя Бориса Годунова: принимал участие в церемонии встречи датского принца, нареченного жениха царевны Ксении. В Смутное время, сражаясь с войсками самозванца в северских землях, не был лишен сомнений в правильности своего выбора. Известны его слова: «Трудно воевать с природным государем». Впоследствии он будет пожалован им в бояре, будет пировать на его свадьбе. В царствование Шуйского именно он по приказу царя привезет из Углича тело царевича Дмитрия. Петр Никитич не считал Шуйского законным царем, так как не было решения Земского собора о передаче ему престола, он делал ставку на князя Милославского и за это был отправлен во Псков воеводой, где вскоре удавлен в тюрьме.

По образному выражению выдающегося историка XIX века Ивана Егоровича Забелина, «прямые и кривые в Смутное время» многих сбивали с верного пути. Василий Петрович Шереметев был стольником на свадьбе Лжедмитрия и Марины Мнишек. Считается, что при его участии был убит Прокопий Ляпунов; он принимал участие в заговоре против князя Д. М. Пожарского. Его родной брат Иван Петрович одно время воевал даже в войске атамана Заруцкого.

Третье интермеццо

– о Смутном времени. Оно берет начало со смерти царя Бориса Годунова и завершается воцарением династии Романовых. Временной отрезок – с 1605 по 1613 год. Оставим в стороне пересказ событий этого периода, отметим лишь одну деталь – в это время появлялись яркие личности: удачливые авантюристы, талантливые полководцы, опытные царедворцы… Их боялись, они пользовались уважением, с ними считались или стремились убить. Всем известны имена Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина – организаторов второго ополчения, в Нижнем Новгороде. Но ведь было и первое ополчение, берущее свое начало в Рязани. С этим ополчением и связаны имена Прокопия Ляпунова и Ивана Заруцкого.

В марте 1611 года ополчение подошло к Москве. Оно было очень небольшим. Правда, оно увеличилось за счет москвичей, но в большинстве это были не воины. В начале апреля ополченцы перешли Яузу и захватили большую часть стены Белого города. Поляки удерживали лишь Кремль, Китай-город, Новодевичий монастырь. Осаждающие создали свое правительство «Совет всея земли». Ведущую роль в нем играли Ляпунов и Заруцкий, но единства между ними не было, да и военные действия ополчения осложнялись множеством факторов: взятием Смоленска поляками, взятием Новгорода шведами… Среди казаков, бывших в ополчении, началось мародерство. С мародерами расправлялись жестоко. Этим и воспользовались в лагере противника: подкинули письмо, якобы составленное от имени Ляпунова, в котором он писал об истреблении всех казаков, как зачинщиков всяких смут и беспорядков. Письмо было прочитано вслух, Прокопия Ляпунова призвали к ответу. Ни объяснения, ни оправдания выслушаны не были, и Ляпунов был зарублен. Но каким образом попало письмо в лагерь ополченцев? Кто подготовил почву для бунта в войске? Может быть, здесь не обошлось без Василия Петровича Шереметева?

Судьба Ивана Заруцкого, с чьим именем в какой-то степени связано и имя Ивана Петровича Шереметева, сложилась еще более трагично. В июле 1612 года он ушел в Коломну к Марине Мнишек и «воренку» (ее сыну от Лжедмитрия II), и с тех пор его честолюбивые замыслы были связаны с этой женщиной. Если бы Заруцкому удалось развязать гражданскую войну, то неизвестно, как бы сложилась судьба новой династии. Но трудно было в уставшей от долгих лет беспорядка и беззакония стране найти свежие силы, способные и, главное, готовые вновь ввязаться в боевые действия. Заруцкого не приняли даже донские казаки, тогда он отправился в Астрахань и попытался втянуть в русские дела персов с турками, а сам хотел по Волге идти на Москву. В конце концов схваченного Заруцкого привезли в Москву и посадили на кол.

Наиболее яркий след в Смутное время оставил Федор Иванович Шереметев. Он принимал участие в обороне Кром от Самозванца, но, как и многие другие, в мае 1605 года принес ему присягу и был пожалован им в бояре. Но кого в то время останавливала присяга, принесенная самозванцу? В ночь на 17 мая 1606 года в Москве начался мятеж. На подворье Шуйских собрались дворяне-заговорщики и боевые холопы. В четыре часа утра ударил колокол у церкви Ильи Пророка на Новгородском подворье. Толпы народа хлынули на Красную площадь, где уже находились вооруженные дворяне, которых возглавлял Федор Иванович Шереметев. Он поддерживал патриарха Гермогена, считавшего необходимым избрать на царство русского царя. Входил в «семибоярщину» – орган, призванный управлять государством до выборов нового царя. Члены этого правительства решили положительно вопрос о приглашении на русский престол польского королевича Владислава. 27 августа 1610 года москвичи торжественно присягнули ему. Владислав должен был принять православие в Смоленске и в Москву прибыть уже православным; королевич должен был взять с собой из Польши лишь небольшое число необходимых ему людей; не должен был изменять прежний титул московских царей; жениться на девице православной веры; города, занятые поляками, «очистить». Таким образом, формально возведение на престол Владислава могло быть благом для московского государства.

Вступление в Москву поляков под командованием гетмана Жолкевского вызвало естественное недовольство у населения. Предотвратить тогда бунт помогли уговоры Федора Ивановича, который в конце концов оказался запертым вместе с частью польского гарнизона в Кремле. На протяжении всего «осадного сидения» он заведовал Казенным двором.

После освобождения Москвы Вторым ополчением Федор Иванович не раз принимал участие в переговорах и с поляками, и со шведами.

Именно Федор Иванович в 1613 году склонял Земской собор к избранию новым царем Михаила Романова, что и было сделано, несмотря на сопротивление матери Михаила – инокини Марфы.

В 1618 году Федор Иванович вел переговоры с Польшей о заключении мира. За это он получил награды: шубу соболью с золочеными пуговицами; кубок серебряный золоченый; прибавку к жалованию в размере ста рублей; вотчину с крестьянами и 500 четвертей земли.

Четвертое интермеццо

Так сложилось, что, изучая историю, мы чаще всего судим о событиях с точки зрения «централизованного государства», то есть как они происходили в Москве и как о них в Москве судили. А ведь бывало, что судьба России решалась далеко от Москвы, и люди, которые эту судьбу вершили, судили о происходящем совсем по-иному, чем в столице. Не случайно сейчас столь большое внимание уделяется исследованиям региональной истории.

…Кратчайший путь из Польши в Москву лежит через Смоленск, Вязьму, Можайск. Однако в 1604 году Лжедмитрий пошел кружным путем, через Чернигов и Новгород-Северский. Сделано это было не случайно. Еще со времен Ивана III здесь строились многочисленные крепости и остроги, предназначенные для защиты южных рубежей как от поляков, так и от крымских татар. По всей вероятности, Лжедмитрий рассчитывал на низкую дисциплину в гарнизонах, задержку жалованья и надеялся легко найти здесь союзников. В такой ситуации особое значение приобрела маленькая крепость Кромы, оказавшаяся в тылу правительственной армии. Город окружали болота, через которые проходила только одна дорога. Сам же город с посадом был укреплен по образцу московских крепостей: снаружи высокий и широкий земляной вал, а внутри – бревенчатая стена с башнями и бойницами. Гарнизон состоял из двухсот стрельцов. Перед началом осады в крепость прибыл атаман Корела, сторонник Лжедмитрия, с четырьмя сотнями донских казаков. Известие о смерти Бориса Годунова и присяга его сыну Федору спровоцировали мятеж, вспыхнувший 7 мая 1605 года. На помощь мятежникам подошли войска самозванца, который распустил царское войско.

Шереметевы всегда находились в центре событий военных и политических. В течение второй половины XVII века Россия старалась урегулировать отношения одновременно с Польшей, Турцией и ее вассалом Крымским ханством.

А впереди был XVIII век – «столетье безумно и мудро» – сложное и противоречивое время. Сложными и противоречивыми были и судьбы людей этого времени. О самых ярких, значительных личностях читателям предстоит узнать.

Часть первая

Преданья старины глубокой

(по материалам М. Ковалевой)

Река времен в своем стремленьи

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

Эти мудрые, исполненные горечи строки Державина верны лишь отчасти.

Это было так давно, что, кажется, и не было вовсе… Однако, вглядываясь в туманную даль времени, можно разглядеть и то, что плотно скрыто от нас. Могучие кони, тяжелые доспехи, замки, вырубленные в скалах… Как далеко это от России, от русской истории… Но воскликнем вслед за героем другого великого писателя: «Как причудливо тасуется колода!» (М. Булгаков). Если бы король Прутено, живший в одиннадцатом веке, чьи владения простирались вдоль побережья Балтики, не решился оставить королевство брату своему Вейдевуту, а сам не «определился бы ко идолослужению… при слиянии двух рек, на равнине у священного вечнозеленого дуба необыкновенной величины и красоты»; если бы потомок его Гланда Камбилла не «решился покинуть свою родину, когда рыцари тевтонского ордена начали теснить племена Восточной Пруссии», то не оказались бы вписанными на скрижали истории многие славные ратными подвигами и государственными делами имена Коновницыных и Колычевых, Романовых и Шереметевых. Все они, получая право на официальный герб, представляли в департамент Герольдии документы, подтверждающие их родословные. Гланда Камбилла был их общим предком. В 1283 году «Гландос Камбилла Дивонов сын, сам прииде к московскому великому князю Даниле Александровичу и тот его крестил…»

Этот год был тяжким для Москвы. Почти пятьдесят лет прошло с того страшного декабря 1238 года, когда на северо-восточную Русь обрушилось монголо-татарское нашествие. Тогда вихрь его пронесся и над Москвой, разрушив ее. Но шло время. Сюда, в край глухих лесов и полноводных рек стекались оставшиеся без крова и защиты люди из разоренных владимирских, суздальских, муромских, рязанских, смоленских, полоцких, черниговских земель. Город довольно быстро оправился от разорения, а в конце XIII столетия в Москве появился свой князь Даниил Александрович, младший сын Александра Невского. Территорию Московской земли в то время можно было сравнить с маленькой частью современного Подмосковья. Князю Даниилу удалось значительно расширить границы княжества, заложить основы его могущества. Но… система монголо-татарского ига включала обязательную составляющую – «рати», т. е. кратковременные набеги. Одна из таких ратей – Дюденева – и обрушилась на Москву и ее окрестности в 1283 году. И, верно, кстати пришлись боевой опыт и крепкая рука нового воина.

Сын Даниила Александровича – князь Юрий – закрепил за Москвой город Можайск, в его планы входило и предъявление прав на «старшинство» среди русских князей. Но был на Руси еще один город, который претендовал на «звание старшего». Этим городом была Тверь. Началась многолетняя ожесточенная и кровавая борьба за великокняжеский престол. Военная сила, дипломатия, интриги, подкуп, предательство – все было пущено в ход. Но кому быть победителем, решала Орда, сообразуясь со своей выгодой. И ярлык на великое княжение выдавался попеременно то Москве, то Твери. Не однажды две русские рати сходились в смертельной схватке друг с другом.

В 1340 году ярлык на великое княжение от хана Узбека получил московский князь Симеон Иванович. Он по праву считался сильнейшим среди русских правителей. Об этом говорит и прозвище его – Гордый. Он стремился продолжать политику отца – князя Ивана Калиты – оберегать «тишину великую». Он старался не ссориться с Ордой, да и с соседями сохранял мирные отношения. Главным противником его в то время была Литва… А что же Тверь? В 1347 году в Тверь от великого князя московского едут сваты просить тверского князя Александра отдать за Симеона Ивановича его дочь Марию. Возглавлял посольство Андрей Кобыла.

В сентябре 1380 года Федор Кошка оставался в Москве: свое семейство московский князь доверял только проверенным людям.

Сын Дмитрия Донского Василий I сумел упрочить положение Москвы как центра русских земель. Многие князья, еще сохранившие свой суверенитет, вынуждены были в той или иной мере подчиниться ему. Но… процесс объединения русских земель был приостановлен. Начался процесс, оставшийся в истории России как «феодальная война». Права на великокняжеский престол оспаривали друг у друга десятилетний Василий II (внук Дмитрия Донского) и его дядя – Юрий (сын Дмитрия Донского). Но скажи, уважаемый читатель, кто, по-твоему, надежнее на престоле: мальчик или взрослый мужчина, одержавший не одну победу над врагом, имеющий сыновей? Однозначного ответа на этот вопрос нет сейчас, не было и в пятнадцатом веке. Иначе не тянулась бы эта война с переменным успехом около тридцати лет, принеся разорение земель, упадок многих городов, ордынские набеги. В ходе ее стали применяться массовые казни. Василий II, приказавший выколоть глаза своим противникам, попал в плен к двоюродному брату Дмитрию Шемяке и сам был ослеплен, получив после этого прозвище «Темный».

В это непростое время в окружении великого князя находились люди, которые придерживались однажды принятого решения: служить великому князю, получившему княжение по завещанию. Среди них был и потомок Федора Кошки – Константин Беззубцев. В 1450 году он был наместником в Коломне. Тогда и пришло к нему известие, что на Русь с «Поля» движется Малым Бердей с татарскими князьями и «многими татары».

Годы «тишины великой», когда почти сорок лет не топтал русскую землю татарский конь, пришлись на правление князя Ивана Калиты, его сына – Ивана Красного и внука – князя Дмитрия.

Пользуясь «мирной передышкой» для укрепления и объединения Руси вокруг Москвы, князья знали, что конец ей непременно наступит. Уже не было у Москвы заработанного Калитой былого покровительства могущественных ханов. «Замятня» в Золотой орде привела к потере силы и авторитета центральной власти. Алчные татарские «царевичи» начали самочинные набеги на русские земли. Обострились отношения и между русскими княжествами. Появилась угроза и из-за западных рубежей: стремился распространить свою власть и влияние на русские земли литовский князь Ольгерд Гедиминович…

В 1365 году на Москву обрушилась беда – разразился небывалый так называемый «Всехсвятский пожар». От маленькой свечечки, поставленной в церкви Всех святых, запылала Москва. Сгорел дубовый кремль Ивана Калиты, и город остался без крепости. «Еже умыслише, то и сотворише». Решение князя Дмитрия возвести у подножья Боровицкого холма белокаменные стены горячо поддержал митрополит московский Алексий, двоюродный брат и верный друг Владимир Андреевич Серпуховской, старейшие московские бояре, среди которых был и Федор Кошка, чья подпись была и на духовной грамоте Дмитрия Донского.

За Тулой и Рязанской землей начиналось обширное степное пространство, тянувшееся до берегов Черного, Азовского и Каспийского морей, на котором оседлому населению Руси не удавалось обосноваться прочно и где господствовали татары, гнездившиеся и в Крыму, и на нижней Волге. На востоке, за средней и верхней Волгой, господствовали татары Казанского царства, отделившегося от Золотой Орды в первой половине четырнадцатого века.

Сложными были отношения Руси с Золотой Ордой. За столетия ига какими только нитями не оказались связаны русские и татарские правители. Царевичу Касиму за верную службу Василию Темному был пожалован в удел на берегу Оки городок, названный с того времени Касимовым. Отсюда и потянулись нити заговора в Казань: казанские вельможи желали свергнуть царя Ибрагима и лучшей кандидатуры, чем касимовский царевич, для этого найти было трудно. В Москве тоже считали, что настал удобный момент присвоить себе власть над опасной Казанью. Войска Василия Темного выступили из Москвы. Касим указывал им путь. На этот раз поход окончился неудачей. Не раз и не два войско московского князя будет сталкиваться с казанцами. В 1469 году рать двинулась к Казани водным путем. Из Москвы, Коломны, Владимира, Суздаля, Мурома двинулись суда. Сначала по Оке, затем соединились с теми, кто плыл по Волге, а это были дмитровцы, можайцы, угличане, ростовцы, ярославцы, костромичи. Такой флотилии на Руси еще не видели. Главным предводителем войска был назначен Константин Александрович Беззубцев.

Но провидение распорядилось по-своему: умер царевич Касим – виновник этой войны. Жена его, мать Ибрагима, взялась склонить сына к дружбе с Россией, и великий князь надеялся смирить Казань без воинских усилий. Но остановить русское войско в желании посчитаться с татарами не так-то просто. И, хотя главный воевода и объявил волю государя, ответ был единогласным: «Мы все хотим казнить неверных». Прекрасно понимая чувства ратников, Беззубцев позволил охотникам (т. е. вызвавшимся добровольно) «искать ратной чести». В тот раз, вопреки распоряжению, были сожжены и разграблены предместья Казани, что вызвало осложнение для основной части войска. Лишь в 1469 году, осенью, был предпринят новый поход на Казань, в результате которого был заключен мир «на всей воле государя Московского», т. е. царь Ибрагим соглашался исполнить все его требования. Была возвращена свобода русским пленникам, захваченным в течение сорока лет.

Еще одной «горячей точкой» на карте Руси в то время был Великий Новгород.

Издревле независимый, успешно торгующий, этот город не раз становился целью вожделений московских князей.

В 1470 году в Новгороде были страшные знамения: сильная буря сломила крест на куполе церкви Святой Софии; колокола в монастыре на Хутыне сами собой издавали печальный звук; кровь выступала на надгробиях… Кое-кто объяснял это тем, что новгородские правители хотели союза с литовским князем Казимиром IV. В то время особую власть в Новгороде забрала вдова посадника Исаака Борецкого – Марфа. Властная и честолюбивая, она хотела освободить Новгород от власти великого князя, выйти замуж за одного из литовских вельмож и вместе с ним от имени князя Казимира управлять городом. В один из дней сыновья Марфы-посадницы явились на вече и заявили, что Великий Новгород сам по себе властелин, что жители его вольные люди, что им нужен только покровитель и лучше Казимира Литовского им не найти. Вот как описывает это событие Николай Михайлович Карамзин: «Громогласное восклицание: „Не хотим Иоанна! Да здравствует Казимир!“ – служило заключением их речи. Народ восколебался. Многие взяли сторону Борецких и кричали: „Да исчезнет Москва!“» Все эти события сильно встревожили великого князя московского Ивана III, ведь со времени правления Симеона Гордого московские князья именовались «государями всея Руси», и свою цель он видел в том, чтобы ликвидировать уделы, создать могучее, единое государство. И сделать это, по возможности, без пролития крови соотечественников. К сожалению, не всегда это удавалось. 1478 год был последним годом Новгородской вольности. Результатом похода великого князя стала ликвидация веча, выплата Новгородом контрибуции Москве и снятие вечевого колокола. В этом походе со своей дружиной принимал участие Андрей Шеремет, чье прозвище легло в основу знаменитой фамилии. Великокняжеская благодарность Шеремету выразилась в пожаловании ему села Чиркино, расположенного недалеко от Коломны.

Река времен

Как в бурю листья на деревьях повертываются изнанкой, так смутные времена в народной жизни, ломая фасады, обнаруживают задворки, и при виде их люди, привыкшие замечать лицевую сторону жизни, невольно задумываются и начинают думать, что они доселе видели далеко не все. Это и есть начало политического размышления.

В. Ключевский

Великий князь Иван III Васильевич (1440–1505)

…В те далекие времена миром и людьми правили не законы и указы, и даже не религия: царили природа и климат. И потому колыбелью цивилизации стало теплое Средиземное море. Там процвела необыкновенно Греция, потом Рим, да и христианская цивилизация началась тоже на берегах Средиземного моря. И удивительно ли? – на востоке Европы росли густые-прегустые леса да изредка проглядывали поселения, а на юго-западе, в Италии, великий Данте писал свою «Божественную комедию».

Однако люди наделены неистребимой волей к познанию, любопытством – и вот они устремились на восток. На пути – Днепр, Киев, а от него идет «путь из варяг в греки». Великий Новгород не пожелал признавать власти Киева – и отделился, стал республикой, – так писал Лев Гумилев. А вокруг Киева бушевали страсти, киевские князья бились то с черниговскими, то с иными.

Шумно и тесно стало там в XII–XIII веках. Юрий Долгорукий, получивший от отца земли на северо-востоке Руси, все еще стремился в Киев. Сын же его – Андрей Боголюбский вполне оценил Ростово-Суздальские земли; сделал столицей княжества Владимир, где его тщанием появлялись белокаменные храмы (кто не помнит храм Покрова на Нерли!). Но не поделив власть с боярами, он был убит в селе Боголюбово (когда-то меня взял с собой в поездку Сергей Михайлович Голицын и показал это место).

Если вглядеться в те края, то сквозь буйно растущие леса, сквозь дым пожарищ и ржанье лошадей кочевников можно увидеть другую реку, более широкую и приветливую. На берегу ее обосновался боярин Кучка со своей дочкой Ульяной, которая бегала по взгоркам, любовалась окрестностями, отражениями в воде – целых семь холмов! А вот и Москва уже поднялась!

Династия московская, начавшись с князя Даниила, продолжилась Иваном Калитой, выстроившим «град дубов», – и началось строительство будущей русской столицы, славного города Москвы. Возможно, что дети, отроки первых поселенцев читали (а может быть, им читали отцы) летописи. Из летописей вставали запоминающиеся навсегда картины:

«О светло-светлая и прекрасно украшенная земля Русская! Многими красотами одарена ты: озерами многими славишься, реками… и холмами крутыми, высокими дубравами и чистыми полями, дивными зверями… разнообразными птицами… храмами божьими и князьями грозными и боярами честными… Всем ты преисполнена земля Русская, о правоверная вера христианская!..» Много позднее их будет читать и будущий великий князь Иван III.

Летописи, рассказы об ордынцах, о власти Батыя, Ахмата и прочих ханов, о разграблении ими русских земель западали в душу юного князя. Однако нрава, похоже, он был мирного, спокойного, хотя и твердого. Сохранилась немецкая (!) гравюра того времени. На нем железная кольчуга, поверх меховая накидка, борода немалая, фигура осанистая, лицо истинного великого князя, вдумчивого и разумного. Кроме спокойного нрава, князь рано научился складно говорить, так, чтобы его слушали.

Словом, Ивана Васильевича называли Великим. Историк М. М. Щербатов называл великого князя предшественником Петра I. Карамзин тоже отводил огромную роль Ивану III.

Иван Васильевич предпочитал покорять окрестные города не силой оружия, а словом, убеждением, хотя без выстрелов тоже не обходилось. И самым твердым орешком, конечно, был Великий Новгород. А его тем более не следует доводить до буйных набегов и битв. Там есть ВЕЧЕ – вот где следует говорить с правителями и с народом…

Эта книга – не учебник истории, мы цитируем подлинные литературные тексты, которые когда-то читали и представители избранной династии – Шереметевых. Это был и вопрос религии, веры: остаться Новгороду на западе – значит отдаться вере латинян. И князь находил особые, убедительные слова, чтобы склонить новгородцев на свою сторону. Он страшился, что этот своевольный народ отречется совсем от власти московской Руси.

Но великий князь в юности сам живал в Новгороде, хорошо его знал, и потому слова его были убедительны: «Довольно распрей и междоусобиц!» – обращался он к новгородцам.

«Правление Новгородское тогда в такой безпорядок впало, что всякой, не повинуяся ни законам, ни обычаям, делал насилием все, что мог; и самая жизнь гражданская от наглости сильных граждан ни на час не была в безопасности, и бедные и слабые стенали от нападков сильных, которые не устыжалися явным образом грабить и разорять».

«Вотчина моя, люди новгородские, изначала: от дедов, от прадедов наших, от великого князя Владимира, крестившего землю Русскую, от правнука Рюрика, первого великого князя в вашей земле. И от того Рюрика и до сегодняшнего дня знали вы единственный род тех великих князей, сначала киевских, и до самого великого князя Дмитрия-Всеволода Юрьевича Владимирского, а от того великого князя и до меня род этот, владеем мы вами, и жалуем вас, и защищаем отовсюду, и казнить вас вольны, коли на нас не по-старому начнете смотреть».

Однако Новгород не покорялся (писал Щербатов), нанимал злых смердов, убийц, мошенников и прочих безродных мужиков, что подобны скотам, нисколько разума не имеющим, но только один крик… Они приходили на вече, били в колокола, кричали, лаялись, точно псы, говоря нелепое: «За короля хочем, за его веру!»

«Князь же великий, прослышав об этом, впал в скорбь и тужил о них немало: „Когда и не были еще в православии, от Рюрика, и до великого князя Владимира, не отходили к другим государям, а от Владимира и вплоть до сегодняшнего дня знали один его род и управлялись великим князем во всем, сначала киевским, потом владимирским, а теперь, в последние годы, все свое благочестье хотят погубить, от христианства к католичеству отступая“».

Иван III на соборном вече говорил спокойно, веско и убеждал новгородцев:

«Новгородцы, быв всегда старшими сынами России, вдруг отделились от братий своих; быв верными подданными князей, ныне смеются над их властию.

Вольность!.. но вы тоже рабствуете. Народ! я говорю с тобою. Бояре честолюбивые, уничтожив власть государей, сами овладели ею… О стыд! потомки славян ценят златом права властителей! Роды княжеские, издревле именитые, возвысились делами храбрости и славы, а ваши посадники и торговцы не желают думать о крепости большой Руси, но только о выгоде».

Великий князь призывает «усилить Россию твердым соединением частей в целое, чтобы она достигла независимости и величия, то есть чтобы не погибла от ударов новаго Батыя или Витовта; тогда не уцелел бы и Новгород: взяв его владения, государь московский поставил одну грань своего царства на берегу Наровы, в угрозу немцам и шведам, а другую за Каменным Поясом, или хребтом Уральским, где баснословная древность воображала источники богатства и где они действительно находились во глубине земли, обильной металлами, и во тьме лесов, наполненных соболями… Историк русский, любя и человеческия и государственныя добродетели, может сказать: „Иоанн был достоин сокрушить утлую вольность новгородскую, ибо хотел твердаго блага всей России“».

Иван III собирает боярскую думу и говорит все так же убедительно, и сторонников его (а думцы считают себя равными великому князю) становится все больше и больше. Тогда-то и обошел, видимо, слух о том, что более всех боярских шапок было у Шереметевых.

Покорение Новгорода длилось не месяц и не два, и в походе принимал участие Андрей Шеремет, а сопротивление новгородцев, таких как Марфа-посадница, как «Вадим», вошло в русскую классику.

Освежим в памяти Карамзина

«Еще продолжается молчание. Чиновники и граждане в изумлении. Вдруг колеблются толпы народные, и громко раздаются восклицания: „Марфа! Марфа!“ Она всходит на железные ступени тихо и величаво, взирает на бесчисленное собрание граждан и безмолвствует… Важность и скорбь видны на бледном лице ее… Но скоро осененный горестию взор блеснул огнем вдохновения, бледное лицо покрылось румянцем, и Марфа вещала:

„Вадим! Вадим! здесь лилась священная кровь твоя; здесь призываю небо и тебя во свидетели, что сердце мое любит славу отечества и благо сограждан; что скажу истину народу новгородскому и готова запечатлеть ее моею кровию. Жена дерзает говорить на вече: но предки мои были друзья Вадимовы; я родилась в стане воинском под звуком оружия; отец, супруг мой погибли, сражаясь за Новгород. Вот право мое быть защитницею вольности! Оно куплено ценою моего счастия…“

„Говори, славная дочь Новаграда!“ – воскликнул народ единогласно – и глубокое безмолвие снова изъявило его внимание.

„…когда Рюрик захотел самовольно властвовать, гордость славянская ужаснулась своей неосторожности, и Вадим Храбрый звал его пред суд народа. „Меч и боги да будут нашими судьями!“ – ответствовал Рюрик, – и Вадим пал от руки его, сказав: „Новгородцы! на место, обагренное моею кровию, приходите оплакивать свое неразумие – и славить вольность, когда она с торжеством явится снова в стенах ваших…“ Исполнилось желание великого мужа: народ собирается на священной могиле его свободно и независимо решить судьбу свою.

Я не дерзну оправдывать вас, мужи, избранные общею достоверностью для правления! Клевета в устах властолюбия и зависти недостойна опровержения. Где страна цветет и народ ликует, там правители мудры и добродетельны. Как! Вы торгуете благом народным? но могут ли все сокровища мира заменить вам любовь сограждан вольных? Кто узнал ее сладость, тому чего желать в мире? разве последнего счастья умереть за отечество!“»

Стояние на Угре (1480)

…В русской истории были три ключевых момента: это X–XI века, это время Ивана III (решающий момент возвышения московского царства) и годы Великого Петра, который ворвался в западную Европу, перекроил старую Русь и создал империю. Иван III присоединил к московской Руси семь городов: Ярославль, Ростов, Рязань, Пермь, Вятка… Противостоял Новгород. Сопротивлялся Псков. Князь Иван трижды высылал к ним посольства по весенней распутице, но переговоры срывались – «живых поимаша и с собою сведоша». В присоединенных городах царь ставил своих людей, в числе таковых были и Шереметевы.

А впереди было великое стояние на Угре. Доносились слухи, что хан Ахмат собирается со всей силой напасть на русских и уже не один год готовится.

Медленно двигалась Орда по дикому полю. Русские тоже готовились. 23 июня 1480 года зазвенели колокола – это означало, что во главе русских выступает сам князь Великий Иван Васильевич.

Не один месяц стояли русские возле Оки и притока ее – Угры. И наблюдали, как по противоположному берегу гарцевали на конях ордынцы, запугивая русских.

Великий князь до сентября оставался в Москве, нет-нет да беседуя с боярами. В церквях молились, просили князя «великим молением» возглавить власть.

Близилась осень. Уже несколько месяцев продолжалось стояние на реке Угре. Но хан Ахмат не дождался помощи от литовского князя Казимира, не рискнул идти в «лобовое» столкновение.

А Иван Васильевич продолжал выжидать. За несколько осенних месяцев русские стали понимать тактику, сплотили ханское войско, то скользя бросались в наступление, то поворачивали коней назад… и ордынцы повернули коней.

Стояние на Угре стало не просто удачным маневром великого князя, но – не оно ли повлияло на все будущее русской военной тактики?

И не повлияло ли на формирование вообще русского характера? Не тогда ли укрепилось русское терпение, умение выжидать и тем временем готовиться к наступлению?..

Велика роль Ивана III в создании единого государства. В присоединенных городах и землях царь ставил своих людей, воевод и бояр, начальников. В числе таковых были и Шереметевы.

В конце жизни царь женился во второй раз, и женой его стала византийская принцесса София, теснее стало общение с христианским миром. София для этого много сделала: вызвала итальянских мастеров строить и украшать Кремль. В какой-то степени открылось окно в Европу. Однако нашлись ретрограды, противники, возненавидевшие новшества, пошли споры, раздоры и распри. Умирает уже взрослый сын Ивана III «Иван Молодой», и недругам царя вздумалось обвинить в его смерти Софию. Она к тому времени родила мальчика и якобы хотела, чтоб он стал единственным наследником. У слухов таких и сплетен нашлось образное определение – «злые ехи».

Все это не могло не повлиять на отношения супругов. Рассудительный, всегда поступавший честно Иван Васильевич впал в тоску-уныние…

А тем временем уже подрастал его внук, будущий Иван I V, который ничуть не похож на деда. Уж он-то отыграется на непослушных, уж он-то все сделает как надо!.. Распри, раздоры, «злые ехи» будут еще долго мешать русскому престолу.

Хоронили Ивана III с великим плачем…

Три брата Шеремета и Елена Прекрасная

Царь Иван Васильевич Грозный (1530–1584)

Шестнадцатый век вошел в историю как век жестокий. В Европе разразилась война между католиками и гугенотами, и за одну «варфоломеевскую ночь», по примерным сведениям, было убито более 20 тысяч человек.

Давно ли, при Иване III бояре в думе спорили с царем, советовали, не соглашались? Но Грозный решил всех бояр превратить просто в подданных. Малейшее сопротивление вызывало у него озлобленность, и следовали новые, беспощадные указы.

В Думе было не один, а несколько бояр с фамилией Шереметев. Это опасно, решил подозрительный царь, не задумали бы они сместить властителя…

Иван Большой Шереметев служил воеводой в Муроме, был окольничим, принимал участие в походах на Казань, участвовал в Ливонской войне. В 30-е годы царь послал его с войском против «крымцев». Словом, Шереметев был верным помощником царю.

Брат Большо́го – по имени Иван Васильевич Меньшо́й – был отчаянный вояка. Куда посылали – везде показывал себя храбрецом; причем не просто воевал, он, похоже, любил воинское дело. А может быть старался заслужить одобрение царя, так как его дочь Елена стала женой царского сына Ивана.

Был еще один Шереметев в Думе – Никита, тоже в чем-то противился царю – и тот велел его задавить прямо на глазах у боярского собрания.

(Тут следует перекинуть мостик к XX веку. В 1994 г. вышла моя первая книга на эту тему, мы отослали несколько экземпляров потомку в Америку. Адресат ответил мне благодарственным письмом, даже сделал кое-какие пометки, уточнения в книге. Оказалось, что он – прямой потомок того самого Шереметева, Никиты.)

Но – вернемся к Елене Прекрасной. Явилась она на свет хорошенькой большеглазой девочкой, а к шестнадцати годам стала просто красавица, с робкой улыбкой на устах и с особенным, затуманенным взором. Как говорил мне тот же С. М. Голицын, Шереметевых отличали именно затуманенные глаза, а Голицыных – большой хрящеватый нос.

Сын грозного царя увидел Елену либо на службе в соборе, либо на площади в Кремле. Повела она своими синими очами, а молодой князь уже не спускал с нее глаз. Был он невесел, ибо похоронил свою первую жену, доведенную до смерти грозным отцом. А тут – словно облачко на него опустилось.

Венчание и свадьба состоялись зимой 1580 года. Народ, как всегда, ликовал, священники читали торжественные тексты. Родители поздравляли молодых.

Молодые поселились в кремлевских палатах.

А тем временем и отец, и дядя Елены яростно воевали, отстаивая границы русской земли.

Шереметев Большой, двигаясь к югу, получил известие, что хан Девлет-Гирей идет на Москву, через Тулу. У Шереметева было всего около девяти тысяч войско, а у противника в несколько раз больше. Однако Шереметеву (по-видимому, он был наделен дипломатическими способностями) удалось договориться и склонить многих на свою сторону и избежать таким образом пролития крови – как настоящий военачальник, он заботился о солдатах. И что же? Конечно, нашлись царские доносители, которые изобразили все так, чтобы разбудить гнев царя против Шереметева.

Царь не знал предела своей злобе, сдерживаться он не умел и не желал.

А еще у него была такая черта: ругмя ругать, оскорблять, а потом иной раз каяться. И с какой страстью, с каким слезливым раскаянием просил он прощения! Курбский откровенно писал царю: «Ты то чрезмерно уничижаешься, то выше всякой меры превозносишься».

Сегодня медики таким психическим срывам, особенностям ставят диагноз: циклотимик!

Перед Старшим Шереметевым царь не каялся и не просил прощения. Он засадил его в кремлевскую тюрьму и велел положить на его шею, плечи, грудь пуды железа.

Да, не было согласия у царя с боярами, мира не было. Царь сослал Шереметева на север, но писал ему грубые, злобные письма: «Ты предать меня вздумал? Золото имеешь, а теперь место мое хочешь занять, власть мою получить бисовесно. Не бывать такому!» Тот не оставался в долгу. А во время войны с Ливонией Грозный жаловался: «Кабы вы не претыкались, я бы уже и Германию сделал православной, всех покорил».

Аппетиты царя простирались далеко: не понимал он, что Россия – страна медленная, и с ходу, с бухты-барахты, без надлежащей подготовки ничего не получится.

Какова же судьба Ивана Шереметева Меньшого (разумеется, умноженная на характер)?

Тот был прирожденный воин. Выходя из одного жаркого боя, он тут же рвался в другой, и словно удесятерялись его силы. Он сражался и с Девлет-Гиреем, и с немцами. Он широко использовал «гуляй-город», когда несколько телег, укрепленных орудиями и щитами, соединяли, и получалась крепость, которую уже не остановить.

Один современник писал: «Этот Иван такой необузданный и хитрый человек, что его все боялись, даже русские. Если кто пятился назад, отступал, он кидался как бешеный с криком „Ловите их, ловите!“ И еще он похож был на медведя. Даже когда был ранен, рвался в бой».

Должно быть, с него, Ивана Меньшого, появилась шереметевская фраза: «Не ярится, но неукротим!»

Шереметев-Меньшой в 1572 году разбил крымских татар на реке. Молодой, талантливый полководец, он обладал богатырской силой и еще – необычайной вспыльчивостью. Он был непобедим и даже неподвластен гневу Грозного. Всего израненного, привезли Ивана Меньшого в Кремль к царю, и тот был вынужден признать его подвиги и храбрость…

И вновь у царя случился приступ циклотимии. Он повелел настоятелю монастыря вписать имя Шереметева для вечного поминовения в синодик Успенского собора и каждую неделю возглашать его имя.

А Иван Меньшой был убит при штурме Ревеля в 1577 году. Погребен в Кирилло-Белозерском монастыре, где под именем Ионы содержался его старший брат.

Она в тот год пребывала в страхе. Дело в том, что у Грозного приступы злобы и гнева совпадали с жарой. Он не выносил жары, а в Кремле всегда жарко топили. И вот что произошло однажды. Ни за городом, в Александровой слободе, ни в Кремле московском не находили прохлады.

Что говорить о Елене, которая была уже в положении? В комнате стояла духота, и ее супруг выскочил на крыльцо, чтобы дыхнуть свежего воздуха, освежиться. Елена, оставшись одна, убрала головной убор, стягивавший голову, и сняла верхнее платье.

Надо было случиться, что именно в ту минуту царь, озверевший до крайности, перебегая из палаты в палату в поисках прохлады, быть может, даже перепрыгивая, опираясь на посох, как в чехарде, очутился возле комнаты снохи и толкнул дверь.

Перед ним предстала Елена без верхнего платья – и это привело царя в ярость. Он вонзил свой посох в ковер под ногами и закричал диким голосом:

– Что?! В исподнем перед государем?! – Слова вырывались с бешеной силой, плевки достигали ее платья. О, как она боялась этого голоса, его крика!

Услыхав крики, прибежал супруг и, увидев такую картину, бросился на отца, пытаясь вырвать посох из его рук.

– Не смей! – вскрикнул он. – Не смей! Ты уже погубил мою первую жену! Не позволю!

Грозный зарычал, как дикий зверь. Между отцом и сыном началась борьба. Елена была ни жива ни мертва. «Остановитесь! Угомонитесь!» – молила Елена. Сжав руки, она присела, защищая свое будущее дитя. Царь замахнулся на сноху, а сын стал вырывать из рук его посох… Как закончилась эта сцена – известно из картины Репина «Иван Грозный и сын его Иван».

Если бы в голове царя мелькнула разумная мысль, он бы сообразил, что убивает не только взрослого сына, но еще того наследника, что пребывал пока в утробе матери. Увы! – места здравому смыслу у таких людей не находится.

…Елена Шереметева приняла постриг в Новодевичьем монастыре…

Что делают в таких случаях циклотимики? Да каются и, опомнившись, просят прощения… Может быть, царь даже становился на колени перед Еленой Прекрасной, плакал.

И не дано ему было знать, что в недалеком будущем погибнет его сынок Дмитрий и какая разразится смута в стране. Царевич Дмитрий был последним потомком в династии Рюриковичей. Значит – смена династии, а это всегда сопровождается нестроением, долгими битвами, сражениями, и, конечно, тут не обходится без вмешательства других государств.

Историк С. Д. Шереметев о смутном времени и об избрании Романова[1]

Среди самых ярких вождей сопротивления смуте следует назвать прежде всего двух церковных иерархов. Это патриарх Гермоген и архимандрит Дионисий, игумен Свято-Троицкого Сергиева монастыря: славная обитель стала неприступной крепостью для войск гетмана Яна Сапеги, выдержав почти 16-месячную осаду.

Из светских персон прославились два Рюриковича: на первом этапе – воевода князь Михаил Скопин-Шуйский, а в решающие месяцы борьбы – воевода князь Дмитрий Пожарский. Великим гражданином показал себя купец Кузьма Минин. Остался на скрижалях истории и крестьянин Иван Сусанин, ставший символом спасения юного царя. Имена этих людей, в первую очередь, символизируют собравшую свои силы в кулак Русь.

Страна явила миру урок выдающейся самоорганизации буквально «у бездны на краю». В кровавом зареве пожаров Смутного времени родилось осознание того, что под угрозой гибели оказалось само Московское царство. И это не риторическое преувеличение: шведы захватили Новгород и рвались к Пскову, король Речи Посполитой Сигизмунд III взял Смоленск. Вошел и в Москву польский гарнизон, приглашенный боярским правительством, в состав которого входил и Федор Иванович Шереметев.

Да, соглашение о приглашении на царство королевича Владислава было подписано. Но не было ли это попыткой сохранить порядок в стране? Второе ополчение Минина и Пожарского стало примером народного единства. В его составе оказались представители всех сословий Московского государства, бросившие распри, забывшие обиды, личные и родовые амбиции, вспомнившие наконец о гибнущей на глазах стране.

Но были и другие яркие личности в то тяжелое время. Карамзин называл «героем отечества» Михаила Скопина-Шуйского. Однако в 1610 году он пал от рук неизвестных злодеев.

А при его жизни о нем пели песни и читали «Повесть о победах Московского государства». Пели эти песни и молодые Шереметевы, пели и печалились о безвременной кончине «юноши» Михаила:

А и тут боярам за беду стало,

В тот час оне дело сделали:

Поддернули зелья лютова,

Подсыпали в стокан,

в меды сладкия…

«А и ты съела меня,

кума крестовая,

Молютина дочи Скурлатова!

А зазнаючи мне со зельем

стокан подала,

Съела ты мене, змея подколодная!»

В «Повести о победах Московского государства» читаем: «И был по всему царствующему городу Москве крик и шум и плач неутешный стенавших от горя православных христиан – от малого до старого все плакали и рыдали. И не было такого человека, который бы в то время не плакал о смерти князя и о его преставлении. Все его воины из русских полков и все москвичи рыдали и от всего сердца вздыхали, горюя и недоумевая, что сделать».

Россия все больше и больше втягивалась в смуту. В захватчиков и грабителей превратились и приглашенные царем Василием Шуйским шведы, и допущенные поляки.

Битва за освобождение Руси продолжалась. Погублена династия Рюриковичей, значит, требуется новая династия, но кого выдвигать из знатных и славных? Жестокого царя русские уже не хотели, хотели юного, чистого, славного. Большую роль сыграла церковь, патриарх Гермоген.

Выбор пал на Михаила Романова. Он был «удобен», знатен, у него хороший нрав.

Сергей Дмитриевич Шереметев посвятил Романовым немало страниц в своих «Трудах по истории Смутного времени». (Благодаря историкам, в том числе М. Д. Ковалевой, «Труды» изданы в 2015 году.)

Вот что относится к избранию Романовых:

«…Род Романовых был уважаем и известен. Когда Никита Романович появился среди народа, шествуя из Кремля к себе в дом, – радости и ликованию толпы не было пределов, его провожало несметное множество народа. В этом порыве радостного сочувствия сказывался опять здравый смысл народный. Поет народ про Никиту Романовича, поет про трех больших бояринов, про трех Годуновых изменников, о том, как

Упала звезда поднебесная,

Потухла в соборе свеча местная,

Не стало Царевича у нас на Москве,

Меньшова Ивановича».

Но если Феодор Никитич и не наследовал от отца своего всех свойств, неотразимо к нему привлекавших, зато он вполне унаследовал его государственный ум, твердость духа, неукротимую силу воли. Он был представителен, красив, изящен; опытный и храбрый воин, он был и даровитый воевода. В искусстве же уклончивой мудрости он не имел соперников. Тонкий дипломат, проницательный сердцеведец и примерный семьянин, он вместе с тем был человек «властительный» и «опальчивый». Таков был носитель преданий рода Романовых, деятельность которого проходит яркой полосой через все Смутное время. В изучении его деятельности, думается нам, заключается тайна разумения многих событий Смуты. Не один он в семье Романовых пользовался особым положением. По свидетельству современников, род Романовых «был самый знатный, древнейший и могущественнейший в земле Московской. Никого не было ближе их к престолу».

«Романовы, вообще, были осторожны, жили всегда очень дружно и были всеми любимы. Каждый из них держал себя с царским достоинством. Феодор Никитич, красивый мужчина, очень ласковый ко всем и так хорошо сложенный, что московские портные обыкновенно говорили, когда платье сидело на ком-нибудь хорошо, – „вы второй Феодор Никитич“. Он так хорошо сидел на коне, что все видевшие его приходили в удивление. Остальные братья, которых было немало, – походили на него».

Пленник мрачной крепости Чуфут-Кале

Василий Борисович Шереметев (1622–1682)

Времена царя Алексея Михайловича (1629–1676)

Царь Алексей Михайлович Романов был отцом будущего Петра I. В историю вошел с наименованием – «Тишайший». Однако царствование его отнюдь не было благостным. Вспомните церковные реформы, патриарха Никона, протопопа Аввакума, соляной бунт… Крестьянскую войну под руководством С. Разина.

Но сосредоточимся мы на фигуре Василия Шереметева. Он храбро воевал с ордынцами. Кстати, сыновей в роду Шереметевых именно с того времени стали называть поочередно: Петр – Борис – Петр – Борис.

В январе 1644 года В. Б. Шереметев в качестве рынды участвовал в торжественном приеме, устроенном в Грановитой палате в честь датского принца Вальдемара, был одним из двадцати четырех чашников за «государевым столом». Он был красив собой («черты лица его прекрасны») – высокий лоб, живые глаза и благообразный облик. Таких юношей определяли в телохранители к царям. И в чине рынды через год он присутствовал на венчании царя в Успенском соборе.

В 1654 году боярин Василий Борисович Шереметев принял участие в русско-польской войне. Он командовал корпусом (около 7 тысяч человек) на южнорусской границе… Вскоре он получил от царя приказ выступить из Белгорода на Украину, чтобы соединиться с полками украинского гетмана Богдана Хмельницкого длясовместной борьбы с поляками. Вот что читаем в словаре Брокгауза и Ефрона:

«Во время начавшейся войны на юго-западных рубежах России Шереметев соединился с 25-тысячным украинским войском. Два месяца боролся с 70-тысячным польско-татарским войском».

Эта кампания была неудачной для русских. Несмотря на заключенное перемирие, Василий Борисович в качестве заложника был отправлен к татарам.

Сами неприятели удивлялись доблести Шереметева. Под Любарой русские потерпели урон, но он в полном порядке отступил в Чудново, за что его прославляли как в польских, так и во французских источниках.

Шереметев сел в карету, запряженную шестеркой великолепных лошадей. За ним следовали пять телег с поклажей и одиннадцать слуг, а далее ехали на повозках сто человек, особо преданных Шереметеву и решивших остаться с ним в плену. Пленника охранял конвой из трехсот татарских всадников. В течение семи недель крымские татары везли Шереметева по степи. Крымцы, опасавшиеся преследования, ехали окольными путями.

Наконец он был доставлен в Бахчисарай, где его принял хан Мехмед Герей.

Здесь Василию Борисовичу пришлось столкнуться с восточным коварством: его лишили всех слуг и отправили в крепость Чуфут-Кале. Это голое место, высокое плоскогорье, в котором проделано некоторое подобие пещер-камер. По ночам царит ледяной холод, а днем – душная жара. В переводе с еврейского (или караимского) Чуфут-Кале означает «твердая крепость».

Тем временем до царя Алексея Михайловича дошла весть о пленении его верного слуги, и он решил все предпринять и выкупить Шереметева. Речь шла о больших деньгах. Василий Борисович не хотел царских трат. Он писал царю и только жаловался на разлуку с любимой женой и горести: «И от того разорения женишка моя и сынишка и бедная моя дочеришка голодны и живут без меня с великой нужею: хлеб и дрова покупают дорогой ценой и от того одолжяли… А сынишка моя человеченка молодой и бессемеен и пуст, родителей старых никово нет, а и есть свои, и оне не добры, теснят сынишка моего деревенской теснотой без меня, видя мой упадок великий и одиночество».

Плененный Шереметев то ждал вестей с родины, то отчаивался и впадал в тоску, терял последнюю веру. А переговоры с царем длились и длились, и годы шли за годами.

Обещали, что как получат письмо царское, так дадут ему волю. Снова Мехмед Герай возил пленника по тряским дорогам – однажды ехали «более пятисот верст в телеге, в кандалах; и многие реки вплавь, в телеге, на арканах волочили и дорогой замучили было до смерти». Ширинские беи бросились в погоню за ханом и настигли его за рекой Кубанью. Хотели убить Шереметева, чтобы он никому не достался, но беи их отговорили и убедили вернуть знатного пленника.

В. Б. Шереметева доставили обратно в Крым. По ханскому приказу он вновь был заключен в темницу Чуфут-Кале.

Просидеть в такой мрачной тюрьме месяц, год – куда ни шло, но Василий Шереметев провел там… 20 лет.

Были дни, когда всходило солнце и до самого вечера нещадно палило, и так целый месяц. А потом наступали осенние ветреные дни – и выдувало из темницы остатки тепла.

Одиночество – время раздумий, воспоминаний. Должно быть, в мыслях Шереметева всплывали повести о Батыевых временах, о Михаиле Черниговском – от него требовали отказаться от православной веры. Мало того – требовали, чтобы князь, прежде чем предстать перед очи Батыевы, прыгал через костер (по их обычаю), а потом поклонялся кустам, дереву, идолам. Если пленник упрямился, требовали слугу, и тот говорил: «Как посмел ты повелениям моим пренебречь? Теперь выбирай: или прыгать через огонь и кланяться моим богам, и тогда останешься жив и получишь княжение – или злой смертью умрешь».

От тоски и печали, от несмолкаемых криков Шереметев затыкал уши, но голоса с минаретов пронзали от раннего утра до поздних закатов. Чтобы заглушить их, Василий Борисович пел песни – от русских делалось еще тоскливее, а хохлацкие немного утешали.

Изредка удавалось послать весточку в Москву. Ничего не поделаешь, приходилось жаловаться. Один хан сменил другого. Несмотря на высокое положение, пленника содержали в нечеловеческих условиях.

Шереметев писал царю Алексею Михайловичу: «Хан мучил меня, никого так никто не мучает, которые есть государевы люди у мурз, у аг, и у черных татар. Кандалы на мне больше полпуда; четыре года беспрестанно я заперт в палату, окна заделаны каменьями, оставлено только одно окно. На двор из избы пяди не бывал я шесть лет и нужу всякую исполняю в избе: и от духу, и от нужи, и от тесноты больше оцынжал, и зубы от цынги повыпадали, и от головных болезней вижу мало, а от кандалов обезножел, да и голоден».

Наконец в 1682 году, через 20 лет, Шереметева отпустили. Он вернулся к семье, к своим сродникам.

21 апреля 1682 года тяжело больной Василий Борисович составил духовное завещание, а через три дня, 24 апреля, скончался. За время неволи его жена и сын Иван умерли. Наследство он оставил своему двоюродному брату – боярину Петру Васильевичу Большому Шереметеву и его старшему сыну – боярину и будущему графу Борису Петровичу Шереметеву.

Рассказы о своем предке Борис Петрович, будущий фельдмаршал, впитал, и они стали частью его судьбы, характера и поступков и, конечно, добавили мудрости.

* * *

Не зря историк Н. Г. Устрялов назвал Шереметевых «мужами войны и совета».

Однако они не были и фанатиками. Описана такая сцена. Однажды Матвей Васильевич Шереметев повстречал протопопа Аввакума, и тот выразил возмущение, что он без усов и бороды. Что же, новшества Шереметевы тоже принимали без особого упорства. Оттого-то и фельдмаршал Борис Петрович станет помощником великого Петра. А борода, язык, платье? Что ж, не в том главное…

Они умели отделить зерна от плевел, прибегнуть и к дипломатии (кстати, они никогда не были масонами). Но умели хранить верность отечеству, царю и роду. Вся история Василия Борисовича, конечно, перешла к его потомкам и прежде всего к герою следующей части – Борису Петровичу Шереметеву.

Часть вторая

Фельдмаршал и царь[2]

Из шатра,

толпой любимцев окруженный

выходит Петр. Его глаза

сияют. Лик его ужасен,

движенья быстры. Он прекрасен,

он весь как божия гроза…

……………………………………

и он промчался пред полками,

могущ и радостен, как бой,

он поле пожирал очами.

За ним вослед неслись толпой

сии птенцы гнезда Петрова —

в пременах жребия земного,

в трудах державства и войны

его товарищи, сыны:

и Шереметев благородный,

и Брюс, и Боур, и Репнин,

и, счастья баловень безродный,

полудержавный властелин.

А. С. Пушкин «Полтава»

Весть о блудном сыне

…Холодное утро 1718 года. Зима перевалила за середину, позади остались крещенские морозы, воздух уже осветлился, однако по утрам трещат еще такие приморозки, что с терпеливого московского шага люди переходят на рысий бег. Пришла череда власьевских морозов – и хозяйки в эти дни приводят коров, другую животину к церквам, молятся святому Власию, покровителю животных, и окропляют их святой водою.

Просыпается, потягивается Москва. Зажелтели свечками окна. Звонят к заутрене. Смолкли колотушки ночных сторожей, в сараях подают голоса неуемные петухи.

Малиновые косые лучи прорезали белый город. Солнце поднялось выше и расплескалось жар-птицыным хвостом, раскинув синие тени по дворам и дорогам. Окрасились Варварка, Богоявленский и Знаменский монастыри, всеми четырнадцатью башнями зарозовел Китай-город. Когда-то обнесено было это место деревянным жердинами – китами, их сменили белокаменные стены, но название «Китай-город» осталось.

На Никольской улице – большое подворье, родовое гнездо бояр Шереметевых. Угловой дом лет пятнадцать назад за пять тысяч рублей купил у Воротынского Борис Петрович Шереметев, прельщенный великими его размерами. В доме 39 «житий»! – столовая, спальная, крестовая, буфетная, кабинетная, овощная… – и множество строений вокруг: мыльня, каретная, конюшни, курятник, амбары для возков, карет и прочее.

Палаты боярские белокаменные, нарядные, с точеными балясинами, над входом герб шереметевский: два льва, держащие щит, а также икона в серебряном окладе.

В доме своем у окна сидит сам Борис Петрович и оглядывает любопытствующим взглядом двор и окрестные улицы. Он далеко не молод, дороден, даже толст, однако лицо гладкое, румяное, и взгляд близко посаженных карих глаз ясен. Нос большой, длинный, словно огурец, зато губы очерчены тонко. Природа щедро наградила его силой, открытостью, обаянием. В 14 лет он отлично скакал на коне, в 16 – владел саблей и кремневым ружьем, сгибал подковы, в 17 лет женился и уже более двадцати лет верой и правдой служил государю Петру и России.

Вся жизнь – в боях и походах. Как цыган, то на Днепре, то на Ладоге, то на Пруте, и всё в шатрах да на тесных военных квартирах. Слава Богу, наконец, месяца три назад получил изволение приехать в старую столицу, вот и глядит не наглядится на нее.

Одним концом Никольская улица упирается в Красную площадь, в Кремль, другим выходит на Лубянку. Площадь Лубянская – что каравай белого хлеба, круглая, гладкая, веселая. Подъезжают подводы, сани, выгружают мешки с грибами-ягодами сушеными, бураки с медом, с маслом, бочонки с клюквой, морошкой, калачи, хлебы, мясо. Идет великий торг. А дорога, синяя, серебристая, звенит-переливается…

За Лубянкой начинается Кузнецкий мост, Пушечная. Там испокон веку хранили порох, селитру, ружья, мортиры, сукна казенные на солдатское платье. Отсюда привозил их старший сын Шереметева Михаил, ведавший в армии артиллерией. Отец говорил ему: «Победа начинается не в поле, а тут, на Пушечной, в заботе о снаряжении, и выигрывают войну не отчаянные, а рабочие люди». Борис Петрович вздыхал:

– Ох, Михаил, надежда и любовь моя, славна и печальна твоя участь!

Однако чьи это санки несутся со стороны Варварки прямо к дому? Остановились возле ворот. Ба, да это брат его Владимир! По своему обыкновению прямо в шубе ввалился в комнату, сбросил меха на руки подоспевшему Афоне и уселся напротив.

– Привезли! – выдохнул Владимир Петрович. – Царевича привезли.

Борис Петрович привстал: неужто? Неужто нашли сбежавшего из России Алексея и разрешилось дело, угнетавшее всех чуть не целый год? Оскорблен был царь Петр, перед всем миром оскорблен – еще бы, родной сын сбежал! Беда природы: не наследовал ни талантов, ни отцовской энергии, ни стараний. Год назад царевич объявил, что хворает и просит отпустить его лечиться за границу. Петр требовал, чтобы он был в войске, занимался делом или постригся в монахи, отказавшись от трона. Алексей же, вместо лечения, просил убежища в иностранных дворах и поселился в Австрии под именем Кохановского. Разгневанный Петр отправил своих посланников Толстого и Румянцева; те долго вели поиски, переговоры, даже грозили оружием, и наконец австрийцы, удивившись российскому варварству, выдали беглеца.

– Где содержится царевич, в Кремле? – спросил Борис Петрович. Двойственные чувства испытывал он: и неприязнь к Толстому, Румянцеву, и недовольство Алексеем.

– Ежели бы! В Преображенской избе, – отвечал Шереметев-младший.

– Значит, в тюрьме… – раздумчиво заметил Борис Петрович. И сразу обмяк, как-то постарел: в памяти собственный сын. – Вот так и моего Михаила не пожалел… В звании повысил, портрет с бриллиантами подарил, а самого… в плен к туркам…

– О том ли теперь говорить надобно?.. Подумай, что нас теперь ждет. Розыск будет, суд, тягать всех начнут… Петр в ярости! Один сына не станет судить, всех приневолит разделить сие дело.

– Да, тут не отмолчишься, – согласился Борис Петрович.

– А я не стану! – горячился младший.

– Не кипятись, брат, погоди. Может, все образуется. За что царевича судить, ежели он согласен в монахи идти?.. Да только все едино: ждать теперь гонца от царя. Любит он скоро все делать. – Тут Борис Петрович с проворностью поднялся, будто и не был стар, крикнул: – Афанасий! Одеваться, запрягать!..

Промчавшись по Моховой, кони завернули на Воздвиженку, за угол, и остановились у дубовых ворот. То была вторая графская обитель.

Навстречу выбежали слуги. Всполошилась супруга Анна Петровна, певуче вопросила:

– Отчего скоро так, батюшка? Не стряслось ли чего?

Рядом с ней стояли дети: белокурый мальчик с косящими голубыми глазами, девочка лет четырех и совсем маленький карапуз, державшийся за материну юбку. Все трое устремились к отцу, которого нечасто видели; он только коснулся огромной своей ладонью головенки каждого и успокоительно проговорил:

– Погодьте, ребятки, погодьте…

Супругу тоже успокоил и добавил:

– Вели принести самовар в кабинет да еды какой…

Оставшись один в своем кабинете, начал одинокую трапезу: кружку опрокидывал за кружкой, исчезали куски телятины, пироги, орехи, все, что попадалось под руку. В еде Борис Петрович находил успокоение.

Наконец, угомонив мысли, с первыми сумерками велел себя раздеть и улегся в постель. Кровать была голландской работы, подарок свата его Головина, после военных походов весьма любима и удобна – Борис Петрович любил комфорт. Тут хорошо думалось, вспоминалось, а ежели в груди загорится – боль утихала.

Мысли фельдмаршала потекли в обратном направлении, к первым общим делам с Петром Алексеевичем…

В марте 1697 года царь отправлялся в Голландию, а слуге своему Шереметеву повелел ехать южными границами… Тот был на двадцать лет старше царя, учился в Киеве, в Киево-Могилянской академии, знал европейские языки, особливо польский, был просвещенным человеком и служил еще при Алексее Михайловиче. А как любил Киев, кручи днепровские, жития Феодосия Печерского, Святого Антония!..

Однако повелел молодой царь – и немолодой боярин встал с ним рядом, сделался сподвижником.

В год отъезда за границу уже бегал по Кремлю малый сын Петра и супруги его Евдокии Лопухиной, женщины ума недюжинного, к тому же упрямой, не пожелавшей подчиняться мужу, отрок по имени Алешка.

Славное было путешествие по южным рубежам – как бег облаков по небу. Славное и опасное…

Секретная миссия Шереметева

Однажды раздался стук в доме на Никольской – это царь, вскочив на коня, из Кремля явился к воротам и объявил:

– Желаю здравствовать, Борис Петрович! Говорили мы про то – время настало!.. Брать тебе великое посольство и – ехать. Я в марте в Голландию, по северу Европы, а ты – в Польшу, Вену, Венецию, в Рим… И далее.

– Готов, ваше величество, – ответствовал Шереметев, – чиню и делаю все для самодержавного государства!.. И ради своей фамилии.

– Возьмешь фамилию ротмистра Романова, будешь мой сродник. Рассчитай, сколько денег надобно из государевой казны.

– Не беден я, государь, не надобны мне твои деньги, своими управлюсь.

Петр обнял его:

– На тебя моя надежа, Борис Петрович!

…Петр уехал по весне, а Шереметев – в июне того 1697 года.

И вот уже великий обоз двигается по западным дорогам… Сразу пошли «нестроения» – в Польше в Кракове случился «великий рокош», бунт с мятежами и убийствами… Ротмистр Романов угодил в тюрьму, вызывали его на допросы… Помогло только знание польского языка да еще любезное обхождение, которому учил его отец, и дорогие подарки, конечно. Дамы и шляхтичи были очарованы…

А следом – Вена. Император Леопольд уже получил донесения о московском госте – мол, образован, любезен, учтив и даже знает латынь. «Зачем и куда путь держите?» – «Да просто – ротмистр, – сказывал, – желаю повидать чужие страны, посетить гробницу святых Петра и Павла». Не сказывать же про главную цель: вести разведку, настраивать Европу в пользу России. Ради этого он готов и католический собор посетить, и мессу послушать, проявить, так сказать, религиозное свободомыслие, может быть, посетить Папу Римского…

В Риме Шереметева уже называли генералом, а за дипломатические речи – дипломатом. В Ватикане он делится давней мечтой – посетить остров Мальту. Папский нунций доносит: «Это довольно странное желание… Кто разгадает, какие мысли у этого человека? Похвалы его католической вере сомнительны».

И все же путь на Мальту его великому посольству открыт. В рыцарском замке Ла-Валетты Шереметеву был оказан торжественный прием – впервые человек из северной страны явился на сей остров, лежащий посреди Средиземного моря. «Роль сего острова в будущих войнах с турками, – говорил Петр, – зело велика».

Секретарь Шереметева Курбатов зарисовывал и записывал все о том путешествии: каков прием, какова крепость, стены ее. Записал он и слова магистра рыцарского ордена: «От сего знамени, висящего на хоругвях наших, враги Креста Господня и всего христианского мира впадают в страх и ударяются в бегство». Удачей стал визит на Мальту… Правда, на обратном пути корабль попал в «морской рокош» – поднялась буря великая, и с трудом удалось выбраться… А потом все стихло, море стало – как укрощенный зверь. Славно думалось, должно быть, в той тиши о новом ордене иоаннитов, или госпитальеров, который получил Шереметев. Заветы избранного ордена были близки православию, мыслям Дмитрия Ростовского о милосердии, о помощи бедным, больным и раненым…

Весьма успешным оказалось великое посольство Шереметева. Как только он вернулся в Москву – явился к государю, и опять у них состоялся разговор. Царь даже называл своего сподвижника почетным словом «боярд».

– Входи, входи, Борис Петрович! Отчет твой прочитал. Ха-ха-ха, да ты галант, генерал! Комплименты оказывал королям и дамам… Что скажешь?

– Думаю, теперь число сторонников наших, государь, прибавилось. Глядеть на нас будут с бо́льшим почтением… А я…

– Похвально! Зело благодарен тебе, Борис Петрович!

– Дипломатия – достойное занятие, – заметил Шереметев, намекая на то, что хорошо бы ему теперь служить по дипломатической части.

Петр хлопнул рукой по столу и отрезал:

– Дипломатия кончилась! Карл XII ведет себя дерзко! Воевать с ним станем!

Шереметев с трудом сохранил непроницаемое лицо:

– С Карлом? Да он же первый вояка в Европе, а мы… у нас нет ничего…

– Ничего? Прикажу – и все будет! Так и знай!

– Кабы не осрамиться…

– Не бывать тому! А тебе, Борис Петрович, быть генералом. Набирай конницу, пехоту. Михаил, сын твой, пусть командует артиллерией… Дворянских сынков – в дело! Вскорости наступать будем!

Шереметев с осторожностью заметил, мол, дворянские сынки воевать не научены, ленивы. Ополчение готовить надобно… Обмундирование худое, лошадей мало, рано воевать!

Только слово царское – как удар молота, как гром небес.

Новый XVIII век начался с войны, с единоборства молодого горячего Петра с еще более молодым Карлом XII, который захватил уже многие прибалтийские земли.

Первая встреча с царевичем

Новгород… То были первые, начальные месяцы войны со шведом. Выпала неделя затишья. Полки расквартированы по новгородским домишкам. Сам Шереметев стоял в Кремле. Как раз тогда Петр велел Меншикову привезти в Новгород Алексея, дабы приучался к воинскому делу.

Борис Петрович бродил по новгородским улочкам, любовался уютными, разбросанными всюду церквушками, ездил к Юрьеву монастырю, поражавшему суровостью и величием, конечно, бывал в Софийском соборе.

Всё напоминало здесь о древних русичах, возвышало душу. Славно дышалось. А в Софии Святой подолгу стоял возле иконы Петра и Павла. Всплывали картины Византии, родного Киева. Там учился он вместе с Даниилом Туптало (отец его Савва был из запорожских казаков), там был знаком с Иоанном Кроковским, ставшим митрополитом. Вместе учились они, вместе постигали заветы апостолов Петра и Павла. Шереметев обещал поклониться в Риме святым Петру и Павлу – и исполнил обещание… В Новгороде, глядя на одухотворенные, мужественные лица апостолов, на их одежды в синих и оливковых тонах, Шереметев набирался сил, каялся в прегрешениях, возносил хвалу Господу… В молитве не забывал и своего государя – царь годился ему в сыновья, однако уж признавали его великим: подобно богу Марсу, сдвигал российскую колесницу…

Раз, молясь в Новгородской Софии, Борис Петрович увидал высокого бледного отрока, лицо которого дышало необыкновенной страстностью, отрешенностью. Пригляделся – оказалось, царевич, только что прибыл. Вместе они вышли, остановились во дворе, под липами, долго говорили. С того дня – видно, чем-то расположил его к себе Шереметев – наследник то и дело наведывался в его штаб. Государь звал сына на передовую, понюхать пороху, но, не увидав старания, дал волю Борису Петровичу: мол, поучи мальца хоть какому делу.

Шереметев посылал царевича к Михаилу, к пушкам его и мортирам, но тот охотнее шел в конюшню, на псарню, а более всего его тянула охота. Хотя царь не любил и даже запрещал охоту, в один ясный осенний день отправились они все же на зайцев. Какая то была охота: через час-два зайцы словно ошалели от гона, преследуемые собаками, они кружили по полянам, уже не прячась в лесу… Как заливались гончие! Охотничий рог то и дело разрывал осеннюю тишину – стояла музыка, сладкая боярскому сердцу! Настреляли зайцев множество, Алексей голову терял от счастья. Однако, когда увидал связки убитых зайцев в руках егерей, капающую кровь, содрогнулся при виде смертельной добычи и более не глядел в ту сторону… Жалостлив, богобоязнен царевич…

Вечером возле костра как-то пустились в воспоминания о Москве, и отрок признался:

– Ежели бы знали вы, Борис Петрович, какая веселая жизнь в Кремле Московском! Там новую карлицу теперь привезли, такая она забавница, так всякому зверю подражать умеет!.. А в карты мы с ней, в дурачка да в акулину, до самой ночи играем… Какие мои учители? – отвечал он на вопрос Шереметева. – У меня один учитель Никифор Вяземский, да только я его не боюсь: ежели трудный урок задаст, так я его тут же на базар посылаю.

– На базар – учителя? Алексей Петрович, да ведь батюшка-то ваш где только не учился… И в Голландии, и в Германии, и у плотников, и у моряков… Денно и нощно трудится, чтобы наилучшего полководца Карла шведского разбить.

– А что хорошего – воевать-то? – отвечал Алексей.

– Побойся Бога, Алексей Петрович, кто ж войны хочет? Я тоже не люблю ее, да что поделаешь? Вон как Карла вознесся… Из-под Нарвы прогнал нас да еще и медаль велел отлить: на одной стороне царь наш возле пушки греется, а на другой – бежит от Нарвы, и шапка с головы валится.

– Вправду? Шапка… с головы валится? – захохотал отрок.

Шереметев нахмурился, а царевич замкнулся, побледнел. Эти переходы в лице его часты были и неожиданны. Как-то встретился – взъерошенный, угрюмый – и стал рассказывать про сон свой, про матушку, которая явилась к нему ночью:

– Где-то теперь моя матушка горемычная?.. Что делает в монастыре? Люблю я ее, Борис Петрович, а нынче во сне видал… Такая ласковая, гладит меня по волосам, прижимает, приговаривает: друг ты мой сердешный… А сама – ну прямо как Богоматерь Владимирская. – Тут он понизил голос до шепота: – И говорит: «Нету прощения твоему батюшке, не будет ни на том, ни на этом свете…» И так все это въяве, будто и не сон. К чему бы сие?..

Искренен царевич, мать любит, трудно его неокрепшей душе понять, за что сослана она в монастырь. Сокрушался тогда Шереметев, оттого что нет меж отцом и сыном лада, оттого что воспитатели отрока – бабки да няньки да карлицы, а отец всё в деле, у него главное – дочь Россия. Не раз в Новгороде звал Петр сына с собой на редуты, учил заряжать мортиры.

– Зажигай, – кричит, – Алёшка, пали в цель!

Тот зажигал фитиль, но ни разу не попал в цель.

– Ну-ка, – снова увлекал царь своими замыслами, – подумай, Алёшка, мыслимо ли фузею приспособить, чтобы она и для рукопашного боя годилась? Чтоб и порохом стреляла, и штык имела, а?..

Царевич глядел молча, отрешенно. Гибкий, как лоза, ростом он уже тогда тянулся за отцом, однако, кроме зайцев да лошадей, к которым приохотился, да еще к монашествующим, ни к чему не проявлял желания. И часто просился:

– Батюшка, отпустите к Борису Петровичу, у него конь новый, ногайский.

– Ногайский? – рассеянно повторял Петр и, махнув рукой, уходил.

Возле лошадей царевич и вправду воскресал, а когда садился на коня и скакал по новгородским просторам, то лицо его розовело, глаза сверкали отвагой и даже делался он подобен отцу…

Как-то – это было уже позднее – стояли близ монастыря. Много погибло тогда солдат в русской армии, и Петр распорядился разместить раненых в монастыре, велел превратить монастырь в госпиталь. Монахи пришли с челобитной, стали жаловаться.

Разгневанный Петр прогнал их, тогда они поклонились «большому царевичу», и тот заступился за них перед отцом. Петр чуть не поколотил сына, кричал: «Упрямство наших дурней не знает границ, а ты потакаешь им?! Лечить солдат надобно, а они?.. Не по-божески монахи ведут себя!»

Удивило выражение, застывшее в ту мину ту на лице Алексея, – смесь неколебимого упрямства и неприязни к отцу…

Таких встреч-разговоров с наследником у фельдмаршала набралось за годы немало. Уж не будет ли то поставлено ему в вину ныне, когда привезли сбежавшего за границу царевича?

Блудный сын под арестом

1718 год.

На Воздвиженке снова объявился Владимир Петрович Шереметев. И с ходу выпалил:

– В Петербург послано повеление Меншикову составить список лиц, с которыми часто виделся наследник!.. Царевич Алексей Петрович показал на Кикина, мол, тот уговаривал его бежать за границу!..

– Кикин, Александр Васильевич? – Граф покачал головой: – Значит, судьба его решена. А какого таланта человек, каким доверием пользовался у государя! Был дворецким, денщиком, камергером у Петра, учился с ним вместе на корабельных верфях, стал адмиралтейцем, всеми домашними делами ведал, и вот… Впрочем, однажды он уже провинился: вместе с Апраксиным, Головкиным, Меншиковым оказался замешан в государственных хищениях. И Петр бы казнил его, но умилостивила Екатерина: Кикина прилюдно высекли. Этого-то «дедушка», видно, не забыл, не оттого ли и принял сторону царевича?

– Насолить, значит, вздумал государю, – медленно проговорил Владимир Петрович.

– Эка важна птица!.. И спесив, и завистлив, и царю причинил убыток… Князь Василий Долгорукий поважнее его будет, и то… Лучше в обиде быть, чем в обидчиках слыть… Велено из Москвы везти его к Петербургу.

– Долгорукого? – встрепенулся граф.

Издавна Долгорукие славились независимостью взглядов, особенно князья Яков и Василий, в глаза государю говорили, что думали, осуждали его за поспешность, с какой насаждал европейские порядки. Шереметевы были в родстве с Долгорукими – и у графа защемило сердце, некое предчувствие сжало грудь. Неужто кончится, так и не начавшись, покой старого вояки?.. Он вздохнул: только что получил дозволение быть дома, хотел заняться хозяйственными, семейными делами, жена молодая, дети малые, а тут… Болели старые раны, теснило в груди, а теперь еще и на душе смута. «Ох, на том свете, видно, только и успокоишься», – вздыхал граф, выпроваживая брата.

А вечером явился гонец с сообщением, что завтра надобно всем быть у государя…

Худо в ту ночь спали царские приближенные, худо… Борис Петрович встал чуть свет.

Афоня приготовил кувшин с водою, лохань для умывания, разложил одежды на сундуке. Борис Петрович неприязненно посмотрел на парадный камзол с орденами, на завитой напудренный парик, на туфли черные с серебряными пряжками – не любил он парадов.

Афоня крутился, торопясь застегнуть пуговицы, а было их двадцать две на камзоле да еще столько же на жилете.

– Поспешай! – проворчал барин.

– Не сердитуй, батюшка! – обезоруживая всегдашней улыбкой, отвечал слуга. Надел парик, расправил белые кудри по спине. – Вот ладно-то, вот ладно! Ваша милость всегда при параде! Да и то: встанешь пораньше – шагнешь подальше.

– Замолчи, таратуй[3]! – оборвал граф. Он с ненавистью глядел на туфли, немецкие узкие туфли на каблуках, в которые предстояло сейчас втиснуть распухшие ноги. Наконец на негнущихся коленях, с гримасой боли на лице двинулся к выходу.

От шереметевского дома до Кремля – десять минут ходу, однако у крыльца уже ждала карета, запряженная в четверню белых лошадей. Денщик подсадил хозяина, прикрыл ноги медвежьей шкурой, кучер тронул вожжи, и умные лошади мягко двинулись по знакомой дороге.

…Соборная площадь залита светом, утро белое и звонкое, а в церкви темно, тревожно мерцают свечи. Воздух стылый, недвижимый. Со стен взыскующе глядят святые лики.

Именитые люди государства входили, крестились, кланялись. Каждый творил свою молитву – Голицыны, Долгорукие, Ромодановский, Салтыковы, Шереметевы…

Было тихо. Но вот быстро вошел Петр, за ним Толстой, Петр Андреевич. Следом – Алексей. Шаги его торопливые, неверные, ни на кого не глядит. Бледный, без шпаги, волосы висят вокруг потного лба. Взглянув на иконостас, истово перекрестился и бросился на колени, распростерши тело на каменных плитах. Камзол съехал, рубаха расстегнута, рукава загнулись.

У Петра дернулась щека, взметнулась бровь, задергались веки. Борис Петрович похолодел: неужто приступ? Усы поползли вверх, глаза выпучились, царь смотрел на сына с жалостью и презрением, но все же овладел собою. Стукнул по полу палкой с белым набалдашником (сколько раз гуляла она по спинам подданных!) – и гримаса, только что обезобразившая лицо, исчезла. Он выпрямился, откинул голову и во всей своей победительной красе вперил суровый взгляд в лежащего перед ним сына. От такого его взгляда иные падали чуть не замертво. Похоже, что и царевич лишился последней капли присутствия духа.

– Перемены царствования захотелось? Тебе престол великой России наследовать, а ты?! – Петр говорил отрывисто, слова падали, словно камни с обрыва. – На чужбине товарищей искать себе вздумал.

Алексей разрыдался.

– Пожалей меня, батюшка!

– Я за наше отечество живота своего не жалею, а ты? Только об себе мыслишь? – Тишину рубили короткие, как удары бича, слова. – Мы от тьмы к свету стараемся, чтоб Россию вытянуть из дури да из болота, а ты хочешь, чтоб я тебя жалел?..

– Не чужой я… – лепетал царевич.

– А по мне – лучше чужой добрый, нежели свой – непотребный! – отрубил царь.

– Не годный я на троне сидеть, батюшка! – В новом приступе рыданий Алексей прижал руки к лицу.

Царь-великан прошествовал по каменным плитам, шаги гулко повторились на хорах, в алтаре. Остановившись возле иконы Божьей Матери, минуту глядел на нее и, как бы укрощая себя, понизив голос, проговорил:

– Даром пойдут труды мои, коли трон ты наследуешь. Разорителем земли русской станешь.

– Непотребен я к трону, непотребен! И здоровье мое гнилое! – Царевич захлебывался и ползал на коленях. – Какой я царь?

Это было то, что хотел слышать Петр. Останавливаясь и с подозрением глядя на наследника, спросил:

– Можно ли верить тебе?.. Во второй раз подпишешь отречение, не станешь более замышлять худого?

– Подпишу!

Петр смягчился. Сделав несколько шагов, вплотную приблизился к сыну, поднял с пола. Тот обхватил руками его стан, и миг они стояли, припав друг к другу.

Шереметев почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы. Стыдно! – одернул себя и заморгал, чтобы никто не увидал.

Петр приблизился к патриарху. Тот торжественно благословил его. Государю подали бумагу, и он стал читать:

– «…Ведомо, с каким прилежанием и попечением мы сына своего перворожденного Алексея воспитать тщились. Но сие семя учения на камени пало… ни к воинским, ни к гражданским делам никакой склонности не являл…

Но он, забыв страх и заповеди Божии, которые повелевают послушну быть к простым родителям, а не то что властелинам, заплатил нам за толь многая вышеобъявленные родительские о нем попечения и радения неслыханным неблагодарением… Своим поступком стыд и бесчестие пред всем светом нам и всему государству нашему учинил, всяк может рассудить, ибо такого в историях сыскивать трудно…»

И в кремлевском дворце, и в Успенском соборе в молчании прослушали приближенные царский манифест об отречении наследника.

Затем подготовлен был сам текст отречения. Тайный советник Шафиров подал государю толстый вощеный лист. Прежде чем передать его сыну, царь обернулся к окну. Несколько секунд глядел на небо, отрешившись от присутствующих, уйдя в себя. Скорбными очами, с грустью оглядел сына и положил перед ним лист. Бумага матово блестела, мерно трещали свечи. Алексей с усилием, будто какую тяжесть, взял ту бумагу и стал читать:

– «Я, нижеименованный, обещаю перед Святым Евангелием, что понеже я за преступление мое пред родителем моим и государем лишен наследства престола Российского… клянусь всемогущим, в Троице, славимым Богом и судом Его воле родительской во всем повиноваться и наследства того никогда не искать и не желать… И признаваю за истинного наследника брата моего, царевича Петра… И на том целую Святый Крест и подписуюсь собственною рукою».

Мокрым лбом приложился он к кресту, поцеловал его и подписался.

Петр кинул на него взгляд, в котором смешались горечь, сострадание, торжество, и спросил:

– Что имеешь еще сказать?

– Прости, батюшка! Жизни меня не лишай! А я… в монахи уйду.

Проникновенно прозвучал голос государя:

– Зачем не слушал меня? Зачем досаду учинил отцу, стыд – отечеству?.. Я писал тебе, упреждал, ты ж… как изменник, отдался под чужую протекцию. Эх ты, ни рыба ни мясо…

Они стояли рядом, почти одного роста, но один печальный и величественный, а другой – раздавленный, убогий. Петр еще более понизил голос, и уже никто не слышал его, кроме царевича. Затем оба они вышли из залы. Уходя, Петр обвел собравшихся неприязненным и суровым взглядом…

Куда направились? Что означало сие? Голицыны, Шереметевы, Ягужинский, Ромодановский, Куракин переглядывались. Молчали и догадывались: царь поведет теперь секретный, тайный допрос… Что из того может последовать? В чем признается Алексей, на кого покажет? Страх великий перед отцом имеет, робок от природы, трусоват – всего можно ждать… Растерянность поселилась на лицах сановников и генералов. Кто из царедворцев не был любезен с наследником, кто не расположен к нему? Все старались! Известное дело, что есть двор: корысть, угодничество, желание угодить наследнику… Многие беды принести может тот допрос.

Блудный сын вернулся, покаялся, но будет ли он прощен отцом? В Евангелии сказано, как, взяв отцовские деньги, сын ушел из отчего дома, долго странствовал, расточал свое имение, но в конце вернулся, обнищавший, несчастный… Если бы чистосердечно, как тот блудный сын, сказал Алексей: «Отче! Я согрешил против неба и пред тобою и недостоин называться твоим сыном», – тогда простил бы его Петр? Неведомо.

Не один Шереметев, но многие так думали в тот день, расходясь по домам в немалом смятении…

ИЗ ОТВЕТОВ ЦАРЕВИЧА АЛЕКСЕЯ НА ДОПРОСЕ

«…О побеге моем с Кикиным были слова многажды, в разные времена и годы… что будет случиться в чужих краях, чтоб остаться там, где-нибудь, ни для чего иного, только пожить чтоб, отдалясь от всего, в покое… А когда я отъезжал в Карлсбад лечиться, говорил мне Кикин: „Когда-де ты вернешься, напиши отцу, что еще на весну надобно тебе лечиться, а между тем поедешь в Голландию…“ Еще мне Кикин говорил: „Будет-де отец кого пришлет тебя уговаривать, то не езди, он-де тебе голову отсечет публично…“»

ИЗ АРХИВА С. Д. ШЕРЕМЕТЕВА

«Вот как описывает современник Царевича Алексея Петровича в 1714 году:

„В эту зиму прибыл Царевич в Москву, тут я видел его в первый раз. У него была простая финская девушка любовницей. Мы (с генералом Брюсом) часто при нем находились, и он часто приходил к генералу; при нем были ничтожные, низменные, пошлые лица. Он держал себя очень неопрятно в одеяниях. Он был длинен и хорошего роста, лицо имел смуглое, черные волосы и глаза, серьезный вид и грубый голос. Он делал мне честь говорить со мною по-немецки, так как этот язык знал в совершенстве. Простой народ его обожал, но знатные его мало ценили, и он к ним не относился с почтением…“»

Голова или борода?

…Тревогой дышал московский воздух. Слухи ползли, один опаснее другого. Проникали они сквозь кремлевские стены, шли из Преображенского и, растекаясь по узким улочкам и переулкам, усиливались, как эхо в горах. Говорили, что царь Петр сильно кричал в Преображенском на царевича, а потом захворал; другие уверяли, что, напротив, болен царевич. Самые же ушлые дознались, что опять главные люди собираются в Кремле.

Именитые бояре, князья, сенаторы то и дело наведывались друг к другу, ожидая вестей. Правда, граф Шереметев был не из тех, кто мельтешится, стараясь что-то вызнать. Он неотлучно сидел дома, зная, что кто-нибудь заявится к нему.

Черные мысли будоражили, не оставляли, тащились за ним, словно тараканы по московским домам. Раньше, в походах, на неудобных постелях засыпал он, как убитый, теперь же подолгу лежал без сна. А сердце то припускало, как необъезженный конь, то замедляло ход, подобно ослу или черепахе.

И еще он обнаружил, что дом полон мышей. Как только гасли свечи, закрывали ставни – сразу: хру-хру-хру… Негромкие, даже нежные были те звуки, но они не давали спать; скреблись, шуршали, шебаршили, попискивали мыши, а за окном дул ветер, детскими голосами плакали кошки…

Стало ясно, что царь не удовольствуется отречением царевича, он ищет заговор, хочет найти всех виновников, учинить розыски… Неужто найдет и вправду заговорщиков и отречется от сына единородного?

Промаявшись ночь без сна, старый граф поднимался ни свет ни заря, когда еще спали слуги, и в халате или кафтане бродил по дому. В библиотеке перебирал немецкие, французские книги, читал Псалтырь или шел на конюшню. Там были лошади – отрада жизни его, он гладил их сытые бока, хлопал, кормил хлебом с солью – и каждая его узнавала, каждая нервно и трепетно косила в его сторону глазами. Заодно смотрел, какой конь «спотыкчив», какой «увальчив», а какого надобно продать. «Ах, цуги, цуги, верные други!» – прижимаясь щекой к лошадиной морде, шептал Шереметев.

Жена его Анна Петровна и теща Марья Ивановна замечали, что с хозяином творится что-то неладное.

– Каково чувствуешь себя, Борис Петрович? Отчего кручинуешься? – спрашивала жена.

– Кто близ трона, того всегда заботы гложут, – отвечал он.

– На душе-то тягость? – жена заглядывала в глаза.

– Будто камни лежат за пазухой…

– И-и-их… Батюшка! – вступала теща. – К чему печаловаться? Гляди-ко на небушко – солнце как на Масленую играет. – Одетая по старинной моде, в душегрейку и широкую юбку, она отыскала в юбке карман и вытащила табакерку: – На-ко, понюхай! Чихнешь от души – и все мысли дурные выскочат.

Тещу свою граф любил, однако пускаться в разговоры о том, что его угнетало, не собирался. Даже Аннушке – пусть она и ладна, и стройна, и умна, а он – старый медведь, – велел отправляться с детками к невестке погостить.

Граф любил одиночество, особенно ежели на душе лихо, и считал: породным, именитым не к лицу жаловаться. Хотелось ему знать, что в Кремле, в Лефортове творится, мог пойти туда в любой час – был в числе двух-трех человек, которым разрешалось без докладов входить к государю, – однако что-то удерживало его. Неужто Петр мог усомниться в приверженности его к Европе? Он еще за двадцать лет до Петра, живя в Киеве, имел склонность к иноземным нравам. Однако и народные обычаи ревностно хранил, знал и пел русские песни, завел свой хор из малороссиян. Что касается немцев в Москве, то без надобности не бывал в Немецкой слободе, но и московской грязи и бескультурья не терпел. Многих тогда удивляло его чисто выбритое лицо, иноземное платье. Вместе с тем вызывало уважение простое обращение, приветливость, манеры. Встретит офицера, с которым служил где-нибудь под Лесной, остановит карету, выйдет, немалое время проговорит, вспоминая минувшие дни, а то и зазовет к себе.

Москва была его родным домом, местом отдохновения. В Санкт-Петербурге от сплетен придворных да церемоний уставал, как от немецких туфель, а в душу заползала тоска, или, как говорили тогда, «милаколия». В те смутные дни, когда завертелось-закружилось царевичево дело, тоже владела им меланхолия. Грызли мысли о бренности жизни, о старых товарищах, которых уж нет, и о тех, кто есть, но не кажет носа.

Скончался Федор Алексеевич Головин, а какой умный, рассудительный был человек, к тому же сват родной! Он бы поддержал нынче добрым советом, мог и царю слово замолвить. А чувствовал Борис Петрович, что не держит более государь его в своем сердце, затаил подозрение. Бедный Федор Алексеевич! На царском пиршестве принудили его съесть что-то не по своей воле, и скончался…

Апраксин Федор Матвеевич – тоже доброго нрава человек, адмирал. Неторопливая речь его, разумные доводы, спокойные беседы действовали на Бориса Петровича лучше всяких лекарств. Не особо породный дворянин, но как желал бы свидания с ним Шереметев!

Брюс Яков Вилимович – человек умнейший, особенный. Гору книг перечитал, чудесные явления объяснять может, беседовать с ним – полное удовольствие, сочинил «Юности честное зерцало» – руководство для отроков. Лицо у Брюса круглое, добродушное, но воля твердая. На войне командовал артиллерией, руководствовал Михаила Шереметева, а Борис Петровича не раз называл «украшением Европы».

Еще Шафиров есть, Петр Павлович… Когда-то Борис Петрович взял его себе в переводчики, был доволен его умом и энергией, но царь Петр, умевший ценить толковых людей, переманил того к себе (также забрал и Алексея Курбатого). Ныне Шафиров возле царя – вице-канцлер, помощник Головкина Гаврилы Ивановича. Шафирова вместе с сыном Шереметева – Михаилом постигла одна участь: в 1711 году они стали заложниками, чуть не два года просидели в турецкой Семибашенной крепости. Шафиров вернулся и ныне возле царского трона, а Михаила нет… Ранее Шафиров благоволил к Борису Петровичу, не раз предлагал важные дела «отдать на рассудок» ему, писал о нем и в книге про «Свейскую войну», а ныне?.. Да, переменчива судьба!

«Прискорбное и несносное дело есть ожидание», – думал Шереметев, лежа на кровати под синим балдахином. Колпак его с меховой опушкой лежал рядом, а голова, чистая, лысая, темнела, будто пушечное ядро. Каждое утро он спрашивал денщика: про что там, на улице, говорят? Афоня охотно и весело отвечал:

– Про что бают? Цирульник сказывал: мол, царь должон без всякого пардону чинить экзекуции супротивникам… А в церквах царевича жалеют, царя ругательными словами поминают, мол, не наш он, жидовин, и быть ему пусту!.. Во как, охальники! Язык-то без костей, вот и мелют, яко на мельнице… Только там зерно от такого меления получается, а тут дурость одна…

– Таратуй! – сердито бормотал барин. – Говоришь невесть что!

…В комнату заглянул дворецкий с докладом:

– Шафиров Петр Павлович!

– Что? – вскочил Борис Петрович. – Быстро! Шлафрок китайский!

Гость, несмотря на низкорослую грузную фигуру, вошел быстрой изящной походкой. Был он в черном сюртуке, в белой рубахе, синих атласных штанах, напомаженный. Церемонно поклонился и возгласил:

– Брату моему Борису Петровичу славнейшему виват! Каково здоровье вашей милости?

В церемонном обращении Шафиров был мастак. Однако одно дело при дворе, другое дело – дома. Что это он, в самом деле? Шереметев ответил просто:

– Худо, уж так худо, что и сказать не можно.

Шафиров продолжал в прежнем тоне:

– Светло и радостно видеть мне мудрого боярина! Знаю ли я еще другого такого славного разумения человека!..

И восточник и западник. И у Европы учились вы, и знамя Москвы из рук не выпускали! Всё своемыслие в себя впитали! Ведаете, что государственная жизнь не терпит застоя, – это ли не мудрость, это ли не веселие государю нашему Петру Алексеевичу!

«Господи, что это он? Будто орден принес. – Шереметев не любил комплиментов царедворцев и невольно отвел глаза. – Не для того же явился, чтобы про сие говорить?»

Хозяин повел гостя в столовую, где во всякий час дня и ночи был накрыт стол, лежали холодные закуски, языки, белорыбица, соления, моченые яблоки, варенья и прочее.

– Угощайся, Петр Павлович, да сказывай, какие новости? – говорил хозяин, глядя поверх очков: года два назад появилась эта «невидаль» – очки, и он надевал их при всяком случае.

– Принес я вашей милости бумагу, в коей просили вы солдату вашему Ивану Толоконову дать звание прапорщика. Вот – подписана! – Гость протянул Борису Петровичу лист бумаги.

– Слава Богу, толковый будет офицер, – обрадовался Шереметев, бережно складывая листок. Указал на серебряный поднос, уставленный штофами с наливками, настойками, водками. – Чем желаешь поклониться Ивашке Хмельницкому?

Себе тоже налил грушовки – лишь бы скорее перестал этот дьявол вести пустые разговоры, сказал что-нибудь путное. Шафиров с удовольствием выпил. Нацепив на вилку шляпку белого гриба, спросил:

– А что это у вас, Борис Петрович, очки косые?..

Очки, и правда, давили на правую щеку. Сняв их, хозяин поглядел на покосившуюся дужку, ответил:

– Помыслил я учить аптекарскому делу одного слугу своего, дал ему дом, пусть аптеку откроет, да не больно ладно у него получается…

– Э-э-э, Борис Петрович! – широко улыбнулся Шафиров. – Разве ж русский мужик может содержать аптеку? Он еще отравит вас каким-нибудь медикаментом… Пришлю я вашей милости настоящего аптекаря из Гданьска!

– А и правда, – согласился Шереметев. – Не испытлив дух у моего Степки. Ежели пришлешь поляка – научи Степку. Желание-то он имеет… – И, не в силах более терпеть, задал прямой вопрос: – А что в Кремле-то делается, Петр Павлович? Видел нынче государя?

– Госуда-а-ря? – протянул Шафиров. Прожевав мясо, он обвел комнату большими круглыми глазами и, понизив голос, быстро проговорил: – Розыски начались. В Санкт-Петербурге арестован Афанасьев. Один розыск – в Суздале, у Евдокии Лопухиной, другой – кикинский… Меншиков в Петербурге ведет дознание…

– А наследник-то что показывает?

Тут Шафиров опять очаровательно улыбнулся и встал, давая понять, что ему пора. Все же возле дверей остановился и заметил походя:

– Петр Алексеевич, должно, вашу милость желает видеть… Кланяюсь тебе, милостивец мой, Борис Петрович! – Ловко повернувшись, гость исчез в дверях.

Оставшись один, Шереметев долго сидел в неподвижности. Так что Афоня шептал дворецкому:

– Барин в лице изменились. Безгласны и в размышлении сидят.

Более часа миновало, прежде чем призван был наконец Афанасий. Он разоблачил графа от тяжелых одежд, надел легкий кафтан польского шитья, но… барин снова сел у стола в задумчивости. Бронзовая чернильница, песочница, тетрадь в сафьяновом переплете – долго смотрел на те предметы…

Стемнело. В доме стихло. Уснул и Афоня.

Старый граф осторожно поднялся, накинул халат. В темноте нашарил подсвечник, зажег свечу и медленно двинулся из комнаты.

Миновал столовую, сени и толкнул дверь в портретную комнату. Со всех сторон из тьмы смотрели на него предки, князья, бояре, сродники… Нашел шандал и зажег все три свечи. Портреты стали оживать и вот уже обратили на него взоры.

Черный, в красном кафтане, с бородой и усами – Иван Васильевич Большой Шереметев, глядит сурово, взыскуя, на своего потомка…

Высоколобый, светлоглазый Лев Нарышкин, дядя Петра, первый муж Анны Петровны… Сама Анна Петровна видная, как все Салтыковы, но – по неумелости художника – неулыбчива, суха…

Князь Яков Долгорукий – в зеленом польском платье, с булавой в руке; редкой храбрости человек…

В укромном месте, в углу, подарок Папы Римского – флорентийская мозаика «Храм Весты». А следом за нею еще одна заморская картина – «Христос, Мария и Марфа», писанная Рембрандтом, сказывают, мол, великий художник…

А вот и киевские его сотоварищи: Иоанн Кроковский – будто с фрески Феофана Грека, и Туптало, святитель Ростовский Димитрий… Приверженец старой Руси, однако и петровским указам не враг. Рассказывают, что как-то подошли к нему молодые православные бородачи и сказали: «Владыко, царь велит нам брить бороды. Только нам лучше пусть головы снимут, чем бород лишаться». Изумился Димитрий и отвечал: «А что отрастет у вас – борода или голова? Так не лучше ли лишиться бороды, она вырастет, а голова – только в день Воскресения из мертвых». Отец Димитрий считал, что раскол идет от невежества, от незнания Священной истории, и потому взялся за писание Священной истории для народного чтения.

Вот и он, господин и повелитель, Петр Алексеевич, помазанник Божий, государь Великия и Малыя и Белыя Руси… На одной «кортыне» – во весь рост, во всей молодой красе, а другая – вот она, миниатюра, обсыпанная бриллиантами, та самая, что подарена Михаилу перед пленом, кажись, копия с портрета русского художника Никитина, которого возвысил царь в пику иноземцам: устроил распродажу картин его на ассамблее, и того признали…

Борис Петрович приблизился к окну, заглянул в него: светила луна, дул ветер, виднелись белые деревья, покрытые изморозью; одна сосна топорщилась и колотила ветками в стекло, от порыва ветра задрожало пламя свечи.

Грозно сдвинул брови в своем углу Долгорукий. Прищурила глаза Марья Ивановна; жена, дорогая Аннушка, будто бес в нее вселился, захохотала…

Старый Шереметев перекрестился, отходя от окна. Подняв свечу, он приблизился к главному портрету. Длинное темное полотно занимало стену от верха до низа – молодой царь изображен тут был во весь рост, в боевых доспехах, в латах, в плаще; дерзновенен взгляд черных глаз, воля, ум и самовластие заключены в них. В руке его меч, на котором выгравированы слова: «Упою меч в крови нечестивых шведов».

Дуновение ветра от окна донеслось и сюда, и вновь затрепетало пламя: показалось, что в зыбком свете его царь усмехнулся, будто спрашивая: не являешься пред мои очи?.. Шереметев вздрогнул, но превозмог себя, обошел портрет с другой стороны. Нет, здесь царь иной: глядит спокойно, рот маленький, почти женский, и складка возле рта – знак непреклонности… Петр смолоду был прост в обращении, слишком прост с «обыкными людьми», но не ценит, не бережет знатные фамилии… Желает догнать Европу? Но там давно аристократы – не рабы, не слуги королевские, а сотоварищи, наделенные той же властью, сознанием и волею, что король… «Так сие, так, Петр Алексеевич…» Неужели те слова граф сказал вслух? Он вздрогнул, осекся, оглядевшись по сторонам. В портрете что-то дрогнуло, будто презрительная усмешка… Чур, чур меня! Шереметев перекрестился и заспешил к двери…

До самого утра ворочался в постели…

Как волны на море, как холстина полосатая – то черное, то красное, – ныне переменились отношения их с государем. Нынче – самая черная, должно, полоса. Каково теперь царевичу в Преображенских казармах? Слаб он духом, податлив, от страха перед грозным отцом невесть чего наговорить может, и старика фельдмаршала завинит. Апраксин носа не кажет, Шафиров что-то темнит, государь не шлет гонца, не желает его видеть, не надобен стал Борис Петрович…

А ведь сколько лет вместе прожито, сколько дорог пройдено! Верой и правдой служил граф-боярин. Да только не одному государю – Отечеству да Богу всемогущему – всегда! И когда отправлялся с великим посольством в Европу, и когда гонял Шлиппенбаха, и когда тот преследовал его… После второй Нарвы, победной, Петр стал благоволить к нему, однако как только потребовалось послать кого на усмирение бунта на Волге – его заставил, ох и тяжкое было времечко! После того, казалось, миновала черная полоса, ан опять попал в немилость. Крепок царь наказом, хула у него рядом с хвалой.

Ночи напролет ворочался в своей постели фельдмаршал, а в большой его лысой голове ворочались воспоминания о былых днях и походах. Как началось все, как двигалось – и что еще ждет впереди?

Битва орла и льва

…Петр смолоду не любил бояр, к титулованному дворянству не испытывал особого почтения, они казались ему стариками в душе, но тем не менее приблизил к себе Шереметева. Трудно представить двух более несхожих людей, чем государь и родовитый боярин, род которого шел из одного колена с Романовыми.

Петр – молод, даже юн, Шереметев – зрелый муж; один горяч, как пламя, другой спокойный, размеренный (по крайней мере, пока его не допекут), один непоседлив и вспыльчив, другой терпелив и медлителен. Шереметев боялся резким словом обидеть жену, близких, Петр засадил сестру в Новодевичий монастырь, жену – в другой монастырь и самолично казнил стрельцов.

Глядя на царя, с трудом можно было поверить, что отец его – тишайший Алексей Михайлович, а дед – кроткий нравом Михаил Федорович, которого именитые бояре выдвинули на русский престол. После Смутного времени, после многолетних распрей, после двух Лжедмитриев, после ставок то на поляков, то на немцев решили выбрать из своих, русских, одного достойнейшего. Явились к матери Михаила Романова Марфе и сказали: нравом Михаил кроток, лицом чист, молод, пусть взойдет на царство в сие трудное время. Марфа плакала, не хотела отдавать сына, ее долго уговаривали, стоя на коленях.

Богобоязненным, смиренным стал царь Михаил. «Тишайшим» после него был и Алексей Михайлович, но откуда явился метеор этот Петр? Будто не из их рода, будто с рождения вселилась в него некая небесная сила, неподвластная человеческим законам, – смел, умен, дерзок, всё подвергает сомнению! С детства играл не в игрушечных, а в настоящих солдатиков, и товарищей искал не в кремлевских хоромах, не в жарких палатах боярских, а среди служилых да простых дворянских людей. Сидеть на одном месте не терпел, носился по всему свету, в бескрайней России ему было тесно, и, казалось, хотел мир оглядеть с высот небесных.

Шереметев же был нетороплив, основателен. Мог быть непроницаемым и высокомерным, а мог очаровать разговором, красотой, любезностью. В свои почти пятьдесят лет, не дожидаясь, пока Петр обрежет боярскую бороду и заставит снять русский кафтан, он брился, пудрил парик и носил европейское платье. С молодых лет впитал два начала – русское и западное, изучал латынь, польский, греческий, знал священные тексты. После Киева с Москвой-матушкой связал свою судьбу и называл ее Домом Пресвятой Богородицы. Дороден, осанист, полон достоинства, он и с простыми людьми обходился уважительно. Однако, когда совершал заграничное путешествие, возмущен был грубостями и леностью русских слуг, прогнал их и взял иноземцев.

В 1697 году Петр собрал своих подданных, отроков боярских, которые «умом вышли», и объявил, что посылает их за границу – 28 человек в Италию, 22 человека в Англию и Голландию. Каждому велено жить «своим коштом» и непременно взять с собой ученика «хоть бы и из холопов, чтобы они навигацкому делу научились, судном владеть как в бою, так и в простом шествии, знать все снасти и инструменты, к тому подлежащие». А ежели какой боярин пожалеет своего дитяти, не пустит отпрыска, то пусть пеняет на себя. Лени, жизни косной старомосковской царь не терпел, он любил скорость, чтоб дело спорилось!

Собрав всех перед отъездом – три сына Ржевских, стольники Трубецкой, Куракин, Долгорукий, Глебов, – оглядел пронзительным взглядом: поддержат ли его, Петровы, новации? Не будут ли лениться?

Остановил на Шереметеве взгляд. «Любопытство имею повидать другие страны, – сказал тот. – Хочу поклониться в Риме Святым Петру и Павлу». Только и всего? Нет, в пути он посетит польского короля, австрийского императора, Папу Римского, поведет дипломатические переговоры, чтобы расположить Европу в пользу России. Царь доволен: того и желал, ему нужны союзники, понуждает вечная угроза войны с турками.

– Понукать не стану, неволить тебя грех… – начал Петр.

– Понукать меня, государь, не надобно, я сам готов.

– Триумф! – воскликнул, прохаживаясь, царь. – Великое твое посольство будет, Борис Петрович! Крепкую надежу я на тебя имею…

Денег государевых Шереметев не просил. Между тем на одни лишь подарки именитым европейцам израсходовал около 20 тысяч рублей из своего кармана.

Среди бояр пошли разговоры: Шереметев-то, мол, сам, по своей воле едет, не то что их отроки. Но говорили и другое: мол, Петр отсылает из Москвы Шереметева, оттого что за трон свой боится. Однако чего не скажут досужие языки, да еще придворные?

Перед отъездом из Москвы Петр устроил торжественный обед в доме Лефорта, на берегу Яузы, – молодой государь любил этот веселый, открытый дом. В самый разгар запахло дымом – оказалось, что противники его задумали поджечь «неметчину» и разделаться таким образом с царем. Слава Богу, упредили беду, но с того дня Шереметев еще вернее стал в своем желании помогать молодому государю.

Наконец Петр под видом простого матроса отправился в Голландию, а боярин Шереметев во главе великого посольства – в Вену – Варшаву – Рим – Неаполь – на Мальту…

Все занимало Петра в Голландии, он внимал учителям – датским, шведским, немецким, а вечерами пировал с матросами, торговал с купцами, договаривался о покупке оружия, снаряжения, а еще изучал умело рисованные карты, схемы кораблей, лодок. С любопытством рассматривал заспиртованные части тела – и не морщился, а также картины, изображающие анатомический музей: черно-белых, похожих на птиц, докторов возле разрезанного тельца ребенка. Однако картину «В анатомическом музее» покупать не стал, взял другую замечательную картину Рембрандта – «Данаю».

Петр – недоверчивый царь (еще бы ему быть доверчивым! на глазах убивали его дядю, сколько заговоров творили), требовал от своих посланцев отчетов, да еще и от их спутников. Как учатся, чем занимаются Куракины, Голицыны, Стрешневы, другие боярские и дворянские сынки, не тратят ли зря государевы деньги. Ждал доносных писем и о Борисе Петровиче. И выслушивал разговоры: слишком долго живет он в Риме – уж не собирается ли переметнуться в католическую веру?.. С Мальты тоже пришло донесение: хоть и нужна России поддержка христианской Мальты, остров сей как раз посередке Средиземного моря – однако не чересчур ли загостился там боярин? Почести ему оказывают царские: посвящен в рыцарский орден, получил алмазный мальтийский крест… «Небось, изменил православной вере, забыл государеву службу», – жужжали на ухо Петру.

Русские новобранцы плохо переносили европейские порядки. «Ей, мой милостивец, – взывал некий сын, – объявляю сим письмом без всякой фальшивости: так мне здешняя бытность противна и скучна, что и сие письмо до вас, моего государя, пишу, ей, при своих слезах». Родители, боявшиеся царя, писали отрокам: «Зело радуюсь, что учитесь. Токмо соболезную, что еще не говорите по-немецки: уже время немалое, требует прилежания, а не лености. А паче меня веселит, что умеете танцевать».

Между тем дела российские в Европе ухудшались: лифляндские дворяне жаловались на притеснения Карла, шведского короля, Швеция укрепляла союз с Турцией.

…Приближался 1700 год. Наступал конец семнадцатого столетия. Как во всякие конечные времена, истории приходилось туго; колесница ее скрипела, трещала, со всех сторон поступали худые вести, сыпались невзгоды. В Голландии, где жил Петр, море выходило из берегов, возникали великие смерчи, поднимались водяные бури, случалось множество крушений и людских гибелей.

В южных землях – иное. Добравшись до Неаполя, Шереметев стал свидетелем страшного извержения вулкана. «В те дни, – писал он, – превеликий из оной горы исходил огонь, гром, треск и шум… Потекли огненные лавы, причем живущих около сей горы пожгло, побило и переранило каменьями».

Под неведомым космическим знаком в одно и то же время на европейской арене разом возникли две необычайно яркие фигуры – Петр I и Карл XII. Художники не раз изображали их рядом: 18-летнего красивого, большелобого, самонадеянного Карла с символом его власти – грозным львом; Карл, подобно льву, бросается на неприятелей и уже подбирается к России, к ее диким и варварским народам. В облике Петра художников вдохновлял неотвратимый взгляд, черные лихие усики и дерзость. Подобно двуглавому орлу на российском гербе, мечтал он о двух крыльях для России, о двух морях – Черном и Балтийском. В Голландии, глядя на мастерски сделанные карты, упрямо твердил: «Негоже народу русскому на сухой земле сидеть, должно ему бороздить северные и южные моря своими кораблями».

После удара исторического колокола под цифрой «1700» Карл приблизился к границам, закрыл выход к Балтийскому морю, и теперь Петру требовались не столько строители и плотники, но офицеры и генералы для пехоты и конницы. Всех, кто имел хотя бы малый опыт военной службы, призвал он к себе. Призвал и Бориса Петровича, который уже проявил себя в Азовском походе.

– Готов ли, Борис Петрович, служить государю? Карла надо укоротить. Набирай конницу из служилых дворян да толковых посадских людей – назначаю тебя командовать драгунами. А сына твоего Михаила велю определить бомбардиром – пусть артиллерию готовит. Да поспешай, Шереметев!

«Поспешай!» было любимое слово царя. Он все делал быстро, и, коли приходила ему идея, он не успокаивался, пока не добивался ее осуществления. Борис же Петрович не любил спешки, от нее, считал он, проигрывает дело, гибнут люди. Сам всякое дело обдумывал долго, основательно, стараясь все предусмотреть и не семь, а сто раз отмерить, прежде чем отрезать. Ходил и ездил на коне тоже неспешно.

«Поспешай!» – сказал царь и с подозрением глянул на вельможу: знал уже неподатливый характер боярина – тугодум! А сроку у Петра всего один месяц.

«Как за такое время можно собрать армию? – удивился Шереметев. – Из кого? Из сынков дворянских, не привыкших к тяготам и неудобствам военной службы? И против кого? Против регулярной, дисциплинированной армии Карла?.. Время к тому же холодное: месяц ноябрь, ветры, снега, значит, простуды, болезни. Река еще не замерзла, наступать по ней нельзя. А где взять фураж для лошадей? Как полки собрать за такие малые сроки? Питание солдатам обрести, амуницию?.. Никак не можно сие за один месяц…»

От генерала к царю и от царя к генералу последовали реляции и письма, наполненные примерно таким смыслом:

Ш.: Пять тысяч солдат у нас всей-то конницы, а у Карла…

П.: Иди вперед! Поспешай навстречу Карлу!

Ш.: Продвинулись на сто двадцать верст вглубь к неприятелю, врезались, как нож в масло, – а холод, болезни, кормов нет, кругом чужие.

П.: Не пристало русским солдатам страх иметь!

Ш.: Разведка донесла: у Карла около 30 тысяч армия… Не можно ввязываться в бой, отступать надо к Нарве. А главное: больных зело много, холодно, люди на улице, в избы нас не пускают. И ротмистры многие больны.

П.: Страх за свою персону имеешь, генерал? Без моего приказа отступать вздумал?

Ш.: Я оттуда не из боязни ушел, а для лучшей целости… И себя остеречь.

П.: Не сметь отступать!

Что было делать? Федору Головину Шереметев писал: «Пришел назад… Только тут стоять никакими мерами нельзя… вода колодезная безмерно худа, люди от нее болят, поселения никакого нет, всё сожжено, дров нет, кормов конских нет».

Разведка приносила худые вести: Карл стремительно продвигается вперед, приближается к Нарве. Петр недоволен Шереметевым – и командующим назначает австрийского генерала, послав такой указ: «Приказал я ведать над войски и над вами фон Крою; изволь сие ведать и по тому чинить, как написано в статьях у него, за моею рукою, и сему поверь».

Шереметев побледнел, прочтя указ, – царь выказывал ему недоверие, иностранного генерала ставил над ним! Долго сидел, плотно сжав губы и сдвинув брови, но вынужден был подчиниться…

Началась та злосчастная Нарва (первая!), в ночь на 19 ноября 1700 года.

Ветер срывал с домов крыши, дождь и снег, небо словно сбесилось, земля окоченела.

Погода такая, что хороший хозяин собаку на двор не выпустит, не то что баталии разыгрывать. Но Карл, мнивший себя непобедимым, именно в эту ночь повел наступление.

На той стороне – Нарва и шведы, на этой – русские и крепость Иван-город, сооруженная Иваном Грозным, а посредине – река Нарова.

Собирались армии, уплотнялись солдатские полки.

А в небе сгущались облака, черневшие незимней синевой.

Раздались команды – и солдаты двинулись навстречу друг другу.

Калмыки, русские с громкими криками и улюлюканьем, подбадривая себя, воткнув шпоры в лошадиные бока, помчались на шведов.

Шведы же бесшумно и уверенно, плотной массой, двигались вперед.

Неприятели сблизились, когда вдруг из темных туч посыпался бешеный снег, подобный граду. Не стало видно ничего, серо-белое месиво залепляло глаза и делало невидимыми, неотличимыми русских и шведов, пеших и конников, татар и казаков. Не распознать ни своих, ни чужих.

Шереметев перестал что-либо видеть, почти потерял управление.

Полковник Михаил Шереметев, командовавший бомбардирами, стрелял, не видя цели, артиллерия его била наугад, бомбы шлепались в воду, в снег, сметая своих и чужих.

Фон Крой расставил солдат по одному, цепью, по всему фронту. Шведы их мигом прорвали, и тогда солдаты стали бить своих офицеров с криками: «Немцы нам изменили!» Генерал чертыхнулся: «Пусть сам черт дерется с такими солдатами!» – и сдался в плен шведам.

Началась паника. – Назад! Нас окружили! – закричали со всех сторон, и пехота побежала к мосту…

Раздался грохот! В снежной пыли, в мокрой сумасшедшей белизне рухнул мост, и сотни людей оказались в воде… «От страха и ужаса много людей потонуло в реке Нарове», – писал современник.

Шереметев напрягал зрение, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в снежном месиве, но только шум, крики, вопли… Повернув коня к реке, скомандовал драгунам:

– Через реку вплавь! – и бросился в воду.

Ледяное крошево охватило его, сковав ноги. И только конь, его верный конь, раздвигая мордой ледяную кашу, плыл, вытянув шею. Следом раздались голоса, конское ржание: копошились люди, коченели лошади, ничего не было видно в кромешной тьме и снеге, падали бомбы, всё кипело и грохотало. Казалось, это предел возможного, но тут произошло совсем неожиданное – ударил гром! Зимний гром – злая примета… Или то был особый знак? Вновь подал голос новый век? И тут же дворянская конница, собранная Шереметевым немалыми усилиями, побежала – командующий был опозорен!

А спустя несколько часов в деревенской мызе, возле печки на корточках сидел Афоня, подкладывал поленья в огонь, наливал воду в чан, а из чана в деревянную бочку. В бочку, прикрывшись сверху теплой накидкой, только что залез Борис Петрович, окоченевший от холода и ужаса, от лютой простуды после купания в ледяной Нарове. Вместе плыли они по реке, вырываясь из ее объятий, обоих обдало снегом и землей; на берегу, когда рядом упала бомба, Афоня бросился сверху на своего барина, закрыв его, а теперь лечил по ему лишь ведомому рецепту, согревал, растирал, поил отварами.

Здесь же, на полу, валялся Михаил, потерявший почти всю артиллерию и не хотевший больше жить. Он держал в руках бутылку водки, пил и не желал слушать ничьих увещеваний…

Это был черный день в жизни отца и сына. Что скажут сродники, Шереметевы? Что скажет Петр?..

Генерал ждал разноса от царя, готов был к гневу великому, но тот поразил всех своим великодушием: «Ничего! Надобно нам учиться воевать! Опыта, чай, нажили, теперь неволя леность переборет! Двигаться будем скорее!» А храброго, но неудачливого Михаила даже утешал: «Другой раз будешь лучше ведать, куда ставить мортиры!.. Все едино – молодцы! Паки и паки! Как лень русскую победим, так и Карл нам не страшен».

И, еще не отмыв с лица порохового дыма, уже увлекал приближенных новыми мечтаниями:

– Лютый Карла задумал проглотить Россию, а вы, сподвижники мои верные, про свое думайте… Сповадливо ли нам трусить? Кусать надобно Карла, кусать! Только думать: с какого края? И немедля идти вперед!

Шереметев не верил своим ушам: как, только что погребли убитых, потеряли столько оружия, провианта?.. У командующего злой кашель – стреляет словно картечь, а Петр указывает:

– Для лучшего вреда неприятелю – как замерзнет река, вдаль идти!

Помрачнел Шереметев: «Уж не потому ли торопится Петр, что гордыню его задевает Карлова победа?.. Тому-то война как младенческие игры, а нам?..» Петр будто читал его мысли на расстоянии. Передавали его слова: «Не чини отговорки, Борис Петрович. Карла веселится. Европа смеется над нами, вот уже медаль шутовскую отлили, как царь Петр из-под Нарвы убег делает, а ты? Как река замерзнет, идем! Неужто не одолеем проклятого Карла, насмешки его терпеть станем?»

А потом, при встрече, усмехнувшись, заметил:

– Что, боишься шведа, Борис Петрович? – И налил чарку водки: – Выпей для храбрости.

Генерал был задет до глубины души. Не он ли писал царю, что, сколько есть в нем ума и силы, с великой охотой готов служить государю и себя не жалел никогда, однако печалит его, когда гибнут напрасно люди и лошади. Петр протянул чарку:

– А все же выпей для храбрости!

– Уволь, государь, не могу, в груди жжет.

Петр с досадой бросил чарку об пол и отвернулся. Любого он мог заставить и устрицу ненавистную съесть, и рыбный студень проглотить, но от Бориса Петровича отступился…

Когда Петр появлялся в штабе, военный совет заседал дни и ночи, решая, какие передвижения делать, какой тактики держаться.

– Далеко вглубь неприятельской земли ходить не надобно, – говорил Шереметев, только что на себе испытавший, что такое продвижение на 120 верст в тыл неприятеля. – Чинить худо Карлу надобно на нашей земле. И не великими битвами, а малыми.

– Хм? – удивился Петр и вскричал: – Верно говоришь! Такой наш должен быть ныне резон: мелкими набегами чинить неприятности шведам, томить неприятеля, а придет время – зададим брату моему Карлу великую баталию!..

С того 1701 года в отношениях их воцарились мир и согласие. Русские победили при Эрестфере, при Гуммельсгофе. Шереметев гнал и гнал своего старого недруга Шлиппенбаха, однажды целых четыре часа преследовал его. А сколько пленных, пушек, добычи взято! Русские наконец вышли к Балтийскому морю, Петр мог начать строительство города на Неве. Пришла и его очередь посмеяться над Карлом – он часто был весел в те дни. Даже Борис Петрович, не очень-то склонный к юмору, в письмах своих шутил, потрафляя Петру, – все знали, как ценил Петр веселье.

«Слава Богу, – писал Шереметев, – музыка твоя, государь, – мортиры с бомбами – хорошо играет: шведы горазды танцевать и фортеции отдавать, и я шел с великим поспешанием, чтобы его застать, и он не дождался меня, оставил табор, что в нем было, и побежал к Колывани, и за собою разметал, и обняла нас ночь, и лошади наши томны стали…»

После тех побед Петр послал Меншикова вручить награды: солдатам было выдано по рублю, офицеры получили чины, а Борис Петрович – звание фельдмаршала и орден Андрея Первозванного.

Горд был Шереметев, однако детской радости, как сам царь, не испытывал. Удовлетворение? Да. Но главное – страшную усталость, не просто физическую, но моральную. Кровавые картины не уходили из памяти: похороны убиенных, операции над ранеными, а еще – сцены насилия и разорения…

Ведь Петр требовал, чтобы огнем и мечом прошел он по завоеванным землям. Татары, казаки, калмыки его армии гнались за шведами с криками и улюлюканьем, как гончие на охоте…

Мариенбург

Самая памятная и неприступная крепость – Мариенбург. Много трудов положил на нее фельдмаршал. Долго глядел в подзорную трубу, изучая ворота, запоры, стену – му́ру, в которой не было ни единой трещины, воду, окружавшую ее со всех сторон. «Чертова му́ра», – бормотал, передавая трубку Михаилу.

Тот тоже рассматривал стену, подходы к ней, аккуратные домики с черепитчатыми крышами, чистые улочки… Как одолеть эту чертову му́ру? Крюки и веревочные лестницы, как у турок, тут не годятся. Идти по открытой воде, но на чем? Лодок нет…

– Каменный мешок… – проговорил Михаил, – или табакерка, да только не табак в ней, а порох да упрямство шведское… – И вдруг его осенило: – Плоты! Плоты надобно сделать и на плотах по воде к самой стене! Пушкой выбить брешь – и в нее!..

– Ладно говоришь! – обрадовался отец. – А плоты можно сделать из домов, которые в слободе.

Полк стоял за озером, в низине, среди пышных сосен и кленов. Облака, словно корабли, плыли по небесам – благодать, да и только, молиться бы и замирать перед созданием природы, но – надо готовиться к бою, а красоте этой скоро предстояло содрогнуться от грохота пушек.

Построив солдат, командующий негромко, степенно заговорил:

– Государь наш Петр Алексеевич приказал взять сию крепость. Страшна она?.. – Робкое эхо прокатилось по рядам. – Камень, чертов камень да вода вокруг! – Тут он возвысил голос: – И сидят там людишки бедные, глядят на нас, смеются над нами и думают: не по зубам сие русским, обломают когти об нашу крепость, ежели полезут… Вы голодны, а там ждет вас добыча, хлебы, мясо, сыр. Весело будут наши мортиры бить, весело будет и вам воевать-пировать – так ли?

Солдаты отозвались бодрее.

– Но не хочу я силой вести вас, хочу, чтоб каждый волю свою объявил. Выбирал ли я вас, чтобы гулять по чужим землям? Или выбирал, чтобы послужить нашему государю, а ему нужна виктория! Надобно достать неприятеля. Кто согласен своею волей идти на приступ?

Дикие крики были ему ответом, гиканье и свист. Все рвались в бой. Теперь можно было говорить о главном деле:

– Плоты – вот что надобно сделать! Разобрать избы на бревна, связать их, на каждый плот человек по сто – и под самую стену! Ладно я говорю?

– Ладно! – гаркнули в ответ.

Ротные стали подходить к офицерам и получать распоряжения.

На другой день рано утром войско было выстроено на молитву. Священник отслужил молебен, прошел по рядам, обрызгивая серые шинели пехоты и синие – драгун:

– Да не отними Ты, Боже, милость свою от нас и разверзни врагов наших!.. О, будет, Господи, милость Твоя на нас, яко уповаем мы на Тя!..

Перед самым выступлением Шереметев поднял глаза к небу и увидел белое облако, удивительно похожее на птицу с распростертыми по небу крыльями, и две головы, повернутые в разные стороны, – двуглавый орел! – и подумал: добрый знак…

Вечером из окрестных домов слободки выгнали жителей, разобрали на бревна избы и стали спешно строить плоты. Ночь была светлая, дело шло быстро. Еще не коснулись лучи солнца крепостных стен, когда плоты спустили на воду, и на каждом сидело по нескольку десятков человек.

– Пробьешь брешь в стене, подплывут туда плоты, и пойдет пехота! – говорил отец сыну-бомбардиру. – Конница двинется через мост!

И вот поплыли плоты, а драгуны с улюлюканьем и свистом помчались к мосту… Но что это? Огонь? Шведы подожгли мост! Вот незадача! – конница повернула назад.

Оставался один путь – плоты. Медленно, ох как медленно пересекают они реку! Шведы уже обрушили на них красный огонь. Синие дымки зависли над башнями. Бомбы падают в воду, плюхаясь близ плотов. Хлопают кремневые ружья, сухие дымные выстрелы оглушающе тукают – и благоуханный летний воздух заполняют едкие запахи.

Бомба шмякнулась, но по своим: солдаты падают, разносятся крики… Наконец точное попадание Михайловой пушки: есть брешь!

У Шереметева, державшего подзорную трубу, от напряжения побелели пальцы. Казалось, он сам вместе с наступающими устремился туда, в крепость, и так же, как они, улюлюкал, свистел…

Виват! Над ратушей показался белый флаг! Слава Богу, открывают ворота – одумались «храбрые» шведы?! Давно бы так!

Шереметев опустил трубу и перекрестился, велев трубить и бить в барабаны в знак окончания боя. Каменная цитадель пала!

Со всех сторон валил черный дым, висели сизые облачка. В воде темнели тела убитых, на улицах подбирали раненых…

На Шереметеве кираса[4], ноги покрыты латами, позади развевается плащ, белый конь высоко поднимает копыта. Следом за командующим – старшие офицеры, лица их почерневшие, обветренные, кое-кто с перевязанными ранами…

Чистые камни мощеных улиц крепости отливают темным блеском. Окна и двери в домах плотно заперты: жители встречают «гостей» гробовым молчанием. Однако выходят навстречу городские власти с белым флагом – комендант, судья, пастор, любезно улыбаются.

– Зачем не сдавались так долго? – хмуро говорит Шереметев. – Зачем причинили столько смертей?.. Ваши рыбы едят тела наших солдат…

Улочки заполонили солдаты. Тут и там раздаются крики, звон разбитых стекол, женские визги: виктория! Шереметеву хотелось заткнуть уши, но ничего не поделаешь, таков обычай войны.

Вечером в узком проеме каменной улочки он увидел драгуна в синем, который добивал шведа. Как, после условного знака трубы и барабана – еще стрелять? Возмущенный генерал велел немедля привести преступника. Им оказался чернобровый, с ярко-синими глазами и пылающим лицом драгун, он был совершенно пьян, и не от вина, а от крови. Шереметев приказал посадить его под арест.

Аккуратные магазинчики на глазах превращались в груды хлама. Проезжая мимо витрины с выставленными в ней искусно сделанными головами кабана и свиньи, Борис Петрович увидел желтоватую оскаленную морду, будто застывшую в смехе. «Тьфу, нечистая сила!» – не удержался он; но тут же рядом со свиньей разглядел другую голову: пьяный солдат разлегся в витрине, обнимая свинью, а в руках держа серебряный ковш. Рассвирепев, Шереметев закричал: «Вон! Под арест!.. Сатана пузатая!»

На следующий день, собрав солдат, объявил приказ: драгуну, что стрелял после отбоя, вырвать ноздри, а мародера, бесчинствовавшего в лавке, отправить на корабельные верфи…

И все же вести о грабежах в шереметевской армии дошли до царя. Он был разгневан, а Борис Петрович досадовал, переживая царскую немилость; царь назвал его «разорителем и истребителем» завоеванных земель?! Хорошо Петру: он действует в таких случаях решительно; например, при «второй Нарве», возмущенный грабежами и насилием, сам заколол бесчинствующих русских солдат шпагой, а потом влетел в шведский дом, бросил шпагу на стол и объявил: «Не бойтесь! То не шведская кровь, а русская!» Красиво, конечно, по-царски, но не по нутру такое Шереметеву…

В те месяцы, после «второй Нарвы», много побед было над Карлом XII, множество пленных взято, однако и пленные – новая забота фельдмаршалу, он писал: «С тем прибыло мне печали: куда деть взятый ясырь? Чухонцами полны и лагеря и тюрьмы… Опасно оттого, что люди сердитые… Вели учинить указ: чухонцев, выбрав лучших, которые умеют токарями, оные которые художники, – отослать в Воронеж или в Азов для дела».

Азов… Воронеж… С этим, вторым городом у Шереметева связывалось чрезвычайное происшествие.

Эх, Алексей, Алексей!

Случилось оно на обратном пути из Москвы, под Торжком. Не в бою, а на мирной дороге чуть не закончились счеты фельдмаршала с жизнью.

Однако… Однако сперва была дорога в Москву. При всяком удобном случае просился Борис Петрович у Петра в столицу, ибо не было ничего дороже родного дома, любовь к нему лежала в сердцевине его солдатского сердца. Как не озаботиться домом своим, если он старший из братьев, если любимая жена, Чирикова Евдокия, на которой женился в 17 лет, хворает? Борис Петрович не жалел слов, чтобы вымолить у государя изволения наведаться в Москву.

«Государь мой всемилостивец! – писал он. – Позволь в Москву ехать… Жена моя живет в чужом подворье, негде голову приклонить. Да и дочери без моего участия впадают в лихо». Жена жила все-таки не в чужом подворье, дочери были живы-здоровы, но… Царь отвечал коротко и грозно: «В Москве быть вам, генерал-фельдмаршал, без надобности… А хоть и быть – так на Страстной седмице чтобы приехать, а на Святой – паки назад».

И все-таки дела Шереметева в Москве действительно «впали в худо». Плотник запил. Повар чуть не отравил барыню. Управляющий из Коломенского не казал носа. Племянник вздумал ввязаться в кулачный бой и чуть не забил до смерти жениха одной дворовой красавицы. Борис Петрович, прибыв в столицу, торопился навести порядок, в первую очередь добыл доктора изрядного, наказав ему: «Чтоб все снадобья давать, из дому не отходить и боярыню на ноги поставить!»

На войне бывает затишье, дни тянутся-ползут, будто гусеница под листьями. Дома же – «от Страстной до Святой» – дни летели, как птицы. Граф задумал строить новый дом. На Никольской стало тесно, на Воздвиженке же, где романовское подворье, было немного шереметевской земли, и каждое утро он отправлялся туда, смотрел за плотниками, каменщиками, однако работа двигалась чрезвычайно медленно.

И вдруг в Москве объявился Петр. Узнав про фельдмаршаловы беды, строго спросил:

– Почто, Боярд[5], не сказываешь про дом? Хочу я сам камень в дом твой укладывать!

Сразу разогнал нерадивых работников, велел разобрать начатый фундамент и принялся укладывать сам. А потом, взяв рубанок, огладил березовую теснину да так прошелся топором да рубанком, что все загляделись, а он хохотнул, взблеснув глазами:

– Надобно, чтоб дело играло, яко брага ягодная!

Работа после этого заспорилась, на земле запенилась желтая стружка.

В другой раз явился Петр с Алексеем, который смирно стоял в стороне, глядя, как орудует отец. Шереметева тронуло нежное и грустное выражение его лица, удивила комнатная бледность, особенно рядом с загорелым, полным жара лицом отца.

А потом как-то Шереметеву встретился царевич Алексей вместе с духовником его Афанасьевым.

– Не знаешь ли, Борис Петрович, где батюшка мой? – спросил он.

– Небось в Немецкой слободе, – ехидно поглядев на боярина, вставил Афанасьев, – где ж ему еще быть? С чужеземцами якшается…

Граф не знал, что ответить царевичу: всего ведь час назад видел он, как Петр проехал мимо него к Арбату. Там снят был дом для возлюбленной его Марты, той самой… Думал ли фельдмаршал, когда, взяв крепость Мариенбург, поселился в доме Эрнста Глюка и увидал его воспитанницу Марту, что дело обернется таким образом? Взял ее к себе в военные квартиры, полгода жила, потом увидал красавицу Меншиков (вот пройдоха!) и хитростью и посулами выманил ее и подарил Петру. Теперь она жила на Арбате как незаконная супруга государя. Но не скажешь же о том сыну! Борис Петрович отвечал уклончиво:

– Мало ли дел у твоего батюшки? Он и тут и там трудится, вот и дом мне помог строить…

Эх, Алексей, Алексей! Не в отца уродился, претит тебе отцовская чрезмерность! У отца-то дело в руках играет, ему и корабли надо строить, и столицу новую, и грамоте учить народ, хочет он достоинство в человеках поднять и ни в чем не знает меры: ни в войне, ни в веселье. Да и ты, царевич, иной раз умеренности не ведаешь – невеждами себя окружил, от празднеств отцовых отказываешься, пить, однако, горазд.

Видно, кто много трудится, тому и отдых без меры нужен. А Петру надобно, чтобы весь народ радости его разделял. Казалось бы: большая победа, взяли, наконец, Нарву – ну и повеселись вдоволь во Пскове, однако Петру надобен размах. «Повелеваю всем двигаться к Москве», – сказал, и огромная армия, а с нею и «табор» пленных шведов отправились в дальний путь.

На несколько верст растянулся обоз. Разноязычный, разноплеменный табор располагался вечерами на ночлег – татары расстилали меховые накидки, калмыки упирались головами в конские гривы, пленные – отдельно. Петр и старшее офицерство спали в спальных каретах – «шлафвагонах».

На последней перед Москвой поставе – в Твери – царь сказал:

– Как в Москву въезжать будем?.. Ты что молчишь, мин херц, герой наш наиглавнейший, Борис Петрович?

Шереметев скосил глаза в сторону – такая у него была манера: прежде чем ответить, помолчит и скажет что-нибудь, к делу не относящееся, и в то время обдумывает ответ. Да и что отвечать? Всё едино, как скажет Петр – так и будет. Въезжать как обычно: впереди царь, следом все остальные.

Петр обвел окружающих огненным взглядом и объявил, что первым въезжать будет Шереметев: «Главному победителю почет и уважение!»

Сердце фельдмаршала вострепетало, исполнилось благодарностью – хоть и знал он, что сие не по заветам святого апостола Павла, однако роду шереметевскому честь.

– Чтобы все при полном параде! Латы, доспехи… колесница золотая!.. – добавил Петр.

Царский обоз двигался к Москве, а Москва уже ждала победителей. Там выколачивали старую пыль, убирались во дворцах, чистили улицы. В боярских домах еще ворчали: к чему заставляет Петр учить детей математике, пятьсот лет без нее жили, Москву без нее построили, – однако петровские победы веселили сердца и поднимали гордость.

Главным распорядителем торжества был князь-кесарь Ромодановский, которого боялись старики, а дом его на Мясницкой обходили стороной. Говорили о нем: «Чистый зверь, нежелатель добра никому, от расправ его черти в затылке чешут». Однако и старики вынуждены были подчиняться приказаниям Ромодановского – готовили немецкие платья, боярышни прятали рогатые венцы и жемчужные душегрейки, со слезами примеряли французские и голландские платья с «деколтой». Учились варить кофий и заводить музыкальные ящики.

К приезду государя лавки наполнились товарами доверху – торговое дело, пущенное рукой Петра, уже процветало. Как грибы после дождя, вылезли новые лавки. Арбатская, Сухаревская, Замоскворецкая слободы богатели, в Гостином ряду ставили дворы – суконный, полотняный, бумажный, конопляный. Мельницы на реке Яузе, казалось, чаще вертели колесами. В Сокольниках шумел лесопильный завод. Самые расторопные хозяева привозили из деревень холопов, сажали их за «тын», на заводишко, и началась у холопов новая жизнь, без поля ржаного, без сена свежего, без сна на печи, со слезами да вздохами.

Ромодановский велел доставить лучших мастеров, которые бы фейерверки устраивали, шнуры поджигали, крутящиеся огненные колеса делали. Петру коли победа – так огненный пир! И праздник в честь ее огненный…

С раннего утра начался колокольный звон. В желтых лучах солнца раскачивались и звенели колокола, и казалось, что раскачивалась и звенела вся Москва, дома, и дворы, и воздух.

Толпы стояли вдоль дорог. Кремль был устлан коврами.

Наконец на московском тракте появилось шествие. Лошади с султанами, с расписными дугами, в красной сбруе, с попонами…

На блестящей колеснице во весь рост стоял фельдмаршал Шереметев – сверкает кираса на груди, позади развевается малиновый плащ, переливается бриллиантами знак петровский, орден Андрея Первозванного, Мальтийский крест в алмазах…

Петр ехал следом, тоже стоя во весь рост. В глазах восторг, сила передавалась толпе и заражала ее – Петр обладал особой, магнетической силой. Неслись крики: «Ура! Виват!», разбуженная от дремоты Москва позабыла свои обычаи.

Две недели продолжалось то празднество. Пекли пироги подовые, угощали на улицах всякого, кто пожелает, солдатам выдали по серебряному рублю. На царском приеме повара понаделали чудес: фигуры орла, Кремля и лебедя из сахара были как живые. Говорили тосты победные, но когда чрезмерно величали царя, он одергивал:

– Богу – Богово, а кесарю – кесарево, сказано в Писании. И не надобно воздавать мне Божье!

В боярских домах-теремах столы ломились от жареных гусей, уток, пирогов, домашних наливок, вин.

Однако главная страсть Петра – фейерверки, «Огней возжигание», царь сам подводил шнуры, зажигал концы, поднимал огненные колеса на столбы, возглавлял шествия, даже играл на барабане. «Огненные пиры» опасны, искры так и летали по городу, то и дело вспыхивали деревянные постройки, но везли рядом бочки с водой и тут же тушили.

А в полдень, в обед – всякий день новое гостеванье! У Апраксиных, у Меншикова, у Долгоруких, в Немецкой слободе. Шереметеву уже невмочь от этих пиров и возлияний. У Брюса еще ничего, разговоры нескучные, тот строил Навигацкую школу в Сухаревой башне, у него можно поглядеть в телескоп на звезды. В народе про него ходили разные слухи: что он колдун-звездочет, что может из цветов сотворить женщину, спрыснет ее заговоренной водой, и станет она живая, а еще – что есть у него книга, которая всё ему открывает. Оттого и Петр, и Шереметев любили за столом сидеть рядом с Яковом Вилимовичем, слушать его речи.

Шло и шло великое гулянье, царевы игрища не утихали, жгли пороховые бочки, пускали ракеты. Однако известно, как у нас заведено: если пировать, так до обжорства, если воевать, так до победы, если праздновать, так до беды.

Сперва в Кремле загорелся один сарай, потом второй, из-за сильного ветра искры перекинулись на Никольскую, в Китай-город, и пошел бушевать огонь по всей Москве.

Падали головешки, летели искры, вспыхивали деревянные крыши. Люди лили воду из бочек, забрасывали огонь снегом, но не могли справиться. Петр сам тушил огонь, носился по Кремлю, метал громы и молнии, почерневший, как головешка.

И тут – будто злая десница опустилась – вспыхнул огонь в царевичевых комнатах. Алексей, его бабки и мамки оказались в огне – страх, что сделалось! И только благодаря Петру, его расторопности их удалось спасти…

Огонь переметнулся и на Воздвиженку, охватив не только монастырь, бывший там, но и новое строение Бориса Петровича. Дом сгорел до фундамента. Тяжело пережил ту потерю фельдмаршал…

Так великой печалью закончилось то великое празднество – в иных боях со шведами не теряли столько людей, сколько на том пепелище. После долго еще судачили в зачумленной Москве про царя и его проделки, а бабки да мамки при царевиче называли его не иначе как антихристом, и сын стал повторять это имя.

В мрачности отправлялся Шереметев в обратный путь под Нарву. Оборачивался на столицу – дымящуюся, красноватую, освещенную желтым солнцем…

Однако слишком далеко унесло Бориса Петровича то воспоминание. Ведь начал-то он с грабителей, «злонамеренников». Это с ними он встретился близ Торжка на узкой дороге, И встреча та чуть не стоила ему жизни.

«Злонамеренники»

Было это годом ранее, тоже зимним днем, в самом начале Поста. Выехал фельдмаршал из столицы ранним утром, а утро было – как поздний вечер, небо заволоченное, смурное…

Позади остался Китай-город, Моховая, миновали Замоскворечье. На повороте сани еще зацепились за тумбу, приостановились, в оконце он увидал торговые мясные ряды – кроваво-красные потроха, головы, туши и… Эта «пузатая сатана» словно преследовала его, прямо перед глазами торчала огромная свиная голова, чисто опаленная, желтая, с прищуренными глазами, с сатанинской ухмылкой. Сразу всплыла шведская лавка в Мариенбурге, пьяный грабитель. Афоня еще ткнул пальцем: «Гляди-ка, как живая!»

За Калужской заставой жгли костры, алые отблески прыгали на снегу, в свете их грелись какие-то люди, видно, бродяги.

Миновали заставу – и очутились в полной, кромешной тьме; будто Иона в чреве кита, чувствовал себя Борис Петрович.

Ни огней, ни месяца, ни звезд, только фонарь у извозчика.

Кони идут ходко, полны утренней свежести. Что-то поет-напевает Афоня. Под копытами звенит снежный наст. В щели кожаного покрытия кареты задувает ветер…

Задремал Борис Петрович. А проснулся, выглянул – край неба сверкает, словно начищенный медный таз, множество звезд – что поле, усыпанное зернами, не оторвать глаз. Небо всегда взывало не к будущему, а к прошлому, к дальним предкам, воспоминаниям о забытых временах, о странностях… Вот две звезды понеслись куда-то вниз, и выплыли былые годы…

Вот так же, старики сказывали, падали звезды в Смуту, как снег падали, не к добру это, – и опустел Рюриков трон, и пошли самозванцы, один, второй… А третий был (жила в семье такая молва) Лаврентий, сын Елены Шереметевой и сына Ивана Грозного, того самого, убитого в припадке гнева неистовым царем… А того раньше, в 1441 году, в Москве случилось трясение земли, кровати, сундуки ходуном по полу ходили. И тоже, сказывали, перед тем звезды как снег падали…

Мороз между тем трещал, воздух звенел хрусталями. Дорога шла гладкая, ровная, как все российские дороги в эту пору… «И отчего это сопровождают нас чудеса да войны? – думал Борис Петрович. – Характер вроде у людей тихий, мирный, а поди ж ты: всё чародейства да войны. Уж не к тому ли, чтоб разнообразить сии дороги, ландшафты ровные?.. И вот что еще худо – злодейства и козни вокруг главных людей. Завистники да наушники рассорили внука Дмитрия Донского с Шемякою – вышла у них драка, Василий отправился в Троицкую обитель на моление, а Шемяка послал своих людей, спрятав их в санях под рогожами; ворвались в обитель, раздели бояр и пустили голыми, а Василия тайно увезли и выкололи глаза… Экие дикие жестокости! Впрочем, не менее их и у Карлов „европейских“. Беды идут от приближенных и соперничества их. Взять того же Сильвестра. Был товарищем, другом Грозного, призывал к смирению, а придворные лицемеры нашептали царю, что пора, мол, своей волею управлять, и сослан был Сильвестр в Соловецкую обитель… Слаба человеческая порода, властен над нею дьявол…»

Однозвучно звенел колокольчик, тянули песню ямщики, лошади шли без устали. Эх, кони, верные мои кони! Что бы я без вас делал! Версты на Руси длинные, немерянные, без коней – смерть. От пространств этих необъятных многие беды происходят. Живут люди в далеких краях, не ведая друг о друге, до большого начальства скакать не доскакать. Оттого им местный голова, наместник, воевода – как царь. А ежели он глуп?.. Народ – что дети, простота да наивность, и в вечном страхе обретаются, а все оттого, что не хватает умных, заботливых начальников, – вот от Шереметевых-то не бегут крестьяне.

Дорога пошла черноельником. Лес плотно придвинулся к обозу. Деревья клонились под тяжестью снегов. Черные ели – в белых тулупах, осины опускаются белыми коромыслами. Тишина. Хорошо дремлется…

И вдруг – шум, крики, ругань!

– Шнель, шнель! – раздалось.

Что за чертовщина, откуда тут немцы? Рядом стояла тройка.

– Куда прешь? Не видишь?.. Пошел с дороги! – закричал ямщик.

Встречные не думали уступать дорогу.

– Стой!.. Тойфель! – путалась русская и немецкая речь.

Ничего нельзя было понять. Откуда тут немцы? Или то шведы?..

Афанасий переругивался:

– Уходи с дороги! Не видишь, важного человека везем?

– Мы тоже важные люди, – послышалась пьяная русская речь. – Мы главные царские слуги! – Хохот, и опять: – Матросы мы, золота желаем.

– Ехайте своей дорогой! – урезонивал их Афоня. – У нас шестерня, развернуть не могём!

Но разбойники уже окружили генеральскую карету и кричали:

– Господин генерал!.. Эссен, эссен… мы голодные, ну-ка!.. Царь не кормил нас, вот барин пусть накормит!.. Потрясем кошелек… Гульден, лег гельд… давай! Нас в Воронеже не кормили.

Значит, они из Воронежа? Небось с корабельных верфей? Шереметев знал, что там жестокие порядки – много пленных, мужиков свозили туда насильно, некоторые нарочно калечили себе руки, чтобы не идти на верфи. Злы на царя, а попался им фельдмаршал – вот так история!

У кареты продолжалась ругань. Афоня закрывал собою дверцу: «Куда прешь, сатана пузатая?» Но не зря на гербе шереметевском написано: «Не ярится, но неукротим», – Шереметев сам дернул дверцу и что было сил толкнул в грудь первого стоявшего. Тот упал в снег. Другой схватил его за грудь, а третий уже вытаскивал пистолет. И прямо перед лицом Шереметева оказалась голова, похожая на свиную морду (вот наваждение), и другая – с черными усами и вырванными ноздрями. Неужто тот самый, из Мариенбурга?

– Не пощадят вас, так и знайте! Если хоть один волос падет с моей головы! – прикрикнул он.

– О-о-о! Нихт ангст!.. Форвертс, генераль! – куражились шведы.

– Не только перед царем нашим – перед Богом ответите!

– Нет тут ни твоего, ни нашего царя!

– Вас повесят, ежели вред моей жизни причините!

– А кто узнает-то? Гы-гы-гы…

И он почувствовал, как в грудь уперлось дуло пистолета. Фельдмаршал не успел ударить по руке, как раздался выстрел и… упал пыж. И в тот же миг рванули кони! – расторопный Афоня постарался.

– Э-эх! Лошадушки, родимые! Не выдайте!

Сани понеслись, и только снежная пыль взвихрилась позади…

Вот что писал про то происшествие Шереметев свату своему Головину: «Все были пьяны; они начали бить и стрелять, и пришли к моим саням, и меня из саней тащили, и я им сказывал, какой я человек… И русские никто не вступились… Сие истинно пишу, без всякого притворства. А что лаен и руган был и рубаху на мне драли – об том не упоминаюся».

Злонамеренники, разбойники, ярыги, голь кабацкая, перекатная – сколько их на Руси!.. Нищ и наг народ тот, который не старается. Царь Петр попросту говорит: «Народ наш – что вобла: ежели не побьешь – никуда не годится». Шереметев мыслит по-другому: ежели дать хороших, справных начальников, не побегут на Волгу или в степи, посулам злым верить не станут.

Лошади – ах, славные были в тот раз лошадки! – вынесли их из леса в поле, а там и к ямщицкой заставе. Может ли кто оценить дом и тепло, и свечу горящую, если он не мерз и не стыл на дороге, не трясся на российских колдобинах?.. Выбежала навстречу собака, заторопился смотритель, и уже растеклась по телу истома от предстоящего отдыха, оттаяла душа…

Астрахань

Кто вершит судьбами человека? Кому подвластны его поступки и ведомы последствия? Богу, конечно, царю, конечно… Но Шереметев полагал в тайниках своей души, что жизнь такого человека, как он, зависит лишь от него самого. Родовитые люди, которые испокон веку находятся на службе у государя, сами решают свою судьбу. Корабль российский ведет капитан – царь. Но рядом близкие люди, приближенные, они вроде как снасти корабля. Крепки снасти – крепок корабль. Ради прочности того корабля Шереметев, не любивший войны, покорил себя царскому делу, и вся-то жизнь его в боях и походах…

К 1705 году, пока воевали со шведами на Западе, выяснилось, что на Востоке поднялись волнения, – и корабль дал течь. Как ни быстро носился царь Петр по дорогам, а упустил за спиной своей бунт. Надо было спешно посылать туда кого-то из сподвижников. Меншикова, Апраксина не пошлешь, зато Шереметев – набольший боярин, уважаем, к старорежимникам ближе, и в армии авторитет имеет.

Узнав о таком царском решении, фельдмаршал чуть не слег от огорчения. К тому же растолковал сие по-своему: в немилость попал к государю, должно, из-за последних их пререканий. В недавнее время Петр дал приказ: спешно, «не причитая», осадить город Дерпт; Шереметев же, ссылаясь на неполадки в армии, недостаток фуража, хлеба, отговаривался. Тогда Петр сам прибыл в Дерпт, нашел, что осадные работы ведутся худо, все переделал, высказал недовольство его медлительностью и своеволием. Да, бывало, что в ответ на требование государя Борис Петрович отвечал заносчиво. Например, в Польше: «По указу твоему, государь, в поход собираюсь и как могу скоро, так и пойду». Не мог он двинуться, ежели люди и лошади не в порядке, – объяснял царю, что «от тесноты завелись великие скорби», что «обидимы многие», боялся, как бы офицеры «не покорыстовали и солдаты бы не оголодовали». Петра это злило, говорили даже, что обзывал он его «русским медведем». Да, правильно упреждал его брат Владимир: «Ослабу своим людям дашь – немилость царскую иметь будешь…»

Вот и случилось, пришел указ: «Генерал-фельдмаршалу немедля собирать людей и отправляться на Волгу».

«Немедля, скорее, поспешай» – всё те же слова. «А может, за то время бунт и сам утихнет?» – размышлял Борис Петрович и не спеша готовился к отъезду из Москвы. Целых два месяца снаряжал солдат, собирал рекрутов, оружие, обмундирование.

В те дни как-то сидели они с царевичем Алексеем и вели разговор о царе, о вере православной, о Петровых новшествах. Алексей был взволнован:

– Слыхал, Борис Петрович, кирку лютеранскую велено строить в Москве?

– Благое дело, – сказал Шереметев, – сколько пленных шведов теперь поселилось у нас. Надобно и им молиться.

– Да? А духовник мой сказывал, что в Европах нету ни единой православной храмины, значит, и нам не надобно.

– Одними пушками воевать прикажешь? Россия – страна великая, всем место найдется, сила ее – в мире, добре да согласии с разными человеками. Или желаешь ты, чтобы мы, как иные раскольники, врывались в храмы, били попов, выбрасывали иконы?

Царевич упорствовал, замолчал, а потом опять обрушился на чужеземные нововведения:

– Волки не могут начальствовать над овцами! А иноземцы все яко волки.

– Да как же? Ведь в Европе дело-то идет лучше, чем у нас, отчего же не позаимствовать?

– А вот в Воронеже, – горячился царевич (опять этот Воронеж!), – отец Митрофан, сказывают, явился в царские палаты, а там – штуки грудные, Бахус этот поганый… И музыку немецкую в ящике играют.

Тут Шереметев согласился с Алексеем: мол, правильно, что отец Митрофан не пошел в дом, где стояли «грудные штуки» – языческие скульптуры, да только ведь слыхал он, что Петр послушался Митрофана и убрал их…

Не имел он права вести с сыном разговоры против отца, но и сам в те дни ох как сердит был на царя! Сражаться с турками, с Карлом, со Шлиппенбахом – одно, но отправляться на Волгу воевать против своих, российских, – истинное наказание. Петр писал в начале сентября 1705 года, чтобы через две недели полки его были в Казани, но фельдмаршал прибыл в Нижний в ноябре, а в Казанскую землю явился только в конце месяца.

Тут он встретился с башкирцами, выслушал их челобитные. Жаловались они на великие поборы (еще бы! – с Карлом без денег не навоюешь), на притеснения воевод. Оказалось, что некоторых воевод они посадили в остроги, а зачинщики скрылись в степях. Шереметев, по своему обыкновению, собрал главных людей и принялся их увещевать, прося «отстать от своих шалостей». А затем велел написать челобитную на имя государя, мол, передаст, а тот все рассудит.

Слова его возымели действие, и постепенно уфимцы и башкиры «почали быть в послушании и покорности и подати платить». Однако тут оказались другие недовольные – русские начальники: почему боярин «оказует иноверцам ослабу»? Почему от лодырей и злодеев берет челобитную?

А зараза буйства и злонамеренности уже бушевала по всей Волге. Командующий экспедиционным корпусом Шереметев отправился вниз по реке. Смешалось всё – казаки, башкирцы, калмыки, стрельцы, раскольники – и «гуляли нався»!

Раскольники грозили царю-нехристю, разносили слух, что юродивому явился во сне Христос и вещал, что пришла пора покарать царя. И опять эти несуразные гневы по поводу русской бороды и коротких немецких кафтанов. «Режьте наши головы, оставьте наши бороды», – твердили сосланные стрелецкие начальники.

– Образ Божий не в бороде, а в душе, – увещевал Шереметев. Он даже рассказал случай, бывший с его сродником Матвеем, как повстречали благословить, однако тот наотрез отказался из-за того, что юноша был обрит. Между тем миновало время, вырос Матвей и стал самым мирным православным человеком…

Казалось, Петр уже расправился со стрельцами, многие из них сосланы были в астраханские края, но те не угомонились: писали челобитные на немцев, поминали Милославских, мол, взойдут еще их семена. Хуже всего, что тут, как когда-то в Москве, нашлись разбойники, которые, выдавая себя за шереметевских людей, нападали на стрельцов и возбуждали население. «Сарынь на кичку!» – кричали разбойники, гуляли по Волге, и никто не желал работать.

И тут случилось то, что редко бывало с фельдмаршалом: терпение его кончилось, он рассвирепел! Если в детстве бабушка называла его медвежонком за «увальчивость», то, став генералом, он мог иной раз так взъяриться, что делался неузнаваем, и тогда кругом шептались: «Медведь свирепеет».

К сожалению, случилось это не ко времени: как раз тогда, когда царь, желая мирного решения астраханских дел, послал грамоту, в которой обещал астраханцам прощение грехов, если они «отстанут от задуманного». Шереметев же, явившись под Астрахань, стал действовать жестко, чем вызвал новое возмущение.

Началась пальба, подожгли слободку, завалили вход в город – чем ответить фельдмаршалу? Он пушками стал прокладывать дорогу, повергнув город в ужас и смятение. Когда полк его наконец с саблями наголо вошел в город, то астраханцы легли ниц на землю, повставали все на колени – от Вознесенских ворот до самого Кремля.

Начались допросы, разбирательства. Теперь фельдмаршал проявлял себя как «желатель мира». Были перевыбраны стрелецкие начальники. Около 200 человек отправлено в Москву, к Ромодановскому, еще более – в Петербург, на строительство, «заглаживать свои вины»…

Тяжко далось то подавление мятежа Шереметеву. Однако нестерпимо сделалось его душе, когда узнал, что Петр послал к нему «своего человека», «соглядатая». Сержант по фамилии Щепотьев – комиссаром! – и должен держать фельдмаршала «в железы»! Это окончательно «утягчило» сердце Бориса Петровича. Верой и правдой служил государю, никогда, ни единого разу (как другие) не был замешан в казнокрадстве – и ему не доверять! Теперь царские указы шли в двух экземплярах, и Шереметев должен согласовывать действия свои со Щепотьевым. Оскорблен, уязвлен был Борис Петрович безмерно.

Согласовывать распоряжения, покоряться сему хоть и храброму, но грубому человеку? Борис Петрович всеми возможными способами избегал с ним встреч. Хозяйственных, воинских дел множество, но не со Щепотьевым, а лишь с братом Владимиром надобно их осмысливать.

Государю нужны корабельные сосны, которыми полны камские берега? Шереметевы отправят баржи. Купить лошадей для армии? – тут они дешевы, и уже готово пополнение для кавалерии. Хлебные запасы тоже посылает в столицу. В Москву в те месяцы то и дело идут фельдмаршаловы донесения:

«Донских казаков, которые были на Царицыне, между которыми были слова, что-де драться нам не за что, отпустил я в домы…»

«Солдаты набраны в рекруты – в Казани 600, в Синбирску – 120…»

«Жалованье определил я солдатам 5 рублев в месяц, если же будет скудно, то чинить по рассмотрению…»

Время шло, мысли давно и неотступно тянулись к Москве, омерзело жить под наблюдением Щепотьева, дума была одна: как выбраться отсюда? Борис Петрович писал Головину, свату своему, просил присмотреть за «домишком», «людишек его не оставить». Головин – светлая голова, царский министр, – может, избавит его от сей каторги? О Щепотьеве ему сообщал: «Как пришел в свой двор, Щепотьев говорил во весь народ, что прислан за мною смотреть, что станет доносить, чтобы я во всем его слушался… Живу, как в крымском полону… Подай помощи, чтобы взять меня в Москву!» «Федор Алексеевич, милостивец! Прошу твоей ко мне милости. Михаил Щепотьев ракеты денно и нощно пускает, опасно, чтоб город не выжег… Всенародно говорит, что хочет меня государю огласить, не знаю чем…»

Разбирать тяжбы, воевать со своими, иметь дело с хитрыми и жадными воеводами, иметь под боком соглядатая – как все это надоело! «Медведь» не мог себя сдерживать и пошел на последнее – на хитрость, стал жаловаться на хворобы, дабы вызвать сочувствие, мол, «пришла болезнь ножная: не могу ходить ни в сапогах, ни в башмаках, а лечиться не у кого»…

И наконец-то! – явился царский указ: возвращаться фельдмаршалу Шереметеву назад, и «как можно наискорее». Слава Богу!

Петр умел тайными чувствами угадывать настроения своих подданных. Видно, понял, как измучен, обижен Шереметев, и решил его щедро наградить. Если бы только грамоту дал о славном завершении экспедиции, если бы только положил самое высокое жалованье (семь тысяч рублей), но еще пожаловал 2400 крестьянских дворов в Ярославском уезде!.. Ах, государь, всемилостивец! И все же года два еще держал на него обиду Борис Петрович…

Баталии, то бишь сражения. Полтава

Итак, граф снова на российском корабле, и капитан Петр ведет корабль через бурные воды, хотя в море их человеческих отношений чувствовался «отлив». Паруса корабля снова натянуты, несет попутный ветер, и в пути встречаются шумные гавани: битвы 1707, 1708, 1709 годов…

Первая не столь велика – при Головчино, вторая – важная, при Лесной, а третья, главная виктория – Полтава: Петр вынашивал ее десять лет.

Головчино же – как хворый ребенок. Шведов и русских разделяла речка Бабич, ничтожная речонка с топкими берегами. Шереметев – на взгорке, у леса, напротив – Карл, генерал его Реншельд. Внизу у оврага – Репнин, за ним – Гольц, с правого фланга храбрый Михаил Голицын. Куда двинется Карл, думали-гадали на военном совете: встречь Голицыну или Гольцу? Меншиков опаздывал (небось танцевал у Радзивилла?). С неба лило, гремело всю ночь… Кому, кроме Карла, могло прийти в голову в такую непогоду да еще ночью устраивать баталии? Но Реншельд выстроил полки, соорудил ночью понтонный мост, двинул артиллерию, лошадей – и высадился в самом болотистом месте, у Репнина, где его никто не ждал.

Хитроумный мальчишка Карл опять обошел старого вояку! Тем же внезапным маневром, что и под Нарвой: там был буран, тут – дождь. Фельдмаршалу все же удалось вывести войска из-под удара. Однако Петр снова был на него зол. Правда, положение спасти помог Шафиров – он написал Петру, что русские не добивались у Головчина победы, что «ретирада добрым порядком» была учинена, пушки неприятеля в болоте засели, путь Карлу все же не был открыт.

Петр не послушал тех объяснений и отписал: генералы под Головчином, должно, так «перелаялись, что швед, почитай, всех поодиночке перебил», одно хорошо – увели войска вовремя. «Нет, рано нам еще генеральные баталии разыгрывать!» – заключил он.

Но… Но баталия генеральная уже готовилась. Войско Карла XII приходило во все более плачевное состояние, ведя изнурительные походы по безлюдной, опустошенной земле. Солдаты голодали, срывали колосья ржи, мололи их между камнями и пекли лепешки. Мучились болезнями, а лечение какое? Три доктора: доктор водка, доктор чеснок и доктор смерть. Генерал Левенгаупт был смел и храбр, однако «один солдат – еще не полк».

Второй баталией – при Лесной – командовал сам Петр. 27 сентября он настиг Левенгаупта, и весь день 28-го числа там шел кровавый бой. Если раньше русские брали лишь числом, количеством, то теперь силы были равные, а потери шведов даже превысили русские потери… Карл впервые всерьез приуныл.

Петр жаждал виктории, и он ее, наконец, получил. Раньше казалось, что идет соревнование двух королей, игра, теперь сделалось ясно, что победа нужна государю для того, чтобы вывести свой народ из униженного состояния. Карл называл русских свиньями, лентяями, варварами, Петр хотел им дать чувство собственного достоинства. И шутил: у русских медали о двух сторонах, на одной – умаление себя, мол, куда уж нам со свиным рылом, на другой – самолюбивое зазнайство (мы и сами с усами, не нужен нам никто); он хотел каждому дать по ордену Достоинства…

Петр, меткий на слова, говаривал: ежели Бог церковь возводит, то не успеет он оглянуться, как дьявол уже в алтарь пробрался. Таким дьяволом в год Полтавы стал Мазепа. С самого начала царствования Петра пользовался он особым расположением. Когда же шведы приблизились к Малороссии, Мазепа повел тайные переговоры с Карлом, но Петр и тут (вот уж истинно обольстителен дьявол!) не хотел верить. Пострадали многие невинные люди, прежде чем Петр поверил в измену Мазепы, лишь после того в Успенском соборе возгласили ему проклятие.

Карл между тем рассылал по Малороссии манифесты о том, что храбрые казаки свергли московское иго. Лев, что красовался на знамени Карла, двигался западными окраинами России; ранее он вступил в союз с Польшей, теперь к нему примкнул Мазепа, к тому же Карл был уверен в поддержке Турции, которая тоже высматривала кусок лакомого российского пирога…

– Что надобно делать нам, чтобы не давать покоя шведскому льву? – спрашивал Петр.

Шереметев придерживался прежней тактики: собирать небольшие группы, устраивать засады, кусать, наносить удары – и мигом исчезать, маневрируя конницей.

– А что надобно делать, чтобы брат мой Карл не понял главного нашего направления?

Не признававший риска, азарта, Шереметев отвечал: исподволь манежить неприятеля, томить его и терпеливо строить редуты в разных направлениях. В те дни между царем и фельдмаршалом укреплялось единодушие, возвращалось прежнее благорасположение.

Карл же в одной из коротких схваток тогда был ранен, и теперь его возили на носилках, закрепленных между двумя лошадьми. Окруженный верными солдатами-драбантами, он появлялся пред полками, горделиво объезжал армию, вешал ордена и знаки различия. И все же знавшие его чувствовали: нервы Карла XII сдают, его сбивают российские просторы, он слишком торопится с главной битвой.

Генеральная баталия близилась. Наступило 25 июня 1709 года.

В этот день, с раннего утра до вечера, не слезая с коня, Петр объезжал армию, все 24 полка. В каждом произнес горячие, воодушевляющие слова. В сопровождении командиров, в том числе Брюса и Михаила Шереметева, направился к артиллерии.

– Готовы ли вы к великой битве с королем Карлом? Не напугают ли вас его пушки да мортиры?.. – Черные глаза его сверкали.

Ночью состоялся военный совет. А в пятом часу утра царь был в ставке Шереметева. Услышал новость: «Изменщик убежал к шведам, знает, где стоит наш полк новобранцев, и непременно сообщит о том Карлу…»

– Какие на том полку мундиры?

– Серые. Ведано тебе, Петр, что привел их сын твой Алексей Петрович.

– Переодеть их в мундиры опытных нижегородских солдат и поставить на иную позицию.

Осмотрел шереметевскую конницу, пехоту.

– Зело благодарен вам, господин фельдмаршал! Прошу Господа Бога, дабы сподобил меня на пиршество победное, и вас хочу видеть в здравии и радости!

Воодушевленное лицо, горящие глаза, сила его передавалась солдатам, вселяя в них веру и волю.

26 июня пополудни, проведя смотр армии, отметив просчеты, уточнив расположения, потребовал: «Гвардейским штабам и обер-офицерам быть пред себя!» И обратился со словами:

– Карл похваляется разделить наше государство на малые княжества. Сим оскорбил он народные чувства. Дадим ли мы торжествовать ему?.. Готовым быть всем с сей минуты к виктории великой! Командующим артиллерией назначаю Брюса! Командовать конницей поручаю Меншикову! Верховным главнокомандующим пехоты – фельдмаршала Шереметева!.. Уповаю на вас! С Богом!

26-го числа русский перебежчик сообщил шведам, что завтра Петр ждет подкрепление с Урала – 20 тысяч. Карл от этого сообщения «пришел в великую робость, долго ходил безгласен, и оттого наипаче нога его в болезни умножилась».

И, опасаясь того подкрепления, по прошествии бессонной ночи Карл решил выступить раньше.

…Было серое мглистое утро, когда шведы подобрались к главным русским силам. Однако конный постовой Меншикова обнаружил неприятеля, русские быстро пришли в готовность и отбили шведов, забрав много знамен и пушек. Это сбило Карла, однако он снова бросился в наступление. Шведы побежали к русским редутам, только везде натыкались на мощные укрепления – Шереметев самолично проверял высоту и глубину редутов. Всюду били пушки, летели ядра, пороховой дым окутывал равнину. В девять часов утра силы неприятеля уже иссякли, и битва за редуты кончилась. Наступило затишье…

В шатре у Петра собрались генералы и командиры с Шереметевым во главе – теперь надлежало в дело вступать пехоте. 27 полков, сотни тысяч людей! На земле людей – что звезд на небе…

– Ежели Карл узнает, что у нас много полков, пойдет наубег! – сказал Петр. – Надобно часть полков отвести в резерв.

Шереметев не согласен, он, как всегда, за то, чтобы брать массой, его поддерживают, но решает Петр. Когда объявляют о резерве, никто не желает уходить с позиций, солдаты рвутся в бой.

Удаляясь из ставки, Петр обнял Шереметева и торжественно возгласил:

– Господин фельдмаршал! Назначаю вас главнокомандующим! Вручаю вам мою армию, извольте командовать баталией! И ожидать неприятеля на сем месте! С Богом! – И помчался к своей дивизии.

…Солнце поднялось высоко, когда после утренней атаки и короткого перерыва началась вторая, настоящая битва. Как и ожидалось, шведы бросили своих солдат туда, где был полк новобранцев в серых мундирах, но напоролись на жгучее сопротивление опытных солдат…

Заиграли трубы, барабаны, литавры, а громче всех – мортиры и пушки: в дело вступила артиллерия; круглые пахучие ядра прорезали дымный воздух… Шереметев у своего шатра наблюдает за ходом битвы, посылает гонцов, принимает донесения, отдает приказания. Дым, грохот, чернота, шум, крики. Пехота – как птица, а крылья ее – два конных полка… Где преображенцы, семеновцы? Где шведы, русские? Смешалось все.

Рукопашный бой уже кипит в лощине.

Пришло донесение, что в носилки Карла попало ядро, а драбанты его перебиты. Шереметев мчится следом, офицеры его гонятся за Карлом. Но тот исчез, как сквозь землю… Взяли только лошадь Карла да седло со знаком королевского льва.

Нарушая правила, фельдмаршал покидает свой пост, и могучая фигура его с саблей в руке устремляется на зазевавшегося шведа. Поблизости падает бомба, пороховой дым окутывает все вокруг. Шереметев падает, отброшенный взрывной волной. Мундир его осколком, будто ножом, прорезан, и сам он не чувствует, что контужен…

А тем временем Петр, увидав, что целым девяти полкам грозит оказаться отрезанными, что всё теперь зависит от этой минуты, мчится наперерез шведам! Успел – и повернул баталию! Платой за то была простреленная его шляпа, погнутый крест на груди и убитый конь…

Долго рассеивался дым над Полтавским полем. Долго подбирали раненых, еще дольше хоронили убитых, и мешались следы победы и горя…

Затем Петр призвал к себе генералов и командиров. Прибыли Меншиков, Брюс, Шереметевы… Петр (великий режиссер!) преклонял перед каждым из них колено, опускал меч, обагренный кровью, благодарил и целовал каждого.

Привели шведских пленных – принца Вюртембургского, Шлиппенбаха, Такельберга, Реншельда. Те бросали шпаги, склоняли знамена и становились на колени… Затем в шатре устроен был обед, на который были приглашены и шведы. Церемонно поклонился Петр пленным, широко улыбнулся (что это была за улыбка! – в ней и радость, и великодушие, и снисхождение, и коварство) и обратился с такими словами:

– Вчерашний день… брат мой Карл… просил вас, сподвижников своих верных, в шатры мои… на обед. А сам обещал быть хозяином на том обеде… Но не выполнил Карл свое слово, и теперь я пригласил вас и прошу отобедать…

Налив бокалы вина, сказал знатным пленникам:

– Выпить желаю за учителей, кои учили меня воинскому искусству!

– Кто же эти учители, ваше величество? – спросил Реншельд.

– Вы, господа шведы!

– Хорошо же вы отблагодарили своих учителей, – кланяясь, отвечал генерал.

Вчерашние смертельные враги, неприятели сидели за столом, полным яств, и не было в речах и лицах их вражды и ненависти. Шереметев же после контузии пребывал в каком-то чаду – голова гудела, слабость в теле. Однако пропустить исторический пир побежденных и победителей не мог. Более того, сказал тост:

– Победа любезна нашему сердцу, мы устояли и рады тому, господа генералы, но наипаче всех побед дорог нам мир… Сие государь наш сказывает, о сем и мы, слуги его, ответствуем…

Над Полтавским полем опустилась черная южная ночь. Мертвым сном спал фельдмаршал. А утром вышел из красного шатра с восходом солнца. По небу разлита была нежная, розоватая чистота – будто и не было грохота битвы, будто не почернела земля от пролитой крови. Однако еще не успел подумать про золотые июньские дни, как вдруг, сделав вниз несколько шагов, почувствовал острый, жуткий запах. Запах тот шел из лощины, где захоронены были тысячи убитых. Закопали их неглубоко, дни стояли жаркие, и смрад вырывался из земли. Шереметева закачало, он ухватился за край шатра и чуть не упал…

Спустя пять месяцев Россия, обе ее столицы, старая и новая, торжественно праздновали победу.

Семь триумфальных ворот было сооружено в Москве. Через них въезжали победители, через них шли и шведские генералы. На одних воротах нарисовано было солнце и колесница, на которой во весь рост изображен царь Петр. На других – знаки Зодиака: рак и лев, означавшие, что шведский лев, придя в Россию, раком пятился назад… На третьих – разрисованная Москва, облака и на орле царевич Алексей, посылающий против шведского льва свое нижегородское войско. Москва изукрашена аллегориями, а городские старожилы дивовались, почесывая в затылках и не разумея, что есть аллегория.

Три дня кряду сверкали фейерверки. В самый день торжества пришло еще одно радостное известие: государыня Екатерина разрешилась от бремени и родила дочь, названную Елизаветой. «Дочь Полтавской виктории, и суждено ей счастливое царствование!» – возглашали торжественно.

Достоинство московских жителей, которым озабочен был Петр, похоже, восстановилось, а царские недоброжелатели приумолкли. Царевич Алексей и сестра его Наталья также устроили в своих резиденциях приемы, на улицах выставили бочки с вином и пивом, с медом и сбитнями, и колокольный звон не умолкал по Москве семь дней…

«Поспешай, Боярд!»

«Жизнь – что дорога со взгорками, и с горы на гору, с горы на гору, – думал Шереметев. – А еще она, как день земной: утро рассветное – молодость, беззаботность, полдень – пора удач, а как перевалило за середину дня – готовься к непогоде, а там, глядишь, и мрак, ночь, конец…»

Два дня всего отдыхал фельдмаршал после Полтавы, а уж новый приказ Петра: «Добывать Ригу!» А Рига – не Украина. Местность голая, есть нечего, болезни, голод… А ему – идти, делать осаду.

К той беде прилепилась новая, пострашнее: началась чума. И уж не осадой, не пушками и мортирами заниматься надо, а карантинами да заставами, дорогами перегороженными да можжевеловыми кострами. Только можжевеловый огонь и помогал, им окуривали и людей и письма, которые писались.

Чума косила и осажденных и осаждающих, кажется, не хватало живых, чтобы хоронить мертвых. Целых три месяца длился этот ад.

В конце концов Рига капитулировала. Получив сие известие, Петр несказанно обрадовался, назвал ее «второй Полтавой». Шереметева встречали в Риге с почестями, с подобающей торжественностью. Да только мало его то радовало, более утомление да сокрушение о случившихся смертях испытывал… И знал, что день-два, и жди нового указа царя. Так и случилось: велено сперва ехать в Польшу, а потом – скорее! – на юг, к туркам.

Ох и злая та была дорога 1711 года! Сперва на санях, потом в коляске, затем в лодке (реки разлились). На Днестре велено быть спешно, в мае, и не жаловаться, что армия утомлена, что не хватает провианту – ведь 40 тысяч людей надо кормить, а край разорен. К тому же жара несносная и саранча…

И все же, превозмогая себя, подбадривая солдат, в июне того рокового, поворотного года Шереметев достиг реки Прут. Царь торопил: у турков-османов скрывался враг его Карл. Однако война та была не подготовлена, внезапна, нелепа – и Петр, кажется, впервые за всю жизнь растерялся. Он чуть не попал в мышеловку, в плен. Чтобы избежать сего, соглашался на любые условия, готов даже отдать туркам с таким трудом завоеванные Азов и Таганрог. И обещал. Но турки, не доверяя ему, потребовали заложников, причем из самых главных людей, Шафирова и Михаила Шереметева. Не задумываясь, Петр согласился. А каково Борису Петровичу отдавать единственного сына, наследника, сподвижника?

Около двух лет просидели заложники в Семибашенной крепости в Стамбуле. Все это время велись долгие, изматывающие переговоры, и царь не спешил. Когда же истек срок и пленники возвращались домой, Михаил, единственный его сын, надежда, опора, скончался. Мертвым препровожден был он в Киев и погребен там в Печерской обители.

В те дни Борис Петрович писал Апраксину: «Государь мой, Федор Матвеевич! При сей оказии вашему высокографскому сиятельству, за самою моею претяжкою сердечною болезнью, донести не имею, кроме того, что при старости моей сущее несчастие постигло, ибо соизволением Всевышнего сын мой Михаил умер в пути от Измайлова к Бендеру сентября 23-го числа… от сердечной болезни едва дыхание во мне содержится, и зело опасаются, дабы внезапно меня, грешника, смерть не постигла, понеже все мои составы ослабли и владеть не могу…»

Всего несколько лет назад скончалась любимая жена Евдокия, урожденная Чирикова (с братом ее воевали вместе); обручился с ней Шереметев семнадцати лет, по страстной любви. Характер ее горячий, нервический передался и Михаилу (оттого-то и любил, должно, его так отец), он был отчаянно храбр в боях, зато от неудач надолго впадал в тоску…

Тогда – жена, теперь – сын, самые дорогие люди покинули сей мир. Опустел дом души Бориса Петровича, и потерял он вкус к жизни. Стал мечтать о тихой пристани, о монастыре. Уйти бы туда, в родной Киев, найти покой душе и телу, порвать тяжкие узы, кандалы, связывающие с государем…

Но… случилось после того, что еще крепче переплелись судьбы царя и фельдмаршала, соединились в новом витке. На этот раз причиной была… женщина. «Как, лучшего моего солдата – и в монастырь? – вскричал Петр, узнав о прошении графа. – Не бывать тому!» И задумал женить Бориса Петровича. Причем, по старинному обычаю, он призвал к себе во дворец, рассадив в разных комнатах знатных женщин, и велел выбирать Шереметеву, какая понравится. Что оставалось делать? Выбор пал на Анну Петровну, вдову Льва Кирилловича Нарышкина, дяди Петра. «Теперь мы с тобой, Борис Петрович, сродники», – сказал царь.

На тридцать лет была моложе Анна, у нее две дочери, «Львовны». Однако – слава царю и Богу! – полюбился граф Анне Петровне. То ли своей моложавостью, силой, то ли известностью, и пришло к нему нежданное счастье, вторая молодость. Супруга почитала его, с гордостью говорила, что муж ее – самый важный человек в стране, что солдаты его любят, а народ обожает, что, где бы ни был, всюду он великолепен и наслаждается здоровою старостью своей и почестями, а благородство его, воспитанность и любезность всем известны.

Однако то была лишь одна сторона дела, а другая открылась позднее: в отношении царя к Анне стало проскальзывать что-то резкое, грубоватое. Злые светские языки донесли графу, что была в молодости Анна Петровна в веселой компании царя, что, хотя и приходится ему тетушкой, вел себя с нею он отнюдь не как племянник. Хуже всего, что, когда родился первенец, Петр намекнул в письме Борису Петровичу: от тебя ли тот ребенок? Вновь оскорбление нанес государь, и опять оправдывался и терпел обиду фельдмаршал… Анна же стала избегать царских приемов, встреч с государем, а когда заходила о нем речь, поджимала губы и выходила из комнаты…

Да, нерасторжимыми оказались связи царя и фельдмаршала даже «в женском деле». Одно дело – Анна Петровна, иное – сама государыня Екатерина, бывшая Марта Скавронская. Ведь это он, фельдмаршал, взял ее в плен в Мариенбурге, у пастора Глюка, и стала она жить у фельдмаршала – гадали все, в какой роли? – только Шереметев о том никому не докладывал.

Меншиков разными посулами выманил ее, а потом подарил Петру. Царь приглянулся ей, и стала она его полюбовницей, а потом супругой надежной и возымела на государя влияние.

Петр, Шереметев, Меншиков, Екатерина – все тайными узами связаны, хотя никогда о том не говорили, но помнили! Впрочем, царь более доверия проявлял к «мин херцу» – сердечному другу, Меншикову, чем к Шереметеву. Чем уж он заслужил его расположение? Остер умом и языком, сообразителен, однако… Ох, Александр Данилыч, много с тобой пройдено дорог, да только все в колдобинах. Не ведаешь еще ты тяжести власти, богатства. Не знаешь, что кто скоро на гору взбирается – тому высоко падать. Не ведаешь того, что только через кровь, через предков передается независимость от богатства, а власть денег коварна. Остережешься ли, безродный? Остановишься ли в излишествах, не занесешься? Как бы не кончил худо… Не рабом, а господином надобно быть у золота.

ИЗ АРХИВА С. Д. ШЕРЕМЕТЕВА

«…Во все время продолжительной службы чередовались отношения Петра к Шереметеву. Постепенно Борис Петрович перестал быть угоден Петру. Во-первых, года его уже были большие, и он не мог быть прежним неутомимым деятелем, всю жизнь не знающим покоя. Кроме того, он не мог за ним последовать в позднейших его уклонениях, как бы ни сочувствовал его первоначальным преобразованиям. Ведь на фельдмаршала много наговорено, но имя его было народно, и таковым оно осталось и для будущих поколений…»

Граф в «миланколии»

Лютовали морозы зимой 1718 года без перерыва. Воздвиженский дом топили по три раза на день: и русские печи, и голландские, и новинку заморскую – камин. Дело царевича Алексея все крутилось и раскручивалось, а Борис Петрович пребывал в великой грусти. В памяти всплыла та ночь перед Полтавой, когда Алексей прибыл с новгородским полком. Лежал, весь красный, в ознобе… Тут же приехал царь и сидел возле больного. Чтоб развлечь сына, вытачивал из деревяшки табакерку, а к утру, вручив ее, умчался к войскам…

Возле камина братья Шереметевы вели негромкую беседу. Дрожь охватывала Бориса Петровича, но не от холода, а от душевного напряжения. Еще бы! Что ни день, то известие – одно другого тревожнее.

3 февраля в царских палатах, а потом и в Успенском соборе состоялось отречение царевича Алексея.

4 февраля он отвечал на вопросные пункты государя.

5 февраля начались розыски: царевичев, кикинский, суздальский.

6 февраля Меншикову послан срочный указ взять под караул Ивана Афанасьева, человека царевича. Еще не получив ответа от Меншикова, Петр послал курьера с донесением, чтобы заподозренных прислали немедля в Москву, но не били кнутом, «дабы дорогою не занемогли».

В середине февраля «взяты на караул» генерал Долгорукий, Иван Нарышкин, брат и сестра бывшей царицы Евдокии Лопухиной, а также иные люди, жившие рядом с ней в Суздале. Скорняков-Писарев доносил из Суздаля, что царица Евдокия не носила монашеской одежды, входила в сговор с людьми недуховного звания, к тому же «жила блудно» с офицером Глебовым.

Но более всего гневен был царь Петр на Кикина – тот пытался бежать, его поймали и искали теперь пособников побега. В одном из показаний царевича упоминался киевский митрополит Кроковский, и Петр велел послать в Киев своих людей. Весть эта весьма взволновала Шереметева-старшего, ибо Иоанн Кроковский знаем был ему еще с молодых лет…

И опять ночами ворочался с боку на бок Борис Петрович, прислушивался к звукам ночи. Шорохи, писк, шуршание… Бросил кто на пол сухарь, что ли? Мыши грызут его, перекатывают? Или в короб забрались?.. А может, это мысли его грызут?..

Поутру явился Апраксин. Шереметев обрадовался – с годами Федор Матвеевич стал добродушным, любил побеседовать, вкусно поесть, к тому же обладал способностью видеть все в лучшем свете. С порога уже радостно сообщил:

– Слава Богу, царевич покаялся, а государь за чистосердечие обещался простить. Теперь уладится дело!

Борис Петрович с сомнением покачал головой. Спросил:

– Не вызывал ли тебя государь?

– Был я у него, как не быть? Разговаривали. А ты, Борис Петрович, отчего не являешься пред царски очи?

– Не был зван, – развел руками хозяин и со значением взглянул на жену.

Анна Петровна от души потчевала гостя, но взгляд мужа поняла и поспешила перевести разговор на другую тему. Стала вспоминать Головкина. Наделенная актерскими способностями, взяла четки и, изобразив важную мину, уморительно показала, как Гаврила Иванович, хитро поглядывая в сторону и перебирая четки, цедит непонятные междометия, уходя от прямого разговора. «Ни в дудочки, ни в сопелочки». Засмеялась она и отложила четки.

– Оттого что не говорят, думать не перестали… – заметил Борис Петрович. – Ведь и мы с тобой, Федор Матвеевич, не раз говаривали про Русь, мол, она не как иные страны, «на особинку»…

– Ну, мы-то с тобой мыслили, что оставить надобно русские обычаи, а порядки за границей лучше наших, их-то и взять… Да только торопиться не след.

– В том-то и дело, что не след, а жизнь царская – не Божья, она коротка, вот он и торопится. Помнишь, сказывал ты, что государь даже тебе, верному слуге, не доверяет: мол, помру я – и всё назад повернете… Что делать? – вздохнул Шереметев. – Россия – земля медленная. Все мы за Петровы реформы, пусть Европа до самого Урала простирается, однако…

Апраксин твердил свое:

– Отрекся царевич, теперь царь даст ему свободу, поселится он в деревне со своей девкой Ефросиньей – и пойдет все как надо. В Ефросинье той, говорят, он души не чает.

– Кабы деток своих Алексей так любил, как ее… – вздохнул Шереметев. – А детки у него сироты…

Зашел, конечно, разговор и о Кикине, с которым оба состояли в дружбе, вели переписку и не скрывали сочувствия к участи его. Боялись, что государь заставит их подписывать приговор Кикину, а сей тяжкий грех ой как не хотелось брать на себя ни Апраксину, ни Шереметеву.

– Петр может ногу, пораженную гангреной, своей рукой отрезать… Так же может и с человеком…

Прощаясь, гость и хозяин обнялись. Они верили друг другу, знали, что оба терпеливы без горячности, деятельны без жадности, спокойны без равнодушия…

На последние дни февраля в тот год пришлась Масленица, и солнце всю неделю с весенней игривой силой заливало московские улицы, улочки, закоулки. С одинаковым задором заглядывало оно и в княжеские палаты и сквозь слюдяные оконца ладных маленьких домиков, поставленных где как вздумается, и не было ему дела до тревог и бурь, что разыгрывались за теми окнами.

В последний день Масленицы Анна Петровна, давно уже наблюдавшая «миланколию» мужа, вошла в кабинет его с лучезарной улыбкой (будто ничего худого и не было) и пропела:

– Утро доброе, батюшка Борис Петрович!

Она стояла на пороге во всей своей красе, высокая, статная, полногрудая, темные волосы падали на плечи, большие карие глаза – будто две вишни. Особенно хорошо в ней было сочетание детской улыбки с трезвым, ясным умом. Граф хотел ответить, но она, подойдя ближе, опустила ему на колени что-то мягкое, пушистое.

– Вот! Жаловались ваша милость, что мыши скребутся, теперь не станут…

То был кот, черный, с дымчатым оттенком, белыми лапами и грудкой, и усы в стороны – хорош! Граф остался доволен, а графиня, склонившись, погладила кота и принялась уговаривать мужа ехать нынче на гулянье.

– Детей надобно побаловать, а?..

Взгляд ее упал на его руку: на ней не было кольца.

– Где же кольцо, милостивец мой? Отчего не носишь?

Кольцо, а вернее, перстень тот с камнем смарагдом подарен был царем на их помолвку, и граф не снимал его, верил в чудодейственную силу перстня, но пальцы стали распухать, с указательного он передвинул его на безымянный, потом на мизинец, а теперь и совсем снял.

– Жмет… царский подарок, – пошутил Борис Петрович. Сунул руку под подушку и вынул перстень, протянув жене: – Спрячь.

…После завтрака семейство (две дочери Анны Петровны, Львовны, и четверо маленьких Борисовичей) отправилось в домовую церковь, а потом на гулянье. Хозяин выбрал лучших коней, расписные санки, хозяйка надела Петруше боярский кафтанчик, Сереже – лисий треушок, девчонкам шубейки бархатные и всем – белые валеночки с красными узорами.

Солнце все так же ярко сияло. Заглянуло оно и сквозь венецианские стекла во дворец государя. Лучи коснулись Петра, но ничуть его не обрадовали. Царь выслушивал донесения о розысках и доклады коменданта Москвы Измайлова.

– Все ли ладно на улицах? В церквах, монастырях? Какие слухи в городе?

Комендант отвечал, что идут великие торги, блинами завален весь город; балаганы, гудошники, медведи ручные, ряженые – все как полагается. «Шереметева семейство встретил, отправились на гулянье», – неосторожно добавил Измайлов, и это задело Петра – не является к нему граф, ссылается на хворобу, однако для гулянья здоров старый хитрец.

Коснулось солнце и Преображенского дома, где обитал царевич и где сидели привезенные арестанты…

Только народу, заполнившему московские улицы, веселившемуся и объедавшемуся, ни к чему были царские дела-заботы. Он жил своей жизнью – ведь Масленица! Кровь играла, поднималась из самых глубин, целый год ждали тех дней. Провожали зиму, веселясь, а весну встречали с какой-то отчаянностью: «Хоть на час, да вскачь!» Одна жизнь кончилась, другая начинается. Обжорство – грех? Да ведь Масленица! Разгул есть грех? Да ведь Масленица! Блуд есть грех? Однако самые лучшие детки тут и случаются!

Шереметевское семейство побывало в Замоскворечье, на Воробьевых горах, накупили пряников, игрушек (за целый баул отец отдал три рубля). Всюду зазывали их откушать блинков («мои-то печены с молитвою»). Уже стало тяжко, но как откажешь? «Блин – не клин, живот не расколет!..»

Купили лубочную картинку, и смешливая Наталья водила пальцем по буквам, которых еще не ведала, и хохотала: «Аз, буки, веди, ехали медведи!..»

Медведей тоже поглядели: и медведя-гадателя (он вытаскивал предсказания), и медведя, танцующего под балалайку, и даже опьяневшего вместе с хозяином.

Борис Петрович доволен был, даже счастлив, позабыл все огорчения, когда возвращались они на Воздвиженку.

В переулке, как и велено, стояли столы, накрытые по-масленичному. Чего только тут не было! Горы пирогов, горки блинов – гречишники, черепенники, гурьевские, хлыновские, селедка, грибочки, рыбка, икорка, а для любителей – именное шереметевское блюдо – взбитые замороженные сливки!.. Десятки, если не сотни, людей толпились возле шереметевского подворья – странники, богомольцы, солдаты, посадские люди, нищие… Борис Петрович направился уже было в дом, но вдруг послышалось такое пение, что он невольно остановился и прислушался.

Запевалой оказался мужик в сером армяке, в меховой шапке с красным околышем, какие носили стрельцы. Черная борода с проседью окаймляла лицо, и сверкали синие, яркие глаза. Однако что за нос у него?.. Короткий, срезанный, без ноздрей будто. А голос – настоящая орясина[6]! Он пел о разбойнике, который много «шутил» на своем веку, а потом постучал в монастырь, чтобы покаяться в прегрешениях… Певец умолк, все увидели боярина и стали истово кланяться, приговаривая:

– Спаси Бог нашего боярина, дорогого Бориса Петровича!.. Спаси тебя Бог, батюшка наш! И деток, и супругу твою сохрани.

Шереметев повернулся к чернобородому мужику:

– Больно ладно поешь, братец! А ну еще!..

Тот блеснул синевой глаз и стал кружиться и притопывать:

На зеленом лугу – их! вох!

Потерял я дуду – их! вох!

Следом за ним пустились в пляс и другие, и скоро уже весь двор ходил ходуном. Веселая песня отскакивала от стен, от забора высокого, ударялась о крыши, вырывалась за ворота. Да и сам хозяин, и супруга его, и детки – все притопывали и кружились. Лишь денщик Афоня с недовольным видом стоял в стороне и мрачно глядел на чернобородого.

Когда же кончилась песня-пляска, мужик, встретившись с глазами Афанасия, вдруг бухнулся в ноги Шереметеву и взмолился:

– Прости меня, ваша милость! Нынче прощеный день! Больно виноват я перед тобой, прости!

– В чем? – построжал граф, но тут же подобрел. – Виноват – так покайся.

– Каюсь!

– Ну буде… прощаю! Заходи в дом – гостем будешь.

– В боярский дом ворота широки, да из него узки, – отвечал тот, поглядывая на Афоню.

– Заходи, споешь еще.

– Разве что спеть… Есть у меня песня одна особенная.

Они миновали сени, вошли в гостиную, граф расположился на диване, и – ох как запел и что запел тот пришлый человек! Каким широким неторопливым манером выводил он песню-рассказ!

Из славного из города из Пскова

Поднялся царев большой боярин…

Шереметев приосанился, на лице его отразилось волнение – мужик пел про Свейскую войну!

Не две грозные тучи на небе исходили,

Сражалися два войска тут большие,

То московское войско со шведским…

Запалила Шереметева пехота

Из мелкого ружья и из пушек.

Тут не страшный гром из тучи грянул…

Не звонкая пушка разродилась,

У боярина тут сердце разъярилось.

Не сырая мать сыра-земля расступилась,

Не синее море всколебалось,

Примыкали ружья на мушкеты…

Анна Петровна, окруженная детьми, не сводила глаз с мужа. Он вытирал слезы, не стесняясь и гадая: кто сочинил ту песню, какая добрая душа? Тот, что поет, сказал, что слыхал ее под Ливнами… Экая радость старому вояке! Растроганный граф поднялся, чтобы облобызать чернобородого, но тут просунул голову Афоня:

– Вели арестовать этого злодея! Это он! Знаю я, был он там, под Торжком! Разбойник!

Шереметев оттолкнул слугу: молчи, не может того быть! Граф так славно перенесся в былые годы и не желал слушать Афоню: какие были дни!.. А может, это тот, которому приказано вырвать ноздри в Мариенбурге? Нет, не хочет про то помнить граф, люба ему песня, и всё!.. «Запалила Шереметева пехота…» Укладываясь в постель той ночью, Борис Петрович чувствовал, как гудят от усталости колени, как затяжелело сердце, будто камень сунули за пазуху, однако тихая улыбка не сходила с лица… Мелькнула было мысль о государыне, но рядом пристроился котище – длинные усищи, замурлыкал, глаза блеснули, как два смарагда… И снова зазвучал голос былинника, и – ни шороха, ни писка мышиного, ни тараканов… Сладкий сон, впервые за долгие недели, овладел боярином…

Сломить волю подданных!

…Тем временем Петр неотлучно пребывал во дворце. Получал донесения, читал, подписывал указы. Но не утишалась смута в его душе. На кого надеяться, где взять истинных продолжателей дела его и советчиков честных? Он не терпел царедворцев-милостивцев, льстивых лгунов, не способных спорить, со всем соглашающихся, но так же не любил и упрямых, скрытных, замкнутых противников. Товарищи, истинные «единомысленники» – вот кто ему нужен!

После Масленицы, как по заказу, солнце померкло, и наступили настоящие великопостные дни: ни яркого света, ни луны, подтаивает, по ночам лед на реке воет, а облака – низкие… Подобны они потолку, который соорудили в царской зале: Петр не любил высоких потолков, и иной раз их «понижали» серыми холстами или голландским полотном с узорами.

Царь восседал на кресле, откинув маленькую голову и вытянув длинные ноги. Перед ним среди множества бумаг лежала одна главная – указ о смертной казни Кикина, Глебова, Досифея… Когда-то вьющиеся смоляные волосы царя поредели, выпрямились, париков он не терпел, усы, знаменитые свои усики, обрил. Уже несколько дней держал царь пост, а со вчерашнего дня ни маковой росинки не было во рту, пил только клюквенную воду. К началу заутрени отправился в церковь, отстоял в боковом приделе, не видимый никому. Молился. Не о своем здоровье, не о сыне Алексее и не о маленьком сыне, которого звали они с Катей «Шишечка», даже не о душе своей, которой предстояло взять на себя великие грехи.

Молился он о России. Наделенный образным мышлением, видел ее огромным цветущим лугом, на котором он, Петр, разбрасывал семена, – минуют годы, взойдут семена, реки цветов потекут по лугам, а «пчелы» (потомки, порода его) будут собирать нектар с тех цветов: всюду построят школы, фабрики, заводы, расцветут парки, театры, искусства… Разве не так же и Бог создавал свое творение? Крохотные семена, множество разных видов брошены на землю, дана жизнь – и продлены во всем многообразии сущности их. Ишь куда метнул! – сравнил себя с Богом, греховно! Однако сходно. Беда только: государь российский не вечен, сколько раз уж курносая толкалась в его палаты – у Лефорта сжечь хотели, чары дьявольские посылали (показал то Досифей на допросе с пристрастием), лихорадка, кашель, горло, горячка мучила; одно славно – пули его не берут.

Доволен, что во вчерашний день подписал указ: послать в Сибирский край учителей, чтобы грамоте учили, – тоже доброе семя. Однако кроме семян цветущих растений надобно злые сорняки вырывать, чтобы и следа корня злодейского в земле не осталось! Оттого-то и затеял он эти розыски, оттого Преображенская изба полна злоумышленников… Замышляли они убить государя, а потом вернуть Россию на старую дорогу, с рытвинами и колдобинами. Неможно сие допустить, иначе опять крестное знамение заменит арифметику, а палец – славянскую азбуку…

Значит, надобен суд над ними и казнь, и судить дано ему, самодержцу российскому. На одной ладони – Алешкино мерзкое дело, присные и заступники, на другой – отечество, будущее его, золотой цветущий луг и пчелы, собирающие нектар знаний. Истово молился в то утро царь в полумраке бокового придела, не узнанный никем, одинокий. И страшно стало ему: показалось, что на глазах почернела икона… И опять молился, чтобы помог Господь справить человеческий суд.

Ничего, кроме презрения и смерти, не достоин Кикин! Доверял ему царь, как себе, а оказался тот самым подлым изменщиком, хитрил, увлекал слабовольного Алешку побегом… Глебов – иное дело: отставной майор в Суздале фаворитом был у царицы Евдокии, а раз так, значит, замышлял супротив царя злодейство, желая посадить ее на трон. Хоть и отрицает сие и ни единым словом не выдает царицу. Еще Досифей – священник – он «силой духовного прозрения» посылал царю смерть, значит – злодей.

Днями еще с одним священником виделся Петр, с митрополитом Коломенским: принес тот с собой икону древнего письма – мол, праведная та икона, не то что изделия нового иконописца Ушакова, и говорит: «Помолись на нее, государь, за невинных подданных своих помолись». Петр накричал на него: «Думаешь, я Бога и Пресвятую Марию не почитаю? Может, я более твоего их почитаю. Только не тебе отвечать за царское дело, а мне исполнять законы, для того посажен на трон и несу свой крест».

Все горазды учить царя, всех должен он слушать, а они? – в церквах половина батюшек грамоты не знают, книгу держат вверх ногами, об еде да питье больше думают, чем о пастве своей, вот такие и собираются вкруг старшего царевича, невежи, тетехи, старики да старухи, кликуши да юродивые…

Близился назначенный час, когда должны явиться министры и сенаторы, генералы и царедворцы, которым подписывать нынче приговор. С ними, по примеру Европы, будет держать царь совет, на свою совесть все не возьмет; знает, что одни с охотой подпишут, другие с сомнением, а кое-кто с полным нежеланием, а то и со злобой. Петр встал из-за стола и вышел в другую комнату – там, за дверьми была занавеска, из-за которой он, мерцая черными глазами, иной раз наблюдал своих приближенных. Так сделал и на этот раз.

Вот непринужденно, легко ступил на порог Ягужинский, незнатный, но умный поляк, первый кавалер на ассамблеях, прокурор, умеющий пошутить и шутками умевший изменить настроение государя. Как-то Меншикову, замешанному в казнокрадстве, Петр пригрозил низвести «в прежнее состояние», тот не растерялся: надел фартук, явился с коробом пирогов, вот, мол, я в прежнем состоянии – и Петр простил его.

Склонив голову под притолокой, вошел Головкин, «коломенская верста», сел, достав неизменные четки – успокаивает нервическую свою натуру, – скуповат, даже жаден, однако знает царскую службу… Федор Матвеевич Апраксин без парика, подстрижен «под скобку», по-купечески, старый сподвижник, когда-то лихой молодец, а теперь – льстец, милостивец… Петр Андреевич Толстой – умная голова, верная рука, извлек-таки царевича из иноземных стран… Долгорукий – честен, прям, но горяч, как все его семейство… Шафиров Петр Павлович – вице-канцлер, хитер, умен, любезен, только ростом маловат да растолстел в последнее время, – этот непременно поддержит царя. Но и у него есть грех: для родни своей теплые места припасает… А вот, тоже склонясь у притолоки, еле передвигая ноги, выплывает Борис Петрович, фельдмаршал, граф себе на уме… Гордец! – в последние недели не показывается, осуждает и бегает от Петра, яко Нарцисс от Эха… Знатен! Единственный мальтийский кавалер, здравый разум имеет, золотой середины держится. Однако в политике золотой середины не бывает…

Наконец все собрались. Петр покинул свое укрытие и, быстрым шагом подойдя к столу, заговорил короткими, рублеными фразами:

– Ведомо вам, господа министры, что признались: Иван Афанасьев, Никифор Вяземский, Александр Кикин, Глебов Степан, отец Досифей – в своих крамолах. Ведомо вам, что задумали супротив царской власти… Ежели не вырвем злодейский корень – все дела наши прахом пойдут…

Заговорили все разом, но Петр приподнял руку, напоминая, что по указу его за первый крик в сенате десять рублей штрафу, за второй – тысячу. Стало тише, говорили поочередно, и разговор шел долгий. Апраксин защищал царицу Евдокию, Ягужинский не соглашался, Толстой винил во всем Кикина, Шереметев, ссылаясь на болезнь Кикина (его разбил паралич), предполагал смягчить наказание…

Разговор распространился не только на арестантов, но и на широкие государственные дела, о путях российского корабля. Впрочем, споры, которые велись в тот день, исторические архивы в подробностях не сохранили, зато в хоре голосов можно выделить два главных голоса (Шереметева и Петра), и смысл их примерно таков:

Ш.: Дело царевичево не только в том, что он бежал; а в том, что старая Русь поддерживает его, не готова она на европейские новшества. Боятся люди потерять облик свой.

П.: В чем облик тот? Сидеть неподвижно, словно брюква в земле?

Ш.: Брюква-то брюква, но из нее морковь не вырастет, да и время для роста свое, быстрее не вызреет.

П.: Хочу я, чтоб европейское, лучшее у нас распространилось, чтобы фабрики, заводишки, искусства развивались, чтобы грамоте учился народ.

Ш.: Справедливое то дело, и учиться, и строить корабли, фабрики надобно, да только и дух народный не след забывать. Дух его да вера – основа могущества государственного… И насчет наследования престола царского закон есть: сынов своих жалеть, готовить к власти.

П.: Закон – не стенка, за которую слепой держится! Надобно думать, что после себя оставить. Умри я – кто поведет корабль российский и куда? Знаете, скольким болезням подвержен ваш царь? Останется Алексей – вы первые моему делу измените, за ним назад побежите.

Ш.: Время надобно и мера, скоро ничто у нас не делается, дух народный, его свычаи-обычаи, песни, сказки, предания нельзя забывать, они питают людей. Вспомни времена самозванцев: уже Москва пала, присягнули Лжедмитрию, и Шуйский умный не сладил дело, а как князь Пожарский поднял народный дух – так и выгнали супостатов.

П.: Я ли не делал чего для народного духа? Одна Полтава чего стоила! Однако не одно воинское достоинство надобно поднимать, надо, чтоб культура, науки, знания были, чтоб не обжирались на чужих поминках русские гости, а историю не только свою – древнюю знали.

Ш.: Однако Венеры да Марсы не заменят Троицу в Доме Пресвятой Богородицы, так говорят царевичевы сторонники, и есть в их словах правда.

П.: Да вы что, не знаете, что и Лопухин и Глебов сознались, покаялись? А какие письма привез Скорняков!

Ш.: Эх, Петр Алексеевич! Какие показывали, а какие и не показывали тебе письма… Что рыщут за твоей спиной – передадут ли допросчики?.. Вон ходят слухи, что Щербатов сказал правду – так ему язык велят отрезать…

П.: Слухи, слухи… Сие тоже ваших рук дело, над слабыми умами они власть имеют. В детстве моем пустили по Кремлю слух, что Иван, брат мой, убит, и ударили в набат, поднялись стрельцы; вышла матушка с сынами на руках – и затихло, но снова кто-то слух пустил, что Иван Нарышкин изменник, и убили его. Вот от какой малости власть зависит.

Ш.: Веришь ли, государь, что Глебов к трону хочет пробраться? Веришь ли, что царевич хотел против тебя с чужеземцами идти?.. Да и был ли заговор-то? Подумай: ежели прольется напрасная кровь, грех на душу возьмешь, и падет та кровь на все поколения Романовых.

П.: Что же, оставить то дело злодейское, не судить? Не бывать этому! Царевича, сына своего, я простил за чистосердечное признание, но Кикина – никогда! И суздальский розыск не оставлю. Вот мой указ – подписуйтесь.

…Тяжело было в кремлевском кабинете гусиное перо, которым подписывались господа сенаторы, но особенно тяжело показалось оно Апраксину и Шереметеву…

Идет царевичев розыск

Все перепуталось в голове у царевича Алексея: ночь – день, утро – вечер, сон – явь, видения – предметы… То уснет не ко времени, на закате, то ломает глаза об черные стены и замрет в тишине, задрожит… Жил он в Преображенском, содержался вольно, но за стеной дома и в погребе – пыточные, и оттуда разносились глухие стоны, вопли. Зная, что крики те имеют прямое к нему отношение, царевич не находил себе покоя. Почти не вставал с постели, лежал, забившись в угол, подтянув тощие колени к подбородку, сжимая костяшки пальцев… А то вскакивал, бросался в угол, к иконам, бился головой об пол, чуть не на крик повторяя молитвы, поминая всякие имена. Матушку свою – слава Богу! – ничем не выдал: не посылала его в чужеземные страны и не желала смерти государю, не имела мечтания сесть на троне. Иное дело – Кикин, Лопухин, Афанасьев…

Если засыпал, то совсем ненадолго, и снилось что-то безумное, окровавленное, раскаленное, а иной раз – крылья ангельские за спинами страдальцев. Или наплывали сцены из Неаполя и Вены, и в красотах тех городов являлись чудища: Петр Толстой с головой крокодила, Румянцев в образе единорога.

Единым спасением от кошмаров казалась Ефросинья, мысль о ней только и утешала. Милая его отрада! Ни глаз больших, ни бровей насурьмленных, ни реверансов томных, никакой особой красы в ней нету, голова гладкая, как яйцо, но как улыбнется толстыми своими губами, взблеснут глазки, захохочет (зубы – точно вложенные в кокошник жемчуга), так и расцветает его душа.

Горьким был день, когда расставались в Риме: он поехал в Инсбрук, она – по более спокойной дороге, сам настоял, ведь была она на четвертом месяце, тяжелая. Писал ей с дороги: «Матушка моя, маменька, друг мой сердешный Ефросиньюшка… береги себя, ехай неспешно, Тирольские горы каменисты, и чтоб отдыхала где захочется, и денег не жалела, а купила коляску покойную».

У Алексея Петровича и вопроса не возникало, кто она ему, – видел ее лишь супругой. И проста она, и умна, и головку может по-царски наклонить, а уж смех – истинная отрада… Написал с дороги еще одно письмо, мол, просил уже о разрешении оформить отношения брачными узами.

Как хорошо она ответила! «Радость неизглаголенная о сочетании нашего брака», – написала. Отказался он от трона – лишь бы разрешили жить с возлюбленной Ефросиньюшкой в деревне… Да он бы и в австрийской и итальянской деревне остался, не думал о престоле, ежели бы сама она не пожелала вернуться в Россию. То ли Толстой с Румянцевым ее уговорили, то ли сама… С ней, только с ней одной был откровенен царевич, и про цезаря Карла VI говорил, и про наследование свое российской короны – мол, батюшка-то царь то и дело хворает. Одна она про те беседы знала, только это не страшно, Ефросиньюшка любит его и, значит, не выдаст…

Невольно приходило на ум сравнить свою возлюбленную с женой, кронпринцессой Шарлоттой Христиной Софией. Отец женил их, чтобы породниться с австрийским цезарем, да только мало что хорошего вышло из того плана. Шарлотта была красива и воспитанна, внимала придворным со тщанием, делала все верно-правильно, да только так и не задела его сердца. Был он с нею резок, молчалив, надолго уезжал. Родила ему двух деток – Петрушу и Натальюшку, а сама скоро скончалась. Смерть ее тоже тайна; может, от холодов лютых да от пустого дома ушла? Не жалел он ее, не холил, не радовал, а теперь, вспоминая, каялся: каково ей было в чужой стране средь людей другой веры? Обратили ее в православие – царевич уверен был, что, прослушав литургию, увидав красоту православного богослужения, исполнится она веры нашей, найдет радость. Однако не случилось так. Покорность ее, равнодушие, манерность раздражали его, а скрывать он ничего не умел…

Недоволен собою был царевич; как стрелка у барометра в дурную погоду, прыгало настроение, менялись слова на допросах, поведение его, и пребывал он во власти каких-то мелких дум. Даже с детьми своими не находил линию поведения. Приносили их к нему, но ни рассказом забавным, ни игрой не умел их увлечь.

А 17 марта – как раз в тот час, когда привели детей, братика с сестричкой, он даже попел с ними – явился гонец от царя с сообщением: немедля пожаловать к Кремлю на казнь злодеев, а «в завтрашний день быть готовым ехать в Петербург своей каретой».

С белым лицом стал Алексей Петрович посреди комнаты, обхватил голову руками, засуетился, выпроваживая мамок и нянек с детьми, и принялся одеваться… Одежду он брал неспешно, двигался медленно, постепенно обретая некоторую твердость.

Со времен стрелецкой казни еще несколько голов торчали на пиках вдоль кремлевской стены – лишь тут, в день нового страшного суда, спустя двадцать лет, их убрали. И водрузили новые орудия казни, плахи с топорами, виселицы, колы…

Черная толпа собралась на площади. Поодаль царские приближенные. Петр не принуждал их идти на площадь, однако знали: запомнит всех, кто не явится.

Зорко оглядев знатных бояр, заметил, что из трех братьев Шереметевых главного нет. Владимир и Василий Петровичи, не дожидаясь вопроса, обмолвились: дескать, брат их, Борис Петрович, занедужил, ногами совсем плох…

– Знаю я вашу породу, – заметил царь. – Помнишь, Владимир Петрович, как ногу ты сломал, сказывали, что месяца три недвижим будешь, а сам за месяц управился… – Отвернувшись, добавил: – Ежели захочется, станете здоровыми. Апостол Павел учил говорить себе: «Я все могу!» – и мог.

Братья у Бориса Петровича нравом были горячие, лихие, особенно смолоду, он не раз вызволял их из драк, но и не спускал беспорядков. От Петра им тоже доставалось. Как-то царь, узнав, что боярин Василий, вместо того чтобы отправить сына на учение в Италию, решил женить его на дочери Ромодановского, лишил его чина и приказал забивать сваи для моста, а боярыню послал на прядильный двор.

Стоя в толпе на площади, помнили об том Шереметевы, постоянная мысль и тут сверлила их головы: царю – что породные, что беспородные, всё едино, столбового дворянина кнутом бивал! Кикина же вон в какой сан возвел – сделал домашним человеком при своей персоне, а нынче ждет его страшная казнь, колесование. Лопухин – аристократ, родня, Досифей – священник, но и их тоже… Не дрогнув, вырвет Петр любой корень из жизни, ежели думает, что он поперек замыслов его идет…

Кикина первого подвели к плахе… Взмахнул топор – и левая рука его повалилась на камень… Петр приблизился к истекавшему кровью. Лицо Александра Васильевича свела судорога, но он не отвел взора.

– Что принудило тебя употребить ум свой на такое зло? – спросил Петр.

Никто не слышал ответа, но повторяли, будто Кикин ответил:

– Ум простор любит, а от тебя ему тесно было…

Царь молча смотрел в его глаза. Ждал покаяния, нового признания. Но тот молчал.

Блеснул топор в руке палача, и повалилась вторая рука.

Красные пятна густо окрасили белый снег. Снег был свежий, влажный, выпал ночью. Солнце нехотя поднималось, с прищуром выглядывая из-за облаков… Была площадь Красная с белым снегом, стала площадь белая с красным снегом…

Нахохлившись, стояли люди, с любопытством, со страхом, а кто и с жадностью глядя исподлобья на кровавое зрелище…

Поодаль примостилась черная карета, в которой сидел царевич Алексей. Он мелко крестился и шептал: «Господи, помилуй, Господи, помилуй!.. – и обливался слезами. – Господи, избавь от кровей душу мою, прости, Господи!»

И на все это с высоты своей с великим терпением до самого вечера, до заката, взирало небесное светило. А перед самым закатом вдруг обнажилось, малиново-красное солнце, будто раненое, замерло и торопливо стало садиться…

Так закончился тот день русской истории.

Следующий день не вошел в большую историю, и все же был весьма примечателен.

Вечером Петр устроил пир – накрыли столы винами и яствами, брага и пиво лились рекой. Чинно сидели приближенные, а Петр то ли притворялся пьяным, то ли просто был не в себе. Он видел и не видел, слышал и не слышал. Мало пил, мало ел, а голова его разламывалась от боли. Такое бывало с ним после расправ, и в такие часы он не мог оставаться один. Оттого-то устраивал шумные застолья и всешутейные соборы…

В рассеянности оглядывался кругом. Усмехнулся недобро, заметив, что и сюда не явился Шереметев. Однако постепенно Петр освобождался от угнетавших мыслей, кровавых видений, и на месте смуты, что царила в уме, росла уверенность, что все сделано правильно, что еще немного – и обретет он опять силу, удержит в руках коней, которые мчат державную колесницу к лучшему будущему России…

Утром же, на второй день после казни, ни с кем не простясь, почти тайно, государь отбыл из Москвы в Петербург.

Следом за ним в черных каретах везли царевича Алексея, князя Василия Долгорукого, Авраама Лопухина.

Москва притихла, не смея выказать радость об отбытии государя. Однако разговорами о прошедшем полны были дома. В церквах молились: «Спаси, Господи, спаси… Паки и паки Господу помолимся…» Прощались с убиенными, втайне помышляя их героями, служили молебны. Чистые, но не кроткие голоса пели:

Ми-и-ир всем!.. Блажени плачущие, яко тии утешатся…

Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят…

За здравие ставили свечки царевичу, шептались: «Не по руке ему меч, да и не по силе…» В иных домах боярских говорили, что напрасны те казни, не изменят они ничего, а уж Кикина-то, парализованного, к чему было четвертовать?

Обида на царя

А Борис Петрович совсем занемог. Не говорил ни с кем, мучился головной болью, так что в доме ходили на цыпочках; лекарь ставил пиявки, грел пятки. Анна Петровна сидела возле кровати и гладила лоб его, виски, уши, пела какую-то протяжную песню. Когда наконец уснул, наказала Афоне глядеть за барином и удалилась в свою спальню.

Много ли, мало ли прошло времени, только послышалось ему что-то. То был не стук колотушки ночного сторожа и не перекличка часовых. Голос был не оттуда… Потом стихло, и снова поле тишины перечеркнули какие-то звуки. Что-то похожее на шорох, на шуршание листьев – только какие листья в марте? Или то треск непогашенных углей в камине? А может, опять мыши? Не было слышно их после того, как Аннушка принесла кота с белыми лапами, а нынче, видно, кот загулял, может, и впрямь осмелели мыши?..

Борис Петрович сдвинул колпак, прислушался, до него донеслось явственное сухое шуршание и чей-то голос. Звали его! Одолевая себя, поднялся, обошел храпевшего Афанасия и направился к двери. Голос, казалось, шел из портретной… Высокий, звучный, повелительный…

Миновав одну, вторую дверь, граф вдруг почувствовал, как в голове что-то щелкнуло, пронзило, будто лопнуло, – и сразу же всё смешалось: Кикин, Петр, тараканы, мыши… Ничего не понимая, толкнулся в какую-то дверь, ударился и в тот же миг повалился всей тяжестью огромного тела…

– Мать Пресвятая Богородица! – завопил кто-то в темноте. – Господи, спаси и сохрани! Ой, батюшки!

Шереметев слышал тот крик, но не понимал откуда, показалось, что идет он из портретной, направился туда, да только попал в иное место – в комнату тещи своей Марьи Ивановны. Упал рядом и насмерть перепугал старуху.

В доме поднялась хлопотня, забегали слуги, проснулся Афоня. Увидав всклокоченного барина, с полубезумными глазами, заблудившегося в собственном доме, слуги заголосили. Не скоро утихомирила всех Марья Ивановна; заключив, что у барина провал в памяти, она взяла его за руку и увела, что-то шепча, в опочивальню.

Весь следующий день сидела возле и приговаривала: оба, мол, мы с тобой, Борис Петрович, из прошлого столетия, из царствования Алексея Михайловича, осколки, так сказать, и ведомо нам, какие вавилоны выделывают порой указаниями своими государи, а сердца-то у нас горят, однако нету резону поддаваться тому, не лучше ли своим домом заняться, да о детках, да об жене помыслить… Марья Ивановна была добра, мудра, еще к тому же весела и действовала на зятя лучше всяких лекарств.

Спустя два-три дня Борис Петрович оправился и решил, что немедля займется хозяйственными делами и, пока в уме-памяти, напишет завещание.

Стал он ласков с детками, умиленно глядел на них, разговаривал. Старшему сыну Петруше обещал, когда закончатся счеты с жизнью, оставить наградной знак петровский, обсыпанный алмазами. Потом велел подать перстевник – коробочку для кольца – и показал Наталье перстень с камнем смарагдом, подаренный государем. Сказал:

– Вырастешь – выберешь себе жениха ладного, пригожего, подаришь ему сей перстень, а покамест пусть у матери хранится.

Когда дошло дело до жены, написал своей рукой: «Жену мою Анну Петровну благословляю образом Пресвятыя Богородицы, нарицаемые „Не рыдай мене Мати“, греческого письма, оклад с чернью, с небом, и вручаю ей весь свой дом с вотчины, с поместьи и с пожитками. И владеть ей всем и детей содержать в страхе Божием и в науке».

Ему казалось, что царь Петр и весь корабль российский уплыли в дальнюю даль, а его ждет иное: лодка через реку забвения. Однако мысль та ничуть не угнетала. И – вот что странно, – написав завещание, озаботившись наследием, которое оставлял детям, граф почувствовал себя крепче. В теле, в ногах и в груди носил тяжесть, а умом и сердцем устремлен лишь к одному – как оставить семью безбедной. Всякий день теперь он читал письма от управляющих, давал ответы…

Началась весна, потом и лето, а Шереметев сиднем сидел в старой столице, не ехал ни в Кусково, ни в иное какое место, а главное – в Петербург, где ждал его царь и весь царский двор.

А Москва тем временем сняла лучший свой белоснежный наряд, сменила на грязный глинисто-желтый, дорожный, потом надела детское платье из травки-муравки и нарядилась в зеленую фату – московский воздух зазеленел, брызнули фонтаны лип, берез, сосен… Зацвели буйные сады. И ожили боярские и княжеские подворья – доставали летние сбруи, телеги, коляски, запрягали лошадей-вяток, возили прошлогоднее сено, зерно, навоз…

Борис Петрович теперь просыпался с криком петухов, шел на свое подворье, оглядывал всё и, возвращаясь в кабинет, брался за письма.

Хозяйство шереметевское было немалое и требовало управления, между тем занимался этим фельдмаршал все двадцать лет урывками, в перерывах между битвами. Только с прошлого года, когда вышел в отставку, вник в дела с основательностью. Получая жалованье в семь тысяч рублей, имел он «20 тысяч мужеска пола» – и наследственных крепостных, от предков, и нажитых своим трудом, однако и расходы были великие: ежели не иметь хозяйского глаза, то в разорение легко прийти, он и так уже не раз принужден был вперед просить у царя жалованье.

Управлял фельдмаршал имениями примерно так же, как командовал полками, – подбирал толковых старост, заботился о них, вникая во всякие подробности: каких коров и лошадей продавать, какие мельницы сдавать в аренду, как распоряжаться оброком и прочее…

Как-то, взяв старый посеребренный сундучок, огладив его бока, открыл крышку и вынул наугад пачку бумаг, наткнулся на петровский указ о нарушениях в одежде молодых людей. «Нами замечено, – писано было в указе, – что недоросли отцов именитых на Невском и в ассамблеях в нарушение этикету и регламенту штиля в гишпанских камзолах с мишурой щеголяют предерзко. Господам полицмейстерам указую впредь оных щеголей в рвении великих вылавливать, сводить в литейную часть и бить кнутом, пока от гишпанских панталонов зело похабный вид не окажется. На звания и именитость не взирать, также и на вопли наказуемых».

Взял второе письмо – откуда оно? Про олонецкие заводы, про серные воды, в коих лечиться славно, – и отдернул руку. Письмо от Кикина! Борис Петрович поспешно замкнул сундучок.

Мысли потянулись к государю (небось ждет его), к Меншикову – главному человеку в царевичевом розыске: должно, старается выслужиться… «Да ведь хворый я!» – оправдывался граф, гоня тревожные мысли. Открыл секретер, где лежали челобитные из деревень. Стал перебирать их, ворча что-то себе под нос. Он ли не заботится о детях своих – крестьянах, на которых держится российское богатство? Ездят его приказчики по вольным землям, заманивают к себе крестьян, не гнушается он и «беглыми», дает им хозяйствовать – и никто не бежит из шереметевских вотчин! Население в хозяйстве его умножилось раза в три.

Сел за стол. Проверил, есть ли песок в песочнице, взял гусиное перо, хотел писать, но тут явился кот и разлегся на бумагах, да так распушил драгунские свои усы, что не хотелось его трогать. И Борис Петрович переместился на кровать.

– Вели звать ко мне Сафонова, – сказал Афоне.

Сафонов был грамотный секретарь. У графа перебывало их немало, сперва все иноземные, потом стал учить из своих, дворовых; из вотчинных деревень привозили способных мальчиков, они жили в доме, играли, учились с графскими детьми, дом кишел деревенскими ребятишками, потом самых толковых делал секретарями или определял на другую службу.

Из бывших крепостных был и Тимофей Савёлов, ведавший домом. Михаил Сафонов – начальник канцелярии, казначей – татарин Мустафа, горничная у жены – калмычка Анна. Десять лет стряпчим служил Аким Булатов, но некоторое время назад обнаружилось, что Булатов присвоил не только деньги графские, но и всякую «рухлядь», вплоть до серебряной посуды и дорогих мехов, и месяца три назад прогнали его.

Явился Сафонов и стал докладывать о челобитных:

– В селе Черная Грязь велено было вашей милостью открыть школу для крестьянских ребят, так подданные челобитную прислали. Пишут они: «Мы всегда исполняли свой долг, за что, милостивец, ты хочешь наказать нас, в школе той учить наших отроков?»

– За что? – Шереметев даже привстал от возмущения. Простерши вперед руку, подобно королю Карлу на поле брани, закричал: – Учить! Лодырей и лежней учить велю!.. Дурни! Умру я – кто их будет учить?

Сердце забилось, он еле его угомонил. Затем стал диктовать ответы:

– …Нерадивых конюхов, у которых лошади хромают, наказать… Ежели от наказания не уймутся, прислать в Москву… Смотреть за лошадьми, как я сам смотрю, и чистоту великую держать. Чтоб все лошади стояли без подков, а постеля чтоб им была мягкая, а овес с сечкою давать по два раза в день… Иноземцу Шмидту, который кует и лечит лошадей, в постные дни давать мяса на день по гривенке, а по воскресеньям – курицу.

– На скотном дворе есть четыре коровы, молока от них мало, так надобно их продать, а также двух быков…

– …В Борисове, ежели есть хорошие певческие голоса малороссийские, прислать в Москву для отправки их в город Гамбург…

А в это время кот-котище, давно уже со стола перебравшийся на спинку кресла (как только там умещался?), чутко повел ушами и вдруг длинным прыжком бросился в угол…

В другом письме опять просили ссуду на погорельцев, хотя в деревню ту, помнится, уже посылали.

– Пиши! – рассердился Борис Петрович: – «Слушав сие челобитье, во всем отказать, а впредь не бить челом; ведаете вы сами, что я свою волость купил кровью своей…»

Шереметев прикрыл глаза: опять кольнуло в груди… Льготы, льготы, уменьшить оброк, только о том и просят, а что семья его станет без него делать? Отчего-то всплыло красивое, черноусое лицо Петра и другое – длинное, с безвольным узким ртом, – Алексея. Мысли приняли иной оборот, но тут что-то с силой шмякнулось ему на грудь. Вздрогнув, граф открыл глаза и увидел перед собой кота, державшего в зубах мышь!

– Фу! Пшел! – закричал Борис Петрович. – Пошел вон, злыдарь!

Сафонов вскочил, упало кресло, на шум вбежала Анна Петровна. Узнав, что стряслось, ласково запела:

– Не сердитуй, батюшка! Не надрывай свое сердце. Кот службу свою знает, то его дело, а что на грудь прыгнул – поделом ему! – И она притопнула ногой на белолапого.

Кот нахохлился, с удивлением взглянул на хозяев, в зубах его хрустнули мышиные косточки – и звук этот резанул по сердцу, напомнив то, о чем неотступно думал Борис Петрович.

И все же, как ни крепился, как ни отвлекал себя хозяйственными заботами, на душе у фельдмаршала свербило. Царедворцы в Петербург следом за царем отправились, обещался и он выехать по сухой дороге, однако миновал апрель, май, а граф в своем доме. Оправдание было одно: ноги пухнут, в груди теснит. На самом же деле не хотел брать на душу еще один грех – участвовать в суде над царевичем, пусть уж там Меншиков старается. Но и покоя не было в душе. Что делать? Борис Петрович слал и слал письма в Петербург старым товарищам – Апраксину, Матвееву, слезно жаловался на ножную болезнь, которая «никак не умаляется», дабы передали они про то государю.

Опять грызли его по ночам дурные мысли. Давно испытывал недовольство царя Петра. Год назад в Польше Рожнов написал на него донос, но, слава Богу, князь Василий Долгорукий выручил. Потом обвинен был в худом командовании в Померании. Теперь наказывает царь его молчанием за то, что сидит в Москве.

А граф оправдывался: «Дабы Его Величество в моем неприбытии не изволил гневу содержать». «К болезни моей смертной и печаль мене снедает, что вы, государь мой, присный друг и благодетель и брат, не упомянитеся мене писанием…»

Однако, жалуясь на немочи, Шереметев тем временем успел съездить в свои села в Ярославской губернии и продолжал приводить в порядок хозяйство. Секретарь его Сафонов не оставался без работы…

– Что там? – спрашивал барин.

– Из Калужской деревни подьячий пишет, мол, завелась у них ведьма, зовут баба Меланья, превращается она то в курицу, то в свинью, да еще будто по ночам летает, никто сего не видел, а она говорит: летаю!.. Вечером ударили свинью кочергой, а наутро Меланья охромела… Что с ней делать, присоветуй, батюшка… Ведьму ту, пишут, надобно топить: ежели всплывет – значит, ведьма, а ежели не всплывет… Дозволь, милостивец наш, ей пресечение сделать…

Борис Петрович даже подскочил:

– Олухи царя небесного! Дурни! Да что они в самом деле?.. Тьфу ты!..

И снова писал в Петербург – мол, никакой радости жить в Москве нету, сие есть «вертеп разбойничий», мол, только число воров тут и растет, а более ничего. И опять низко кланялся «Его Величеству государю Петру Алексеевичу», жаловался на свое одиночество, болезни, на царскую немилость – мол, ранее «ласкал» своего верного слугу, а нынче гнев на него держит.

И другие находились у графа печали. Взяв зеркало, он глядел на себя и ужасался: морщины, складки вдоль и поперек лица, под глазами – вздутые мешки… Нервничал, раздражался и выговаривал Сафонову в ответ на очередную жалобу подьячего или просьбу о ссуде:

– Знаешь ли ты, что сказано в Евангелии? Помогай ближнему своему, протягивай руку помощи тонущему, однако и сам не упади в воду!..

И опять ночью виделась черная река, лодка, на которой отправлялся он в царство вечности…

А утром велел жене и брату немедля искать детям надежную гувернантку, немку или шведку, чтоб не стара и не молода была, чтоб учила его детей уму-разуму…

Новое следствие

В сенях громко стукнула дверь – так обычно входил Владимир Шереметев, – и правда, через минуту он стоял перед графом, причем в немалом возбуждении. Конечно, из-за вестей петербургских. Приехал Голицын и сообщил, что Ефросинья, царевичева полюбовница, разрешилась от бремени. Толстой учинил ей допрос, и показала она, будто имел Алексей помыслы на царский трон сесть. И следствие закрутилось наново! Борис Петрович поник головой.

Вторая новость похуже: царь требует всех на заседание Сената, ходят разговоры о связях царевича с фельдмаршалом, и ежели не сегодня-завтра Шереметев не явится в Петербург, то его привезут силою.

– Силою? – Граф вскинул седые брови. – Пусть, как Карла, везут меня на носилках драбанты!..

Но и то были не все вести: днями должен прибыть в Москву митрополит Иоанн Кроковский, царь вызывает его на суд. Скорняков-Писарев давно укатил за ним и будет проездом из Киева в Москве.

– Боже мой и Творче! – воскликнул Шереметев. – Дай хоть немного пожить на свете сем в покое! – Схватился рукой за грудь. Помолчал. – Рад я повидать старого друга отца Иоанна, однако… как свидеться? Небось Скорняков неотступен при нем.

– Ты про отца Иоанна? А не думаешь про то, что поведала на допросе девка Ефросинья и как сие на нас отзовется? – спросил брат. – Могут и тебя, и меня призвать…

– Охо-хо… – перевел дух Борис Петрович. – Хочется всем, чтобы я ангел был и чтобы делал все по-ангельски, а я человек всего лишь и делаю по-человечески…

Спустя два дня, под вечер, у ворот шереметевского дома остановилась запыленная коляска, и из нее вышел высокий худой старик с седыми волосами и черными углями глаз на бледном лице. Это был митрополит Кроковский, с которым учились они когда-то в Киевской духовной академии.

Встреча их была не радостна, а печальна. Оба еле стояли на ногах, с трудом удерживали слезы. Старые друзья сидели у камина, говорили о незабвенном Димитрии Ростовском, которого почитали как самого образованного священника, к тому же независимого от воли монаршей. Совсем иное дело – царский любимец Феофан Прокопович, готовый духовную власть целиком отдать царю…

Беседа была не столь долгой, но – облегчила душу Борису Петровичу; еще раз убедился он, что духовное родство пуще телесного. В домовой церкви исповедался перед отцом Иоанном, а после достали духовное завещание, подписанное уже Д. М. Голицыным, Н. И. Репниным, Т. Савёловым. Теперь Иоанн Кроковский поставил на нем свою подпись.

Настало время прощания. С трудом натянув на распухшие, немеющие ноги просторные чувяки, Борис Петрович вышел во двор. Здесь лицо отца Иоанна еще более поразило его своей бледностью – лишь великим смирением держался старец. «Доедет ли до Петербурга? Увидимся ли мы еще?..» Невольно опять черная мысль коснулась Петра, и вспомнился усатый кот…

ИЗ АРХИВА С. Д. ШЕРЕМЕТЕВА

«В 1718 г. фельдмаршал почувствовал знатный ущерб сил своих и не мог следовать за Государем, остался в Москве… О Кроковском показал Царевич: „Архиерей Киевский мне знаем“. Сего было достаточно, чтобы тотчас послать в Киев капитана Скорнякова-Писарева: „А что найдется у него в доме, все письма осмотреть везде и оныя, какие бы ни были, забрать и, запечатав своею печатью, привезти с собою, а помянутого Кроковского везти немедленно с собою под честным арестом в Петербург…“

Предчувствие маститого старца не обмануло его. Приехав в Тверь 1 июля вечером – он скончался.

Здоровье Бориса Петровича сильно пошатнулось после стольких лет неутомимого служения и ввиду преклонного его возраста. Нравственно он должен немало страдать, переживая дело Царевича Алексея и отказавшись от участия в нем. Для человека XVII века, хотя и последовавшего за Петром в лучшую его преобразовательную эпоху, он настолько был человеком бытовым и цельным, что не был в состоянии примириться с теориями той „правды воли монаршей“, которую услужливый иерарх преподнес на благовоззрение Монаршее. Феофан Прокопович не мог быть близок человеку, которому не были чужие ни св. Димитрий Туптало, ни Иосаф Кроковский. Здоровье ли послужило благовидным предлогом отсутствия Бориса Петровича и подписи его в кровавом деле?.. Чувство верноподданническое, правильно понятое, возбраняло участие там, где совесть не могла мириться с событиями. Но ему, конечно, было больно потерять то Царское расположение, которым он дорожил, сознавая в добросовестном служении своем исполнение гражданского долга».

Ефросинья – возлюбленная царевича

Одно и то же летнее солнце стояло над Москвой и Петербургом.

Одно и то же небо, омытое ночным дождем, висело над двумя столицами. Одна и та же грязь лежала на дорогах. И сходный дух витал над сумрачными головами двух человек, когда-то нераздельно близких, – царя Петра в Петербурге и графа Шереметева в Москве…

В ночь у Петра случился приступ – расширились глаза, задергалась щека, конвульсии разбили тело, и только Катя, владевшая какой-то тайной влияния на царя (оно похоже было на дуновение ветра, на свет, течение воды), сумела успокоить измученного государя. Взъярился он вестями, которые принес Толстой от Ефросиньи.

Спросив ее, писал ли кому письма Алексей? – получил ответы: «жалобы на отца писал многажды», «от отца ушел для того, что отец немилостив» и «наследства он, царевич, весьма желал и постричься отнюдь не хотел». Потрясенный, Петр читал Екатерине строки допроса Ефросиньи: когда Алексей станет государем, то будет жить в Москве, а летом в Ярославле, а Петербурга не станет, и кораблей тоже, – и не верил своим глазам.

О, если бы это была только бабья болтовня! 18 мая и сам царевич – как ни изворачивался, как ни менял показания! – признался, что видел поддержку у князя Якова Долгорукого, у Печерского митрополита, в главной армии у Шереметева, и ежели бы пришел к власти, то все бы «к нему пристали».

– Катя! Катя моя, что делать? На кого надеяться? – Царь чуть не бился головой о стену.

Она брала его голову в руки, гладила – и он утихал.

И еще одну беседу с сыном имел Петр. Алексей то бледнел, то краснел, то дерзил и упорствовал – и с того дня будто отринул Петр от себя сына, будто руку себе отрубил. Блудный сын промотал лишь наследство отцовское, а этот – хотел державу разрушить!..

Оскорблен был царь словами его о Долгоруком и о Борисе Петровиче, злые мысли о старых сподвижниках точили душу. Оба образованные, аристократы, оба казались верными преобразователями! Князь Яков по-хорошему упрям, независим, однако людей, из низов приближенных, не желал одобрять. Шереметев тоже мирился с ними скрепя сердце, не желая почитать Ягужинского оттого, что он сын органиста… И медлительностью своей Шереметев раздражал царя, вот и нынче не едет, – по Петербургу уж ползут слухи, что Шереметев неспроста сидит в Москве, скоро суд, а главного человека в Петербурге нету, не иначе он на стороне Алексея…

Европейский ученый Лейбниц говорил, что государственный механизм подобен хорошим часам, в которых колесики, стрелки заведены хорошим мастером – государем. Сановники же его, сенаторы и есть те колесики. Оттого-то и написал Петр два письма перед судом царевичевым – Сенату и Синоду. Ну-ка, господа министры, решайте участь царского сына!.. Как отец, как государь, конечно, мог бы один вынести приговор, однако сказал: «Боюсь Бога, дабы не погрешить, ибо натурально есть, что люди в своих делах меньше видят, нежели другие в их. Також и врач, хотя б и искусен был, не отважился свою болезнь сам лечить, но призывает других».

Святые отцы не дали прямого ответа на его письмо, они лишь сделали выписки из Священного Писания, высказавшись в том роде, что, мол, государю самому надлежит решать, «какими прецедентами желает он руководиться»…

Ах, сенаторы, вы не все желаете являться на тот суд? Ах, священное духовенство, не хотите брать на себя решение, желаете сохранить чистыми руки свои и сердца?.. Если так же мог бы и царь! Невозможно сие, Петру выпало иное бремя – быть капитаном корабля, а снасти вы, бомбардиры, князья, бояре! Суд ваш – я, мой же судья – Творец небесный!..

Вспоминая Полтаву и… табакерку Петра

…Совсем иным исполнен был Шереметев. С той ночи, когда заблудился в собственном доме, на лице его часто появлялась блуждающая улыбка, умиленное выражение. А еще: то, что было вчера, забывал, а что давно было, оживало. Он лежал в своей постели, почти не вставая, и в памяти проплывали картины славных дней… Как преследовал он Карла, чуть не полонил – достался лишь конь королевский с седлом, что хранится в его кабинете…

Более всего вспоминался тот веселый год – 1709-й, и не только битва, но начало года, когда стояли они в Сумах и ждали Алексея.

Зима, алые восходы и закаты, черные леса… Лютые морозы – если взглянуть против солнца, меж деревьев, снежинки блестят бриллиантами… А потом – зимняя радуга, цветная радуга на небе, примета доброго начала…

Вечерами сидели они, склонившись над картой. Царь был весел. «Будет ли у нас, Борис Петрович, порядок, как у короля шведского?» – «Будет, государь, вот потомим еще, сделаем ему несколько убегов – и расстроится его порядок, а у нас, напротив, – порядок, как в версальских огородах», – отвечал Шереметев. Понравилось царю это сравнение, то и дело потом поминал про версальские огороды…

За окнами потрескивало, звезды в полную силу, ночь была лунная – и вдруг раздалось конское ржанье, храп, топот… Ждали царевича с рекрутами – и точно! Царь вскочил, выбежал в чем был во двор. Алексей, закутанный до бровей, в тулупе, заиндевелый, но живой и с рекрутами! Петр схватил его в охапку и чуть не на руках втащил в избу.

Приказали накрыть столы, подали еду, питье. Борис Петрович сам проследил, чтобы царевича согрели, переодели, уложили. Однако из-за стола раздался зычный глас:

– Иди сюда, Алешка! Вот тебе лекарство! Попияхом, братие? Себя не распускай, не притворяй, борись!

Они сели рядом, и Петр, обняв сына, говорил:

– А ты молодец, Алешка, в этакую стужу привел полки!

Но потом зашла речь о монастырях, госпиталях, о монахах.

– Ты на меня за них обиды не держи, – заметил Петр. – Подумай своей головой: любят они свое отечество, коли не желают раненым отдавать строения свои?.. Среди них тоже есть люди, а есть людишки! Видал я в Нижнем, как у Строганова монахи иконы расписывали: лик Христов с господина своего, каково сие, а?

Алексей сидел бледный, а тут стал краснеть – он и спорить с отцом боялся, и соглашаться не мог. Шереметев с тревогой следил – не поссорились бы. Царевич в дороге простудился, его лихорадило, а царь жаловался ему на ссоры между сподвижниками, на ревность их, которая есть «обманка амура»… Пьян? Не пьян? «Что будет, когда не станет меня, государя? Растащат страну! – И добавил четко: – Аще мене изгнаше, и вас понежут».

Царевича трясло, лицо покрылось пятнами. Увидев его горячку, Петр сразу отрезвел, даже испугался.

И с каким же усердием принялся он ухаживать за сыном! Сколько часов сидел возле, не спуская глаз с бредившего больного! Не похож стал на беспощадного, неугомонного государя, не сидевшего и минуты без дела. Буйная голова его склонялась, плечи согнулись, он чуть ли не целовал руки сына – никогда не видел его таким фельдмаршал.

А потом взял нож, кусок березы и принялся вытачивать табакерку…

Как здоров стал Алексей, царь тут же уехал, а табакерка та осталась в сундучке Шереметева – память о морозных днях в Сумах, маленькая, забавная табакерка… Порой вынимал он и разглядывал хитроумный рисунок.

Было первое июля, духовитый теплый вечер. Из Ярославской вотчины как раз прибыли телеги, полные свежего меду, масла, муки. Анна Петровна наблюдала во дворе за разгрузкой. Борис Петрович глядел из окна, а с десяток ребятишек, графских и дворовых, играли в бабки.

С Моховой повернула знакомая коляска – желтый кожаный верх, черная основа, въехала в их переулок, и из нее вышел Владимир Шереметев с какой-то молодой женщиной.

Через короткое время была она представлена графскому семейству как гувернантка, приехавшая из Данцига для обучения и воспитания детей.

– Мадам Штрауден, – сказала, приседая.

Граф и графиня расспросили, как попала сюда, о семье. Оказалось, что стройная женщина с густыми темными бровями, придававшими суровость ее лицу, – одинокая вдова, желает посвятить свою жизнь детям. По утрам она обливается холодной водой, делает гимнастику и с собой имеет целый баул нужных книг, к тому же знает немецкий, шведский и французский языки. Гувернантка пришлась по душе не только графу и его супруге, но и Марье Ивановне, которая хоть и добра, однако отчего-то очень разборчива в людях.

– Мы хоть обливаниев не делаем, однако после баньки и теперь еще в снегах купаемся, – улыбаясь, проговорила она. – Однако то зимой, а вы, значится, круглый год, во всякое время? Да и как таковое возможно?

Гувернантка, глядя ей в лицо, уверенно отвечала:

– Macht möglischweise – unmöglisch möglish. Это значит: делай что возможно – и невозможное станет возможно.

Борис Петрович был доволен: есть теперь и Марья Ивановна с добрым славянским нравом (весела, дух неунывен имеет, а дух такой побеждает зло), и «мадама», которая правилам-порядкам научит, а также языкам иностранным.

Он похвалил ее, сказав, ежели все сладится, пусть останется она в его семействе до самого конца – так приглянулась. Показали комнату, где будет жить «мадама». Лишь после того Владимир Петрович принялся выкладывать новости:

– Сам Щербатов сказывал, что государь на нас в великом гневе. Дурные «ехи»[7] ходят по Петербургу, что царевичев ты доброжелатель, оттого не являешься пред очи государя… А еще будто князь Василий продолжает свое упорство… И что оба вы готовы царю служить, а не кровь его судить. А еще… – он перешел на шепот, – будто там решают, удушить царевича или казнить… Вот какие страсти в той столице!

Борис Петрович молча хмурился. Подала голос Марья Ивановна.

– Что это ты, батюшка, – обратилась она к гостю, – так нас пужаешь? Я вон как напужалась, когда Борис Петрович, заблудившись, упал на мою постелю, однако никому про то не сказывала… А ты – и про Щербатова, и про Долгорукого. А ну как всё это мужицкие зобобоны да бабьи побасенки? Не бери в голову сие, Борис Петрович.

Усладлива речь тещи, только совет ее – не брать в голову – не для него, Шереметева. Гувернантка сказывала, мол, невозможное возможно, ежели все делать… Эх! – да только неправда это: возможно то, что возможно для государя… Неужто принудят и повезут его в Петербург? Прав Яков Долгорукий: готовы мы служить царю, но не готовы наследника его судить… Ох-хо-хо… Заждался Шереметев лодки, что возит смертных в царство вечности, заждался. Как сделать, чтобы и совесть была чиста в день Страшного суда, и с Петром оставаться в мире?..

Но тут грудь его прорезала такая боль, что все отодвинулось…

Похороны фельдмаршала

В один из последних мартовских дней 1719 года по дороге из Москвы в Петербург двигался траурный поезд. Шесть лошадей, покрытых черными попонами, запряженных цугом, медленно шли по начавшей таять дороге.

Солдаты Преображенского и Семеновского полков сопровождали закрытый катафалк, обитый синим бархатом и серебряными позументами.

Наконец на седьмой день поезд прибыл в новую столицу. Остановился возле Фонтанного моста, у шереметевского дома. Гроб был выставлен для прощания в нижней зале, обтянутой черным сукном.

Толпы простого люда заполонили Фонтанку.

Прибыл государь и следом за ним все важные персоны государства, сенаторы, сановники и иностранные посланники в темных одеяниях. Царь долго в неподвижности стоял возле гроба. С другой стороны – молодая вдова фельдмаршала, окруженная детьми, испуганно глядевшими вокруг. О чем думал Петр? Наверняка о великих потерях, случившихся в последний год, о безмерности своей печали и тщете усилий. О том, что лишился он сразу двух наследников: после «большого царевича» скончался любимый «Шишечка», некому теперь по мужской линии наследовать трон. Думал и о царевичевом деле, о том, что пресек заговор, – нет ни побежденных, ни победителей. Может, оттого-то и уклонялся Борис Петрович от участия в сем деле?..

На Фонтанке выстроились солдаты, раздался условный звук трубы, задрожали мелкой дробью барабаны – и процессия двинулась в сторону Александро-Невской лавры. Около двух верст туда, а шли долго, полдня…

То была не просто дорога к Лавре, то была дорога их общей жизни… Двадцать лет Свейской войны, первые поражения, первые виктории, военные советы, штабы, сидения в палатках и шатрах… Неторопливый, осмотрительный маршал – и царь, как ветер.

Петр воздавал должное старому солдату и в то же время чувствовал вину свою. Сердит, гневен был на него в последний год. Зато теперь… Похоронами этими поднят фельдмаршал на государственную высоту. Завещал похоронить себя в Киеве, в Печерской обители, рядом с сыном? Читал царь ту его бумагу: «Желаю по кончине своей почить там, где при жизни жительства иметь не получил». «Не получил». Оттого, что задумал стать монахом, да – слава Богу! – не дано на то изволения, – и славно: вон жена-красавица, теперь вдова, дети… «Хорошо, кабы воспитывались они вместе с царскими внуками, сыном и дочерью злосчастного Алексея», – подумал Петр.

Первый русский фельдмаршал, первый граф, первый кавалер Мальтийского ордена! – и место ему в Петербурге, в новой Александро-Невской лавре… Переменил царь завещание фельдмаршала, пользуясь оговоркой: похоронить просил Шереметев в Печерской обители «или где воля Его Величества состоится». «Воля состоялась» – тут! Ради государственного интереса выдающиеся люди России отныне будут здесь почитаться людской памятью.

Тих и короток шаг Петра I. Будто надеты на него кандалы. Кандалы те – Россия, и он ее раб… Одна половина кандалов – страна до Уральских гор, европейская, другая половина – Азия. В единении тех двух миров, Запада и Востока, и всех великих и малых народов, населяющих те миры, и заключена небывалая предназначенность Земли Святорусской, державы его. Ведомо это ему, открыто тайным замыслом, Борис Петрович сие понимал, а другим неведомо.

Царь искренне скорбел о смерти фельдмаршала, сожалел, что многие печали принес ему в последние годы. Сиднем сидя в Москве, писал сподвижник его в Петербург, жаловался, что одной ногой стоит в могиле, что нет ему царского благоволения, ждал писем, но – Петр молчал в ответ, не верил его хворобам, думал: не желает граф отягчать свою душу судом над царевичем. Только потом, когда послал за ним Измайлова с докторами и тот отписал – мол, болезнь «гораздо умножилась: опух с ног до самого пояса, дыхание захватывает, и приобщали его Святых Тайн», – тогда лишь поверил. Более того, велел графу ехать в Олонецкий край на воды лечиться, да только уж было поздно…

Медленно шел Петр во главе траурной процессии, отдавая последний долг своему сподвижнику. Умен, начитан, образован, никогда не лукавил, разумно мыслил, – вот бы кому с легким сердцем наследовал Петр свой трон! – молодому Борису Петровичу… С кем теперь говорить, с кем думать, с кем спорить? Нет больше старого товарища. Но храбрость его и верность отечеству всегда будут памятны…

Если жизнь – огонь, то память – дым, но долго ли он виден? Минует день, другой, неделя, месяц – и тень фельдмаршала растает, дым развеется. Теперь говорят слова громкие, страстные: мол, безмерно горе, истинный герой есть Шереметев, иностранные послы честь оказывают, сановники, генералы, но что потом?.. Не так же ли и его, Петра, погаснет огонь жизни? Развеется дым, забудут, а – хуже того, оболгут, обвинят… Денно и нощно старался, сеял семена – на каменьях, на болоте, на пашне: взойдут ли они? Ну как похоронят не только тело его, но и дела, а имя наполнят лжами?..

Роковые часы истории

Смерть императора Петра I (1672–1725)

Отец Петра I царь Алексей Михайлович прожил всего 48 лет, однако успел много: усилил центральную власть, при нем оформилось крепостное право (уложение 1654 года), Россия воссоединилась с Украиной, к нам вернулся Смоленск (не говорим о церковных реформах).

А еще – два раза женился. Первая жена была Милославская, вторая – Нарышкина. Конечно, начались распри между сторонниками одной и другой партий. Увы! – дети стали свидетелями. В Кремле на красном крыльце на глазах пятилетнего Петра убивали его близких родственников, и психическая травма детства сказывалась в течение всей его жизни.

Как вырываться из этих постоянных распрей? – думал молодой Петр и стал выбирать себе друзей-товарищей не привычным путем, а по-своему. Приятелем его стал бывший булочник Меншиков, привязался Петр к европейски образованному Лефорту, а от умного Якова Брюса пришел в восторг.

На войне, разразившейся вскоре, Меншиков командовал конницей, Брюс – артиллерий и т. д. А Шереметев – пехотой.

Борис Петрович был зрелым военачальником, проявил себя в битве за Азов, а главное, пожалуй, то, что среди народа и солдат Шереметев пользовался авторитетом. Петр ценил образованных людей, а Шереметев знал языки, обладал дипломатическим умом. Оттого он послал его по южным европейским границам, дабы укрепить связи с союзниками. Петр родился романтиком и мечтателем, обожал морскую стихию.

И была у царя еще одна редкая черта: актерство, театральность. Он мог выступать в роли артиста, к тому же доброго, даже великодушного. Почти неизвестный факт: к нему попали письма кавалера его возлюбленной Анны Монс. Можно было ждать жестокости, казни, но Петр вернул ей эти письма со словами: «Ежели ты любишь его, а не меня, так иди».

Возможно, Россия представлялась Петру в виде гигантского механизма, в котором не прилажены и не смазаны болты и гайки. И он бросился сразу на все: строить, возводить, побеждать, а еще – школы, образование, дворянских сынков немедля загнать в Европу – все, все должно придти в движение в этой великой державе!

Но прежде – создать флот настоящий и учредить регулярную армию… Первая половина его жизни была победная. Однако даже у самого удачливого великого человека случаются неудачи. Думал ли Петр о будущем? Что самый близкий человек – его сын враждебно и яростно встретит отцовские начинания?.. Сын изменил делу отца. Более того, бежал в Европу, ту самую, а скрывшись, задумал повернуть Россию вспять, чтобы было все, как когда-то.

Думал ли царь о наследнике? Увы! Это камень преткновения чуть ли не на всем пути российских династий… Петр предчувствовал (а Брюс в том убедился), что, когда не станет царя, – все пойдет прахом…

Молодой император своей волей и силой превратил российское государство в одну из великих держав мира. Он сформировал армию, регулярную, боеспособную.

Широкая натура была у него, порой жестокая, не только к другим, но и к себе… И в осенние дни 1724 года, в дни наводнения, Петр I, спасая людей, стоял в ледяной воде – это-то и стало причиной трагедии…

Бедный великий Петр!! Ему выпало решать: или пожалеть сына и ничего не менять в России – или пожертвовать царевичем, чтобы дело преобразования страны жило. Ценой такого решения Петра стало то, что Россия шагнула вперед на сто или двести лет (так говорят историки). Можно представить, сколько ночных тяжких дум передумал император… Представлял, как без него российский корабль сядет на мель и ураганы снесут его детище…

Умирая, он успел лишь прошептать: «Отдать всё…» – и умолк.

Яков Брюс устроил невиданные похороны своему кумиру, однако скоро понял: надо уезжать из Петербурга – второго такого царя ему не видать.

Вот какие наследники оказались на царском троне: Екатерина I (февраль 1725 – май 1727 г.), Петр II (май 1727 – январь 1730 г.), Анна Иоанновна (январь 1730 – октябрь 1740 г.), Иван VI Антонович (октябрь 1740 – ноябрь 1741 г.), Елизавета Петровна (ноябрь 1741 – декабрь 1761 г.), Петр III (декабрь 1761 – июль 1762 г.).

Петра II сменила Анна Иоанновна, и на это жестокое время пришлась жизнь дочери фельдмаршала – Натальи Борисовны. Но об этом в следующей части повествования. Титулы поднимались, а горестей делалось больше. Боярин Шереметев стал графом, а Наталья Борисовна – княгиней.

Часть третья

Дочь фельдмаршала[8]

«Кто не знает сей достопамятной женщины в летописях наших? Кому не известны подвиги мужественного ее духа, героическая жизнь и кончина ее? Кто не прослезится, читая собственные ее записки о себе, ссылке мужа и общем пребывании с ним в Сибири?! Имя её и подвиги заслуживают по справедливости вековечной памяти… доколе не потеряется вовсе почтение к высоким добродетелям, к изящным подвигам души и сердца и доколе лучи истинного христианского света будут озарять ум и сердце россиян, прилепленных к древнему своему Отечеству и умеющих ценить деяния предков своих».

И. М. Долгорукий

Наталья Борисовна Шереметева, княгиня Долгорукая (1714–1771)

Сцены из ее жизни

Дочь фельдмаршала Наталья Борисовна Шереметева-Долгорукая стала жертвой страстей у трона, борьбы между Анной Иоанновной и Долгорукими. Но – осталась верна памяти возлюбленного мужа Ивана Долгорукого. Эта героическая женщина (на сто лет ранее жен-декабристок) отправилась вслед за мужем в ледяную пустыню. А последние годы жизни провела в монастырских стенах.

1

…Однажды фельдмаршал Шереметев сказал Великому Петру, что воевал он за царя и Отечество много лет, а теперь устал, хвори со всех сторон напали, – так нельзя ли, Петр Алексеевич, отпустить меня, хочу в монастырь. Петр не отпустил своего верного слугу, соратника и первого человека в новом его государстве. И даже сердился: мол, Борис Петрович хоть и немолод, уж годов шестьдесят, однако – на вид хоть куда! И добавил: «Я еще тебя женю! У меня невеста есть, и на выбор не одна!» И женил Шереметева на собственной тетке – 26-летней вдове дяди его Льва Кирилловича Милославского. Меньше чем через год Анна Петровна Салтыкова подарила старому фельдмаршалу сына, а потом – еще трое…

В 1714 году появилась на свет девочка, названная именем Наталья. Путь женщины определяется ее избранником. Особенно такой девицы, как Шереметева, воспитанной отцом в строгих правилах. Мать ее тоже была весьма образованной особой – Петр I посылал учиться за границу не только дворянских сынков, но и девиц, так что знала она несколько языков.

После смерти фельдмаршала мать обитала с детьми то на Воздвиженке, в угловом доме, то на вольных лугах и лесах Кускова. Только скоро пришло печальное время: матушка скончалась. За старшего в доме стал Петр Борисович, хозяин Кускова, что близ Москвы…

2

…Московский люд радовался необычайно: вот-вот прибудет в первопрестольную новый молодой император Петр II. Дни выдались морозные, солнечные. Сбылось мечтание: Петр I сделал русской столицей непонятный северный город Санкт-Петербург, а внук его едет короноваться в Москву, авось вернутся прежние времена!

В Новгороде у царского обоза была остановка, и говорили, будто там, в соборе, держа в руках меч, наследник произнес такие слова: «Русский престол берегут Святая Церковь и народ русский. Под охраною их надеемся мы царствовать спокойно и счастливо. Два сильных покровителя у меня имеются: Бог на небесах да меч на бедре моем!»

Петр II въехал в старую столицу, а народ ликовал, толпы бежали вслед за царским поездом. Здравствуй, матушка Москва, золотые купола!.. В Кремле собрались бояре, сенаторы, генералы, приближенные, их жены и даже дети. Боярышни разнаряженные, разрумяненные морозцем, черненые брови приподняты – жаждут разглядеть царя, красоту его.

Среди женщин стояла в храме девушка, совсем юная, серые глаза ее горели нетерпением. «Вот славно! – думала она. – Теперь вместо немецкой крови Екатерины будет юный Петруша, сын несчастного царевича Алексея, народ сразу его полюбит»… Тут перевела она взгляд с наследника на стоявшего рядом красавца и ахнула: да это ж он, Иван Долгорукий, тот самый! Она повстречала его на Невском: поскользнулась, упала, а он поднял ее и довез до дома. Рядом с царем? – значит его верный помощник, фаворит. А вон и сестра его Екатерина Долгорукая. Большая вражда у Долгоруких с Меншиковым, но теперь, видать, свалили властелина.

Звонили колокола, гудел Кремль, кричали в небе галки, палили из пушек, торжество продолжалось… А Наталья затуманенным взором глядела пред собою, мыслями уносясь к роковому дню их знакомства.

3

…Петербургский день с немалым трудом разлепил свои веки, мглистые облака поднялись чуть выше крыш, не выпуская из своих объятий низкорослый город. Шереметевские хоромы на берегу Фонтанки – каменные и деревянные строения, амбары, сараи, великий сад – тоже окутаны влажной холодной сыростью.

В один из таких хмурых дней Наталья Шереметева вбежала в свою светлицу и бросилась на подушку, заливаясь слезами. Ах, братец Петруша, как ты жестокосерден! За что обидел сестрицу?.. Велика ли беда – разбила скляницу его в чулане! – так ведь не знала-не ведала, что хранит он в скляницах благовонные травы, да и темно было в чулане.

В какой день вздумал серчать на нее! – ведь ныне годовщина смерти батюшки Бориса Петровича.

Накинув капот, юная графиня подбежала к окну, и ей смутно увиделась картина похорон ее отца-фельдмаршала: длинная процессия, люди в черном, даже на лошадях черные епанчи, а впереди – Петр Великий.

Ах, горе! Нет теперь у нее батюшки! А как счастливы были в Кускове, в каком довольстве и благополучии жили, а теперь – более года как уж нет и матушки… В последний день призвала маменька детей к себе, перекрестила всех, простилась, да и закрыла глаза навеки, оставив сирот на попечение бабушки да гувернантки. Явственно стояло лицо матери… И так было жалко себя!.. А братец не посмотрел ни на что, осерчал на нее из-за той безделицы…

Теперь скоро уж время обеда, надобно спускаться вниз, а ей не хочется. Что ежели?.. Сама ужаснулась такой мысли: взять да и уйти из дому! Не раздумывая подхватила синюю бархатную шубейку, муфту, платок – и к двери. Навстречу Дуняша:

– Далеко ли оболокаетесь?

– Вздумала погулять…

– Ваша милость, никак одни? – удивилась Дуня.

– Тоскливо мне, Дуняшка… Да и дело у меня есть… важное.

– Так я с вами! Бабушка ругаться станут.

– Нет, нет, я сама, сама… Мне в аптеку надобно, – придумала оправдание Наталья. Да ведь и вправду на Невской першпективе аптека есть, в которой можно разные травы купить, чтобы брат не серчал. – Только, голубушка Дунюшка, ты смотри, никому про то не сказывай! – И заспешила на черный ход.

Скоро оказалась на Невской першпективе, среди множества магазинов: заглянула в одну, в другую галантерейную лавку, купила позументы, нитки, а потом уж направилась к дому с вывеской «Щеголеватая аптека»… Отобрала там множество лекарственных и благоуханных трав и возвращалась довольная.

Ветер тем временем разогнал облака, и яркая синева явилась на небе. Высокая и тонкая, графинюшка загляделась на небо, да так неловко ступила на заледеневшую мостовую, что… поскользнулась. Упала так, что муфта отлетела в сторону.

В ноге – острая боль, а над головой синее небо. И в тот же почти миг на фарфоровой синеве возникла голова в зеленой треуголке, встревоженное лицо, черные глаза и брови: офицер Преображенского полка в зеленом мундире. Бросился к проезжавшему извозчику, мигом вышвырнул из санок человека в заячьей шапке – и назад, к Наталье.

– Больно? – спросил и, не дожидаясь ответа, взял ее на руки – и к санкам. – Где дом ваш?

– На Фонтанной… – морщась от боли и краснея, отвечала она. – Возле моста.

– Уж не хоромы ли шереметевские?

Она кивнула.

– Так вы, должно, Наталья Борисовна, графиня Шереметева?.. О, знатного человека дочь! – Он сел рядом, прикрыл ей ноги полостью медвежьей, наклонил голову: – К вашим услугам – князь Иван Алексеевич Долгорукий! – И крикнул извозчику: – Гони к Фонтанной!

В доме меж тем поднялась изрядная хлопотня – искали беглянку. Увидав подъезжающие санки, слуги высыпали на крыльцо, а бабушка замерла у окна.

У ворот князь велел осадить лошадей, взял пострадавшую девушку на руки и понес к крыльцу. Глаза его, веселые, черные, неотступно глядели на нее, да и она, отчего-то забыв о боли, не могла отвести от него взгляда, будто завороженная. Вот он ласково улыбнулся, явно любуясь ее нежным румянцем, серьезными серыми глазами, лицом, окаймленным серебристым платком с черной полосой, слегка прижал к себе и коснулся губами ее пальцев. От рук его исходил некий жар, и Наталья впервые почувствовала истинно мужскую силу. Она смутилась, заалела и, смущенная его смелостью, вскинула темные, густые, словно бабочки, ресницы…

А в доме продолжалась беготня, слуги голосили, толклись в сенях; сверху по лестнице, шурша юбками и ворча, спускалась Марья Ивановна, Дуняша охала про себя.

По-хозяйски ощупав ногу, бабушка послала за лекарем, однако особого сочувствия не выказала, а вместо этого принялась распекать внучку:

– Виданное ли дело? Эко! – убежала не спросясь, укатила неведомо куда… Вот тебя и наказал Господь!

Потом обратила внимание на офицера:

– Кто таков?

Князь представился, выражение лица бабушки изменилось.

– Неужто Долгорукий князь? Так вот ты каков, батюшка! Хорош! – Она оглядела его: – Знавала я одного Долгорукого, да и прочих тоже… А молодого князя в первый раз вижу… Мерси тебе за Натальюшку… Князю Василью кланяйся от меня.

– Благодарствую! – щелкнув каблуками, он поклонился и, бросив еще раз взгляд на юную графиню, удалился.

Вместе с креслом, в котором она сидела, Наталью подняли наверх, в бабушкину комнату. Явившийся туда лекарь осмотрел ногу и объявил, что сие есть растяг, надобны покой и холод. После тех процедур беглянку покормили, и бабушка велела всем выйти. – Оставьте меня с внучкой одну… – сказала.

В доме стало тихо, лишь позвякивали старинные, с петухом, часы.

Любила Наталья бабушкину комнату, тут было уютно, все дышало стариной – сундучки, рундуки боярские, шкатулки, пяльцы, вышиванье на резном столике, парчовые нити… Руки ее всегда чем-нибудь были заняты. Вот и теперь, вынула тонкий шелк, пяльцы, иглу и принялась вышивать возду́х – пелену, вклад свой в Богородицкий монастырь. Монастырь этот с давних пор опекали Шереметевы. Внучка лежала на диване кожаного покрытия, а бабушка восседала в кресле с львиными головами. Прежде чем взяться за иголку, достала табакерку, взяла щепотку табаку, нюхнула, с чувством чихнула и, высоко откинув голову, произнесла:

– Отменный молодой князь Иван Долгорукий… Глаза крупные, огненные, только рот мал – как у девицы… А все же таки есть в нем что-то от старого знакомого моего Якова Долгорукого.

Наталья, которая все еще была под впечатлением случившегося, ждала, что бабушка скажет что-то еще о молодом Долгоруком, но у той были свои резоны обращаться к сей фамилии, и резоны тайные. Она продолжала:

– Знатный был человек, дядя его!.. Ходил важно, как истинный боярин, но бороду сбрил рано, еще до повеления царя Петра. Держал себя как гость иноземный, а сколь подвержен придворному этикету! Ручку поцеловать али цветок поднести – это пожалте… Ежели кто говорит, никогда не перебьет… Истинный галант!.. – Лицо Марьи Ивановны посветлело. – А красоту как любил! Помню, приехал к нам в Фили, к зятю моему Льву Кирилловичу Нарышкину, – в аккурат кончили тогда храм строить. Уж как любовался той церковью, как хвалил, даже на колени пред нею опустился и землю целовал…

Наталья слушала бабушку, а виделись ей черные ласковые глаза, сухие и горячие руки, и словно чувствовала она жар, исходящий от них.

– Дай Бог, чтоб Иван Алексеевич хоть малость взял от Якова Федоровича, сродника своего! – вздохнула Марья Ивановна. – Боярд был Яков Федорович! Самому Петру противоборство оказывал, воле его перечил, ежели то к пользе народной, к интересам государевым… Бывало, вкруг Петра одни похвальные вопли стоят, а он, Яков Федорович, свое: не можно, мол, такой указ подписывать, да и все тут! Или просто в молчании пребывает. Когда дело царевича Алексея разбирали, он напрямую сказал: не можно царевича судить, Русь стояла и стоит на древних обычаях, и в одночасье их не изменишь. Не можно топором рубить, лучше ослабу дать, да и покончить со всеми розысками… Он и в Париже, и в Варшаве живал, а расцветал, сказывал мне, только в Москве…

Возду́х и пяльцы лежали недвижимо на коленях.

Глядя на посветлевшее, помолодевшее лицо бабушки, Наталья вдруг догадалась:

– Да ты любила его, бабушка! Вправду любила?

Марья Ивановна отчего-то рассердилась.

– Ежели он землю возле красавицы церкви целовал, как его не любить-то? Только никто, ни муж, ни дочь моя о том не ведали, а я… – Она взглянула на киот, перекрестилась. – Прости меня, Господи!

– Простит, простит тебя Господь! – воскликнула Наталья. – В любви разве кто виноват?.. – Понизив голос, решилась: – А Иван Алексеевич не похож на дядю своего?

Ранние петербургские сумерки прокрались в комнату.

– Иван-то Алексеевич? – вздохнула бабушка. – Ох, далеко, должно, ему до Якова Федоровича.

– Отчего?

– Одно слово – фаворит. Все ему дозволено, а сам еще молод, без понятия… Феофан Прокопович его ругмя ругает. Шалун, охальник! По ночам на коне скачет, людей будит, да и драться горазд…

«Неужто? – изумилась про себя Наташа. – Да как же так? Ведь добр он, бросился на помощь…» Охальник? А что же она-то? Сразу прильнула к нему?.. Ой, как неладно!

– Впрочем, языки людские злы, откуда сведать правду? – Марья Ивановна зажгла свечу, подвинула ее ближе к внучке. – Одно говорят, а иное – в деле… От нынешних-то, молодых, я отстала, все они мне хуже наших кажутся… Про Якова-то Федоровича, смотри, никому не сказывай, я только тебе, а ты помалкивай… – закончила Марья Ивановна, прикрыла глаза: то ли погрузилась в воспоминания, то ли уснула.

Грезила и Наталья – зеленый мундир, горящие на морозе щеки, брови-полумесяцы, губы на ее руке… И, как бы сбрасывая наваждение, встрепенулась, рассердившись на себя. Что она, ума лишилась? Как могла глаз не отвести, руки не отнять? Матушкины заветы позабыла. Обещала фамилию свою высоко держать, а доверилась первому встречному, оттого лишь, что он галант… а ну как слух пойдет, что Шереметева графиня, дочь высокородного господина, честь свою позабыла? Князь на руках ее нес, а она балясы с ним разводила… Беда, коли до братца сие дойдет… Ведь Петруша – всему дому господин.

4

…Иван Долгорукий поссорился со своими родственниками и, раздосадованный, громко стучался в дом, где остановился старинный его знакомец польский князь Сапега. Вскоре оба они, опорожнив не одну и не две бутылки вина, брели по Тверской…

Шли обнявшись, громко восклицая и шатаясь, впрочем, ничуть не теряя ориентиров и не ступая в грязь и лужи.

Долгорукий жаловался, что нет у него никакой свободы, что заели сродники, опутали сплетнями, слухами, женить желают по своей воле, а у него имеется «коханка», «лазоревый цветок», да, видно, недоступна ему… Сапега же, зная, что царь в Москве и будет великая охота, все больше переводил разговор на то, чтобы фаворит взял его с собой на охоту.

Свернув на Моховую, молодцы забрели в переулок, где стоял храм Воскресения Словущего, и Долгорукий вдруг загорелся:

– Зайдем! Примета у нас имеется: ежели выстрелить в церкви, так на охоте будет удача.

– Я так разумею, что холостым? – уточнил, мотая головой, Сапега.

– Ясно! – неверной рукой открывая железную дверь, отвечал Иван.

В тот неурочный час в церкви было темно и пусто, лишь несколько старушек жались по углам. С испугом обернулись они на топот. Впрочем, вошедшие перекрестились, чинно сняли головные уборы, но вместе с ними стянули и парики. Тени заметались по стенам, свечки задрожали в руках прихожанок, на лицах – испуг… Когда же князья достали пистолеты и стали целиться в окна, старушки зашептали: «Свят, свят…» и шарахнулись в боковые приделы.

Священник, узнав всемогущего фаворита, тоже поспешил скрыться в алтаре. И только пономарь по-прежнему монотонно читал Псалтырь. Читал он даже тогда, когда раздался выстрел. Глухо ухнуло, будто ударило палкой, и от этого звука подгулявшие молодцы пришли в чувство и бросились вон из церкви.

Однако долго еще той ночью то в одном, то в другом дворе раздавались их голоса, долго еще своевольничали они да ерничали.

Вот какого человека полюбила Наташа Шереметева, дочь знаменитого фельдмаршала.

Характер его не из легких

…Лето кусковское догорало. Давно отцвели яблони и вишни, созрели ягоды, и было наварено видимо-невидимо всяких варений, а глиняные корчаги и деревянные кадушки полны разносолов – от рыжиков до нежинских огурцов.

Кусковские обитатели ждали в гости Петра II с царским двором, но их все не было. Наталья бродила по аллеям парка, перебирая в памяти прошедшее, тоже горя в нетерпении: приедет ли царь, а с ним, конечно, и Иван Алексеевич. Наконец прибыл ее братец и сообщил: вот-вот будет на Москве царский двор.

На другой же день назначил он у себя прием, пригласив соседа, князя Черкасского. Выбрал самый уютный уголок парка, велел расставить там столы. Музыкантам приказал схорониться в кустах, за липами и быть готовыми по первому знаку музицировать. Стол сервирован с полным блеском – чего там только не было! Синие и розовые затейливые вазочки с земляничным и малиновым вареньем, белые фарфоровые корзиночки, рыбнички, салатницы, глазурованные миски и чашки, фаянсовые петухи. Пироги с абрикосами отливали шафрановыми боками, а заграничные конфетки в виде рогатых чертенят были доставлены прямо из Амстердама; даже ананасы раздобыл по такому случаю Петр Борисович.

Именитый сосед князь Алексей Михайлович был высок ростом, дороден, двигался степенно, говорил с важностью, однако вид у него был немного потешный: огромный живот, длинная шея, выпяченная нижняя губа при отсутствии верхней, ноги тонкие, за что имел прозвище Черепаха. Выдвинулся Черкасский еще при Петре I, был членом Верховного тайного совета и слыл человеком осторожным, изворотливым.

Прибыли супруги Лопухины – приятели Марьи Ивановны. Княгиня Лопухина была приверженкой старой моды, одевалась на русский манер: вместо роброна – сарафан, вместо мантильи – душегрейка, а закрытое платье вышито русским жемчугом.

Молодой Шереметев красовался в красной фризовой куртке с серебряным шитьем, отделанной кружевами оливкового цвета, в черных туфлях.

Черкасский сразу почувствовал на себе общее внимание и завел речь о петровском времени, о себе. Как, будучи комиссаром в Петербурге, заведуя строительными работами, написал царю челобитную: мол, так и так, на работу выгоднее брать вольных людей, подрядчиков, а не государственных работных людей, которых сгоняли со всей России. Подсчитал, сколько людей привозят, сколько их болеет, сколько умирает за год и отчего выгоднее брать вольных…

– За то я и отличия, и вотчины получал. Да-а, великий был человек Петр Алексеевич! Неведомо, когда еще такой на Руси явится… Какую речь в день погребения его сказал Прокопович!.. «Не мечтание ль то, не сон ли?.. Велика печаль наша, истинна!..» – Сложив руки на животе, покрутил князь большими пальцами. – А Екатерина оплошку дала: хоть и не зла была, а по смерти его вскоре в набат велела бить, всех подняла, перепугала, а потом оправдывалась: мол, первое апреля, учиненный Петром день обманов. Говорил я про то ей – не слушала…

– А помните, Алексей Михайлович, – слегка шепелявя и заглядывая ему в лицо, вторил Лопухин, – вы-то молчали тогда степенно, как царь скончался, а Ягужинский?.. Как почал у гроба на Меншикова жалиться? Яко актер на тиятре, яко щеголь неистовый.

– Отчего ныне все не так идет, как надобно? – откидывая голову и выпячивая нижнюю губу, продолжал Черкасский. – Оттого, что нет у молодого царя хороших советников. Прежде-то советники были умные, дельные, а нынче кто? Долгорукие…

«Ах, Алексей Михайлович, – пронеслось в Наташиной голове, – истинно ли сие? – В те дни читала она французскую книгу «Об истинном и мнимом» и переносила ее на окружающее. – Оттого, что вы в силу вошли при Петре Великом, других отвергаете, за что Долгоруких невзлюбили?»

Марья Ивановна, как настоящая московская барыня, смелая и властная, любила порой удивить гостей, – взяв щепотку табака, понюхала и разразилась целой речью:

– Да что, по-вашему, царь-то Петр – Бог земной, что ли? Без единого изъяна, мудрости одни творил?.. А сколько помещиков лишились при нем своих крепостных! Жестокости какие! И всё города ему надобно строить… А безобразия, кои с русскими женщинами стали твориться? Не токмо плечи – она и грудь напоказ! Голышек наставил в Летнем саду! Тьфу, куда ни глянь – грудастые как живые стоят… Да и вы, батюшки мои, отстать боитесь! Пример взяли! Да срам это, срам!.. А что за дикий нрав у сего аспида был? Никого не боялся! Токмо он – закон всему. Парик, помню, сорвал с головы у Головина, на себя нахлобучил, а потом назад: мол, хватит, согрелся.

Петр Шереметев звякнул чашкой, давая понять, что недоволен, и горячо заговорил:

– Забыли вы, бабушка, что в младенчестве Петр стал свидетелем убийства дядьев своих? Как забыть такое и не стать самому жестоким? А ведомо ли вам, что Софья давала ему отраву, от коей он и обрел нервические судороги?! Торопился он оттого, что страна велика, а жизнь коротка. И никак нельзя было иначе! В Европах давно огонь Просвещения горел, а у нас тьма кромешная… Торопил царь покойный своих ученых, заводчиков, художников, купцов!..

«Петруша, – думала Наташа, – от правды ли такие слова говоришь или оттого, что главное твое мечтание – Варенька, и ты желаешь угодить отцу ее?»

Но тут сама Варя Черкасская, перебив хозяина, выпалила со всей непосредственностью:

– Помните, как государь передразнивать любил? Бывало, поглядит, как старый князь Трубецкой галопом на ассамблее скачет, и давай за ним следом…

Наташе стало скучно, и она опять перенеслась мыслями к Долгорукому. Шли они как-то раз по Невскому с озорницей Варей и важным Кантемиром, а навстречу – Иван Алексеевич. «Отчего не видать вас нигде?» – спросил. Не спускал глаз с ее заалевшего лица, и – ах, как забилось ее сердце! Уже наслышалась о нем худых слов: мол, царский фаворит, падок на лесть, чрезмерно дерзок. И отвечать старалась сухо:

– Отчего не бываю на балах? Оттого, что батюшка и матушка учили к скуке себя приучать.

– Как? – удивился он. – Можно, по-вашему, веселье не почитать?.. Будто не скучно вам книжки читать?

– Да, я склонность изрядную имею к чтению.

– Может, Феофана Прокоповича читали, как нещадно возопил он на меня? Может, оттого и немилостивы нынче?

– По делам и слова… – ответила она и отвернулась.

Брови у князя сомкнулись, плечо, которым осторожно касался ее, отодвинулось. Уже жалела она о таком своем поведении, но поделать с собой ничего не могла. Более того, будто назло завела разговор о роли монархов и фаворитов при дворе: мол, монарх подобен Богу на земле, солнцу на небе, однако как много худого делают его приближенные, а ведь и от них зависит благо государства. И закончила неуместным нравоучительством:

– Вы тоже, Иван Алексеевич, много можете способствовать лучшему делу в государстве…

С удивлением воззрился на нее Долгорукий, ни от кого не слыхал он таких рассуждений. С императором не раз вели они подобные беседы, но одно дело – их разговоры, иное – девичьи советы. Уж не хочет ли графиня унизить его таким способом? Он смерил ее высокомерным взглядом:

– Благодарствую, графиня! Об том его величество сами разумеют и нас к тому побуждают.

Глаза ее повлажнели, а князь спохватился: обидел ее? Порывисто взял руку и с чувством поцеловал:

– Простите!..

Она отвернулась.

– В субботу гулянье в Петергофе, вы будете? – спросил властно.

– Не знаю. Время близится летнее… Скоро в Кусково ехать, надобно собираться.

– Уезжаете? – почему-то обрадовался Долгорукий. – И я про Москву мечтаю… Вам тоже Петербург не по сердцу? Тут и поохотиться негде, разве только птицу пострелять. А в Москве… – Он мечтательно запрокинул голову. – Славны бубны за горами, да лукошки без грибов!.. Да ведь с грибами будем! Кусково-то недалеко от Горенок. Коли уговорим государя охотиться под Москвой – не обойтись без наших Горенок. Вот тогда и повидаемся… Ежели, конечно, братец ваш примет меня, не очень-то он меня жалует.

А через две недели из шереметевских хоромов на Фонтанке выносили сундуки, коробы, корзинки, укладывали на телеги: семейство отправлялось на лето в Москву, в кусковскую усадьбу.

Незадолго до отъезда прибежал посыльный от царского двора и передал ей записку. Торопливыми буквами было нацарапано, что в скором времени двор едет в Москву и он, князь Долгорукий, непременно найдет ее в Кускове. Где же еще?

* * *

…Иван Алексеевич прискакал из своих Горенок в кусковский парк, привязал коня к дубу, зашагал по аллее.

«Наталья, люба моя, что тебе стоит выйти в сей же час на прогулку? – заклинал он. – Не хочется к брату твоему являться, услышь меня, выйди!» И был уверен Иван: сделается так, как он желает, выйдет она!

Услыхала ли она его сердечный призыв иль повиновалась неясной грусти, только и она тем часом отправилась в парк. В осени московской находила Наташа особую прелесть. Много читала, много молилась и всякий день любовалась осенними красками… Все выше делались синие небеса, чище – воздух, золотились листья берез и кленов. Трава по ночам покрывалась ранней снежной порошей, становилось светло, дышалось легко, нежная печаль прощанья с теплом овладевала сердцем. А какие пушистые веточки у лиственницы! Кто ее привез и насадил здесь? Должно, дед, служивший когда-то воеводой в Тобольске…

Медленно брела Наташа по аллее, пребывая во власти противоречивых чувств. То вспоминала она князя, то сердилась на себя: да нет, не нужен, ненавистен ей Долгорукий!.. Вспоминала, что говорила ей Варя Черкасская, как Долгорукий явился к Трубецкому со своей собакой, та облаяла хозяина, не дав ему подняться с места, а тем временем Иван с княгиней Трубецкой удалился в дальние комнаты. «Так отомстил он дяде Никите за клевету!» – горячилась Варя. «Да за что же? Что он сказал про князя?» – вопрошала Наталья. «Да, видно, злые „ехи“ распускал, язык у дяди Никиты злющий, медом не мазан!» – уверяла Варвара… И снова Наталья жалела князя: «Ах, Иван Алексеевич, зачем вы так неосторожны? Свет болтлив, злоязычен, говорят гораздо более того, что есть на самом деле… Петруша как велит? Мол, не спорь с царем и с веком – и будешь цел, здоров, а вы?.. Петруше ссора ваша – поперек горла, ведь Трубецкой родня Черкасским. Это Варя добрая душа, а отец ее не простит, и братец мой взъярится на вас…» И тут же, спохватившись, графинюшка одергивала себя: ведь дерзок, амуры строит, в церкви стрелял, в тщеславии пребывает… – нельзя о нем думать!

От берез и кленов шло золотистое сияние – и солнца не надо. Пятна снега на земле слепили… Белое и золотое – красиво! Кленовые листья на белом снегу. Лист – как широкая открытая ладонь… На шубейку ее синего бархата упал дубовый лист. Наталья взяла его и долго разглядывала – на что похож, с чем сходен?.. Скрипка? Или альт?.. Ах, музыка, любимое занятие Шереметевых и Черкасских! Инструмент лишь умелым рукам подвластен, «неслух» коснется скрипичных струн – один скрип получится, а ежели приезжий итальянец-музыкант тронет смычком – запоет она человеческим голосом. Слушаешь, и каждый человек тебе будто друг сердешный… Не так же и любовь? Гневливого укротит, плачущего успокоит, робкого ободрит… К примеру, как у них с Долгоруким. Ой, да что это она опять о ненавистном думает?..

В этот момент в конце аллеи показался человек. Идет, шагает в ее сторону. Ой, батюшки, да никак?.. Подбежала к Наташе борзая собака, ткнулась острой мордой ей в руку. Машинально гладя ее, не отводила девушка глаз от фигуры в зеленом кафтане, которая скорым шагом приближалась к ней.

Через минуту он был уже рядом. Она потупила взор, но исходила от Ивана сумасшедшая радость, Наталья чувствовала ее всем своим существом. Ничего не говоря, тихо пошли они по аллее.

А потом то ли от смущения, то ли от неуверенности князь заговорил, да путано так, пустился в немыслимые россказни о своих проделках. Слова потоком лились, как перебродившее пиво из жбана. Поведал историю про то, как подсунул своему денщику горсть монет, а тот решил, что открылся клад… Историю о том, как на Масленой неделе прикрепил к своей голове оленьи рога и зашел в девичью – то-то перепужались деревенские девки!

Она гладила собаку, лишь изредка взглядывая на князя, и скупо улыбалась. И все же не удержалась:

– Братец мой гневается на вас, Иван Алексеевич…

– Чем же не угодил я Петру Борисовичу? – вспыхнул князь.

– Будто бы выманили вы у него наилучшую певунью, а возвернуть не желаете.

– Певунью? – переспросил Долгорукий. – Возвернуть? А-а! Так я ж ее выкупил и отпустил на волю, а человек мой взял ее в жены.

«Выкупил и отпустил на волю?» – удивилась она про себя, покраснев, и все же продолжала выспрашивать:

– Отчего невзлюбили вы князя Трубецкого? А жену его, напротив, амурами угощаете?

– И сие вам известно? – князь помрачнел. С горячностью ответствовал: – Непотребные слова сказывал он, и прощать его не собираюсь! Отплатил ему той же монетой – и весь сказ!

– Ну можно ли так гневаться, Иван Алексеевич? Он ведь без злого умысла, видать, в горячности говорил…

Князь горделиво вскинул голову:

– Сие мужское дело, Наталья Борисовна!

Некоторое время они опять шли молча. Поравнялись с прудом. За ночь вода по краям покрылась тонкой кромкой льда, белые кружева окаймляли черную воду. Высоко в небе пролетала стая птиц, из-за пруда с шумом поднялись гуси.

Наталья не была бы Натальей, если б не спросила его и про выстрелы в церкви.

– Вам и про то известно?.. – князь понурил голову. – Знаю, серчаете вы на меня… Много говорят про меня худого, да и сам я собою недоволен бываю. Однако разве уж и вовсе худой я человек? И вы не верите мне?.. С вами-то я будто другим делаюсь…

Он взял ее за руку. Она попыталась высвободить, но…

– Зачем удерживаете молодость свою, желания? – охрипшим от волнения голосом спросил князь.

Чтобы не поддаться наваждению, Наталья упрямо склонила голову, твердо проговорила:

– Разумом хочу крепить я молодость свою… Нравственными заповедями…

– Все бегут меня, дурные слухи разносят, неужто и ты, графинюшка, оттолкнешь меня?

«Оттолкнуть? Не я ли мыслила, что любовь – как скрипка, музыка, что лечит человека? Зачем же хочу оттолкнуть его?»

– Верный буду тебе, яко мой пес… Дай только местечко в сердце твоем. А ты-то – уж так люба моему сердцу, так люба… А я… я вовсе тебе не люб? – и преклонил пред нею буйную голову, чуть приобнял…

Кудри его растрепались, совсем рядом она увидела его брови вразлет, глаза горящие, страстный полуоткрытый рот…

Как же случилось, что не отпрянула она, не уклонилась, когда поцеловал он ее сперва в висок, а потом и в губы?.. Вся отдалась его власти…

Немного опомнившись, сжав ей руки, спросил:

– Когда можно сватов засылать к Петру Борисовичу?

Умница-разумница, дочь великого фельдмаршала – и фаворит, избалованный лестью, князь, славившийся по обеим столицам буйством своим и дерзкими выходками…

А жизнь фаворита царского подобна полету бабочки-однодневки. Сегодня он выше всех, люди пред ним заискивают, раболепствуют, льстивые слова говорят, домогаются дружбы его, а завтра?.. С тем же тщеславием предадут, бросят камень – и, сложив крылышки, погибает бабочка… Свежа еще в народе память о светлейшем князе Меншикове: давно ли правил за молодого государя, жил в богатейшем дворце? А ныне отправлен в ссылку, в неведомый Березов, кормит сибирскую мошкару… Помнят все и Шафирова, обвиненного в грехах немыслимых, приговоренного к смерти. Взошел на эшафот, опустился на колени, и тут остановили казнь, но все едино – с жизнью-то уж он простился!.. Опасная смертельная игра идет вкруг престола российского, уж лучше подале от него, и неведомо еще, какая участь ожидает Долгорукого…

Но… ни о чем таком не думала Наталья Борисовна. Ни о богатстве, ни о положении, единственно о чем думала – о нраве его горячем да сердце жарком, а еще нравилась в нем этакая виноватинка: пред нею он будто школьник нашаливший али малый ребенок. И еще знала: люба она ему, может, и сумеет Наташа обуздать этот норов гордый, спесивый, разумом своим, чистотой помыслов, тихой любовью и верностью…

Помолвка

…Девятый час, а в шереметевском доме на Воздвиженке уже погашены свечи, закрыты ворота, двери, калитки. Небо вызвездилось, а луна подобна большому серебряному рублю – так казалось Дуняше, которая стояла у ворот, ожидаючи условного знака. Наконец раздался стук, она быстро открыла щеколду, и в ворота проскользнула женская фигура. Обе они шмыгнули в дверь, неслышно прокрались в девичью опочивальню. Молодая графиня скинула шубейку, теплое суконное платье, мягкие сапожки…

– Ах, Дуня! Свершилось! – воскликнула Наталья.

– Да что хоть, барышня?

– Иван Алексеевич у братушки руки моей просил!

– Да как все было-то? Что Петр Борисович сказывали? – Дуня во все глаза глядела на молодую госпожу.

Переставив свечу, Наталья остудила лицо замерзшими руками и стала рассказывать:

– Петруша знал, что придет Иван Алексеевич… Явился он часов в пять пополудни. А мы-то сговорились с князем, что я за ширму спрячусь и буду глядеть оттуда. И еще: брат был такой важный, а князь на себя не похож, робеет… Говорит: так и так, мол, я старшой против тебя, однако сирота она, не у кого более попросить руки сестры твоей… Петр в ответ сказывает, что Долгорукие – род знатный, не прочь, мол, он с князем породниться, токмо как же сама Наталья? Согласна ли? А я тут возьми да и выйди из-за ширмы!..

– Ой, батюшки, и не испужались?

– Что ты, Дуня! Сердце-то у меня скачет, будто выскочит из груди, а голос сдерживаю. Петруша спрашивает меня, а я строго, честь по чести отвечаю, потупясь: мол, жалко мне из родного дома уходить, да, видать, ничего не поделаешь, пора… А Иван Алексеевич тут возьми да и скажи: «Руку ее я у тебя, Петр Борисыч, прошу, а сердце свое она уж мне отдала»…

– Так и сказанули? – ахнула Дуня.

– Ага. Брат мой нахмурился и говорил: коли у вас уж все слажено, так нечего и говорить. Остается лишь помолвку объявить… Иван Алексеевич просит: хорошо бы на Рождество. А Петруша: какое Рождество, ежели ей еще шестнадцати лет нету?.. «Семнадцатого января тезоименитство графини, а восемнадцатого и свадьбу можно, – отвечает князь, – а помолвку непременно на Рождество!»

– Вот славно-то! – обрадовалась Дуняша.

– Да это еще не все, Дуня. Как сговорились брат с женихом, так Иван Алексеевич просит: разрешите, мол, с Натальей Борисовной на тройке со мною прокатиться? У Петруши лицо недовольное сделалось, однако не стал противиться. И покатили мы!.. А ночь-то какая, Дуня! Звезды сверкают, луна светит, мчат кони по Москве-реке… А как на Якиманку выехали, кони-то как дернули, да и перевернулись наши саночки – и вылетели мы прямо на снег! И покатились по земле белешенькой… Лежим – над плечом его лунища агромадная, щеки у меня полыхают, а больше ничего я и не помню… Стал подымать меня, целовать… Ах! Вот он каков, сокол мой ясный!

– Да и вы, барышня-боярышня моя, как птица! С синими крылами… Любуюсь я вашей милостью, – Дуня вздохнула, лицо ее засветилось такой радостью, будто это ей сделали предложение и это она, а не графинюшка, каталась ночью на тройке…

* * *

Славны бубны за горами! Хороша Москва на Рождество! Дни стоят ясные, морозные, солнце вовсю играет, как на Масленицу! Земля укутана сверкающими снегами, пышными, словно взбитые сливки. Шереметевский дом залит огнями, тысяча свечей освещают его. Да и как не сверкать дворцу: нынче здесь знатная помолвка юной графини Шереметевой и князя Долгорукого. Подъезжают десятки, сотни карет, в переулке близ Кремля тесно…

А в дальней комнате девушки обряжают невесту. По старинному обычаю полагалось ей рвать волосы, плакать, но Наталья весела, и не потому, что царь Петр I наложил запрет на сей языческий обычай, а потому, что в радость ей эта помолвка.

И вот уже встречают в зале гостей. Невеста в белом платье с голубыми отсветами, с жемчугом на шее, в маленьком белом парике, на лоб спускается диадема из висячих жемчужин. Жених – в мундире Преображенском, серебром обшитом, в парике, выписанном из Парижа. Он – бледен, она – румяна как маков цвет…

В кресле с резными орлами восседает Марья Ивановна, рядом с ней сундучок, куда складывает она подарки. Чего там только нет! Кольца и жемчуга, серьги и бисерные вещицы, футляры для духов, часы, табакерки и даже готовальня – европейское новшество!

За старшего от Шереметевых – Петр Борисович. Никто не сравнится с ним в любезности и обходительности. Истинный граф, истинный сын своего знаменитого отца, «птенца гнезда Петрова». Рядом второй брат – Сергей, который старается брать пример со старшего, но это ему плохо удается, ибо не может он скрыть печали от расставания с любимой сестрицей.

И вот появился в зале молодой император Петр II.

Ладный, стройный, в мундире золотого шитья, с невестой своей – Екатериной Долгорукой. Она одаривает всех небрежными кивками, холодными улыбками тонких губ и не может скрыть удовольствия от подобострастных поклонов и всеобщего внимания. Государь же словно недоволен чем-то, хмурится…

Цесаревна Елизавета в сверкающем вечерним небом платье – воплощение доброжелательства, веселости, русской красоты. Анна Леопольдовна, напротив, держится чрезмерно просто и одета небрежно…

Долгорукие, как всегда, держатся вместе, стоят грудно. Алексей Григорьевич горделиво оглядывается, больше внимания обращает на царскую невесту, свою дочь, нежели на помолвленных. Впрочем, доволен он и Иваном – Шереметева умна, хороша собой, с характером, а Ивану, как коню, ой как нужны железные шенкеля, да и плеточка.

Марья Ивановна устала от света, множества гостей, однако, не спуская умиленных глаз с жениха и невесты, все примечает, во всем находит особые знаки, худые или добрые приметы. Архиерей благословил молодых, дал поцеловать образ в золотой оправе, осенил крестным знамением – это славно. Жених подарил кольцо с жемчугами и гранатами – напрасно, жемчуг к слезам; еще того хуже – в волненье кольцо уронил.

До глубокой ночи продолжается торжественная церемония. Заполночь отъезжают кареты, экипажи, сани, коляски запрудили улицу – ни пройти, ни проехать. В черном воздухе вспыхивают фейерверки, горят смоляные бочки, рассыпаются красные брызги – светло как днем! А с неба льется слабый свет звезд, сияние Млечного Пути, столь же таинственное и неведомое, как и будущее жениха и невесты…

После помолвки государь отпустил от себя Долгорукого на три дня, и все три дня князь не покидал шереметевский дом. Его как подменили – стал сдержан, молчалив, бокалы с вином лишь пригубливал, беседы вел толковые, даже пробовал играть на скрипке. Но с невестой держался на расстоянии. В мыслях-то, конечно, ласкал-обнимал ее, а наяву лишь пальчиков холодных касался. Боялся даже ненароком дотронуться до ножки ее – огнем обжигало. А уходя шептал: «Лазоревый цветок мой, дождусь ли? Скорее бы свадьба!»

Три отпущенных для помолвки дня пролетели быстро, и Долгорукий вновь вернулся в лефортовский дворец, к царю. А Наталье пришло время навещать своих сродников. В первую очередь дядю, Владимира Петровича, который по нездоровью своему в день помолвки отсутствовал.

Дядя был уже на ногах – сердечная боль отпустила, и он бурно выражал радость. Стол накрыт по-простому: холодная говядина, капуста, квас, любимое дядино желе из клюквы. Владимир Петрович потребовал подробного отчета о том, как прошел сговор, и Наташа охотно о том поведала:

– Ах, дядя, правду сказать, редко кому случалось видеть такое знатное собрание! Вся императорская фамилия была на празднестве, все чужестранные министры, все знатные господа, весь генералитет! Столько было гостей, сколько дом наш мог вместить… Все комнаты заполнены… А подарков сколько!.. Петруша поднес Ивану Алексеевичу серебра пудов шесть: старинные великие кубки, фляги золоченые… Когда мы выходили, простой народ запрудил улицу, и крики стояли, и славили меня: «Слава Богу! Господина нашего дочь идет за великого человека! Восславит род свой и возведет братьев на степень отцову!»

– Когда ж свадебка? – поинтересовался дядюшка.

Свадьбу решили играть 19 (6) января, на Крещенье. И не только потому, что за день до того Наталье исполнялось шестнадцать лет, но оттого, что на тот же день была назначена государева свадьба, а двойные свадьбы, известно, к счастью.

В день Богоявления

Девятнадцатого (шестого) января 1730 года Шереметевы ждали в гости государя. Иван обещал привезти его после праздника Богоявления, после великого моления на Москве-реке.

Стол был накрыт, сверкали свечи. Жесткая новая скатерть топорщилась на углах, а посреди ее мерцала серебряная и золоченая посуда, в высоких штофах переливались вишневые, малиновые, лимонные настойки, огурчики пупырились иголочками, красная рыба горела яхонтом, мясные закуски, буженина подернуты влагой…

Дворовые девушки бегали, спрашивая: «Когда носить пироги, куропаток, гусей?» «Не время еще!» – отвечала Наталья. Высокая, тонкая, стремительная, она прохаживалась вдоль столов, проверяя, все ли в порядке.

Время шло. Мороз изукрасил окна узорами, а гостей все не было. Наташа прислушивалась: не звенят ли колокольцы, не слышится ли храп лошадей? Не хлопнули ворота? Но – тихо.

Небо стало темно-васильковым, свечи на окнах – будто желтые цветки. Серебряные подсвечники синими огнями отражались и меркли в высоких зеркалах в простенках… Часы бьют девять раз: «Бом-м, бом-м…» Но и в этот час никто не возвестил о приезде гостей.

Зазвонили в последний раз колокола.

Настала ночь, тревожная и тягостная… Только не стукнул никто в ворота…

В полночь явился посыльный с цидулькой от Ивана Алексеевича: мол, так и так, государю нездоровится, не ждите… – Наталья, еду, какая портится, прикажи раздать дворовым, – сурово говорит Марья Ивановна, – а прочую назад, в ледники… – Да Бог с ней, с едой-то!.. А ежели что худое с государем приключилось?

Бабушка не утешила, не разуверила, сухо заметив: – Ежели мор – за грехи он в наказание нам дается… А ты береги себя да молись. Вот и весь мой сказ!

Утром Наталья бросилась в домовую церковь Знамения. Там в любимом местечке упала на колени пред образом Казанской Божьей Матери. – Господи, Ты можешь всё! Убереги государя нашего от напасти!.. Не пожил еще, не порадовался милостивец наш!.. Сколько раз наставлял Ты нас, Господи, на путь истинный, давал силы, когда сникал подавленный разум, просвети ж и теперь, пошли отблеск лучей Твоих…

Миновал день – от Ивана Алексеевича ни весточки. По Москве уже поползли слухи о болезни царя. Из разных концов приходили сведения о больных то ли черной оспой, то ли холерой. Дома помечали черной краской: сюда не суйся! Носили горящие поленья, держали зажженными смоляные бочки, окуривали ворота и двери горящей серой…

И поползли слухи разные, какие рождаются в черное время, один слух парализовал всех: будто ночью водили по Москве черного слона из Персии, от него-то и пошла та зараза неведомая…

В жару лежал император, лекари от него не отходили. Не отходил и князь Долгорукий – отчаяние его было безгранично. Ему говорили: «Уйди, не играй с огнем, заразишься…» – но он не слушал. Сам прикладывал холод, поил Петра морсом, протирал тело уксусом… Рядом неотступно находился советник, граф Андрей Иванович Остерман.

Тело больного юноши-императора покрылось красными пятнами. Они мучительно чесались, не давали ему спать, потом стали темнеть и превращаться в язвы. Даже язык его был изъязвлен, и вид Петра мог отпугнуть любого, кто ни взглянет, но только не преданного Ивана Долгорукого.

Через десять дней ждали кризиса. Кризис наступил, и государю как будто полегчало.

В домах гадали на царя: Наталья с Дуняшей – тоже. Налили в тарелку воду, поставили свечу, и капающий воск образовал в воде странную фигуру: большая голова, на ней – корона, рядом – телега, похожая на катафалк… Ой, как страшно-то!

Известно, беда не приходит одна, лепятся к ней другие напасти, и в шереметевском доме их уж не перечесть: болезнь государя, сломал ногу дядя Владимир Петрович, у бабушки участились приступы удушья (она теперь даже спала сидя). Но и этого мало: проснувшись как-то поутру, Наташа направилась в комнату брата, но на пороге ее остановила служанка: «Нельзя!.. Черная оспа! Велено не пускать!» В доме воцарилась пугающая тишина…

А через девять дней из Лефортовского дворца пришло известие: государь в агонии. Фаворит его – в нервной горячке. Да, было такое свойство у князя Долгорукого – в тяжелую минуту лишаться ума-памяти, отчаиваться и плакать, теряя последние капли бодрости (это свойство и приведет его к будущим бедам). И еще: не понимал он в такие минуты, что вокруг происходит.

А события вокруг происходили необычайные…

Тут автор обязан капитулировать перед вымыслом, ибо не поднимется рука дорисовывать сцены, разыгравшиеся в царском дворце в момент смерти императора. Да и вправе ли он заставлять говорить и действовать своих героев по своему разумению в столь ответственный момент? К тому же история не сохранила добросовестных свидетелей, а действующие лица в правдивых показаниях заинтересованы не были.

Ясно только одно: в одной из комнат собрались Долгорукие, и там шел спор о помолвленной, но не обрученной невесте государя Екатерине Долгорукой… Имеет ли она право на престол, ежели преставится Петр II? Как сделать ее законной царицей? Такой мыслью был одержим Алексей Григорьевич. И он бросил на кон последнюю карту: составить завещание от имени умирающего царя в ее пользу. Царь в агонии, подписать не может? Но ведь он еще жив! Иван не раз подписывал бумаги «под руку государеву», царь доверял ему!.. И цесаревна Елизавета подписала завещание вместо больной матери… Князь Иван сидел подле государя, лишь изредка отлучаясь из царской опочивальни, он смотрел на родичей своих помутившимся взором, в полубеспамятстве слушал их увещевания о том, что должен поставить пять букв на одном экземпляре завещания – «П-е-т-р-ъ», а второй дать подписать государю…

* * *

В Крещенье, в самый день назначенной свадьбы несчастный юный император Петр II скончался.

Более месяца лежал он в холодной комнате, прежде чем предали его земле. Траурная процессия двинулась из Лефортова к Кремлю. Лошади, покрытые черными епанчами, везли катафалк, на нем – гроб, богато украшенный… Офицеры Преображенского, Семеновского полков… Сановники, вельможи, генералы, иностранные посланники… За именитыми гостями, приехавшими со всех концов, – простой люд московский, полный искренней печали и недоумения…

Траурная процессия приближалась к Никольской. В шереметевском доме все прильнули к окнам. Петр Борисович хворал, но и он подсел к окну. Наталья в комнате у бабушки замерла на подоконнике: увидит ли она суженого своего – Ивана Алексеевича?

Идут! Едут!.. Черкасский, Остерман, Юсупов, Голицыны… Цесаревна Елизавета… Иван Алексеевич – вот он! Не узнать: плечи опущены, лицо черное. «Взгляни сюда, друг сердешный!» – молит Наталья. И, словно услыхав ее зов, Долгорукий поднял голову, глаза их встретились всего на миг, но как много они сказали друг другу!

Процессия шествует далее, в Кремль.

Там, в Архангельском соборе, с правой стороны, в третьем ряду приготовлено место для последнего потомка Петра Великого по мужской линии, его внука Петра Алексеевича.

* * *

…Взошедшая на русский престол племянница Петра I, герцогиня Курляндская Анна Иоанновна немедля, по совету фаворита своего Бирона, учинила розыск. Князья Долгорукие ее ругают? У князя Ивана видали царский кинжал?.. Размечтались посадить на трон царскую невесту Катерину? Не бывать этому! Подпись царскую подделали!.. Ну, ждите расправы. И Остерману хитрому не поздоровится.

Варя Черкасская, девушка своевольная, ничего не боится – с порога начала речь, полную негодования:

– Батюшка, да виданное ли сие дело – обвинять Ивана Алексеевича?! Он жених Натальи Шереметевой!

– Жених? – сердито оборвал ее Алексей Михайлович. – Видали мы таких женихов! Не допустит теперь этой свадьбы Петр Борисович! Довольно, повластвовали Долгорукие! И – молчок о том.

Но Варвара, не будь ленива, побежала к соседям своим Шереметевым.

– Натальюшка! – горячо шептала она. – Не знаю я многого, да и сказать не могу, однако ведаю: затевается что-то супротив князя Ивана!

– Что ж стряслось-то? – испугалась Наташа, побледнела как полотно.

Варвара стала уговаривать подругу не принимать ничего близко к сердцу: мол, мало ли что бывает; бывает, что объявляют о помолвке, а Бог по-иному рассудит – значит, такова воля Его.

– Что ты говоришь, Варя? Как можно отказаться?.. – ахнула Наталья. – Иван Алексеевич так, должно, страдает… его одно время излечит.

– Лечит-то лечит, да только… – вздохнула Варя, – знаешь ведь, как при дворе: кто вражду имеет, тому и время не указ, тот только и ждет, как отомстить кому за старое.

– Не надобно тебе, Варя, сказывать сего мне… Все одно – люб мне жених мой.

– А… ежели тюрьма?.. Ссылка?..

– Что ты говоришь? Побойся Бога, за что?.. Кончина государя – вот истинное горе, а прочее – пустое, образуется… Батюшка мой не бросал человеков, когда они в беду попадали.

Варя искоса посмотрела на подругу, вздохнула, то ли удивляясь ее характеру, то ли думая о своем будущем: как-то отец посмотрит на ее отношения с Петром Шереметевым? Ведь жених и невеста они, а отец сватает ей Кантемира, но для нее чуть косящие глазки Петра Борисыча милее холодных взглядов князя Антиоха Кантемира, поэта и дипломата…

Повенчаны с трудной судьбой

…В один из первых дней апреля 1730 года Наташа проснулась, когда янтарные солнечные ковры легли на пол и стены, скользнули по ее лицу. Поднялась, помолилась, принарядилась и спустилась вниз, к завтраку. Каково же было ее удивление, когда увидала она в столовой всех братьев и сестер, дядю Владимира Петровича и мадам Штрауден…

Откусила кусочек пирожка. Но почему все смотрят так выжидающе? Сестры потупились.

– Отчего не фриштыкаете? – спросила.

– Дуня, разливайте чай, – приказала мадам.

Та дрожащими руками взяла чашку, чашка задребезжала на блюдце.

– Что стряслось-случилось? – удивилась Наталья.

И тут все, кроме мрачно молчавшего дядюшки, разом заговорили. Не без труда поняла юная графиня, что речь идет о новой императрице, что Долгоруким назначен розыск, что следствие ведут Трубецкой, Юсупов, а самый главный – Бирон, и не иначе как Долгоруких ждет ссылка в дальнее имение…

– Натальюшка, сердечушко мое! Невенчаны ведь вы! – заплакала Вера. – Не ходи под венец! Как мы без тебя-то?

Сергей, для которого Наташа была как мать, тоже плакал. Петр пристально смотрел на всех и молчал. Взгляды обращались к старшему брату, и он наконец проговорил:

– Герцог и герцогиня Курляндские нынче решают все, от них зависит наша жизнь… Вчерашний день подписала она указ.

– Отчего именно вчерашний? Что же вчера-то сделалось? – в отчаянии металась Наталья.

– Не ведаю, однако первого али третьего апреля стряслось что-то, тайна сие есть… Отправляют Долгоруких вон из Москвы. Что ты станешь делать? Не поедешь же за ним!

– Братушка! Сестрицы!.. Да как же это? Нельзя ведь бросать человека в беде!.. Да и свадьба уже решена у нас, – воскликнула Наталья, отодвинув чашку.

– Что-о? Какая такая свадьба? – Петр нахмурился. – Ноги моей не будет на той свадьбе!

– Помилосердствуй, братушка!

– Так и знай: ни в церкви, ни на свадьбе! Не дам своего благословения!

– Как же я одна-то? Ни батюшки, ни матушки… Ведь ты заместо отца мне, Петруша…

– А коли заместо отца, тогда и слушаться тебе надобно! – отрезал Петр и вышел из трапезной.

* * *

…Ранняя весна. Освободилась земля от снега, хотя в распадках еще лежат пожухлые, ноздреватые снежные кучки… Апрельское солнце согревает остывшие на зиму, но уже оживающие деревья.

Графиня с Дуняшей поспешали в дальний угол кусковского парка. Там была назначена встреча графини с опальным князем. Всё решено! Ныне у них состоится венчание.

Остановились подле старого дуба. Наталья провела рукой по стволу, вид шершавой красноватой коры рождал тревогу…

Огляделась кругом. Лес слабо оживал, звенел птичий гомон. «Вон как хлопочут о птенчиках своих», – прошептала Дуняша.

Но что это? Будто сама собой шевелится в земле ржавая прошлогодняя листва, шуршит жухлая трава. Шлеп!.. Шлеп!.. Да это лягуха! Серая лягуха на серых листьях, тяжелая… С трудом перепрыгнула через ветку и замерла. Ой, еще одна! И еще!.. А эта плюхнулась в углубление с залежавшимся снегом и села там. Пьет ледяную воду, отдыхает. Громко вздохнула, вытянулась, приподнялась на задних лапках и сделала еще прыжок. Господи, да их тут множество: целое войско! И все движутся в одном направлении, ни вправо, ни влево не сворачивают… плюх, плюх… восемь… десять…

– Дуняша, что это? – Наташа с ужасом глядела на лягушачье шествие.

– Это они пошли икру метать, барышня, – объяснила Дуня. – После зимы ослабли… а кровь-то, всё едино, играет: весна, вот они и идут к пруду, так-то вот каждый год.

– Какая у них кровь, что ты говоришь? Это же лягухи, они голодные, сонные… Гляди, гляди, перепрыгнула через сучок, посидела – и опять.

– Так Богом устроено. Жизнь, – пояснила Дуня.

«Да, жизнь», – подумала Наташа, вздыхая и оглядываясь вокруг.

В воздухе пахло снегом и свежестью, а деревья звенели ветками все громче. Береза старая, каменистая, черноствольная, а за ней молодые белые деревца, тянущие к солнцу тонкие веточки, похожие на бусы.

Земля вокруг дуба усыпана гремучими листьями, а вверху сухие, скрюченные ветки, будто заломленные в отчаянии руки. Дуб этот стоял, должно, здесь не только при отце ее, фельдмаршале, но и при деде, прадеде… И все так же крепок, могуч. Листья пока мертвы, но пройдет немного дней, солнце даст им силу, и они оживут, заполыхают зеленым пламенем – снова жизнь!.. «Не так же ли у меня? Минует горе, вернется радость… Простят меня братья и сестры», – думала Наталья.

Вдали послышался конский топот. Вот и он! Стоит во весь рост в коляске, выскакивает к ней, глядит с отчаянной решимостью:

– Друг мой сердешный, ладушка моя! Не раздумала ли? В последний раз говорю: откажись, не вяжи судьбу свою с моею, ежели не любишь!

– Люблю…

– А не покаешься?

– Не покаюсь! Ни в жизнь не покаюсь!

– Ну, тогда – с Богом! – подхватил невесту, рядом усадил, свистнул, и кони помчали к церкви в Горенки…

* * *

У кого свадьбы многолюдные, шумные, с великими застольями, с песнями-плясками, шутами-таратуями, скоморохами, у кого на венчании – толпа сродников, ждущих молодых, а тут от невестиной стороны только две старушки, дальние родственницы, – ни братьев, ни сестер… Радость, настоянная на горечи, вино, перемешанное со слезами, вместо меда полынь – вот чем было венчание графини Шереметевой и князя Долгорукого.

Истинно – «Горенки» от слова «горе». Здесь прощались перед дальней дорогой в ссылку. А в тот день, 8 апреля 1730 года, лишь ступила невеста на крыльцо, выйдя из церкви, старушки, сродницы ее, откланялись, и отправилась она одна-одинешенька к новым родичам в дом. Каково-то встретят? Полюбится ли им, полюбятся ли ей они?

Встретили, как полагается, хлебом-солью. Рюмки поднесли на пуховых подушках, выпили – и оземь! Усадили за стол, полный яств. Бледная, еле живая, сидела Екатерина Долгорукая, сестра жениха, невеста почившего императора. Горько улыбались братья его – Александр, Николай, Алексей. Над Натальей словно нависло невидимое темное облачко печали.

Свекор тихо переговаривался с женой своею, Прасковьей Юрьевной. Екатерина, сидевшая поодаль, встала и вышла из-за стола. Еще бы! – ведь ее горе пострашнее: была невеста царская – стала вдова соломенная, да что-то, видно, еще с ней приключилось – уж не брюхата ли? Наталье про то не сказывали, а спросить не положено. Свекровь глядела на невестку ласково, но угощала только сыновей своих.

Единый был свет в окошке теперь – муж Иван Алексеевич. Он сидел в задумчивости, не выпуская ее руки из своей. А потом вдруг вскинул голову, живым огнем сверкнули глаза, и проговорил громко:

– Знайте: спасительница моя единственная – Натальюшка! Дороже ее нет у меня никого. – И опять опустил голову. А потом взял гусли и запел-запричитал грустно-веселое:

Беспечальна мати меня породила,

гребешком кудрецы расчесывала,

драгими портами меня одевала

и, отошед, под ручку посмотрела:

хорошо ли мое чадо во драгих портах?

А в драгих портах чаду и цены нет!..

Ночью молодые вступили в опочивальню. И никто, кроме месяца молодого, народившегося, туда не заглядывал, лишь ему ведомо, как отчаянно ласкал князь жену, как настойчивы были умелые его руки, а поцелуи страстного рта – как следы лепестков на ее теле… Чуть не три дня не выпускал князь робкую жену свою из опочивальни…

А с третьего дня молодым положено было навещать родственников, близких и дальних. В первую очередь к дяде Сергею Григорьевичу направились.

Заложили коляску, сели. Братья и сестры вышли на крыльцо проводить, даже Катерина появилась – изменившаяся, похудевшая, с темными кругами под глазами.

Вдруг на дороге затарахтело – кто и к кому? Не иначе к ним… Старый князь, который находился в постоянной тревоге, сразу узнал чиновника из Сената. Пробормотал что-то насчет ищеек Бирона, да и обмяк. Прасковья Юрьевна где стояла, там и села.

Чиновник протянул князю пакет, тот расписался, и карета поворотила назад. Алексей Григорьевич с ненавистью поглядел вслед черному посланнику и сломал сургуч, коим был запечатан пакет.

Его обступили. Но князь читал молча. Все ждали – он лишь повторил побелевшими губами:

– «…отправляться в дальние деревни… в ссылку до особого распоряжения…»

Взявшись за балясину на крыльце, Прасковья Юрьевна закачала головой, глядя без всякого смысла в пространство.

Наталья заговорила с молодой горячностью:

– Батюшка, матушка! Да как же это? Да можно ли ни в чем не повинных людей ссылать? – Она потерла лоб, не веря в происходящее, ища выход. Удивляясь собственной смелости, предложила: – Надобно ехать к государыне! Рассказать ей все как на духу – и смилостивится она!

– Молода еще, не смыслишь всего, – осадил невестку старый князь. – Милости Анны нам не дождаться, верховники ей теперь не указ, всех готова извести.

– А что у дяди Сергея? Едем к нему! – всполошился Иван Алексеевич.

– Нельзя сие так оставлять, надобно с ним совет держать… – подхватила Наталья и первая двинулась к коляске.

Дорога была сухая, и лошади быстро домчали до Знаменки. Сергей Григорьевич вышел навстречу без парика, всклокоченный. По одному его виду можно было понять, что и тут дела худы. Сразу спросил:

– Был ли у вас фельдъегерь из Сената?

– Был… – бледнея, отвечал Иван.

– И у меня был. Указ – ехать в ссылку…

– Да как же это? Неужто правда?.. – Наталья схватила мужа за рукав. – Сергей Григорьевич, Иван, дозвольте мне, я сама поеду к государыне!

– Видала ты, какова эта государыня, милости от нее не жди… – поник головою князь Иван.

Вошел слуга с вопросом:

– Чего изволите?

– Пошел вон, дурак! – рассердился князь Сергей. – В три дня велено собраться и ехать.

– Как?.. В три дня? – слабея, переспросил Иван.

– Да вот так!

– Какое злодейство! Дак это же как у турок: пришлют для особого знака веревку – и удавись… – возмутилась Наталья.

Не ведала она, как семейство Меншиковых ссылали, как в пути отобрали всё, как от тоски в прошлом годе скончался светлейший в Сибири. И Долгорукие к тому руку приложили… А вот теперь и их черед настал.

Когда молодые вернулись в Горенки, застали они домашних в полном смятении. Крики, слезы, беготня! Все ходило ходуном… Уже собирались в дорогу, перетряхивали сундуки, рундуки, вынимали шубы, выбивали залежавшиеся одеяла, складывали в мешки, мерили сапоги, валенки…

Сестры и братья суетились, Алексей Григорьевич командовал, жена его следила, как укладывают. Лишь Катерина ни в чем не принимала участия, равнодушно поглядывая вокруг.

«Отчего они теплые вещи берут? Разве до зимы там быть? – удивлялась Наталья. – Драгоценности прячут, бусы, ожерелья, иконы в золотых окладах – к чему?»

– А мы-то что возьмем? – спросила мужа.

Он лишь потерянно пожал плечами, и ей пришлось собираться самой.

Ни знания жизни, ни опыта не было, и брала девочка-графиня лишь самую необходимую одежду, да еще пяльцы да нитки (как без вышивания жить в отдалении?), да еще дорогую ей книгу – «Четьи-Минеи», ну и золотую табакерку, подаренную государем на помолвку, да гусли Ивановы…

А через два дня в Горенках появились гвардейцы. В грязных сапогах ввалились в дом. Сержант бесцеремонно заглядывал в комнаты, покрикивал:

– Скорее! Ждать недосуг!

Князь Иван осадил грубияна:

– Куда прешь, дубина!

– Но-но!.. Приказано нам, и не хочем мы оплошки!

– Как разговариваешь с князем? – Долгорукий чуть не с кулаками бросился на сержанта.

Тот промолчал, но взгляд его явственно говорил: мол, был ты князь, фаворит, а нынче ты не указ мне. Наталья повисла на руке у мужа: «Тише, тишенько, Ванюша…»

Утихли крики, плач, беготня… Телеги нагружены, лошади запряжены, каре ты налажены – двинулся долгоруковский обоз.

Было это на пятый день после венчания молодых в Горенках. В первой карете сидели Алексей Григорьевич с Прасковьей Юрьевной, во второй – сестры Катерина и Елена, в третьей – братья Алексей, Николай, Александр, а в последней – новобрачные. Еще отдельно ехали слуги и… мадам Штрауден с Дуняшей. Да, узнав о предстоящей печальной участи своей воспитанницы, гувернантка не раздумывая отправилась следом за нею. Отпустил Петр Борисович и девку Дуняшу, к великой радости той.

Мужественно, с какой-то отчаянной решимостью даже, встретила весть о ссылке юная княгиня Долгорукая. Ни слез, ни жалоб – на лице подбадривающая улыбка. Ради мужа бросилась она в пучину бедствий, теряя богатство, родных, Москву. Если и грустно ей было, то лишь оттого, что братья и сестры не пришли проводить. Но она и это прощала – ведь рядом Черкасские, а ему, вице-канцлеру, нет ничего страшнее великосветских сплетен.

Дорогой братец все же прислал сестре любезное письмо и деньги. Целую тысячу рублей. Но Наталья рассудила, что ни к чему ей столь большие деньги, и вернула половину назад. Почему она это сделала? По неопытности? Из гордости? Скорее, от легкого шереметевского сердца.

Дорога в ссылку

…Речной путь был не так опасен, как дорога в Мещерском крае, однако чересчур медлителен. Полтора месяца – как полгода. Часы шли за часами, дни за днями, недели за неделями, а впереди – полная неизвестность. Одна утеха – красота природы. Плыли по Оке струги, проплывали берега зеленые, а на небесах поднимались розовые, синие, сиреневые рассветы, полыхали величественные закаты. Но все это окрашено было в печальные тона, закатные облака казались похожими на багровые кровоподтеки, громоздящиеся фиолетовые тучи – тяжелы, как приговоры…

В Соликамске, что на Каме-реке, пересадили арестантов из карет на телеги, и двинулись они по тряским горным дорогам, по глухим и мрачным местам. Снова – ночевки в палатках, на голой земле или в избах, на поставах. Угнетали дурные запахи, жара, пугали клопы, тараканы, мыши. Молодая княгиня содрогалась, слыша подозрительное шуршание, видя ненавистных тварей. Избы низкие, темные, и ей, при высоком ее росте, приходилось сутулиться. Она так и пишет: «Была у меня повадка, или привычка, прямо ходить – меня за то смолоду били: ходи прямо; притом же и росту я немалого была… только в хижину вошла, где нам ночевать, только через порог ступила, назад упала, ударилась об матицу, она была очень низка… думала, что с меня голова спала…»

Глушь мест, кои проезжали, поразительная. Только садилось солнце – наступала кромешная тьма, и вползал в душу страх. Ямские избы освещались лучиной, прокопченные потолки давили своей тяжестью, а тени прямо-таки чудищами нависали.

Наконец добрались до Верхотурья, а это – отвесные скалы, крутые тропы, обрывы. Лошади могли идти только по одной, люди – гуськом.

«Триста верст должно было переехать горами, – пишет в «Своеручных записках» Н. Б. Долгорукая, – верст по пяти на гору и с горы также; они же все усыпаны камнями дикими, а дорожка такая узкая… по обе стороны рвы. Ежели в две лошади впрячь, то одна другую в ров спихнет; оные же рвы лесом обросли. Не можно описать, какой они вышины; как взъедешь на самый верх горы, посмотришь по сторонам – неизмеримая глубина, только видны одни вершины леса, все сосна да дуб, отроду такого высокого да толстого лесу не видала. Думала, что эта каменная дорога сердце у меня оторвет. Сто раз я просилась: дайте отдохнуть! Никто не имеет жалости, спешат… наши командиры, чтоб домой возвратиться… Коляски были маленькие, кожи все промокли, закрыться нечем… да и обсушиться негде».

И в эти-то самые дни, когда преодолевали путники Уральский хребет, заметила Наталья Борисовна, что творится с нею что-то неладное: голова кружится, тошнит, есть не хочется. Кому пожаловаться? Кто объяснит, поможет? Поведала об этом мадам Штрауден. Та сразу догадалась: беременна! Ох, только этого не хватало по такой-то дороге! Да как же перенесет все это ребеночек в животе ее? По эдаким-то камням да по тряскому пути? Будет ли жив? Сперва ничего не говорила Наталья мужу, удрученная новостью, однако потом не выдержала, призналась.

– Люба моя! – вскричал он. – Да разве ж то беда? Лишь бы мы с тобой на языке одном всё друг дружке сказывали!.. Сердечушко мое, будет у нас сынок – страданиям нашим отрада, грехам оправдание.

С того дня стал князь внимательнее к жене. Ежели кто из сродников обижал ее, защищал открыто. Ежели ей хотелось поплакать – шутил:

– Полей слезки-то на стылую землю! Обогрей ее, слезы твои горячие, как любовь наша…

Судно идет с попутным ветром, уже позади Тобольск. Распрощались с Дуняшей и мадам Штрауден. Скрылась колокольня тобольского собора…

Обь уверенно и властно несет их на своих могучих водах, с берегов смотрят начинавшие рыжеть лиственницы.

Когда дули ветры, гремели громы, Иван Алексеевич, чтобы отвлечь жену, был деятелен, разговорчив, пел песни под шум ветра. Покой же и медлительное движение судна, напротив, приводили его в мрачность, он опять возвращался к мыслям о злополучной своей судьбе, каялся, что принес жене столько горя. Зато Наталья Борисовна, угадывая его состояние, становилась ровно-спокойной, даже веселой. Она более обращала внимание на красоты природы, любовалась закатами, а то находила в поведении окружающих что-нибудь забавное. Князь как-то поймал осетра, она привязала рыбину за веревочку и все шутила: «Вот и не одни мы в неволе, вот и осетрок разделяет ее с нами!»

Князь, глядя на жену, думал: сколько жизней отделяют их от счастливого дня помолвки? Не одна, не две – целая вечность. Думал ли он, что такой станет она в испытании? Княгиня чувствовала на себе его взгляды, догадывалась про его мысли и иной раз спрашивала:

– Любишь ли ты меня, Иван Алексеевич, как прежде?

– Прежде? – задумчиво переспрашивал он и горячо отвечал: – Пуще прежнего!.. Скорблю только, что горе со мной терпишь.

– Дай Бог и горе терпеть, да с умным человеком! – весело отвечала она. – В радости так не узнаешь человека, как в горести.

Ответы ее были беззаботны, но сердцем своим знала: лишь неустанной заботой, вниманием, шуткой может она укрепить его дух – и откровенно об этом потом написала: «Истинная его ко мне любовь принудила дух свой стеснить и утаивать эту тоску и перестать плакать; и должна была его еще подкреплять, чтоб он себя не сокрушал: он всего свету дороже был. Вот любовь до чего довела! Все оставила: и честь, и богатство, и сродников, и стражду с ним и скитаюсь. Этому причина – все непорочная любовь, которой я не постыжусь ни перед Богом, ни перед целым светом, потому что он в сердце моем был. Мне казалось, что он для меня родился и я для него и нам друг без друга жить нельзя. И по сей час в одном рассуждении и не тужу, что мой век пропал, но благодарю Бога моего, что Он мне дал знать такого человека, который того стоил, чтоб мне за любовь жизнью своею заплатить, целый век странствовать и великие беды сносить, могу сказать, беспримерные беды».

…Чем дальше на север, тем шире и полноводнее становилась река. Оставалась одна ночь пути, когда путешественникам предстало необычное зрелище: по небу заполыхали синие, зеленые, желтые полосы. Будто гигантская люстра свисала с небес, и яркие светы то возникали, то меркли, внушая страх и трепет.

То было полярное сияние…

* * *

И вот уж миновал год, как обитают сосланные в злосчастном Березове. В поношенном платье, в меховой безрукавке сидит Наталья Борисовна возле слюдяного оконца, покачивая висящую на лиственничной жердочке люльку.

За окном колышутся под ветром кусты, шевелятся березовые ветки – а в памяти проносится пережитое за этот год… Как ворчал, ругался свекор, как Иван вспыхивал, отцу не перечил, но и скрыть обиду не мог: разжаловали его, и стал он в семье будто не родной… С каким терпеньем муж строил избу! Пока жили со всеми вместе, наслушались ссор-раздоров. Зато сделал слюдяные оконца для своей избы, сложил две печи, законопатил щели – радости было! И въехали с нехитрым своим скарбом!

Выделили им лишь стол, шкап, две лежанки, а из посуды – только глиняные плошки да медный самовар и кастрюлю. Перетащили два сундука с одеждой, иконами, книгами да неведомыми Наталье свертками княжескими и начали жить.

А тут зима холодная налетела, метели завьюжили-завыли. Ладно бы холод, а то и тьма наступила, черный полог опустился – под ним и живи без тепла, без солнышка. Окна заледенели, вода замерзла, из валенок не вылезаешь. Служанка глупа и ленива, сколько раз до времени задвижку закрывала, чуть не задохнулись однажды в угарном дыму… Пришлось княгине самой учиться и печи топить, и стирать, меха шить. А князюшка ее только успевал колоть да таскать дрова – топили по три раза на дню. И не узнаешь, где день, где ночь: тьма вселенская, хорошо хоть часы были большие, ясные, цифры и стрелки черные, а поле белое.

Счастьем-то грех назвать такую жизнь, однако… радость была: шли последние месяцы ожидания дитяти, губы ее невольно расплывались в улыбке, когда слышала нежные и мягкие ударчики внизу живота!.. Но судьба горемычная не дала даже малость порадоваться – заболела грудь. К рождению ребенка надеялась получить кормилицу; писала челобитную в Петербург государыне, а как родила – пришел ответ: нет, мол, не давай Долгорукой кормилицу. Муж в те дни императрицу только «злыдарихой» и называл…

В конце зимы задул ветер-колыхань. Тягучий, монотонный, он вызывал у нее страшную головную боль. Когда стало светлее – день и ночь светло, – перестал вовсе спать Иван Алексеевич. Солнце, бледное, немощное, висело над самым горизонтом, а небо покрывал белый дымчатый тюль – и днем, и ночью. Наталья, утомленная за день, засыпала, а Ивана Алексеевича беспрерывной канителью опутывали мысли. Она слышала сквозь сон, как муж ходил, вставал, отправлялся на берег. Берег, белая вода, закаты успокаивали его, и он подолгу в одиночестве проводил так время.

…Был вечер. Она отложила книгу и взялась за вышиванье: к Рождеству дала обет закончить икону Божией Матери Предстоящей.

Муж открыл страницы Библии, где были псалмы Давида. Когда-то в Петербурге пришлось ему видеть невеликую, менее двух аршин, деревянную скульптуру, изображавшую царя Давида-псалмопевца, и здесь отчего-то в памяти все время возникал он: чуть склоненная голова, закрытые глаза (будто прислушивается к музыке), руки на струнах цитры и вдохновенное выражение на лице. Что-то сходное появлялось и на лице князя, когда он читал звучные и ясные строки.

– Услышь меня, Господи! Услышь слова мои! Уразумей помышления мои! Внемли гласу вопля моего, Царь мой и Бог мой, ибо я Тебе молюсь… Ты погубишь говорящих ложь, кровожадного и коварного гнушается Господь. А я, по множеству милости Твоей, войду в Дом Твой, поклонюсь святому храму Твоему…

Господи, путеводи меня в правде Твоей, рази врагов моих, уровняй предо мной путь Твой. Ибо нет в устах их истины: сердце их пагуба, гортань – открытый гроб, языком своим льстят…

Нитки у вышивальщицы путались, перекручивались, часто образуя узелки, и Наталья терпеливо распутывала их, подцепляя иголкой. С ее тонкими и длинными пальцами обычно это легко удавалось, но сегодня бело-серебристая нить, взятая для фона Богоматери, никак не поддавалась. Лик Богоматери в песчаных и коричневых тонах был хорош, но окружение никак не давалось. Ей хотелось сделать его светлым, как здешняя белая ночь или как белый разлив Сосьвы, туманные берега.

Князь, отложив книгу, взглянул на жену. Темные волосы на прямой пробор, сзади пучок, юный облик: девочка, не мать – теплый платок на плечах, милое, доброе лицо, но отчего так строга? Где ее ребячливость? Неужто осердилась на что-то? Ведь не скажет, никогда не выскажет обиды, промолчит. Князь подошел, обнял ее за плечи: мол, поздно, пора спать-почивать…

…Остатки тепла за ночь истаяли, к утру избу охватил лютый холод. Иван Алексеевич, ежась, соскочил с кровати и побежал во двор, чтобы принести охапку дров и мигом назад. Когда же очутился на улице и взглянул на небо, то так и застыл: поверху дул бешеный ветер, разгоняя облака, из черных бездонных просветов-колодцев глядели огромные, живые, низкие звезды. Они словно опустились ближе к земле. Средь бегущих туч тонкий, рожками вниз, как конь, скакал месяц… Ветер выл с такой силой, что казалось: еще немного – зашатается и упадет небо… Охваченный восторгом и отдаваясь какой-то неведомой силе, князь ахнул и бросился на колени.

– Благодарю Тебя, Господи, яко сподобил еси познати Тебя, Владыко! – Он перекрестился истово, а потом поник головой и тихо молвил: – Прости меня, Господи…

Никогда еще Иван Алексеевич не чувствовал себя таким беспомощным и ничтожным. Кто же есть человек? Господин природы – или мошка, занесенная в ледяную пустыню? Холод пронизывал его насквозь, словно не было у него ни кожи, ни тела, а так, старая ветошь. Будто даже и душу выдуло вон.

С трудом заставил он себя оторвать взгляд от величественного зрелища, разыгравшегося на небе… И вдруг бросился назад, туда, к ней, к единственной своей! Дернул покрытую изморозью дверь и чуть не упал на Наташу. Окоченевшими руками обхватил мягкую ее, теплую талию, уткнулся лицом в плечо. Она, смеясь, терла его уши, щеки, а он все дрожал. Но уже не от холода, а от безумной страсти, замешенной на спасительной привязанности. Дрожь его передалась ей, и она стала стягивать с него полушубок. Изморозь с бороды таяла на ее лице. Он подхватил ее на руки и понес.

– Ну что ты, что ты? – противилась она.

Удивительно: холод полярной ночи, страшного сияния небес исчез; князь оттаивал, теплел, более того – жар охватил его.

Он утонул в чем-то мягком, женственном, быть может, более вечном, чем сияние небес… Не нужны были никакие слова, объяснения – ясно, что только она, одна она, ее любовь спасают его в эти жуткие годы. Спасают не просто от ссылки, одиночества в ледяной пустыне, от этой леденящей красоты и жути, но и от его сродников. Нет, нет! Он – не мошка ничтожная, не ничтожество: любовь делала его великим чудодеем, господином, чуть ли не божеством. Она, она, все в ней, драгоценной Натальюшке!

Масленица. Прощеный день

Позади уже семь лет ледяной ссылки. Жизнь постепенно наладилась, вошла в суровые берега. Ссыльные перезнакомились со всеми местными, и более всех Иван со своей Натальей: им всюду рады, их везде приглашают, и на Рождество, и на Масленицу. Вот и нынче – Прощеный день.

– Цветик ты мой лазоревый, люба ненаглядная, воевода нынче в гости звал. Пойдем? – шепчет Иван, обнимая жену, виновато глядя на нее: – Нынче-то, в Прощеный день, должен я у тебя особенное прощение просить. Мучаешься тут, по моей вине страждешь.

– Лучше терпеть невзгоды с умным человеком да с любимым, чем жить в роскоши с богатым да сердитым… Прости и ты меня. И будем собираться. Оденем Михайлушку нашего.

В чистом, успокоенном небе висел тонкий, неподвижный месяц – словно стреноженный конь. Рядом бежала лайка по имени Девиер. Назвали ее этим именем в память о собаке, жившей в Кускове: Наташина матушка Анна Петровна сильно невзлюбила португальского посланника Девиера, а Иван Алексеевич Долгорукий рассказывал о его брате, который славился разбойным нравом. Увидав у соседа красивую серебряную посуду, он подговорил дворецкого украсть ее, обещая за это вольную. Когда ж тот украл посуду, нашли его убитым. Девиера того приговорили к ссылке в Сибирь. И что же? Он распространил слух о своей смерти, устроил похороны, а после того, говорят, жил еще немало.

Михайло держал отца и мать за руки, подпрыгивал и кричал: «Оба мои!» Вдали слышались удары колокола: сперва медленный, раздумчивый благовест, потом скорые ритмичные удары – перезвон и настоящий масленичный трезвон.

Подошли к дому воеводы. Дверь распахнула хозяйка – сама лучезарность.

– Гостеньки дорогие, пожалуйте в до-ом!.. – запела она. – Прошу великодушно простить! Ежели в чем я виновата… Наталья Борисовна, матушка! – И закричала: – Марфутка, тащи все на стол. Неси блинки, что тамотка валандаешься? – И опять запела: – Мучка-то у нас ныне гречишная! Муженек с ярмарки из Обдорска привез…

Обдорск – единственное на тысячи верст место, куда по санному пути привозили продукты. Воевода Бобровский, явившийся к столу, заговорил об Обдорске, угощая князя табачком:

– Каковы табачки?.. О, славное зелье!..

Стал выкладывать новости с ярмарки. Что местного воеводу ревизовали, нашли недостачи, и грозит ему, должно, кнут. Перешли на казнокрадов, которые не переводятся на Руси.

– Велика, чересчур велика Россия, за всем не уследишь, – заметил гость.

Весь тот день гулял городок Березов. Чету Долгоруких тут давно полюбили, они были так приветливы, что их стали приглашать и к батюшке местной церкви, и к воеводе, и даже к начальнику караула.

Но с некоторых пор появился чиновник Тишин, коренастый человечек с плотоядными глазками. Этот-то человек и стал виновником всех дальнейших несчастий. Откуда он явился? Увы! Из далекого Санкт-Петербурга, где была никогда не дремавшая Тайная канцелярия. Именно оттуда в Тобольск был послан некий Ушаков, которому было велено «прощупать» Долгоруких: не помышляют ли они чего супротив императрицы Анны и Бирона?

Иван Алексеевич никогда не скрывал нелюбви своей к немцам, которыми окружила себя Анна. Мог ли он молчать о том в столь отдаленном от столицы месте? В застольях, на Масленицу или в другие дни язык его чересчур развязывался в откровенностях. И вот Ушаков и Тишин сумели войти в доверие к Долгоруким, и скоро пошел донос в Петербург. Впрочем, лучше привести здесь архивный документ – пересказ одного из потомков князей Долгоруких. Вот что содержится в том документе: «…Ушаков послал в Тобольск одного из своих родственников, капитана Сибирского гарнизона, чтобы тот запутал ссыльных в какое-нибудь опасное дело. Капитан научил Тишина донести: 1) что князь Иван ему говорил об императрице в оскорбительных выражениях; 2) что Тишин видел у него картину, изображающую коронование императора Петра II; 3) что у князя Николая есть книга, напечатанная в Киеве, в которой описано обручение его сестры с императором; 4) что воевода Бобровский и майор Петров разрешали ссыльной семье принимать гостей; 5) что князь Иван бывал у жителей городка, кутил, роскошничал и хулил государыню; 6) что духовенство Березова бывало постоянно в гостях: обедало и ужинало в ссыльной семье.

В мае 1738 г. Ушаков получил этот донос и приехал в Березов. Но сказал, что явился для того, чтобы внести возможные облегчения и улучшения в положение сосланных. Он каждый день бывал у Долгоруких, обедал, гулял по городу… Уехал и тут же прислал приказ посадить князя Ивана в одиночное заключение; кормить, чтоб не умер».

Ушаков (тот, что послан был в Березов) находился там не одну, не две недели, обладал даром выведывать мысли, и в конце концов «все у него на ухе лежали».

Преображение князя

Ах, какие черные дни наступили для Натальи Борисовны! Кажется, и солнце тогда не светило, и весь белый свет померк, и трава полегла-пожухла, а от слез на глазах пелена повисла…

Арестовали ее Ивана Алексеевича и посадили в земляную тюрьму. Как ни выйдет она из своей избы, куда ни взглянет – глаза в тюрьму упираются, сердце ноет и болит: как-то он там, дорогой, несчастный Иван Алексеевич? Не позволяют им видеться, не берут передачи. Но уж если что задумает Наталья Борисовна, непременно того добьется. Уломала-таки стражников, разрешили ей приносить еду мужу. Приготовит узелок, завяжет – и к охраннику: «Любезный, добрый, передай моему горемыке… А это вот себе возьми».

Через какое-то время начальник караула преисполнился сочувствием к молодой княгине и даже позволил ей заходить к узнику. Принесла она строганой оленины, хлеба, квасу, на коленках влезла в земляную тюрьму и оказалась в мужниных руках. Как он жалел ее, как плакал! А она утешала:

– Тяжко тебе, Ванюша? И нам не легче с сынком нашим… Поешь… И не горюй. Авось дело сладится, отпустят тебя… Золото, говорят, огнем искушается, а человек – напастями. Так и мы с тобой. Денно и нощно молюсь за тебя, Ванюша.

– И я молюсь, – отвечал князь, жадно поедая принесенную еду.

Был он худ, волосы взлохмачены, глаза горели, но – ни капли сомнения, сожаления о сказанном, и опять возвращался к тому, что было восемь лет назад, к Бирону…

– Повелел злодей сей извести наш род. Ужо ему, окаянному!

И крепко обнимал жену – единственную поддержку во всех своих несчастиях. Не осталось и следа от прежнего ликующего князя, от жизнелюбия, которым он заражал Петра II. Он читал Библию, повторял молитвы. Однако когда обнимал свою супругу, будто вливалась в него живая сила. Даже тут, в тюрьме, желал ее, и только шагающие, видимые через решетку ноги часового отрезвляли…

Шел четвертый месяц заключения в земляной тюрьме. Миновало короткое лето, и опять задули осенние ветры, надвинулась тьма – это навевало тоску. «Ах, что за жизнь!» – вздыхала Наталья, оставаясь одна.

Пройдет время, и Долгорукая напишет в «Своеручных записках»: «Я не постыжусь описать его добродетели, потому что я не лгу. Не дай Бог что написать неправильно. Я сама себя тем утешаю, когда вспомню все его благородные поступки, и счастливою себя считаю, что я его ради себя потеряла, без принуждения, из своей доброй воли. Я все в нем имела: и милостивого мужа, отца, и учителя, и старателя о спасении моем. Он меня учил Богу молиться, учил меня к бедным милостивою быть; принуждал милостыню давать, всегда книги читал, Святое Писание, чтоб я знала слово Божие, всегда твердил о незлобии, что никому зла не помнила».

Наталья Борисовна упрашивала стражников, носила мужу еду, подавляя свою гордость. Как-то словами и подношением умаслила одного стражника, а тот в ответ оттолкнул ее, грубо обругал. Она вспыхнула:

– Хотя мы и сосланные, однако княгиня я…

– Какие уж вы тут княгини?! На краю света… Пошла, пошла, пока пускаю.

Еще более вспыхнула Наталья: это говорят ей, дочери фельдмаршала, отдавшего живот свой за Отечество? И все же сдержалась, опустила глаза, сунула стражнику горбушку хлеба. Ведь в слюдяном окошке, под землей, она видела черную бороду мужа и горящие гневом глаза!

Ах, не может она ничем гордиться, должна вытерпеть все!

Наталья Борисовна проникла в подземелье, и они бросились в объятия друг к другу так, будто спасались от наводнения или от пожара. Слезы его перемешались с ее слезами, а волосы ее спутались с его волосами… – Натальюшка, сердце мое!

И опять телами своими согрели они промерзлую землю. Быть может, именно в ту последнюю встречу и зародилась в ней новая жизнь… Когда же выбралась на поверхность земли, набросилась на нее дикая метель.

Всё ревело, выло, земля и небо смешались, дождь и снег; ветер, будто раненый зверь, метался по земле. Наталья сделала несколько шагов, юбка ее прилипла к ногам, лицо захлестнуло комьями мокрого снега. С трудом дошла до своего крыльца. Войдя в избу, задохнулась – вдруг охватило ее такое неизбывное отчаяние! Слезы так и текли из глаз. Всегда сдержанная, терпеливая, не умеющая жаловаться – она ли это? Куда ж подевалась ее стойкость?..

Лишь переодевшись, посидев на табуретке возле своего первенца, спящего сына, при свете лампады наглядевшись на ангельское личико, постепенно успокоилась. Печка была хорошо натоплена, часы показывали полночь – ясные римские цифры выделялись на белом фоне. Ровное тиканье часов, дыханье ребенка, молитва успокоили ее, утишили боль в груди, и она крепко уснула…

Долго ли спала – сама не знает, а проснувшись, глянула на часы и удивилась: стрелка на цифре три. Иль она забыла их завести? Подошла – часы молчали. За окном слабо брезжил северный рассвет. Михайлушко играл с горностаем. С колотящимся сердцем оделась она и выглянула в окно. Ночная буря утихла, но всюду были следы разбоя: перевернутая лавка, разбросанная поленница, что-то валяется на земле – и ни единого человека, ни единого стражника.

Она бросилась к тюрьме, глянула на дверь – та была нараспашку: пустота!.. Гонимая ужасом, побежала к отцу Матвею.

– Батюшка, что тут сделалось сей ночью?

– Народу понаехало – страсть!

– Да кто хоть, откуда?! – вскричала она с ужасом.

– Проснулся я ночью – отчего-то возымел подозрение. Отправился, кроясь, сюда. – Отец Матвей говорил не торопясь, а она… она вся горела. – А тут светопреставление: тащат, волокут, ружьями толкают… И коменданта, и воеводу, и всех ваших. На пристань погнали, да и погрузили, а там уж и судно, и баржа готовы, и казаки на веслах. С великим поспешанием творили черное свое дело, с великим… И увезли посередь ночи, тайно. Должно, в Тобольск.

…И тогда уж совсем черные дни начались для княгини Натальи Борисовны.

А судьба дорогого ее Ивана Алексеевича надолго затерялась в неведомых сибирских глубинах. Лишь вспоминались дурные его предчувствия о вершителях судеб в столице.

В своих «Записках» Долгорукая писала: «Когда соберу в память всю свою из младенческих лет жизнь, удивляюсь сама сему, как я эти все печали снесла, как я все беды пересилила, не умерла, ни ума не лишилась. Все-то милосердием Божиим и Его руководством подкреплялась… Он рожден был в натуре, ко всякой добродетели склонной, хотя в роскоши и жил, яко человек, только никому он зла не сделал и никого ничего не обидел, разве что нечаянно».

Ивана Долгорукого перевезли в Тобольск, сидел он в Тобольской тюрьме, а жена его про то ничего не знала, не ведала о его участи, какие муки выпали на его долю, ни о том, каким пыткам его подвергали и как от пыток мутилась память его, как мертвело тело, мысли беспорядочно бились, бились. В конце концов он был доведен до сумасшествия и… признался даже в том, чего не было. И что же?

Здесь мы дадим слово потомку князя Ивана, описавшему его казнь такими словами: «Пришел черед Ивана. В ту страшную минуту выказал он поразительное мужество, он глядел в глаза смерти, и какой смерти! С мужеством поистине русским. В то время как палач рубил ему левую руку, он сказал: „Благодарю Тебя, Господи!“ Палач отсек ему правую руку – он продолжал: „…что сподобил мя…“ И когда рубили ему левую ногу: „и познать Тя…“ Затем он потерял сознание».

Но – ни о пытках мужа, ни о казни его еще не знала Наталья Борисовна.

Возвращение из ссылки

В 1741 году взошла на российский престол Елизавета Петровна, дочь Петра I и Екатерины I. Добрая царица поклялась никого более не казнить, простить тех, кто был безвинно оклеветан и сослан. Вернулась в Москву Наталья Борисовна Долгорукая, вдова печальная, совсем еще молодая (было ей всего 26 лет!). С тех пор Елизавета желала чуть ли не всякий день видеть ее у себя во дворце. Перед гостьей предстала дворцовая жизнь. Вместо полушубков, тулупов – бархат и соболя, вместо крестьянских юбок – французские платья, украшения на оголенных плечах. Комнаты нарядные, канделябры сверкающие, полы, натертые воском, за ломберными столиками важные дамы в париках и кринолинах… Мундиры с золотыми позументами, камзолы в красных тонах…

Императрица, лучезарно улыбаясь, встречала Наталью и Петра, сестру и брата Шереметевых:

– Каково здравие, Петр Борисович?.. Наталья Борисовна, любезная страдалица моя. Как ты поживаешь, голубушка, что сыны твои?

Многое могла бы рассказать она, да только разве нужны в свете искренние ее признания?

– Благодарствую, ваше величество, – склонила голову, лицо без улыбки, строгое.

– Будет, будет тебе церемонии разводить, – жестом остановила несчастную княгиню царица. – Я чаю, ты уж позабыла этикеты дворцовые, а новые – где тебе знать? Не видала я тебя в Петербурге на балах, ну так нынче в Москве развеселишься…

Наталья глядела в эти искрящиеся радостью глаза, в гладкое лицо без единой морщинки, с кожей поразительной белизны, с сочным румянцем, пухлые улыбающиеся губы.

Елизавета старалась походить на своего отца и оттого сама, не чинясь, подходила к гостям, расспрашивала со вниманием, однако делала все это по-женски беспечно, быстро переходила из комнаты в комнату.

В столовой уж были накрыты столы. В музыкальной зале группами стояли сиятельные господа, важные сановники, генералы… Князь Голицын заметил Долгорукую и, изобразив на лице радость, бросился к ней:

– Ах, сколь много благодарен я судьбе, что свела с вами! Вы же, так сказать, одна подобная среди нас… Экзотик! Расскажите же про ссылку вашу, про край вечной мерзлоты!

Редко у кого хватало деликатности не спрашивать о пережитом, и Наталья научилась отвечать немногословно и сдержанно.

До нее долетели слова императрицы:

– Моды можно иметь и французские, но чтоб остальное все – русское!

Лучезарно улыбаясь, она обратилась к генералу, что был рядом с Салтыковым:

– Ох, и славен твой музыкант, что ты на прошлой неделе дал мне! Отменно на скрипке играет.

– Рад услужить вашему величеству, – улыбнулся тот. Елизавета же, весело рассмеявшись и удаляясь, заметила:

– Я бы за такого музыканта и двух генералов не пожалела.

И вот уже протягивает свою августейшую ручку Долгорукой:

– Гляди, гляди, выбирай себе жениха, Натальюшка… А пока идем со мной… Хочу, чтоб за ужином сидела ты поблизости от меня.

В зале собралось уже много народу, стояла та волнующая смесь звона бокалов, хрусталя, звяканья серебряной посуды и разговоров, которая предшествует веселому времяпрепровождению. Гости рассаживались. Наталья оказалась рядом с племянником Елизаветы, принцем Карлом Петром Ульрихом, ставшим недавно великим князем Петром Федоровичем.

После двух-трех рюмок великий князь, сосед ее, вдруг стал говорить любезности. «Прекрасная вдова!» – то и дело повторял он. Она лишь помахивала веером, слушала, удивляясь натужности, неестественности его поведения. «Внук Петра Великого – и одновременно внук заклятого врага его, великого Карла XII. Отец его, кажется, убит, рано остался сиротой, может, оттого так неуклюж… Брови-то у него! Да и губы – фи!»

– Прекрасная вдова!.. – галантно склонялся великий князь. – Никогда не видел такой славной… арестантки.

Долгорукая в растерянности обернулась к его супруге Екатерине, та лишь снисходительно улыбнулась:

– Не удивляйтесь, великий князь всегда такой… ежели лишку выпьет. – И добавила жестко и тихо: – Офицеры, табак и карточная игра – любимые его занятия.

Положение было щекотливое. Как быть? Она решила относиться к великому князю по-матерински, как к шаловливому ребенку. Внезапно просветлев лицом, Петр заговорил о ее отце:

– Весьма почитаю я вашего батюшку… Даже изучал действия его в Русско-шведской войне… Славен был фельдмаршал! Особливо умел творить ретирады… – он как-то странно хмыкнул, хохотнул, – из-под Нарвы бежал, под Головчино в стройном порядке ушел… Он и в Прутском походе, похоже, предлагал царю сразу отступить, мол, в Яссах пополним запасы, насушим сухарей и тогда уж… Да-а, большой мастер по ретирадам был батюшка ваш!

Не понять: восхищается князь или насмешничает? И отчего эдакое презрительно-ироничное выражение? Брови приподняты, губы оттопырены, на лбу собрались морщины. Что тут сказать? Наталья Борисовна сдержанно, с достоинством заметила:

– Людей сохранять, ретирады творить – это тоже умения требует.

– Ручку, вашу ручку! Браво! – закричал великий князь.

Заиграла музыка, и Петр, вскочив, картинно поклонился ей, приглашая на контрданс.

– Прекрасная вдова, будьте любезны…

– Ваше высочество… – пробормотала она, не решаясь идти в круг с не вполне трезвым человеком. Однако великий князь крепко держался на ногах.

В первой паре выступали Елизавета и Разумовский. Дамы, остановившись против кавалеров, кланялись, приседали и переходили на другую сторону. Лишь на короткое мгновение встречались их руки, но наследник успел что-то прошептать «прелестной вдове». До нее доходили лишь отдельные фразы: «Простаки лучше умников… Имейте дело лучше с такими простаками, как я… От меня зла меньше…» Он плохо говорил по-русски, уверенно держаться ему явно помогало выпитое вино. Когда они сели, Екатерина, глядя в растерянное ее лицо, небрежно заметила:

– Ах, полно, милая, не стесняйтесь себя… Я не стану утруждать себя ревностями.

Великий князь вызывал явное ее неудовольствие своими неучтивостями, но царица не желала о том говорить. Он же был весьма словоохотлив. Завел речь о смертной казни.

– Ежели государь отказывается от смертных казней, то сие говорит о его слабости… – И упрямо стучал пальцем по столу.

Петр определенно не желал быть учтивым. Разве не знал он, как эти его слова отзовутся в изболевшемся сердце Долгорукой?

– Кто не наказывает виновных, тот неминуемо водворяет беспорядки!.. – твердил он.

Наталья Борисовна покрылась пятнами, Екатерина же с мягкой улыбкой тронула ее и стала в чем-то уверять. А Петр Ульрих, видимо, поняв свою оплошность, вскочил и принялся покрывать поцелуями руку княгини. Он бормотал что-то по-немецки, все остальные смотрели на него с нескрываемым презрением. «Господи, ну и наследник русского престола!» – перешептывались за столом.

Ночь казалась бесконечной. Устали старые генералы, молодые князья, дамы зевали, прикрывая рты веерами. Но никому не было так худо, как Наталье Борисовне. Терпеливо выслушивала она наследника, любезно улыбалась. И только выдержка спасала ее…

Екатерина II позднее написала: «Привязанность великого князя к Долгорукой продолжалась во все пребывание его в этом году в Москве, но она не шла дальше нежных взглядов и разговоров. Она, в свою очередь, обращалась с ним как с ребенком».

Птица с подбитым крылом

…Наталья Борисовна внезапно проснулась среди ночи. Комната была ярко освещена оранжевыми сполохами. От этих сполохов проснулась она или от какого-то треска? Вскочила, подбежала к окну, ахнула – пожар! Сердце сжалось, в висках стучало. Полыхал дом, занялся весь, сразу и, видимо, уж давно. Полыхал постоялый двор близ Крестовоздвиженского монастыря, охваченного пламенем, рушились рамы, двери дома, уже виден остов дома, оба этажа с перекрытиями и балками.

В деревянной Москве часто вспыхивали пожары, но всякий раз при виде их Наталья Борисовна чувствовала себя погорелицей сама. Чего стоил один пожар в Головинском дворце! Растянувшиеся чуть не на три версты хоромы огонь охватил все разом, и в какие-нибудь два-три часа они превратились в груду пепла. Елизавета разгневалась не на шутку и велела спешно строить новый дворец. Согнали народу тьма, день и ночь стучали там топоры, и через какие-то три-четыре недели был возведен новый, к великой радости императрицы.

Наталья все стояла у окна и не двигалась, не в силах отвести взор от черных стропил и красных языков пламени. Огонь завораживал. Не мигая глядела она и чувствовала, будто не только там, на постоялом дворе, но и в ней что-то сгорает. Пылающий огромный куб напоминал ей нечто библейское, древнее, может быть, неопалимую купину? Уж не знамение ли свыше послано ей? Красные искры уносились в темное небо, рушились балки… Не так же и жизнь ее рушилась? Пепел, один пепел… Что делать, где найти силы жить далее? Дворцы не милы, свет опостылел, тянет ее к одиночеству, к затворничеству… Все прошедшее никуда не ушло, сердце все еще болит – о любимом муже, судьба коего так ужасна, о том, что пришлось пережить. А царица все подшучивает насчет женихов: мол, княгинюшка, ты еще молодая, какие твои годы!.. Какие годы? Уже тридцать шесть… Десять лет она – вдова.

Вдруг что-то послышалось. Слова? Кто произнес их? «Собери ум свой, смежи очи…» Да то ж слова Димитрия Ростовского!.. Остановила взгляд на груде черных головешек. Одна чернота – ни балов и веселий, ни румян и париков, ни драгоценностей не хочет она, только черный наряд, монашеское платье и единая мысль, ничем не нарушаемая, – о Нем. Уйти туда, где нет места ни печали, ни веселью, ни страстям, ни отчаянию. Только воспоминания о возлюбленном муже своем, ради которого бросила сродников своих, богатство, с кем страждала и скиталась. Сколько лет миновало, а ее все еще согревала любовь…

Лишь рассвело, накинула шубку, платок и выбежала во двор. Приблизилась к пожарищу… Черные доски еще тлели, кое-где выпрыгивали из них злобные языки пламени. Бах! И что-то рухнуло сверху – сердце так и оборвалось, тоже обрушилось…

В церковь, в Кремль, в храм скорее – молиться, искать утешения!..

Под высокими сводами Успенского собора стоял полумрак. Начиналась заутреня, возжигали свечи, и вот они уже засветили успокоительно. Стали различимы настенные образы. Знакомые библейские лики взирали взыскующе, а она на них – со страхом и робостью. Остановилась подле любимых пророков, писанных Дионисием, – тонкие одухотворенные лики утешали, внушали надежду… Склонилась у Владимирской Божией Матери. Окруженный золотым сиянием, кроток был Ее лик. Как научиться у Нее смирению, как воспринять терпение? А ей, Наталье, все не по себе: свет не мил, даже в родном Кускове, где живали матушка и батюшка, не находит места. И сыновья не дают ей утешения. Старший вот уже обвенчался с юной Строгановой, ушел, а младший, тот, что зачат в тюрьме в последний их час с Иваном Алексеевичем, страдает бесовским наущением…

Она страстно шептала:

– Господи! Прости мое дерзновение. Но скажу вслед за апостолом Павлом, что выпало мне на долю: беды в горах, беды в вертепах, беды от разбойных людей, да и от домашних тоже… Как снесла я все печали, не умерла, не лишилась разума? Что есть радость жизни – не ведаю. Отец Небесный, не попусти погибнуть! Матерь Божия, научи, вразуми!..

Долго стояла Наталья Долгорукая, сложив на груди руки, долго шептала молитвы, и постепенно стихала смута в душе, нисходил на нее покой. Она будто одеревенела и вот уже ощутила приближение чего-то тайного, неведомого, некоего восторга, сопровождающего истинно христианские чувства… Глазам ее представилось: птица над рекой с подбитым крылом, белый снег на Сосьве, белая черемуха, опять белый снег, но уже окровавленный – место казни драгоценного мужа.

– Все в тебе я имела, – шептала она, – и милостивого отца, и любящего мужа, и учителя, и старателя о счастии нашем. Господи, помоги, вразуми, что делать надобно, как поступать?..

Священник закончил чтение Евангелия, смолкло пение, народ расходился, гасли свечи, а она все стояла на коленях, не замечая вокруг никого. Вдруг почувствовала какое-то дуновение, будто кто наклонился. Свеча погасла, и за спиной послышался тихий шелест.

Обернулась – что-то смутное белело в углу. Он! Он стоял в углу – высокий, прямой, нездешний; негромко прошелестел его голос:

– Я жду тебя. Иди в монастырь.

Помертвев, так и застыла с повернутой головой… Дыхание стало прерывистым, будто нечем стало дышать. Приклонилась к храмовому полу лбом. Застыла на миг – и вздохнула с облегчением, будто пелена спала с глаз, нашло на нее исцеление, и тихая улыбка заиграла на лице.

Мысленно увидела себя княгиня в простом монашеском одеянии, с гладкими волосами, без украшений… Сидит она неговорливая, несуетная, не вопрошающая, но слушающая всякого, смиренная.

И решила: поедет в Киев, примет постриг.

Конец разлуке

…В синем небе пробежала темная туча, по земле, по воде острыми маленькими кулачками заколотил дождь. Скоро ветром разогнало тучную завесу, и обнажилось небо – яркое, лазоревое. Но снова в той стороне, куда собралось садиться солнце, набухли две лиловые гирлянды, солнце в их просвете успело блеснуть золотым слитком.

И вновь рванул сильный ветер, небо высветилось, и – неожиданно для сентября – от горизонта до горизонта изогнулась дугою разноцветная радуга. Одним концом она упиралась в купола, другим в заднепровскую луговину.

Женщина средних лет в серебристом платке на плечах стояла на высоком берегу, захваченная прекрасным зрелищем. Полнеба – свет и чистота, полнеба – в тучах. Это знамение! Но что оно сулит? Не пожалеть бы о содеянном, не накликать бы новой беды… Земные бедствия ее и так уж велики.

Верховой ветер погнал тучи, а внизу, вдоль горизонта, замерли легкие облачка. «Яко ангелы, рожденные волей Его, – думала она, улыбаясь, – всемогущ Творец!.. Так, должно, сотворяя все сущее, Господь давал начало водам и землям, живности и человеческому роду…»

Но вот небо вновь накрыло тучей, лишь два основания радуги – как два столба, упирающихся в землю, – сверкали по разным сторонам Днепра…

Солнце стало садиться, река потемнела. И женщина вдруг спохватилась, побежала вниз, к реке. Остановилась, обхватила руками дерево – взгляд ее упал на золотое кольцо, подаренное мужем…

Княгиня Долгорукая окинула взором небосвод над Киевом. Вдали сияли купола Киево-Печерской лавры, блистали кресты: ах, как тут славно! Как дороги сердцу сии места! Тут покоился брат ее Михаил, здесь мечтал быть погребенным отец, под этими небесами похоронен праведник Феодосий, основатель монастыря… Он ли не дает упования на грядущее?.. Болезненный и застенчивый в детстве, был он не гневлив, не яр очами, милосерд и тих. Свою матушку, в которой «злые духи и пес черен пакоствовали», сумел обратить к Богу. А когда киевский князь Святослав Второй, согнав в 1073 году с престола законного наследника Изяслава Ярославича, брата своего, устроил пир, то Феодосий Печерский князя-узурпатора сравнил с Каином…

Отныне и она, Наталья Долгорукая, станет жить по заветам сего великого заступника, и душа ее обретет покой. С той поры, как злой рок отнял у нее мужа, источила ее сердце тоска черная, решилась: пойдет в монастырь, и закончится их разлука, и будет она жить в молитве. Здесь рядом будет младший, больной сын. Тут ей будет успокоение, а ему приют – откроется свет и утешение.

Горизонт густел, совсем потемнела вода. Как быть? Бросить кольцо – последнее, что связывает ее с мирской жизнью? Она стояла на берегу, держа перстень в руках… И опять горячие слова молитвы полились из уст:

– Помоги, Боже, в спасении душ сыновей моих и сродников!.. Защити от болезней и слабостей, отведи от путей лукавых, от злобы людской… Научи меня смирению истинному, укрой в лоне Церкви Святой, укрепи молитвой, постом и воздержанием!..

В вечернем небе обозначился месяц, тонкий, нежный, молодой. Отражаясь в реке, он будто плыл по течению…

Зажглись робко две звездочки, задрожали над Днепром, стали все ярче. Обратив глаза к тем звездочкам, она тихо прошептала:

– Муж мой возлюбленный, видишь ли ты меня? Слышишь ли с высоты своей?..

Мигнула одна звезда – та, что загорелась красным, затем замерцала согласно и другая. Княгиня осенила себя широким крестным знамением…

Все оставшиеся 18 лет жизни провела Наталья Борисовна Долгорукая во Флоровском монастыре под именем схимонахини Нектарии.

Этот последний ее подвиг поразил воображение современников.

Монахиню навещал ее сын Михаил, а также внук Иван Долгорукий. Он носил имя казненного Анной деда, однако более воспринял дух бабушки Шереметевой. Она была первой женщиной-писательницей, а он вошел в число предшественников Пушкина. А еще унаследовал шереметевские качества – деятельную доброту и легкое сердце. Сперва служил при дворе нервического императора Павла I, а после его убийства был направлен губернатором во Владимир. Обожал шереметевскую усадьбу Кусково и посвятил ей прекрасные стихи. И мы к нему еще вернемся.

Земли лоскутик драгоценный —

Кусково! Милый уголок,

Эдема сколос сокращенный,

В котором самый тяжкий рок

В воскресный день позабывался

И всякий чем-нибудь пленялся!

* * *

С Иваном Михайловичем Долгоруким встречался Пушкин, и тому немало свидетельств. Если бы не было написано уже двух поэм о праведнице и страдалице – И. Козловым и К. Рылеевым, то, возможно, о ней написал бы Пушкин. Любителям истории и поэзии эти поэмы откроют многие страницы жизни и быта XVIII века.

О литературе же того времени дадут представление «Своеручные записки» Натальи Борисовны. Вот последние ее слова в «Записках»:

«Недостает сил ни вздыхать, ни плакать. Кто даст главе моей покой, глазам моим – слезы? Нет их!.. Оставшиеся в живых, пролейте слезы, вспоминая мою бедственную жизнь; всякого христианина прошу сказать, вспоминая меня: слава Богу, что окончилась жизнь ее, не льются уже потоки слез и не вздыхает сердце ее».

Литература, культура, просвещение… Этим богам отныне будут служить Шереметевы (не только графская линия, но и те, чьи фамилии пишутся с мягким знаком – Шереметьевы). Ученый Лотман утверждал, что при Петре I случился взрыв и движение приняло «прерывистый и непрерывный» характер, это был своего рода ренессанс. Идеи те активно восприняли Шереметевы – сын фельдмаршала Петр Борисович и внук Николай Петрович, свободомыслящий человек, полюбивший певицу «Соловушку» и подаривший ей свой титул.

Однако впереди были новые драматические события в русской истории: смерть юного отрока Петра II и воцарение Анны Иоанновны.

Роковые часы истории

Анна Иоанновна (1693–1740)

Году примерно в 2009 в одну из наших встреч с Михаилом Владимировичем Голицыным мы заговорили о спорах – разговорах на телевидении, как о постоянном спутнике российской жизни. Он тогда прочел мою книгу «Красно-белый роман», о любви монархиста и комиссарши.

– А ведь был в русской истории момент, когда мы могли бы стать настоящей демократической страной, – заметил он, вздохнув. – Ох, как я ненавижу Анну Иоанновну с Бироном!

…Да, был шанс России стать парламентским государством еще в начале XVIII века, но – вновь пробил роковой час. В 1728 году трон перешел к сыну царевича Алексея – совсем юному Петру. Он грезил о добрых делах, повелел снести место, где пытали его отца, задумал упразднить тайную канцелярию…

Высокий, красивый, улыбающийся, он появлялся перед народом в чудном облике.

Однако чуть ли не сразу попал в жернова враждебных группировок – Меншикова и Долгоруких. Увы, через два года закончилось его царствование, причем в назначенный день свадьбы. Он лихо нырнул в прорубь с крещенской водой, жестоко простудился и… вот уже вместо богатыря и красавца лежит в гробу человек с белым лицом и словно резиновыми руками.

Кому владеть теперь необъятной державой? Кто сядет на трон?.. Из колена Петра Великого – младшая дочь Елизавета? Или из колена брата его Ивана – Анна Иоанновна? А может, вдовствующая императрица Лопухина Евдокия?.. Как будет вести далее сквозь штормы и бури великий корабль, лишившийся пусть юного, но законного наследника, одним своим существованием означавшего покой и порядок?..

История загадочна и не раскрывается до конца. Права восточная притча о слоне, муравье и ученом: по одной ноге не узнать строение слона.

Верховники предлагают: пригласить на трон Анну Иоанновну. И вот уже мчатся кони в Курляндию. Едут: умнейший Дмитрий Голицын и хитрейший Василий Долгорукий. Написана бумага, по которой Анна обещается властвовать только с согласия Верховного совета, то есть решать все большинством голосов.

И вот уже назначен сбор в Кремле. Собрались вместе Долгорукие, неподалеку – Голицыны и их сторонники. Не скрывая торжества, они переглядываются. Появился тут и странный человек – в колпаке и неподобающем платье, явился будто из-под земли. Буквально из-под земли: это Яков Брюс, обитающий в Сухаревой башне и знающий подземный ход к Кремлю со времен Петра I.

Анна входит и выходит, переговаривается с вельможами, загадочно улыбается и – снова возвращается в залу. Стоит возле родственницы своей Анны Леопольдовны… И говорит низким голосом:

– Коли умы наиглавнейшие, наимудрейшие желают сего – я подписуюсь… – сказала и вывела четыре буквы своего имени.

Несмотря на полноту и высокий рост, Анна постоянно в движении, то входит, то выходит в соседние комнаты, то исчезает на длительное время.

В одной из комнат заседают Черкасский, Трубецкой, Барятинский, Татищев. Только что они подали государыне челобитную, в которой настаивали на том, чтобы она не отдавала власть и правила самодержавно.

Между тем Анна Иоанновна продолжала шествовать в одну, другую комнаты. Хоть и толста, а подвижна. Три раза соединила толстые ладошки, вроде как похлопала, – и приказала: «Веселите меня!»

А человек в островерхом колпаке с блестками исчез. Как сквозь землю провалился. Впрочем, не «как», а именно «провалился»… То был Яков Брюс, сподвижник великого Петра I, ученый, звездочет. Он внимательно наблюдал…

Получив «подарок небес», Анна теперь должна была подтвердить это в присутствии вельмож и сенаторов в кремлевском зале.

Гости лицезрели диковинные вещицы, немецкие забавки, попугаев и мартышек, карлиц и шутих.

Началось ее диковинное и диковатое царствование. Промаявшись первую ночь без сна из-за клопов и бессонницы, повелела она позвать Остермана, чтобы вывел насекомых из Кремля, издав указ. Остерман пристально вглядывался в немецкую принцессу, в ее окружение: когда же она подтвердит свою подпись?

Брюс перебирал четки со звездами – Орион, Сатурн, Полярная звезда, – знал, где чей знак, – ломал голову над окружением Анны Иоанновны: неужели эта недалекая полунемка-полурусская откажется от подписанных в Митаве кондиций?

Увы! Гадание его по звездам не показало ничего хорошего. Вести – того хуже. Брюс знал, что идет долгоруковский розыск.

Анна мстительна и не станет делить свою власть, отомстит Долгоруким. Ей нужен только Бирон…

К такому выводу пришел Брюс под утро 6 марта.

И почти в ту же минуту внизу послышался громкий стук – три раза. Остерман? Скорее ему навстречу! Невозмутимый Андрей Иванович не мог скрыть своих чувств. Торопясь и захлебываясь, он рассказал, как Анна вечером вышла из комнаты в сопровождении Черкасского, Головкина, Кантемира… Улыбка ее не могла означать ничего, кроме перемены в решении. А заговорила смиренным тоном:

– Видит Бог, послушалась я верховников, подписала ихние кондиции… согласная была… однако неведомо было мне, что есть и иные силы возле российского престола… Просьбы свои изложили они в челобитной… Читай, Василий Никитич! – кивнула Татищеву.

Лицо Василия Лукича Голицына передернулось. До них с трудом доходил смысл слов, которые читал Татищев:

«Величие и незыблемость монархии… сие есть лучшее устройство общества… Дворяне просят государыню разорвать мерзкие кондиции, составленные верховниками… править единовластно…»

Наслаждаясь произведенным эффектом, Анна взяла бумагу с кондициями, мстительно взглянула в сторону Долгоруких и разорвала бумагу на части, спокойно заметив:

– Могу ли перечить я дворянству российскому?.. Посему распускаю Верховный совет и править стану самодержавно!

Так продлилась эпоха дворцовых переворотов XVIII века. Напомним ее хронологию:

• январь 1725 года – «новая знать» во главе с Меншиковым, преодолевая сопротивление «старой» родовитой знати, делавшей ставку на внука Петра I великого князя Петра Алексеевича, возводит на престол Екатерину I;

• май 1727 года – Екатерина умирает; Меншиков, расправившись со своими ближайшими коллегами и друзьями, сажает на престол внука Петра Великого Петра II, сделав его женихом своей дочери;

• сентябрь 1727 года – в результате заговора и переворота смещен и отправлен в ссылку Меншиков, к власти приходит «партия» Долгоруких;

• январь 1730 года – смерть Петра II. Переворот «верховников» с целью ограничения самодержавия Анны Иоанновны рядом условий. Контрпереворот Анны Иоанновны, восстановление неограниченной власти самодержца;

• октябрь 1740 года – Анна умирает, Бирон становится регентом до совершеннолетия двухмесячного императора Ивана VI Антоновича;

• ноябрь 1740 года – фельдмаршал Миних с гвардейцами свергает Бирона, а затем сам становится жертвой придворной интриги и подает в отставку;

• ноябрь 1741 года – Елизавета Петровна совершает государственный переворот и свергает Ивана Антоновича, который навсегда становится узником;

• июль 1762 года – жена Петра III Екатерина Алексеевна свергает своего мужа, которого чуть позже убивают в Ропше.

Двигателями всех переворотов того века называют гвардию и дворянство. Однако, как считает профессор Анисимов, в группе, которая возвела на трон Елизавету Петровну, гвардейцев было всего 17 %, а выходцев из крестьян – 42 %, разночинцев – 37 %.

К сожалению те, благодаря которым Анна разорвала кондиции, были образованные люди – им дороже всего привычная форма правления.

Героине (можно сказать, легендарной героине) Наталье Шереметевой выпало снести на себя всю мстительность Анны Иоанновны и ее окружения. Она отправилась вместе с мужем и князьями Долгорукими в сибирскую ссылку. Она стала княгиней, но (!), благодаря чистоте ее и религиозности, с непутевым ее супругом случилось преображение.

Часть четвертая

Храмом добродетели была ее душа (П. И. Жемчуговой)

Из времен далеких

И уже седых

Взгляд очей прекрасных,

Черных, молодых.

В алой длинной шали,

Как в огне, стоит,

О судьбе печальной

Взгляд сей говорит.

Запаленны скулы,

Смуглое лицо,

Барышня-крестьянка —

На руке кольцо.

Чуть прогнувшись в стане,

Смотрит пред собой.

И за этой гранью —

Мир совсем иной!

Слабый след нечеткий

Тех далеких лет.

Жизни путь короткий,

Будто звездный свет…

Гаяне Аветян

Кусково

Мы создадим свои Версали!

Устроитель Кускова – граф Петр Борисович Шереметев (1713–1788)

Петр Борисович… Кто он? Барин, крепостник, угнетавший крестьян? Один из чудаков XVIII века, сибарит? Или?..

Род и время сформировали его нрав и стремления. Родился при Петре I, воспитывался с Петром II, в юношеском возрасте стал свидетелем падения сперва Александра Меншикова, потом Ивана Долгорукого, затем – разгрома верховников и возвышения Анны Иоанновны. Стал очевидцем краткого царствования Анны Леопольдовны, узнал, что сослана она в Холмогоры (позднее уехала в Данию, жаловалась на датчан и все вспоминала о жизни в Холмогорах). Однако расцвет жизни Петра Борисовича пришелся на времена Елизаветы, как раз тогда перестали клясть ее отца, а в ней, «Петровой дщери», увидели спасение России. Впрочем, около двадцати лет жизни Петра Шереметева выпало на царствование Екатерины II.

Служить царям так, как его отец, в это переменчивое время? Нет, Шереметев, «граф-государь», решил себя не утруждать сильно теми заботами. Он имел чуть не все знатные титулы, был предводителем московского дворянства, но важнее всего для него было чувствовать себя вельможей, носителем традиций русской старины. Санкт-Петербург, заседания, советы, власть – с годами все это стало напоминать ему кубок с надоевшим вином. Он научился глядеть на все трезво, без трепета и почитания, даже с легкой иронией.

Сохранилось немало портретов Петра Шереметева, и везде он разный. В молодости на портрете художника Ротари в нежных бежевых и зеленых тонах прост, умен, весел, держит книгу в руках, лицо крупное, волевое, подбородок с ямкой, взгляд мягкий, с косинкой. На более позднем портрете уже нет той веселости, но виден терпеливый, точный расчет. Безмерное терпение проявил граф, ожидая брака с невестой своей Варварой Черкасской. Зато дождался не только любимой невесты, но и великого приданого (капитал его утроился!). К тому же получил театр, музыкантов, отменный хор Черкасского… и свободу действий.

С немалым трудом граф «вышел сухим из воды», когда разразилась гроза над Долгорукими. Он тоже мог подвергнуться немилостям: сестра его отправилась за мужем в ссылку. Увы! Он даже не проводил ее. Жестоко? Да. Зато репутацию в глазах света сохранил в чистоте. Когда же она вернулась и настало время Елизаветы, счастлив стал безмерно.

В своем имении Кусково Шереметев строит все с размахом, собирает книги, изучает языки; воспитывает детей – Анну, Варвару, Николая. Старшего сына отправляет за границу, в Лейденский университет.

Из Франции веют ветры просвещения, новой философии, рационального устройства мира – и «граф-государь» планирует разбивку парка по законам нового времени, ведь природа – источник разумной организации, в ней человек находит свою божественную бессмертную душу. Европа увлечена естественными науками – не отставший от моды Шереметев устраивает оранжерею, зимний сад с экзотическими растениями. В Италии идут раскопки древностей – он посылает туда Кологривова, и тот привозит античные скульптуры: Россия должна знать искусство Древней Греции и Рима.

Век просвещения – век ума – век украшательства. Соединить природу и искусство – это ли не благородная задача? Искусство возвышает человека, делает его тоньше, умнее – и скоро перед барским домом появляются скульптуры. Выходишь из двора – и видишь удачливого бога торговли Меркурия, напротив – Геракла, но не в геройской позе, а страдальческой. Смерть его мучительна: жена, ревнуя Геракла к Иоле и желая вернуть его, посылает ему плащ, пропитанный любовным напитком, но, оказывается, плащ пропитан ядом, кровью кентавра Несса. Геракл умоляет скорее убить его…

Пусть гости, что во множестве съезжаются в Кусково, думают и возвышаются, глядя на эти скульптуры… Что есть Жизнь, что Смерть и рок, как ничтожен человек… Красавица, богиня любви Венера, а рядом с ней – Плутон, властитель мрачного подземного царства, никто не минует сего печального места без света и желаний… Все тут полно символов и аллегорий, которые, как известно, оттачивают ум. Древние боги напоминают о сегодняшнем дне, а день сегодняшний граф велит запечатлеть в образе Минервы. В центре стоит статуя с лицом Екатерины II.

Все продумано в устройстве парка, и все полно неожиданностей: воздушный театр, кусты, пруды, холмы и возвышения, струи фонтанов. И пение невиданных птиц в причудливой клетке. Для этой цели граф выписал мудрого садового архитектора и изобретательного человека Пьетро Гонзаго.

Такое же искусство, как в парковой архитектуре, Гонзаго проявил в росписях декораций, в занавесе Кусковского театра. А театр у графа был самый лучший, слава о нем шла не только по Москве, он затмевал даже предприимчивого Медокса.

Все в парке красиво и уютно. Не угнетала симметрия, каждая перспектива заканчивалась какой-нибудь неожиданностью: беседкой, мельницей, зеркалами. Один современник вспоминал, что «некая собачка была обманута и расквасила себе морду, пытаясь бежать в несуществующее пространство».

Обман, галантность, игра – парк полон иллюзий. Впрочем, и в доме не без них. Дворец спланирован как каменный, между тем он из дерева. В парадных комнатах пилястры – вылитый мрамор, но то не мрамор, а алебастр.

В каждой комнате – печи, одна другой нарядней, но редкая из них топится, они лишь для услаждения глаз. Да и спальня – кто в ней спит? Торжественный балдахин, стены, словно вышитые цветами, потолок, будто рельефный… Все искусно придумано, все рассчитано на неожиданное открытие, все дело рук русских мастеров, сумевших заменить дорогие материалы искусной выдумкой. А в одной из комнат на стенах картины: то ли нарисованные, то ли наклеенные на бумагу гусиное перо, обгоревший лист, песочница, печать. Чем не арт XX века? Эти картинки назывались «обманки» и свидетельствовали о причудливости вкусов.

Как зыбко все в этом мире, как относительны величие и ничтожество! – и оттого жить следует весело, одной минутой. Богат и славен Шереметев-граф! Ему неведомы тоска и сплин, которыми будет болен его сын; он не раб страстей, а чувства его – как верные послушные кони…

Парк полон звуков, музыкой наполнены аллеи. Тут и поющие флюгеры, и звенящие колокольчики, и эолова арфа, и стекло, звучащее под ударами фонтанных струй, тут и оркестр, и театр, где крепостные изображают царей и принцесс, а аристократы – пастухов и пастушек.

Райский уголок, соединение версальских стройностей с московским уютом…

Земли лоскутик драгоценный —

Кусково! Милый уголок,

Эдема сколок сокращенный,

В котором самый тяжкий рок

В воскресный день позабывался

И всякий чем-нибудь пленялся!

Историк Н. М. Карамзин вспоминал: «Бывало, всякое воскресение, от мая до августа, дорога кусковская представляла улицу многолюдного города, и карета обскакивала карету. В садах гремела музыка, а в аллеях теснились люди, и венецианская гондола с разноцветными флагами разъезжала по тихим водам большого пруда».

А историк Соловьев писал: «Общественный прогресс есть деяние личности нравственно сильной, совершенствующей социальную среду, и он же вместе с тем есть благодеяние для личности нравственно слабой, совершенствующей и освобождаемой через влияние на нее этой улучшенной общественной среды».

Не войне, не царской службе, а имению Кусково отдавал граф свои силы. И еще озабочен был тем, чтобы и боялись его, и любили – ведь он самый знатный вельможа! А быть вельможей – значит быть строгим, но и добрым барином своим крепостным, уметь наказывать и проявлять милосердие, быть важным, но не надменным, ласковым, но не добреньким, а силы и способности отдавать лишь тому, что нравится.

В крепостных они видели малых детей, которым надобно помогать во всем, за которых надо быть в ответе. Жениться, свататься или погодить? Построить дом, а где взять для того ссуду? Не может крепостной один решить сии вопросы без совета с барином, без помощи его. Наказать? И не без этого.

Конкуренцию Шереметевым составлял театр Медокса. Однако там – за деньги, а в Кускове – парк тесты и вход бесплатный. Да и красота несравненная. Современники писали:

«Теперь все коротко: и платье, и ум, и жизнь людей. Где теперь такие люди, какие бывали в наше время? – Румянцев, Потемкин, Орлов, Суворов, Шереметев… Истинные вельможи славою, честью и богатством!

Бывало, Петр Борисович или Николай Петрович вздумает попировать, созвать гостей в Останкино, в Кусково… Вся дворня во французских, шитых золотом кафтанах!.. От заставы Московской вплоть до дачи огородят собой дорогу по обе стороны сорок тысяч душ Московской губернии: мужики, купцы да крестьяне, тысячники да мильонщики, в синих бархатных да плисовых кафтанах, а молодицы-девицы в парче, увенчаны жемчугом, покрыты золотой фатою!.. А поедет сам цугом, в раззолоченной карете, в золоченых шорах, впереди скороходы, сзади гайдуки в сажень! За ним вся знать московская. А в Кускове сто поваров обед готовят. А обед часов пять тянется, носят, носят, золотым блюдам счета нет!.. откушают и садятся играть в преферанс… Дамы идут прогуляться в сад, деревья от маковки до корня унизаны ананасами, апельсинами, персиками… На пруду раззолоченная шлюпка, парус, роговая музыка гремит, как на страшном суде. Потом театр воздушный… что за актеры!.. и все доморощенные! про кулисы и говорить нечего: машина на машине – сами двигаются! А что за наряды! Боже Великий!.. Бывало, сама государыня дивится: ну, говорит, Николай Петрович, богат ты и тороват! угостил! где нам за тобой тягаться?»…

Так что же? Значит, крепостник, жестокий эксплуататор?.. Но как объяснить, что из шереметевских крестьян вышло самое большое число свободных торговцев? Ведь вся Ильинка была покрыта их магазинами и лавками. Выходцем из шереметевских крестьян, например, был знаменитый Елисеев. Как объяснить появление стольких крепостных талантов именно в его театре и оркестре? Добавим: графские дети подчас воспитывались вместе с крестьянскими ребятами, а Варвара Алексеевна, добрейшая жена Петра Борисовича, открыла и богадельню, и школу для крестьянских детей.

Петр Борисович – частица того тонкого слоя русской аристократии, которая была главным проводником культуры в России. Не управляя страной, они тем не менее создавали духовную сферу, способствовали прогрессу. Если бы по всей России распространились такие «веселые и мудрые» имения, как Кусково, то ускорилось бы проникновение культуры, улучшилась бы общественная среда!..

Казалось бы, граф счастлив, независим, и вечны будут его радости. Но судьба одинаково равнодушна и к богатым, и к бедным. Конец его жизни лишен игры и радости. В 1767 году умирает любимая жена… Скоро дочь, названная именем матери, выйдет замуж за графа А. К. Разумовского и… станет жертвой непорядочного человека, лишенного нравственных устоев.

Вторая дочь, Анна (как хороша она в скульптуре, сделанной Шубиным!), станет невестой Н. И. Панина, достойного человека, но за три дня до свадьбы она скончается (это имя – Анна – сопровождает Шереметевых и никогда не приносит счастья), а Панин так и останется вечным холостяком. Кстати, тот же Шубин в 1783 году изваяет бюст Петра Борисовича, тот заплатит 400 рублей, но не одобрит творение скульптора – не оттого ли, что художник увидит ставшее с годами явным графское высокомерие?

У каждого своя мера горя, своя тяжесть его, и каждый по-своему его несет. Похоже, что граф не сгибался под ударами судьбы, лишь терял игривость да обретал насмешливость. После смерти жены ложе с ним разделила дочь форейтора, которая родила ему нескольких детей…

А скончался Петр Борисович в 1788 году и похоронен в Москве, в Новоспасском монастыре, в шереметевской усыпальнице. Здесь лежит потревоженный в дни революции прах графа П. Б. Шереметева – генерал-аншефа, генерал-адъютанта, обер-камергера, сенатора, кавалера орденов Святого Андрея Первозванного, Святого Александра Невского и Святой Анны.

Здесь часто бывает его сын Николай Петрович, внуки. Здесь хорошо думается о тех, чей прах покоится под землей, о тех, кто растил нашу культуру, наш Дом Российский, чей образ скрывается за далью веков… Кто принадлежит, конечно, своему времени, но и нам, XXI веку, – тоже.

Создатель театра крепостных в Останкине

Граф Николай Петрович Шереметев (1751–1809)

Шереметевы любили повторять слова Петра I: «Мы создали регулярную армию, создали флот, теперь наша цель – образование, культура». Отец и сын Шереметевы активнее всех взялись за выполнение петровского указа. Но – не с помощью рук европейских мастеров, а собственных людей, крепостных, свободных ремесленников.

Начал все, конечно, отец, любитель театра, а подхватил и продолжил сын Николай Петрович.

Театр, театр… Все началось с него. Екатерина II издала указ, по которому позволялось устраивать «благопристойные для публики забавы». «Театр, – провозгласила она, – есть школа народная и должна быть непременно под моим надзором, я старший учитель в этой школе, и за нравы народа мой ответ». «К тому же, – писала она, – народ, который поет и пляшет, зла не думает».

Но что это были в большинстве своем за театры? Ни декораций настоящих, ни актеров обученных, ни залы нарядной, ни хорошего оркестра. Неграмотные крепостные, здоровые девахи и сиволапые мужики изображали герцогов и принцесс, а пьесы ставили из жизни непременно французской, греческой, совсем неведомых стран. После спектакля за плохую игру или за какую иную провинность актеров могли побить, увести на псарню, посадить в чулан.

Совсем иное дело у Шереметевых. В этом доме все было поставлено иначе. Человек прогрессивных мыслей, Петр Борисович «замешивал» свой театр на любви, а сына своего отправил в Европу. Николай Петрович не только не потратил времени даром, но много преуспел в учении. Занимался в Лейденском университете, изучал постановку театрального дела, музыку, общался с деятелями европейской культуры. Однажды в шереметевских завалах был обнаружен автограф «Stabat mater» Генделя, есть свидетельство, что он знал Моцарта и помогал ему материально.

Молодой граф, вернувшийся из-за границы, вникал во всякие мелочи отцовского театра, посещал репетиции, слушал, как пели, распекал нерадивых. Был он ласков, заботлив, а если заболеет кто, сам приносил лекарство. Порой обедал с ними за одним столом. Но и характеру своему ограничения не ставил. Вспыльчив бывал – тут уж не попадайся под руку! В сердцах, рассердившись на что-нибудь, вскакивал на коня и мчался во весь опор.

Но: если Петр Борисович был человеком цельным, естественным, поглощенным строительством Кускова, то его сын Николай напитался в Европе некоторым скептицизмом, восприятием мира в сентиментальном и в романтическом смысле. К тому же – единственным наследником несметных богатств Черкасских и Шереметевых.

Вот почему о Николае Петровиче весьма нелестные слова оставил его бывший крепостной, ставший профессором университета, цензором, А. В. Никитенко: «Между своими многочисленными вассалами он слыл за избалованного и своенравного деспота, незлого от природы, но глубоко испорченного счастьем. Утопая в роскоши, он не знал другого закона, кроме прихоти. Пресыщение наконец довело его до того, что он опротивел самому себе и сделался таким же бременем для себя, каким был для других… В его громадных богатствах не было предмета, который бы доставлял ему удовольствие…»

Да, своевольный баловень судьбы, да, «испорчен счастьем», да, никого от себя не отпускал и гордился, что крепостные не бегут, а однажды дал вольную… за бочонок устриц, за деньги же отказался: «На что мне деньги?» Все так. Но… Но именно под властным его крылом растет целое поколение крепостных актеров, музыкантов, художников, танцоров, композиторов – русских! Крепостной композитор Степан Дегтярев сочиняет первую русскую ораторию «Минин и Пожарский», хоровые произведения. Мастер Батов будет делать прекрасные балалайки, гитары, скрипки. Свои таланты крепостные показывают в резьбе по дереву (не отличить от гипса, от камня); будет усовершенствована сложнейшая механика сцены, имитирующая дождь, ветер, гром. Да и сам Никитенко за способности свои получил вольную.

И вот еще что: думается, слова Никитенко относятся к тем годам Шереметева, когда не было рядом его актрисы Жемчужинки, которая была спасительным якорем в море вседозволенности. Ни в чем не было запрета, никто не перечил, и лишь она вступается за наказанных, хлопочет, порой укрощает графа, проявляя немалую твердость характера. Вместе с тем так нежна, полна такого очарования, что все перед ней смиряется…

Для нее граф строит новый театр – останкинский: премьеры, блеск бриллиантов в зале, сановные гости, успех, аплодисменты, августейшие особы…

Но вновь сгущаются тучи, раздаются злые сплетни, а еще громче – муки собственной совести актрисы. Она винит себя в греховной связи, в не освященной церковью жизни. Граф тоже: ведь он знаком с жизнью мальтийских рыцарей, дед его был кавалером этого древнего ордена, его страшит второй круг ада, где мучаются невенчанные влюбленные.

Наконец 6 ноября, в маленькой церкви Симеона Столпника, что на Арбате, совершается их тайное венчание…

Невиданные приемы устраивал отец Елизавете Петровне, великой Екатерине II. А Николай – Павлу I в дни его коронации.

Шереметева нервировали отношения Екатерины II и ее сына. В Зимнем дворце один фаворит сменял другого. То появлялись гигантские фигуры братьев Орловых, то одноглазого Потемкина в халате; Григорий Орлов (как вспоминала Н. К. Загряжская) со своей разрубленной щекой имел вид настоящего разбойника. Как вспоминает та же Загряжская, можно было слышать такой разговор с Орловым: «Что за урод! Как только его терпят?» – «Ах, батюшка, да что же ты прикажешь делать? Ведь не задушить же его?» – «А почему же нет?..»

И каково было Николаю Шереметеву, самим положением обязанному сохранять «дипломатический статус» у власти? Павел I стал магистром Мальтийского ордена, его покровителем, когда Наполеон захватил Мальту, и рыцари двинулись в Россию под покровительство магистра. Графа Шереметева Павел сделал хранителем печати ордена.

Между тем против императора уже разгорался заговор. Шереметев держался так, что никто не посмел его вовлечь в те приготовления. Граф не запятнал свою совесть, за что вдова-императрица впоследствии опекала его сына…

У графа и Прасковьи Жемчуговой шел последний, самый печальный период жизни. Она жила в сказочном дворце, Фонтанном доме, бродила по мраморным лестницам, из малиновой гостиной в белую залу – и была как в золотой клетке. Лишь Таня Шлыкова, наперсница, разделяла ее одиночество, да еще художник Н. И. Аргунов, да архитектор Джакомо Кваренги.

Представим, как бы мог поведать о случившемся шереметевский дворецкий в письмах своих сестрице.

«Любезная сестрица Елизавета Ивановна! Просили вы писать о пребывании моем в Петербурге в Фонтанном графском доме – так я и пишу. Житье в Петербурге очень дорого, а град новый и скучный. Графский дом богат несметно, слуг, дворовых великое множество. Имеется тут камердинер, который пришелся мне не по нраву. Таскался по свету, искал фортуну, в райских местах пребывал, а от того не улучшился. Брюхо у него великое, волосы завивистые, губы ужимистые, а харя с угрями. Зато сильно по нраву мне Николай Аргунов, живописец графский. Молод, хорош собою, горяч! Помните батюшку его Ивана Петровича?

Граф живут богато, однако не больно ладно. Хошь не хошь, а иди: политесы такие. Как-то граф сказались больными, остались дома, и что же? Явился герольд. Открыла дверь Татьяна Васильевна (Шлыкову-то помните ли, танцорку?) – так и обомлела. Не поверил царь в графскую хворобу – послал своего человека. Бедное Его Сиятельство! Ладно наш брат крепостной в неволе, а и графу нету воли.

Вечерами, коли графа нет, сядут рядком Татьяна, Прасковья Ивановна и Николай Аргунов, возьмут гитару и так душевно поют! А живописец тот не спускает глаз с графской любимицы. Уж сколько раз ее писал. Есть невеликий портрет красоты особенной: черты тонкие, рот маленький, взгляд стеснительный, в графской комнате висит. Любовь ее к графу большая, только счастья нету: слуги „барской барыней“ дразнят, завидуют, а важные господа не признают супругой графа Шереметева, сказывают, будто даже хотели ее отравить… А у графа одна мечта – чтобы родила она ему наследника, а Татьяна с Аргуновым шептались (слыхал я), что опасно ей рожать.

Что касается моей личной особы, дорогая Елизавета Ивановна, то я, слава Богу, здоров пока, только подагра щиплет. На сем прощаюсь, драгоценная сестрица».

Граф и соловушка

… Барский дом в глубокой дремоте.

Майское солнце поднялось рано, в окрестностях Кускова, подмосковного имения графа Шереметева, залило все вокруг ярким, радостным светом, словно приглашая к работе, к делам. Но господа еще почивают после вчерашнего приема.

Граф Петр Борисович Шереметев вольно расположился на широкой кровати, под балдахином.

Старый граф довольно ухмыльнулся, потянулся и запел-замурлыкал что-то несусветное: «Васька-кот и пес усатый, поросенок полосатый… Вышел Ваня во лесок, укусил себе носок…»

Явился лакей, и началась церемония одевания вельможи.

…В это же утро в другом конце кусковского парка, возле флигеля показалась девочка лет десяти.

Черные косицы, быстрые глаза, острый носик. Оглянулась кругом – никого нет! – и припустила в сторону села Кускова. А птички как поют-играют по утрам! – и сколько их! С розовой грудкой, белой шейкой, черной головкой. Фиию… звиинь… Цок! – и перепрыгнула на ветку. Цок! – перелетела на дерево… Фии-ють!.. Девочка повторила голос птички, пропела ей в тон. Еще раз! Получилось!

Домотканая юбка ее намокла, ноги от холодной росы покраснели, когда выбежала она на дорогу. Уже видны были крыши сельских изб среди темно-зеленых елей, – там ее матушка, батюшка… Вдруг впереди на дороге показался всадник. Не охотник-егерь, не мужик-размахай, в шапке нерусской, с козырем, сам худой, конь под ним черный.

Кто это?.. Всадник пришпорил коня, ударил хлыстом – и промчался мимо. Девочка ахнула, увидав, что вся ее красно-белая юбка заляпана грязью. Ой! Что теперь будет от надзирательницы бабы Арины?! И в село нельзя, ни матушки, ни сестрицы Матреши, – надо назад! Хорошо бы Марфа Михайловна сперва попалась…

Но – первой встретила бабка Арина. И сразу в крик:

– Куда моталась-бегала? А-а-а, платье-то!.. Без спросу ушла, юбку замызгала!.. Граф приказал крепкое смотрение за вами иметь, а ты? На хлеб на воду посажу! В чулан запру! Вон с глаз моих, дурища стоеросовая!

Девочка сжала маленький рот, опустила глаза: чтобы не выдать возмущения, охватившего ее…

Платье она, конечно, помыла, повесила сушить, а так как было еще рано, то юркнула в постель. В комнате обитали маленькие актерки, девочки уже проснулись, разговаривали. Их долго отбирали в шереметевских имениях – чтобы «ликом были приятны, видом не гнусны», чтоб голос имели и двигаться могли не без изящества.

Девочка легла рядом с Таней Шлыковой и шепотом рассказала о том, что приключилось утром.

– Знаешь, кто был на коне? – зашептала Таня. – То ж, верно, молодой граф, Николай Петрович. Красавец, говорят, и строгий…

Черноволосая девочка задумчиво поглядела в окно: березы, одетые в прозрачные бледно-зеленые платья, напоминали юных танцорок. А может быть, свечки в зеленом дыму?..

Так Паша Ковалева, будущая звезда шереметевского театра, увидела графа Николая Петровича Шереметева, который потом полюбит ее, даст много-много счастья, но и бед тоже…

Заболела-таки черноглазая девочка, побегав по сырой майской земле. Посадила бы ее баба Арина в чулан, кабы не болезнь да не заступничество Марфы Михайловны. Обедневшая дальняя родственница Шереметевых, старушка Марфа Михайловна с давних пор жила в Кускове. Происходила она из знатного и несчастного рода знаменитых князей Долгоруких.

Как Варваре Черкасской-Шереметевой когда-то приглянулась девочка-калмычка Аннушка, так Марфу Михайловну с первого взгляда приворожила Пашенька. Тихой улыбкой освещалось лицо старой княгини, когда девочка пересмешничала: изображала подруг, самого режиссера Вороблевского, даже Анну Буянову, графскую фаворитку. А уж птиц певчих! – любой голосок повторяла.

– Скворушка ты моя, – ласково говорила княгиня. – Хворь на тебя напала, вторую неделю лежишь горячая… Должно домовой опять проказит!

– Отчего? – расширились в изумлении глаза девочки. – Вы видали домового?

– Видала – не видала! Другие видали и сказывают: ежели что не по нему – вредит…

– Зачем, тетушка? В чем я-то провинилась?

– Ты пока не провинилась, а вот… давно это было… Жила тут сестрица нашего барина Петра Борисовича. Горькая судьба ей выпала!.. И все любовь виновата…

– Да? Расскажите, Марфа Михайловна.

Старушка взяла вязанье и, перебирая спицы маленькими ручками, стала рассказывать о Наталье Борисовне, дочери фельдмаршала, сестре кусковского барина.

– Царицей стала Анна Иоанновна и сразу невзлюбила она нас, Долгоруких, весь род решила извести… Дьявольской силы обрела власть, и тут повыскакивали лешие, кикиморы, водяные, черти, домовые… Вот и кусковский домовой стал изводить Натальюшку, гнать из родного гнезда.

– Братец ее, ты знаешь, господин сурьезный… Откажись, говорит он, от жениха, ведь помолвлена – не повенчана! Она, душенька моя, в слезы: дескать, ежели в силе был, так нужен мне был, а как в горе – так бросить его?.. Брат свое: «Откажись! Ноги моей на твоей свадьбе не будет».

– И как же она, бедная? Что стало с Натальей Борисовной? – Лицо Паши пылало, глаза стали еще больше.

– Что сталось? Венчание было, и свадьба была, только, думаю я, грустней той свадьбы и не бывало, – я одна-единственная при том венчании присутствовала… Одна провожала ее в дальний путь. Куда? Да в ссылку, в ссылку за мужем! В глухие края… Радость Натальюшки перемешалась со слезами горючими…

– А как же домовой?

– Как? Лет десять миновало. Вернулась Наталья назад. Уже вдовой. А по пути в Москву остановилась в Кускове – как же, родное место, тут жил ее батюшка… И что бы ты думала? Батюшка не признал графиню. Никто ее не узнал. Как такое понять? Не иначе, нечистая сила…

Девочка слушала старую княгиню, затаив дыхание, сердце ее сжималось от жалости к неведомой Наталье Борисовне. Лицо горело – то ли от болезни, то ли от жалостливого рассказа.

– Так и ушла она не узнанной в Москву, а там… Злой дух опять похозяйничал… В Кремле ей было видение: казненный муж поднял голову свою и говорит ей: иди в монастырь!

– И она пошла?

Старушка коснулась девочки:

– Да ты горишь, скворушка моя! Огнем полыхаешь… Не помогли мои снадобья? Надобно господам сказать, графу.

– Что вы, Марфа Михайловна!

– Мне перечить?! – рассердилась старушка. – Будет упрямиться! Завтрашний день непременно скажу.

На другой же день привела молодого графа Николая Шереметева.

Приближались сумерки. Горела свеча. В пламени ее граф увидел два огромных черных глаза, совершенно неподвижных. А она в облике его почувствовала нечто властное, «приказное»: такому человеку нельзя перечить… Он сделал шаг к ее постели, потрогал лоб и строго спросил:

– У нее жар, почему не лечите? Надо позвать доктора.

Откуда только смелость взялась в Пашеньке? От одного его присутствия она вдруг почувствовала себя здоровой и прошептала:

– Ваше сиятельство, не надо доктора… мне уже лучше, вы – как доктор.

– Ну-у? – серые глаза удивились, брови-дуги взметнулись. – Я – доктор? В таком разе ты – моя… май бэби, мон перл… – и, резко повернувшись на каблуках, вышел, кивнув Марфе Михайловне: – Прикажите позвать доктора.

Беседа в гостиной

Отец и сын Шереметевы сидели в гостиной. Гостиная была обита модным штофом – в полоску. Николай Петрович, проведя несколько лет за границей, считал своим долгом делиться с отцом-домоседом познаниями в разных областях.

– Послушайте, папа́, – начал Николай Петрович, – я расскажу одну греческую легенду… На Средиземном море, неподалеку от Мальты, куда, вы знаете, с великим посольством ездил ваш отец фельдмаршал, где получил он Мальтийский крест, – лежит остров Кипр. Правителем его когда-то был царь по имени Пигмалион. Только больше, чем власть, чем свое царство, любил он Красоту, Искусство. Старался не воевать и вел уединенный образ жизни… Сам научился вырезать скульптуры, и из слоновой кости сделал он столь искусную женскую фигуру, что сам же в нее и влюбился. Глядел – не мог наглядеться. И стал умолять богиню Афродиту, покровительницу острова, оживить статую… Государственные дела отодвинул, а иные и забросил вовсе.

Петр Борисович закинул ногу на ногу – ему это не так легко удалось, поскольку был плотен не в меру, усадист. Запахнул синий стеганый халат – и проговорил:

– К чему ты это, Николаша? Уж не обо мне ли ведешь речь? Да я хоть и занимаюсь искусствами, однако и дела не бросаю… Или про себя самого толкуешь? Пожил за границей, потом в Петербурге и вернулся сюда. Не понравилось при царском дворе? Не хочешь по лестнице вверх подниматься? Может, испытал отвращение к верхам? Или государыня Екатерина благосклонности не удостоила, оттого что дружен с наследником, сыном ее Павлом?

– С Павлом?.. Что Павел? – Молодой граф повел головою, словно шею ему давил высокий воротник. – Были мы в детстве товарищами, в отроческие годы дружны, – государыня сама и выбрала меня ему в товарищи… Пусть взбалмошен он, пусть ум его покоя не имеет, о наследовании трона мечтает… Однако я его люблю такого, каков он есть. Хотя в последний приезд не понравилось мне увлечение его маршировкой, поклонение Фридриху, королю прусскому.

Старый граф перебил сына:

– Ты судишь царскую кровь? Вспомни, что говорил наш великий предок, фельдмаршал, когда Петр I желал, чтобы подписал он смертный приговор царевичу Алексею: «Судить царскую кровь – не мое дело».

Николай Петрович встал, прошелся по комнате – был он хорош в ту минуту: в белом парике, красных сафьяновых сапогах, зеленом шелковом кафтане, лицо горделивое:

– Ты прав: мне лучше в Кусково, чем при царском дворе. Не по душе мельтешить там, соблюдать политесы, быть свидетелем натянутых отношений Екатерины и Павла… Но все же я хочу вернуться к Пигмалиону… Меня, в отличие от Павла, не влечет ни двор, ни военная служба. Хочу ставить спектакли, какие лишь в Париже ставят! Чтобы у нас, в Кускове, был лучший в России театр!

При одном лишь упоминании о театре чуть косящие глаза старого графа засветились добродушием и довольством:

– Театр мой и парк давно покорили москвичей. Не только Разумовские, Воронцовы – сама Елизавета Петровна гостила у меня и сказывала, что этаких фейерверков нигде не видала… А ежели ты, Николаша, хочешь еще более прославить фамилию нашу – бери бразды правления театром в руки свои. Императрица считает, что театр – не только место удовольствий, но и школа просвещения.

– Чтобы красота, мастерство – как в Париже!.. А сколько в России ничтожных театров!

– Oxo! – Отец разразился коротким отрывистым хохотом, вспомнив, видимо, усадебные театрики: – В деревнях, в иных усадьбах такого наглядишься – со смеху упадешь! Чепуха да и только… Артисты грамоты не знают, учат роли со слов какого-нибудь пентюха. Дуньку, псаря дочь, нарядят купидончиком, с буклями, в голубом платьишке выходит, а ноги-то кривые и не знают, куда ступать… Вдруг с «неба» на толстой веревке спускают сына кузнеца – в алом кафтанчике, вокруг головы золоченые проволоки натыканы, в руках доска блестит, – что такое? А это Феб с лирой в руках с небес спускается!.. Потом сядут они рядком и про любовь запоют, а поют так, что хоть уши затыкай! Слов не разберешь, голоса писклявые. Друг на друга не глядят, только на господ своих… Тьфу!.. В Москве, однако, такого не увидишь, там есть и славные театры. Хочешь, завтрашний день поедем? Поглядим тамошние представления? К Лопухиным, Рюмину, к Воронцову?

– Слыхал я, будто у Разумовского богатый театр, волшебные картинки, декорации богатств несметных. Поедем к нему. Кстати, навестим сестрицу мою – как там она поживает?

Петра Борисовича словно ледяной водой окатили: вскочил, замахал руками.

– Имени его даже не желаю слышать! Бедная сестрица младшая Варварушка, какую жизнь ей устроил этот владелец восточного сераля?! Соблазняет женщин, и того от супруги своей не скрывает!.. Негодяй! Самодур! Конечно, богат, умен, образован, но… Как с актерами обращается? Сказывают, один у него в саду повесился.

– Все едино, – поднялся Николай Петрович. – Завтра едем в Москву. Велю закладывать лошадей, – и он вышел из комнаты.

С утра была подана тройка серых лошадей, самая лучшая карета, с золоченым покрытием, и Шереметевы отправились в Москву. Верх кареты оставили открытым – граф любил, чтобы его узнавали, кланялись и чтобы сам он важно кивал встречным: тут все его знали-почитали.

Остановились в доме своем на Никольской, а оттуда что ни вечер – разъезжали по гостям да по театрам.

Повстречалась им Елизавета Янькова, известная собирательница московских слухов, умнейшая старушка. Оба графа вышли из кареты, поцеловали ей ручку, и Янькова сразу выложила последние новости:

– Слыхали, ваше сиятельство, про такого – Медокса? Шустрый, все у него ходуном ходят. Такую деятельность развел, что… В театр к нему теперь вся Москва съезжается.

– Да? – ревниво переспросил Шереметев. – Небось, Синявская у него поет?

– Поет, поет!.. Конечно, публика у Медокса не такая, как у вашего сиятельства, все больше Гулякины да Транжирины… Так этот Медокс, батюшка, обижается на тебя. – Янькова сделала вид, что запнулась, изобразив смущение.

– Он? Обижается… Да за что же?

– Дескать, публику ты у него переманиваешь.

Петр Борисович с удовольствием засмеялся:

– Пере-ма-ни-ваю? Да они сами идут! Он что, не знает, что у входа в мой парк написано? «Всякий может здесь веселиться от души!» Иные дни я и денег не беру за вход, а Медокс, сказывают, без денег не пускает… У меня всяк, кто придет, – гость желанный, милости прошу! Играйте, забавляйтесь, гуляйте!

– Ясное дело, доброта вашего сиятельства всем известна… Однако не задерживаю ли я вас? Пора и честь знать. Позвольте попрощаться, – и Янькова, поклонившись, отошла от кареты.

Свистнул кучер, взметнулись вожжи, карета тронулась. Сын опять заговорил о европейском театре:

– Между прочим, в Париже артисты не просто тешат публику, а еще и получают дорогие подарки. В их честь устраивают даже приемы, дорожки устилают коврами.

– Ну уж и коврами! А мы их дальше передней не пускаем! Иначе – что за порядок?.. И что же там ставят?

– Ставят все больше оперы-комик. Или трагедии. И все превосходно!

– Зачем я тебя с Вороблевским туда посылал? Чтобы ты забыл наши порядки? Ишь ты, приемы устраивать! Там-то народ, небось, уж перебесился, а нашему если дать волю – он или запьет, или загуляет, а то еще потасовку устроит с мордобитием!

Сын возразил: мол, существует прогресс – была у нас смертная казнь, а императрица Елизавета Петровна отменила, так и с театром быть должно.

При имени Елизаветы лицо Петра Борисовича расплылось в улыбке.

– Ах, Елизавета Петровна, цветок души! Какая была государыня! И православию верна, и французов могла за пояс заткнуть, и нам, именитым, волю давала. Легка, улыбчива, приветлива! А как «Грот» мой ей полюбился!

Сын пробурчал:

– И все-таки мы еще варвары.

Соловушка

Ранним летним утром, когда обитатели Кускова стояли в Спасской церкви, по небу прокатилась колесница с веселым дождем. После такого дождя как не пойти в лес за грибами? Княгиня Марфа Михайловна повела девочек-воспитанниц в ближний лес. Набрав по корзинке грибов, они присели на берегу озера, перебирая грибы. Паша любовалась тихими водами, белыми облаками, которые плыли в озерной воде. Казалось, что дальний лес глядел на нее с тайной думой.

Марфа Михайловна дрожащим голоском запела:

Шла утица по бережку,

Шла утица по крутому…

Девочки подхватили, все скорее, веселее приговаривая:

Вы ути, ути, ути, ути, ути,

Вы куда пошли, пошли, пошли, пошли…

В конце пение замедлилось, голоса стали тише:

Воротитеся назад,

Гуси серые летят…

Высоко и тонко звучал голос Паши Ковалевой, выделяясь из всех. Ей представлялся любимый клен на той поляне, ровное, складное, как облитое свежими майскими листьями деревце, дорога, по которой мчался всадник на черном коне… Слышался шелест ветвей, плеск озерных вод, шум крыльев пролетающих птиц…

– Колокольчик ты мой, – обняла ее Марфа Михайловна. – Соловушка!

Воскресный день летом долог. Можно еще и в прятки поиграть, в кустах-боскетах поаукаться. И вот уже детский смех разносится по парку. Здесь и Коля Аргунов, сын крепостного художника Ивана Петровича Аргунова. Он всегда так: где увидит Пашу Ковалеву – туда бежит.

Наигравшись, все сели в кружок за кустами, а проказливая Таня Шлыкова, выдумщица и лучшая танцорка, предложила сыграть в «молчанку».

– Как это?

Она сделала страшные глаза и велела всем повторять:

– Сорок амбаров сухих тараканов, сорок кадушек соленых лягушек – кто промолвит, тот и съест!

Кто первый нарушит «молчанку»? Никому не хотелось есть «такую гадость», и все молчали, только Коля прыскал в кулак. На беду проходила мимо баба Арина, и тут же разнесся ее грубый голос:

– Вы что тут делаете?

В ответ – молчание. Баба Арина пришла в ярость:

– Дурищи! Чо молчите? Ишь ты, еще и мальчишка с ними?! На хлеб на воду посажу! – Она размахнулась и хотела ударить Таню, но храбрый Коля подскочил и загородил ее.

Неизвестно, что бы случилось, если бы не Марфа Михайловна, которая спокойно заметила:

– Нынче воскресенье, им позволено играть… А теперь, девочки, пора домой, – и взяла за руку Пашу.

Та прижалась щекой к ее руке:

– Хорошо, что вы с нами… – прошептала девочка и шмыгнула носом.

Княгиня Долгорукая не забывала, что ей поручено приучать девочку к хорошим манерам, потому заметила:

– Не забывай, что я тебе говорила… Не сморкаться, носом не шмыгать.

Еще она учила: «Головку держи высоко, но гордости не выказывай… Глаза должны быть скромно опущены, рот закрыт, – иначе вид у тебя будет такой, словно характер ты имеешь сатирический… вроде как у нашего Ивана Долгорукого».

Паша без всякой связи вдруг спросила:

– Тетенька Марфа Михайловна, а что такое «бэби»?

Старая княгиня оторопела, она и сама не слыхала такого слова.

– Откуда ты взяла-то его? Надо графа спросить.

– Не надо, не надо! – горячо зашептала девочка.

* * *

…Василий Григорьевич Вороблевский был высок рос том, крепок, давно служил Шереметевым. Сопровождал молодого графа за границей, знал французский, итальянский языки, переводил на русский, подбирал репертуар для кусковского театра. Зная вкусы старого графа, искал что-нибудь подходящее и в русских книгах. Докладывал молодому Шереметеву, а тот строго спрашивал:

– Ну, что ты мне нашел? Читай!

Вороблевский перечислял с кислым видом:

– Да все больше сцены из божественной жизни… интермедии, вирши… –

Прочти!

– Вот вирши о деяниях Петра Великого:

До Петра бедны были в России науки,

В Петра годы всяк имел искусства от скуки,

Были дики там фабрики, и заводов мало…

Петр могучий открыл подземны ходы,

Для транспортов разных сортов провел везде воды…

Николай Петрович поскучнел, нахмурился:

– Что еще там имеется?

Вороблевский полистал страницы, перечисляя названия:

– «Страшное изображение второго пришествия Господня на землю»… А вот – «Акт, или Действие о князе Петре Златые ключи и о прекрасной королеве Магилене Неаполитанской»…

Граф подергал себя за ухо, сдерживая раздражение: – Перескажи какую-нибудь интермедию.

– Есть пиеса про шута, которого должны казнить… Шут произносит монологи… «Простите вы, благородные сродники мои из пятерых чинов: ярыжи, чуры, трубочистники… Простите меня, девять художеств, плоти моей угождающие: пиянство, блудодеяние, убийство, оболгание, обманство, крадежество…»

– Крадежество? Что за дикое слово? Или все это – шутовство? – перебил его граф. – А что потом?

– Далее шут прощается с… телом своим и такие слова произносит: «О вы, драгоценные вороны! Простите и поимейте мое тело, которое вы есть будете!.. Право не знаю, жив я или уже умер…» Солдаты слушают его, забыв о казни…

– Что за чушь ты читаешь, Василий! Где тут комедия? Вокруг повешенного, смерти? Ни единой строки поэтической и что за язык! Нет, мы такое ставить не будем! Подождем, когда родится истинный поэт и сделает русский язык поэтическим.

– Что же, по-французски играть нашим актеришкам? Учить ежели – не скоро будет.

– Да, пусть учат! И французский и итальянский!.. Мы что, мало с тобой привезли из Европы партитур? Ищи, Василий Григорьевич, ищи!

Через некоторое время из трех предложенных опер граф выбрал одну – «Опыт дружбы» композитора Гретри.

– Кто петь будет?

– Василий, до этого опера Гретри ставилась только раз – во Франции. Сюжет преотличный!

Сюжет Вороблевский знал: юная индианка Корали и дворянин Нелзон любят друг друга. Однако воспитывал девушку Бланфор и дал слово на ней жениться. В момент подписания брачного договора невеста падает в обморок, и тут Бланфор догадывается о ее любви. Верный дружбе и благим мыслям своего века, он отказывается от невесты, и возлюбленные соединяются.

– Кто будет петь Корали, Нелзона, Бланфора?.. Там есть еще служанка Губерт…

– Ее исполнит Прасковья Ковалева! – перебивает его граф.

– Помилуйте, ваше сиятельство! Куда? Ей всего одиннадцать лет!

– Решено!

Граф уже заметил, как легко и непринужденно двигается Паша Ковалева, и голос у нее нежный.

– В конце июня мы покажем эту оперу в нашем театре!

Вороблевский склонил голову – не только в знак почтения, но и чтобы скрыть недовольство, – не дай Бог, заметит граф. Надо приниматься за репетиции.

В конце июня – не только праздник Петра и Павла, но и день рождения Николая Петровича. В это время в Кускове всегда бывают празднества.

Николай Петрович служил директором московского банка (без жалованья), охранял казну от расхищения, однако душа его более всего была расположена к разного рода искусствам – музыке, архитектуре, театру, а из своих крепостных он мечтал вырастить артистов.

Успех

В европейских странах молодой Шереметев не только пересмотрел множество пьес, балетов, прослушал опер без числа, – он получил партитуры от композиторов, слушал Моцарта и даже помогал тому деньгами. Да и теперь еще присылали из Италии, Франции лучшие оперы, книги по сценическому искусству, устройству театра. И чуть не всякий день он ждал почту, разбирал ноты, книги.

И зорко наблюдал за будущими актерами, бывал в «репетишной». Решения принимал стремительно, а исполнения требовал неукоснительного. Кто не выучил роль – отстранял, кто хорошо пел – дарил подарки. Заставлял учиться грамоте, арифметике, языкам и (само собой) знать ноты.

Все чаще взор его останавливался на девочке, легкой, словно бабочка, а с именем тяжелым, громоздким – Прасковья. Она была пуглива, часто смущалась в его присутствии.

Однажды граф привел ее в музыкальную гостиную. Она прикоснулась к клавишам, желтоватым, похожим на костяные. Граф был так добр, а звуки клавесина так нежны, что опять она стала смелой, как тогда, при первой их встрече.

Учитель пения, итальянец, играл на клавесине, на скрипке – просил ее повторять звуки, а потом вскакивал и кричал по-итальянски темпераментно:

– Абсолют! Соловей! Зачем учить соловей пения?

Как-то в актерскую комнату вбежала Таня Шлыкова и громко зашептала:

– Иди! Граф велели тебе в репетишную! Немедля! И мне тоже.

Они побежали. Дорогой Таня не умолкала:

– Их сиятельство сказали, будто надобно петь в новой опере.

– Какой?

– Теперь же узнаешь. Раз они велели. Другие про тебя сказывали: мала еще. А граф говорят: «маленькая, да удаленькая»…

– Прасковья! – негромко, но властно, глядя девочке в глаза, сказал граф: – Мой батюшка долго болел, теперь он выздоровел, и я хочу его порадовать, дать новое представление. Вороблевский тебе все расскажет. Ты будешь – нимфа, озерная нимфа! Будешь танцевать и петь тоже… В роли твоей должно быть нечто колдовское, загадочное. Сможешь?

Она кивнула, вся заалев, уже повернулась бежать, но он остановил ее:

– Ты знаешь, где Остров Уединения? Мы поплывем туда… как-нибудь…

Она в испуге кивнула, присела: ведь Остров Уединения называли еще Островом Любви.

…29 июня 1782 года. Выздоровел старый граф – и в Кускове показывают спектакль «Кусковская нимфа». Над названием стоит посвящение: «На выздоровление графа Петра Борисовича Шереметева».

В усадьбу въезжают разукрашенные, золоченые кареты, богатые экипажи. С запяток соскакивает лакеи, торопясь открыть дверцы господам.

За сценой артисты пробуют голоса. И вот уже звучит бархатистый голос Вороблевского:

Счастье в жизни то имели,

Что царицу здесь мы зрели…

Не одни лишь россияне,

Иностранные дворяне

Приезжали сад смотреть.

Моим садом я хвалюся,

Что достойно его зреть.

А в уголке, плотно сжав маленький рот, стоит черненькая девочка с веночком на гладко причесанной головке. «Только бы не потерять от волнения голос! Только бы не забыть роль! И не думать, куда девать руки, как поставить ноги!» Лицо ее бледнеет, глаза становятся все больше, блестят все ярче… А что будет потом? Страшно…

Пашенька выучила все движения, все танцы, мелодии. Гирлянды цветов опоясывают ее. Хорошо ли лежит тонкого шелка юбка? Славно!.. Вот и граф, кажется, тоже доволен, улыбается, шутит:

– Восходит звездочка моего театра?

И велит репетировать новую оперу! Снова Гретри, опера «Люсиль».

А сам сидит у себя в кабинете и… перебирает драгоценные и полудрагоценные камни: еще в Париже увлекся он минералогией. Знал их свойства, огранку, особые знаки… Алмаз – знак верности и крепости любви. Анне Буяновой даст он фамилию Алмазова, в память о прошедшей заурядной их любви… Гранат. О чем напоминает он? Пожалуй, о лукавых карих глазках Танюши Шлыковой… А жемчуг? Самый хрупкий и нежный: надави посильнее – и сломаешь… Жемчуг «болеет», темнеет, если не соприкасается с человеком. Фамилией «Жемчугова» наречет он ее, Пашеньку Ковалеву!

В задумчивости перебирает Николай Петрович ставшие теплыми в его руках камни… Маленькие драгоценности – это его крепостные, самые одаренные, певучие, ловкие…

Итак, «Люсиль»! Вороблевский почти возмущен: как, главную роль дать Ковалевой? В опере сложная гамма чувств, переживания взрослой женщины, разве сможет эта девчонка исторгнуть слезы у зрителей?.. Люсиль – простая крестьянка, ее избранник – знатный дворянин. Отчего граф выбирает такие сюжеты? – ломает голову старик. «Да это же про них, про их неравенство!» – сразу догадывается Параша.

Буянова и Беденкова (бывшие фаворитки графа) бросают на нее косые взгляды, шепчут: «Околдовала она его, околдовала». А непосредственная, бесхитростная девочка ничего не замечает…

В день премьеры Вороблевский не спускает глаз со сцены, он поражен: откуда у этой девчонки такая страсть, такие сильные чувства? Зрители вытирают слезы, выражение их лиц говорит: они в восторге от того, что люди разных сословий могут полюбить друг друга и одолеть все преграды!..

Но… Но в зале есть знатные господа, родственники графа. Что они? Они держат в руках «программки» и недоумевают. Что там написано? Уму непостижимо! Граф сошел с ума? «Роли исполняют: Люсиль – Прасковья Ивановна Жемчу-го-ва…»

Они возмущены: что за шутки? Он привез это из безумного города Парижа? Крепостную актрису называть по отчеству? Да это же ре-во-лю-ция!.. Что же будет дальше с Шереметевым? Ведь театр его только начинается…

Остров уединения

Из Петербурга приехал художник Иван Аргунов, который вел шереметевское хозяйство на Миллионной улице в столице. Старый граф позвал с собой сына, чтобы посмотреть, что стоит на мольберте у крепостного живописца. Может быть, сын тоже захочет иметь портрет его кисти?

– Помнишь Аргуновых? Ивана Петрова, Семена? – важно шествуя по усыпанной красным песком дорожке, говорил граф. – Какие таланты! Из Ярославских земель – и Федька, что сотворил мой «Грот», и Павел, он построил кусковский театр, но главный из них – Иван, украшатель наших петербургских домов… Когда-то тесть мой, князь Черкасский, тоже искал крепостные таланты и давал им дорогу в жизни… – Он тихо рассмеялся. – Только сдается мне, что Иван Аргунов сильно смахивает на самого князя, – уж не его ли кровей?.. Помнишь, какой портрет моей особы написал Аргунов? С собакой… Ярко, сильно – не то что бледный Ротари…

Иван Аргунов по велению графа писал портреты его отца и матери – фельдмаршала Бориса Петровича и Анны Петровны. Никогда не видел их живыми, а написал! Это настоящие исторические портреты, чудо!

Художник в окно увидел важных гостей и выбежал навстречу.

– Добрый день, ваше сиятельство! Рады, рады приветствовать путешественника, странника европейского! – Он склонил голову перед Николаем Петровичем. – Вот где, небось, повидали живопись-то!

– Да уж… – неопределенно протянул граф. – Особенно в Лувре… Ну-ну, а ты что покажешь?

На мольберте стоял портрет неведомых супругов Хрипуновых. Простые русские лица, без наград и позолоты, доброжелательные, открытые, умные. Петр Борисович не баловал похвалами автора, зато Николай Петрович восхитился: сколько достоинства, простоты, независимости в этих лицах!

– Это совсем как в Париже. Эти люди любят друг друга, и не только – уважают!.. Ведь могут же, могут наши тоже, однако сколь редко отображают достоинство!

– Ну как? Будешь заказывать портрет? – спросил отец.

Шереметев-младший уклонился от прямого ответа.

Обернувшись, он заметил отрока, склонившегося над листом бумаги.

– Кто таков?

– Сынок мой Микола, – отвечал Иван Петрович. – Тоже малюет.

Сын ничуть не был похож на отца: продолговатое лицо, тонкие черты, живые темные глаза и во всем облике какое-то изящество.

– Сколько лет тебе?.. Покажи, что там малюешь?

Это был набросок женского лица. Граф невольно поднял брови: что-то в том лице показалось ему знакомым. Завитки волос? Черные глаза? Наклон головы? Похоже на Парашу, но граф не выказал своей наблюдательности, лишь заметил:

– Похвально, весьма… Придет время – и ты напишешь мой портрет. – Посмотрел еще несколько рисунков. – Овладевай искусством живописания. Пиши с натуры, а натура у нас богатая. Возьми тех же актерок… Кстати, нынче я пригласил их на ужин в свой дом, можешь и ты пожаловать…

…Вечером в столовой был накрыт длинный стол, уставлен разными яствами: вазы с фруктами, блюда с ягодами, «плетешки» фарфоровые с печеньем и конфетами…

Гости жеманились, робели: еще бы, артисты впервые ужинали в графском доме! Не понимали, чего ради такие почести. Но Николай Петрович уже давно все решил, подготовил.

– Нынче именины одной из наших артисток, – объявляет он. – Прасковье Ивановне Жемчуговой семнадцать лет. Поднимите бокалы – там лимонад – и чокнитесь. Пусть вырастет из нее великая актриса!

Ну, граф! Ради такой пигалицы праздник затеял? Слуги кривятся, однако вынуждены угождать новоявленным «господам». Ай-да Парашка! Небось, еще и подарок дорогой получит?

Сегодня граф приготовил истинный сюрприз!

– Откройте дверь и впустите ту, что там стоит!

Дверь открылась, вошла Пашина сестренка Матреша!

– Подарок тебе, именинница! Отныне твоя сестра тоже будет при нашем театре.

Щеки Пашины полыхают румянцем: как же добр к ней граф! Однако заставила себя сдержаться, поклонилась, хотела поцеловать руку, но – он воспротивился.

Ужин продолжался, зазвучала гитара. Пришел-таки Коля Аргунов и пристроился на краю стола. Паша заметила, что возле него ни единой тарелки, ни единого кушанья. Как же быть? Слуги ничего не подносят. Тогда она встала и сама подала ему блюдо с пирогами. Коля не спускал с нее глаз. Она рисковала навлечь на себя недовольство хозяина. Но его сиятельство громко проговорил:

– А не споет ли нам именинница что-нибудь… этакое?

«Этакое? Прямо сейчас? Но что?» Лишь минуту она раздумывала и – решилась. Спеть песню, которую сочинила сама! Песня была навеяна их первой встречей!

Параша шагнула назад, чтобы вокруг нее было пространство, – она всегда так делала, – и, сложив руки у пояса, запела:

Вечор поздно из лесочка я коров домой гнала.

Лишь спустилась к ручеечку близ зеленого лужка,

Вижу – барин едет с поля, две собачки впереди,

Поравнявшися со мною, он приветливо сказал:

«Здравствуй, милая красотка, из какого ты села?»

«Вашей милости крестьянка», – отвечала я ему…

Голос ее звучал ровно, без модуляций, почти прозрачно, и это придавало песне характер затаенного признания. Словно ее тут и не было, а была она там, где шелестят листья, встает ранний восход, лежат росные травы. Она ни на кого не смотрела, но чувствовала: брови-дуги поползли вверх – верный признак графского довольства. И правда: не успела она кончить песню, как его сиятельство трижды хлопнул в ладоши. Следом за ним стали аплодировать другие. Только Коля Аргунов почему-то сидел неподвижно. Да еще Изумрудова. Или заметили, как граф опустил на колени актрисе белый платок?

Оставленный на коленях платок означал: эту ночь граф желает провести с избранницей. Только Паша этого не поняла…

Таня Шлыкова горячо шептала:

– Видишь, как он глядит на тебя? Любит он тебя, Пашенька!

– Что ты говоришь, Танюша? Как можно? Гнев ли, любовь ли барская – страшно!

Шереметев поднялся, все остальные тоже. Пропустил всех вперед, а ее руку задержал в своей и повел к парадному въезду, по ступеням. Мимо колонн, к Большому пруду…

Луны на небе не было видно. Луна купалась в озере. Воздух, настоянный на цветах жасмина, пахнул в лицо. Пруд – словно зеркало, покрытое черной амальгамой, а у берега стоит лодка с белым парусом.

Граф медленно ведет свою нимфу к лодке. Связанные крепким рукопожатием, ступают они в лодку. Граф украшает ее голову и плечи цветами, гирлянды приготовлены заранее. А потом – быстро гребет в сторону Острова Уединения…

Что делать? Она не смеет ни возражать, ни сопротивляться, – да и не хочет. Нынче такой счастливый день! А тихая, лунная ночь, так упоительно пахнущая ранним летом, счастьем! Она дышит таинством и чудом. Мерцают тени, светы… Только почему закрадывается в душу страх?

Вот и Остров Уединения. Она прижала плотно локотки.

– Не бойся, – услыхала ласковый голос. И почувствовала, как рука его нежно обхватила ее стан. – И сними это жалкое платье! Ты же – нимфа! Кусковская нимфа, а еще – греческая богиня! Я накину на тебя греческую тунику и украшу гирляндами…

Что было далее – видела лишь одна луна, поднявшаяся к тому времени из озера на небо. А луна, как известно, еще никогда не выдавала своих тайн…

Но что это там, за кустами? Параша вздрогнула, остановилась. Что-то огромное, лохматое метнулось в кусты. Померещилось ей или на самом деле? «Не бойся, милая», – шептал граф. Значит, он ничего не видел. Ей привиделось? Или… ее пугает злой домовой? А может быть, это Коля Аргунов?..

Граф прижал к себе хрупкую дрожащую фигурку:

– И поцелуй меня на прощанье!

Поцелуй ее – как шепот, как полет бабочки: коснулась неслышно и вспорхнула…

Происшествие в Марьиной роще

Однажды они отправились в Останкино.

– Душенька моя, сердце мое, знаешь, как дорога ты мне?

Она недоверчиво повела глазами:

– Ваше сиятельство…

– Какое я тебе «сиятельство»? Назови ласковым словом…

– Поиграете – бросите, как прочих…

– Что ты говоришь? Я же люблю тебя!

Она верила – и не верила, любила – и боялась любви. Где прежняя Параша, несмелая девочка, ученица? Теперь она главная певица Шереметевского театра.

Да, для нее он задумал устроить новый театр. Репертуар по-прежнему он выбирал с дальней мыслью: про них двоих, про неравенство. В пьесе «Нанина» – герой (барон) полюбил воспитанницу Нанину, но родители вынуждают его жениться на избалованной баронессе. Он в отчаянии:

Удержит ли меня ее простое званье?

О нет! В ней много так ума, образованья!

Неужто посмотрю, что скажет свет?

Когда читали пьесу актерам, Параша сидела, низко опустив голову.

Барон в пьесе говорит о высшем свете:

Пускай кричит, его я мненье презираю,

И счастья своего на блеск не променяю.

Неужто так же думает граф? Презреть мнение света для него – все равно что быть изгнанным из жизни. Навсегда. «Жестокое мучение – иметь высокий дух и низкое рождение», – повторяет про себя Параша и еще ниже опускает голову.

Как-то граф сказал:

– До сих пор ты играла простые роли: воспитанниц, служанок, горничных, нимф, но в тебе запрятаны такие сокровища души, в тебе есть такая загадка, ты способна на такие превращения, что… И ты ревнива, как героиня опер Паизиелло… Пора начинать новую актерскую жизнь.

Как настоящий Пигмалион, Шереметев увлеченно «лепил» из своей любимицы актрису, свою Галатею, увлекает ее новой ролью – «Инфанты Заморы». Героиня ее то бедная девушка, то знатная дама, то повелительница рыцарского турнира… В опере Паизиелло – и ночные чудовища, и темный лес, и рыцари, и гром с молнией!..

Инфанта влюблена в рыцаря Монроза. Чтобы испытать его храбрость и преданность, с помощью придворных она идет на различные мистификации. В ночном лесу рыцаря окружают призраки, чудища, а сама Инфанта является ему в образе бедной красавицы Блондины. Рыцарь Монроз очарован, но она ревнива, ей кажется, что он смотрит на другую женщину… Ее прячут в таинственном замке, Монроз бросается на поиски. Ему приходится преодолевать препятствия – и все же он находит девушку, спасает, признается в любви, предлагает стать его женой. Но тут она ссылается на свою бедность… Блондина-крестьянка исчезает. А появляется вновь уже в образе Инфанты, королевы рыцарского турнира. Кто станет победителем – тому она отдаст предпочтение. В финале, разумеется, влюбленные счастливы.

Оперу показывали в шереметевском доме в Москве, на Никольской улице, перед Рождеством 1784 года. Успех – огромный! В Москве, в Останкине, опера не будет сходить со сцены еще годы…

А граф Шереметев увлекает актрису новыми идеями! Он же настоящий человек XVIII века – мечтатель, мистик, утопист.

– Ты – моя Галатея! Великая актриса! Пожалуйста, когда кончается опера, не кланяйся так робко, униженно. Забудь что ты – крепостная, ты великая артистка, ничуть не ниже тех, кто в зале! Я построю для тебя новый театр, большой, с глубокой сценой!.. Там церковь Живоначальной Троицы – и рядом будет наш театр! Или Дворец искусств.

– Славно, – отвечала она, – а то меня в Кускове «барской барыней» дразнят, злые «ехи» распускают…

– Не слушай никого!

Ярким сентябрьским днем граф велит запрячь лошадей, и в кожаной черной карете они еду т через Марьину рощу, о которой, надо сказать, ходила дурная слава.

– Ах ты, милая, – шепчет граф, обнимая в темноте кареты хрупкие плечики…

Но тут мы оставим влюбленных в темной карете и перенесемся снова в Кусково…

Людская. В центре в окружении дворовых и лакеев сидит Сенька-кучер. Тесно, душно. Забрела сюда и нагловатая отставная фаворитка Изумрудова: еще бы, ведь Сенька возил графа с Парашкой куда-то далеко от Кускова. Что-то расскажет? Не терпит Изумрудова Прасковью, ни тела в ней, ни красы, ни румянца и смеха веселого – чем тонконогая Парашка приворожила его сиятельство? Не иначе, дала приворотное зелье. Изумрудовой бы такое! Не раз уж подсылала она к этой чертовке домового лохматого, а то еще к окну ее приставляла человека на ходулях в белой простыне: будто призрак!

Сенька-кучер уже вошел в раж, рассказывает:

– Вы послухайте, что с нами стряслось-то обратной дорогой!

– Да где? Говори толком!

– Не перебивай! Ехали мы в Марьиной роще, все знают сие гнездо воров и разбойников, притон жулья и мошенников. Голову оторвут, казенную печать поставят, шубу украдут да тебе же и продадут – вот какой там народишко!

– Сказывают, там Марья-разбойница хозяйствует, – подает кто-то голос.

– Так-то бают, да только не совсем так. Проведал я, что служила эта Марья у отца в съезжей избе, и повадился туда один барин с лакеем… Этот лакей храброго десятка мужик был, и раз ночью зарезал барина своего, а Марью у отца умыкнул… Незаконные люди стали они – что делать? Теперь одна дорога – разбойная.

– В тех местах леса глухие, до самого Останкина. В лесу поставили они землянку и жили-хоронились там. Как едет богатая карета – так свист, улюлюканье, грохот! А после пусто на дороге, и карета пуста!..

– Про что балакаешь-то, таратуй? Ты ж обещал сказывать, как наше сиятельство с Парашкой в Останкино ехал.

– Что ж ты, сукин сын, перебиваешь меня? – огрызнулся Сенька-кучер, требовавший уважительного отношения к своим байкам. – Не раз уже нападали на того лакея, хотели поймать его. Только не такой он парень, чтоб попадаться, со смекалкой… И везло ему. А Марье-разбойнице совсем, видно, надоели разбои, – взялась за ум… Будто была она и у нас в Кускове, да, да… И видела киятр наш, актерок-певиц… Должно, душа-то ее еще не совсем грешная…

Говорливый Сенька решил передохнуть. Он со значением помолчал, ожидая от слушателей одобрения. Одобрение не заставило себя ждать: кучера хлопали по спине, по плечам, просительно улыбались.

– Да, так вот, – Семен важно продолжал рассказ. – Погостили мы в Останкине, их сиятельство все что-то своей полюбовнице показывали, – и давай назад. Как раз мимо Марьиной рощи. Темно уж, лес кругом – что ж вы думаете? Сижу я на козелках, погоняю – вдруг! трах-бах! Переворачивают карету, кричат: «Барин, выходи! Давай все, что есть у тебя! Кошелек, деньги, золото!..» Его сиятельство без спешки выходят, подают руку своей кралечке и молвят не без гордости:

– Я граф Шереметев, вам будет худо, когда вас поймают! Каторга вас ждет! Отстаньте лучше!

А Прасковья-то наша белее снега стоит, как осиновый лист трепещет…

– Ну и что дальше-то? Не мотай душу, Сенька!

– Чо, чо? Наша Параскева тут как взовьется своим голоском в самые небеса – все и ахнули. Про какую-то Аве Марию запела. А дальше – как раз Марья, про которую говорят «разбойница», увидела ее да как закричит: «Так то ж артистка! Шереметевские они! Я видала в киятре. Не трожьте!»

И тут, верьте – не верьте, разбойники спешились, дверцу кареты открыли: пожалте! Меня уж собирались убить, а тут посадили на козлы да еще и поклонились:

– Извиняйте, барин! Знаем мы про вас. А за сердечное волнение вам – подарок! – и протягивает эта самая Марья Прасковье нашей шелковый цыганский платок!

– Будто бы? Может, врешь ты все? Язык-то у тебя, что помело…

Кучер поднялся со своего места и, отставив одну ногу, с важностью промолвил:

– Ежели не боишься – спроси у самого графа. Только они велели про то никому не сказывать. Так что – я вам, а вы – молчок. Иначе сошлют за длинный язычок.

Тут рассказчик налил чаю в блюдце и принялся истово, с шумом пить.

Тоска

Московское дворянство давно избрало Шереметева Петра Борисовича своим предводителем. По этому случаю он во главе группы уездных представителей отправился в Петербург, на прием к императрице. Было это перед Рождеством. Николай Петрович Шереметев, будучи губернским представителем Москвы, уехал тоже, и осталась кусковская усадьба без хозяев.

При господах в усадьбе раным-рано все оживало, бурлило, двигалось, бежало, получало задания: кто на огороды, кто в поле, в лес, кто – на конюшню, в поварскую, буфетную… Кусково напоминало пчелиный рой. Лакеи, официанты, повара, ключницы, кучера – все при деле. А как уехали господа – погрузилось имение в оцепенение, в молчаливое ожидание.

Удалился по своим делам Вороблевский, заболела Марфа Михайловна, даже баба Арина попритихла. А Пашеньку – будто лишили силы и сна. В неизвестности пребывать о возлюбленном – худшая из отрав.

К счастью, в доме оставалась Анна Николаевна, Аннушка-калмычка, добрый кусковский ангел. Много лет назад, когда Калмыкия «вступила под руку» русского царя, стало модно брать в богатые дома детей-сирот из дальних присоединенных земель. Так калмычка Аннушка попала к Черкасским, а Варвара, супруга Шереметева, без памяти ее полюбила. Ей писал письма Петр Борисович, с нею была дружна Паша Ковалева, знала: можно иной раз заглянуть в покои ее в господском доме – вдруг какое известие будет о молодом графе? Не прошло и недели со дня отъезда хозяев, как она поднялась на второй этаж. Аннушка встретила радушно, блестя черными глазками, которые Варя Черкасская называла «глазыньки-таракашечки».

Гостья скромно оглядела малиновые обои с зелеными травами, круглый стеклянный фонарь – тоже новинку, и села возле простого стола из осинового дерева.

– Как живете-можете, Аннушка? Что нового слыхать?

Словоохотливая Аннушка обрадовалась: есть с кем обсудить письма, которые шлет ей граф из Петербурга.

– Что творится в том Петербурге! Холода страшенные, камельки во дворцах еле греют, бедный наш батюшка совсем замерзает…

– Их сиятельства не заболели? – встрепенулась гостья.

– Нетрудно простудиться! – Аннушка взяла в руки пачку писем: – Вон сколько прислал!

– Разве доктор Ладо не с ними? – спросила Паша.

– С ними-то с ними, да только разве доктора спасают от болезней? Вот послушай, что пишут его сиятельство: «8 декабря 1782 г. Анна Николаевна! Доехал я до Санкт-Петербурга. Сам удивляюсь, как скоро все. Уже восьмой день пошел… Слава Богу, приезд мой был чрезвычайно милостиво принят; обедал я у императрицы и великих маленьких князей видел… Стол был сервирован кушаньями в две перемены, на золоченом сервизе… После стола Ее Величество благоволила отсутствовать… А вечером был бал и после давали оперу „Орфей“».

– Ой! – не удержалась Пашенька. – «Орфей», должно быть, красивая опера! И артистки там – не чета нам.

– Что ты, милая, голубушка, да такой голос, как у тебя, раз в сто лет бывает!.. Я ему на то письмо ответствовала, мол, скушно без вас, дедушка, уж две недели прошло – как год целый. А вот послушай-ка, еще что они пишут: «Я теперь спешу ехать во дворец: праздник сегодня. Вздумай только: я всякий день во дворце по два раза. Сам дивлюсь, как меня достает… Здесь все суетятся и я тоже должен… Остаюсь доброжелательный ваш друг Г.П.Ш.»

– Миновало три дня – снова письмецо прислали его сиятельство, – похвасталась Аннушка: – «Анна Николаевна! Два письма от вас я здесь получил. Надеюся, что и вы тоже получили два письма… Стужа здесь великая, а я должен всякий день выезжать во дворец, где никогда так холодно не бывало и ветрено, особливо в зале, а в церкви, как, как во дворе… Я один почти никогда не обедаю. Квартира моя довольно дымна по утрам, здесь везде фигурные печи. Я не знал, как скучно для меня здешнее житье: образ жизни здесь иной, чем в Москве. Там мало дамы говорят, а здесь очень много…»

«Знать, интересно говорят, – подумала Параша. – Должно, Николаю Петровичу по душе, не то, что тут… все арии да уроки…»

– Я в ответ нашему батюшке все в подробностях описываю, на каждое его известие свою реляцию даю, – улыбнулась Аннушка. – Он это любит. (Старый граф ценил свою «услужницу» именно за то, что любые его слова принимала близко к сердцу, сочувствовала, а иной раз могла дать и дельный совет.)

«Ах, Петр Борисович, – сокрушалась про себя Паша, – что же вы ни слова про сына вашего не напишете?» Но именно в ту минуту Аннушка как раз читала приписку от молодого графа.

«Аннушка, голубушка, здравствуй, – это пишет Николай Петрович. – Поклонись от меня княгине и Парашиньке. Скажи Татьянушке, что я, слава Богу, здоров».

«Княгине Марфе Михайловне и мне, значит, – поклон, а Тане сообщает, что жив-здоров», – с бьющимся сердцем подумала Паша.

Уходила она почти счастливая.

И все-таки… Миновали рождественские дни, новый Год, а ей, Паше, ни словечка, ни единой строчечки. И опять понесли ее ноги к Аннушке. На этот раз даже не решилась пройти в комнату, остановилась возле шкафа китайской работы, черного, с позолотой, и обратилась в слух: может, известно, когда их сиятельства вернутся домой?

Анна Николаевна обрадовалась гостье – приятно похвастать письмами хозяина:

– Послушай, Пашенька, что пишут его сиятельство!«Нет возможности все мои беспокойства описать, и удивляюсь, как я это сношу. Обедаю не во всякое время, ложусь спать за полночь. Всякий день зовут, всякий день три обеда, не знаю, куда попасть. Вчерась был на ассамблее у князя Александра Михайловича, где меня запотчевали и заласкали; танцы были великие, Матюшкина все свои грасы показывала… Теперь лишь приехал из дворца и устал очень. Завтра португальский министр дает бал и зовет весь парад… Больше писать не могу: темно становится. Пребывая навсегда ваш доброжелательный друг – Г.П.Ш.»

– Парашенька, ты как мыслишь, верно ли пишут они насчет своего здоровья? Ну как такое выдержать? Может, огорчать нас не желают?

– Что вы, Аннушка, не можно, чтобы граф писал неправду…

А та не умолкала:

– Это только подумать, как они, бедные, там живут! Всякий день по три-четыре обеда, а после – ни полежать, ни поспать, а ведь граф больны: подагра, правый бок тяготит и сердце тоже… А там щеголять надо… Хорошо, хоть в карты выигрывает, здесь-то я его все в дурачках оставляю… Во дворце мерзнут все, никак не согреются, кашляют да сморкаются… Ты садись, садись к печке ближе, Пашенька! Что стоишь?

Гостья присела.

– Бедный дедушка! Живет не как хочется, поневоле, – это же какое ему мученье! От беспокойств устает, скучает. Так и пишет: «Дон-дон-дон, а дома лучше…» Стужа превеликая и кормят, как гусей иль поросят… Да еще концерты эти… Жабетти пищала, пишет, помнишь ее?

– Это которая у нас была, пела с Камаскино? – вспомнила Паша. – Какие певицы!

– И-и-и! Большого удовольствия те певички нам не сделали.

Паша ждала приписки от Николая Петровича, но Аннушка вдруг бахнула:

– Старый граф, дедушка, скоро едет, молодой остается в Петербурге, дела у него с Павлом Петровичем, наследником. Ты же знаешь, они старые товарищи.

«Значит, не приедет, – с тоской подумала Параша, – и когда ждать – неведомо». Не один день потом маялась она черными мыслями. А потом вдруг решила: такое в последний раз! Сама не знала, что сделает, только не будет больше того! Крепостная она, но не значит, что безвольная! И что-то с того дня в ее характере переменилось…

Павел Петрович – сын императрицы

А положение молодого графа в Санкт-Петербурге складывалось довольно щекотливое: с отцом бывал он в Зимнем дворце, у императрицы Екатерины, однако существовал еще «малый двор» сына ее, Павла Петровича. И тот настаивал, чтобы Шереметев не уезжал из столицы. Как только кончились приемы в Зимнем, Шереметев проводил отца в Москву и сразу дал знать о себе Павлу. У них много когда-то было общего, они поверяли друг другу секреты, – что-то теперь?

Шереметеву была непонятна натура Павла. Но общая юность сближала, помогала вспомнить некогда существовавшее родство душ. Чего стоила одна его первая женитьба! Вспыльчивый, влюбчивый Павел всем сердцем полюбил принцессу гессен-дармштадтскую Вильгельмину. Женился на ней, – в России принцесса получила православное имя Натальи. Екатерина сразу почувствовала честолюбивый нрав невестки и установила за ней строгий надзор. Два года ждали появления долгожданного наследника. Однако к моменту рождения ребенка ревнивой Екатерине стало известно, что супруга ее сына имеет амурные отношения с Андреем Разумовским. Жаждавший любви и дружбы Павел питал и к Разумовскому самые теплые чувства, высоко его ценил. И что же? Екатерина выведала, что супруга изменяет Павлу, и сообщила о том ему на другой же день после родов Натальи. Роды были неблагополучны. 15 апреля 1776 года Наталья Алексеевна скончалась.

Императрица поступила жестоко, перед разбитым сердцем сына она выложила «доказательства» – любовные письма супруги. Бедный Павел! С тех пор он замкнулся и решил жить по строгим, умственным правилам.

Павел мог бы, вероятно, понять сердечные терзания Шереметева, но с некоторых пор он усвоил строгие правила, изменился, да и граф вряд ли мог рассказать ему не об амурах, а, похоже, настоящей своей любви к крепостной актрисе.

Об этом думал граф, собираясь к «малому двору». Крикнул лакею: «Одеваться!» Тот подал ему белую рубашку, жилет, французский кафтан, напудренный парик и сапоги на красных каблуках… Поглядев в зеркало, граф вдруг стал сбрасывать с себя всю одежду.

Лакей растерялся, но граф Шереметев коротко приказал: «Подавай немецкое платье!» Он вспомнил, что Павел не терпел французских кафтанов. Была б его власть – он бы запретил все французское: и моды, и одежду, и язык. Но власть была в руках его матери, которая еще крепка здоровьем, и каждую пятницу Павел вынужден был стоять с нею в церкви, а по воскресным дням открывать ее балы. Все это накладывало отпечаток на характер наследника и весьма огорчало Шереметева.

Вторая супруга Павла, которая была тоже из немецкого княжества (ее звали Софья Доротея), выбранная, разумеется, по настоянию матери, была более покладистой, мягкой. Но, несмотря на ее покладистость и томные глаза, Павел после краха первой любви, кажется, не верил ни в чью искренность. Приняв православие, Софья Доротея стала Марией Федоровной…

Кучер получил приказ ехать вдоль Невы.

Морозы ослабли, чуть подтаяло, а за ночь вновь приморозило, – оттого все вокруг покрылось жемчужным инеем. Замерзшая Нева сверкала как зеркало. Безмолвно синел небосвод. Дома на набережной, стены Петропавловской крепости напоминали декорации из сказочного спектакля… Любуясь видами зимы, Шереметев невольно вспомнил Кусково, Большой пруд, – белым призраком мелькнула его Жемчужинка… Однако мысли опять понеслись к Павлу.

Что их связывало? Не только общее воспитание, игры (там была еще Катя Дашкова). Не только сердечные дела, но и общая тайна, о которой они никому не должны говорить… Масонские ложи были во Франции, Австрии, Германии. Что было причиной возникновения их в России – неведомо. Любовь к романтизму, тайне, дружеским, особенным связям?.. Некоторые утверждали, что образованных передовых людей перестали удовлетворять церковные обряды православия, а проповеди священников казались скучными, примитивными. Шереметев, Баженов, Новиков, многие другие вступали в масонские ложи. Их притягивали высокие нравственные принципы. Причину несовершенства мира они искали в собственном духовном образе. Оттого привлекательны стали заседания лож, тайные собрания – ведь там говорилось о ЧЕСТИ, СПРАВЕДЛИВОСТИ, СОВЕСТИ.

Романтичный Павел тоже увлекся идеями масонства (при его-то любви к порядку!) – и это стало еще одной причиной ссор матери Екатерины и сына Павла. Императрица сперва насмехалась над их средневековыми забавами, а потом стала жестоко преследовать, углядев тут связь с французской революцией…

Совершив прогулку вдоль Невы, Шереметев наконец оказался перед дворцом Павла Петровича.

Встретила его хозяйка – Мария Федоровна, супруга наследника, которая всегда благоволила к Шереметеву. Его восхищало, какой вкус, изысканность проявляла она при отделке апартаментов. Потолок, стены, мебель, кресла, ломберные столики, столешницы – все было в отменном стиле.

Быстро вошел Павел – он был явно в отличном расположении духа, и это сразу обрадовало гостей. Павел почти без слов умел покорять, угнетать, терять мужество и влюблять в себя окружающих. Не терпевший неподвижности, одарив всех приветствием, он вскоре вышел из залы.

К Шереметеву, севшему в кресло, подошел князь Куракин, близкий к Павлу, вымуштрованный царедворец, к тому же любитель поболтать. И сразу, смеясь глазами, вполголоса заговорил:

– Взгляните вон на того человека у китайской вазы – знаете, кто это?.. Кологривов Дмитрий Михайлович, великий шутник! С ним никто не скучает… Однажды он вытащил стул из-под секретаря одного дипломата, но так ловко, что тут же и подхватил его… Какой любитель розыгрышей!.. Явился к некой барыне Зыбиной неузнаваемый, в платье нищенки. Да еще с ним князь Голицын… Заголосили дуэтом: подайте странникам убогим! монашкам неприкаянным!.. Ребячество, конечно, однако барыня поверила, бросилась за деньгами в комнату, – кто ж не подаст нищим? А когда вернулась – что за картина предстала ее взору? Один в платье чухонки, другой – старой мещанки, и оба с бубнами! И так отплясывают, что пол трещит! Да еще и припевают: «А мы едем во дворец, во дворец!» Барыня чуть не в обморок…

– Ну и как, наказаны были «шалуны?» – улыбаясь и оттого хорошея, спросил Шереметев.

– «Шалунам» был объявлен выговор, но! – карьера их не пострадала, а барыня великую жалобу написала.

К ним подошел тот самый князь Голицын – лицо его дышало лукавством, глядел заговорщически и, протянув руку Куракину, сказал: – Поспорим?.. Поспорим, что я нынче дерну великого князя за… волосы.

– Помилуй, князь, как можно? Он знает меру шуткам.

– А вот поглядим! – Голицын «завелся» и не отступал. – На что спорим?

– На дюжину бутылок настоящего рейнвейна, из погребов короля Фридриха! – Они ударили по рукам.

Московский гость не имел вкуса к таким шуткам и промолчал.

В комнату снова вошел Павел, рядом – супруга в русском платье с жемчужным ожерельем в несколько рядов. И две дочери. Сыновей не было: они, как всегда, при «бабушке», императрице. А дочери были очаровательны.

– Господа! – объявила Мария Федоровна. – Мои дочери и фрейлины желают показать вам «живую картину». Кто угадает автора живописной картины – тот получит приз!

– Матрона в королевском платье и две очаровательные дочурки – кто скажет, чья это картина? Кто автор? – щебечет Нелидова, недавняя выпускница Смольного, подруга Павла. Проходя мимо Шереметева, она легко касается его веером и делает капризную гримаску. Выждав паузу, объявляет: – Вы так и не догадались? Это же Мария-Антуанетта с детьми! Картина художницы Виже-Лебрен! С вас, граф, фант!

Шереметев пошарил в кармане, обнаружил табакерку и отдал, надеясь, что диалог с Нелидовой закончен. Однако не тут-то было. Она остановилась рядом и заговорила шепотом:

– Знаете ли вы, граф, кто изображен на потолке в комнате императрицы? – Сделала большие глаза: – Там мифологические Венера и Аполлон! Но чьи у них лица?.. Самой Екатерины и князя Юсупова! Баа-альшой любитель женщин!.. И еще, я могу это лишь вам доверить: Павел Петрович сказал, что когда станет государем, то немедля выбросит ту постыдную картину!..

Мимо Шереметева прошла Мария Федоровна, и он с удовольствием перевел на нее взгляд. Томные глаза, жемчужное ожерелье… Печальный жемчуг, знак слез, – тоскует ли там без него Парашенька? Ах, сколько в ней сердечности, простоты, ни ужимок, ни многозначительного кокетства здешних дам!

Появились музыканты, струнный оркестр, и начался музыкальный концерт. Павел был ценителем музыки, он привечал и Бортнянского, и Козловского, здесь исполнялись русские оратории, хоры. Поглощенный музыкой, Шереметев не заметил, как к нему вновь приблизилась Нелидова и громко сказала:

– Граф, я слышала, что вы тоже играете!

Не успел он ответить, как Павел с каким-то вызовом выкрикнул:

– Мой отец тоже играл на скрипке! – На беду в тот момент взглянул он на сапоги Шереметева с красными каблуками и, заложив руки за спину, проговорил с искаженным от злобы лицом: – Граф Николай Шереметев, ты русский человек или нет? Нечего обезьянничать с французов, все должно быть свое! – И, развернувшись, направился в противоположную сторону.

Стало ясно, что сегодня более не будет у них никаких разговоров, но Шереметев должен и далее оставаться в Санкт-Петербурге…

А встреча их один на один все-таки состоялась. И не одна.

Можно только предполагать, о чем были те разговоры. Конечно, о России, ее друзьях и недругах… О Средиземном морс и острове Мальта, лежащем в самом его центре, между христианским и мусульманским мирами… О фельдмаршале Шереметеве, первом кавалере Мальтийского ордена… В голове Павла зрели всемирного размаха планы: Индия, Китай… Говорили об ордене госпитальеров. Фельдмаршал Шереметев был поклонником заветов госпитальеров: развивать культуру, помогать страждущим, больным и раненым… Павел ко всему относился излишне серьезно, а Шереметев умел повернуть серьезный разговор иной раз к шутке, быту. После громких слов о госпитальерах он с легкостью заметил:

– Моя матушка Варвара Алексеевна не знала о госпитальерах, однако – она без всякого ордена взяла и построила в Вешняках дом для сирых и убогих, странноприимный дом. (Он чуть не добавил, что и любимая актриса его говаривала о том же.)

– Твоя матушка? – улыбнулся Павел, что-то вспомнив. – А ты знаешь, как ее называли? «Тигрицей» – вот! С характером была сударыня… А тебя не одолевают ее «тигриные» приступы?

Шереметев рассмеялся, уклонившись от ответа. Он-то знал: если что-нибудь выведет его из себя, если взъярится нутро – он неуправляем. Мало кто, кроме разве отца да Пашеньки-Жемчужинки, укротит, успокоит его.

Расстались старые товарищи тепло, почти сердечно. Граф приглашал великого князя в Москву: идет спешное строительство дворца в Останкине – как не побывать там при случае Павлу Петровичу?..

Странный гость

Наступил уж великий пост, а графа все не было. Разболелась старая княгиня Долгорукая. Марфа Михайловна болела, как болели люди старого закала: лежала, молилась, не жаловалась ни на что – только по ночам стонала так, что слышно было на дворе.

Пашенька мыслями стремилась в Петербург, а сама не отходила от своей второй матери. Но думала об одном: что-то делает там граф, с кем время проводит? Червячок ревности грыз ее душу, вида она не показывала – лишь темнели глаза от печали.

Однако Марфа Михайловна сама обо всем догадывалась. И однажды завела будто нечаянно разговор. Рассказала, как у Воронцова тоже была знатная певица, фаворитка, и тоже тот уезжал то за границу, то в столицу. И что придумала та Дуняша? Сказала господину: мол, был тут Зубов и хотел выкупить ее у Воронцова. И то же самое с князем Потемкиным, пристал к Воронцову: «Отдай мне свою соловушку-певичку, большие деньги заплачу». И что же? Перестал Воронцов надолго расставаться с Дуняшей, а коли уезжал – посылал записочку…

Параша тот рассказ по-своему истолковала и решила, что так же поступит с Николаем Петровичем, когда он вернется. Тем более, что князь Потемкин действительно хотел ее выкупить. А пока… Пока не отходила она от постели Марфы Михайловны.

Однажды прибыл в Кусково навестить свою тетушку князь Иван Михайлович Долгорукий.

– Кто он такой? – спросила Паша.

– Помнишь, говорила я тебе про Наталью Борисовну? Которую из-за мужа в ссылку послали, в вечные снега, в Сибирь? Так это внук ее. В театре играет, пьесы сочиняет, но человек странный. Человек умный, однако не благоразумный – порой такое скажет, так некстати, что Боже избавь! Ох, не знаю, как и принимать-то его! Не одетая, встать не могу! – взволновалась старушка.

– Не вставайте! Какой бы человек ни был – поймет!

Поздоровавшись, гость и вправду сразу сказал невпопад:

– Хвороба напала? Не горюйте, Марфа Михайловна! Все там будем, царство-то небесное, небось, получше земного… Как их сиятельства?

Не дождавшись ответа, сам же и ответил:

– Петр Борисович – настоящий вельможа, одно слово – «граф-государь», а вот сынок его уже не тот, покоя в нем нет, страстям подвержен! То меланхолии поддается, то грозен, аки Зевес…

– Ты хорош, Иван Михайлович, когда весел бываешь. Живость характера твоего бывает причиной непростительных промахов. Вот теперь время ли говорить дурное про Шереметевых?

– Молчу! Говоришь, что хорош я? – Долгорукий расхохотался. – Лестные слова для меня не подходят! Природа скверную шутку со мной сыграла: челюсть выпятила вперед, а на нижнюю губу столько материала не пожалела, что из нее бы две губы могли выйти…

Иван Михайлович поцеловал руку Параше, отпустил комплимент и стал забавлять старушку (словно затем и явился, чтобы развеселить):

– Марфа Михайловна, хочешь ли, расскажу историю? Пользительно при болезни…

Она кивнула, видно, боли и правда отступили при таком госте.

– Так вот. Приходит к супруге моей одна вдова, муж ее человек был скверный да, слава Богу, скончался! Остался сын великовозрастный. И вздумал тот сын, офицер уже, пить-гулять. Что делать? Приходит вдова к моей жене и просит: дай, мол, мне двух лакеев! – «Зачем, моя милая? С большим удовольствием, да только зачем они вам понадобились?» – А я, говорит, хочу сына высечь. Только сил у меня нету, так пусть лакеи его проучат. – «Да что за вздор ты говоришь, ведь сын твой офицер!» – Но я-то мать! И вольна его – как следует! Так что уж не откажи, матушка!

Марфа Михайловна молчала, удивленная услышанным.

– Как вам это нравится, тетушка? – Долгорукий раскатисто рассмеялся. Нижняя губа его прыгала, а верхняя только растянулась в улыбке.

Но прошло еще некоторое время, – таратуй болтал, – Параша уже не замечала ни «челюсти-балкона», ни толстой губы, – так оживлен был Долгорукий. Поверишь Марфе Михайловне: так находчив, умен внук Натальи Борисовны, что невольно забывается его внешность. Да и сама она уже улыбалась.

Князь обратился к Параше:

– Помните, как вы с графом приезжали ко мне? Постановку мы показывали. Ох, хитер, хитроумен твой граф! Прибыл, мол, просто так, поглядеть театр, а знаю я, что на уме него!

– Что? – не поняла та.

– А то, Прасковья Ивановна, что желали граф, чтобы ваша милость услыхала, как поет моя супруга! Водит он вас в разные театры, а все для чего? Чтобы или вы поучились, или убедился он, что лучше его любимой актрисы никто не поет!

Параша смутилась, но промолчала, а князь продолжал в непринужденной шутливой манере:

– Днями в Петербург я съездил – так во дворце Зимнем научился новой игре в карты. Макау называется. Только из-за живости характера не могу я долго сидеть за столом!..

Непонятно: то ли князь ерошничает из-за характера своего, то ли тонко желает отвлечь старушку от болезни.

Она уже велела Параше достать штофик и маленькую рюмку:

– Выпей, Ванюша, за мое здоровьице!

– Марфа Михайловна! Не кручиньтесь! Все там будем, в лучшем мире!

Параша наполнила серебряную рюмку, а он, подняв ее, вдруг запел:

Чарочки по столикам похаживали,

Рюмочки походя разговаривали,

Пьяницы бородушки поглаживали,

Сватался за вдовушку с Москвы дворянин…

На глазах с князем происходили превращения: он изображал разных невест:

Ах, думаю-подумаю, пойти ль за него?

Разумом раскинув – ах, не быть делу так!

К вдове посватался купец – «семь кораблей, все с товарами», но и ему отказала вдова. Зато посватался веселый скоморох – и она решилась:

Ах, думаю-подумаю, идти ль мне за него?

Разумом раскинув: ах, быть делу так!

Вышла за ворота скоморохова жена.

Понравился Параше князь Долгорукий. Однако не уходил из головы разговор о воронцовской Дуняше: не сделать ли ей так с графом? Провожая странного гостя, вспомнила о его бабушке Наталье Борисовне, о домовом:

– Правда ли, Иван Михайлович, что Наталья Борисовна бед натерпелась от кусковского домового? Прогнал он ее?

– Гу-у-у! – загугукал князь. – Еще какой домовой тут живет! Страшилище, с густым басом, лохматый, а кого не взлюбит – тому нет тут житья. А дом его – не дворец графский, а лес дремучий! Гу-у-у! – И он захлопал по бокам руками, закричал петухом, захохотал, как леший.

Паша съежилась, а веселый князь уже посерьезнел:

– Прасковья Ивановна, тетушке осталось немного жить, а человек она почти святой. Подобно Наталье Борисовне. Обе они лежат в капище моего сердца… Побереги ее, а как случится худое – дай знать! – И склонился в шутовской позе, перегнувшись пополам: – А теперь – позвольте ручку, мадам!

Параша проводила его печальным взглядом. Остановилась на крыльце, глядя на белеющую в сумерках мраморную скульптуру. Задумалась.

С утра нынче мучили ее дурные предчувствия… Отчего так держался князь Долгорукий? Неужели почуял последние часы тетушки? «Прасковья! Что же ты стоишь?» – прикрикнула она на себя и, спохватившись, бросилась в дом.

Вошла на цыпочках. Зажгла свечу. Марфа Михайловна лежала с закрытыми глазами и чуть приоткрытым ртом. Неужели?

– Тетушка…

Молчание…

В старом парке

Кусковский парк осенью и успокоит, и восхитит, и напугает всякого, кто наделен чувствительностью. Любимый Пашин клен на опушке – словно бронзовая восточная ваза, у подножия ковер золотой… Дубы – из червонного золота – могучие, кряжистые… Мелкие листья берез легко позвякивают.

Белый туман окутал лес, и воздух серебрится осенней паутиной… Все вокруг теряет четкие очертания, все тает, и деревья, кажется, парят в воздухе.

Пашенька взглянула на церковь – ангел с крестом будто летит по воздуху. Она перекрестилась.

Остров Уединения казался в тумане расплывчатым белым пятном. С тех пор, как этот остров стал для нее Островом Любви, вся ее жизнь, кажется, превратилась в одно долгое-долгое ожидание… Чуть не заболела той зимой, дожидаясь графа. Хотела попенять ему при встрече, но только вызвала недовольство. Возвысил голос – про столичные дела, про перестройку дома, ремонт, обсуждение архитектуры Останкинского дворца…

– Для тебя же, для тебя стараюсь! Чтоб царила ты в этом театре, как великая актриса. Писать тебе? Да это ж сразу станет известно отцу, а он и так меня сватает… Мы должны сохранять наши отношения в тайне. Если любишь меня – пойми! – Потом смягчился, стал ласков и обещался, если надолго уедет, писать Тане Шлыковой…

Туман стал гуще, и деревья совершенно истаяли, превратились в призраки. Может, и вся ее жизнь здесь – лишь призрак? Золотистый воздух перемещался, двигался, и от этого мерещились в тумане какие-то фигуры… Взвихрился ветерок на дороге – поднялся ворох листьев – ну прямо как фигура Марфы Михайловны. Явилась – прошла – и исчезла… Что там, в кустах? Уж не тот ли лохматый домовой?

Паша снова вернулась к озеру. Вода, словно разглаженная утюгом простыня. И что-то светится на той стороне… Под водой – или на том берегу?.. Быть может, кто идет с фонарем? В воде фонарь превращается в волшебное видение…

Все туманно, все призрачно. Может и счастье ее – обман? Как те «обманки», что стоят в конце аллей. Видишь улыбающуюся девушку в нарядном сарафане, с корзиной земляники, а подойди – наткнешься на раскрашенную доску… Пела ее матушка когда-то песню:

Рай, мой рай!

Как во том раю

Все заборы высоки,

Все ключи потеряны…

Может это и про нее, Парашу Ковалеву, актрису Жемчугову?..

Она присела на траву возле озера. Огонек на той стороне исчез, слабое осеннее солнце осветило синеву озера… Сколько кораблей стояло тут, когда приезжала государыня! Какой праздник устроил старый граф, какие приготовления! Ждали ее – как Матерь Божию… Театр перестроили, стены вызолотили. Граф уже был слаб здоровьем, но водил под руку Екатерину по аллеям и комнатам. В малиновой гостиной поразил ее орга́ном, из которого разносилась музыкальная мелодия – ария из оперы «Люсиль». В зеркальной комнате – богато накрытым столом… Каждый тост сопровождался выстрелом из пушек… А на озере лодки с алыми, синими, белыми парусами бороздили зеркало вод…

А на берегу-то, на берегу что было! Паша вспомнила и улыбнулась: ох уж эти графы, философы и мудрецы! Чего только не набрались за границей. На берегу лежала бочка, а в ней чучело человека: глаза стеклянные, страшные – за привидение можно принять. То был, оказывается, какой-то Диоген, древний грек, обличавший роскошь!..

Государыня Паше понравилась: сама невелика ростом, но как величественна! Если придется играть царскую роль – надо взять ее манеры… Показали Екатерине в театре «Самнитские браки», первую партию пела она, Паша. Говорила с императрицей, и та ей подарила перстень со своей руки: «Вот тебе от меня. Как зовут тебя, Соловушка?.. Счастье твое, что у Шереметевых живешь».

Хвалила хозяев за театр, спрашивала про французские оперы, про парижских дам. Николай Петрович отвечал умно:

– С заходом красоты француженки приветствуют восход ума, – так говорит Вольтер… Что касается театра, то у французов более мастерства, зато у нас представления трогательные – зрители и смеются и плачут.

– Если не трогает театр, – заметила Екатерина, – то отмирают органы чувств, не так ли?

Туман между тем начинал рассеиваться, ветерок опять подхватил охапку листьев, взметнул – и опять словно женская фигура промелькнула… Уж не тень ли самой Натальи Борисовны, мученицы, страдалицы, ушедшей в монастырь?

Монастырь – там, наверно, хорошо, но… не для нее сие… И опять всплыла песня:

Рай, мой рай!

Как во том раю

Все заборы высоки,

Все ключи потеряны…

«Ах грешница я, грешница! Случись сейчас, что умру я, как Марфа Михайловна, – прямая дорога в ад!..» Голова совсем помутилась у Параши, мысли – как этот клочковатый туман, перепутались… Надо скорее возвращаться к дому, к Танюше. Не то опять какой призрак привидится.

Только подумала – вдруг крик женский, голос отчаянный! Что случилось? Уж не Танин ли голос? Она! Бежит. Схватила за руку:

– Скорее! Петру Борисовичу худо! Больны они, желает музыку, говорит, лучшее ему лекарство – твое пение. Побежали!

* * *

После того октябрьского дня 1788 года, когда заболел старый Шереметев, Парашу то и дело призывали к больному графу. Он слушал ее пение, лицо разглаживалось… В ноябре ему стало лучше. Вызвал сына и напутствовал его, благославляя на женитьбу. Но на ком – Параша так и не узнала. А тридцатого ноября вдруг опять стало хуже, и в одночасье старый граф испустил дух…

Отлетела его душа, широкая и простая, лишенная сомнений и пустых мыслей, вельможная и хитроумная, деловитая, крепкая народной мудростью, жаждущая любви своих подданных.

Похоронили его в Новоспасском монастыре, но тень души навсегда осталась в Кусковском парке.

При свете дня

Легок язык ночи: красно-белая постель, круглые валики, короткий балдахин, погашенные свечи – и не надо слов. К чему слова, когда говорят нежность и страсть?

Зато днем, когда по нескольку раз меняется настроение молодого графа, когда не ладится строительство московского Дворца Муз и Красоты, когда валится все из рук… Похороны отца, единовластное владение имениями и дворцами, забота о двухстах тысячах крепостных, имениях в четырнадцати губерниях – все эти хлопоты высасывают радость и жизнь из души, как вурдалаки кровь из тела. Граф мрачен. Не подходит к виолончели, забросил театр.

Как вернуть покой душе любимого, как излечить его от шереметевской болезни – меланхолии? На каком языке говорить с ним Прасковье Ивановне, теперь чуть ли не хозяйке кусковского царства?

Уж кончилась зима, медленно подкралась весна, наступил май, да такой холодный, что деревья, распустившиеся в апреле, снова впали в спячку… И однажды граф вскочил на коня и помчался в парк. Как же велик и неухожен его парк! Он взял в руки ветку вишни – и ужаснулся: мерзкая паутина покрывала ветку, а на обратной стороне листьев все было усыпано черными, тощими червяками! Омерзение охватило Шереметева.

Вскочив на коня, он пришпорил его и с яростью в сердце помчался в усадьбу. Готов был всех избить, но заметил стоявшую подле Прасковью – и ограничился грозной отповедью. А она, напротив, обрадовалась: значит, выходит ее милый из бездельно-меланхолической полосы?!

Дома заговорил горячо и торопливо:

– Я знал, что неорганизованный мир превращается в хаос, если не поддерживать в нем порядок. Но чтобы так скоро! Так запустить парк, дело рук моего отца?

Она сразу откликнулась:

– Ты прав, душа моя, всюду нужен глаз… Если дать волю случаю – все заполонят сорняки и гады. Я бы могла помогать тебе, но я тут не хозяйка…

Он внимательным, долгим взглядом посмотрел на нее. Заметил:

– И не только в хозяйстве – так же и в культуре… Аристократы, дворяне, призваны сохранять порядок, распространять культуру. Так делал отец, а теперь настала моя очередь. Но как внезапно свалились на меня эти заботы! – десятки усадеб, несколько дворцов, работа с управляющими, – и за всем этим должно надзирать…

И размышлял. Отец более всего хлопотал о московских делах: в Петербурге хватает знати, а здесь… Надо приумножить отцовские начинания. Дом на Никольской превратить в Дворец Муз, выкупить дом на Воздвиженке и, главное, – построить Останкино, сердцем которого станет Театр, необыкновенный театр, в нем будет царить Жемчужинка, его Галатея, которая сейчас почему-то с грустью глядит на него…

Он, конечно, снова поедет в Петербург, обсудит все с другом своим Кваренги. Ах, Джакомо! Несуразный, огромный, длинноносый толстяк, нашедший в России применение своим архитектурным талантам! Сколько раз сиживали они за бутылкой хорошего вина, предаваясь откровениям. Если Кваренги поймет шереметевскую идею дворца-театра, если сделает хотя бы общий набросок, то его крепостные архитекторы Дикушин, Миронов все вычертят, займутся деталями…

Пашенька сидела рядом, вышивала что-то, молчала, боясь спугнуть его мысли. Как ценил граф эту ее деликатность! Спросил:

– Отчего ты грустна? Разве не одобряешь меня?

– Наоборот, одобряю! А грустная? Просто у меня такое выражение лица, от самого рождения, кажется…

Но он догадывался, что кроме «выражения» есть еще причины. В Кускове ей худо, положение ее странное: чуть ли не супруга, но – не хозяйка, попробуй чем-нибудь распорядиться!.. А еще: отношения с родственниками. Отцу ее, горбатому кузнецу, досаждают: «Чего тебе не пить, Иван, у тебя тесть-то вон какой. Попросишь денег – даст. Как не дать?» Граф всегда давал деньги для ее родных, но в последнее время аппетиты их росли, и милая его чувство вала себя неловко.

Что говорить об актрисах? Неизменна в дружбе только Танюша, а прочие смотрели завистливыми глазами. И одиночество Пашеньки: дела Шереметева заставляли часто уезжать.

Чем порадовать, когда он вернется? И придумала! Надо выучить музыкальное произведение, не оперу, нет, а что-то новое, неожиданное. Она стала разбирать разрозненные нотные бумаги, чтобы найти нечто особенное: это должен быть язык, который понятен им обоим. Язык дня. Язык музыки.

Часто бывает: граф очарован, восхищен каким-то проектом – и вдруг остывает, и все ему не мило: в такую минуту нужна ему поддержка! Она встречала его всегда ровно, спокойно. Если было лето – ласкова, как раннее летнее утро; если зима – тиха, как падающий снег. О собственных переживаниях-бедах старалась молчать…

Как-то раз, вернувшись домой, Шереметев обнаружил у дверей флигеля совершенно пьяного Степана Дегтярева. Тот даже не мог встать при виде графа. Талантливый музыкант, композитор, певец – и вдруг!.. К графу подбежал Вороблевский:

– Ваше сиятельство!..

– Не хочу ничего слушать! Наказать, выгнать! Такой музыкант мне не нужен!..

Пашенька, узнав о происшествии, помолчала, пождала, когда уляжется гнев, потом села рядом и обняла его, положив прохладную руку на его горячий лоб. Она знала, что в таких случаях у него разрывалась голова от боли. И принялась гладить, перебирая чуть седеющие волосы. Шереметев утих, задремал…

А пришел в себя – она встала перед ним на колени и стала просить за Дегтярева:

– Сердце мое золотое, душа моя, ты же добр… Пойми, Степан талантлив, как никто из наших музыкантов, какую ораторию сочинил! Можно ли его гнать? Пропадет ни за что человек. Помилосердствуй, милый!

– Мое решение окончательное. Он пьян уже не в первый раз! – отвечал граф.

И все-таки к утру граф переменил решение…

Похожая история произошла с Николаем Аргуновым. Кажется, граф немного ревновал к нему актрису. Повода она никогда не давала, однако Николай не всегда умел скрыть свои чувства. Он почему-то очень жалел Пашеньку – не оттого ли, что оба были крепостными? Как-то раз в комнате, где был Николай, обнаружили разбитую коллекционную тарелку – Шереметевы собирали фарфор, тарелка была, видимо, дорога. Снова гнев и ярость, снова наказание! «Штраф – сто рублей с тебя, Аргунов!..» Параша стала осторожно расспрашивать и выяснила, что разбил тарелку совсем другой человек. Сказала о том графу, но – Коля уже заплатил штраф…

Так и жила Прасковья Ивановна: между радостями и бедами…

Но вот наступил час, когда она наконец нашла те самые ноты! Напела. Это был отрывок из какого-то большого произведения для оркестра, но она извлекла оттуда дивную мелодию. Попросила итальянца сыграть на скрипке. Ей хотелось это петь по-особенному, но итальянец считал, что музыка должна звучать восторженно, эмоционально. Она же пела на неслышимом дыхании, почти как в церкви. Слова на латыни выучила легко, а мелодию повторяла и повторяла, даже вечерами, одна бродя по берегу озера…

А потом наступил тот самый час, которого она ждала: граф в меланхолии. Она попросила его сесть. Запела. Это был Моцарт, знаменитая «Лакримоза».

Lacrimose Deus ilia

Cvare surqet eks favilla…

Lacrimo-ose…

Граф не сводил с нее глаз, он был потрясен и полностью отдался изумительной музыке.

– Соловушка моя, да как же ты сумела?

Сердце ее сладостно забилось: нашла еще один язык в разговоре с графом!

Так, постепенно, прокладывала она тропинку не только к сердцу – к уму и чувствам возлюбленного. Делалась для него незаменимой, всегда и во всем. Она могла бы и в хозяйстве себя показать, но – не время…

Ожидание высокого гостя

Строительство Останкинского дворца шло полным ходом. Нетерпеливый граф торопил, переделывал, заставлял создавать новые проекты, получал известия из Парижа – и снова повелевал переделывать. Будучи в Санкт-Петербурге, Шереметев приглашал Екатерину посетить Останкино. Открытие дворца было назначено на 1795 год.

Что поставить, чем удивить государыню? Пора ее любви к откровенной лести миновала. Царица жаждала прославления российских побед. Граф решил взять военный сюжет, а музыку – русского композитора. Павел Потемкин написал либретто, а композитор О. Козловский оперу «Взятие Измаила». Что могло быть лучше? Во время русско-турецкой войны крепость эта казалась неприступной, однако Суворов ее покорил – и это была самая выдающаяся победа русского оружия после Полтавской битвы. Граф повелел начинать репетиции.

В то же время Дворцу был необходим новый портрет императрицы. Шереметев решил заказать итальянскому резчику Сполю, который тогда жил в Москве, необыкновенную раму. Картина должна была занимать пространство от пола до потолка и быть центром одного из залов дворца. Старшему Аргунову было поручено извлечь, обновить и «вписать» в ту раму портрет Екатерины.

Как-то раз Шереметев прибыл в Останкино и застал в парке неразлучных Таню и Пашеньку. Был яркий день, в руках у Тани гитара, и звучит песня «Ах ты, ноченька, ночка темная…». К ним подошел третий. Кто это? Младший Аргунов?.. Граф остановился за деревом, прислушался к разговору.

– Микола! – воскликнула Таня. – Рассказывай, как жил в столице? Чему научился?

– Сколько всего было – и не рассказать. А как увижу вас – все позабываю, будто меня там и не было.

– Ну, а все же, чему тебя обучили?

– Смешивать краски, брать нужные тона, копировать

– Ко-пи-и-ро-вать? – передразнила Таня. – А меня, например, ты можешь скопировать?

– Тебя? Да хоть сейчас!.. И Пашеньку, вместе вас.

– Нет, Коля, – ответила та. – Меня нельзя. Я грешная, меня все дразнят… А у Танюши смотри какой наряд! Платье розовое, муаровое, косички – ее рисуй.

– Да он еще, небось, и обманки-то не умеет рисовать, – дерзко высунула язык Таня.

– Эх ты, мне учитель сказывал: подражать природе вещей – это еще не искусство. Обманка – это подобие жизни, а не жизнь. Знаешь, что он рассказывал? Будто соревновались два художника. Один принес такой натюрморт, с ягодами, фруктами, что тут же слетелись птицы, приняв их за настоящие… Хотели дать ему первое место, но тут второй художник показал свою картину, на холсте висела тряпка. И первый сказал: сними тряпку, покажи, что ты написал! А он как раз тряпку и написал… Нет, девицы-красавицы, обманка не есть живопись. Мне надо сердцем воспринять, тогда я напишу хороший портрет.

– А меня ты воспримешь сердцем? – напрашивалась Таня.

– Тебя? Конечно… И Прасковью Ивановну…

– А еще кого? – Еще бы я написал Ванюшу Якимова.

Ваня был очаровательный мальчик, изображавший в театре купидонов и амурчиков. Из глаз его так и брызгали искорки. Шереметев подумал: «Хорошая мысль! Надобно заказать…» И тут он обнаружил свое присутствие, выйдя из-за дерева.

Все вскочили, Параша просияла, Таня запрыгала. Он приобнял их и заговорил серьезно – мысли его были заняты приездом Екатерины Великой.

– Николай, ты помнишь Шубина? (решение привезти из Петербурга скульптурный портрет Екатерины работы Шубина пришло ему мгновенно). Так вот: бюст тот надо доставить сюда, в Останкино. Езжай в столицу! Кстати, поможешь отцу в иконописных работах.

«Не хочет, чтобы здесь жил Николай, или действительно нужен тот бюст?» – подумала Паша.

Граф хотел уходить, как вдруг задумался, потер лоб, добавил: – Кстати, говорил тебе, чтобы писал ты портрет Павла Петровича? Начал его или все тянешь?

«Отчего он торопит с портретом Павла? Уж нет ли какого предчувствия? У графа интуиция. Может, дни императрицы коротки?» – подумала артистка, но тут же отогнала эту мысль.

Шереметев сделал ей знак, и они вместе последовали в дом.

А вечером репетировали. Она пела арии из оперы Козловского «Взятие Измаила». Скоро двадцать второе июля. Должно состояться открытие Останкинского дворца.

Спектакль обещал быть грандиозным: участвуют в одной лишь последней сцене триста танцоров! А какие эффекты! На глазах зрителей должны рушиться стены, сверкать молнии, бушевать пожар, греметь пушечные залпы!

Жемчугова на этот раз – турчанка Зельмира. Кохановский, прекрасный тенор, исполняет партию полковника Смелона. Тот попадает в плен к туркам и влюбляется в турчанку. Мог бы наслаждаться райской жизнью, но он поднимает бунт, собирает пленных русских и вступает в битву с турками. Смелон решается на штурм неприступной крепости и берет ее.

Заутро грянет гром и пламень загорится,

Кровь землю обагрит, смерть всюду воцарится!

Крепость пала, комендант вместе с дочерью Зельмирой в плену у русских, и тут Смелон предлагает ей руку и сердце…

Партия турчанки трудная, однако актриса знает ее прекрасно, да и научилась уже вполне владеть собой. Умеет беречь силы, не растрачивать себя напрасно, готова радовать гостей и государыню, которая ей так понравилась.

Наконец из северной столицы получено известие: Екатерина прибудет в Москву осенью! Снова – подготовка, хлопоты. Волнения из-за портрета и рамы. Рама! На ней, решил граф, должны быть изображены двуглавый орел, знамена, орудия, и все это из дерева, с позолотой. Он уже не первый раз едет к Сполю, знаменитому итальянцу. Знатная карета останавливается возле мастерской.

– Синьор Споль, когда же закончится ваша работа?

– Хорошо работать – не есть быстро-быстро, – отвечает тот.

Между тем уже близится осень. А весть о потрясающей премьере в Останкино докатилась до Петербурга, до Зимнего, до Екатерины. Секретарь ее подтверждает приезд царицы в Москву осенью.

И Шереметев снова торопится к итальянцу.

– Сеньор Споль, я теряю терпение!.. Не забудьте, что декор рамы должен отличаться роскошеством, чтобы блистала позолота, был богатый картуш, быть может, рог изобилия!

Итальянец давно осмотрел пунцовую залу, уточнил размеры, давно приступил к работе, но человек он основательный, кропотливый, делает все тщательно, да и заказов у него хватает, так что, несмотря на богатые посулы графа, труд свой закончил только глубокой осенью 1796 года, как раз перед приездом Екатерины.

Но… но тут, как часто бывает в истории, события начали развиваться не так, как предполагали герои нашей книги. Накануне отъезда государыня вошла в туалет и… более оттуда не вышла на своих ногах. Кто-то из современников горестно воскликнул: «Российское солнце погасло! Екатерина II телом во гробе, а душою – на небесах!»

Двор возбуждали слухи: будто имеется завещание, по которому трон переходит не к сыну, а к внуку царицы – к любимому Александру. Но то ли слух оказался ложным, то ли некто уничтожил это завещание, императорская корона переходила законному наследнику Павлу, нежеланному сыну, не похожему ни на мать, ни на отца.

Что делать Шереметеву? Разумеется, вновь надо приноравливаться к власти. Пусть Павел – старый его товарищ, только вряд ли теперь это имеет какое-то значение. Будет коронация, будет поездка его величества в Москву, значит… Надо готовиться к приему высоких персон и вместо матери принимать – сына.

Снова мысль графа обратилась к знаменитой раме Споля. Рама-то есть, и превосходная, однако – где портрет? И даже если будет, как его «втиснуть» в раму? Величественную, крупноголовую Екатерину – как поменять на курносого, заносчивого худенького Павла? Кому под силу такое? Ни один иноземный художник того не сделает за такие сроки… Но у графа же есть Аргунов, Микола! Во-первых, ему уже было велено писать наследника, во-вторых, талантливый крепостной сообразителен, догадлив, если его что заденет – из шкуры вылезет, а сделает. Ну-ка, попробуй кто решить такую задачу? В громоздкую пышную раму «вписать» тщедушного некрасивого императора!

И вот художник мчится в Москву, осматривает залу, раму, привозит наброски… За очень короткое время, работая день и ночь, закончил он исторический портрет наследника! И пригласил Шереметева.

В зеленом мундире Преображенского полка, в накинутой на плечи горностаевой мантии, которая занимала весь нижний правый угол, заполняя пространство, в белых рейтузах и черных сапогах, Павел стоял в горделивой позе истинного императора. Фон художник, конечно же, взял красно-пурпурный: висеть портрету в пурпурной зале! Мантия увеличила рост государя, придала величие фигуре. В лице сходство полное, и безусловная привлекательность…

Николаю Петровичу довольно было одного взгляда, чтобы понять: портрет превосходен! Он стиснул в объятиях Миколу, расцеловал и одарил наградой…

Но кому же более всего старался угодить Аргунов? Императору? Графу? Или же ей, Жемчужинке? За один ее ласковый взгляд… Давно и терпеливо художник ждет: когда Шереметев закажет ее портрет, – он уже десятки раз видел его с закрытыми глазами…

Новый император

Коронация Павла, по всегдашним российским правилам, должна состояться в Москве, и хозяин Останкина тщательно готовился к приему. Надо удивить и порадовать старого друга – Павел так редко чему-нибудь радовался, так жаждал тепла!

Императора должен поразить уже сам въезд в имение, значит?.. Надо через Марьину рощу и Останкинский лес прорубить широкую просеку, так, чтобы был виден даже Кремль! Деревья подпилить, но не до конца, и возле каждого поставить человека. Как только появится императорский поезд, деревья упадут ниц, как бы склоняясь перед императором. Идея – в духе Павла!

У ворот дворца августейших особ встречать должен сам граф, а в вестибюле – ожидать свита. Павел оценил просеку, ступил во дворец, окинул взыскательным взглядом всех, удостоверился, что нет упущений, и перевел глаза на ливрейных лакеев в белых чулках, стоявших вдоль лестницы, словно статуи, в две шеренги…

Впереди главное: пунцовая гостиная и портрет Павла во весь рост. Вокруг – торжественная сдержанная позолота, пунцовые стены, красная мебель. Мария Федоровна, супруга, нашла портрет «весьма похожим и наипрекраснейшим», Павла тоже удовлетворил лик, и фигура его в горностаевой мантии, на фоне бархатных занавесей. Спросив, кто писал, просил передать художнику свою похвалу. Граф переводил взгляд с живого императора на живописного и, конечно же, предпочтение отдавал аргуновскому.

Бал начался в голубой зале. Их величества Павел и Мария Федоровна открыли его менуэтом, «танцем королей и королем танцев».

А тем временем актеры гримировались, трепеща перед встречей с императором: гостям должны были показать оперу Гретри «Браки самнитян», в главной роли Жемчугова. Задолго до начала вошла она в церковь Живоначальной Троицы и страстно молилась там. Мысли роем носились в голове, успокоение не наступало. Такой случай! – сам Павел у них в гостях, – вот если бы бросился к нему в ноги граф и попросил разрешения на брак!.. Ночью она шептала: «Душа моя, Николаша, поговори с государем! Поймет он – мы любим друг друга, а жить праведно не можем!» Тот обещался, да только хватит ли духу? Неведомы ей церемонии придворные… Кто она, Прасковья Ивановна? Актриса? Любовница? Фаворитка, супруга, хозяйка дома?.. Ни то, ни другое, ни третье. Но и то, и другое, и третье… Только бы решился: у нее-то достанет сил спеть нынче так, как никогда, может, не пела.

Опера «Браки самнитян» – ее любимая. Музыка чудная. А содержание! – прямо про нее, про Прасковью Ковалеву!

…Девушка по имени Элиана любит храброго воина. Однако они не могут пожениться, так как у самнитян есть закон: старейшина решает, кого выбрать юноше в жены. Лишь в исключительных случаях – если он отличился храбростью, вернулся с войны победителем – ему самому дозволяется решать свою судьбу.

Девушки у самнитян послушные, но Элиана не хочет жить так, как велят старейшины, хочет жить по велению сердца.

Лицо Элианы-Жемчуговой бледно, темные глаза горят, тонкие руки вытянуты вперед. Она хочет идти туда, где сражается ее возлюбленный, – на войну, она поет:

Любовь нас может съединити,

Когда закон противен нам.

Хотя нельзя нам вместе жити,

Но можно жизнь окончить нам.

Да, лучше вместе умереть, чем жить врозь!

Старая самнитянка недовольна Элианой, она «содрогается речей сих». Но Элиана отвечает: «Мне содрогаться? Содрогаются одни только преступники… Если бы мы могли мыслить и чувствовать сами собою, то кто бы осмелился господствовать над нашими сердцами?.. Если бы от самого детства мы не были приучены к налагаемому на нас игу и не покорили ему наших мыслей…»

Раздается торжественная музыка. Героиня берет лук, колчан, стрелы и уходит на войну, за своим любимым…

Задвигается голубой занавес – антракт. Параша взволнована, утомлена, но нет возможности передохнуть. Через щелку в занавесе она смотрит в зал. Что там?..

Зажглись сотни свечей. В графской ложе, в большом кресле, похожем на трон, – император Павел. Рядом его сиятельство. Улыбается? Как будто даже поглядывает в ее сторону…

А в зале свита царя, важные сановники, увешанные крестами и звездами, дамы, сверкающие драгоценности. Ох, как нелегко Прасковье Ивановне на таких представлениях! Не то что летом в Кускове, когда собирались зрители из окрестных мест.

Понимают ли сегодняшние зрители («смотрельщики» – так их называют), что хочет им сказать она, Прасковья Ковалева, простая крестьянка, а по мнению графа, великая актриса? Она готова к испытаниям ради возлюбленного, готова даже пренебречь великосветскими особами…

Щеки так пылают, сердце так бьется, что она вынуждена в перерыве все-таки отдохнуть в своем кабинетце.

Скоро снова на сцену. В последнее время стала она быстро уставать, и горло напряженное.

…Враг повержен. Под звуки марша самнитские воины выходят на сцену, несут захваченное в битве оружие. Храбрых героев чествует народ. Однако кто этот воин, что спас вождя? В головном уборе, украшенном перьями и драгоценными камнями, в зеленом плаще? Самнитянки осыпают воина цветами. Он – герой, он имеет право сам выбрать себе жену. Кого он выберет? Но снят шлем – и рассыпаются волосы. Все видят, что воин, спасший вождя, – девушка, Элиана!

– Фора! Фора! – раздается в зале. Первым захлопал государь, следом и остальные.

Павлу представляют главных артистов. Мария Федоровна с любопытством глядит на Жемчугову своими томными прекрасными глазами. Певица стоит в полупоклоне, низко опустив голову, а император говорит приветливо, просто:

– Отчего вы живете в Москве, а не в столице? Мы б хотели вас видеть у себя… – Он протягивает ей кольцо в подарок.

«Господи! Государь в хорошем расположении духа – если бы решился граф заговорить с ним о главном…»

Актеры удаляются. Именитые гости окружают императора. Когда наступает отъезд – всех ждет еще один шереметевский сюрприз! Вдоль просеки, что ведет к центру города, путь освещен бочками с осмоленным горохом, горящим и взрывающимся. Стреляют из пушек! Раздаются крики «Салют! Виват Павлу Петровичу!». Видимо-невидимо огней.

И тьма от этого гуще. Параша глядит с крыльца и не может оторвать глаз от ночного неба. Поглаживает перстень, подаренный Павлом, гадая: сделает ли он ее счастливее?

В черноте ночи видится ей клен с веселыми листьями, видится Остров Уединения, и Элиана, сражающаяся за свое счастье… А еще? Матушка, поющая у синей озерной воды песню о рае, к которому потеряны ключи…

О, прихотливые времена!

Каким только не называли восемнадцатое столетие! Особенно с высоты высоколобого XXI века! Конечно, безумным, и всех правителей того века – и Петра I, и Елизавету, и бедного отрока Петра II, Петра III тоже, даже Екатерину II, сумевшую за тридцать шесть лет безраздельного правления не потерять голову. И слухи, слухи, все больше злые…

Галантный XVIII век? Но все эти символы, особенные знаки внимания, мушки, цветочки, ухищрения – как это ничтожно и глупо!

Граф не может жениться на крестьянке? Но он, кажется, содержит ее – о чем еще может мечтать эта счастливица? Какие «грехи»? Ей надо, чтобы в церкви батюшка перекрестил?!

А Николай Шереметев? Цели ставит большие: чуть не по всей России искать, привозить, образовывать способных музыкантов, артистов, художников. Скольких имен крепостных талантов не узнали бы мы, если бы не его старания! Резчики, скульпторы, архитекторы, художники! А каким хором владели испокон века Шереметевы! Этот хор приезжал слушать Лист.

Прасковья Ивановна Жемчугова играла только на сцене, а в жизни поступки измеряла по небесным законам, оттого и мучилась. Оттого-то такие надежды возлагала на встречу графа с императором.

Не успели отполыхать царские празднества, как через несколько дней – снова высокий гость, польский король Станислав Понятовский.

Снова торжественный полонез, менуэт, снова опера, снова ужин – и звучащие на всю Россию фамилии. И бурный успех главной певицы. Она утомлена, но не показывает вида, Шереметев заходит в ее кабинетец, целует, восхищается, но… о разговоре с Павлом Петровичем – ни слова. Оставшись одна, она представляет, каким мог быть тот разговор.

Граф робеет.

– Здесь неравенство – пропасть.

– О, это невозможно! – замечает Павел. – Есть закон, и никто не имеет права нарушать установленные законы! Уж не вы ли, граф, влюбились в какую-нибудь мещанку? – в негодовании заметит государь, – и граф умолкнет.

Быть может, разговор их происходил в комнате, где стоит фигура раба? Царь вскинет голову – знак недовольства:

– Взгляни на этого раба! Разве не все мы – рабы того или иного господина? Крепостные – твои рабы, вельможи – слуги царя, государь – раб Господа Бога. Таков заведенный в мире порядок, и нарушать его никому не дозволено… Кстати, Шереметев (царь, может, сказал и об этом), теперь, когда я стал императором, не кажется ли тебе, что пора перебираться в Петербург, служить при дворе?.. Возьмешь с собой эту дивную певичку, будем ее там слушать, а?..

Предчувствия Прасковьи Ивановны были не радостные…

С некоторым чувством облегчения проводил Шереметев императора и его свиту в обратный путь. Жемчужинка так и не спросила его о разговоре с Павлом, об их судьбе, и он был ей за это благодарен. И все же сердце его замирало: вдруг Павел потребует всегдашнего его присутствия в Санкт-Петербурге?.. Об этом не хотелось думать.

…К лету 1797 года Шереметев достиг, достиг своей цели – Дворец Красоты, Искусства и Муз построен, слава о нем гремит на всю Россию! В Останкине все звенело, благоухало, музыка разносилась по парку, звучала во дворце. Беломраморные статуи в саду завораживали. А что за прелесть та белая «Козочка» в зале, что за чудо Афродита! А три грации, при взгляде на которых размягчается душа. С правой стороны в саду повелел он сделать насыпь, горку с ротондой, которую назвали «Парнас», и не раз в жаркую погоду гости собирались вокруг той горки, а Пашенька наверху пела ариетту из «Ричарда Львиное сердце», сводившую с ума Шереметева, или что-нибудь русское, протяжное…

Его Галатея ожила! И не только ожила – она проявляла волю, настойчивость, – порою сам граф не мог противиться ее характеру, ее повелениям-прихотям… О, галантный и прихотливый век!

Она хочет быть свободной? Шереметев знает о том, догадывается, верит, что со временем Павел позволит дать ей вольную. (Так и было: при следующей встрече в Петербурге в присутствии Павла Шереметев подпишет ей вольную.) Для графа это была прихоть, а для нее – все! почти все.

Чтобы еще крепче привязать ее к себе, он готов и на более серьезный поступок, да, да!

Тайный вечер на Воздвиженке

…Их было трое – граф, Параша и неизменная Татьяна Шлыкова. Ни поздравлений праздничных, ни бала, ни громких тостов – такая помолвка. После заутрени, до обедни, когда в церкви пусто, явились к батюшке, и тот, много не спрашивая, пожелал молодым никогда не расставаться; так (по рассказам потомков) проходила помолвка. Затем они сели в закрытую карету и двинулись по Воздвиженке к шереметевскому дому.

Николай Петрович все обдумал: жену-невесту повез сразу в дом, дорогой родовой памятью. Здесь когда-то были деревянные хоромы и жил фельдмаршал, первый камень в дом заложил сам Петр I. Здесь состоялась знатная помолвка Натальи Борисовны Шереметевой, его дочери, с Иваном Долгоруким, в присутствии Петра II и его недоброй невесты…

Когда Варвара Шереметева выходила замуж за Разумовского, дом перешел к нему, но теперь Николай Петрович выкупил его: это будет временная раковина для его драгоценной жемчужины.

Уютная круглая зала, ротонда вокруг, колонны… Стол, тут же накрытый Таней, мгновенно уставленный красивой посудой, бокалами, разной снедью…

Неузнаваема его Нареченная! Сошла с губ всегдашняя печальная улыбка – она сияла, сдержанно улыбаясь и мерцая черными глазами.

Граф услужлив, внимателен, подает бокалы с вином, фрукты… Взял Жемчужинку за руку, посадил на колени и запел что-то по-французски:

Dors, ma perle, dors

Aussitôt se lèvera

Le soleil – et nous aurons un sort unie…

Это было похоже на колыбельную: погоди, поднимется солнце, мы проснемся, станет светло – и будет у нас счастливая судьба…

В этот вечер он был необычайно хорош, Пашенька любовалась его серыми глазами, задорным выражением лица, а любимые брови показались даже «веселыми». И разговорчив тоже необыкновенно. Вспомнил какую-то петербургскую историю, напоминающую их нынешнюю помолвку.

– Послушайте про архитектора, который перестраивал этот дом – мы в нем пируем… Зовут его Николай Львов – замечательный архитектор! И у него, между прочим, случилась такая история с его любимой Марьей Дьяковой. Любили они друг друга без памяти, но – ее отец сенатор, а Львов – мелкопоместный дворянин. Неравенство, ах, все то же проклятое неравенство! Шесть раз делал Львов предложение – и шесть раз отец отказывал. И тогда… друг его, веселый Капнист, подговорил знакомого священника обвенчать их тайно!.. Но когда и как уйти из дома? Отец не спускал глаз с дочери, но на балу… Подъехала тройка лошадей, все трое сели в сани, понеслись! А через час вернулись и танцевали – уже как супруги!

– Отец узнал и согласился? – Искорки вспыхнули в Парашиных глазах.

– Если бы! – граф рассмеялся. – Беднягам пришлось ждать еще несколько лет! Кажется, только исключение из числа сенаторов – по возрасту, болезни – помогло влюбленным покончить с долгими ожиданиями. Так что мы с тобой, Жемчужинка, не одиноки.

– Но… ведь мы с тобой как муж и жена, а показаться нигде не можем?

– Не будем о грустном. Бог даст, все образуется! – остановила ее Танюша. – Давайте веселиться! – характер у Тани легкий, с ней единственной откровенны влюбленные, с ней вообще все кажется проще. – Огорчает вас, что нас только трое? Но ведь еще здесь у нас в гостях гитара, арфа, да и… туфельки балетные!

И вот уже они обе, надев те туфельки, начинают танцевать. Причем самые экзотические танцы! Откуда-то взялись кастаньеты, веера, широкие юбки. А каблучки как отбивают ритм! На Параше – белое платье с высоким стоячим воротником, совсем испанское, красный пояс. Напевая мелодию из какой-то комической оперы, они в упоении демонстрируют тому, кто все это им подарил, тарантеллу. Бегают по круглой зале, снова стучат каблучками. Впереди Таня (недаром граф посылал ее в Италию), за ней Пашенька…

Устали? Вон диван, кресла, можно отдохнуть. Снова выпить вина. А потом и взяться за арфу – это последнее увлечение Прасковьи Ивановны. Тонкие пальцы перебирают тугие струны, звучит баркарола, словно переливающиеся воды Венеции. Граф прикрыл глаза, уносясь воспоминаниями в дивный город на воде…

Но что за радость без Пашиных песен, арий? «Спой, душа моя!» – просит граф.

– Споем сперва вместе?

Запевает Танюша:

Стонет сизый голубочек…

Ей подпевает граф:

Все тоскует он и плачет

и тихонько слезы льет…

И вот уже все трое, на три голоса продолжают:

И подружку дорогую

ждет к себе со всех сторон…

– Голубка моя, а мою любимую?

Конечно, она поет и ариетту из «Ричарда Львиное сердце», и Моцарта. Да и без собственной ее песни что за вечер?

Вечор поздно из лесочка

Я коров домой гнала,

Вдруг из нашего лесочка…

Под песню ту проносится, как всегда, картина первой встречи… Но, не закончив ее, она умолкает.

– В чем дело?

Она молчит. В горле что-то мешает, и это уже не в первый раз. Сомнения глубже закрадываются в сердце: нет, не сделает она счастливым своего любимого; гнетет ее предчувствие, дурное, – может, то проделки домового?..

А Николай Петрович опять сажает ее на колени, баюкает и поет на собственный лад:

Dors, ma perle, dors

Aussitôt se lèvera

Le soleil – et nous aurons un sort uni…

После того как Соловушка спела Моцарта, постучался Джакомо Кваренги, друг Миколы. А потом Шереметев развеселил подруг рассказом о Моцарте и Гайдне:

– Однажды Моцарт и Гайдн поспорили на дюжину бутылок вина: сможет ли каждый из них написать партитуру, а другой тут же сыграть?.. Моцарт сделал это мгновенно. Гайдн начал играть Моцарта – и что же? Обе руки заняты пассажами в разных концах фортепиано, а тут еще должны звучать ноты средней октавы, но – как же их взять? «А вот как!» – сказал Моцарт, поставил ноты и собственным носом – благо он у него немаленький – нажал на клавиши!

Соловушка перебирает струны арфы. Граф глядит на нее, а в голове его проносится чуть не вся жизнь. Богат и знатен Шереметев, и нет над ним никакой власти, кроме воли царя, да и от него Шереметев бежит. Но разве не тягостно, не мучительно собственное своеволие? Она, одна она возымела каким-то чудом над ним власть. Как – он и сам не знает. Вокруг – жаждущие внимания дамы, их дочери, ищущие богатого жениха…

Но ради вот этой улыбки, тихой, полудетской, чуть смущенной (по сию пору!) готов он если не властвовать собою, то хотя бы поддаваться ее воле, ее власти. Любовь ее – лечение его недугов…

До поздней ночи звучали голоса в круглой зале с ротондой. Уже чернота заползла в укромные уголки комнат, догорали свечи, когда голоса начали стихать…

Однако если и сегодня, в нашем веке постоять в том доме (а он прекрасно сохранился), то можно услышать тихие голоса, еле слышное трио, отдаленные звуки гитары и арфы… Был бы настрой да поэтическое чувство: дух графа и его жемчужины витает… Всплывают строки Ахматовой:

Только… ночью слышу скрипы…

Что там, в сумерках ночных?

Шереметевские липы…

Перекличк а домовых…

Если бы портреты заговорили…

Аргунов все же дождался того дня, когда граф заказал ему портрет любимой актрисы! Более того: вскоре повелел написать его собственный портрет, но почему-то не поставил фамилию художника под ним. В дополнение к этому «дуэту» Аргунов написал еще автопортрет… И однажды три портрета оказались в одной комнате и завели меж собой беседу, или, говоря нынешним языком, виртуальный разговор.

Аргунов (обращаясь к Жемчуговой):

Парашенька, когда я вижу тебя, я вспоминаю наше детство, Кусково, наши игры, блистающую поверхность озера – и в душе будто что замирает, останавливается… А как подумаю (шепотом), что граф сделал тебя своей фавориткой, – все во мне переворачивается. Я знал других фавориток, их участь, но ты… такая особенная, милая… Сколько в тебе нежного сочувствия, как ты жалела нас… Ведь мы с тобой – одной судьбы, одной участи, крепостные… Знаем, что ничем мы не хуже графских гостей и сродников. Только за талант он нас и держит…

Шереметев:

Все вы – неограненные камни, ценные, но не обработанные. Чего бы стоил ты, Микола, кабы не мои благодеяния? Разве не учил я тебя, не дал возможность развиться твоему таланту? Чем же ты недоволен? И не лукавишь ли, гадая про общую с Парашей судьбу? Может, ты просто влюблен в нее? Только полюбила-то она меня, а не тебя.

Аргунов:

Чувства мои, ваше сиятельство, при мне, и амурами своими я не унижу Прасковью Ивановну. Слишком велик восторг мой перед нею… А вам, Николай Петрович, служу я верой и правдой, как и отец и дядья мои… Может, другое что желал я писать, однако велено было, к примеру, чуть не за две недели – в готовую раму! – вставить императора Павла Петровича, – и сделал… Отчего бы после того не дать мне вольную? Ведь заслужил? Но не дали… Суровы вы, ваше сиятельство, строги! Архитектор Миронов не раз просил отпустить. Читал я его бумагу… Писал он: мол, приходя в совершенное изнеможение, прошу ваше сиятельство, премилосердный государь, покажите мне ваше снисхождение, благоволите отпустить меня на волю… А вы, граф, что ему написали? «Вразумить Миронова, что таким наглым и безумным образом от господина просить ничего не дозволено».

Шереметев:

Мало ты чего смыслишь, Микола. Велик звон да не красен… Наша фамилия всегда рядом с Романовыми сидела, и крепостных своих в обиду не давала. Сколько торговых и умелых людей вырастила! Резчиков, каменщиков, механиков!.. Вспомни Степана Дегтярева: талант, музыкант, композитор, а отпусти я его на волю – погибнет и талант погубит.

Аргунов (не сводит глаз с Жемчуговой):

Ах, граф, делайте что желаете, только не обижайте Парашеньку! Бог вам того не простит.

(Жемчугова слабо возражает, останавливает Миколу.)

Шереметев:

Дурак! Что ты понимаешь? Еще в Европе понял я, что различие в сословиях – не причина любовной разлуки. Думаешь, не знаю, что и ты умеешь чувствовать и глубже, и сильнее, чем многие знатные, – иначе что бы ты был за художник? Лицо твое напоминает мне умнейшего Николая Львова, архитектора, друга Державина, Левицкого… Удлиненное! С блеском в глазах, а на устах усмешка умная… И хотите вы оба многого – скука на вас, как на меня, не находит… Спасает меня только моя драгоценная Жемчужинка (любовно смотрит на нее).

Аргунов:

Уж не оттого ли вы и держите ее возле себя? Да ведь после всего, что было, – она ваша навек!

Жемчугова:

Полно спорить, Микола! Пустой разговор, – лучше о твоих портретах поговорим… Николая Петровича написал ты славно – похоже очень. И красив он, и ясен, и цель впереди имеет, деятелен, а брови… так подняты, словно в изумлении остановился он перед Красотою, перед Искусством… Однако душу его ты не раскрыл, характер, судьбу его не разгадал… Иное дело в моем портрете: ты про то написал, что и от самой меня скрыто, а ты – извлек, угадал… правду я говорю, Николай Петрович?

Шереметев (снисходительно):

Видал я в Европе в одном музее портрет женский. Особенный. И улыбка такая, что не разгадать. Так вот его вспоминаю, когда гляжу на твой портрет, Пашенька! Та картина называлась – «Джоконда». У тебя тоже во взоре таинственность, артистизм…

Аргунов (перебивая):

Да не артистизм это, а грусть-печаль!

Шереметев:

Это правда, душа моя?.. Но отчего, милый друг? Разве не люблю я тебя? Разве не посвятил тебе дело жизни – Останкино?

Жемчугова:

Ах, ваше сиятельство! Никуда не денешься от мыслей. А мысли мои, Николаша, – про тебя, про твое счастье…

Сколько невест на тебя заглядывается, как мечтаешь ты о наследнике, но… не имею я права осчастливить тебя сыном.

Шереметев:

Не грусти! Нет для меня в мире человека дороже, чем ты! Я верю, что все… как-нибудь все образуется…

(Каждый из них не говорит вслух о самом больном: Параша – о том, что в последнее время болеет, не может петь; он – о том, что страшится императора: ну как потребует его насовсем в Петербург? Что тогда?)

Аргунов:

Что же вы замолчали? Если бы меня любила такая женщина – я бы свернул горы!

Шереметев:

Ах, Микола, завистник и ревнивец! Болтун… Я о чем думаю: отчего так в жизни устроено, что карабкаешься вверх по лестнице, лезешь из последних сил, уже близка вершина – вдруг крах, тут-то и настигает тебя беда! Читал я философов, ученых, только никто того не объяснил мне. Рушится дело жизни… Что вообще останется от всех нас?.. Легенда о любви графа и крепостной актрисы?..

Аргунов (с гордостью):

Еще останутся мои портреты! Как знать? Пройдут годы, вам позволят жениться, вы будете счастливы, но потом, потом… все едино, мы все умрем… И что тогда? Останутся лишь портреты, сделанные Колькой Аргуновым!

(Два голоса, мужской и женский, запели «Лакримозу» Моцарта – и все стихло. Раздаются шаги.)

Аргунов, словно уносясь в далекое будущее, взметнулся куда-то вверх – и занавес опустился.

Март в Петербурге

Нет ничего хуже, болезненнее, злее, чем Петербург в марте месяце…

В марте заболел Николай Петрович, и ни один доктор не мог дать название его болезни. Он лежал во дворце – Фонтанном доме на берегу реки Фонтанки, против Аничкового дворца и не желал ни о чем говорить. Каждый день к нему посылал своего человека император Павел I – узнать о здоровье.

А в воспаленной голове графа проносились события этого последнего года, когда император сделал Шереметева сенатором и потребовал, чтобы он безотлучно находился в столице. Вот тогда-то все и началось.

Не одну неделю дворовые, слуги чуть не с плачем грузили на телеги тюки, ящики, мебель, декорации, костюмы и прочее: Останкино закрывалось, театр расформирован, его сиятельство едет в Петербург.

Печальное шествие растянулось чуть не на версту – столько было скарба в тех телегах. Граф ехал в отдельной карете и пребывал в молчании.

Прибыли в северную столицу, а там снег и дождь, и ветер несусветный. А надо разбирать имущество, размещать дворовых, служащих, артистов. Кому-то дал он вольную, кого выдал замуж, многих взял с собой: пусть будут служащими по дому. Расположить тоже надо всех удобно… Чувствовал себя Шереметев совершенно разбитым и морально, и физически… Более месяца не вставал с постели.

Соловушка ходила как в воду опущенная. Выбрала себе самую маленькую комнатку, по соседству с молельной комнатой – и все молилась о благополучии, о здоровье своего господина. О себе думала мало. По-прежнему она не супруга, не любовница и не простая фаворитка, а кто? Жемчужина в дорогой раковине? Соловей в золотой клетке?..

А граф терзался мыслью: если он умрет, что станется с нею? Никаких прав, никакого положения.

Однажды к больному пришел император, и граф сказал ему:

– Ваше величество, друг мой, неведомо, что станет со мною… Как будет жить Прасковья Ивановна?.. Я хочу подписать ей вольную. Будет ли на то ваше согласие?

Павел повел большими мутноватыми, как этот март, глазами и обернулся к Параше:

– Что? Худо тебе? Сейчас мы подпишем тебе вольную… – И дело было сделано в пять минут. Тут царь тяжело вздохнул: – Кто бы мне подписал вольную? Стал императором, дождался часа, а радости нет.

Павел со вздохом пожал больному руку, пожелал выздоровления и удалился.

Чуть повеселевшая Прасковья Ивановна села на постель к Николаю Петровичу, обняла его голову и стала гладить-массировать. Тот долго молчал, вдруг проговорил:

– И все-таки Павел не даст нам позволения вступить в брак… Вот если бы Александр… Он либерал, он человек.

– Что ты, милый! Какое слово сказал! Хоть не любят государя его сыновья, однако кто же пойдет против отца? – Она перекрестилась. – Чур, чур! Не говори таких слов.

В Петербурге у нее начался кашель. Слава Богу, только по ночам – днем она никому не досаждала.

Наконец граф стал выздоравливать. Стряхнул с себя ипохондрию, пожелал прогуляться по саду. В тот день выглянуло солнце, прорвавшись сквозь ватные сырые небеса. Они медленно шли по аллее парка, как ходят выздоравливающие люди. Он подвел Прасковью Ивановну к дереву, которое велел посадить под ее окном:

– Узнаешь, друг мой? Это клен, точно такой, как был в Кусково. Ты любила его…

Она с нежностью прижалась к нему.

– Знаешь, о чем я думаю? – продолжал он. – Пока болел, был дома, с тобой, – все хорошо! А теперь? Что будет теперь?

Павел потребует меня к себе, посыплются поручения, мелкие, ничего не дающие ни уму, ни сердцу… Не люблю придворной жизни!

Действительно, как только Павел узнал о выздоровлении графа (при подозрительности царя каждый старый друг – для него великая надежда и ценность) – потребовал к себе. И закрутилась дворцовая круговерть, и пошли все вовлекать его в свои игры!.. Явилась, конечно, и Нелидова: как допустить, чтобы из ее рук выскользнул самый богатый жених России, можно сказать, Крез?

Были и другие интриганки, которых возмущало поведение Шереметева. Они даже тайно наведывались в его дом и что-то нашептывали Прасковье Ивановне. Ах, если бы не верная Танюша, что стало бы с Пашенькой?

Однажды, как обычно, граф провел целый вечер за ужином в царском дворце. Сидел рядом с Нелидовой и выслушивал последние сплетни, едкие комплименты. Это было невыносимо, и он сказался больным. Павел проводил его хмурым взглядом.

…За окном выл ветер, в стекла хлестали мокрые хлопья снега. И по такой-то погоде к Фонтанному дому подкатила карета. Из нее кто-то вышел, закутанный в плащ, и быстрым шагом приблизился к двери. Выбежала Татьяна Васильевна, открыла дверь – и обомлела: император! Отрывисто спросил:

– Его сиятельство здоровы? Больны?.. – Она закивала: мол, больны. – Это правда? – И он тут же захлопнул дверь и мгновенно исчез…

Над Петербургом заветрило, воздух потяжелел, висели низкие облака – казалось, они задевают за крыши домов.

При следующей встрече Павел, по-доброму тронув рукой звезду на груди Шереметева (он, он ее дал!), очень ласково сказал:

– Граф, кто-то желает нас поссорить, – и тут же посуровел. – Вокруг меня вообще плетут интриги, кто-то хочет моей смерти.

– Что вы, как можно! – воскликнул Шереметев и стал что-то бормотать о нравственном самоусовершенствовании, законе жизни.

– Ну ладно, – Павел положил руку ему на плечо. – Поссорить им нас с тобой все равно не удастся. – Лицо его задергалось, и он прошептал: – А они? Они устраивают против меня заговор!.. На столе у своего сына Александра я видел книгу «Смерть Цезаря». Но! Но я верю в покровительство святого Михаила. В честь него я построил церковь и Михайловский замок! – он отвернулся и быстро зашагал прочь.

…Первого февраля император и наиболее приближенные к нему переехали в Михайловский замок. Ему казалось, что здесь он будет в безопасности, но… именно здесь-то и случилось самое страшное…

В числе приглашенных был и граф Шереметев. Он сидел, опираясь на спинку стула, и чувствовал, как проникает в него от стены сырость. Ел без всякого аппетита. Со всех сторон доносились шепоты, смутные угрозы, искусственный смех…

Современник вспоминал те дни: «Во время одной из прогулок, около четырех или пяти дней до смерти императора (в это время стояла оттепель), Павел вдруг остановил свою лошадь и, обернувшись к шталмейстеру Муханову, сказал взволнованным голосом:

– Мне показалось, что я задыхаюсь, у меня не хватает воздуха, чтобы дышать. Я почувствовал, что умираю… Разве они хотят меня задушить?

Муханов ответил:

– Государь, это, вероятно, действие оттепели».

О, эти мартовские оттепели, сменяющиеся ночными морозами и ветрами!

Ужин имел зловещий характер. Павел был бледен, устало поводил вокруг водянистыми глазами. Что-то торопливое, заячье было в поведении Константина и Александра, сыновей Павла, которые, впрочем, скоро удалились.

За столом было человек двадцать. Император вдруг стал весел. Подошел к зеркалу и, в присутствии генерала Кутузова и графа Шереметева, сказал: «Посмотрите, какое смешное зеркало, я вижу себя в нем с шеей на стороне».

Шереметев поднялся…

Сырость усилилась, стало тяжело дышать – и граф поспешил к экипажу. Скорее домой, к молчаливой и ласковой, милой Соловушке!

В Фонтанном доме стол был накрыт – все ждали графа Шереметева. Без хозяина никто не садился ужинать. Дурное настроение, однако, не покидало его, и он попросил подруг:

– Сударыни, спойте что-нибудь… песню или арию…

Они запели:

Эх ты, Ваня, разудала голова,

Разудалая головушка твоя.

Сколь далече отъезжаешь, Ваня, от меня?

На кого ты спокидаешь, друг, меня?..

Голоса звучали согласно, но песня была тревожная, грустная. Граф не отрываясь глядел на горящие в камине поленья…

Была уже глубокая ночь, сырая мартовская ночь, когда в ворота Фонтанного дома постучали громко, настойчиво.

Это был гонец из Михайловского замка: – Ваше сиятельство, велено сообщить: у его величества случился удар!

Граф выбежал на улицу и вскочил в карету! Ошеломленный, взволнованный, он чувствовал себя в чем-то виноватым.

Нет ничего страшнее, чем март в городе Петербурге…

Прекрасная поездка к Дмитрию Ростовскому, однако…

Не зря Николая Петровича мучило тайное беспокойство. Наделенный интуицией, он случайно проговорился про Александра – будущего императора – и вот… Снова коронация, значит, снова Москва и прием в Останкине: где ж еще? Николай Петрович, Таня с Парашей едут из Петербурга в Москву, готовится пышный прием. Они надеются, что новый царь благословит, и кончатся их скрытые, незаконные радости, настанет законное счастье… Павел успел подписать ей вольную. В Москве в 1801 году состоялось их венчание в церкви Симеона Столпника. Увы! Снова тайное…

А вернулись в Петербург – граф должен служить новому императору. Однако тот пока не приближал его к себе – и слава Богу!

Теперь граф поглощен лишь одной мыслью: чтобы его возлюбленная, любимая, его властительница (да, да!) родила ему наследника. Ему уже пятьдесят лет, откладывать нельзя. Но и нельзя торопиться: стоит Великий пост…

Разговелись только в мае, в самую красивую пору! И жили влюбленные, как два голубка. Гуляли по саду, музицировали. Зазеленел юный клен, похожий на тот, кусковский, – ровненький, как облитой. А неподалеку рос дуб, могучий, фельдмаршальский (так его называли), олицетворение шереметевского рода. Прогулки в парке стали любимым времяпрепровождением. Началась новая жизнь, новая весна, а сколько надежд! Опять зазвучала музыка, и эхом отдавались звуки в хрусталях и многоцветных люстрах.

В парке пели птицы, перелетали с ветки на ветку, с дерева на дерево прыгали белки… Одна, бурая, с рыжим задорным хвостиком, брала из Пашиных рук орешки: завидит издали – и бежит к ней. Как не улыбнуться такому чуду?

К лету Прасковья Ивановна установила точно: она ждет ребенка. Прошептав о том в ночи графу, думала – не угомонится от радости. Неужели это случится? Сколько потерь, крахов, смертей за последние годы – и вдруг такое счастье!

Графу казалось: все, к чему он стремится, чего добивается, рушит какая-то сила. Останкино, царь, голос Пашеньки, болезни, – только бы теперь было все в порядке! Все иллюзии, химеры, мечты померкли в сравнении с тем, чего он ждал. А от нее, будущей матери, теперь шел какой-то необычайный свет, покой. Тихий семейный мир воцарился в Фонтанном доме.

Она усердно молилась, подолгу стояла на коленях, строго соблюдала посты (он был тем недоволен) и ходила с просветленным лицом. И просила мужа:

– Николаша, ты разрешишь мне поехать на богомолье?

– Нет, милая. Зачем подвергать себя опасности?

– Но, душа моя, ведь в Ростове Великом жил Дмитрий Ростовский… Ты сказывал мне, что с ним вместе в Киевской духовной академии никак учился твой дед. Значит, родной это тебе человек… Если ему поклониться, ему помолиться с душой – все будет хорошо. Отпусти, будь добр!

Не раз возвращалась она к тому разговору. Прошли Петровки, Петровский пост – она опять не ела ничего скоромного, можно сказать, жила на воде и хлебе. Потом пост Успенский… Граф сердился, доктор тоже был недоволен (доктор вообще считал, что нельзя ей рожать).

Стала Паша пуглива. Однажды случилось такое, что казалось: непременно должна покаяться, истово помолиться там, на богомолье.

А случилось вот что. Белка, которую она кормила орешками, которая веселила ее рыжеватым хвостиком, ушками, вдруг исчезла. Искали по всему саду – не нашли. Утром Прасковья Ивановна, совершая прогулку, приблизилась к бочке с водой (бочки стояли на случай пожара), одна бочка оказалась незакрытой. Паша взглянула – и обмерла: в воде, как заспиртованная обезьянка в кунсткамере, была ее белочка!..

Ничего не сказала Паша ни Тане, ни графу, но забыть ту картину не могла и винила себя… Верно говорил Николаша: забота нужна и культуре и природе.

Наконец наступил ноябрь. Установился санный путь, ровной стала дорога. Зима сразу сделалась сказочная: все сверкало жемчужным инеем, блистало, солнце не уходило с безоблачного неба.

– Николушка, погляди, какова зимка! Отпусти на богомолье – и твоя, и моя душенька будет спокойна!.. Пожалуйста… Я возьму хороших лакеев, Танюшу… Там деревня Березняки, где я родилась, а в селе Вощажниково крещена. Чего ты боишься? Дмитрий Ростовский услышит меня – и нашему сынку будет славно.

…Выехали они ранним ясным утром. Словно откликаясь мольбам Параши, солнце не заходило до самого вечера. Четыре раза ночевали в пути – и каждый день солнце снова ни на час не пряталось.

Когда показался вдали Ростов Великий – каким светом засияли купола! Сколько шатров, маковок, колоколенок на фоне небесной синевы! Причудливый силуэт городка, широкий и долгий, окруженный темными лесами. Белокаменные церкви, храмы в таком единении, таком братстве, что невозможно не осенить себя крестом.

Доктор пугал ее, мол, если чахотка – не родить ей младенца. Нет, она справится, одолеет болезнь! Пусть не станет ее, лишь бы наследника подарить графу! О том и молилась в те дни, что прожили они с Танюшей в Великом Ростове. Каких батюшек видела, с какими вела беседы, как утешал ее старец! О Дмитрии Ростовском, великом праведнике и мудреце, много узнала: переводил он «Четьи-Минеи», имя его здесь произносили с благоговением… А как радовалась, когда для графа Шереметева передали ей изображение самого Дмитрия! Икону, почти порсуну, немалого размера. Велела плотно упаковать ее и уложить с великой осторожностью в багаж.

А там и в обратный путь! Душа ликует, солнце не заходит, блистают русские снега, любит она Николая Петровича! И подарит ему сыночка, помогут ей ростовские святыни.

Дорога обратная всегда короче той, что вперед, – к Рождеству вернулись все живы-здоровы в Санкт-Петербург. Граф бережно помогал ей подняться на второй этаж, не спускал глаз. Как она похорошела за дорогу! Улыбка не сходит с чуть располневшего, разрумянившегося лица.

Только вечером, при свечах стало заметно, как, напротив, похудела супруга. Оставалось месяца полтора до родов.

– Что говорит доктор? – спрашивал граф.

– Доктор? Все будет хорошо! Да разве знают что-нибудь доктора? И разве не сами мы себе доктора? Помнишь, как ты-то болел? Я думала, сама умру с тобой, однако – поправился… – И она нежно, как ребенка, гладила его по седым встопорщенным волосам.

В конце января начались схватки. Вновь пришли черные мысли… Доктора дежурили возле нее постоянно. Граф почти не отходил. Но Жемчужинка тускнела. Как-то сказала: – Я хочу написать завещание!

Вызвала секретаря и продиктовала несколько пунктов:

– Достроить Странноприимный дом возле Сухаревой башни в Москве. Деньги, принадлежащие мне, употребить на благо.

– Поселять в нем сто странников по святым местам, а также раненых, убогих, вдов и инвалидов.

– Лечить больных и увечных.

– Каждый год по Москве выбирать сто бедных невест и дарить им приданое…

Николай Петрович поражен был высотой души своей супруги, вновь восхитился ее добротой и милосердием.

В голове его пронеслись смутные мысли о самоусовершенствовании, которое было целью тайных заседаний масонов. Как так? Парашенька ничего не знала о тех законах, а в жизни соблюдала их, как никто. В ложах на первом месте был человек, САМ, а у нее? У нее православное, христианское смирение, забота о ближних…

Вновь напала на него меланхолия, тоска. Все показалось зыбким. С полной обреченностью ждал родов.

– Мы назовем нашего младенца Дмитрием… в память о Дмитрии Ростовском, – повелительно и тихо говорила она. – Друг мой, я боюсь за него. Не сделали ли бы чего худого ему ради наследства твои сродники… Береги мальчика… Ты исполнишь мою волю? И прошу тебя: женись. Женись на Танюше, хотя она и дала обет безбрачия… Только ей доверила бы я воспитание нашего младенца.

Граф был в отчаянии – он почти готов был к тому, что и супруга и ребенок погибнут…

Но – 3 февраля 1803 года Прасковья Ивановна, незаконная графиня Шереметева, родила мальчика!

Вокруг был целый сонм докторов. Кто-то сказал, что у больных чахоткой младенцы не живут. Он ждал худшего…

Нет, он не имел права поддаваться таким мыслям: своей милой Параше и сыну должен дать законные права, она должна стать графиней Шереметевой! Начались лихорадочные поиски нужных бумаг. Где документ об их венчании? Вот он, подписанный митрополитом Платоном:

«1801 года ноября 8 дня его сиятельство обер-камергер и кавалер граф Николай Петрович Шереметев венчан браком с девицей Прасковьей Ивановной Ковалевой в царствующем граде Москве, в приходской церкви Симеона Столпника, что на Поварской, священником Стефаном Никитиным».

Теперь надо спешно найти документ о том, что его супруга имеет «неопровержимое благородное начало» – и задание такое дано, и «документ» найден: мол, Ковалева на самом деле происходит из шляхетского рода Ковалевских! Теперь – срочную депешу Александру I о том, чтобы дано ей было разрешение на титул графини! Только бы успеть.

Сегодня граф Шереметев отправил государю письмо (о, проклятое рабство!), а на другой день, 23 февраля 1803 года Прасковья Ковалева – актриса Жемчугова – графиня Шереметева скончалась. Жемчужинка потускнела… Соловей умолк… И все же соизволение императора получено!

Чудовищные письма вынужден диктовать граф в те дни. В одном письме писать – и о бракосочетании, и о кончине супруги.

А во всех его имениях, во всех губерниях почти одновременно служили панихиду по графине Шереметевой – и звонили в колокола во здравие младенца графа Дмитрия Шереметева.

«Венок» от Николая Аргунова

Миновали похороны. Там не было знатных, зато простолюдинов – множество. За траурной процессией, за лошадьми в черных епанчах шли граф Николай Петрович, друг его Кваренги, Таня Шлыкова…

И все же графу казалось, что доказательств законного брака еще недостаточно. У него лихорадочно работала голова. Пришло еще одно решение: вызвать Николая Аргунова и заказать ему большой, парадный портрет супруги – перед родами.

Ах, этот порывистый, нервный, подверженный эмоциям Аргунов! Невесть что может он вложить в свои картины! Такой талантливый – и такой неровный, он может написать никудышную картину, если его заказчик какой-нибудь толстосум, не симпатичный художнику ни ликом, ни нутром. Зато когда пишет близких его сердцу людей – архитекторов, художников, артистов, – он поднимается почти до высот гениальности. Даже в Павле I нашел что-то искреннее, естественное, любопытное – и это дало силу его кисти, портрет получился на славу…

Аргунова не было в Петербурге, когда болела Прасковья Ивановна, он не был на ее похоронах – тем тяжелее, убийственнее стало для него трагическое известие. Граф не в себе. Зачем он вызвал художника, если никого не принимает?

– Никола, напиши супругу мою… на сносях, перед родами.

Обычно граф ставил художнику условия, а на этот раз – никаких повелений! Пиши – и все.

Ну что ж, Аргунов напишет все так, как чувствует, думает! И такое вложит в портрет!.. Его рукой будет водить любовь к этой необыкновенной женщине, а еще? Еще ревность, обида, досада… Он и сам не знал, почему, но в смерти Параши вину возлагал на Шереметева.

К обиде за Парашу прибавилась обида за отца, дядю. Архитектором Павлом Аргуновым граф недоволен, написал указ: «За задержку и потакание манерам Аргунову в скатерной стола не иметь, а выдавать ему по посредственному положению кормовые деньги, а управителю иметь за ним, Аргуновым, крайнее наблюдение и делать понуждение…» Мало того: Павлу Аргунову приказано стать смотрителем «за гуляльщиками в саду» да следить за уборкой в комнатах! Не обидно ли такое Аргуновым?

Отец доживает последние дни… Может быть, оттого таким трагическим виделся будущий портрет Параши? Не портрет это должен быть, а картина, психологическая! Никто еще таких не писал.

Ах, Парашенька, милая, дорогая, соловушка ты наш! Умолкли песни твои… Была заступница, а теперь кто заступится за Степана Дегтярева, за резчика, механика? Зачем поддалась барину? Не дай Бог ни барской ненависти, ни барской любви! Сотворила себе судьбу такую зачем?

Художника переполняли столь противоречивые чувства, что долго не мог он совладать с выбором композиции, гаммы красок, выражением лица своей героини.

А когда закончил, сам не знал: сошлет ли его граф за такие вольности или сделает вид, что не заметил?

Еще бы! Одел Аргунов Прасковью Жемчугову в траурный красно-черный полосатый халат – словно положил венок на ее могилу. Почти обезобразил фигуру, в тот момент он, кажется, ненавидел даже детей, а голову сделал маленькой: белый чепец закрывал когда-то прекрасные волосы. Глаза полны такой муки, что только у слепого не вызвало бы сочувствия!.. Бледное лицо – оно уже неживое, да, да, она приговорена, она уже умерла, хотя…

В двух предыдущих портретах возле пояса помещал он изображение графа на эмали, но на этот раз решил отдельно справа поставить его бюст. Только что за бюст? Если Шереметев заметит, разглядит – несдобровать! Он-то остался жив, имеет наследника, все богатства при нем, а ее нет… И что у него за лицо? Разве бывают мраморные скульптуры с таким выражением? Или это домовой толкал его под руку? Это «живой мрамор» – в полном контрасте с мертвым лицом супруги! В бюсте была какая-то дьявольская смесь: насмешка, горесть, превосходство, оживленный, готовый вот-вот что-то сказать взгляд.

Художник писал картину – будто мстил кому за свою жизнь, за друзей, родных, за бесценную Парашеньку!

Микола закончил картину, представил своему господину и замер… Но Шереметев, убитый смертью жены, мельком взглянул и ничего не сказал. Ничего не заметил? Или ему важно было лишь доказательство того, что супруга его – мать младенца по имени Дмитрий Шереметев?..

Граф прожил после супруги почти шесть лет, но болезни души и тела не оставляли его. Предложил Татьяне Васильевне стать его женой, но она отказалась… А когда почувствовал приближение последнего часа, написал сыну письмо-завещание, стараясь объяснить свои поступки.

«Долгое время наблюдал я ее. Питал к ней чувствования самые нежные, самые страстные… и нашел украшенный добродетелью разум, искренность и человеколюбие, постоянство, верность, нашел в ней привязанность ко святой вере и усерднейшее богопочитание. Сии качества пленили меня больше, нежели красота ее; ибо они сильнее всех прелестей и чрезвычайно редки…

Украсив село мое Останкино и представив оное зрителям в виде очаровательном, думал я, что, совершив величайшее, достойное удивления и принятое с восхищением публикой дело, в коем видны мое знание и вкус, буду всегда наслаждаться спокойно своим произведением, однако оно не принесло ни малой отрады, когда я лишился лучшего из друзей моих…»

Граф в одиночестве

Всего шесть лет прожил Николай Петрович в одиночестве.

Он подробно описал похороны своей супруги, утешительницы, певчей птицы.

Похороны были многолюдными, но все больше простые люди, любившие Парашеньку. А знатных вельмож, сановников мало. Рядом с графом Шереметевым шел его друг архитектор Кваренги.

Весь Петербург в те дни говорил об этой смерти. Многие злословили: мол, всегда эти Шереметевы что-нибудь да учудят.

Граф изменился, но не ожесточился. Напротив, оставшиеся годы посвятил богоугодному делу – сооружению Странноприимного дома в Москве у Сухаревой башни. Начало ему было положено еще при Прасковье Ивановне, а граф велел своим подданным закончить строительство во всем его великолепии.

Надгробие Прасковьи Ивановны установил в Александро-Невской лавре, рядом с фельдмаршалом Б. П. Шереметевым. На могиле – эпитафия. Кто ее автор? Скорее всего, сам Николай Петрович, граф Шереметев. Вот эти слова:

Не пышный мрамор сей, нечувственный и бренный,

Супруги, матери скрывает прах бесценный,

Храм добродетели душа ее была…

Мир, благочестие и вера в ней жила,

В ней чистая любовь, в ней дружба обитала.

В ней вера искрення, чувствительность блистала.

Она и в смертный час, в преданности своей

Всю чувствовала скорбь оставшихся по ней.

Какая же судьба несчастного супруга,

Сужденного влачить всю жизнь свою без друга?

Бесплодны вздохи, плач, тоска и тяжкий стон,

Которыми питает сердце он.

Но смерть ея была к бессмертию дорога,

Невинный дух ея в объятиях у Бога,

В покров нетления пресветлый облечен

И ликом ангельским повсюду окружен,

В жилище праведных всех благ лиющий реки.

О Боже, упокой сей чистый дух навеки!

Долгое тоскующее эхо

Никогда более не посетил граф Шереметев дорогие места – ни Кусково, ни Останкино.

«Кончина супруги моей, – писал он, – столько меня поразила, что я не надеюсь ничем другим успокоить страждущий дух мой, как только одним пособием бедствующим». Граф все силы отдал строительству Странноприимного дома, решив превратить его в памятник своей жене.

Фонтанный дом и сына своего Дмитрия поручил верной Татьяне Васильевне Шлыковой. Она вела строгое наблюдение за всем и до конца дней своих оставалась хранительницей очага (а прожила она почти сто лет). Бывшая балерина оставалась все такой же стройной, ходила в железном корсете. «Перед ней проходили лица, совершались события, она оставалась неизменной, держалась спокойно, с достоинством, была приветлива и общительна», – вспоминал С. Д. Шереметев (внук наших героев).

Нередко захаживал Николай Аргунов, и они вспоминали незабвенную Парашеньку. Порой замолкал разговор, и в сумерках казалось: звучит ее голос, слышен топот каблучков, нежное тоскующее эхо… Татьяна Шлыкова вспоминала арии из опер, в которых пела ее подруга.

Совсем иным бывало настроение хозяйки, когда на Фонтанке появлялся Иван Михайлович Долгорукий. Этот странный человек с челюстью-балконом оказался не только балагуром, шутником, но – еще хорошим поэтом.

Никто лучше и короче его не сказал о Кускове.

А о последних днях Соловушки и ее повелителя-графа Долгорукий написал такие строки:

Театр волшебный надломился,

Хохлы в нем опер не дают,

Парашин голос прекратился,

Князья в ладоши ей не бьют.

Умолкли нежной груди звуки,

И Крез-меньшой скончался в скуке.

Увы! Не скука овладела графом, а тоска. Он вспомнил свою супругу и думал о будущем сына. А потом написал ему большое «Завещательное письмо».

Из «завещательного письма…» Н. П. Шереметева

Любезнейший сын мой,

Граф Дмитрий Николаевич!

По начертании на случай моей кончины завещания, которое доставит тебе Опекунский Совет, надлежало мне еще исполнить долг христианина и отца в разсуждении тебя, драгоценнаго залога супружеской любви нашей с покойною твоею матерью графиней Прасковьею Ивановною. Прими мое наставление, исполняй его во всем точно так, как тебе советует здесь и повелевает твой отец и друг.

Я уже кончил путь суетной жизни; твой путь жизни еще не известен. Я испытывал ее удовольствия и горести; горести всегда превосходили маловременное обольщение забав ее и приятностей. Благополучие оной зависит от исполнения законов Божескаго и общественнаго; несчастие – от противнаго им и развратного поведения. Законы Божеский и общественный да будут главным основанием твоего воспитания и путеводителями в жизни. В познании и исполнении оных заключается истинное благо человека; прочия знания без сего могут украсить, обогатить разум твой; но не направят души твоей к тому блаженству, коим наслаждаются богобоязненные и добродетельные люди. Без сего познания самые просвещенные уловляются сетями пороков и часто в них погибают. Без него честь, богатство и слава – стяжания вредныя, ослепляющия ум и льстящия одним только чувствам, вовлекающия человека во всякия излишества.

Не ослепляйся ими, любезный сын мой; старайся знать истинное их употребление, старайся ими быть полезен в обществе; в сем наставлять правила, внушаемыя о добродетели законами Божеским и общественным. Все люди сотворены один для другаго: все они равны естественным своим происхождением; разнствуют токмо своими качествами или поступками, добрыми или худыми. Кто большими обладает стяжаниями перед другими, тот имеет большие способы делать добро. Никогда душа твоя не восчувствует сладкаго удовольствия и покоя, если она пребудет нечувствительная к добродетели.

Обыкновенный порок людей знатных и богатых – гордость, порок безумный, гнусный и несносный. Он показывает их тщеславие, презрение к другим; обнаруживает слабоумие, малодушие горделивца, хотящаго ослепить других блеском своего богатства и знатности. Благоразумие смеется ему; добродетель от него отвращается: их нельзя ничем удивить, а можно пленить добрыми делами. Удивление несмышленных, подобно ему тщеславных, составляет все его удовольствие. Да не получит душу твою самолюбие, от коего происходит гордость: кротость и смирение да украшают твою знатность и богатство, да приобретут тебе от всех любовь и уважение.

Благостию Создателя моего был я всегда сохраняем от сего порока и ненавидел его; временем, однакож, был увлекаем стремлением чувствований, то нежных, то восхитительных, желал то приятнаго и веселаго, то великолепнаго и удивительнаго. Сему желанию способствовали некоторое знание мое, вкус и пристрастие в произведении редкаго: желание пленить и удивить чувства людей, кои не видывали и не слыхивали о превосходнейшем моему произведению, походило на тщеславие, а увлечение стремительных чувствований вскоре сознавал я внутренно, что блеск всякаго такого произведения, удовлетворящаго их на самое краткое время, исчезал мгновенно в очах совершенства, не оставляя в душе моей ни малейшего впечатления, кроме пустоты. И к чему служит вся эта пышность? Есть ли в ней какая польза человечеству? Питает ли она чистейшим удовольствием душевнаго спокойствия? Утешает ли в злополучиях и горестях? Нет! Она еще более дает чувствовать тяжесть оных…

Несчастныя приключения переменили мои мысли и чувствования: я пожелал жить умеренно, моля Бога, чтоб обратил душу мою на пути правые и вселил в сердце мое глубоко чувствование добродетели. В таком расположении ко всякому предприятию приступал я с разсуждением, смотря на благий коней онаго. Страх, чувствуемый в душе моей при поползновении в пороки или излишества, страх, внушаемый законом Божиим, удерживал меня от крайности. Я опасался, да не до конца прогневается Господь моими согрешениями. А от сего и произошло то, что и чувствительность или нежность сердца моего впоследствии времени мог обращать на доброе. – Сие самое испытал я в любви моей к твоей матери…

Она заставили меня попрать светское предубеждение в разсуждении знатности рода и избрать ее моею супругою. И чем бы я лучше мог пожертвовать сим ее достоинством и любви моей, как ни соединением сердец наших и состояния священными узами супружества.

В таком расположении души моей видел я величайшее различие мнимых удовольствий от истинных. Великолепныя пиршества, в коих забывал умеренность в пище и питии, в коих роскошь и тщеславие владычествуют над умом и сердцем; на кои в один день для единой прихоти истощают величайшия стяжания, приобретаемые годами от трудов человеческих, могущия тысяче бедным доставить благоденствие на всю их жизнь; на коих несколько искренних друзей угощающаго провожают время в смутном молчании, а сонм лицемеров и ласкателей превозносят до небес похвалами его некорыстолюбие, щедрость, блеск, пышность…

Послесловие

Они ушли, наши герои, из жизни. С тех пор миновало уже двести лет. Но не умерла, не закончилась на том история печальной и тайной любви. История эта обросла слухами, легендами, реальностями. Разве не удивительно, что все, что строил граф Николай Петрович, сегодня живет, открыто для любителей Истории, Культуры, Музыки?

Кусковский парк принимает гуляющих, в его концертном зале звучит камерная музыка. В Останкине происходят театральные представления. А Странноприимный дом принимает и лечит сотни и тысячи больных, раненых. Слово «celentia» означает «тихое милосердие», и духом его проникнута жизнь больницы Склифосовского, возникшей вокруг шереметевского строения.

Удивительно, как преданно завещание Прасковьи Ивановны и графа выполняли родственники, потомки (впрочем, это не удивительно). До самого 1918 года почитали память о бабушке – прабабушке (да и позже), как в день рождения легендарной женщины детей приводили в ее комнату, и дети читали молитвы:

«…щит и ограждение – истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке… Не отверзи меня от лица Твоего и Духа Святого не отыми от меня…»

Удивительно, как в Дмитрии Николаевиче (сыне), в характере его и взглядах переплелись аристократические корни с народными. Он был похож на мать, имел музыкальные способности, а в благотворительности своей не знал границ.

Эхо любви его отца и матери доносится до нас и взывает обращать любовь в Добро, в Милосердие…

* * *

Граф Николай Шереметев был яркой, сильной личностью, любил ставить важные, большие цели: останкинский театр, перестройка Фонтанного дома в Петербурге, возведение Странноприимного дома с церковью, богадельней, лечебницей… И конечно, творить милостыню.

После его кончины Шереметевы израсходовали на богоугодные цели шесть с половиной миллионов рублей и облагодетельствовали тысячи людей. В 1910 году (к 100-летию дома) было подсчитано, что здесь

• всего приняли 1 858 502 человека;

• подняли на ноги 84 194 лежачих больных;

• вылечили 2225 раненых в сражениях;

• выдали пособие 10 186 бедным;

• содержали 16 608 богадельных человек;

• дали в приданое 273 440 рублей 3021 невесте;

• оказали помощь 13 555 ремесленникам на общую сумму 934 852 рубля.

Место, где сейчас располагается институт имени Н. В. Склифосовского (на Садовом кольце), это и есть Странноприимный дом, мысли о строительстве которого принадлежали как графу, так и его жене.

Николай Петрович воздал хвалу своей возлюбленной. Воздадим и мы хвалу крупнейшему представителю Просвещения, деятелю культуры, мечтателю, предводителю московского дворянства, директору банка, служившему, конечно, без вознаграждения.

Роковые часы истории

Павел I (1754–1801) и Шереметев

Заканчивался блистательный XVIII век. Часы пробили полночь – как знак нового века. И страшным знаком перехода к новому веку стала судьба императора Павла I.

Он был мечтатель, и ему были нужны рыцарский замок и дама сердца.

…К Фонтанному дому подъехали дрожки, и лакей в красной ливрее сообщил графу, что нынче ввечеру государь ждет его в своем новом Михайловском замке.

Граф досадливо поморщился и, подойдя к Пашеньке, обнял ее. Она все поняла: опять его вызывают, и опять она останется дома с Танюшей одна.

В назначенный час его одели, обули, он небрежно нацепил парик и, простившись с дамами, удалился.

О чем он думал, сидя в карете? Кажется, ему пришла на ум важная мысль: худо, коли у вельможи, у царя ли или у князя, нет рядом умной и доброй женщины. Супруга Павла Петровича – редкость, в ее Павловске расцветают не только цветы, но и искусства, какой кабинетик по ее прихоти построил архитектор Воронихин! Уют, тепло, музыка. К тому, что ни год – рожает деток императору…

А все-таки Павлу Петровичу мало этого. Мечтатель он и фантазер. Как скончалась Екатерина II, как сел он законно на трон – удержу нет его мечтам и фантазиям.

Ранее, при Екатерине, Павел был смирнее, а теперь, дождавшись наконец своего часа, просто сделался нервическим до крайней степени. И Шереметеву каждый ужин, обед, театр у императора – одна неприятность…

Да, Мария Федоровна – славная, Нелидова (хоть и рассчитывает заманить графа в свои сети) – верная подруга царя, дает, сказывают, умные советы, однако… Слыхал граф, что Куракин имел четкий план, давно вынашивал, с кем бы свести Павла Петровича.

Самое благое время – его коронация. Балы и торжества, губернаторы и вельможи и, главное, их дочери – вот выбор.

План Куракина удался: на одном из балов Павлу был представлен ярославский губернатор Лопухин с супругой и дочерью Анной…

Что с первого взгляда заметил в ней царь? В белом платье, белом парике, с черными глазами и ласковым взглядом – что она напомнила? Да, пожалуй, горностая. Милого белого царского зверька. И, позабыв, что сам запретил танцевать вальс, Павел пригласил Анну на танец.

Так все и началось. Павел – истинный рыцарь, он щедр, богат, все может – и сразу подарил Лопухиным имение, что возле Звенигорода.

Так появилась у Павла Петровича «ДАМА СЕРДЦА». Никаких первых брачных ночей, никаких откровенных лобызаний – нет!

«Рыцарь» спросил ее однажды, за кого бы она вышла замуж, и она призналась, что в Ярославле – за князя Гагарина. Сказано – сделано: вскоре сыграли свадьбу, и князь получил свой дворец на Васильевском острове.

Дама сердца жила во дворце на набережной Невы, ее муж Гагарин – на Васильевском острове. И почти каждый вечер от Зимнего дворца император в полутьме садился в карету и ехал по набережной к даме сердца.

Вечера проходили однообразно, но как же был рад Павел этим часам! Музыка, пение, чтение стихов – и он был под впечатлением ее тихой, какой-то ленивой красоты, ее матовых, обволакивающих глаз. И на него нисходило успокоение.

Павел не терпел фаворитов и любовников матери и сам себе не позволял ни волочиться за дамами, ни быть пятиметром. Его все еще занимали масоны, которых не терпела мать, розенкрейцеры, он был увлечен рыцарством.

Очарованный Анной Лопухиной император, Дон Кихот, сделал ее своей Дульцинеей Тобосской. В тот же первый вечер там, возле Звенигорода. Рассказывали, что он под покровом ночи поскакал во Введенское, в львовскую усадьбу – и… (Автору этой книги довелось не раз и не два бывать в этой усадьбе, и казалось, особенно если шел снег, мела метель, что и теперь еще витает там дух Павла Петровича.)

Мечтательность всегда жила в его душе, а теперь, после смерти матери, он предался фантазиям с особой страстью. И вот уже Анна Лопухина-Гагарина приглашена в Петербург. И вечера проводил в ее дворце. Но что она ему напоминала? Белое платье, белый парик и матовые черные глаза.

Павел не был счастлив в любви. Первую супругу ему выбирала матушка, но та оказалась слишком властной и умерла при родах. Вторая супруга оказалась покладистой, истинной – ее называли «хорошишечка», однако целиком погрузилась в детей (родила целых десятерых здоровых детей).

Павел проводил время в Гатчине, занимаясь маршировками (дисциплина его поддерживала), Мария Федоровна царила в Павловске, где звучала музыка, играл театр, решались щекотливые придворные вопросы.

И как умело она приноравливалась к его резкому нраву! К чему скрывать, что и ему нравилось бывать в Павловске, среди цветов и искусств, в ее уютном очаровательном кабинете, построенном Воронихиным.

Рыцарь, вполне начитанный, решил построить корабль и назвать его именем дамы сердца – «Анна», то есть в переводе: «Благодать». Поистине первые годы она была его благодатью. Задумав строить настоящий средневековый замок, он, Куракин и приближенные стояли, решая, каким цветом красить замок. В этот момент Анна Лопухина сняла свои перчатки – они были розового цвета, – и рыцарь решил: быть дворцу розовым!

Анна была достаточно скромна, милости не вызывали в ней радости – как-то все это было чересчур… Стала сердиться, вдруг у нее проявился характер. И однажды (и не в первый раз) они поссорились, она одна села в карету, приказала гнать коней… При этом что-то кричала. А он, кажется, даже просил у нее прощения…

Сцена эта произошла в присутствии Николая Петровича, и он опять вздохнул, жалея императора и возмущаясь дворцовыми нравами, – ах, как хотелось графу не проводить долгие часы во дворце! Как бы хотелось на Фонтанку, к Пашеньке…

В тот день посланный из Зимнего сообщил, что следует первого марта до осьмого часа быть в Михайловском замке. Будет торжественный вечер.

Граф сел в карету, опять думал о дурном и хорошем, что было в Павле Петровиче…

Март – месяц злой. И не только в Петербурге, где ни зимы, ни весны, но и в Европе… В Италии – были мартовские иды, страшное время, когда было совершено покушение на Цезаря и ближайший Брут был в числе заговорщиков…

И все же у Павла были славные идеи. Однако, став властелином, Павел в первый же год подписал целых семь указов. Издал указ о престолонаследии, и главным пунктом стало: чтобы женщины никогда более не управляли Россией (?!). Подписал разумный указ – о трехдневной барщине, чтобы ослабить жестокое обращение помещиков с крестьянами; но в то же время – усилил требования к дворянству. Император дал свободу вероисповедания в Польше, а также русским старообрядцам. Зато усилил цензуру, запретив даже Гете и Шиллера. А главным оставались армия, воинский устав и, конечно, занятия муштровкой.

Мечта его о рыцарстве почти осуществилась: Наполеон грозил Средиземноморью, мог взять остров Мальту. Но тут сами Рыцари пригласили Павла стать магистром Мальтийского ордена.

И был вызван граф Николай Петрович, и Шереметеву приказано отвечать за Мальтийскую капеллу в Петербурге. Ведь его дед был первым кавалером ордена. Поддерживая Наполеона, Павел чуть ли не готов на войну с Англией, Павел готов вместе с ним двинуться на Индию…

Николаю Петровичу становилось от этих воспоминаний совсем худо. Он всегда был склонен к ипохондрии, хандре, и в такие дни у него разбаливалось все: голова, живот, печень… Пашенька умела облегчить боли, но кто тут, в Михайловском замке, облегчит состояние графа?

Даже не было видно Анны Лопухиной, которая могла бы успокоить государя, – где она? Не видно и Нелидовой. К счастью, эта прилипчивая, умная и некрасивая, хотя и изящная, женщина не приставала к графу…

Зато – сколько мужчин! На скольких же персон рассчитан ужин?

Коснувшись рукой розовой стены замка, он чувствует холод и сырость – замок совсем не высох, к чему же такая спешка?..

Граф с самого начала того вечера охвачен тревогой. Лица вокруг не сулят ничего хорошего, в них словно маски, а под масками – злые умыслы. Чего стоит один лишь профиль Талызина, так похожий на саблю. Суета, перебегания от одного угла к другому.

Павел заметил намерение графа, опять сославшись на болезнь, удалиться:

– Отчего вы не сидите с другими, граф? И где Анна Петровна, вы не видали ее? А ее мачеха?.. – И он опять куда-то бежит.

Вот встал рядом с Кутузовым, глядит в зеркало.

– Не правда ли, у меня шея набок? – бросает фразу и снова устремляется куда-то. Может быть, ищет Анну? Лопухину-Гагарину, так же, как и Шереметева, тяготит положение при дворе.

Ивану Долгорукому хорошо – он с легкостью готовит какое-то представление. Но кто-то его выманивает из залы, и он беззаботно выпархивает в дверь. Шереметеву лишь в обычной своей манере скорчил мину, кивнул и исчез…

Нестерпимо давит сердце, болит все внутри – граф просит подать карету.

Наконец-то он будет дома, увидит ту, которая действует на него лучше всяких докторов. Стол накрыт, его ждут Таня, Парашенька… Все тут!..

Не прошло и трех часов, как раздался бешеный стук в ворота – и… Лакей вещает: «У императора удар апоплексический!» Бедный, бедный Павел! Он убит заговорщиками.

О подробностях убийства Павла написано много – и все-таки возвращаешься мыслью к умнейшей Екатерине, которая лучше всех знала своего сына и потому написала завещание, в котором власть переходила к ее внуку Александру. Возможно, она была права, только верный Безбородко уничтожил то завещание.

Такова русская история конца XVIII века и, кажется, всегда.

Что сделал Александр, оказавшийся на троне? Ему пришлось удалить от власти всех, кто был слишком близок к Павлу I.

Новый император отстранил от царского двора наиболее приближенных к Павлу I: Анну Петровну с мужем отправил в Сицилию… Князя И. М. Долгорукого – во Владимир… Шереметев надолго удалится в Москву, в Кусково и Останкино…

А впереди уже маячили Аустерлиц, Бородино… Александр был на коне! Но ни сам граф, ни его сын не будут участвовать в войне 1812 года – один болен и стар, другой еще отрок…

Имена прекрасные, но почти забытые

Иван Михайлович Долгорукий (1764–1823)

После убийства Павла I новый царь Александр I отстранил самых близких из окружения отца. Внук Натальи Борисовны Шереметевой и ее возлюбленного страдальца мужа Ивана Алексеевича Долгорукого, Иван Михайлович, был назначен во Владимир губернатором.

В дороге…Карета, запряженная шестерней лошадей, медленно продвигалась к юго-востоку: стояла весенняя распутица. А следом за нею – целый обоз: телеги, телеги, груженные хозяйственным скарбом, домашними радостями в виде зеркал, посуды, туфиков и жардоньерок. Но более всего – книги, книги, книги…

В карете, сильно пригнувшись, сидели Иван Михайлович Долгорукий и возлюбленная его Евгения Смирная, ставшая княгиней Долгорукой. Связанные печальными судьбами, они полюбили друг друга с первой встречи. На венчании присутствовал сам Павел I, и супруга его Мария Федоровна благоволила к влюбленным. Увы! – все веселое, беззаботное позади…

Теперь ему быть губернатором Владимира, а ежели не справится – отодвинут куда подальше…

Князь предавался печальным мыслям. Давно ли (всего четыре года назад) короновали Павла Петровича, славили громко и людно. «Божиею милостью Царь вся Руси, Самодержец Московский, Новгородский, Казанский, Астраханский… всея Сибирския земли, Повелитель и… Обладатель…» И вот уже его нет на этом свете.

Долгорукий глядел окрест сквозь мутные оконца, слушал перестук колес, звон дорожных часов – брегета, размышлял о фортуне государя и о собственной судьбе. Что-то ждет его в одной из славных российских губерний, на которые Екатерина II незадолго до внезапной своей кончины разделила Россию? На целых пятьдесят две губернии!..

Немало добрых дел она сотворила. Вот и возлюбленная его, супруга, которую князь всю дорогу бережно обнимает, удостоилась милости императрицы. Отец ее служил комендантом, охраняя рубежи российские, но явился злодей Пугачев, разорил все, а отца бедной девочки повесил. Прибыла ее матушка в столицу, бросилась в ноги к Екатерине II, и та позволила взять ее в Смольный монастырь на казенный счет. А Долгорукий был театрал, и обнаружил он в сиротке хороший голос – мгновенно разгорелся к ней чувствами. Был он смел, отчаян, а она – робкая, и спустя короткое время они уже вместе участвовали в театральных представлениях, пели графа Альмавиву и Розину в «Севильском цирюльнике».

…Солнце наконец прорвалось сквозь тяжелые облака, блеснул оранжевый закат, дорога стала ровнее, и на возвышении показались стройные белые купола знаменитых владимирских соборов, а внизу разливалась река Клязьма. В голове князя заиграли-запрыгали иные мысли. Не таков был Иван Михайлович, чтобы долго предаваться унынию. Еще бы! Когда-то его предки отправились на северо-восток Руси, чтоб расширить княжество, был там храбрый Андрей Боголюбский, человек жесткий, но набожный. Он построил маленькую, но удаленькую церковь Покрова на речке Нерль.

Он говаривал: довольно властвовать да спориться, кто главнее – Киев или Новгород, надобно Владимир сделать столицей будущего царства! Только – горе великое! – убили Андрея Боголюбского. Неужто ему, Ивану Долгорукому, предстоит возродить славу города? Да и отомстить Бирону и Анне за казни, что они учинили?

Если царь есть голова России, то губернатор – князь-государь и управитель данных ему земель. Удастся ли сие ему? С такими мыслями Долгорукий въезжал в когда-то славный град Володимир и думал – с чего начинать дело?

Колеса вертятся…Князь уже бывал во Владимире и кое-что знал об его истории, но одно дело любопытствовать, а совсем иное – оглядывать хозяйским глазом. Теперь он каждое утро запрягал надежную кобылу Анфису Ивановну и объезжал улицы и переулки. Весеннее солнце подсушило землю, и ездить можно было без проволочек.

Брал с собой писаря, и тот писал про особые городские надобности. Гусиным пером худо-бедно что-то помечал, а, присев в трактире или в конторе, князь выхватывал бумаги, что-то перечеркивал, возмущаясь безграмотностью секретаря, даже взъярился, поддаваясь своему горячему нраву. Иной раз даже опускал палку на согбенную спину виновника безграмотности.

Скоро в толстой тетради губернатора появились спешные записи о том, что следует делать в первую очередь. К примеру:

– Снесло мост через Клязьму – так бывает каждую весну. Надобно, значится, прочный мост соорудить.

– Золотые ворота – краса и гордость Владимира, парадный въезд в город, однако углы острые или прямые, и нет никакой приятности глазу. Углы следует заменить закруглениями.

– Соборы – Успенский, Дмитровский и Рождественский – великая древность, белый камень, что залегает поблизости. Этаких древних соборов нет даже в Москве, однако – сколь там выщербин! Надобно подновление.

– Не бывал я в женском, Княгинином, монастыре, а Евгения сказывала, что у князя Всеволода Большое Гнездо была дочь Марфа, сильно болящая, она-то и умолила отца во спасение сделать женский монастырь и назвать его Княгининым.

Иван Михайлович не любил надолго откладывать дела – и вскоре губернатор с губернаторшей отправились в Княгинин монастырь. Евгения Смирная (девичья фамилия ее как нельзя более подходила к ее характеру) шептала, когда карета спускалась вниз и вертелись-вертелись колеса. Зная характер мужа, она напоминала ему про его конфузы: «Помнишь ли, Ваня, как, будучи в Пензе, ты вмешался в спор с монастырской игуменьей. Митрополит тебя не похвалил, даже осудил. А там всего лишь шла речь о том, как одна монахиня из-за духоты открывала окно, что выходило в сад, а это не положено. В другом монастыре ты, Ванюша, забыв о смирении и поддавшись княжеской гордыне, обрадовался, увидав красно-синего попугая. Ты уж, пожалуйста, со своим уставом в монастырь не ходи, – шептала супруга. – Больно волен ты, Ваня. Про то можно в стихах писать, а жизнь – иная».

В той же Пензе учинил такое, что поплатился местом изза истории с помещиком Улыбышевым и его женой Елизаветой. В своих «Записках» сам признавался:

«Супруга помещика, весьма сурового, не была пригожа лицом, однако заманчива, и ухватки имела самые соблазнительные, разговор приятный: начиталась романов и была мастерица обольщать людей… Началась между ними интрига, самая скромная и благопристойная… Случилось однажды мне быть у нее в деревенском доме. Муж ее, всегда пьяный, бурлил и возмущал наше общество разными непристойностями. Мы играли в фанты, резвились, как водится в деревенских круговеньках. Довелось Елизавете Александровне на выручку фанта поцеловать меня в лоб. Я не имел никакого преимущества… На другой день поутру узнал я, что Елизавета Александровна всю ночь не спала, будучи заперта мужем в конуру с борзыми собаками, и вытерпела от него разного рода ругательства… Я решился от них в тот же час уехать, но попытался быть ей хоть в чем-то полезным и жребий ее улучшить. Мною руководило желание защитить ее от тирана… И увез ее к отцу, чтобы ей стало спокойнее…

Но муж Улыбышевой не дремал, он уже послал письменную жалобу на меня в Петербург, поставил наблюдать за мной людей и, может быть, хотел даже меня умертвить. Скоро интрига сия сделалась известна всему городу».

– Вот видишь, Ванечка, к каким неприятностям приводит твоя любовь к правде. Надо похитрее быть, – говорила супруга.

В хорошую минуту князь соглашался с женой, в церкви каялся батюшке, однако – что поделаешь? Нрав у него как у деда. Однако любезную женушку умел развеселить – рассказывал о том, как влюбился в восемь лет в Шереметеву – красавицу, у которой муж дурен, как черт, стар и ревнив. «Я как увидал, что этот „прескаредный старик“ обнимает ее, так рассердился, так затрепетал, что чуть было не бросил в него нож, – так-то рано начал разыгрываться мой темперамент… А закончилось все… у меня ужасным поносом», – со смехом заканчивал он рассказ и обнимал жену.

…Спустя некоторое время с князем опять вышла нескладуха. Он ездил по окрестностям Владимира – Лакинск, Колуново, Ковров, а вернулся – и что увидал? Между двумя древними соборами какой-то купчишка навез несколько телег с бревнами, уже был вырыт фундамент – задумал в таком месте строить себе дом! Князь был взбешен: в самом центре, на самом дорогом и памятном месте соорудить какую-то халупу! «Да кто тебе позволил, дурень ты стоеросовый!» – кричал Долгорукий. Купец разводил руками, мол, места много пустует, вот я и… Вы напрасно на меня кричите, ваше сиятельство… «Ах так, еще спорить?» – и князь изо всех сил огрел его тростью, которую всегда имел при себе. Площадь удалось отстоять, сохранить в полной красе.

Шел четвертый год его губернаторства. Дела шли, хоть и не так ходко, как бы хотелось, но дело продвигалось. Ранее тут были только церковно-приходские школы – теперь Долгорукий строил и светские, народные школы и реальное училище для тех, в ком имеются технические способности. Однако мост через Клязьму опять был снесен, и переправлялись на тот берег на плотах да лодках.

Свой дом? Князь жил в деревянном доме. Здешний предводитель дворянства, человек видный, по фамилии Безобразов, и даже дочь-красавица с той же фамилией, уговаривал строить себе солидный, каменный дом в два этажа. Но Ивана Михайловича что-то останавливало, и обитал он все в том же одноэтажном доме.

Однако зима на другой год так ударила, что князь задумался и решил было уже взяться за строительство, как вдруг пришла печальная весть из Москвы.

Долгоруков-Крымский. Весть была ужасная: умер Василий Михайлович Долгоруков-Крымский, дядя Ивана Михайловича. О горе, горе! Это был большой человек, можно сказать, великий. «Запрягать лошадей немедля!» – вскричал князь и помчался в Москву. Не фавориты Екатерины II, не Потемкин, а именно этот храбрейший воин был главным покорителем крымцев, героем штурма Перекопа и Очакова!

В 1771 году, еще до Потемкина, императрица назначила его командующим и направила на Крымский полуостров. «Василий Михайлович двинулся в глубину Крыма и обратил в бегство шестидесятитысячную турецкую армию. Хан Селим-Гирей бежал, а через две недели весь полуостров оказался во власти России. Через месяц Долгорукий заключил с крымцами „неразрывный союз“, навсегда отделивший Крым от Турции… Тогда-то к его фамилии было присоединено слово „Крымский“», – так писал историк XIX века князь Н. Романов в книге «Знаменитые россияне XVIII–XIX веков», а ординарцем у Крымского был молодой князь Иван.

Выйдя в отставку, полководец поселился в Москве, в Охотном ряду (кстати, дом его стал Дворянским собранием, а позднее Колонным залом). Герой войны с крымцами держал открытым свой дом, всякому там находилось место, он принимал просителей и не терпел крючкотворства, «творил суд по своему разумению».

Племяннику говаривал: «Я человек военный и в чернилах не опутан», – и, кажется, князь Иван унаследовал это его качество. На похоронах Крымского Иван рыдал. Конечно, говорил свое слово у гроба, проводя в последний путь героя на кладбище в Полуэктово, дождался и сорокового дня.

В книге «Капище моего сердца» Иван Михайлович оставил такие строки: «Князь жил по-русски, был хлебосол, щедрый человек. Москва о нем долго плакала, тужит и поныне при всяком сравнении с заступающими на его место».

Молодой Долгорукий оставался человеком чувствительным, порой даже сентиментальным. Он вытирал слезы, перебирая книги, которые оставил дядя, так что багажа на обратном пути во Владимир у губернатора прибавилось.

И вот уже кобыла «Анфиса Ивановна и пристяжные» молодки возвращаются назад. Подъезжая к своему деревянному дому, князь представлял, как выбежит навстречу обожаемая Евгения, однако она не встретила мужа – оказалось, что простудилась и захворала.

Огонь печи зовет к воспоминаньям… Выскочив из саней, князь Иван крикнул слугам, чтобы спешно вынимали книги из-под рогожи и складывали в сенях и чтоб все было в аккурате. Крепко обняв супругу, обцеловал милое лицо и уложил ее в постель. Сверху водрузил медвежью шкуру – охотником князь был заядлым (весь в деда Ивана Алексеевича), в Кускове частенько ходил на охоту с графом Шереметевым (старшим, разумеется), ну а на Владимирщине – тем паче.

Соскучившиеся супруги, конечно, проговорили чуть не всю ночь. Но к утру так захолодало, что, едва поднявшись, Долгорукий объявил: немедля строим дом каменный, и чтоб камин был, довольно мерзнуть!

Камин, камин! Он грел и в императорском доме в Петербурге, и в Москве на Мясницкой, и у Крымского героя. Князь грезил, как слева у камина будет греться его супруга, а справа стоять столик, свечи, перья и бумага. Не только письма, но и вирши будет там писать.

И уже через неделю созваны были столяры, слесари, каменщики. Чертеж центральной части дома, в два этажа, Долгорукий нарисовал сам, а вокруг – конюшня, каретный сарай, флигели деревянные: пусть слуги строят как хотят – это не его княжье дело.

Сам же он ездил и отбирал камни, кирпичи, торопил мужиков, даже приплачивал лишние пятаки. И все же… строительство дома затянулось до осени.

А пока вечерами располагался князь возле русской печки-голландки, устраивал кресло для Нины-Евгении – он называл жену этим именем в память об опере Паизиелло «Нанина, или Безумная от любви», в той роли она блистала не хуже шереметевского соловья – Паши Жемчуговой.

Для русской печки князь выбирал корявые поленья и часами наблюдал, как огонь их облизывает, подбирается тихо-тихо и – охватывает огнем несуразный корень… Князь предавался воспоминаниям, мечтал.

Как-то раз летом Нина-Евгения отправилась в Тверь к престарелой тетке, а он сидел возле огня, глядя на горящие поленья, и вспоминал то Василия Долгорукого-Крымского, то честнейшего князя Володимира. Однако чаще в пылающем корне виделся ему дед Иван Алексеевич – самый несчастный в их знаменитой династии… В память о казненном деде дали ему, тщедушному мальцу, имя Иван. Гадалка предрекла: «Слаб княжонок и по весу, и по росту, хил, однако шустрый, яко блоха. Не похоже, чтобы имел дух уныния. И авось искупит дедовы грехи».

А матушка обняла его, приголубила и сказала: «Забудь, Ванечка, про дурное гадание. Сам, своими силами перебарывай горести да напасти, авось и одолеешь. Главное: будь честен да правдив, и снимешь проклятие со своего деда».

Когда арестовали Долгоруких, обвиненных в заговоре против Бирона и Анны Иоанновны, а деда приговорили к четвертованию, семью лишили всего: и домов в Москве, и подмосковных имений.

А грехи у деда были таковы, кои никогда не прощаются верховной властью: он возненавидел Бирона и Анну Иоанновну, которые выслали все семейство в ледяные края, в Березов. Оказались они за тысячи верст от столицы, однако и туда проникла тайная канцелярия, был послан соглядатай. Дед не скрывал своих мыслей и говорил «вредительные слова» о власти, думал, никто в Петербурге не узнает. Ан нет, узнали тайные агенты, донесли… И лишились Долгорукие и жизни, и состояния.

…Догорало косматое, сучковатое чудовище, бормотали мелкие березовые сучья, успокоенные язычки пламени нежно долизывали головешки и говорили, говорили что-то очень важное. Но вот, встряхнувшись, огонь почуял новую пищу – и набросился на нее. Загорелись два сучка – словно воздетые вверх руки. Что это? Показался и лик, да, человеческий лик с уродливо измененным лицом!.. Неужели? Дед, распятый в день казни там, под Новгородом!.. Ему отрубили одну руку, другую… Страшная казнь!..

Копошатся догоревшие головешки. Лохматый пленник, похожий на деда, застыл под взглядом внука, смотрел с полным ужаса лицом из огненного чрева, изгибаясь от обжигающего огня как от ударов палача… «Спаси тебя, Господи, спаси моего несчастного деда», – шептал князь. Бедная вдова его Наталья Шереметева ушла в монастырь…

Князь бросился на колени, истово крестясь, прося прощения у Бога за деда. Нет, он это так не оставит! Он напишет если не стихами, то прозой о тех, кто так страдал, кто оставил вечный след в его сердце, и назовет – «Капище моего сердца». Не забыть ему Наталью Борисовну, верную спутницу деда! Какое у нее ласковое и строгое лицо, какое чистое и светлое!.. И черный строгий наряд там, в монастыре под Киевом… Они с отцом просили запечатлеть на бумаге повесть о ее жизни. Обещалась. И написала «Своеручные записки», да так честно, так славно! И языком почти современным. Не от нее ли, писательницы, передалось и ему желание водить гусиным пером по бумаге, философствовать?..

С молодых лет князь писал свои вирши, только никому не показывал, – вон они, полная тетрадь. И князь, склонившись к непотухшим еще поленьям, то бормотал вирши, то заносил в тетрадь:

…Шути с приятелем остро;

А при великолепных лицах

Кусай язык – и прячь перо…

Так полно ссориться, ребята,

И милости прошу ко мне!

Моя трапеза не богата,

Но правда чистая в вине.

Летит весна, придет Святая,

И солнца станет луч сиять…

Ко щастью взяв мечты дорогу,

Я благодарен Небесам!

– Мой дух принадлежит лишь Богу,

А сердце все – моим друзьям!!!

Свобода драгоценна!

Навек пребудь со мной!

С тобою жизнь блаженна,

В тебе души покой…

Надо было пошевелить кочергой поленья, они почти догорели, покрылись жемчужным пеплом, сквозь который виднелось алое. Стало сумрачно, страшновато. «Мой дух, – шептал князь, – принадлежит лишь Богу, а сердце – моим друзьям!»

А как же милая Евгенья-Нина? Где она, заждался уж…

Руки его машинально перебрали книги, привезенные из Москвы. Славно! Карамзин «Записки путешественника», «Бедная Лиза»… Державин Гаврила Романович… Хороши у него те строки про Снегиря – про кончину Суворова:

Что ты заводишь песню военну

Флейте подобно, милый снегирь?

С кем мы пойдем войной на гиенну?

Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?

Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?

Северны громы во гробе лежат…

Князь задремал, и тут же представился ему счастливый день с любимой Евгенией, и записал: «День тот напоминает мне неизъяснимые восторги любви и радости. День, который я мог назвать треблаженным в моей жизни, потому что я в сие число женился на бесподобной Евгении, которой обязан был счастием лучших лет моих!»

Тот дремотный сон был как предчувствие – утром явился слуга: – Ваше сиятельство, князь Иван Михайлович. Не извольте гневаться, вам письмо.

Это было письмо из Твери. Князь вскочил и с жадностью набросился на конверт так, что слуга попятился назад.

«Любезный друг мой, Иван Михайлович!

Ехали мы на извозчике с кладбища, и я просила высадить меня, чтоб передохнуть и постоять возле такого дерева, в точности такого, у которого ты меня поцеловал в первый раз. Только не знаю, как оно называется, заморское, с белыми цветами. Раньше ты меня по пьесе, по роли прикасался губами к щеке моей, а в тот раз обнял возле дерева с белыми цветами и так славно, сладко, так крепко поцеловал, что я и теперь помню это. И, как друга, обняла его ствол, а слезы так и навернулись… Сердце так желало беседовать с тобой! Я воображала, как ты веселишься в своем театре, а может быть, отправился к умнейшему графу, и там вы тайно заседаете, о чем-то говорите. Не ходил бы ты, Ванюша, к тем тайным людям… Еще я постояла так, глядя, как темная-претемная река несет свои воды, и выпустила из объятий то дерево (вроде оно каштан называется?).

Любезный друг Иван Михайлович, когда же мы дождемся главного часа в нашей жизни?

Остаюсь верная тебе – Смирная Евгения».

Князь прижал письмо к сердцу и, прыгая по комнате, перецеловал каждую строчку, и на глазах его блестели слезы.

Но потом опять присел к камину, предался литературно-философским размышлениям. Отчего Карамзин написал «Бедную Лизу»? Да оттого, что время стало чувствительнее, оказалось, что не только барышни, юноши умеют плакать, но и даже крестьянки. Не зря один умный человек XVIII век определил такими словами: «Столетье безумно и мудро».

«Захудалый князь». Мало того, что в Москве после ссылки Долгоруких называли «захудалыми князьями» из-за их бедности. Но и во Владимире однажды донеслись эти слова до Ивана Михайловича. Он не рассердился, не загоревал, а твердо и молча сказал себе: «Вы еще увидите, каков я на самом деле. И Шереметеву я нос утру. Он богат, а я – талант!» И стал с того дня взыскательнее и строже. Надобно теперь спешно устроить библиотеку. Как говорил Великий Петр? «Армия у нас есть, флот морской есть. Главное теперь – культура и образование».

Под горячую руку князю то попадался писарь безграмотный, то купчишка, который хотел дом свой возвести меж древними соборами, – теперь тот свозил бревна как раз к мечтаемой библиотеке. Ну и, конечно, понаписал бумагу на имя губернатора, а тот обнаружил прорву ошибок – и устроил целое представление. Писаря и купчишку выставил прилюдно и разразился, словно в театре, целой сатирической речью: «Ты что же, Семен! И ты, Пров Фомич, почто попусту тратите дорогую бумагу?! А вашим бумагам место где? В печке!.. А гусиные перья? Сколько переломали, испортили оперенья у благородной птицы! И желаете еще жить рядом с библиотекой! Да читал ли ты, Фомич, хоть одну книгу, кроме цифирной?..»

Поднялся гогот, шум. Однако купчик нашел какого-то заступника, и тот не только защищал Фомича, но тайно послал жалобу в Петербург. Ох уж эти соглядатаи, доносчики – те же, что во времена его деда! Они уже успели написать на него жалобу!

Долгорукий, страстно увлеченный библиотекой, уже через два-три месяца отстроил хранилище для любезных душе его книг. Он часто приговаривал: «Более всего люблю я читать и писать…» И ревностно следил за тем, как строится библиотека. Проверял стены, полки, окна, и однажды заметил, как плохо законопачена стена, устроил работнику нагоняй.

«Да что вы, ваше сиятельство, хорошо я толкал туда паклю. Не сердись, барин, авось не замерзнут твои книги». – «Да не только о книгах я пекусь, а о людях, которые сюда будут приходить! А ты – авось, авось!»

(С этим «авось» он так часто сталкивался, что, забегая вперед, сообщим два любопытных факта. Князь, сидя у камина, взялся за целую поэму [или иное что?] и назвал ее «Авось». А спустя годы Пушкин [да-да, Александр Сергеевич, в молодости ему довелось прочесть поэмку «Авось»] резюмировал: «Ежели бы князь не сочинил ее, я бы непременно взялся».)

Всем книгам, привезенным из Москвы, и тем, что уже были, нашлось место в библиотеке: французские и немецкие, русская азбука, учебники Магницкого и Смотрицкого, и даже нотные листы с музыкой Россини и Моцарта. Сам Долгорукий, обладавший абсолютным слухом, когда-то вместе с Бортнянским певал арии, и Мария Федоровна слушала его со вниманием. Во Владимире иной раз он певал в церковном хоре…

«Захудалый князь»? И все его сродники, сосланные Бироном на Север, лишенные собственности, усадеб и накоплений, – «захудалые люди»? О, нет!

Вспоминая о них, князь Иван Михайлович довольственно глядел на библиотеку, на подновленные улицы, оштукатуренные церкви, и на лице его вспыхивало горделивое и высокомерное выражение.

Разве дело только в деньгах? Внук Ивана Алексеевича и Натальи Борисовны сам, своей головой и силами поднялся наверх, до Гатчины и малого двора, был директором императорских театров, артистом и т. д. Он и теперь бывает в близких местностях, непременно заглядывает в местные театры.

А потом возвращается к своей ненаглядной Евгении-Нине, они садятся у камина и распевают дуэтом арии и русские песни. Да, их двухэтажный каменный дом с великолепным камином стоит и красуется над рекой Клязьмой, и живут в нем любовь, поэзия, музыка и мечты:

Без затей, в простом обряде,

Дома с Ниной жить мне – рай;

С нею в поле иль во граде

Мне любезен всякий край.

С ней убожества не знаю;

Всё по мне и всё на нрав.

Нина тут – я не скучаю;

Нины нет – и нет забав!

Мы участье принимаем

С нею равное во всем;

В черный день не унываем,

В красный пляшем и поем.

Чужой доле не ревнуем.

И, природы чтя предел,

На богов не негодуем,

Что не знатен наш удел.

Мало того, что князь деятелен, что мост через Клязьму цел, что Золотые ворота блестят, привечая гостей, что дом его – украшение города, тепло для обитателей. «Захудалый князь» почти всегда весел. И в друзьях его – не только предводитель дворянства, его дочь, не только «отцы города», но и простые люди. К примеру, с добрым дачным соседом они посиживают летними вечерами у камина, философствуют, читают стихи.

Есть у князя богатый родственник – граф Николай Петрович Шереметев, но не своими силами, а везеньем он всего добился (отец женился на богатой и единственной наследнице князя Черкасского). Полюбились друг другу граф и актриса Жемчугова, только где же радость? Озабочен он вечно богатством, а как захворала актриса – впал в меланхолию, слег. Говорят, уже угасает… Читал ли он, граф, вирши Долгорукого (князя?), хотя бы те, что посвятил он любимому Кускову?

Земли лоскутик драгоценный

– Кусково! Милый уголок,

Эдема сколок сокращенный,

В котором самый тяжкий рок

В воскресный день позабывался

И всякий чем-нибудь пленялся!..

Князь все еще губернаторствовал во Владимире, когда до него дошел слух о кончине графа Николая Шереметева, с которым они несколько враждовали. Однако, узнав о его смерти, князь пригорюнился – ну-ка потерять любимую Жемчужину, Соловушку, и самому последовать за ней!.. И еще написал несколько строк:

Театр волшебный подломился,

Хохлы в нем опер не дают,

Парашин голос прекратился,

Князья в ладоши ей не бьют,

– Умолкли нежной груди звуки,

И Крез-меньшой скончался в скуке.

О, время, лютый враг всего!

Щадить не любит никого…

Две дуэли

(Как они изложены графом С. Д. Шереметевым в журнале «Старина и новизна»)

Во времена Пушкина на сценах блистала балерина Авдотья Истомина. Она пользовалась неизменной любовью публики и сводила с ума молодежь, в особенности офицеров. В числе поклонников Истоминой находился некоторое время даже Пушкин, который воспел ее талант в «Евгении Онегине»:

Театр уж полон; ложи блещут;

Партер и кресла, все кипит;

В райке нетерпеливо плещут,

И, взвившись, занавес шумит.

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена,

Стоит Истомина; она,

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

И вдруг прыжок, и вдруг летит,

Летит, как пух из уст Эола;

То стан совьет, то разовьет

И быстрой ножкой ножку бьет.

Истомина отличалась необыкновенной грациозностью, легкостью, быстротой в движениях, силой в ногах и держала себя на сцене уверенно. Красивая, стройная, среднего роста брюнетка с черными огненными глазами, прикрытыми длинными ресницами; страстная, увлекающаяся, она легко поддавалась вспышкам любви. Имела множество обожателей и послужила причиной нескольких поединков. Один из этих поединков кончился весьма печально.

В журнале «Русская старина» (1874 г.) об этом рассказывается следующим образом:

«В 1817 году Грибоедов жил в Петербурге на одной квартире со своим добрым приятелем графом Александром Петровичем Завадовским. С него автор „Горя от ума“ списал князя Григория:

Чудак единственный! Нас со смеху морит!

Век с англичанами, вся английская складка…

Завадовский ухаживал за знаменитой танцовщицей Истоминой, счастливым обожателем которой был и молодой кавалергард Василий Васильевич Шереметев. Грибоедов был знаком с Истоминой, часто встречал ее у князя Шаховского, бывал у нее в доме, любил ее за талант, но не принадлежал к числу ее поклонников. Как-то вздумалось ему пригласить ее к себе после спектакля на чай. Истомина согласилась, но, опасаясь возбудить подозрение в ревнивом Шереметеве, предложила Грибоедову подождать ее у Гостиного двора, обещая подъехать в казенной театральной карете. Все было исполнено согласно ее желанию: из кареты она пересела в сани Грибоедова и поехала к нему. Шереметев, однако, следил за ними; он видел, как Грибоедов и Истомина доехали до квартиры Завадовского.

Приятель Шереметева, уланский штаб-ротмистр Якубович, записной театрал, шалун и забияка, посоветовал ему вызвать на дуэль Грибоедова, обещая, в свою очередь, стреляться с Завадовским. Шереметев вызвал Грибоедова; последний, не отказываясь от дуэли, предложил только поменяться местами, т. е. чтобы ему, Грибоедову, стреляться с Якубовичем, а Завадовскому с Шереметевым. Эта двойная дуэль состоялась, и при самых суровых условиях. Противники должны были сходиться на шесть шагов при барьере в восемнадцать. Первая очередь была предоставлена Завадовскому и Шереметеву. Шереметев выстрелил, и пуля оторвала край воротника у сюртука Завадовского. „Ah! il en voulait a ma vie… a la barrier!“ – произнес тот („А! так он хотел убить меня… к барьеру!“). Секунданты, предвидя кровавую развязку, стали их уговаривать, но… Шереметев упал; пуля прошла ему через живот и засела в левом боку. Якубович извинился перед Грибоедовым, предложив ему отсрочить дуэль до благоприятного времени… (Она состоится в Тифлисе осенью следующего года.)

После трехдневных страданий Шереметев умер. Отец его просил императора Александра Павловича не подвергать участников дуэли взысканию. Государь принял во внимание его просьбу, и виновные подверглись, относительно говоря, весьма легкому наказанию: граф Завадовский был выслан за границу, Якубович из лейб-уланов переведен на Кавказ в драгунский полк; Грибоедов не подвергся даже выговору. Однако ему нелегко было примириться с собственной совестью. Он писал другу С. Бегичеву в Москву, что на него напала ужасная тоска, что он беспрестанно видит перед собой раненного Шереметева, что, наконец, пребывание в Петербурге сделалось для него невыносимо. Знакомый с Грибоедовым Мазарович, тогда поверенный России в делах Персии, предложил Грибоедову, служившему при Иностранной коллегии, ехать с собою в качестве секретаря посольства. Грибоедов принял это предложение и 30 августа 1818 года выехал из Петербурга.

Прибыв в Тифлис, Грибоедов встретил Якубовича, с которым и поспешил кончить отсроченные счеты. Они стрелялись: Грибоедов дал промах, а Якубович прострелил ему ладонь левой руки, вследствие чего у Грибоедова свело мизинец. (Это увечье через одиннадцать лет помогло узнать труп Грибоедова в груде прочих, изрубленных тегеранской чернью.)»

Такова версия «Русской Старины».

К этому надо добавить о роли близкой родственницы Василия Шереметева, его тетки, Елены Сергеевны, которая находилась в московском Рождественском монастыре. Она обратилась к князю Голицыну с таким письмом:

«Небезызвестно вашему сиятельству несчастное приключение с сыном брата моего Василия Сергеевича, которое их сильно поразило; от матери скрыли настоящую причину его кончины; я знаю, сколь они всегда желали видеть хотя одну старшую свою дочь Наталью фрейлиною; беру смелость и убедительно прошу Ваше сиятельство попросить у государя императора сию великую для нас милость и облегчить несколько их горестное положение».

Что касается главной виновницы этой дуэли Истоминой, то она кончила свои любовные похождения просто: стала женой актера Экунина.

Надежда Николаевна Шереметева (1775–1850)

Еще одна полузабытая фигура. И еще один роковой год – 1825

В прекрасном кинофильме «Звезда пленительного счастья» зрителям предстали декабристы в романтическом свете, трогательны и судьбы декабристских жен. Однако движение, вылившееся в события на Сенатской площади, было гораздо драматичнее и вовлекло в опасную орбиту множество современников, и судьбы те оказались в высшей степени печальными, а характеры героев – страстными.

В числе их оказалась и Надежда Николаевна Шереметева, вольно или невольно вовлеченная в дела декабристов. Это была поразительно яркая, сильная личность. Происхождением своим она обязана двум фамилиям – Тютчевых и Толстых…

Детство она проводила в Овстуге в тютчевской усадьбе, а потом вышла замуж за Василия Петровича Шереметева (колонновожатого) и поселилась близ Рузы, в шереметевской усадьбе.

Имение называлось Покровское, и ранее им владели Лопухины.

Дома Шереметевых (где бы они ни располагались) были всегда гостеприимны, двери широко открыты, и там, бывало, живало по нескольку поколений.

В. В. Мусин-Пушкин, вступивший в родство с Шереметевыми, так вспоминает жизнь в Покровском: «Это Мекка и Медина для нас, сородичей… Покровское было для меня не только местом, а символом семьи, синтезом счастья и святыней духа».

Чудный заливной луг, крутая гора с тремя покатыми уклонами, спуск к реке, зеркало вод, захватывающий дух вид с балкона – какая спокойная красота!.. Дом с голландскими печами, библиотека, в которой насчитывалось 10–12 тысяч книг, вечерами звучащая музыка и – атмосфера любви, женственности и доброты… Многое шло от бабушки. Никто никогда не слыхал от нее «кислого слова», она вела «целое племя на шелковых вожжах», никакого давления, но – во всем нравственная дисциплина. Говорили: «маменька желает», «бабушка сказала» – и никому не приходило в голову не повиноваться, не исполнить, огорчать ее. Говорили, что такое было лишь в этой единственной семье.

Что из себя представляла Надежда Николаевна, поселившаяся в имении Покровском? Это была весьма своеобразная дама. Современники называли ее «юная Наденька», она не переставала удивлять их молодыми порывами вплоть до глубокой старости. Даже в преклонном возрасте ее видели разъезжающей по Москве в дрожках старого образца (так называемая «гитара»). Картавящая, как большинство Тютчевых, она и выражалась своеобразно. Набожная, не пропускавшая ни одного церковного ритуала, она, например, вместо того, чтобы сказать, что была за день на трех обеднях, говорила: «Я сегодня тьи обедни схватия!»

Однако в 1816 году случилось несчастье: муж ее Василий Петрович, немало сделавший для благоустройства края, погиб в дорожном происшествии – и «Наденька» осталась одна с детьми. Еле пережив гибель мужа, она ни на час не оставляла заботами двух дочерей, сына Алексея, а также мальчика по имени Феденька Тютчев – летом он тоже жил в Покровском.

Дети росли, и главной заботой Надежды Николаевны стало найти подходящих мужей дочерям и женить сына. Она не допускала мысли, что они сами выберут свою судьбу.

Имение было просторное, места много, и через некоторое время в нем поселились новые лица. Вот тут-то все и началось. Поселился в Покровском образованный человек по фамилии Раич, он учился в университете, был человеком передовых идей, дружил с некоторыми офицерами, побывавшими после 1812 года в Париже и усвоившими европейские свободы.

А в скором времени появился Иван Якушкин, имевший прямое отношение к заговорщикам. Иван Дмитриевич Якушкин сразу очаровал хозяйку имения, она чуть ли не влюбилась в него, в его задумчивость и молчаливость, в некое беспокойство души. Оказалось, что герой был тайно влюблен в княжну Щербатову. И Шереметева сочла, что может его развеять, отвлечь. Она стала душой компании. Мало того: задумала женить его на своей дочери, 16-летней Настеньке. Конечно, он много старше, но зато будет здесь, в доме, на глазах деятельной Наденьки.

Что касается сына, то… Василий Петрович Шереметев был белокурый, с яркими синими глазами, а сын Алексей уродился смуглым, как азиат, с карими выразительными глазами, был очень резвым мальчиком. Повзрослев, остепенившись, занялся хозяйством, и в доме его воцарились почти патриархальные нравы. Он опекал крестьян и вел себя с ними как с равными.

Алексея Шереметева знал Пушкин, бывал в его доме на Поварской и даже посвятил ему «Братьев-разбойников», а позднее – стихотворение про его агрономические увлечения.

После гибели отца Алексей стал хозяином усадьбы, но… на лице его часто появлялись озабоченность. Отчего? Его ценили за разнообразие увлечений, за склад ума. Однако, несмотря на семейную жизнь и мирный характер жены Екатерины, он снова и снова впадал в уныние. Стояла ли за этим некая семейная тайна? Или то была мечтательная грусть – родовая черта Шереметевых?..

Жена Алексея с трудом воспринимала характер сестры мужа Анастасии Васильевны. Та была баловнем семьи: порывистая, неровная, красивая, но красоты беспокойной; остроумная, насмешливая, полная противоречий, всегда любящая кружить головы, наслаждаясь успехом и нередко смеясь над своими жертвами, Анастасия Васильевна со своими лучистыми, загадочными глазами пленяла, и сбивала, и смущала всякого (так писал Сергей Дмитриевич). И сестры, и жена сына – все были хороши, но лицо Екатерины, в отличие от Настеньки, напоминало лик мадонны, и между молодыми женщинами то и дело разыгрывалась ревность.

По вечерам хозяева и гости гуляли по берегам Рузы, озера, образованного подле запруды и названного «Озерны», плавали на лодках, музицировали. Пели под музыку Булахова. В Покровском, можно сказать, у детей Петра Булахова развились музыкальные способности, и они стали композиторами.

Иван Якушкин – еще одно свидетельство бурных страстей того времени. Не находя ответного чувства у Щербатовой, он примкнул к молодому движению. Он был так влюблен, что, не получив отзвука любви, решил покончить жизнь самоубийством.

Вот что пишут историки.

Щербатова послала ему письмо: «Живите, Якушкин!.. Имейте спокойствие…» Якушкин откликнулся: «Неужели мне суждено быть виновником одних только Ваших беспокойств, между тем как я отдал бы жизнь свою за минуту Вашего покоя!.. Вы повелеваете, чтобы я продолжал влачить свое существование; Ваша воля будет исполнена. Я буду жить и даже по возможности без жалоб. Только бы Вы смогли быть спокойны и счастливы».

Наталья Щербатова предпочла другого «цареубийцу» – князя Шаховского, в котором находила «много ума, возвышенную душу, превосходное сердце». В 1819 году она стала его женой, в 1820 году родила сына Дмитрия. Князь Шаховской, некогда готовый «посягнуть на жизнь государя», отошел от тайного общества, вышел в отставку, чтобы заняться хозяйством…

2 марта 1826 года отставной майор Федор Шаховской, один из учредителей Союза Спасения и Благоденствия, добровольно явился к нижегородскому губернатору, узнав о том, что следственная комиссия разыскивает его. Судьба Натальи Щербатовой оказалась не менее трагичной, чем судьба Якушкина. Отправленный в ссылку, Федор Шаховской сошел с ума. Наталья Дмитриевна добивалась его перевода в отдаленное имение. Император в конце концов разрешил перевезти больного в Суздаль, в Спасо-Евфимиев монастырь, а жене поселиться неподалеку. Здесь Наталья Дмитриевна схоронила мужа через два месяца после приезда…

Что касается Якушкина, то он под давлением «юной Наденьки» женился на Анастасии Шереметевой, не испытывая бурных чувств. Может быть, значительная разница в возрасте, а может быть – и прежняя роковая любовь лежала между ними…

Но свадьба состоялась, как задумала Надежда Николаевна.

Надо сказать, что она была незаурядным человеком, умным и начитанным. Ее считали «духовной матерью» позднего Гоголя, другом Чаадаева…

В присутствии молодых людей, будущих декабристов, Надежда Николаевна молодела, она обожала умных людей. Все подробности жизни в Покровском знал Сергей Дмитриевич Шереметев. Спокойно и внимательно изучив их, он писал потом:

«Характера Надежда Николаевна была страстного и необузданного. Тютчевская кровь в ней сказалась. Умная, живая, с неукротимыми порывами, ревнивая и притом горячего, пламенного сердца, но властная и не любящая преград, она была личность в высшей степени привлекательная и интересная. Стоя во главе семьи, хозяйка Покровского, окруженная своими детьми, она сделалась средоточием многосложных сношений, имевших чистые и ближайшие соприкосновения с известным движением, закончившимся 14 декабря 1825 года.

Надежда Николаевна вела неутомимую переписку – в те времена это не было редкостью.

В 1825 году, когда начались аресты декабристов, и зять Надежды Николаевны Шереметевой, Иван Дмитриевич Якушкин, уже был схвачен, то, ввиду ее знакомства, переписки и связей с другими декабристами, можно было опасаться за последствия. Центром и сборным местом друзей было с. Покровское. В решительную минуту Надежда Николаевна не потерялась. Она вызвала к себе в Москву из Покровского Якова Игнатьевича Соловьева. Немедленно отправила его с точным поручением в Покровское, указала ему на комнату в доме, в неизвестном месте, велела ему поднять половицу, под которою сохранялась секретная переписка и многие другие бумаги, и велела тотчас же все эти бумаги предать сожжению. В самое ненастное глухое время Соловьев отправился в Покровское и в точности привел в исполнение приказание Надежды Николаевны.

Она взяла с него обещание – никому не говорить об этом, и он сдержал его. Только незадолго до кончины, в Покровском, он открыл эту тайну детям Алексея Васильевича Шереметева».

Воспоминания Сергея Дмитриевича Шереметева (можно сказать, нашего главного героя) поразительны, и мы еще вернемся к ним, раскрывая его биографию. Он писал выразительно, спокойно, образно и с чувством. Видимо, очень любил Покровское. Кроме темы декабристов, там встречаются такие ценные подробности о быте XIX века, что невозможно их опустить. Вот, например, о языке:

«Вообще дети Шереметевы говорили нараспев, картавили и тянули слова, это была семейная особенность. Картавили и другие члены семьи по-Алмазовски, и по-Тютчевски. В доме Покровском царила какая-то своеобразная и милая беспорядочность и случайность среди определенного строя и склада жизни. Удивительный бывал здесь и непередаваемый русский отпечаток – коренной, бытовой, наследственный, – отзывавшийся чем-то особенно отдаленным и в то же время родным и близким. Прелесть этого отпечатка не поддается передаче, но те, кто застал хотя бы кончик этого отошедшего строя, те поймут и то освещение, которое передавалось здесь всему, со всеми оттенками того, что можно только прочувствовать раз в жизни…»

…Однако – чем закончились злоключения Н. Н. Шереметевой? После того, как были уничтожены опасные бумаги, она появилась в московском особняке Тютчевых в Армянском переулке. Увы! – там уже знали, что «тетка» замешана в тайных делах (а Ф. И. Тютчев служил в Иностранной коллегии), – и ей пришлось покинуть тот дом.

Поселилась она, конечно, в Шереметевском наугольном доме на Воздвиженке, давнем прибежище Шереметевых (там всем находилось место).

Шли годы, но Надежда Николаевна сохраняла верность бывшим друзьям. Она, конечно, не отпустила дочь в ссылку за Якушкиным, однако – обещала ему не ослаблять внимания к воспитанию их детей (Анастасия скончалась раньше ее). До конца жизни она учила, наставляла, и в конце концов сыновья стали верными продолжателями смелых мыслей их отца. Письма сыновей были опубликованы в «Колоколе» Герцена.

Надежда Николаевна жила долго, лишь немного не дождалась возвращения из ссылки Ивана Дмитриевича Якушкина. О смерти ее в 1850 году сохранились воспоминания Смирновой-Россет. Там были такие строки.

11 мая 1850 году от ее дома на Воздвиженке до Арбата, где жил Гоголь, десять минут ходу, однако она взяла дрожки и поехала. Гоголя она не застала, вернулась и… чуть ли не в тот же час скоропостижно скончалась.

Смирнова-Россет написала: «Гоголь пришел ко мне утром и был очень встревожен. „Что с вами?“ – „Надежда Николаевна умерла, вы знаете, как мы с ней дружно жили… Душа в душу. В последние два года на нее нашло искушение: она боялась смерти. Сегодня она приехала, как всегда, на своих дрожках и спросила, дома ли я… "Скажите Николаю Васильевичу, что я приезжала с ним проститься"“.

Якушкина она так и не дождалась (вернулся из ссылки еще в 1855 г.)».

А ведь перед восстанием грозил застрелить императора. У Пушкина есть такие строки: «Меланхолический Якушкин, казалось, молча обнажал цареубийственный кинжал…» Говорили, что в мучениях своей несчастной любви он возненавидел жизнь…

Такова одна из печальных историй, случившихся в роковом 1825 году…

Часть пятая

«Не гнуть ни помыслов, ни совести, ни шеи»

Сергей Дмитриевич Шереметев (1844–1918)

1. Об отце

Граф Сергей Дмитриевич (в дальнейшем будем именовать его так, как он сам хотел, – Г.С.Ш.) ясным, чистым языком написал воспоминания об отце – Дмитрии Николаевиче, единственном наследнике рода, ценой жизни которого стала смерть его матери Прасковьи Ивановны и вечная печаль ее супруга графа Николая Петровича.

Всего шесть лет после Соловушки жил граф и – свято выполнял ее заветы, поручения: строил дворец на Садовом кольце, создал лечебницу для больных, прибежище для раненых и одиноких, а еще – выдавал свадебные подарки бесприданницам – все, как завещала она. И верил, что они встретятся в ином мире. А еще писал Завещание сыну.

Дмитрий Николаевич, как и вся фамилия, помнил наказ великого Петра – заниматься культурой, возрождать искусства, растить русских музыкантов и артистов.

Именно при графе Дмитрии Кипренский был послан в Италию для совершенствования в живописи и в Фонтанном доме писал знаменитый портрет Пушкина.

На стенах шереметевских дворцов были изображения бога искусств Аполлона. Однако изучавшие древнегреческую историю знали, что бог этот был весьма противоречив, а в судьбах служителей искусства часто проявлялись черты далеко не лучшие. Не оттого ли о графе Дмитрии Николаевиче писали без достаточного уважения. На наш взгляд это несправедливо – и потому воздадим ему должное, подробнее взглянем на его судьбу.

Юность его была подобна юности будущих героев Толстого, кавалергардов, способных на шалости и капризы. Родственники даже писали о нем «в сумнениях». Однако после 1825 года он очень изменился.

«Молодость свою он провел среди шумных гвардейцев, кавалергардов, – пишет Г.С.Ш., – был поклонником балерины Истоминой, товарищи долго удерживали его от женитьбы. Единственный и богатый наследник, завидный жених, красивый и статный, он пришелся по вкусу дочери Александра I. Царь уже склонялся к этой женитьбе, но граф не желал и слышать о подобной комбинации и решительно уклонился». Тут же «нашелся А. П. Шувалов, который оказался гораздо покладистее».

Многие упрекали графа в уклончивом нраве, однако что было делать человеку, положением своим поставленному на службу царю и в то же время состоявшему в родстве с будущими декабристами?

Заговор уже «тлел и укоренялся, участники его носили особые железные кольца; такое же кольцо появилось у Дмитрия, но тут в дело вмешался некий Simoni (воспитатель, учитель его) и «сердечным словом уберег отца от пропасти».

14 декабря 1825 года молодой граф должен был ехать к Сенату на подавление восстания. Он отправился на площадь, где нашел свой полк. По Гороховой двигалась толпа. Была сильная гололедица, и лошади скользили и падали… Дали залп, и площадь дрогнула. На глазах Шереметева оторвало руку конногвардейцу барону Велио. Дмитрий Николаевич узнал, что среди восставших немало его родственников, и, не желая участвовать в кровопролитии, стал жаловаться, что болен, а лошадь падает, и повернул назад, к себе на Фонтанку… Однако впечатление того дня осталось в его памяти навсегда. Новое царствование обагрилось кровью, начался суд над декабристами. Пятеро были казнены, сотни осуждены и сосланы на каторгу в Сибирь.

По всей вероятности, с того дня Дмитрий Николаевич стал избегать и царского благоволения, и царской опалы.

Это определило все дальнейшее его поведение. Служил он лениво, без рьяности, подчинялся с равнодушием и все более отходил от царского двора.

Николай I поначалу приблизил графа к себе, сделал флигель-адъютантом и уже благосклонно поглядывал на его жену Анну Сергеевну, поднимал тосты «за флигель-адъютантшу». Однако затем произошло охлаждение. Последовали какие-то действия III отделения – прошел ложный слух – граф отказался от придворной карьеры – и последовала отставка, разрыв с двором. Во времена Николая I такой поступок казался чудовищным.

Дмитрий Николаевич в быту был прост. Никогда не заходил в магазины и ничего не покупал для своего удовольствия. Никакой потребности в роскоши у него не было. Но – любил, чтобы, если гости – так чтоб прием на высшем уровне, чтоб все шло без запинок. Удовольствием для него было помогать нуждающимся втайне…

Сам граф был необыкновенно чуток ко всякому проявлению сочувствия и расположения. Простота в общении и всего более ласковый привет привлекали его в других. Самонадеянность же коробила, а заносчивости он не выносил. Но когда видел искреннее участие, готов был привязаться к человеку горячо и надолго…

Молодой граф был необыкновенно вспыльчив. Нередко этим пользовались, нарочно доводили его до раздражения, чтобы потом ему стало жаль своей горячности, и тогда можно было добиться всего как нельзя проще… Уволить кого-либо было для него сущей бедой.

Он был смешлив, когда подмечал что-либо забавное в человеке или обстоятельствах, очень хорошо передавал иной разговор или происшествие, представляя его в лицах. Но бывали дни, когда на него находила беспричинная тоска и грусть. Он был мнителен, нередко придавал значение случайностям, пылкое воображение его преувеличивало действительность, и он томился мыслями своими, не находя покоя. Зато когда объяснялось недоразумение, он быстро веселел и делался счастливым и довольным…

«Моего отца, – писал С.Д., – многие не понимали, иные считали неискренним, но есть глубокая разница между этим понятием и гибкостью уклончивого ума, с которым вполне совместимы правдивость и искренность убеждений. Убеждениям своим он не изменял никогда…

Часто упрекали его в стремлении отдалиться. Он действительно избегал знакомств и встреч, особенно в последние годы. Отчасти это объясняется тем, что ему трудно было даже показываться на улице. В Москве его стерегли на разных перекрестках, следили за его прогулками и набрасывались на него с различными просьбами и вымогательствами».

«Что касается любви к музыке, – пишет Г.С.Ш., – то она была у отца наследственная… Музыкальный слух отца был необычайно чуток, звуки голоса его проникнуты были глубоким чувством и способны задеть за живое. В доме всегда был хор, созданный еще Николаем Петровичем и управляемый тогда (хоровым регентом. – А.А.) Дегтяревым (другом (знаменитого духовного композитора. – А.А.) Бортнянского).

Исстари (в Москве и Петербурге. – А.А.) давались особые духовные концерты, и шереметевские певчие славились как непревзойденные исполнители духовной музыки. Все иностранцы, бывавшие в столице, слушали этот хор. И у многих тогда восторженно бились сердца и порой даже пробегали мурашки по коже!..

В молодости отец певал в обществе. Ему особенно удавалось пение дуэта Варламова „Пловцы“. В шереметевском имении Покровское положила начало музыкальному образованию и семья Булаховых. Уроженцы Покровского, они были участниками оркестра, хора, а впоследствии прославились как композиторы и певцы. Последний из Булаховых, Петр Иванович, окончил жизнь свою в Кускове в конце 70-х годов.

А крепостной мальчик по имени Гаврила из вотчинного села Шереметевых Борисовки, когда вырос, сыграл выдающуюся роль в развитии русской музыкальной культуры. Наделенный прекрасным слухом, Г. Ломакин пел в шереметевской капелле: он был лишь семью годами младше графа, и они были дружны. Г. М. Ломакин стал педагогом и композитором, проявил даровитость в организации бесплатных музыкальных занятий. Д. Н. Шереметев снабжал его деньгами, и благодаря их союзу в России основалась бесплатная музыкальная школа. Однако позднее музыкальные взгляды их разошлись; Шереметев в неприкосновенности сохранял традиции своего хора. Обнаружились и воспоминания о дружбе графа с Отто Ивановичем Клодтом (Клодт О. И., фон Юргенсбург, художник, барон. – А.А.), он не раз бывал в шереметевском имении в Покровском, возле Рузы, и не раз скакали они на конях по заливным лугам…»

2. Об имени «Дмитрий» (по материалам М. Ковалевой)

И все-таки Дмитрия Николаевича многие называли странным человеком. Сергей Михайлович Голицын однажды сказал: все Шереметевы занимали высокие посты, славились, да только один граф Дмитрий был неудачником. И ему почему-то дали имя, которого прежде не было у Шереметевых. Из поколения в поколение передаются одни и те же имена. В роду Шереметевых за 700 с лишним лет чаще всего встречаются Иваны, Василии, Петры и Борисы. В начале XIX века впервые появился Дмитрий. Тут есть своя история…

В декабре 1651 года в местечке Макарово в сорока верстах от Киева родился мальчик, крещеный Даниилом, будущий святитель Дмитрий Ростовский. В апреле 1653 года в Киеве родился мальчик, крещеный Борисом, будущий первый российский граф, первый генерал-фельдмаршал, первый православный кавалер мальтийского ордена – Борис Шереметев.

А дальше можно только удивляться тому, как много общего в их судьбах…

Киевско-Могилянская академия… Пришедшая во второй половине XVII века к «последнему оскудению», она устояла во многом благодаря киевскому воеводе Петру Борисовичу Шереметеву, отцу будущего фельдмаршала. Полный курс обучения в Академии составлял 11 лет, но и двух-трех лет было достаточно, чтобы заложить прочный фундамент для будущего служения. У Бориса оно началось в 1667 году в качестве рынды у трона царя Алексея Михайловича; у Даниила – в 1668 году, когда игумен Киевского Кирилловского монастыря Мелетий Дзик совершает над ним обряд пострижения, нарекая его при этом Димитрием, а в 1669 году он уже иеродьякон.

Сын киевского воеводы оказался «рожденным к военным подвигам»; посвященный же в сан иеромонаха Димитрий уже в двадцать четыре года приобрел известность как искусный проповедник. Слава о его проповедях распространяется по Украине и Литве.

В 1684 году, когда Димитрий пребывает в Киево-Печерской Лавре, он получает «послушание писать жития святых». Следствием этого явились два десятилетия непрерывной работы, требовавшей величайшего напряжения духа и ума.

А что же Борис Шереметев? В 1695 году отдельной книжкой на польском языке вышел панегирик, посвященный «ясновельможному его милости пану Борису Петровичу», книга была посвящена победам над татарами.

О том, что Борис Петрович легко воспринимал западные веяния, говорит его быстрое (и безболезненное) переоблачение в европейскую одежду. И бритье бороды… Многие продолжали считать, что, обрившись, они утрачивают лик Божий и лишаются всякой надежды на спасение, Димитрий написал рассуждение «Об образе Божии и подобии в человеце».

Кстати, у них были не только схожие жизненные обстоятельства, но и «мелкие неприятности». Шереметева обвиняли в «западничестве». Не избежал этих обвинений и будущий святитель. С осуждением поговаривали, что молится он «по-католически», лежа ничком на полу и раскинув крестом руки.

Первый победитель шведов – и один из известнейших деятелей русской православной церкви… Непростое время ставило перед ними и сложные нравственные задачи. Каждый по-своему решает проблему выбора. Соглашаться ли с указом императора о разглашении тайны исповеди в интересах государства или следовать Божьему установлению о сохранении тайны? Ставить ли свою подпись под смертным приговором царевичу Алексею или отказаться от этого? Следование христианскому учению дает особую душевную зоркость. Митрополит ростовский и фельдмаршал обладали ею вполне. Так фельдмаршал это качество – почитание святителя – передал потомкам. Граф С. Д. Шереметев напишет: «Велико утешение чувствовать и сознавать себя… живым… выразителем векового мировоззрения… которое дошло к нам путем наших родителей. Полученное в полной неприкосновенности, оно неизменно переходит и к дальнейшему поколению и передается дальше… И так до конца сего преходящего мира…»

Почитание святителя Димитрия Ростовского стало потомственным в роду Шереметевых. В его трудах они черпали нравственную силу. Его дела и поступки были для них примером.

Димитрия Ростовского можно назвать одним из первых отечественных драматургов. Написанная им «Комедия на Рождество» (он был автором и текста, и музыки) проникнута верой в мир, добро и справедливость. А сколько раз подобные идеи находили отражение в пьесах, увидевших свет на подмостках знаменитого шереметевского театра. Вот почему его звезда, Прасковья Жемчугова, ставши графиней Шереметевой, назовет Димитрием своего единственного сына. Граф Николай Шереметев, человек, близкий императору Павлу I, разделял его увлечение историей рыцарских орденов. Читал он об этом и в трудах Святителя: «И как в книге начальные письмена бывают киноварные, так и в отечестве Христианского царства стоят в начале Рыцари против супостатов, защищающие христианское отечество от варварских нападений, стоят, как бы киноварью окрашенные, кровью своей обагренные…» Именно Николай Шереметев выделил значительную денежную сумму на постройку храма Святителя Димитрия в Спасо-Иаковлевском монастыре Ростова Великого. Работы начались летом 1795 года и завершились в 1801 году.

Влияние личности и трудов Святителя Димитрия выразилось и в издательской деятельности графа. В 1804–1808 гг. он издает книгу Аббата Роассара «Утешение христианина или побудительные причины к упованию на Бога в различных обстоятельствах».

Граф Димитрий Шереметев был «щедр и нищелюбив»; много жертвовал на организацию учебных заведений. В этом примером ему был святитель Димитрий, который считал «обучение и воспитание наиболее действенным средством для искоренения недостатков». Он открыл в Ростове первое духовное училище при архиерейском доме. Обучение было бесплатным; неимущим выдавали стипендию.

Своего старшего сына назовет Димитрием и граф Сергей Шереметев. Именно ему, историку, исследователю, общественному деятелю были близки исторические труды митрополита Ростовского, и среди них «Летопись ростовских архиереев» – произведение, и сегодня представляющее интерес для изучающих Смутное время.

Шереметевы были верными слугами Отечеству и Престолу, но считали своим долгом «истину царям с улыбкой говорить». Что, как не пример Святителя Димитрия, двигало ими? В «Слове и молитве в неделю четвертую по Святом Духе» он писал: «Молчать боязно…, а говорить об этом больно, ибо кто не поболит сердцем, слыша, что сыны Отечества… бесчестно изгоняются от наследия, от царства, люто влекутся и повергаются во тьму кромешную, а на их место возводятся и венчаются какие-то неведомые, чуждые лица». В 1706 году, проповедуя перед царем, Димитрий говорил: «Нынешних времен некоторые господа стыждаются в домах своих поставляти икону Христову или Богородичну, но уже некия безстыдные поставляются изображения Венеры или Дианы, или прочих ветхих кумиров, или новых…»

Была завершена работа над главным делом жизни – составлением книги «Жития Святых», и она явилась «одной из тех книг, по которым вырабатывались своеобразные духовные особенности русского православного человека». Димитрий Ростовский в конце написал: «ныне отпущаеши раба своего, Владыко… помощию Божию… написался. Аминь».

3. О матери

Граф Дмитрий Николаевич (1803–1871) долго не женился. Ему было уже к сорока, когда наконец сыграли свадьбу.

Избранницей его стала дальняя родственница, редкостная красавица и прекрасная музыкантша Анна Сергеевна Шереметева. Она была человеком прекрасных душевных качеств, и такой умнейший человек, как Ф. И. Тютчев, сказал о ней: «Это, право, лучшее из существ; она так безусловно правдива, так искренно приветлива».

Анна Сергеевна и ее сестра Елизавета, будучи за границей, слушали знаменитого Шопена. А в Петербурге даже брали у него уроки музыки. («Он играл, как ангел… Аннет ему пела», – писала Елизавета.) Шопен посвятил Анне Шереметевой свое сочинение «Листок из альбома».

По характеру Анна, видимо, уродилась в отца (Сергей Васильевич Шереметев был добрейшей души человек). Зато внешность Анны почти повторила красоту матери, с ее огромными темными глазами, и ее называли московской красавицей, однако – ни властности, ни жестокости материнской в ней не было.

О ней, Варваре Петровне Алмазовой, надо сказать особо. Она славилась в Москве и красотой, и жестким нравом. Дочь своевольного, крутого бригадира Алмазова, она вышла замуж за Сергея Шереметева.

Сергей Васильевич Шереметев служил в Рузе, и летом они жили в шереметевском имении Покровское. Там начались романтические отношения Вареньки с Сергеем Шереметевым, а переписку они вели «прямо по Пушкину» – через дупло старого дуба («Дубровский»). В отличие от Варвары

Сергей Васильевич был мягкий, добрейший человек. Их сблизило отношение к декабрьским событиям 1825 года, оба пришли в ужас, и в одном из писем она писала: «Если бы вы знали, в каком беспокойстве я была в день несчастья!»

В Покровском собирались многочисленные родственники Шереметевых, и, конечно, как-то раз появился Дмитрий Николаевич. Он был кавалергард, и ему было приказано явиться для усмирения бунта, однако сын аристократа и крестьянки сделал все, чтобы не участвовать в событиях на Сенатской площади.

Дмитрий стал ухаживать за дочерью Варвары Петровны Анной, но – отнюдь не сразу. Будущая теща относилась к нему без большой симпатии и вот что писала в своем дневнике:

«…Он очень добр, но в то же время, нет ничего более трудного, как что-либо у него просить… У него есть ум, но это, как мне кажется, его воспитание, за которым очень плохо следили… те, кто должен был за ним следить с 2 до 18 лет, брали на его воспитание и его содержание 700 рублей, и при всем этом он говорит только по-французски, это его очень огорчает… здесь делают, что могут для того, чтобы его женить, и это ему бы очень подошло… но нужно женщину с большим умом, чтобы он был счастлив…

Какой странный человек молодой граф! Представьте себе, он терпеть не может свет, всегда дома и всегда у него молодежь обедает и проводит день; он абонирован на все спектакли, но никогда не бывает, он отдает свой билет тому, кто желает его получить… Как только бал у какого-нибудь вельможи, его приглашают, он обещает и еще накануне говорит в полку, что он болен, чтобы не ехать. Это непонятное существо, он не робкий, но он никак не может быть приятным с теми, кому он хотел сказать что-нибудь.

Он еще не выезжает, но каждый день у него до 20 офицеров, и это его очень занимает. Но жаль, что он совершенно перестал бывать в порядочных домах, там он стесняется и ему надоедает, он любит танцевать и танцует до 4 часов утра, но там, где никто из порядочных не бывает. Там он играет главную роль и очень доволен… старики Шереметевы очень огорчаются.

Две вещи, про которые он ничего не хочет слышать и которые ему повторяют по нескольку раз… это чтобы он ехал за границу для своего здоровья, или чтобы он женился и изменил службу, он недостаточно крепкого здоровья, чтобы быть военным. Он не хочет ничего слушать…

Смешно видеть этого ребенка совершенно одного в этом огромном великолепном дворце…

Бедный молодой человек очень жалок. Как его воруют, просто ужас. Представьте, что его доход ему недостаточен, он почти всегда дома, и с ним люди, и те, кто у него живет (так как у него большое количество живущих), до того овладели им, что он не может сделать шагу без них…

Горе богатым сиротам. При всем этом говорят, что он чрезвычайно добр, более чем на 100 тыс. руб. у него пенсий, много детей воспитывается на его счет…

Шереметева В. П. Дневник».

Почему Варвара Петровна называет внука «богатым сиротой»? Тут-то и зарыта, как говорят, собака. Да, мальчику (Г.С.Ш.) исполнилось всего пять лет, как его матери не стало!.. Дмитрий обожал музыку, Анна прекрасно играла, только бы радоваться и жить, но… История крепко хранит тайны, и эта, видимо, одна из них.

1983 год. Я сижу в комнате Ольги Борисовны Шереметевой (Бредихиной), смотрю на сохранившийся портрет Варвары Петровны Алмазовой – и не могу оторваться от ее жгуче черных глаз. Ольга Борисовна показывает массу фотографий, к сожалению, выцветших от времени, портрет мужа Сергея Васильевича – действительно, кроткий взгляд. Но что же случилось, что произошло с их дочерью?

Сколько горя, несчастий у богатейших и единственных сыновей! Николай потерял любимую жену, Сергей – любимую матушку…

Если ребенок с пяти лет остается сиротой, то это никогда не проходит бесследно – мальчик становится не таким веселым, как другие дети. А если еще к тому же он окружен недоговоренностями, умолчанием, завистью, тайной?

Что за тайна скрывается за внезапной смертью Анны Сергеевны? Я задаю этот вопрос Е. В. Оболенской.

– Да убили, отравили ее! – выпаливает муж Елизаветы Владимировны П. П. Павлинов, но она останавливает его взглядом…

– Убили, отравили? Эту красавицу, благовоспитанную, аристократичную, изящно утонченную, в присутствии которой всем делалось спокойнее? «Видно, графиням Аннам, благочестивым и богатым, не суждено жить на свете!» – писала одна их родственница. Действительно: ведь и дочь Петра Борисовича, Анна, невеста Панина, скончалась за три дня до свадьбы… И тяжкой будет кончина еще одной Анны в 1945 году.

Анна Сергеевна любила Кусково, семейный очаг, наслаждалась уединением среди причудливых лип и зеркальных вод, а муж по долгу службы чаще жил в Петербурге; она с сыном Сережей – здесь. Как же это случилось?..

За ответом на вопрос я обращаюсь к Евдокии Васильевне Шереметевой – дочери последнего (в России) графа Василия Павловича.

– Анна Сергеевна? – прямо и просто отвечает она. – Она ж была женой самого богатого человека в России, а это всегда вызывало зависть, злобу… Вокруг нее плелись интриги, сплетни… Отчего это произошло – никто в точности не знает, но известно только, что однажды в Кускове ей подали бульон, она поела, почернела на глазах и тут же умерла…

– Ну и… как же Дмитрий Николаевич?

Евдокия Васильевна отвечает уклончиво:

– Дмитрий Николаевич не вел никакого расследования… отдался на волю Божию… Вера в Бога смиряла Шереметевых вообще со многими горестями жизни… Они верили, что за все «воздастся»…

– А что было после смерти Анны Сергеевны? Дмитрий Николаевич вновь женился, у сына его появилась мачеха?

– Да. И тут в семье живет еще одно печальное предание… Сын богатейшего человека России, Сергей Дмитриевич, чуть не лишился всего. Мачеха хотела, чтобы все состояние досталось ее собственному сыну Александру, и уговаривала мужа написать такое завещание…

– И Дмитрий Николаевич написал?

– Нет… Слуга, услышав разговоры о наследстве, бросился в ноги Дмитрию Николаевичу и со слезами стал умолять его не оставить сына без наследства…

* * *

Характер Дмитрия Николаевича стал еще более скрытным. Вторую жену он поселил в Смоленской губернии, усадьбе «Высокое».

А сам почти неотлучно жил в Кускове.

Последние годы он провел в одиночестве. Жил напряженной внутренней жизнью, отдаваясь искуплению, покаянию. И никогда не оставлял добрых, меценатских дел.

Здесь же, в Кускове, он и скончался. Окружен был множеством слуг, докторов, а умер в одиночестве: ступил на порог кабинета – и упал. Было это 12 сентября 1871 года.

«Крестьяне перенесли его на руках через всю Москву к пути следования в Александро-Невскую лавру, где, согласно завещанию родителя, погребен он рядом с отцом и с графией Прасковьей Ивановной. Когда он лежал в гробу, черты лица его выпрямились, и меня поразило сходство его с матерью!» – пишет Сергей Дмитриевич, наш главный герой.

В эпицентре событий

Николай Александрович Романов – царь Николай I (1796–1855)

После смерти Александра I трон должен был занять Константин Павлович. Однако он отказался, и императором стал Николай I. У автора этой книги создалось впечатление, что Николай Павлович старательно делал из себя первоклассного государя. Он сразу показал суровую волю, но не только по отношению к окружающим, но и к самому себе, стойко и терпеливо намечал очертания будущего справедливого и законного царствования государя. Целых тридцать лет (1825–1855) управлял он Россией, а в эпицентр общественной жизни страны ставил наиболее честных и преданных людей, в том числе графов Шереметевых.

Перечислим наиболее важные должности, которые пришлось исполнять Сергею Дмитриевичу Шереметеву (при трех императорах):

Член Государственного совета, флигель-адъютант Александра III, крупнейший землевладелец, истинный ценитель и собиратель произведений культуры, истории, православия. Граф хранил свидетельства предков, архивные документы обычаи, обряды, даже костюмы далеких времен (до конца жизни его видели в боярском кафтане, он был похож на «князя Серебряного» из романа А. К. Толстого).

Переживший четырех императоров, февраль с Керенским, октябрь с Лениным, смутные времена, Г.С.Ш. стал очевидцем последних дней империи… Но – будучи на государственной службе и приближенным к верховной власти, граф, в отличие от предшественников, не являлся покорным, слепым исполнителем царской воли, он искал и находил свое место в центре судьбоносных событий.

В отроческие годы учился в пажеском корпусе, был кавалергардом. Вот как, следуя хронологии, написала о его должностях историк М. Д. Ковалева:

«С 1868 года – адъютант цесаревича Александра Александровича, после коронации в 1881 году императора Александра III – флигель-адъютант. С 1885 по 1889 год был московским губернским предводителем дворянства. Занимал высокие должности при Дворе: был членом Государственного совета, обер-егермейстером.

Состоял членом многих научных обществ, в том числе Общества Нестора-летописца в Киеве, Русского археологического института в Константинополе, Русского генеалогического общества, членом Петербургского и Московского археологических институтов, а также членом-корреспондентом Национальной академии в Реймсе и членом Археологического общества Франции.

Граф С. Д. Шереметев был членом Ярославской, Костромской, Владимирской и Воронежской губернских архивных комиссий, председателем Археологической комиссии, председателем Комиссии для описания Синодального архива. С 1883 года возглавлял Придворную певческую капеллу, а с 1901 года – Комитет попечительства о русской иконописи.

Был членом Особого совещания о нуждах сельскохозяйственного птицеводства.

Кавалер орденов: Св. Владимира 2-й степени, Св. Владимира 3-й степени с мечами, Св. Владимира 4-й степени, Св. Анны 1-й, 2-й, 3-й степеней; Кавалерского креста 1-й степени, Прусского Красного Орла 3-й степени, Мальтийского командорского знака, Леопольда 2-й степени, Датского командорского креста 1-й, 3-й и 4-й степеней, Князя Даниила 1-й степени (черногорский), Меджидие 1-й степени (турецкий), Румынского железного креста, Почетный знак Красного Креста.

С. Д. Шереметев был попечителем Странноприимного дома Шереметевых в Москве, членом благотворительного общества при 2-й Московской городской больнице, попечителем Дома императрицы Марии Федоровны для призрения бедных, основателем богадельни в Кускове. В 1888 году организовал вместе с князем П. П. Вяземским Общество любителей древней письменности, а в 1896 году – Общество ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III».

В послужном списке графа часто встречается слово «почетный», по-видимому, это означает как материальное участие в делах обществ, так и нежелание официально присутствовать на многочасовых заседаниях.

Итак, первый император, при котором выпало юному графу расти, учиться и жить, был Николай I. Он занял трон сразу после подавления восстания декабристов, подписывал жестокие указы о ссыльных и казненных. Николай I решил стать образцом справедливости. Перед ним – неудачный Павел I, затем – блестящий покоритель Европы, Наполеона, победитель в Отечественной войне 1812 года Александр I, за которым тянулся шлейф покоренных дамских сердец, и – странная кончина в Таганроге. (Одни историки склонялись к свидетельствам, что Александр под именем старца Федора Кузьмича ушел в монашество. Мне же рассказывал Андрей Александрович Гудович, сын графа Гудовича, о том, что видел у Марии Сергеевны Шереметевой кожаную подушку, в которой хранились бумаги на имя купца Хлудова. Под именем этого купца якобы скрывался царь.)

Николай I задумал свое правление сделать образцовым. Он был красив собой – строгое волевое лицо, безупречная выправка, обдуманность решений и, конечно, образцовая мораль. Имея суховатую, бледную жену, лишенную поэзии, он был неравнодушен к светским красавицам. Однако ничего лишнего в отношениях с ними не позволял. Своих дочерей воспитывал в строгости и трудах. (Стоит взглянуть на гравированный портрет его дочери Марии – вылитый отец!)

Рациональный и требовательный, Николай I скончался при странных обстоятельствах. Авторитетные врачи так и не сумели поставить точный диагноз смертельной болезни – простуда, грипп, лихорадка, поражение легких, паралич сердца?.. Но очевидно, больной государь, получив неутешительные новости из Крыма, не мог пережить крушения воинской славы империи.

Он так и не узнал, что моральные устои были поломаны в его собственной семье: дочь Мария пряталась в густых аллеях Царского села с графом Строгановым. Она боялась признаться в этой любви отцу и лишь после его смерти соединила свою жизнь с неотразимым Строгановым.

Однако, чем кончилось правление этого «истинного государя»? Увы! Поражением в Крымской войне и разочарованием в собственных стараниях…

И даже отчаянием… В 30-е годы, когда из Франции бежали аристократы, и в том числе маркиз де Кюстин (его родители были гильотинированы), император просил оказать ему всяческие знаки внимания… А завершилось это тем, что маркиз издал книгу «Николаевская Россия», в которой он отразил лишь недостатки России.

С любопытством, смешанным с обидой, читали и царь, и граф эту книгу, строки, касающиеся придворной жизни:

«Что касается двора, то чем более его наблюдаешь, тем более испытываешь сочувствие к человеку, который его возглавляет, особенно здесь, в России. Русский двор напоминает театр, в котором актеры заняты исключительно генеральными репетициями. Никто не знает хорошо своей роли, и день спектакля никогда не наступает, потому что директор театра недоволен игрой своих артистов. Актеры и директор бесплодно проводят всю свою жизнь, подготовляя, исправляя и совершенствуя бесконечную общественную комедию, носящую заглавие: „Цивилизация севера“. Если одно лишь лицезрение этих усилий утомительно, то что должны при этом чувствовать исполнители ролей».

И далее: «Крестьянские волнения растут: каждый день слышишь о новых поджогах и убийствах помещиков. На днях мне передавали об убийстве одного немца, недавно приобретшего имение и вздумавшего заниматься агрономическими улучшениями. Но пока до вас успеет дойти известие о каком-либо случае такого рода, проходит столько времени, что вы воспринимаете его как нечто давно прошедшее».

Где этот француз видел бунты, мятежи? Николая это возмутило.

Однако умный Вяземский, в семье которого бывал Шереметев, воскликнул: «ХОРОШ ДЕ КЮСТИН! Да это все похоже на Геккерена и Дантеса!»

Молодой граф прислушивался к мнению князя. К тому же ему очень нравилась внучка, его Катенька, – и он отбросил книгу де Кюстина в сторону.

Начался девятнадцатый век с политического брожения, разноголосици. Шли споры западников и славянофилов, либералов и монархистов, социалистов и борцов за сохранение крепостного права (!).

Царь-реформатор Александр II (1818–1881)

Не одно столетие, не один десяток лет российское общество ругало крепостное право. Порядки в России сравнивали с европейскими. Просвещенные слои страны негодовали, требовали, – и наконец явился государь, который спустя пять лет после воцарения решился на реформы. И первая – отмена позорного крепостного права!

Рассказывали, что при коронации Александр II дал себе клятву осуществить то, что не успел (или не решился?) сделать его отец.

К сожалению, число реформ – увы! – приравнивалось к числу покушений на жизнь царя-реформатора.

Для Г.С.Ш. (ему было около 20 лет) отмена крепостного права была непрекращающейся головной болью. Столько усадеб, столько управляющих!

Как-то Сергей Михайлович Голицын рассказал мне, что в 30-ее годы в Останкинском музее был столик, на котором император подписал манифест об отмене крепостного права в 1861 году. Присутствовали при этом молодой Сергей Шереметев (ему не было ещё и двадцати лет) – не известно.

Россия давно страдала от крепостного права, общество бурлило, были помещики, которые отпускали своих крестьян на волю, но это далеко не всегда приводило к хорошим результатам. Декабристы были противниками рабства, поэтому вышли на Сенатскую площадь.

Юрий Лотман поведал о сценке разыгравшейся в Париже. В церкви читали тот самый манифест и Николай Тургенев, слушая чтение, стоял опершись о стену, – он не просто плакал в церкви, всё тело его сотрясалось от рыданий.

Для графа Сергея Дмитриевича это были очень трудные дни. Многим представлялось, как минует одно, два поколения свободных крестьян и они потянутся в города и пополнят ряды тех, кто устраивает погромы (не так ли и случится в 1905 году?)

Г.С.Ш. вспоминал другого Тургенева, Ивана Сергеевича, писателя. Государь называл «Записки охотника» открытием «государства Деревня». Восклицал: великолепно! Какие характеры, типажи… Однако, что смогут простые крестьяне?

Так сразу? без опыта? без образования? Ведь такие, как герой рассказа «Му-му» Герасим, слепо подчиняющийся барыне, не способен самостоятельно взяться за управление своим хозяйством… Что будет дальше? Эти вопросы задавал себе Шереметев.

Следовало все обдумать, изучить документы и, может быть, съездить в Иваново-Вознесенск. Там в давние времена развернулось промышленное производство… Не мешало послушать умные разговоры в светских гостиных, при дворе, в толпе. Общественная жизнь оживилась до крайности. Западники – славянофилы – народники – демократы – нигилисты – социалисты…

Как непросто быть в ближнем круге царя и при этом иметь собственное мнение… Граф прислушивался к голосу человека, который тоже был по правую руку государя, но умел высказаться умно и красиво. Это сановник, аристократ, писатель и поэт Алексей Константинович Толстой, автор «Князя Серебряного», прекрасных стихов о Дамаске, Ливане…

Только он один, занимая важное положение при дворе, вкладывал в поэтические строки те мысли и сомнения, которые были близки Шереметеву.

Толстой славянофил? Да, но и западник тоже. Алексей Константинович умел это отразить в стихах:

Двух станов не боец,

но только гость случайный,

За правду я бы рад поднять

мой добрый меч,

Но спор с обоими досель

мой жребий тайный,

И к клятве ни один не мог

меня привлечь;

Союза полного не будет между нами

– Не купленный никем,

под чье б ни стал я знамя,

Пристрастной ревности друзей

не в силах снесть,

Я знамени врага отстаивал бы честь!

(1858)

Служба и мундир тяготили Шереметева. Чтобы утвердить какое-либо начинание разумное, приходилось соглашаться с чем-то несущественным. Быть сторонником лишь одного из двух «станов» – не в его обычае. Но такова сама Россия. Как прав царь Федор Иоаннович в драме того же Толстого:

Я хотел всех согласить, все сладить,

Боже, Боже,

За что меня поставил ты царем!

Так же мог бы повторить и граф: «за что меня ты рядом с царским троном посадил!»

Эпицентр России – самодержавная власть. Но если у власти – изволь не вносить смуту, а твори лишь – согласие!

Подумать только о царских судьбах – как они несчастны! Александр I «ушел» от мира в старчество, Николай I, не дожив до старости, скончался при невыясненных обстоятельствах. А жизнь Александра Николаевича – разве не страдание и мука? В 1866 году – первое покушение на его жизнь. 70-е годы – два, одно за другим! Террор вошел в моду у этих смельчаков, разночинцев, без роду без племени. Где же святая Русь, где смирение и лад, в том числе между помещиками и крестьянами? В шереметевских графских имениях поджогов нет, но… сколько смутьянов! Можно разочароваться в русском народе…

Иваново-Вознесенск, вотчина Шереметевых (по материалам М. Ковалевой)

Ивановская вотчина – одно из самых обширных владений Шереметевых. Она включала два села: Иваново и Стромихино, а также «62 деревни, да деревня пуста, да починка, да 23 пустоши». Ивановская вотчина тянулась к югу от села Иваново вдоль берегов реки Уводь между дорогами, ведущими из Иванова в Шую и Лежнево.

Иваново было центром обширной вотчины, крестьяне которой принадлежали сначала князьям Черкасским, а потом (со второй половины XVIII века) – графам Шереметевым.

Скудная производительность Ивановской земли не давала возможности крестьянину прокормить семью. Собранного зерна не хватало даже до половины года. Постепенно основным занятием крестьян становился отхожий промысел – выделка и продажа холста. В Иванове появились дворы «непашенных» крестьян.

В середине XVIII века, в 1743 году, у села и всей Ивановской вотчины появился новый владелец – граф Петр Борисович Шереметев. Он благосклонно относился к «капиталистым» крестьянам. И он, и его сын, граф Николай Петрович, не только не мешали, но и поощряли их. В 40-х гг. возникли полотняные мануфактуры. Первая была основана Григорием Бутримовым, другая принадлежала крестьянину Ивану Грачеву.

В августе 1775 года в Иванове случился страшный пожар, уничтоживший около четырехсот домов. Но это несчастье имело, однако, и некоторый положительный результат: был положен конец хаотичной застройке. После пожара из Московской домовой канцелярии графа Петра Борисовича Шереметева поступило указание отстраивать село по плану, а спустя десять лет Иваново характеризуется уже как «славное… фабриками, великолепными каменными и деревянными домами, улицами и отменным капиталом».

Село сделалось центром ситценабивного производства и «превосходило многие из городов Владимирской губернии».

В здешней вотчине (читаем) «крестьян, кои не имеют хлебопашества, весьма великое число, а более крестьяне обращаются в рабочих при фабриках».

Мощным толчком для ускорения развития мануфактурной промышленности послужил пожар в Москве 1812 года. Вследствие пожара, погубившего все подмосковные текстильные мануфактуры, наступил «золотой век» ивановского производства. «На рубль затрат прибыль составляла 500 %, набойщики зарабатывали до ста рублей ассигнациями в месяц.

В середине 20-х годов XIX в. происходит важное изменение в положении крепостных фабрикантов Иванова: 15 семейств из 33 в 1825–1833 гг. выкупились на волю. Освободившись, фабриканты «строились» вне села, главным образом вверх по течению р. Уводь. Рядом с Ивановым выросли и стали быстрее развиваться слободы, население которых было не крепостное, а свободное.

Промышленный характер с. Иваново и Ивановской вотчины наложил на проведение реформы 1861 года своеобразный отпечаток. Ивановцев мало интересовали причитающиеся им пахотные земли. Многие из них освободились от крепостной зависимости еще в дореформенное время, однако их мануфактуры и фабрики стояли на помещичьей земле и юридически им не принадлежали. Был созван мирской сход, и крестьяне выкупили у Д. Н. Шереметева большую часть села, но центральная площадь с торговыми рядами, леса в окрестностях Иванова все же оставались за Шереметевыми. Выкупные операции в Ивановской вотчине продолжались 8 лет, тогда как в других регионах этот процесс растянулся на десятилетия.

Такой сложный хозяйственный организм, как Ивановская вотчина, во владении Петра Борисовича Шереметева был введен в общую для всех владений систему управления, во главе которой стоял граф, сосредоточивший в своих руках руководящую и контролирующую роль.

Владельцы писали должностным лицам указы. Граф Петр Борисович писал их от своего имени и от имени своей супруги, Варвары Алексеевны. Иногда она одна подписывала указы.

В начале XIX века уже граф Николай Петрович Шереметев для управления Ивановской вотчины издал сборник постановлений, составленных по образцу действовавших тогда гражданских законов. Сборник носил название «домовые постановления».

Граф Н. П. Шереметев с первых же дней самостоятельной управленческой деятельности «поставил себе первым правилом, чтоб из крестьян моих все имели вход ко мне с своими просьбами не токмо письменными, но и словесными». Крестьяне должны были подавать свои жалобы «в доме моем каждую неделю в понедельник».

Но главным в управлении Ивановской вотчиной для Шереметевых являлось назначение и отстранение от должности управляющих и утверждение приговоров мирских сходов. Утверждать приговоры мирских сходов входило также в компетенцию Домовой канцелярии Шереметевых, которая являлась центральным правлением в вотчинах. До 1807 г. канцелярия находилась в Китайском доме в Москве, во главе ее стоял главноуправляющий, в помощь которому были даны два управляющих, казначей и бухгалтер, в обязанность которых входило проверять и сверять присылаемые сюда из вотчин месячные ведомости и отправлять их в «щетную экспедицию собственной канцелярии» Шереметевых.

Дела из Домовой канцелярии «возносились» к «его сиятельству графу», а затем в виде приказов рассылались в вотчины. О получении и исполнении приказов Ивановское вотчинное правление должно было «в должной срок» прислать рапорт в Домовую канцелярию.

Главным назначением Домовой канцелярии оставался контроль за приходными и расходными суммами вотчин.

Домовая канцелярия в Москве выступала и в качестве судебного органа, разбирая некоторые спорные дела между крестьянами. Вершили суд над крестьянами, налагали штрафы, взимали оброки и недоимки, была судейская, располагавшаяся во втором этаже «судной («приказной») избы».

Московская домовая канцелярия управляла всеми владениями Шереметевых, рассеянными по всей территории Великороссии. Многие из этих вотчин были значительными по своим размерам и требовали постоянного контроля, как со стороны графа, так и со стороны канцелярии. Позднее были учреждены две Домовые канцелярии: в Санкт-Петербурге и в Москве. В 1840 г. граф Дмитрий Николаевич, «признавая наименование ее Главною излишним», приказал ее «впредь именовать Домовою канцеляриею», но такое название она носила только до февраля 1855 года, а потом – Санкт-Петербургской конторой.

В документе говорилось: «Главная домовая канцелярия будет иметь самое строгое и наблюдательное правление, всякой проступок, медленность, увертка или коварство, а особливо штрафы, будут медлится потворством или будут вместо виновнаго взысканы или взяты на оплату за виновнаго из мирских зборов, за чем крепко будет смотреть наблюдательная часть, особо установленная, в таком случае немало немедля будут строго наказаны особыми и новыми к тому посредствами».

Контролировать работу канцелярий должен был главноуправляющий, который подчинялся графам Шереметевым. При Д. Н. Шереметеве обязанности главноуправляющего передаются князю Федору Михайловичу Касаткину-Ростовскому. Дмитрий Николаевич писал: «доверяю вам… погашать мои долги по Вашему усмотрению, а равно делать новые займы».

В 1855 году многие должностные лица предписанием графа Д. Н. Шереметева получили новые названия. Так, экспедиторы стали управляющими домовой конторой, казначей – кассиром, повытчики канцелярии – письмоводителями, младшие канцелярские служители стали именоваться писцами. И только название бухгалтера осталось без изменения (но – не было тогда никаких менеджеров!).

«В 1858 году должности заведующего Московской конторой и управляющего Санкт-Петербургской конторой были совмещены в одном лице – П. Г. Суслове, который управлял конторой в Санкт-Петербурге вместе со вторым управляющим – М. В. Боровковым. Однако после увольнения от занимаемой должности М. В. Боровкова в 1861 году П. Г. Суслов стал единоличным управляющим Санкт-Петербургской и Московской конторами…»

К вопросу о «Записке» царю по поводу машинезации

От экономических преобразований в Иваново-Вознесенске Сергей Дмитриевич легко переключился к тому, что больше его занимало, – к народным промыслам и иконам.

В 1900 году он решил посетить Мстеру, Палех и Холуй. Людям нравились палехские изделия – причудливые линии, тонконогие изящные кони, красные, золотистые, черного цвета, плавные линии женских фигур. Более того – издавна жили иконы палехского письма, но, к сожалению, икон в таком стиле делали все меньше и меньше.

Не так далеко от Палеха село Холуй. Имя это незвучное, но место – чрезвычайное. Посреди села – река, словно широкая дорога, а справа и слева, вдоль реки, дома и домики, разноцветные и веселые. В них жили мастера этого промысла и иконописцы.

Они чувствовали цвет, форму, у них были свои сюжеты, оригинальные. Но… Граф увидел, что почти совсем исчезли в Холуе иконные работы. Народное иконное творчество заглохло.

Вернувшись из поездки, Шереметев доложил о ней в Петербурге, его поддержали, и было решено написать «Записку» наверх. Изложить все, что необходимо предпринять для сохранения народных промыслов и икон. И не только. В «Записке» были предложения сохранить древние рукописи, возбуждать в русском обществе интерес к древней русской литературе.

В Фонтанном доме (а потом в Наугольном в Москве) он собирает архивы, объединяет интеллигенцию. Кого? Любителей древней письменности и хранителей ее.

– В «Записке» много внимания уделено вопросу о необходимости создания библиотек, в частности, граф Шереметев занимался открытием библиотек совместно со сводным братом Александром.

– Сохранение народных библиотек необходимо – надо дать народу возможность удовлетворять потребность здорового просветительского чтения. В этом направлении он работает вплоть до 1917 г.

Особый упор граф делал на машинное производство икон. Нельзя, чтобы печать заменяла творчество – это станет началом конца народного церковного искусства. В «Записке» на имя государя Шереметев писал: «Только учреждением иконописных школ возможно обеспечение дальнейшего движения нашей иконописи, основанной на почве народных и художественных традиций». (Знал бы он, ревнитель православия, что спустя несколько лет не только традиционное, но и машинное производство икон подвергнется осквернению.)

Г.С.Ш. видел свои начинания связанными с главной проблемой века (да и веков) – с проблемой отношений Востока и Запада. В мире всегда шли об этом споры. Так Шереметев с Голенищевым-Кутузовым предложили создать историческое общество и издавать журнал «Старина и новизна».

«Дело… представляется до крайности простым и ясным: борьба идет совсем не между сторонниками свободы, с одной стороны, и представителями власти, с другой, а между всеразлагающим космополитизмом и русским народно-историческим самосознанием. Вот истинные непримиримые противники, и это надо выяснить, во что бы то ни стало, чтобы окончательно рассеять туман и обман, напущенные космополитами-западниками на молодые и неустановившиеся умы русских людей всех знаний и состояний. Нужно доказать научно, на основании твердых исторических фактов, как 2×2=4, что космополитизм обманно и притворно поднимает соблазнительное для толпы знамя свободы… и что торжество и воплощение русской государственной идеи только и обеспечивает как всему народу… так и каждой отдельной личности наибольшую долю свободы, спокойствия и благосостояния».

Николай II горячо одобрил идею создания Общества: «Дай Бог успеха этому святому делу, которому я буду сочувствовать всей своей душой».

Общество, по мнению его учредителей, должно решить важнейшую задачу: разрушить заблуждение, называемое «верою в европейскую цивилизацию… которая погубила Европу и чуть-чуть не погубила Россию, спасенную Александром III».

С. Д. Шереметев считал, что «…Россия – целый самостоятельный мир, который стоять должен неколебимо на рубеже Запада и Востока, а не склоняться туда или сюда, смотря по обстоятельствам…»

Просвещение народа, распространение исторических знаний в его среде – вот один из путей достижения благородной цели укрепления русского государства.

Г.С.Ш. не изменял широте своих интересов – он занимался гуманитарными науками. Любопытны строки в одном из писем его, написанных с театра военных действий русско-турецкой войны (1878 г.).

В одном письме он упоминает о бессонной ночи, когда они с доктором-греком до восхода солнца проговорили о Троянской войне, о Патрокле и Агамемноне, о Елене Прекрасной, из-за которой разгорелась война. Тогда напечатали исторические очерки Шлимана о раскопках в Трое, так что было о чем поговорить-поспорить. С греком это увлекательно – в его голове вмещалось множество мифов: о Тесее и Эгее, о Дедале и Икаре и т. д. Но грек, а вместе с ним и граф, недоумевали: куда и почему исчезла та цивилизация, куда делись древнегреческие мастера культуры, искусства, философии, создатели всяческих знаний?.. Может быть, островному государству некому было передать свои знания?.. И не должна ли теперь эту роль играть Россия? Ответа не было…

Образование, культура – это наше национальное достояние, и граф неустанно о том заботился и вносил в культуру свою лепту (и немалую). И в иконопись, и в сохранение старых усадеб, дворянских гнезд, и даже в разнообразие сельского хозяйства.

Помню, работая в РГАДА, я читала графский дневник и рассуждения о том, что следует устраивать сельскохозяйственные выставки не только лошадей и коров, но самых разнообразных животных. Одних он приохотил к павлинам, цесаркам, других – к красоте лебедей с подрезанными крыльями (как на иллюстрациях к сказкам Пушкина).

И все же главная его цель – исторические усадьбы. Наделенный прозорливым умом, интуицией, он ощущал в воздухе нагнетание тревоги, напряженности. Ему грезилась не просто беда, но большая беда.

Граф душой сочувствовал Александру II – тот вынашивал грандиозные планы, рядом были умный Лорис-Меликов, промышленники, финансисты, но как всех можно привести к единству? Невольно вспомнилась Анна Иоанновна с Бироном. «Черная царица» подписала «кондиции», согласилась править не самодержавно, а с согласия Верховного совета, страна была в нескольких шагах от парламентаризма – только чем это кончилось? Хитрая Анна сказала: «Я готова была перейти к новой форме правления. Однако у господ верховников не было единого мнения… они не были согласны, так что, господа Голицыны, Долгорукие и прочие, я скажу: будем править самодержавно!»

На том и кончилась та попытка. Неужели не суждено России быть демократической страной: многонациональность, многосословность, разбросанность территорий – все супротив. Государь старался изо всех сил примирить непримиримых, но… его почему-то не любят ни те, ни эти, да еще и поднялась волна террора, словно мы не Россия, а какая-нибудь Колумбия или частица Африки… Шла настоящая «охота» на царя-реформатора.

1866 – год первого покушения, а следом еще шесть! И даже была попытка нападения во время поездки императора в Париж. Казалось, что он немедленно покинет Францию, но – там была тайна: в Париже жила его возлюбленная Екатерина Долгорукая – как можно отказаться от тайных свиданий с ней? Царь в Петербурге тоже держался мужественно, он ежедневно совершал свои прогулки по определенному маршруту, словно бросая кому-то вызов.

И вот террорист Гриневецкий стрелял, бросал бомбу, снова стрелял и…

Тело императора было продырявлено, окровавлено, почти неузнаваемо…

Его несут на руках, на носилках, поднимают… А следом, почти не держась на ногах, еле передвигаясь, – дама в меховой накидке, его возлюбленная, венчанная жена, обожающая мужа и государя… Стоял 1881 год.

…Похороны возглавлял Александр III. Что ждало его, нового государя, что ждет будущих русских царей?

Смутные носились слухи, печальны были предсказания. Однако новый император почему-то не вызывал протеста, как бы примирить. Уж не по закону ли чередования зла и добра?..

Княгиня Юрьевская могла бы добиться звания вдовствующей императрицы, но – нет! Она уедет навсегда из неблагодарной страны и увезет двух сыновей, которые могли бы стать наследниками.

А спустя некоторое время к художнику Крамскому явилась таинственная незнакомка в темной вуали. Она просила не называть ее имени. Но это была та самая, возлюбленная (по моей версии) государя… Он дал ей титул «светлейшая княгиня Юрьевская»…

Однако – вернемся в мастерскую художника, чтобы сказать о портрете, который почти так же знаменит, как «Мона Лиза» Леонардо. «Незнакомка» – так велено обозначить портрет, сделанный Крамским… Чем более вглядываешься в это лицо, тем более утверждаешься, что это княгиня Юрьевская. Александр II был ее истинным героем, рыцарем, не сдавшимся до самого конца. Взгляд ее – высокомерный, горделивый, полный презрения, негодования к ничтожной толпе, погубившей самого лучшего…

При своем мнении

Император Александр III (1845–1894)

О конце века

В царствование Александра III граф Шереметев был одним из самых близких царю людей: с его мнением считались, с ним советовались, да и просто дружили. Александр III навсегда остался для Сергея Дмитриевича образцовым российским императором. «Боже, как мы далеко ушли от 1894 года и куда ушли! Впрочем, у меня не было никогда надежд на преемника», – писал он в 1904 году. А граф, надо сказать, с подозрением относился к перемене столетий, веков, суеверно чего-то боялся. Помнил Павла I, конец Александра II…

Но механизм, запущенный однажды (так и при Петре I, так и при последнем государе), продолжает действовать. Уже бурно развивалась промышленность. Показало себя русское купечество, особенно семьи старообрядцев (Рябушинские, Кузнецовы). Иностранный капитал, почуяв большие прибыли, устремился в Россию. Появились компании: Брокар, Мюр и Мерилиз, Дукат, фабрика СИУ.

Кто такой Сиу, мы услышали от нашего студента Сурова. Его предки появились в Москве то ли из Франции, то ли из Швейцарии. И мы услышали удивительную историю. Дедушка нашего Димы, кажется, еще до революции решил ехать в Россию, так как многое услыхал о ее возможностях и богатствах. Обучившись часовому мастерству, он соорудил большие (диаметром в полметра) стенные часы, поместил их в деревянный ящик, привязал к спине – и чуть ли не пешком отправился в Москву.

Времена были вольные, а человек этот был сообразительный, и что же? Не являться же с часами, без всякого капитальца к богатому человеку? И он сколотил из досок маленький домик, лавку, прямо на Лубянке, и повесил дощечку: «Часовых дел мастер. Пожалте сюда!» Народ повалил к нему, и скоро «наш дедушка» уже выглядел как солидный человек – и постучал на фабрику «СИУ». Он видел там несколько корпусов, но ни на одном не было часов. Хозяин фабрики (а она тогда выпускала парфюмерию и сладости) мгновенно сообразил: удача! Оформил мастера часовщиком и велел заводить, чинить и наблюдать за ходом висевших высоко часов…

Так началось частное производство, и дедушка нашего студента, получив квартиру, поселился при фабрике… Кстати, он (внук) и теперь еще живет в той квартире. А часы? Часы, представьте себе, все так же точно показывают время.

Одно дело – мелкое полукустарное производство, другое дело – крупный завод или фабрика, капитализм в полной форме. Этого граф Шереметев не любил. И вообще, только для денег, для выгоды в массовом количестве – это было не по нему. Он был человеком патриархальным, не любил чистой наживы – пусть этим занимается Европа…

В Зимнем дворце, на государственном совете, на узких собраниях при новом императоре (а граф называл его «Ники» и на «ты») подчас выступал не в духе времени. Кто-то написал по этому поводу: «Граф позволяет себе идти вразрез с общим мнением» и это вызывает у молодого императора «вежливую мину» или «снисходительное отношение».

Вот почему Сергей Дмитриевич опять повторял, что машинное производство губит творчество, что нельзя пускать на самотек рынок, всю торговлю. (Можно представить, как бы он сегодня реагировал на невыносимую рекламу, отнимающую у человека время от настоящего творчества.)

В кулуарах Зимнего шептались:

– Ведь история, как и природа, идет своим путем… Да ведь у графа нет систематического образования в истории и экономике… Он опирается на семейные традиции, документы, архивы, а есть ли это правильный источник событий?

– Но, простите, говорят, что у графа в имении Покровское удивительно созданная семейная атмосфера… Мусин-Пушкин бывал и весьма хвалил…

– Хм, он – как последний из могикан. А может быть, это недурно?

Отрывки таких разговоров доносились до Шереметева, царь был с ним вежлив, но не более. И тогда стало созревать решение: уйти на покой, взять отставку.

Он может полностью погрузиться в семейные архивы, а еще более – в архив Вяземских: там непочатый край! Обратиться к любимым занятиям: архивам, научным трудам, обычаям, древним рукописям. Он имел собственный метод исторического исследования: родовые архивные документы и… веру в некие «фатальные обстоятельства» (а их в русской истории хватало).

Сергей Дмитриевич до конца жизни оставался почитаемым главой рода, всего многочисленного семейства. Не только в общественной деятельности – даже в личных поступках он руководствовался соображениями служения родине, сохранения нравственных и культурных ценностей. Женившись на Екатерине Павловне Вяземской, он спас от разорения знаменитое Остафьево – открыл первый Пушкинский музей, в парке поставил памятники Карамзину, Жуковскому, другим обитателям «Русского Парнаса».

Являясь членом Особого совещания по делам дворянского сословия, Сергей Дмитриевич подал императору в 1897 году записку, строки которой отражали его сокровенные мысли:

«…в чем заключается истинное значение самой России? Россия… обладает ключом к разъяснению многих загадочных вопросов в истории человечества. Только изучение умственного развития наших предков… с их духовными, нравственными и политическими стремлениями… может содействовать ослаблению возможности волновать умы измышляемыми теориями относительно интересов и стремлений русского народа.

Россия развилась и создалась самостоятельно, а потому все существенное в ней является самобытным; и церковь, при всем вселенском ея значении, самобытна, и Монархия ее самобытна;…самобытно и ее дворянство: оно не чета европейскому… потомству рыцарей – детищу феодализма. У нас не было феодализма, не было и замков. Наши замки – монастыри наши, светочи просвещения, двигатели колонизации, рассадники благотворительности…

Законодательство наше не может не считаться с этими особенностями нашего самостоятельного развития, с этою самобытностью России…»

Обучаясь в Пажеском корпусе, вращаясь в среде «золотой» петербургской молодежи, путешествуя в свите герцога Ольденбургского по Европе, граф имел возможность познакомиться с последними достижениями философской и политической мысли. Но ни добросовестное чтение герценовского «Колокола», ни штудирование трудов социалистов-утопистов не изменило его твердого убеждения: Россия – страна с собственным, неповторимым путем развития…

Император и его супруга…

Сергей Дмитриевич высоко ценил не только Александра III, но с таким же уважением относился к его супруге Марии Федоровне. Взглянешь на эту пару – удивишься: высоченный богатырь и рядом – маленькая изящная женщина. Царь любил лежать на диване или в постели, обсуждая перед сном главные события. Она слушала, советовала, однако… Самое большое удовольствие получала она от танцев. Очарованная Зимним дворцом, его великолепием, она не могла остановиться, когда начиналась музыка.

Царь порой с большим трудом выдерживал эту «светскую муку» и не знал, как остановить супругу, потерявшую счет времени. Однажды в феврале 1883 года на балу в Аничковом он несколько раз передавал царице, что «пора заканчивать», но та все хотела исполнить «еще один танец».

В конце концов император не выдержал и приказал оркестрантам покинуть зал. Они стали по одному уходить, так что около четырех утра Мария Федоровна заканчивала контрданс лишь под скрипку и барабан. Об этом случае говорили с улыбкой в Петербурге, но никто не мог обвинить Марию Федоровну ни в чем предосудительном.

Она радовалась жизни, наслаждалась ею, как будто предчувствуя, что во вторую половину своего земного срока у нее будет мало счастливых и беззаботных минут, а со временем они совсем исчезнут.

Мария Федоровна была и очаровательна, и умна. Она еще не знала, что ждет ее впереди. Что у обожаемого ею сына Ники появится супруга, с которой у нее не сложатся отношения. Что бедный ее внук унаследует страшную болезнь гемофилию…

А пока она обожала мужа и предавалась прелести балов в Зимнем дворце…

Позиция государя Александра III радовала Шереметева. При Александре III росло производство, быстрее развивалась промышленность, общество одобряло его действия. И все-таки…

Увы! Александру III довелось царствовать чуть более десяти лет. И он тоже, как и его предшественник, проявлял великодушие, даже лихость. Тот увлекался светскими похождениями, практически жил на две семьи, несмотря на опасности; этот богатырь, будучи силачом, державным властелином, во время очередной аварии на железной дороге на своих плечах держал крышу целого вагона. И спас свою семью. И вообще он вел себя как настоящий герой, а между тем у него были больные почки.

Внезапно, в одночасье, скончался Александр III – и трон перешел к Николаю II. Узнав об этом, Николай якобы воскликнул: «Бедная Россия! Как я буду управлять?»

Долго еще молодой царь действовал с подсказки матери Марии Федоровны, она продолжала некоторые начинания мужа. В частности, сделать выставку портретов XVIII века, которыми были полны старые барские усадьбы. Пока не поздно, надо показать эти портреты, а еще издать книгу о знаменитых россиянах, это была идея Председателя исторического общества Великого князя Николая Михайловича Романова.

Бенуа и Дягилев пришли в восторг от идеи, и дело закипело, выставку решено открыть в Таврическом дворце. На Бенуа Романов произвел, как он писал, «обворожительное впечатление» («Это самый культурный человек, каких я знал», – говорил он). Дягилев, тоже человек удивительной активности, присоединился к поискам портретов – ездил по заброшенным усадьбам, сохранявшим следы великолепия, открывал несметные сокровища и вывозил из провинции целые портретные галереи.

Сергей Дмитриевич внимательно рассматривал привезенные портреты, вспоминая свои, семейные. Там за мраморным столом сидели участники – Голомбиевский, Чулков, Шереметевский В. В. Граф одобрял и выставку в Таврическом, и издание книги. Однако, как человек, действовавший в одиночку, он не любил фигурировать в каких-либо союзах или организациях. Или уже чувствовал приближение «роковых часов» истории? Или опасался чего-то?

Николай Михайлович написал письмо наследнику Николаю II от имени «великокняжеской фронды»: «Знаешь ли ты внутреннее положение империи? Говорят ли тебе правду?

Я решился с одобрения твоей матери и твоих двух сестер сказать – ты находишься накануне новых волнений. Я говорю это для спасения твоей жизни, твоего трона, твоей родины».

В это время уже разнесся слух о Григории Распутине, это имя подрывало уважение к августейшим особам, и окружающие считали, что императрица дурно влияет на царя. Александра Федоровна была в некотором смысле мистической музой Николая, она писала письма, полные восторженной любви, влияла на царя. И тогда великие князья (в том числе Александр Михайлович) написали письмо императору, прося о встрече с глазу на глаз. Вот что было в том письме:

«…я отправил пространное письмо, Ники, высказывая свое мнение о тех мерах, которые были необходимы, чтобы спасти армию и империю от надвигающейся революции… Начало революции следовало ждать никак не позже начала весны… Недовольство растет с большой быстротой, и чем дальше, тем шире становится пропасть между тобой и народом»…»

Когда же великий князь вошел в комнату, то увидел царицу. Защищая мужа, а также больного сына Алексея, она говорила: «Народ по-прежнему предан царю, только предатели в Петербургском обществе – его и мои враги».

Великий князь написал новое письмо:

«В течение двадцати четырех лет, Аликс, я был тебе верным другом и… на правах друга хочу, чтобы ты поняла, что все классы населения России настроены враждебно к вашей политике. У вас чудная семья. Почему бы тебе не сосредоточить свои заботы на том, что даст твоей душе мир и гармонию? Предоставь своему супругу государственные дела…»

Но Александра Федоровна повторяла мужу: «Будь тверд, покажи свою хозяйственную руку. Ты никогда не уставал показывать им свою доброту и любовь – теперь дай им почувствовать свой кулак!» Однако: у кого нет кулака, а есть мягкая ладонь, тот не может управлять так твердо, как его тезка из XIX века или как его отец…

(А судьба Исторического общества закончилась печально. Если бы Шереметев дожил до 1919 года, он бы узнал, что предводитель Русского исторического общества Романов вместе со всеми великими князьями был расстрелян у Петропавловской крепости, несмотря на защиту Горького… Это был мятеж молодых против устаревших. Перед расстрелом великий князь горько пошутил, сказав расстрельщикам: «Берите сапоги, ребята, все-таки царские!..»)

* * *

Шереметев любил, когда в Фонтанном доме появлялись дорогие гости и когда, оставаясь один, перечитывал Пушкина, вспоминал «Бориса Годунова». Как это созвучно тому, что происходит теперь!.. То место, где властителя – вождя – всадника поэт противопоставляет народу, массам. Между ними то мир, согласие и лад, а то, напротив, – свары. Как там в «Годунове»? Что произносит Басманов?

…Всегда народ к смятенью тайно склонен:

Так борзый конь грызет свои бразды;

Но что ж? конем спокойно всадник правит…

Царь:

Конь иногда сбивает седока…

– Да, конь иногда сбивает седока… – задумчиво повторял Шереметев и читал далее.

…Как думаешь, чем кончится тревога?

Шуйский отвечает:

Чем кончится узнать немудрено:

Народ еще повоет да поплачет,

Борис еще поморщится немного,

Что пьяница пред чаркою вина,

И наконец по милости своей

Принять венец смиренно согласится.

А там – а там по-прежнему он будет нами править.

При всей любви к Пушкину граф не был согласен с его отношением к Годунову:

…Всегда народ к смятенью тайно склонен:

Так борзый конь грызет свои бразды;

Но что ж? конем спокойно всадник правит…

Проводив гостей, граф садился в своем кабинете в полной тишине и вспоминал то строки поэта, то – любимого императора. Или перечитывал дневники тех лет:

20 октября 1897 г.

Дневник мой, начатый с того рокового года, дошел до нынешнего дня! Буду его продолжать, чтобы настоящее было неизменно связано с прошедшим… Бог помогал России в Смутные годы. Будем уповать, что посланные нам испытания и превратности – источник обновления.

2 апреля 1899 г.

Я всегда боялся с молодости последних годов столетия. Но теперь, когда переживаю их, еще более сознаю, что мы вступаем на путь новый, хотя играем комедию, будто держимся старого. Кому расхлебывать придется эту кашу – увидим, а заварена она искусственно! Будущий же тенденциозный историк будет толковать, что это течение неизбежное, законное! Это фальшь. Там нет прочности и задатков жизни, а фальшь теперь господствует вместе с ложью, и обе торжествуют… Чужеземное влияние значительно усилилось… По этому пути скат в пропасть…

3 апреля 1899 г.

Этот дневник, начатый в 1894 году, еще при жизни незабвенного Государя Александра III, как бы продолжает непрерывную связь с тем, что было, когда он был жив и правил мудро… И вот на расстоянии 1894–1899 годов, как будто прошло не пять лет, а гораздо больше. Пять лет! И мы переживаем современное положение… И неужели невозможно просветление?…Неужели не вернемся на путь Александра III не на словах, а на деле?

15 апреля

Что-то будет, гнетет мысль об общем положении, поворотный, решительный момент наступает. Куда должна направиться будущая Россия, куда ее повернут теперешние хозяева? И все это «искусственно», а пожалуй потом найдутся историки, которые будут толковать, что это было «неизбежно». Нет, тысячу раз нет! Ведь все после такого наследия было в руках… Только иди прямо и честно по этому пути, без влияний и уловок, без лжи…

Неудержимо захотелось вон – подальше от этой придворной обстановки, от этих людей, и с наслаждением думаю о скором отъезде. Нет, я не гожусь для этой жизни, давно отстал от нее и отвык!..Ценю и помню все доброе, но все же – подальше!..

Да, графу были дороги вечера в его Фонтанном доме, когда собирались писатели, поэты, философы – и шли споры-разговоры, конечно, о судьбе России, о славянофилах и западниках. Или просто слушали музыку и изредка перебрасывались отдельными фразами.

Но – увы! – впереди уже маячил 1905 год.

* * *

Россия – как океан. Вода его настолько сильная, что в ней, сливаясь, не растворяются отдельные ее части – Азия, Кавказ, Крым, северные земли… Смешно и глупо вызывать вражду: большая территория не подминает под себя народы, а если давит, то лишь в той степени, которая необходима для сосуществования. Уймитесь все, кто разрубает этого гиганта на куски!

Некоторые историки видят вечное противоборство двух течений: федералистского (вечевого) и государственного (державного).

А Украина? Даже Костомаров признавал, что «мысль об отделении Малой России от империи в одинаковой степени нелепа, как мысль о самобытности всякого удельного княжения, на которые когда-то разбивалась Русская земля…».

* * *

Граф радовался, когда в гостиной на креслах сидели густо бородатый Аксаков и еще более густо бородатый Самарин. Говорили об истории, России, о Ключевском, который утверждал, что история ничему не учит, но строго наказывает тех, кто не выучил ее уроки.

Еще жив П. А. Вяземский, поблекший, почти лысый, но с тем же острым взглядом умных глаз (жена его, которую Пушкин называл княгиня-лебедушка, пребывала за границей). Еще присутствовал Тютчев, тоже постаревший, в очках с тонкой оправой; однако ни тот, ни другой не потеряли способности отстаивать свои мысли.

Шереметев слушал, не пропуская ни слова. В записной книжке как-то отметил (речь, видимо, шла о Пушкине):

«В числе слушателей был и Ф. И. Тютчев. Помню одобрительный его поклон при словах: „Блеск придал царственным рукам“, – и как поморщился после слов: „И Питер вызвал из болот“. Кончилось чтение, гости начали уже расходиться, как в углу гостиной разгорелся горячий спор, о чем – припомнить не могу. Спорил Петр Андреевич с Тютчевым, спор доходил почти до крика. Князь вскакивал и ходил по комнате, горячо возражая своему противнику…»

Граф был моложе их всех, к тому же весьма красив: внимание к гостям, большие материнские глаза, пушистые, как у девицы, ресницы. Он особенно ловил слова, касающиеся Пушкина. В Остафьево уже было выделено место…

Последний русский царь

XX век – конец монархии

Правление – Николая II – не вызывало у Г.С.Ш. энтузиазма. Исчезали скрепы в обществе, которое возглавлял Александр III. И, следовательно, надо было решать проблемы собственным умом. Надо было думать о том, как распорядиться накопленными в поколениях капиталами, и таким образом, чтобы была польза России.

Семьей своей он распорядился. Оставшись сиротой, мечтал лишь о том, чтобы была семья и как можно больше детей. Катя Вяземская подарила ему целых семерых деток. Теперь они выросли. Дочерей пора отдавать замуж. Это ли не повод приобрести им усадьбы? Выбор пал на усадьбу Вороново… Спасать исторические и культурные гнезда – вот что надо делать! Неподалеку – речка Воронка. Откуда название? У Дмитрия Донского был герой Куликовской битвы Боброк-Волынский. Второе – еще при Иване III был Григорий, получивший за черные волосы прозвище Вороной… Славная история! В конце XVIII века усадьба была предоставлена архитектору Николаю Львову – имя это русское, родное, дорогое… Он же соорудил тут голландский домик, как в Кускове.

Наступил 1800 год – и Вороново купил генерал-губернатор Москвы, герой 1812 года – Ростопчин, большой выдумщик и шутник. Усадьба окружена легендами, мол, там хранилище несметных ценностей, мол, проложил хозяин подземную дорогу так, что лошади могли скакать… Но и этого мало: Евдокия Ростопчина прославила усадьбу своими виршами. Знавала она Лермонтова, Пушкина (ах этот Пушкин!).

Сказано – сделано. Граф был еще моложав, скор в решениях, в делах, – и приобрел имение Ростопчиных к свадьбе Анны (то есть сохранил его). На свадьбе дочери кто-то из Шереметевых читал стихи Сушковой-Ростопчиной, и в том числе ставшие известными строки: «Мы носим на оборке бальной оброк пяти-шести семей».

Граф разделял мнение поэтессы. И потому детей своих старался воспитывать демократически… А спустя года четыре заговорила о свадьбе и младшая дочь Мария. Женихом стал Гудович – из старинного дворянского рода, когда-то бесстрашно защищавшего Петра III. Смелый взгляд, хохлацкие усы, в скором времени быть должен генералом!

Сергей Дмитриевич осмотрел Введенское – уже давно к нему присматривался. Что ж! – опять архитектор Николай Львов. Соседство – Саввино-Сторожевский монастырь… река Москва… Местность на редкость холмистая, а от реки выплывают такие туманы, что голова кружится.

Бывают тут ученики художественного училища, Серов, Коровин, Поленовы, – о, еще и Борисов-Мусатов, волшебник кисти, поклонник старинных усадеб. Да и Станислав Юлианович Жуковский, который не раз в Кускове писал интерьеры дворца…

Все складывалось славно – и граф вложил свои деньги в звенигородское Введенское.

Теперь он мог наблюдать за сохранением и порядками в обретенных исторических усадьбах. Здесь находилось место художникам, музыкантам, композиторам.

У Шереметевых, как известно, музы ходили хороводом – в их дворцах, усадьбах то и дело находили пристанище музыканты, художники, скульпторы, ценящие ремесла. От Кипренского и Клодта до Булахова и Борисова-Мусатова.

Особое место в доме занимал художник Богданов-Бельский. Однажды он появился в шереметевском доме неузнаваемый – неряшливый, хромающий, зачумленный. Он рассказал, как подожгли его усадебный дом, и не только – даже школу… Это потрясло художника и не меньше – семью Шереметевых.

Сирота, подкидыш, своим талантом и трудом поднявшийся до петербургских салонов. Художник сперва писал сельских ребятишек, а потом прославился как портретист. В семье Шереметевых он написал портреты Марии, Екатерины Павловны, мальчиков… Его картины приобретал Третьяков, Щербатов, а писательница Алтаева написала о нем книгу, в которой чуть ли не приравнивала Николая Петровича Богданова (Богом данного) к Леонардо.

Художник выстроил школу для сельских детей, возвел себе помещичий дом, не жалел сил на то, чтобы поднялись его родимые Тверские места. И вдруг – крестьяне сожгли и дом, и школу…

Богданов наблюдал, как выселяли или продавали старинные усадьбы и новые хозяева творили там, что хотели. Он написал с натуры одну такую сцену: новые хозяева, хваткие предприниматели, на месте ампирной мебели ставили табуретки, за роялем ели-пили, а посреди комнаты соорудили печку-буржуйку. (Картина эта наделала немало шума: Суриков, когда увидел ее, написал: «Вот и смешно и страшно-то как! В мертвеца-покойника раки впились. Все косточки обгложут, а другой – не подступай, загрызут!»)

Богданов-Бельский долго писал портрет жены графа – Екатерины Павловны Вяземской. Она была незаурядной женщиной, обладала деятельным характером и в то же время оказалась весьма терпеливой к особенностям характера своего вспыльчивого мужа. На портрете графиня изображена сидящей в креслах. Ее окружают различные предметы, каждый из которых «говорит» о разнообразных занятиях хозяйки: тут и книги, разные растения. Екатерина Павловна создала в Михайловском естественно-научный музей, занималась сельской школой. Одета она в скромное синее платье и руки сложены на коленях.

Словом, идея графа вложить деньги в исторические культурные усадьбы созрела как нельзя кстати и разделялась его супругой.

Он был убежден и позднее писал:

«Много было таких семейных гнезд на Руси, многих не стало, снесенных вихрем лет и разгромов; но пока еще уцелели эти уголки и связанные с ними предания, еще жива наша Русь – самостоятельная, не обезличенная, верная своему историческому прошлому!

Вот почему я каждой благоустроенной усадьбе (помимо ее семейного, воспитательного значения) придаю и значение государственное.

Когда видишь потомство „лучших“ дворян оторванным от всего родного, в поисках чужих идеалов, или же тонущим в безумной роскоши; когда видишь людей, довольствующихся мелкими интересами, – тогда еще сильнее привязываешься к своему заветному гнезду, еще тверже уповаешь на созидательное значение таких скромных мест».

А события между тем надвигались грозные.

Что пишут из Москвы о 1905 годе

Как человек, любивший историю, граф Шереметев не просто посещал исторические общества, занимался прошлым, он считал, что следует сохранять и современную историю.

Наступил 1905 год… Чтобы быть в курсе московских событий, Г.С.Ш. завел переписку со своим корреспондентом в Москве И. С. Беляевым. И вот какие письма получал от этого человека:

«Я чувствую, как тяжело было Вам там, как и всякому русскому человеку, если здесь, вдали, все наши интересы вертелись около бюллетеней о ходе болезни почившего государя. Нужно было видеть то неподдельное чувство народа, когда он молился в церквах об его выздоровлении: сколько теплоты, сколько любви к почившему было в этих молитвах. Приятно, до слез приятно видеть, как умеет ценить русский народ истинно русского правителя, как дорог ему такой вождь, который понимает и достоинства, и недостатки своего народа. Каждый до последнего мужичка даже в политических делах понимал слово государя, чувствовал, что это слово родное, принадлежащее всем, что всякий истинно русский человек так же бы сказал и так же бы сделал. Да, вера и любовь народная к почившему государю была глубока и в ней-то была наша государственная мощь. Скорблю, глубоко скорблю о кончине государя, чье чистосердечие, и правда, и здравый ум – эти основные качества русского человека – так невольно запечатлелись в нашем понятии. Простите, что расчувствовался, и не посетуйте на несколько лишних строк».

«15 октября 1905 года, в субботу, днем мы с женой гуляли по Москве, были на Тверской, у университета, на Никитской и в других центральных местах. Везде было заметно тревожное настроение, все точно чего выжидали. Магазины спешно запирались, окна забивались досками, на улицах встречались толпы народа и разъезжали конные казаки и драгуны. Вечером Москва вследствие забастовок с газом и электричеством была в мраке…

Для большинства московского населения указ 17 октября явился неожиданностью. Должен по совести сказать, что большинством же, по крайней мере, того кружка, в котором я вращаюсь, закон 17 октября был принят с явным удовольствием, люди поздравляли друг друга, но и среди чиновников находились такие, которые не понимали, даст ли этот закон нам Конституцию».

«23 ноября 1905 года. Переживаем тяжкое время, когда, ложась и вставая, нельзя не повторить пушкинских стихов: „Что день грядущий нам готовит?“ Бедная родина! Бедное русское самосознание! Неужели же оно не образумит нас в происходящей братоубийственной борьбе. Неужели же человечество не поймет, что оно озверело, потеряло свой нравственный облик. Неужели же примеры Запада и потоки пролитой там крови не могут научить нас обратному.

Я верю в русский народ, но по моей теории, Вам известной, он нравственным станет только после 1940 г., а до сего времени будет переживать переходное состояние. Но для меня непонятна та часть русской интеллигенции, не бывшей в закрепощении, которая гласно, как на съезде, оправдывает кровавые бани. Этой „эволюции“ я не понимаю».

«…Прямо у ограды церкви виднелись также, хотя и небольшие, пятна крови дружинников; за оградой лежал труп старушки-нищей, лет под 80, нечаянной жертвы боя, убитой дружинниками; выстрелами же семеновцев ранены очень опасно диакон и церковный сторож храма Введения, шедшие от заутрени; от выстрелов тех и других убиты еще одна женщина и ремесленник, находившиеся почти за чертою огня».

«18 декабря. Ночью страшное зарево поднялось от Пресни – горели фабрики, раздавались залпы, чутко будившие в душе сознание, что там, в жестокой междоусобной бойне, бесполезно гибнет человеческая жизнь и, может быть, не одна. „За человека страшно мне!“ – вспомнились мне слова Шекспира. Уснув каким-то кошмаром, мы вместе с женой утром в понедельник вышли из дома, посмотрели несколько квартир, а потом разошлись – она к тетке в монастырь, а я на занятия».

«Отдохнув дома после беспокойно проведенной ночи, мы с женою ввиду праздничного дня (воскресенья) вздумали после завтрака сделать небольшую прогулку и в один час дня вышли из своего переулка на Новинский бульвар. На углу переулка и в разных местах кучками толпился народ, небольшие толпы стояли и на левом тротуаре, идущем вдоль бульвара… на углу Девятинского переулка я заметил большую толпу, человек в 200–300, перед которой кто-то махал знаменем; тут же я заметил, как несколько человек подпиливало и рубило телефонный столб. Почти тотчас же я услышал там звуки выстрелов. „Бегите, бегите, сейчас начнется страшная стрельба“, – крикнул мне случайно встретившийся знакомый торговец… из толпы, стоявшей на тротуаре и на бульваре на другой, нашей стороне посыпались через бульвар в драгунов выстрелы; стоявший также в толпе парень лет 18–20, с виду совсем мальчик, также вытащил револьвер, и пули посыпались через бульвар…»

* * *

…Облака все темнели и темнели и все более напоминали гигантские сливы, тянущиеся вдоль Невы, над Кронштадтом.

Дневниковые записи Сергея Дмитриевича помрачнели. Газеты воинственно печатали статьи о союзе нескольких империй, о мировой напряженности. Вот некоторые отрывки из дневника Г.С.Ш.:

1904 год (начало русско-японской войны). «Закончив десятилетие этого дневника, невольно оглянешься на все – и печальные предчувствия 1894 года сбываются. Несвязный этот дневник не послужит ли отражением несвязности явлений? Ясно одно: „Положение России столь же униженно теперь, как возвеличено было 10 лет тому назад…“»

20 октября 1908 г. (в третью годовщину Манифеста 17 октября 1905 г.). «Боже, как мы далеко ушли от 1894 и куда ушли! Впрочем, у меня не было никогда надежд на преемника. Россия в 1894 и Россия теперь! Не знаю, прочтет ли кто этот дневник, но начало того, что имеем теперь, уже предчувствовалось в нем издавна».

1916 год. «…Подходит 72-й год и нужно Бога благодарить за свою выносливость… вообще я не привык постоянно заботиться о своем здоровье и видеть в этом главный интерес жизни… Нужно благодарить за то, что сохранилось в мои года. Не вижу конца моей болезни, этой непривычной мне слабости в ногах».

Сохранилось письмо неизвестной дамы.

6 августа, 1917 год великой смуты. «Сегодня газеты принесли известие о той „любви и внимании“, которые были выражены Советом солдатских и рабочих депутатов к историческим вещам: уезжая из Таврического дворца, они „заботливо“ захватили с собой люстры, часы и даже градусники… какие предприимчивые археологи!

Женщины известны своей нелогичностью. И вот, вероятно в силу этой нелогичности, в моем представлении все прошедшее за эти 5 месяцев резюмируется: „Пошла барыня к обедне – вышло дело наплевать!“»

А впереди был самый роковой из всех роковых лет России – 1917.

Петербург менялся на глазах. Не стало дворников, плохо подметали улицы. В те дни юная Марина Цветаева написала стихотворение в альбом Наташи Гучковой:

Проснулась улица. Глядит, усталая,

Глазами хмурыми немых окон

На лица сонные, от стужи алые,

Что гонят думами ужасный сон.

Покрыты инеем деревья черные

– Следом таинственным забав ночных.

В парче сияющей стоят минутные,

Как будто мертвые среди живых.

Мелькает серое пальто измятое,

Фуражка с венчиком, унылый лик

И руки красные, к ушам прижатые,

И черный фартучек со связкой книг.

Проснулась улица. Глядит, угрюмая,

Глазами хмурыми немых окон.

Уснуть, забыться бы с отрадной думою,

Что жизнь нам грезится, а это – сон.

Газета «Копейка» напечатала статью «Под гипнозом проходимца» и сообщила, что граф Шереметев указывал царю на вредное влияние Распутина:

«– Ты, государь, дал мне право говорить тебе правду. Я долго искал случая, чтобы излить тебе то, что накипело у меня в груди. Государь, послушай моего совета, удали Распутина. Никто так не подрывает престиж престола, никто так не подтачивает трон, как этот грязный мужик. Во имя чести династии и престижа престола удали его. В народе ходят всевозможные недобрые слухи, – сказал граф.

Царь, сидевший в это время с бокалом вина, побледнел, гневно ударил рукой по столу.

– Не касаться моей семьи! Присутствие Распутина при дворе – мое семейное дело.

После откровенного разговора с царем о Распутине Сергей Дмитриевич во дворце почти не бывал. Может быть, этим обстоятельством объясняется то, что 50-летний юбилей графа Шереметева был отпразднован весьма скромно: в кругу родных. От царской семьи была получена теплая, душевная телеграмма за подписью вдовствующей императрицы Марии Федоровны, для которой имя графа Шереметева было тесно связано с именем покойного мужа».

Остро переживал граф Сергей Дмитриевич падение престижа царской семьи, появление Распутина.

Первая мировая война – и смута

Лето 1914 года обещало быть теплым, солнечным. Семейство графа готовилось к отъезду в Михайловское. Все ждали этого часа, но особенно Леночка, дочь Петра Сергеевича. Как она любила простоту любимой усадьбы! – конюшня, скачки, грибы, ягоды…

Однако тем летом отец ее прибаливал, и врачи советовали ехать в Крым, а не в Подмосковье. Старый граф с опаской смотрел на него – неужели все-таки чахотка?..

Что-то неладное было и со вторым сыном Сергея Дмитриевича – с Павлом. Когда-то он был безумно влюблен в Ирину Воронцову-Дашкову. Ирина захаживала к ним, в Фонтанный дом. Но кто привлекал ее: Павел или Дмитрий?.. Проницательный граф догадался, что более ей нравился Дмитрий. А Павел? У него чувствительное сердце, он может психически заболеть от неразделенной любви. Весь летний сезон семья провела в Михайловском. Здесь всем было хорошо.

Увы! Предвкушение счастливого отдыха ровно через месяц было нарушено…

Первого августа на дороге появилась бричка, за ней телега, а на телеге стоял в рост мальчишка и кричал: «Война! Война!»

Сергея Дмитриевича уже не один месяц беспокоили мысли о переговорах с Англией, Австрией, Францией, встречи министров иностранных дел, их озабоченные лица, газетные полосы с тревожными новостями. Значит, безумие все же охватило Европу? «Неужели уговорят Николая? Неужели он поддастся благородному чувству помощи сербам и вступит в коалицию, не умеющую противостоять мстительным чувствам?..» Увы, человеческая глупость безгранична!

Надо было ехать в Петербург, возвращаться в столицу. Насмарку отдых, укрепление здоровья.

Окрестные села пришли в движение: скоро рекрутов будут забирать?

Шереметев возвращался в Петербург, а тревожные мысли не давали покоя. История – она как природа: налетает ураган, его бы следует переждать, но куда там! Вот и теперь никто не хотел (или не мог) пережидать. Началась мобилизация.

Царя граф увидел не сразу, а увидав, поразился перемене: измученное лицо, на лбу морщины, под глазами нездоровая припухлость.

В дневнике граф писал: неужели опять Смутное время? В памяти всплывали события того печального русского года – 1612. Нет, пора уходить в отставку. Он записал: «Отныне я буду стремиться уйти отовсюду – за неимением опоры и доверия. Слабость так стала ясна, что нельзя быть уверенным в завтрашнем дне. При таких условиях служить трудно…»

Граф стал раздражителен, обидчив. Будучи в Кускове, писал: «Лукашев привез бумагу Танеева, передающую мне благодарность Царскую за пятидесятилетнюю службу… Не ожидал этого оскорбления… Но оно носит характер случайности и господствующего равнодушия. Утешила меня зато Императрица Мария Федоровна своею депешею, напомнившею минувшее».

Год 1914-й. «Трудное мое положение в двух столицах. Слишком на виду и трудно сосредоточиться и подумать о себе и о своем здоровье, которое естественно слабеет. Даже оказываемое мне всюду внимание утомительно, хотя и лестно».

«Два мира дворцовых[9], столь резко отличающихся. Сознание действительности удручает. Живу одной надеждой на быстрое удаление в Москву и в Михайловское. Отпуск уже получен и в кармане…»

«Сергей Дмитриевич не был светским человеком в полном смысле слова, несмотря на то, что постоянно вращался в высших сферах. Основной смысл его жизни заключался в ученых и литературных занятиях. В то же время желание осуществить научные проекты и помогать другим ученым в решении различных научных и житейских вопросов заставляло Шереметева использовать свое высокое положение. Возникал заколдованный круг, постоянно не хватало времени и сил, чтобы одновременно быть ученым и придворным». Граф С. Шереметев все более отдаляется от двора, от высшего света…

Тем более, когда шла война, его особенно ранили дворцовые слухи, интриги, недоразумения.

Императоры четырех держав не желали идти на попятную. Каждый находил свои причины ввязаться в войну. Ах, Ники, Ники! Твой отец нашел бы благоразумный выход… Причин, конечно, много, а когда причин много, то вступает в силу древний закон: фатум, рок. Как в Древней Греции…

Граф слушал перебранки, шум, ругань, рассказы уже вернувшихся с фронта. Слушал и молчал…

На стенах домов пестрели голубые и розовые листки с двуглавым орлом: «Призвать на военную службу!..» Откуда-то доносились крики: «Пятки вместе, носки врозь, промеж колен просвету нету! Тиха! Смирна!.. В ружье!»

Появился средь дворовых раненый солдат, большой любитель поболтать, с перевязанной рукой. Он хвалил дух русских солдат, нашу артиллерию – мол, у немцев такой нету, ругал начальников.

– Когда шли по Галиции, – рассказывал, – много кладбищ видели. Офицеры скомандуют: «Песню пой!» – и мы поем. Такой обычай был: возле кладбищ поднимать дух песней, – и солдат запевал:

Колонна за колонной

Полями, лесом, вброд

Могуче, неуклонно

Гвардия идет…

Солдат маршировал так, что земля отдавалась эхом. Ему подпевали мальчишки, а потом он опять говорил:

– Стойкость и мужество наших солдат известны с давних времен. А имя русское уважалось даже врагами. Когда-то мы тоже дрались с немцами, и ихний король говорил: «Мало выстрелить в русского, надо его еще повалить!»

Наступила осень 1915 года, пошли дожди, развезло дороги. Кашлем сотрясались тела, охватывала осенняя тоска. Однако являлась весть о победе на каком-то участке фронта – и дух поднимался…

Встреча у Фонтанного дома. Граф и Гумилев

Как-то раз (это было в дни войны) Сергей Дмитриевич у ворот дворца столкнулся с человеком в военной форме. Продолговатое лицо, отменная выправка, взгляд больших серых глаз – Шереметев узнал его. Это был учитель его внуков, знаток поэзии, любитель экзотики Николай Степанович Гумилев. Похоже, что он с фронта. Сергею Дмитриевичу хотелось из первых уст услышать фронтовые вести.

Тот остановился, оглядел чуть не все окна Фонтанного дома. Опираясь на палку (он давно уже передвигался с помощью трости), граф приблизился.

– Николай Степанович, рад видеть вас. Вы что, прямо с фронта? Где служите или служили?

– Вольноопределяющимся – в Ее величества лейб-гвардии уланском полку! – ответствовал поэт и рассказал, что прибыл в столицу по печальному поводу. Полковник их части застрелился, а тело его поручено везти ему, разведчику и кавалеристу… Полковник не выдержал… Грязь в окопах, вода, крысы, не хватает винтовок…

Он говорил отрывисто, коротко и время от времени опять взглядывал на окна. Может быть, задавался вопросом: не увидит ли в окне знаменитый профиль Ахматовой, его жены, мучительницы, той, которая никогда никого не любила, кроме себя и поэзии. Кажется, комнатку в Фонтанном доме ей выхлопотала супруга одного из ее поклонников Нарышкина. В кого теперь влюблена Анна?.. Впрочем, у Гумилева тоже сейчас страстный эпистолярный роман с красавицей, решившей, кажется, переделать мир. И все же, кто теперь питает головку Анны, жадную до эрудиции? Шилейко? Он тоже был учителем у шереметевских внуков. Она терпела эту ходячую энциклопедию лишь потому, что он умел толковать и Библию, и Талмуд, но – его сатанинская ревность? Из-за нее Анне придется прекратить видеться с другим эрудитом – Лозинским. Ах, как все они когда-то были дружны в «Бродячей собаке»! Лозинский высокопарно обращался к Анне: «Многомятежно ремесло твое, о Царица!»

Граф сделал несколько шагов вдоль ограды, терпеливо ожидая фронтовых подробностей от Николая Степановича. Ему уже попадалась газета «Биржевые ведомости» с «Записками кавалериста» с подписью «Гумилев». Хорошо написано, однако… Граф задал вопрос:

– А пишутся ли стихи на фронте?

– Ваше сиятельство! – почти торжественно начал поэт. – Стихи это стихия, иной раз пишутся и даже радуют… – и не без высокомерия, оглянувшись, но с чувством прочел:

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня.

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня…

Я кричу, и мой голос дикий,

Это медь ударяет в медь.

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не хочу умереть…

и – вновь обведя взглядом серых глаз петербургское небо, закончил:

Словно молоты громовые,

Или воды гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей…

Шереметев был поражен. Он, так любивший Пушкина, даже почувствовал что-то общее у этих двух гениев.

– Хорошо, очень хорошо, – заметил граф. И тоже посмотрел на окна. Показалось, что там мелькнула голова внучки Елены, но отчего она в черном? И в памяти всплыла другая Елена, та, что закончила жизнь в монастыре, – супруга сына Ивана Грозного, из-за которой, кажется, и случилась та страшная история… Что станется с Леночкой? Не может быть, чтобы ее жизни коснулась та трагедия из XVI века… Гумилев вынул карманные часы:

– Пора! Мне пора в часть, – и поклонился, добавив: – Ваше сиятельство, времена наступают суровые, не дай Бог, коснутся вашего семейства, – и он снова поклонился. – Прощайте, Бог знает, увидимся ли еще.

Они расстались и, поистине, навсегда.

Найдется немало критиков, которые упрекнут автора за эту придуманную сцену. Однако такая встреча вполне могла быть. На подобные вопросы когда-то отвечал пушкинист Юрий Тынянов – так заметил: «Где кончается документ, там начинается территория литературы».

Как тут не вспомнить строки из «Поэмы без героя» Анны Ахматовой. В таинственной поэме, полной неясностей, упоминаются капелла мальтийских рыцарей (их было целых 27!), белые стены, зеркала:

Кто стучится? Ведь всех впустили…

Горы пармских фиалок в апреле —

И свиданье в мальтийской капелле —

Как проклятье в твоей груди…

А теперь бы домой скорее,

К камероновой галерее,

В ледяной таинственный сад…

Так под кровлей Фонтанного дома,

Где вечерняя бродит истома,

С фонарем и связкой ключей —

То аукалась с дальним эхом…

К сожалению, в поэме не нашлось места одному славному и деятельному графу – Сергею Дмитриевичу, а жаль… Но белая зала, но клен, посаженный некогда влюбленным в «Соловушку» Николаем Петровичем, всплывал в воображении…

Фанфары и финалы

1

Летом 1915 года, в мае, семейство снова двинулось в Михайловское, подмосковную усадьбу, полученную по майорату Сергеем Дмитриевичем.

Леночка была неудержима, подпрыгивала на своем сиденье и хлопала в ладошки:

– Ура! Меня ждет мой конь! Уж я его побалую, хлебом-солью попотчую! А как буду носиться по полям и лугам!.. Мне, дедушка, запах твоей конюшни больше нравится, чем запах французских духов…

– Ну, еще бы! Конечно, запах конюшни и мне более дорог, чем духи, а от моей «Сметанки» пахнет топленым молоком, перемешанным с шоколадной ее гривой. – Сергей Дмитриевич ухмыльнулся.

– Да? Ты правда так думаешь? Что ты за прелесть, дедуля!

Она прижалась к деду и спросила, понизив голос:

– Дедуля, а правда, что мне дали имя в честь греческой Елены Прекрасной, из-за которой разгорелась Троянская война?

– А ты бы хотела иметь с ней что-то общее, признайся!

– Что ты, что ты!.. Чтобы из-за меня воевали? Нет, никогда!

Сергей Дмитриевич взглянул на нее не без лукавства и заметил:

– А все-таки тебе хотелось бы быть Еленой Прекрасной?

– Н-н-не знаю. Только без войны… Дедуля, а как же жили те нечестивые греки, афиняне, ахейцы? Мать убивала сыновей, на сестре женился собственный брат? Ужас! Это же отвратительно.

– Голубушка, а ты подумай – при таких нравах могли ли они не выродиться? И не должен ли был – должен! – появиться Иисус Христос?

– А ведь и правда! Мне это еще один мальчик говорил…

– Нет, Ленушка, тебя назвали в честь нашей шереметевской Елены, она была женой сына Ивана Грозного, только… этот изверг убил и сына и того младенца, что был в животе Елены Шереметевой… Но у тебя, милая, все будет хорошо, вот увидишь. Встретишь какого-нибудь юношу, умного и веселого, а с таким легче переносить испытания. Согласна?

– Еще как согласна! Дедуля мой, какой ты хороший!

– А теперь помолчим. Притомился я, устал. И, знаешь, не вертись, вертушка! Посиди спокойно!

В Михайловском их уже поджидали, дворня выбежала навстречу, расшаркиваясь перед Его Сиятельством.

Екатерина Павловна распоряжалась поклажей, переносили вещи, тюки, съестные припасы, книги.

Утомленный, граф рано лег в постель. Дом этот имел совершенно особый запах, воздух словно настоян цветущим разнотравьем.

Он уснул сразу и спал в ту ночь крепко. Однако майское солнце почувствовал уже с четырех часов – и… И предался неотвязным мыслям, которые теперь не оставляли его ни на минуту. Вроде бы все миновало, прошло-пролетело, он пережил трех государей, но – ночью память из тьмы прошлого возвращала дела давно минувших дней…

Граф уже попросил у Николая отставку… Мысли то трезвели, то перескакивали от дворцовых пересудов, к двум Александрам: трагедии одного и жизни другого, любимого Александра III…

День, когда закончилась «охота на зверя по имени царь» (Александр II), был, кажется, самым трагическим в русской истории. К этому дню была выработана новая конституция, и Лорис-Меликов должен был взять лишь подпись императора, но… Окровавленное тело несли во дворец, на него с ужасом смотрел наследник Александр III.

Все были растеряны, все… Глядя на останки любимого папа́, о чем думал Александр III? Отомстить всем? Простить всех? Подписать конституцию? Или, напротив, показать мощь самодержавия? Народные массы, как обычно, молчали, но что скрывалось за этим молчанием?

И вдруг среди царского двора, растерянных аристократов возникает бледный, изможденный, в очках, Победоносцев и произносит речь, и какую! Уверенным четким голосом, без запинок требует: немедленно укреплять самодержавие! Только оно удержит над пропастью Россию! Победоносцев был воспитателем двух царей и держался так, что слушавшие (большинство) готовы были следовать его словам. Он влиял на двух Александров, он вкладывал свои идеи и в будущего Николая II.

Первое: сохранять патриархальную, религиозную страну; второе – модернизировать производство, развивать капитализм – без фабрик и заводов, без стали и железных дорог далеко не уехать, Европу не догнать…

Шереметеву, конечно, дороже и ближе патриархальность, обрядовость, церковность – ведь он отвечал за устроение церковно-приходских школ, восхищался замечательным педагогом Рачинским, улучшал программы школ, распространял их шире, шире…

Победоносцев был убедителен, речь его лилась горячо и уверенно – как мог этот с виду тощий, слабый, старый человек покорить растерявшихся слушателей, он словно их заворожил… Многие знали, что был он почти монах, с ним дружен был Достоевский, советовался, когда писал «Братьев Карамазовых»…

Победоносцев встал на пути разноголосицы мнений о будущем устройстве России, словно огромный валун, который может остановить поток стихии. И в то же время понимал, что это последняя попытка остановить неумолимый ход истории. Страна не слушает никого, террор безобразит страну, и сколько еще это будет длиться?

Победоносцев, да и Шереметев, знали Запад, знали, что там – традиционно светское общество. Однако такой образ правления не годится для России.

«Эпоха моя уходит», – признавался Победоносцев, но не вслух, а про себя, и потому продолжал стоять, как камень на пути бурной реки…

Он консерватор, даже глава консерваторов, но они тоже разные: Тютчев – одно, Шувалов – другое, Шереметев тем более…

Страсти вокруг власти бурлили, сбивая с ног даже силачей.

2

Иногда своевольная память ночью или светлым утром переносила графа в праздничные, с фейерверками дни… Мысли не давали покоя. Колесо из черного становилось цветным.

1913 год… Кажется, счастливое, торжествующее и спокойное время. Продукты сельского хозяйства заполонили закрома родины, промышленное производство с каждым годом увеличивалось, впереди грезилось светлое будущее. Романовы демонстрировали свои трехсотлетние достижения.

Августейшее семейство почти в полном составе следовало за государем – по железной дороге, на пароходах, пешком… по огромной стране. Дамы в белых платьях, шляпах, мужчины в белых мундирах, при орденах… Встречали их везде хлебом-солью, подарками и, казалось, искренними любовными словами. Детям дарили ароматное мыло с изображением царевича Алексея на облатке… Кое-где даже раздавались фанфары в честь приезда царской семьи…

Дворянство – это цвет нации (названный так Гоголем), это средний класс, живший с достоинством и по чести, был деятельным, энергичным.

Что касается Зимнего дворца, то там были особые торжества. Вот как описал один современник Петербург: «Тот иностранец, который посетил бы Петербург в 1914 году, перед самоубийством Европы, почувствовал бы непреодолимое желание остаться навсегда в блестящей столице российских императоров, соединявшей в себе классическую красоту прямых перспектив с приятным, увлекательным укладом жизни, космополитическим по форме, но русским по своей сущности… Белые ночи, в дымке которых длинноволосые студенты с жаром спорили с краснощекими барышнями о преимуществах германской философии… Бронзовый Петр I с высоты наблюдал свой сказочный город… Все в Петербурге было прекрасно. Дворцы горели пурпуром в огне заката. Удары конских копыт будили на широких улицах чуткое эхо. На набережных желтые и синие кирасиры обменивались взглядами с женщинами под вуалями…»

Увы! Звуки оркестров, хоров и фанфар заглушали то, что происходило почти в те же дни на мировой арене.

С Рождества 1913 года миновало немного, но черное колесо истории поворачивалось в сторону войны. И центром на этот раз, как ни удивительно, стала Сербия, входившая в состав Австро-Венгрии. Уже не один год в Сараево встречались жаждавшие чего-то чрезвычайного молодые люди, гимназисты. Образовалось общество «Молодая Сербия», там учились стрелять, готовить бомбы, критиковать Франца Фердинанда. Кто-то говорил, что это влияние масонов, кто-то – влияние русского террора, вслух читали книгу Степняка-Кравчинского «Подпольная Россия». Словом, выстрелы в Петербурге и Москве не оставались без отзвуков.

Наследник империи с женой Софией разъезжал по улицам Сербии (это напоминало упрямые маршруты Александра II). Такое происходит до поры до времени, а потом – надо считать и считать жертвы.

Наследника с супругой встречали лозунгами «Живео!» А в это время в кафане «Злата моруна» Гаврило Принцип получал наставления, как стрелять, где прятать бомбы.

Шереметев по обычаю просматривал газеты каждый день. 27 июня 1914 года сообщили, что принц с женой со счастливыми лицами вышли из отеля… А 28-го утром прогремел тот роковые выстрелы. Наследник и его жена были убиты на месте…

Граф зажмуривал глаза, вытирал слезы, сокрушенно вздыхал, понимая, что черное колесо истории заденет своим ходом и Россию…

Ему на глаза попался номер с фотографией этого мальчишки, гимназиста. Граф всматривался в его лицо и в конце концов пришел к заключению, что это – лицо сумасшедшего! Глаза – как дула, одержимые!.. Не раз доктор Германов показывал ему такие лица: «Это сумасшедшие, одержимые одной идеей, таких следует опасаться».

Граф продолжал ранним утром требовать новые газеты…

7 июля 1914 года в Кронштадт приехал министр иностранных дел Франции Пуанкаре, и начались секретные переговоры с русским императором. После того визита французская газета писала: «Теперь мы можем спокойно сказать: за нами стоит Россия, вооруженная двумя миллионами штыков». 16 июля Австро-Венгрия бомбардировала Белград, а на другой день в России началась мобилизация.

31 июля Георг V пишет русскому царю: «Мы оба сделали все, что было в наших силах, чтобы предотвратить войну, увы, наши надежды рухнули, и эта ужасная война, которой мы столько лет страшились, разразилась».

20 июля на площади у Зимнего дворца состоялась многолюдная манифестация. Около 100 000 человек собралось на площади. Там и тут виднелись лозунги: «Через голову маленькой Сербии брошен вызов великой России!», «Час славянства пробил!»

На балконе Зимнего дворца появилась августейшая пара: Николай II с регалиями и орденами на мундире и императрица Александра Федоровна. Люди опускались на колени – прямо на мостовую, а царь, подавшись вперед, говорил:

– Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей…

Возбужденную русскую публику переполняли патриотические чувства. Но это уже был не тот благородный патриотизм, который освящал войны XIX века. Еще не забыт 1905 год, поражение в русско-японской войне, революционный взрыв. Еще совсем недавно Бальмонт сочинил проникновенные страстные строки:

Как Прометей, прикованный к стене,

Уничижен был небесами,

Так наш народ в своей родной земле —

Невольник, скованный цепями…

Но одно дело – призывать к освобождению народа, другое – наблюдать бунт. В первые дни народ неистовствовал, уверен был в победоносной войне. Но минуло два, три месяца – и наступило похмелье. Легко очаровываться – тяжело разочаровываться! Осенью 1917 года многие опомнились, но было уже поздно: революционная агитация разложила армию, разбередила народ. И Бальмонт уже будет готов бежать куда угодно.

И все прогрессисты были недовольны народом, все его куда-то звали, чего-то от него требовали, не предполагая, что приближаются «окаянные дни».

Словом, колесо катилось все быстрее, и было оно отнюдь не красное, а настоящее черное. Поэты – они как пророки. Анна Ахматова незадолго до того запечатлела на своих страницах картину, которая предстала в Царском селе. Это были похороны, но – не обычная похоронная процессия – в ней было что-то роковое, убийственное, чрезмерно черное…

«От вокзала или к вокзалу, – писала Ахматова, – проходила похоронная процессия невероятной пышности: хор (мальчиков) пел ангельскими голосами, гроба не было видно из-под живой зелени умирающих на морозе цветов. Несли зажженные фонари, священники кадили, маскированные лошади ступали медленно и торжественно. За гробом шли гвардейские офицеры… господа в цилиндрах. В каретах, следующих за катафалком, сидели важные старухи с приживалками, как бы ожидающие своей очереди, и все было похоже на описание похорон в „Пиковой даме“.

И мне всегда казалось… что они были частью каких-то огромных похорон девятнадцатого века. Так хоронили в 90-х годах последних младших современников Пушкина. Это зрелище при ослепительном снеге и ярком царскосельском солнце было великолепно, оно же при тогдашнем желтом свете и густой тьме, которая сочилась отовсюду, было страшным и даже инфернальным».

Ахматова-поэт несла по жизни свой вечный груз – душевный непокой. Хорошо ей было лишь среди природы да в своей комнате. Она стояла у окна в накинутой на плечи шали. Ночами то и дело ворочалась, гнала мрачные мысли. Рядом с иконой Спасителя висел портрет императора.

Эта сцена похорон, описанная Ахматовой, – символ близкого будущего, и этим будущим стала… война.

Известие о ней Шереметевы получили в разгар лета – какой-то паренек, стоя на телеге кричал: «Война! Война!»

Надо немедленно собираться в Петербург. Фанфары, юбилеи кончились – впереди темнота и смута…

И все же дела московские тоже требовали участия графа. Он съездит в Остафьево: Введенское, Вороново под присмотром, но Остафьево – это главное, усадьба Вяземских и Карамзиных, надо проведать…

Ко времени женитьбы графа родовое имение Вяземских – Остафьево чуть не было продано. Но ведь оно связано с именами Пушкина, Жуковского, Карамзина; Сергей Дмитриевич восстанавливал усадьбу, чтобы увековечить память тех, кто здесь бывал. А в 1899 году к 100-летию А. С. Пушкина открыл общедоступный музей поэта. Музей стал местом паломничества литераторов, художников… Его посетил Иван Алексеевич Бунин и написал: «Вспоминаю Остафьево… Там, в кабинете Карамзина, лежат под стеклом кое-какие вещи Пушкина: черный жилет, белая бальная перчатка, оранжевая палка с ременной кисточкой… Потом – восковая свеча с панихиды по нем… Смотрел – стеснялось дыхание. Как все хорошо, безжизненно и печально! Век еще более давний и потому кажущийся гораздо богаче, тоньше…» (Там были и пушкинская кровать, и щепки с места казни декабристов.)

В том же году Шереметев завел «Памятную книгу» (в темно-вишневом сафьяновом переплете с золотым тиснением и с «мраморным» форзацем), в которой оставляли свои записи посетители Остафьева. Чаще это были краткие записки, но иногда – целые стихотворные экспромты. В стихотворении некоего Василия Величко прекрасно передан мир усадьбы:

Таинственный покой в обширном доме старом…

Предметы, образа и рукописей груды,

И с тысячами книг высокие шкапы —

И знанье строгое и барские причуды.

Здесь гордо в тишину сокрылись от толпы

Иконы Запада: сквозь луч небесный зримы

Земная чувственность языческого Рима,

Иконы древние Царьграда; как строга

В них вера сумрачной, растленной Византии!..

Но вот родная Русь: глядят святые лики

Спокойно, благостной, смягченной скорби нет!

Так молодой народ, могучий и великий,

Уверовал в того, кто показал нам Свет!..

Чу! Кажется, шаги?.. И словно голоса,

Не слышанные мной, – но странно так знакомы.

В предчувствии, что вот начнутся чудеса,

Вдруг сердце замерло от сладостной истомы…

Дверь приотворена: объята полутьмой

Аллея старых лип… Мелькают силуэты…

Семьей там собрались почившие поэты

Жуковский, Вяземский… сам Пушкин! Боже мой!

Я слышу смех его, по-детски беззаботный,

В ответ на ласковый упрек Карамзина…

Но миг – исчезло все… Прохлада. Тишина.

Очарованьем грез, как светлый дух бесплотный,

Души коснулась ты, святая старина!

«Памятная книга» полна восторженных отзывов о посещениях Остафьева… Но главное (запомним это) – сюда уже после 1917 года приходили за воспоминаниями кто могли.

В сущности, Шереметевы воплощали в жизнь слова, которые сказал Достоевский: «Красота спасет мир». Они облагораживали среду, мир своими театрами, собраниями произведений искусства – ведь красота, лицезреемая человеком, не проходит мимо, не исчезает бесследно.

Красота! Она, конечно, может спасать мир, но из-за нее нет-нет да и случаются беды. Князь Мышкин – граф Шереметев. Есть что-то общее в такой аналогии. Возможно, литературоведы докажут ее несостоятельность, однако сравнение так и напрашивается

Дмитрий, сын Прасковьи, не умел считать деньги. Варвара Павлинова говорила мне, что каждое утро граф клал на стол пачку ассигнаций – и давал каждому просящему, не считая (вспоминается Настасья Филипповна). Жена у Дмитрия – красавица (как пушкинская Натали), но вокруг каждой витала какая-то смертная тревога… Зависть, злоба… дурное колдовство, и вот молодая жена – отравлена… С тех пор Дмитрий отказался от светских удовольствий, ушел в православие, слушал знаменитые распевы, любил синодальный хор.

А вот еще один «достоевский вариант»: в конце XIX века Николай Борисович Шереметев влюбился в актрису Найдёнову и – потерял не только голову, но достоинство, гордость. Он утешался, когда актриса разрешала ему подметать пол в своей костюмерной, наводить порядок в уборной.

Вот как вспоминала позже в своих мемуарах Т. А. Аксакова.

Очень тяжелое впечатление производил он в начале 20-х.

Прасковья Жемчугова не была красавицей, однако характер имела сильный. Только она одна спасала графа от меланхолии, от нравов в Зимнем…» (Кстати, в истории это не единственный случай подобного союза: Николай Оболенский помнил свою бабку, происходившую из простых, но она обладала такой властью, что все ей покорялись…)

А что будет с потомками Сергея Дмитриевича без него? Они станут нищими, никуда не уедут (как князь Мышкин), но сохранят честь фамилии, честь рода, работоспособность – и вновь поднимутся наверх… Василий Павлович отправится на фронт, а его отец будет ухаживать за могилами тех, кто захоронен на московских кладбищах.

Сергей Дмитриевич, думается, сохранил бы какие-нибудь ценности на черный день, однако его внук Василий все подарил архивам РГАДА, Музею им. Пушкина – живопись (в том числе картину Рембрандта).

А сам, навестив учительницу, отправился к себе пешком – не просить же ему пятак на трамвай?..

Да, Достоевский отразил такие (ныне утраченные) черты в менталитете русского характера…

Прощай, Фонтанка!

Граф терзался: что будет с Россией? Ни по возрасту, ни по нраву он уже не мог активно участвовать в общественной жизни. У жизни есть свои стихийные законы, тайные пружины и всё решают не отдельные люди, а группировки. Разноголосица в верхах была невообразимая. Гучков и стоявшие за ним промышленники требовали нового правительства и уже дерзали взять Константинополь. В голове Милюкова формировалось временное правительство.

Что касается царского двора, то уже убит Распутин, но к лучшему ничего не изменилось. Елизавета Федоровна, рассорившись с сестрой, только молилась. А Александра Федоровна замолкла, словно окаменела.

Маяковский уже провозгласил: «В кровавом венце революций грядет шестнадцатый год».

Временное правительство все же было сформировано отчасти и даже поговаривали о том, чтобы взять под арест царскую семью.

И все ждали чего-то решительного, главного…

Не успел апрель вступить в свои права, как возникла фигура Ленина. Троцкий был в те дни в Нью-Йорке и, конечно, тут же бросился на пароход. Оба лидера, кажется, слабо надеялись на чисто русскую революцию, и потому рупорами пролетариата стали – кто? – латыши, китайцы, евреи…

В те дни старый мудрый граф перечитывал Пушкина, повторял строки о временах, когда «народ к смятенью склонен». Басманов в «Борисе Годунове» говорил:

…Что на него смотреть,

Когда народ к смятенью тайно склонен?

Так борзый конь грызет свои бразды,

На власть отца так отрок негодует.

Но что ж? Конем спокойно всадник правит,

И отроком отец повелевает.

Не только в столицах – в маленьких городках тоже нарастало брожение. Близкая родственница Шереметевых Татьяна Аксакова-Сиверс жила в Козельске, и вот что она писала о 1917 годе:

«…Период между февральской и октябрьской революциями представляется мне какой-то грандиозной неразберихой, причем никто (во всяком случае в моем окружении) не давал себе отчета в грандиозности совершающихся сдвигов.

С весны стало ясно, что кн. Львов не справляется с ролью главы Временного правительства, демагогия Керенского была противна, выступления „бабушки русской революции“ Брешко-Брешковской – смешны.

Летнее наступление по всему фронту стоило больших жертв и не принесло положительных результатов. В Козельске периодически появлялись какие-то прапорщики, именовавшие себя „эмиссарами Временного правительства“. Они много говорили о войне до победного конца, но уклонялись от ответов на вопросы о правах и обязанностях граждан внутри страны».

В феврале 1917 года в Козельске и подобных городах заговорили о «варфоломеевской ночи», мол, все дворяне и буржуи будут уничтожены.

Революционная волна нарастала, дворянские усадьбы стали все больше привлекать внимание «комиссаров». Повсюду царило нервное напряжение. Однако летом еще собирали урожай, готовились к зиме.

Бывших помещиков, управляющих вызывали на собрания, посвященные отчуждению земли. Крестьяне были настроены выжидательно.

О если бы все шло к успокоению, как писал Пушкин! Увы! Скоро в Петербурге всем будет править толпа, а это… Граф по-прежнему по ночам решил, что делать, как быть, куда направить разросшуюся семью… Людская глупость бесконечна, людская злоба, классовая ненависть к буржуям, значит и к Шереметевым, бескрайна (но разве граф Николай Петрович не преодолел этой классовой ненависти и не сделал крестьянку графиней?). Если бы люди были чуть разумнее, все можно было бы сделать мирно.

Нет, спасение надо искать в Москве, в старом шереметевском доме, который закладывал, по семейному преданию, сам Петр I и где справили свадебку Граф и Соловушка… Ехать, ехать в Москву, на Воздвиженку!..

Аксакова-Сиверс тоже переселилась в Москву, и она вспоминала о тех днях:

«…Все стало крайне напряженным. Очень страшен был приказ, по которому все находившиеся в Москве офицеры должны были собраться в манеже Алексеевского военного училища в Лефортове. Шли туда, как на смерть, но, вопреки ожиданиям, вышли живыми, проведя четыре дня под надзором латышей и китайцев.

Охваченная паникой буржуазия устремилась на Украину в надежде уехать оттуда за границу. Проходя по Рождественскому бульвару, я видела длинные очереди людей, ходатайствующих о разрешении на выезд – кому и на каких основаниях эти разрешения выдавались, я не знаю. Вместе с тем в старинных дворянских семьях были люди, считавшие, что неблагородно „бежать с тонущего корабля“, что надо умирать на родной земле».

Одним из таких людей оказался граф Шереметев – как же иначе? Он не мыслил, что все это надолго. Родина Россия всегда для них была землей обетованной.

Бурно встречали Ленина, неуемного Ленина на Финляндском вокзале. Высоким истеричным, но уверенным голосом произносил он страшные слова о том, что это лишь начало революции. Она должна перейти на новый этап – в социалистическую революцию…

Царская семья, кажется, уже была взаперти в Царском селе…

И граф наконец решился: немедленно ехать в Москву! Всем спешно собираться, укладываться и быть готовыми через три дня.

Поклаж – целые телеги… Добро, нажитое предками в течение не одного века, заработанное кровью, – оставить. Брать только самое необходимое. Последней каплей, переполнившей чашу терпения графа, была сцена, которую ему пришлось наблюдать. Какой-то негодяй выхватил у встречного прямо из кармана портсигар и крикнул: «Было ваше – стало наше!» И убежал.

* * *

…И снова графом овладевали мысли: что станет с Россией. Для России самое важное – в чьих руках находятся Устав и Законы. В одних руках они могут быть палкой, а в других – «волшебной тростью музыканта-дирижера»: «Высмотреть подобного человека и есть задача государства или задача лица, держащего большое или малое кормило в государственном корабле».

С. Д. Шереметев держал малое кормило и свято верил в великое предназначение страны. В его вотчинах вводились новые, передовые методы хозяйствования, он умел находить умных, знающих управляющих. Когда начался промышленный подъем в стране, взялся за развитие ткацкого дела в Иванове и его окрестностях. Занимался развитием церковно-приходских школ.

Переписка, дневники, распоряжения, рукописи графа занимают десятки полок в Государственном архиве древних актов. Откроем один том, за 1912 год, наугад, и вот что мы там обнаружим: – Телеграмма от министра Дурново: «Прошу прибыть в Петербург. В первых числах июня будет решаться вопрос о всеобщем обучении в начальных училищах, с коими связана судьба церковных школ». – Истинный хозяин, любивший землю, ее флору и фауну, он устраивал выставки различных пород домашних животных и птиц в Серпуховском уезде. Как тут не вспомнить его опасения по поводу космополитизма (его мы теперь называем глобализацией) – и как болела его душа, что всеобщий характер, уравниловка, механизация производства превратят разнообразное, веселое племя, к примеру, кур в фабрику белых, как алебастр, птиц, и весь мир наполнится этим пугающим однообразием.

Сколько писем написал он о сельскохозяйственном производстве, о создании культурного сельскохозяйственного центра, где население могло бы черпать племенной материал, изучать технику земледелия. Интересно, что на первое место Сергей Дмитриевич ставил человека: «Этим упорядочилось бы положение человека и тем самым всего общества». – В архивных документах содержится отчет о выставке домашних животных и птиц в Серпуховском уезде. Один перечень «принимавших участие в выставке» заставляет нас сегодня напрягать память, чтобы вспомнить, что это за птицы и домашние животные: черно-огненный кролик, морские свинки, цесарки, гуси холмогорские, павлины, фазаны… Проводятся конкурсы певчих птиц, домашних коз, а также продажа шкурок ангорских кроликов.

Выставка эта была по счету уже двадцать шестой! И не парадная, а действительно служащая обмену опытом. Это была и торговля и игра. Игра со всеми ее конкурсами канареек и пр., с наградами, торжествами, музыкой – и живое общение.

Страстью графа Шереметева было собирательство, исследования: по истории, этнографии, народному творчеству, иконописи, археологии. Он стал председателем «Общества любителей древней письменности» (в нем принимали участие знаменитые ученые А. Соболевский, А. Шахматов, Ф. Буслаев), членом Русского археологического общества в Константинополе, Псковского археологического общества (в Псковско-Печерской обители пребывал его предок фельдмаршал), почетным членом Академии художеств и еще нескольких обществ…

К нему обращались за консультациями по самым различным вопросам. Мне попались письма-просьбы о материалах, касающихся Ломоносова, императрицы Елизаветы, 1812 года… А сколько книжных и журнальных изданий осуществил этот труженик – и не коммерческого, а научного, исторического характера! Чего стоит лишь один разобранный и изданный им архив Вяземских! – этой работы другому хватило бы на всю жизнь.

Думается, что и вечное недовольство, в котором упрекали Шереметева, вызывалось тем, что он видел недостатки правления и они раздражали его. Поставленный самим рождением рядом с царем, он стал флигель-адъютантом при Александре III, участвовал в Русско-турецкой войне и, хотя относился к нему без пиетета, тяжело пережил покушение и смерть Александра II. Более дружен был с Александром III и особенно с его женой (вел переписку с нею до самого конца, 1918 года).

(Неизвестно, правда это или нет, но Ирина Владимировна, жена последнего русского графа Василия, говорила мне: привязанность Сергея Дмитриевича к вдове Александра III была так велика, что, волнуясь за нее, он направил своего сына сопровождать ее в кругосветное путешествие…)

История, как и природа, подвластна особым, природным законам, ей близки естественные формы движения, эволюция, а не насилие и террор. Однако, чтобы следовать этим естественным законам, «государственные люди» должны соблюдать нравственные законы, Шереметев это хорошо понимал и не просто следовал морали, а был глубоко религиозным человеком.

«Живая власть для черни ненавистна», «всегда народ к смятенью тайно склонен» – опять повторял он те слова. Он понимал, что удержать народ способны лишь те правители, которые следуют не просто приказам министров, а высшей власти, Божьей воле, мыслям о стране и ее людях. Беды же России виделись ему в невежестве, бескультурье, в бесхозяйственности внизу – и в том, что на командные посты то и дело назначаются люди, лишенные знаний, ума и совести. Трезво оценивал Сергей Дмитриевич и сам народ, лишь недавно вышедший из крепостной неволи: там, где немец просто выполнит предписание, русский ждет указки, напоминания, а законы и распоряжения не выполняет даже с каким-то особым сладострастием…

Выход же он видел в постепенном приобщении к культуре, не в революции, а в эволюции, в выдвижении из народа людей умных, талантливых. В вотчинах их крестьяне читали Карамзина, а вся Ильинка много лет забита лавками, в которых торговали выходцы из шереметевских сел…

Граф перелистывал дневник за 1912 год, названный им «Смутное время».

Вновь роковые часы истории… Сдерживающие центры в народе ослабли, верхи – изменят ли что? И царствование Николая II (как давно подсказывали предчувствия) закончится трагически.

Бедный Ники!..

Надо, надо ехать! В Москву!

В тот последний вечер граф долго стоял у ворот Фонтанного дома. Он прощался с драгоценной обителью.

Прощай, прощай!

Отъезд. Мучительно и больно

Прощаться с памятью своей.

Апрель 17-го года

Стоит сурово у дверей.

Вдруг опустела анфилада,

И в Доме пусто и темно.

Лишь шереметевские клены

Глядят задумчиво в окно…

Мой старый дом, гнездо родное.

Как много связано с тобой!

Что ждет тебя? И что чужое

Наполнит мир особый твой?

Великая Россия пала!

Ну а для будущей страны

Победы предков, Честь и Слава

Возможно станут не нужны…

Прощай! Твой ход часов старинных

Граф сам рукой остановил,

И, словно в прошлое, родное,

Он с болью двери затворил…

И лбом приник…

Гаянэ Аветян, Кусково

Часть шестая

В Москву, на Воздвиженку!

Граф как раз перечитывал письмо своей племянницы, восторженной девицы, встретившейся с государем в Смоленске:

«Я не могу удержаться от порыва поделиться с тобой тем, что пережила сегодня… Сегодня день для меня такой, что уста немеют, сердце замирает от восторга, а в голове все одна мысль – сон это или наяву?.. Сегодня я увидела близко-близко всю царскую семью, я пожала милостиво мне протянутую руку моего Государя, и его чудные глаза приветливо улыбнулись… Вот когда я почерпнула новые силы для служения Ему и дорогой России, вот когда я забыла уже пережитое в Вятке, всю тягость „губернаторской жизни“, горе, нападки и несправедливость… Сегодня ночью я горячо молилась за благополучие царского пребывания в Смоленске… Наследник очень внимательно оглядывал мои ордена, колодки и, видно, интересовался, что у дамы так много медалей, как у хорошего солдата!..»

На письме Шереметев крупным почерком начертал два слова: «Восторг души». Сам же он уже видел тревожные симптомы надвигавшихся событий. А теперь они – рядом.

Приближенные, министры, члены Совета поглощены мелкими личными интересами либо прекраснодушными прожектами… Россия катится в пропасть, а у них бурю возмущения вызывает простое замечание в Государственном Совете, высказанное якобы не по рангу. И назначения на государственные должности делаются по сословному принципу. Шереметев пишет прямо, без обиняков:

«Глубокоуважаемый Михаил Григорьевич! Два новых назначения – двух князей доказывают порочность системы пополнения членов Государственного Совета… по этому пути мы дойдем до пределов… Доколь? Простите сорвавшееся с языка, болезненное… (Непонятно. – А.А.) человека, но чувствующего, что ему не поставят в вину слово горечи и обиды – ради любви к Родине!

Глубоко – мало – преданный С. Шереметев».

«Порочность системы…», «дойдем до пределов…», «глубоко – мало – преданный…» – о многом говорят эти слова, произнесенные человеком, близким к трону, в канун революции.

В 1912 году граф приходит к решению уйти от дел. Сначала, с 7 мая, просит отпуск. Получил ответ: «Государь император всемилостивейше соизволил разрешить с 15 сего мая отпуск на один месяц с сохранением содержания – в России или за границей» – и уезжает в Копенгаген.

Шереметев тут же поручает ведение своих дел в имениях и лесных хозяйствах управляющему А. Ю. Рейхардту, а ведение денежных дел – А. А. Зосту и Вестбергу. Наблюдение за всем передает сыну Борису Сергеевичу. Сам же подает рапорт об отставке…

Но самыми поразительными в прочитанных мной архивных делах, пожалуй, стали строки из его писем, касающиеся общей оценки власть предержащих. Вот одно из них: «Как отвратительны эти квазирелигиозные разговоры… Они рассуждают о страданиях Христа, о христианском смирении, воздержании и прочих высоких добродетелях, и все это – сидя за столом, поедая вкусные бифштексы и запивая лучшим вином». Если это письмо написано из Венеции и характеризует, вероятно, европейские нравы, то следующее касается уже русской жизни: «Зачем искать корень зла где-то извне, когда зло перед нами. Зло состоит в том, что само существование царской фамилии есть существование искусственное, вне народа, которого они не знают, вне страны – она для них только Царское село, вне любви к стране, которой они не желают знать, и только говорят патриотические фразы, от которых тошнит».

Когда эти слова я прочитала А. А. Гудовичу, внуку С. Д. Шереметева, то они показались ему просто нонсенсом. «Вся жизнь деда опровергает это… он никогда не критиковал, не высказывал таких мыслей…» Что ж, это подтверждает лишь то, что нравственные взгляды Шереметева таковы, что он не считал возможным высказывать детям замечания о том, чего нельзя изменить. Но пытался воздействовать, исправить…

В 1917 году над всем шереметевским родом, всей его историей нависла гроза. Однако старый граф держался мужественно. Он стремился удержать узду коня, пытаясь сберечь – не себя, но самого коня, чтобы в неудержимом скоке не угодил он в пропасть.

Если домашние его сетовали, что все пропало, все потеряно, он отвечал: что́ наши потери в сравнении с тем, что теряет Россия? До него уже доходили слухи о разграбленных ценностях дворцов, церквей. Если домашние заговаривали об эмиграции, он приходил в раздражение. Нельзя покидать родину, нельзя переводить за границу свои капиталы, ибо предки наживали их для этой страны, для ее народа.

«У нас нет настоящего, но зато есть прошлое, и его надо сохранять во имя будущего», – говорил граф, озабоченный не своей персоной, а тем, чтобы сохранить созданное предками, не дать погибнуть Кускову, Остафьеву, Останкину… Надо брать их под охрану государства, находить знающих, «хороших» людей. И он находил.

К примеру, еще перед войной в Брасове и в Кускове много писал художник С. Ю. Жуковский, знавший и ценивший пушкинскую эпоху. Его да В. Н. Мешкова по настоянию графа и привлекли в Комиссию по охране культурных ценностей. И вместе с ними он взялся за составление описей дворца. Художница Е. Бебутова вспоминает: «Передавая Кусково в собственность республики, Сергей Дмитриевич Шереметев просил направить ему двух художников для обсуждения и решения всех вопросов, связанных с передачей имущества. Кроме того, он просил установить дни и часы для посетителей Кускова, превращающегося практически в музей».

Удивительно разумное, терпимое отношение к свершившемуся в 1917 году проявлял С. Д. Шереметев. Он более болел душой за родину, за ее культуру, чем за свои миллионы. Мало того: освобождаясь от бремени частной собственности, чувствовал облегчение – видимо, людей такого мечтательного типа она тяготила.

…И все-таки, все-таки нельзя более оставаться в Петербурге! Надо ехать туда, где стоит их родовое гнездо, в Москву, за которую сражались предки, в Наугольный дом на Воздвиженке! Там их спасение, их корни, их давний-давний голос Эха…

Дом с привидениями

1

Петербург – город прямых линий, Москва же строилась по циркульным кругам: Садовое кольцо, Бульварное кольцо, а в центре – Кремль. Вокруг Кремля с самого начала поселялись царские приближенные, бояре, князья, графы. Пречистенка и Арбат – места обитания писателей, ученых; там зарождалась чуть ли не все русская литература, искусство, музыка.

Если подняться от Кремля к Арбату, то первый переулок направо – сегодня Романов. Когда-то он носил название Романовского, позднее – Шереметевского, а потом улицы Грановского. Владели домами (последовательно) родственники Романовых – Шереметевых, комиссары, большевики, советские генералы (и некоторые из них подписывали смертные приговоры предыдущим обитателям переулка).

Оказавшись на Воздвиженке, граф надеялся, что родовое гнездо поможет. А если кто-то задумал покинуть родину, то здесь этого не случится. Сыновья его, муж Анны Сабуров и муж Марии граф Гудович молчат, женщины растеряны, детей утешает няня.

И лишь один старый граф не теряет присутствия духа. Днем он, как всегда, доброжелателен и строг, а по ночам ищет ответы на мучительные вопросы: как же они, Шереметевы, столетиями бывшие у трона, не поняли, не предупредили чрезвычайных событий, а он, единственный говоривший с императором на «ты», называвший его «Ники», не подсказал, не помог? Ведь давно чувствовалось приближение страшного часа…

Он подолгу молился ночами и шептал: «Помилуй мя, Господи, ибо я в немощи, исцели мя, Господи, ибо кости мои потрясены… обереги детей моих от неразумного шага… сохрани потомков и дай им силы…»

Однако кончалась ночь, наступало утро – и в доме снова видели его спокойное, хотя и осунувшееся лицо. Теперь граф сам старался чистить щеткой костюм, одеваться. Одевшись, брал трость и отправлялся в домовую церковь. И собирал детей и внуков в памятные семейные дни.

…27 июня старый граф оделся особенно тщательно, взял трость с коралловым набалдашником и строго спросил:

– Вы помните, какой сегодня день?

Дочери смотрели на отца в смятении. Им казалось, что все случившееся – сон, который не сегодня-завтра кончится.

– Мы будем, как всегда, отмечать этот день, – твердо проговорил отец. – В три часа за обедом. И пожалуйста, лучшую скатерть… и прочее.

Екатерина Павловна укоризненно взглянула на мужа, как бы говоря: о каком торжественном обеде может идти речь, если в доме нечего есть?

Сергей Дмитриевич, без слов поняв ее, добавил:

– Я велел Степану привезти провизию.

Степан, их швейцар, так же, как и няня Груша, как горничная Настя, продолжал служить господам и при всякой возможности доставлял из Кускова продукты. Не должны забыть и нынче, в столь торжественный день. Двести с лишним лет подряд, каждый год в Кускове устраивались в этот день празднества с фейерверками, музыкой, песнями в честь Полтавской баталии, в коей предок их был главнокомандующим.

К двум часам в гостиной-ротонде стали собираться многочисленные родственники и гости. Буфет красного дерева, бюро, диван из карельской березы, белый рояль, на стенах картины Рембрандта, Ван Дейка, Кипренского… На столике с витыми ножками матово блестели бронзовые часы, и желтые амуры игриво поглядывали с циферблата, хотя время ничуть не располагало к игривости. На столе лежала жесткая, накрахмаленная скатерть, стояли хрустальные бокалы, серебряная посуда, фамильный сервиз, однако – почти вся посуда пустая. Подводы из Кускова не видно. И вдруг под окнами загрохотало, появился Степан с выражением полной растерянности на лице. Заикаясь и разводя руками, он объяснил:

– «Стой», говорят – и за вожжи!.. На Рогожской заставе… Мешок с мукой, и горшок со сметаной… молоко… всё… забрали.

– Да как же ты? Зачем отдавал-то? – рассердилась няня Груша.

– Да ружжо у них… Эдакое слово сказанули – не выговорить. Ле-ле-квизицию, мол, делаем… Хватит, кончились, мол, графские времена.

– Да как же это так-то, батюшка Сергей Дмитриевич? – всплеснула руками няня Груша, привыкшая взывать к барину.

Тот нахмурился, провел рукой по бороде (за этот год она стала совершенно седая), на секунду закрыл глаза и глухо проговорил:

– Иди, Степан… – И, обернувшись к дочерям, добавил по-французски: – Я понимаю, вы не научились готовить еду, однако надо что-то придумать. Няня научит вас… У меня есть главное – вино «Карданахи».

В четвертом часу дня старый граф во фраке, накрахмаленной рубашке сел во главе стола, а вокруг расположилось все многочисленное семейство. Лицо его было полно значительности, чуть опущенные веки слегка прикрывали большие синие глаза с легкой поволокой (эта синяя поволока у Шереметевых была характерной особенностью рода). Напротив отца сели его сыновья – Борис и Сергей. Они молоды, холосты, пока в их жизни не было ничего, кроме кавалергардской службы. Однако оба уже дважды побывали на Лубянке, и выручить их смог только старший брат Павел.

2

Павел Сергеевич с самого детства отличался от своих шести сестер и братьев. Проявлял литературные способности, учился в поливановской гимназии, из которой вышло не одно поколение вольнолюбивых гуманитариев. По военной линии идти не захотел и поступил в университет. Рано увлекшись либеральными идеями, он отказался от материальной помощи отца. В 1905 году уехал на русско-японский фронт, был в «Красном кресте», помогал раненым, собирал материалы для печати. С увлечением работал в земстве. Занимался историей русских усадеб.

Лицо у Павла Сергеевича усталое, изможденное, он не так красив, как его сестры. Изящная, большеглазая Мария Сергеевна – просто красавица, она бродит по дому с распущенными волосами, с выражением хмурой напряженности. Муж ее, Александр Васильевич Гудович, держится молодцевато, подкручивает усы. В 1916 году Николай II направил его на Кавказ, в Кутаиси, чтобы укротить мятеж. Ему предлагали остаться, но граф Гудович отказался, вернулся в Москву, к жене. Теперь он находился под особым наблюдением ЧК и за шутками и любезностью тщательно скрывал тревогу о будущем.

Вторая сестра, Анна Сергеевна, сидит подле своего мужа Александра Александровича Сабурова. Лицо его словно окаменело. Был губернатором в Петербурге, на его глазах произошли трагические события, несколько раз был арестован, однако пока жив, и даже дома…

В отличие от взрослых, с трудом скрывающих страх и тревогу, дети веселы, они перешептываются, прыскают в кулаки, подталкивают друг друга…

Старый граф подал знак к общей молитве.

– Господи, – шептал он, – помоги моим детям, научи их не носить в душе злобы! Господи, дай им силы разделить участь своего народа… Услышь меня, Господи, уразумей помышления мои, внемли гласу вопля моего, Царь мой и Бог мой! Ибо я Тебе молюсь… – повернулся к Борису: – Борис, принеси знамя.

Борис Сергеевич вынес из соседней комнаты знамя Полтавской битвы и личный штандарт фельдмаршала. Все молча смотрели на потемневшее от времени знамя, казалось, оно излучало некую силу…

В хрустальных бокалах янтарно переливалось вино, золотом мерцали блюда из севрского фарфора, но что лежало на них? «Деликатесы» того времени – корочки черного хлеба с постным маслом, салат из крапивы и одуванчиков, несколько картофелин. Правда, няня Груша где-то в закромах древнего дома обнаружила грецкие орехи, старые, горькие, но еще съедобные, они-то и стали украшением стола.

Сергей Дмитриевич заговорил о Петре Великом, о Полтавской битве, о честной, преданной службе их предка. Взрослые это знали в подробностях, но дети – нет, и Сергей Дмитриевич именно к ним обращался со своим рассказом…

Когда стемнело, зажгли бенгальские огни. Один из мальчиков, Николай, явно наделенный актерскими способностями, читал «Полтаву» Пушкина. Голос его, высокий и звонкий, трепетал. После стихов Николай взял скрипку и стал наигрывать Булахова.

После обеда – музыка, танцы, совсем как в прежние времена. Не помешало и то, что кто-то, выйдя на балкон, заметил внизу фигуру человека, давно наблюдавшего за их домом. Старый граф с удовольствием смотрел на скачущих внуков. Он чувствовал себя могучим деревом, ствольные ветви – дети, а молодые побеги – внуки. И все они – часть большого сада, посаженного когда-то предками. Этот образ сада не раз мерещился графу – силы ума и сердца, души и разума не должны оскудевать в том саду!

Пусть не станет его, пусть упало российское царство – человек должен оставаться человеком, и от него, только от него зависит, останется ли с ним Бог, а человек с Богом в душе может всё… Об этом он, вероятно, думал ночью, глядя в окно и смиряя боль в ногах.

А еще граф Сергей Шереметев думал о том, как сложны отношения личности и государства, фельдмаршала и царя, нынешней странной власти – и аристократов. Легче всего покинуть родину, и многие это уже сделали, но Шереметевы – нет! На их родовом гербе начертано: «Бог сохраняет всё». Они верят в это, и граф все для этого делает.

3

Дворцы и усадьбы отданы государству, в некоторых имениях открываются музеи, посланы записки с просьбой свозить в дом на Воздвиженке семейные архивы – две комнаты полны древних книг и рукописей. Если исчезнут архивы – исчезнет История.

Надо искать общий язык с новой властью. Так должны поступать Шереметевы…

До конца жизни Сергей Дмитриевич останется непререкаемым главой семьи, человеком передовым, просвещенным, не менявшим своих убеждений, но умевшим смиряться перед неизбежным и находить по возможности слова для новых властей.

В 1917 году подписал бумаги о национализации своего имущества и поселился на Воздвиженке. Теперь каждое утро, взяв трость, отправлялся в храм «Большое Вознесение», а возвращаясь, перебирал и складывал архивы, книги, бумаги или же шел в свой охотничий домик и рассматривал коллекцию оружия.

С домашними был и строг, и добр. Говорил: «Времена начались тяжкие, но мы должны остаться такими же, как всегда. Не терять чести, достоинства, веры и никого ни о чем не просить». На столе теперь вместо ростбифов и мороженого были салаты из крапивы и одуванчиков, правда, на той же изысканной серебряной посуде. Иногда приезжал кто-нибудь из кусковских обитателей, крестьян, и привозил на подводе картофель, муку.

Собрав вокруг себя внуков, рассказывал о жизни этого наугольного дома. Когда-то переулок сей принадлежал Ивану Никитичу Романову. Он построил церковь Знамения Пресвятой Богородицы, что за шереметевским дворцом. При нем там соорудили первую аптеку.

Говорил о тайной свадьбе графа и Соловушки в этом доме.

Граф во власти воспоминаний. Он в полудреме – и, кажется, видит перед собой предков. Анна Петровна, жена фельдмаршала. Ей диктовал Борис Петрович свое завещание:

«Жену мою Анну Петровну благословляю образом Пресвятой Богородицы, нарицаемыя „Не рыдай мене, мати“ греческого письма, оклад с чернью, с небом, и вручаю весь мой дом с вотчины, с поместья и пожитками. И владеть ей всем, и детей содержать в страхе Божием и в науке».

А еще Шереметев повторял главные наставления династии:

– Помогайте людям, солдатам, крестьянам, вдовам, сиротам.

– Не живите себялюбивой жизнью.

– Берегите Россию, не трогайте русский народ: это вам не шведы.

– И помните: Бог сохраняет всё! Награда за добрые дела ждет на небесах…

4

…В XX веке дом разросся, хозяев уплотнили, квартиры стали сдавать внаем, конечно, за ничтожную плату. Квартиранты, дальние родственники, случайные знакомые… Дом всегда был полон гостей, званных и незваных. Множество комнат, и в них множество людей, старых, бедных, да и просто приживалок. Кого только там не было! Бог весть откуда они брались… Было существо по имени Персида – немолодая женщина венгерского происхождения. Она постоянно влюблялась и молодилась. Более других вздыхала она о Борисе Сергеевиче, авторе романса на слова Пушкина «Я вас любил, любовь еще, быть может, в душе моей…» Сядет дама за фортепьяно и запоет несвежим голосом:

Мне мило то местечко,

Где Боренькино сердечко,

Боренька, душенька,

Душенька ты мо-ой!..

У нее был дикий романс «Коламфуз-Коламсмер». Беспокойные, навязчивые, вздорные жильцы бранились, но их никто не гнал, их кормили, привечали. А у бабушки для всех находилось слово утешения. Это была благотворительность, но не показная, а настоящая.

Борис Сергеевич – «настоящий Адонис» – был главным смотрителем Странноприимного дома. На внешности, манере говорить до последних дней лежал отпечаток d’un grand seigneur… Однажды, собрав вокруг все семейство, он спел знаменитый романс на слова Пушкина и – потерял сознание…

Елена читает деду поэму Козлова о Наталье Борисовне:

…Безмолвно бедная молилась,

Душой вверяясь небесам,

И теплой верой оживилась,

Спешит в заветный Спасов храм:

Нерукотворная икона —

От бед страдальцам оборона…

Шагами робкими идет

Чрез темный звучный переход

За ту решетку золотую,

Где при заботливых отцах

Таили жизнь свою младую

Царевны в светлых теремах.

И вот повергнулась в слезах

Перед иконою чудесной:

«Спаси его, отец небесный,

Спаси его, а мне дай знать,

Что с ним и как его искать!»

И, мнилось, ангелы внимали

Ее таинственной печали…

Чу! Прислушаемся и мы, читатели XXI века… Из окон наугольного дома раздаются какие-то голоса. За роялем сидит то ли Сергей Дмитриевич, то ли молодой Николай Петрович… И вдруг – неужели? – дуэт графа и Соловушки… Граф замер…

…Уже совсем темно. В доме стихло – и слышится грохот на лестнице. В ворота и в дверь одновременно что есть силы стучат. Елена испуганно взглянула на деда и выбежала из комнаты. Там было полно людей – красноармейцы, бабушка, сестры Анна и Мария, медсестра…

– Есть в вашем доме оружие? – громыхнул басовитый голос над головой лежащего в креслах Сергея Дмитриевича.

Граф чуть приподнял голову и, глядя на красноармейцев с легкой усмешкой, спросил:

– Вам какого века оружие?.. Арбалет, лепаж, секиру?.. Или охотничье ружье?.. Показать мою коллекцию, Микола!..

Красноармейцы притихли – на них все увиденное произвело, видимо, сильное впечатление. И решили удалиться…

Тот вечер был все же необыкновенный. Стемнело, электричества давно не было. Горели свечи на столе, близ зеркала – и в зыбком свете их двигались какие-то тени, то взмывая к потолку, то отражаясь в зеркале… Тени и призраки…

Графу примерещилась танцующая фигура женская и рядом человек со скрипкой… Звуковая галлюцинация? Или образ танцующих Пашеньки и Тани?.. Казалось, откуда-то из очень далекого далека доносится песня «Вечор поздно из лесочка я коров домой гнала…» Они, они еще обитают в круглой зале, они – как бы увенчанные, с венцами на голове… Сладкое эхо.

О, власть былых веков, прошлое сильнее нынешнего черного колеса…

5

Впрочем, не только ду́хи, тени, звуки жили в этом доме. Следующим днем, даже утром, из Введенского Мария прибежала к отцу со счастливым лицом и, радостная, показала письма от мужа.

– От Саши! Из Кутаиси, папа!

Между ними было особенное духовное родство. Марья (так называл ее отец) была любимой дочерью графа. Да и мужа ее, Александра Гудовича, Шереметев тоже уважал: тот сумел перестроить Введенский деревянный дом полностью, сделал его каменным, там любил бывать и старый граф, он сиживал под огромным деревом и о чем только не рассказывал Марьиным детям.

Гудович получил назначение ликвидировать мятеж в Кутаиси, она уехала с ним, писала письма. А вернувшись, захотела прочесть отцу! В феврале 1917 года она писала:

Милый Папа.

Благодарю тебя горячо за письма и за сообщенную мне тобою телеграмму к Пуришкевичу. Очень радуюсь тому, что ты поделился ею со мной и очень благодарю тебя за это. Саша выехал по делам службы в Тифлис и вернется через несколько дней. Варенька постепенно поправляется от своей болезни. Белок опять пропал совершенно, но доктор говорит, что нужно долго выдерживать ее на молоке, чтобы болезнь не повторилась и затихла. У маленьких сегодня большая радость. Повар принес маленького барашка… Радуюсь, что ты чувствуешь себя хорошо и бодро. Лучшим показателем этого служит то, что ты бываешь на заседаниях в Госуд. Совете[10] и выдерживаешь даже два заседания в день, как в день открытия. Как дорого было Пуришкевичу получить твой горячий отклик. Таким людям нужна теперь поддержка. По твоим последним письмам, милый Папа, я вижу, что ты, несмотря на все тяжелое и гнетущее, что окружает нас теперь внутри страны, исполнен бодрости и силы духа. Ты и меня зажег своим подъемом. В достойном конце я никогда не сомневалась, но мучительно хочется, чтобы свет просиял скорее и чтобы мы были, наконец, освобождены от бесконечной мути, которая накопляется внутри страны. Довольно темных личностей, которые сменяют один другого.

Обнимаю тебя очень крепко и прошу твоего благословения, милый Папа, и еще раз благодарю тебя за письма. Очень удивилась известию о болезни Дмитрия. Как это должно быть неприятно и с чего же это могло все приключиться.

Дети очень крепко целуют тебя.

Твоя дочь Марья.

Кутаис

11 марта 1917 г.

Милый Папа.

Не могу тебе выразить того чувства, которое я испытала сегодня, когда мне принесли шесть писем от тебя! Благодарю Бога, что Вы здоровы.

Да, свершилось то, что было предопределено и неизбежно. Лишь бы теперь не проливалось больше крови и все мужественно и дружно встали бы на работу для защиты нашей родины. У нас события прошли так же, как и по всей России. На днях войска присоединились к новому правительству. Сегодня они приносили ему присягу. На улицах спокойно. До меня не дошло только одно из твоих писем, а именно с листом, о котором ты пишешь, остальные все получены полностью. Горячо благодарю тебя за них.

Оторванность этих дней была до того мучительна, сказать даже не могу. Но сегодня у меня на душе будто праздник. Надеюсь, что Вы получили мои письма. Но кто знает, может быть, они также прорвутся к Вам. За меня лично прошу тебя не беспокоиться. Христос в мучительные дни неизвестности давал поддержку. Благодарю Бога, что я испытываю Его близость. Мы точно одурманены были все удушливыми газами, в которых жили столько времени, что теперь, чувствуя, что настанет, наконец, правда, мучительно боишься за нее. Дай Бог, чтобы единение, которое чувствуется сейчас, когда все сплотились, чтобы поддержать новое правительство, продолжалось бы, в этом все спасение и вся наша сила. Германия теперь дремать не будет. Чувствуется уже, что она стягивает все свои силы на нашу сторону. Наступает самая решительная минута. Обращение к армии и флоту, хоть и полно тревоги, но внушительно и сильно. И я верю, что все от мала до велика должны понять ответственность минуты и сплотиться во что бы то ни стало.

Радуюсь твоему желанию ехать в Михайловское. Варенька все еще в постели, хотя доктор обещает, что она скоро встанет. Наше положение в полной неизвестности. Как солдат на своем посту, Саша останется здесь, пока это нужно. Отношение к нему продолжает быть прекрасным. Загадывать ничего решительно теперь немыслимо, но если только это будет возможным, мы надеемся приехать к вам в Михайловское, быть может в мае. Благодарю тебя горячо за письмо от 3-го, которое получила сегодня. Это – то самое, о котором я писала в начале письма. Думаю, что оно застряло на почте. Письмо от 4-го получила вчера со всеми остальными. Радуюсь за тебя предположению ехать в Троицу. Сколько утешения получишь ты, милый Папа, у раки Святого печальника земли русской. Боюсь говорить что-нибудь, надеюсь весьма в мае с вами наконец соединиться. Рада буду, когда Вы уедете из Петрограда. Здешнее настроение зависит всецело от того, что делается там, у вас. Раз успокаивается там, жизнь и здесь войдет в свою обычную колею, потому что здесь совершенно другие условия и этого озлобления здесь не было, да и не могло быть. Ничего подобного здесь люди не переживали за все время войны, того, что видимо по всем отзывам, царит у вас повсюду. Летом, правда, не было кукурузы из-за прежних неурожаев, но в эту осень все исправилось. Урожай был прекрасный, и простой хлеб имеется все это время, на рынке тоже провизия все время есть, крестьяне привозят всяческую живность, которая хоть и вздорожала, но существует и пока не уменьшается… При общей взвинченности, которая весьма понятна, малейшая ошибка или чья-нибудь бестактность даже при лучших условиях, в которых здесь живут и пребывают, могла бы дать нечто совершенно невообразимое, благодаря разноплеменности и южным настроениям. Но Бог милостив, ничего этого не будет, потому что все сознают и идут рука в руку для общего блага и успокоения. Только бы все как можно больше осознали серьезность минуты ввиду предстоящего грозного наступления германцев. Все нужно забыть теперь и думать только об этом, напрягая все силы в общей работе и самоотвержении. Дело не легкое при наличии пережитого – разрухи.

Но не будем унывать. Ты вспомнил слова Некрасова. Они в глубокой степени здесь применимы. Бывали хуже времена, но не было подлей! С болью в сердце говорю, до чего это верно. Впереди могут быть еще тяжкие испытания, но беспросветной тьме подлости положен наконец конец. Никто не заводит крамолы, все отдались работе для победы, но крамола началась сверху, оттуда расшатаны все устои, потому не поняли души народа.

Только бы Россия была тверда и не запятнала себя, впав в анархию.

Милый Папа, хочется мне высказать тебе всю душу. Христос в долготерпении Своем да пощадит страну нашу. Мы не могли выйти из того омута, в который нас затянули, без грозных испытаний. Дай Бог нам всем сил переносить их с твердостью и верой. Если б только больше голосов раздалось бы теперь, призывающих к любви, к прощению, и пусть восторжествуют они над теми, которые призывают к мести. И здесь ужасающих речей и слухов хоть отбавляй. Но что это в сравнении с морем самых сбивчивых рассказов, которые должны царить у вас в данное время. Радуюсь, что Павлу лучше. Получила сейчас открытку от Мама́ с извещением об его здоровье. Горячо благодарю Мама́ за нее и завтра же буду отвечать.

Чувствую, что мои письма растрепаны донельзя, но не совладать мне с своими мыслями… Я жизнь бы отдала, чтобы предотвратить от России зло и бедствия. Милый, милый Папа. Мне трудно в письме передать то, что мне хочется. Но тебя и Мама я прошу помолиться обо мне Спасителю, которому угодно было послать мне много лет тому назад видение Ангела, который предсказал мне то, что постигло нас. Если я в чем-нибудь прегрешила перед Господом, так как слышала голос, который сравнен в Апокалипсисе с шумом вод многих, но не смогла присоединить своей мольбы к мольбе всей России, то я прошу Вас помолиться обо мне… Все это я пишу только вам обоим. Да не будет видение это, которое жило в душе моей, разговором даже близких людей.

Обнимаю тебя очень крепко. Прошу твоего благословения, милый Папа.

Твоя дочь Марья.

Кутаис

17 марта 1917 г.

Милый Папа

Не умею тебе выразить, как я чувствую и переживаю все вместе с тобой и болею душой за свет и истину, а вокруг столько гнусности. Рада буду, когда вы уедете из Петрограда. Под кровом Преподобного тебе будет легче. Сколько, сколько я об этом думала и думаю теперь и все понять не могу. Как это столько времени не смогли и не захотели понять душу народную. И вот страна вся отшатнулась от него (Николая II) и он остался один с двумя погубившими его женщинами. Читаешь газеты, поглощаешь все что пишут, хотя и страдаешь от этого и кажется будто заматывают тебя всего в невыносимую паутину ужаса. Но тогда я опять вижу перед собой Видение, руку Ангела, сложенную крестом и поднятую высоко над головою и огненный крест на схиме Ангела. И странно, я не вижу больше страшного в своей скорби лица Ангела, ни его нечеловеческих слез, исполненных мольбы. Я только вижу крест на голове горящий и огненный. Неотвратимый рок привел нас всех к бездне, сплотимся все вокруг креста, который один победит бездну и в нем одном вся наша сила и утешение. Делюсь с тобой и Мама тем, что поглощает меня столько времени. Но прошу вас сохранить это при себе. Я не имею права делать разговора из того, что я видела, потому что я слабый человек с бесконечными падениями. Пока грозно сбылось все то, что было мне предсказано.

Ты пишешь о словах Шульгина и я прочла их с тем же грустным, что и ты, с утешительным сознанием того, что я не ошиблась и не осквернила себя осуждением, потому что, читая отречение (Николая II), впервые за все царствование почувствовала трепещущую душу и поняла, что это написано никем другим, как им самим. Прочтя наконец настоящее описание того, что было, я вынесла отрадное впечатление, несмотря на всю горечь, всю бесконечную и глубокую обиду. Да простит ему долготерпеливый Господь весь ужас холода непонимания и упрямства.

Варенька впервые встала. Саша сдает сегодня последние дела. Не могу не сказать, что отношение встречаешь поразительное. Все убеждают никуда не уезжать отсюда и здесь выжидать для Вареньки возможности отправиться на север. Даже Гегечкори крепко пожал руку Саше, сказал: «Я надеюсь, что вы поверите, что я говорю искренно. Переждите здесь, могут начаться аграрные беспорядки!» Справедливость и правда нашли отклик даже в противниках. Нельзя не отметить отрадность этого явления, теперь в особенности. Четыре человека выбраны от Комитета управлять губернией, пока не получится назначения губернатора на это место. Городской голова, Гегечкори и еще два, не знаю как их по фамилии.

Обнимаю тебя очень крепко. Рада буду, когда вы переедете в Михайловское. Прошу горячо твоего благословения. Благодарю тебя всем сердцем за твои письма. С ними стало так бесконечно легче на душе. Я знала, что делаю безумную попытку, послав вам телеграмму. Но не могла не сделать этого, в особенности получив вдруг прорвавшуюся ко мне в 2 дня телеграмму доброй Марьи Алекс. Ее отклик перекинул вдруг будто мосток на этом бесконечном расстоянии в самое тяжелое время полной и беспросветной неизвестности. Храни вас Господь…

Твоя дочь Марья.

Дочь села в кресло рядом с отцом, они обнялись. И только сила воли удержала слезы в глазах обоих.

Разрозненные мысли и события, происходившие в Наугольном доме

Дворянство наше представляет явление, точно, необыкновенное. Началось оно не насильственным приходом, в качестве вассалов с войсками… началось оно у нас личными выслугами перед царем, народом и всей землей, – выслугами, основанными на достоинствах нравственных, а не на силе… Дворянство у нас есть как будто сосуд, в котором заключено это нравственное благородство, долженствующее разноситься по лицу всей русской земли затем, чтобы подать понятие всем прочим сословиям, почему сословие высшее называется цветом народа.

Н. Гоголь

Сергей Дмитриевич – глава семьи – оставался непререкаемым авторитетом для окружающих. В то же время не порывал связи с дорогими ему людьми. В числе их, конечно, была вдова любимого императора Александра III. Мария Федоровна в это время пребывала в Крыму и, надо сказать, столкнулась с новыми, немыслимыми нравами. Матросы заходили к ней без стука и, полуодетой, задавали вопросы. Если бы только это ужасало ее! Она страдала за страну, которой поклялась служить, за внука, царевича Алексея, за Ники.

Зная о дружбе графа с ее матерью, Ксения Александровна, сестра Николая II, в самый разгар революции написала письмо на Воздвиженку.

Великая княгиня Ксения писала С. Д. Шереметеву:

7 окт<ября 1917 г.>

Дорогой Граф Сергей Дмитриевич!

Сегодня Феликс Ю<супов> едет в Москву, и я пользуюсь случаем, чтобы Вам написать. Все, что Вы пишете, нас глубоко тронуло, и мама и я Вас от души благодарим за Ваши письма. Она Вам напишет с следующим случаем.

Сил нет видеть, куда толкают бедную, истерзанную Россию и как все гибнет, и все, чем она гордилась, поругано, втоптано в грязь. А войска? Что сделали с нашей несравненной армией эти изверги, как ее развратили и отравили – разве не понадобятся года́, чтобы ее снова привести в порядок? Так все больно и горько! Понимаю, в каком настроении и состоянии Вы должны быть и как Вы должны страдать. Но мы все страдаем теми же страданиями и понимаем и сочувствуем друг другу.

Когда началась корниловская история, нас окончательно заперли в Ай-Модоре, никто не имел права выезжать и к нам никого не впускали. Это продолжалось недели три, но в таком положении мы находились уже несколько раз, так что мы к этому привыкли и ничему больше не удивляемся!..

Из Тобольска мы получаем изредка письма, и на днях мама получила письмо (по почте) от Ники. Можете себе представить, как это ее взволновало, и после этого она несколько дней не могла придти в себя и нервы совсем разошлись. Хочется верить, что еще не все пропало, что когда-нибудь наша бедная Россия снова оправится и будет тем, чем была, но какой ценой?! Вот что страшно.

Из воспоминаний Е. П. Шереметевой-Голицыной:

«После революции „за заслуги перед Россией“ Шереметевым некоторое время разрешили жить в доме на Воздвиженке. Огромная семья обосновалась в единственном, оставленном им большевиками, родовом гнезде.

Сергей Дмитриевич, его жена, Екатерина Павловна (в девичестве Вяземская), двоюродный брат Борис Шереметев с женой Ольгой Геннадиевной и дочерьми Ольгой и Елизаветой».

Ольга Борисовна в дни войны (1941–1945) дежурила на крыше, тушила зажигалки. А в ее мать, стоявшую у входа в дом, убило осколком бомбы.

Автору этой книги довелось бывать в Воздвиженском доме после войны, в студенческие годы. (Там жила семья нашего студента, сына красного профессора В. Ф. Переверзева.)

«Кроме вышеперечисленных, в доме жили дети Сергея Дмитриевича: Павел Сергеевич, Анна с мужем, Сабуровым, Елена, вдова Петра Сергеевича и со своими семью детьми и все те, кому некуда было деться в эти страшные годы. Жили голодно, но дружно».

Елена Петровна Голицына (в девичестве Шереметева) рассказывала:

«Сперва наша семья жила в угловой гостиной, выходившей на балкон. Спали кто на диване, кто на походной. Братья поместились где-то в другом месте… Дед жил наверху, вниз не сходил, болел…

Однажды с парадной лестницы открывается дверь, и врывается человек в черной кожаной куртке, с поднятым наганом: „Руки вверх!“ – и за ним еще люди. Все остались сидеть и подняли руки. К деду поднялись, но он уже был сильно болен. Обыск шел всю ночь… У тети Марьи Гудович было много драгоценных вещей, они брали и клали в свои карманы…»

Елена Петровна Голицына жила в Дмитрове, а доживала свой век в квартирке на первом этаже хрущобной пятиэтажки в районе Петровско-Разумовского вместе с дочерью Еленой Владимировной, ее мужем – Андреем Владимировичем Трубецким и пятью внуками. Когда домочадцы что-нибудь теряли, она утешала их – «в революцию у нас больше украли». Мол, разве ж это горе?..

В настоящее время особняк Шереметевых, переживший пожар 1812 года и реконструкцию 1990-го, по настоянию заказчика – Вольного экономического общества – полностью потерял свой облик.

…Как там было не вспомнить Татьяну Шлыкову, подругу и наперсницу Параши, умевшую развеселить даже литераторов. Она присутствовала при той помолвке-свадебке, а еще там был забавный Джакомо Кваренги, несколько несуразный, некрасивый, но истинный друг графа и, кажется, тоже влюбленный в актрису.

Таня любила стихи Жуковского, была дружна и со слепым поэтом Козловым (по ее рассказам он написал поэму о Наталье Борисовне, «страдалице сибирской»). Она могла прочитать строки Жуковского «Как одна старушка ехала верхом и кто сидел впереди» – как же это, батюшка, ежели она была одна, кто ж мог сидеть впереди?

А Александр Сергеевич, портрет которого писал в Фонтанном доме Кипренский, – могла ли она не разговаривать с поэтом, и не ее ли именем воспользовался Пушкин, когда писал о своей Татьяне? (А «Барышня-крестьянка», как мне думается, – это перевертыш истории Графа и русской Золушки.)

Иногда граф, взяв трость, отправлялся на Никитскую улицу, там близ консерватории было синодальное училище, хор мальчиков. Им руководил композитор Кастальский, который, как ни странно, старался найти общий язык с новой властью и вместе с тем отстаивал церковное пение. Старые педагоги беспощадно критиковали Кастальского, но он не сдавался. Ходил к Луначарскому, Дзержинскому. О первом Ленин отзывался грубо: называл фигляром, пьяницей, но уточнял: Луначарский нам пока нужен, он умеет уговаривать людей.

Чем ближе к осени, тем чаще раздавались выстрелы, и это пугало особенно музыкантов, даже Кастальского. Говорили, что внезапные да еще ночные выстрелы так испугали композитора Гедике, что он забился в угол и не желал вылезать оттуда.

На той же Никитской улице жил Бердяев, мыслитель и философ. В его квартире шли споры, является ли Ленин антихристом или нет? Надо ли бояться революции, о которой мечтали. Бердяев посмеивался над пугливой прислугой, а выстрелов старался не слышать…

В этом гигантском, с пристройками, Наугольном доме кого только не бывало! И граф Сергей Дмитриевич в те безотрадные дни находил утешение в воспоминаниях о минувшем… Здесь поблизости на Поварской жил Алексей Шереметев (Поварской). Сюда вселилась Надежда Николаевна Шереметева после разгрома декабристов. Она замешана в нем? И Тютчевы попросили ее удалиться из их особняка в Армянском. Что предложил Прасковье сын Дмитрий? Он, конечно, по доброте своей пригласил Алексея с семьей на Воздвиженку… Правда, сам Сергей Дмитриевич через некоторое время покинул любимое Покровское и перебрался в Михайловское.

О, эти тайны аристократических семейств! Надо и царю быть верными, надо и свою честь соблюсти. Шереметевым, кажется, это удавалось. Вот чем хорош был Наугольный дом графа в ту смутную пору…

…Граф безупречен? Он – совершенство? Но вокруг его персоны тоже ходили «злые ехи». И не раз мне приходилось слышать во Введенском диковенные легенды.

…Каждый по-своему прощался с привычной жизнью. Правы те, кто продолжал начатое дело и старался не обращать внимания ни на ночных болванчиков на ходулях, на ночные обыски, на бандитские наскоки…

Художники, чувствуя конец эпохи, торопились запечатлеть Время, Роковое, конечно. Художник Нестеров в самые горькие дни обратился к холсту с названием «Христиане» (или «Душа народа»). Корин преследовал иноков и монахов, арестованных или приговоренных… Он писал цикл «Уходящая Русь»…

Изумительно держались аристократы – они делали вид, что ничего не произошло. Ведь «бог сохраняет все», так может быть? Проходили годы, но слухи не утихали, росли и ширились. Кто-то даже пустил слух, что «этот старый граф» был когда-то таким ловеласом, что ай-яй-яй…

Однажды (уже в 50-е годы) мне довелось сидеть за одним обеденным столом с весьма пожилой дамой (это был в санатории «Введенское», да в той самой усадьбе Гудовича!). Вероятно, эта старая дама (вполне схожая с «Пиковой дамой») в библиотеке читала мои книги и, может быть, оттого села за наш стол. Я отправилась на прогулку, и она весьма странно заговорила. И о чем! О Париже, о матери-белошвейке, о Медоне, куда приезжал граф Шереметев… Говорила путано, торопливо… что у белошвейки родилась девочка и… эта девочка и есть она… почти «Пиковая дама».

Женщины в роду Шереметевых – особая часть истории – Наталья Борисовна, преобразившая князя Долгорукого… Прасковья Ивановна, вылечившая от недугов Николая Петровича… Да и Елена времен Грозного… И даже Надежда Николаевна… Однако говорливая старуха явно не из того рода… Кстати, на следующий день она так и не появилась в столовой…

Кстати, Прасковья стала кумиром всего семейства. Когда Василий Шереметев пошел на фронт в 1941 году, он повесил на шею изображение ее и верил, что останется жив… Так и случилось…

Между прочим, князь Николай Владимирович Оболенский, благодаря которому вышла моя первая книга, с трепетом душевным достал письмо прадеда и дал мне почитать. Вот несколько строк из него: «Любите друг друга, помогайте друг другу; будьте дружны, независтливы; уступайте всегда старший младшему, сильный слабому… Никогда не судите действий наших, ни слов, ибо детям не судить родителей, и вы этим только грех на душу примете… Смотрите за собой строже, чтобы и вас не судили; делайте всем то, что бы вы желали, чтобы вам делали. Помогайте нищему и нуждающемуся столько сил ваших и возможностей будет; доброе слово и ласковое нуждающемуся и то помощь…»

Говоря об отношениях в дворянских семьях, Николай Владимирович высказывал интересное наблюдение: письма его брата с фронта (1943 г.) удивительно перекликаются с письмами бабушки, написанными в прошлом веке, хотя он никогда ее не знал, не видел. Вот что значит звучащая струна рода… Долгое эхо…

Кстати, Оболенский поделился еще и таким фактом: в их роду тоже случился роман князя с крестьянкой, и она крепко командовала семейством. Однако… похоже, что ладанку с ее портретом не надевали уходившие на войну…

Осенние ветры 1917 года

Все холоднее и тоскливее делалась осень. Все хуже становилось здоровье старого графа. Утешался, когда рядом садился кто-нибудь из детей или внуков, – и он опять твердил и твердил свои заветы.

– Надо немедленно открывать музей, пока холод и беспорядки не уничтожили всего… – горячась, говорил граф сыну. – Нельзя ничего продавать ради того, чтобы насытить желудок. Рембрандт, Рафаэль, Ван Дейк, Кипренский, Грез – все это должно принадлежать народу…

И еще торопился передать свои заветы, повторял то, о чем уже говорил:

«Не живите себялюбивой, мелкой жизнью, живите для пользы нуждающихся!», «Берегите наше дорогое крестьянство! Они – кормильцы, основа нашей России!» И, конечно, Сергей Дмитриевич, как истинный христианин, говорил о роли церкви: «…когда же государство лишится последнего и главнейшего своего оплота – церкви, тогда осуждено оно будет на справедливое, неизбежное разрушение! Падение его будет неумолимо как последствие роковых течений и пагубного попустительства…»

Когда был бред, когда разумное состояние – не отличить.

А то спохватывался: «Где моя Марья, что она делает?»

У окна стояла Анна Сергеевна, когда-то горделивая и загадочная женщина; нынче в ней не осталось ничего от роковой тайны, она вся в мыслях о муже – А. А. Сабуров сидел в тюрьме в числе заложников. Они оперлись на ротонду и смотрят в сторону Кремля.

Мария Сергеевна, жена бывшего генерал-губернатора Кутаиси А. В. Гудовича – он тоже содержится в тюрьме, в бывшем Ивановском монастыре. Взгляд Марии рассеян, волосы распущены, на лице печать обреченности. Каждое воскресенье сестры отправляются к тюрьме; приближаясь, видят условный знак в окне (белое полотенце), но сегодня этот знак не появился, и сестры в тоске и волнении.

Из шереметевских имений приходят печальные известия: в Орловской губернии убит священник местной церкви, разбросаны фолианты нотной библиотеки, ими хотели выложить грязную дорогу, но, к счастью, нашелся умный комиссар со странной фамилией Рева и прекратил этот разбой… На роялях устраивают столы, лежанки, бьют венецианские зеркала… Странноприимный дом давно не благодетельствует бедных невест и немощных стариков, закрыта богадельня, да и вся страна превратилась в сборище бедных и убогих людей. Арестована их гувернантка вместе с женихом, притесняется духовенство – особенно тяжело переживает все это Мария Сергеевна…

В комнате раздается громкий телефонный звонок, и Мария Сергеевна бросилась к телефону:

– Слушаю вас…

В трубке отрывисто и быстро заговорили. Она переспросила: «Что? Как вы сказали?» Но уже послышались короткие гудки, телефон дал отбой. Мария Сергеевна медленно повернулась и в глубоком недоумении проговорила:

– Он сказал, что… Гудович и Сабуров… расстреляны…

Анна закричала во весь голос:

– Не может быть! Этого не может быть! Они не могли!..

Ей трудно было поверить, что умных, деятельных людей, ничем не запятнавших себя перед новой властью, просто как заложников в какой-то политической борьбе могли расстрелять.

А Мария Сергеевна так и не поверила странному звонку, она была не в состоянии его воспринять. Но самое главное: пройдет год, второй, третий – она так и не смирится с тем известием. Более того, вообразит, что муж ее просто взят на некую секретную работу…

Брат стоял, молча кусая губы.

В тот день на сердце старого графа легла тяжелая рана, он чувствовал ее жесткий рубец…

…Не прошло двух недель, как снова кулаки заколотили во входную дверь.

– Снова обыск? – тихо спросил граф. – Ищете оружие, а меня считаете Робин Гудом или… атаманом-разбойником? Я же вам сказал: имею коллекцию старинного оружия. В охотничьем домике. Управляющий вас проводит. Оревуар!

Но чекистам вздумалось другое: они решили увести с собой графиню Екатерину Павловну.

– Побойтесь Бога, ребята! Она стара, но зато умна и сейчас покажет вам, где раки зимуют! – Голос у графа поднялся до опасных высот. Но графиня подошла к нему, провела рукой по спине и тихо промолвила:

– Не волнуйся! Я знаю, как с ними говорить! Ты только не волнуйся!..

И вдруг выпрямилась и гаркнула: «Кругом, шагом марш! Ведите меня к Ленину или Троцкому, я все скажу!»

…И тут сердце графа перерезал еще один рубец, он откинулся на подушку и закрыл глаза.

О последнем обыске в доме на Воздвиженке, о том, что произошло в ноябрьскую ночь 1918 года, бесстрастно поведала О. Г. Шереметева, жена Бориса Борисовича:

«10 ноября 1918 года, вечером, около 10 часов ночи, в большой дом (на углу Воздвиженки. – А.А.) приехали несколько автомобилей с чекистами, Петерс во главе. Ворота заперли и произвели обыск. Увезли всю переписку Сергея, все золотые вещи, дневники, в общем на 10 000 000 золотом. Приехали, видимо, с целью арестовать Сергея, но он так плох, что уже несколько недель лежит в постели (у него гангрена ног). К нему ворвались тогда, когда ему делали перевязку. „Вы видите, что здесь умирающий“, – сказала Петерсу Зайцева. Тот остановился и присутствовал при операции. Положение Сергея настолько серьезно, что его не арестовали… Перерыли весь дом и возились до 7 часов утра. Между прочим зашли к Рейхардту и у него сделали обыск, но небольшой. Нас не тронули. Всю ночь мы слышали, как пыхтели, подъезжая и останавливаясь, автомобили, и видели, как в полусвете сновали люди. Мы не могли спать. Боря беспокоился за Сергея и в то же время говорил, что вряд ли возьмут умирающего. Утром мы узнали об аресте. Боря пошел туда. Говорит, Сережа подавлен. Катя спокойна. Солдаты и Петерс[11] держали себя крайне вызывающе. Утром зашли в большой дом. Сережа сидит в своей комнате в халате, так же как все последние дни, но возбужден. Катя спокойно рассказывает… Анна очень волнуется за мужа и сына, и хотя говорит о воле Божией, о судьбе, но, видимо, тревога прорывается. Марья спокойна…

Сегодня рождение Сережи. Утром прислали за Борей и сообщили, что ему очень плохо. После обедни пришел о. Парусников приобщить Святых тайн…»

…Через несколько дней, 4 декабря 1918 года, в Варварин день, в лютый мороз, по заснеженным оледеневшим улицам Москвы на простой телеге гроб с телом С. Д. Шереметева увезли на кладбище Новоспасского монастыря. За подводой медленно брели близкие и знакомые, осиротевшие родственники. Он завещал похоронить себя в Новоспасском монастыре, где была усыпальница Романовых и Шереметевых, где похоронена его мать, но – увы! – и после смерти не нашлось ему успокоения.

Монастырь к тому времени превратили в концлагерь, усыпальница была разграблена, разворочена; на территории монастыря хоронить не разрешали. Могила была вырыта за стеной, гроб положили в мерзлую землю за оградой. Памятник, фамилию умершего, просто обозначение не ставили – боялись.

К весне холмик осел, крест кто-то сорвал, на том месте, где лежал прах, рассыпали мусор. И на долгие годы забыли даже самое имя человека, который столь много сделал для истории и культуры России.

Век двадцатый влетел,

Но – споткнулся на самом пороге.

Революция, войны, Смятенье —

Где свой, где чужой!

Бесприютность вокзалов

И зов

Бесконечной дороги,

То ль из дому она,

То ль напротив,

Куда-то домой.

Затерялись в пути,

Разбрелись,

Разлетелись по свету.

И скрипят жернова,

И конца их не видно трудам.

Все былое прошло,

Все заветное кануло в ЛЕТУ,

Но бессмертна душа,

И ее никому не отдам!

Ирина Головнина,

из рода замечательного мореплавателя ГОЛОВНИНА

1940-е годы. Елена Прекрасная и Владимир Голицын

1

Прожив счастливейшие годы в доме деда Сергея Дмитриевича в атмосфере любви и христианства, Елена в четырнадцать лет оказалась свидетелем российской катастрофы. Однако заряд оптимизма, подаренный знатным родом, всегда ее спасал.

Она училась в советской школе, жила на жалком пайке. «Учителя и дети, – пишет она, – ждали перемены, чтобы поесть тарелку пустой чечевичной похлебки, но было вкусно и весело!» Этот оптимизм шел из детства, из больших семей (у одного деда было 7 детей, у другого 13!). «Мама́, – писала Елена Петровна, – в те годы отдавала свои пайки детям, а я с сестрой копила свои крохи для мама́».

Человек, которому судьбой определено, непременно находит счастье. В 1923 году Елена познакомилась с молодым человеком исключительных качеств.

Как это произошло?

…Однажды она шла по Мясницкой со своей теткой Марьей, та поздоровалась с солидным мужчиной, одетым в потертый, но очень приличный костюм. С ним рядом стоял высокий молодой человек, по-современному коротко остриженный, с ярко-синими глазами и крупным хрящеватым носом. Кожа на лице была смугловатая, чистая.

– Разрешите представить вам моего племянника Владимира Голицына, – сказал встречный.

Юноша взял руку Елены, коснулся слегка губами, поднял на нее глаза (она унаследовала слегка затуманенные шереметевские глаза) – и… Одного взгляда порой достаточно, чтобы воскрес в памяти Пушкин: «Ты чуть вошел, я вмиг узнала, вся обомлела, запылала и в мыслях молвила: вот он!»

Владимир Голицын, нарушая семейный этикет (впрочем, многие юные аристократы уже усваивали простоту пролетарских манер), перебивая дядю и не отрывая взгляда от светлоглазой красавицы, быстро заговорил о том, что в ближайшее время посетит их дом, а потом, к сожалению, уезжает на Север – он очень любит море, рисует, а его пригласил туда один интересный человек, писатель…

И все-таки… Он явился и один, и второй, и третий раз на Воздвиженку. Это время хорошо помнил Сергей Михайлович Голицын (автор книги «Записки уцелевшего»). Тогда он был мальчиком и был счастлив, когда его позвали на рождественский бал на Воздвиженке. Ему надо было решать задания, а он с жадностью, не отрывая глаз, смотрел на танцующих, одетых в белое девиц (часто на них были марлевые или перешитые из чего-то платья). Про себя он молился («Пророк Наум, наставь на ум!»). Мама водила его в Иверскую часовню, и ему казалось, что Богородица с упреком и скорбью глядит на него и глаза ее исполнены печали.

На Воздвиженке на верхнем этаже жили три красавицы-вдовы: Елена Богдановна Шереметева, Анна Сергеевна Сабурова и Мария Сергеевна Гудович. Муж первой (отец Елены) скончался в 1915 году, две другие графини себя вдовами не считали. Их мужей арестовали, содержали в тюрьме (в Ивановском монастыре), но женщины были убеждены, что их супруги живы, а так как обе религиозные, то постоянно ходили в церковь и «подавали записочки о здравии рабов Божиих» Александров.

Барышни на том балу жались к стенке. Когда вошла юная Елена Шереметева, мальчику Сереже показалось, что в зале стало светлее. К ней подошел Владимир Голицын, он был в матроске. Потом подбежал Юша Самарин, без памяти в нее влюбленный, – она танцевала с ним вторую кадриль. А третью кадриль отдала Владимиру.

В стране была безработица, устроиться куда-нибудь трудно. Владимир посещал ВХУТЕМАС, чаще всего – мастерскую Петра Кончаловского. Но – вскоре пришло известие о том, что Голицын отчислен. Хлопотали преподаватели, в том числе Аполлинарий Васнецов, но не помогло: «Он сын князя, и ему не место в семье советских художников».

Это был моральный удар. Внешне Владимир этого не показывал, но и честь, и гордость страдали. Родители возмущались: «за грехи» (?) отцов не давать учиться! И только Елене нравилось, как он рисует, и – вновь проводила его на Север. Вернулся он с кипой зарисовок и эскизов.

Стал заниматься в художественной студии, а вечерами, конечно, уединялся с Еленой на Воздвиженке. Несмотря на житейские невзгоды, любовь Елены и Владимира разгоралась – это продолжалось всю зиму 1922–1923 годов.

А весной влюбленные предъявили ультиматум: «На Красную горку чтоб была наша свадьба». И это свершилось – свадьба проходила на Воздвиженке, в историческом доме: в 1729 году тут была пышная помолвка Натальи Шереметевой и Ивана Долгорукого. Здесь же происходила тайная свадьба Прасковьи Жемчуговой и графа Николая Петровича. Шереметевский дом занимали многочисленные гости. Венчание совершалось в храме Большого Вознесения (том самом, где венчались Пушкин и Гончарова).

Новобрачных обсыпали овсом, поднимали бокалы с крюшоном. Произносили тосты, декламировали стихи…

«Встал с бокалом в руках большой друг брата Владимира по Архангельску, сын кораблестроителя-помора Борис Шергин, – вспоминал С. М. Голицын. – Он приехал в Москву попытать счастья на литературном поприще и попал на свадьбу шафером. Он был молод, полон самых радужных надежд, и, видимо, сама свадьба, весь ее ритуал, поэтичный облик невесты произвели на него неизгладимое впечатление.

– Княже Володимеру и княгиня голубица Олена… – начал он свой тост окающим северным говором, слегка нараспев, как сказители былин.

И потекла его красочная речь, пересыпанная сравнениями и эпитетами из сказок и песен поморов. Я не в силах воспроизвести ее, помню, что он говорил, как плавал по северным морям и в Норвегию и на Грумант – Шпицберген, побывал на Онеге, Мезени и Печоре, но такой красы дивной, как „белая лебедка княгиня Олена, нигде не видывал“. Он говорил о счастье, какое ожидает его друга с такой молодой женой, предрекал ему славный, но трудный путь художника. Закончив свою речь, он выпил вино и разбил бокал».

Это был писатель Борис Шергин. Его своеобразные сказки сейчас превратились в знаменитые мультфильмы, а тогда он был никому не известным то ли сказителем, сказочником, то ли писателем-оригиналом. Язык его особенный: «Зима пошла на извод, наш Лёвушка – вовсе на исход. А свою принцессу всё успокаивает: здоров да благополучен… она сама является как майский день! И, знаете, действительно принцесса!..у Кати, кроме добродетелей, ничего в лице не выражалось. И одета просто, но с громадным вкусом: во всё белое и во всё чёрное…»

Свадебный обед кончился. Впереди – их свадебное путешествие. Конечно, в Петербург. Их провожало немало народа. Елена была в светло-сером платье, Владимир – в морском, темно-синем, надевавшемся через голову бушлате… Это была самая поэтичная свадьба из всех, какие приходилось повидать Сергею Михайловичу Голицыну.

Третий звонок. Последние объятия, поцелуи. Поезд тронулся – и всем стало грустно… Но – как писал Борис Шергин? «Не печалуйся, друг», «Отставь кручину», их ждет счастье, любовь, а «Любовь сильнее смерти».

В 1925 году Владимира Голицына арестовали в первый раз, но вскоре освободили. С 1926 года он занимается иллюстрированием журналов и книг: А. Новикова-Прибоя «Пленники бездны», А. Коваленского «На моторной лодке» и др. В том году его снова арестовывали, но по ходатайству П. П. Кончаловского, В. А. Ватагина, С. Меркулова и А. Щусева освободили.

С 1927 года он сотрудничает в журналах «Всемирный следопыт», «Кругосвет», «Пионер», «Знание – сила», изобретает детские настольные игры. Совершает поездку в Белозёрский край: Кириллов, Ферапонтово, Белозёрск.

В 1928 году, по заданию редакции журнала «Всемирный следопыт», Владимир Михайлович путешествует с писателем В. Ветовым (В. Трубецким) по полуострову Мангышлак, в 1929 году объезжает рыбные промыслы Азовского моря. В 1930 году редакция журнала «Борьба миров» командирует его в район г. Керчи. Он служит матросом на шхуне «Друг жизни».

Между тем в новой, советской, системе, в бюрократии расправлялись и удлинялись щупальцы НКВД. Если хочешь восстановить свои права, перестать быть «лишенцем», «вредным социальным элементом», князем из бывших – подавай и подавай документы, отвечай и отвечай на десятки вопросов.

«Изо всех нас мой брат особенно ненавидел унизительные хлопоты, когда приходилось заполнять анкеты, отвечать на вопросы. Несмотря на постоянные удары судьбы, он продолжал гордиться своим княжеством, из-за которого и получал эти удары. Он очень страдал, но тайно, а для людей всегда оставался остроумным, неунывающим, даже веселым.

Вот почему в относительно более либеральные годы – 1925–1928 – он так и не удосужился вступить в профсоюз РАБИС, то есть оформить свое положение юридически. Ведь тогда на общем собрании ему пришлось бы отвечать на вопросы не только дружеские, но и враждебные. Когда пришел вызов в городскую комиссию, он уперся: „Не пойду! Ну их ко всем чертям!“

Отец, мать, жена уговаривали, наконец уговорили его пойти.

Потом он со всегдашним своим остроумием при нашем общем хохоте рассказывал, как его вызвали. А заседала комиссия в углу главного зала Моссовета, бывшего генерал-губернатора Голицына…

Владимир показывал свои иллюстрации к Новикову-Прибою, обложки „Всемирного следопыта“. Ему задавали такие вопросы:

– Почему вы не были в Красной армии?

– Вот ведь, – восклицал Владимир, – в ГПУ спросить не догадались, а тут спросили!»

Его обвинили в уклонении от военной службы во время Гражданской войны, а он тогда работал в океанографической экспедиции на Кольском полуострове, – как доказать, что ты не был дезертиром?

Владимиру было особенно тяжело – ведь он еще жил идеалами чести, верности.

Ходил он зимой во френче Михаила Осоргина (тот стал священником), в валенках. Когда издалека приезжали родственники, знакомил их со своей женой, и те шептали: «Хороша, ох хороша Шереметева, даже в холщевом платье!» Рассказывали, что однажды ее соседка, видя, что та ходит в одной и той же юбке, подарила ей ситцевое платье. Заплатить соседке было нечем, и в отсутствие соседки она вымыла все полы в квартире.

Елена была приветлива, даже весела, хотя жила в постоянной тревоге за своих близких: кто сидел в Бутырках, кто работал на канале Москва – Волга, кого арестовывали, а потом отпускали.

2

Увы, в 1929 году Шереметевых выселили из дома на Воздвиженке.

Распродано, растащено имущество, накопленное столетиями. Перегорожены комнаты, дом превратился в муравейник – сотни новых жильцов вселились в комнатушки. Из Шереметевых во флигеле живет одна лишь Ольга Борисовна с матерью и сестрой. Не слышно звуков скрипки и рояля… Затихло музыкальное эхо, без которого немыслима эта семья. Двор не метен. На окнах ситцевые, марлевые занавески. На лестницах темно. Львовское творение поблекло – его давно не красят, не подновляют.

Вспоминали прежних обитателей, а еще – детство. На Рождество, на Пасху собирались вместе и отмечали праздники.

…Владимир и Елена поселились в «богоспасаемом» городке Дмитрове. Как это случилось? Однажды Владимир ехал из Москвы поздним поездом и проспал остановку Хлебниково. (Кстати, Лобня и эти земли принадлежали ранее Шереметевым, и когда поблизости создавался аэродром, ему дали имя «Шереметьево». Я знала даже одного летчика с такой фамилией – в отличие от графской линии, в фамилии появился мягкий знак.)

Голицын вскочил, выбежал из вагона и – увидал вдали купола, земляной вал, церковь… Весь день он провел в этом чудесном городке – и влюбился в него. Уговорить ласковую Елену, родственников поселиться в Дмитрове не составило труда.

Когда в 1931 году туда приехал больной, истощенный тропической малярией будущий писатель Сергей Голицын, ему предстала такая картина:

«В большой комнате с помощью шкафов была устроена перегородка, за нею спали Владимир и Елена и стоял его письменный стол. Другой стол, большой обеденный, находился в главной комнате, в двух маленьких жили трое их детей – Еленка, Мишка и Ларюшка, а также мои родители и мой дед. Тетя Саша с двумя моими младшими сестрами Машей и Катей помещались в маленькой комнате в соседнем доме.

По всем стенам были развешаны портреты предков. Гости, когда приходили, поражались ценному собранию, столь неожиданному на стенах ветхого домишки…»

Однако никто не продавал те картины, чтобы устроить новое жилище, приобрести приличную одежду. Пожалуй, только в Пасху столы наполнялись яствами. Елена пекла куличи, хозяйка и дети прихорашивались, все красили яйца (разумеется, так, чтобы не видели посторонние). И радость наполняла комнату. Елена рассказывала о комнате в Фонтанном доме, где жила Жемчугова-Шереметева. А Владимир рассказывал о петровских сподвижниках, и в том числе о Якове Брюсе, который видел «сквозь землю», угадывал залегание пород, был «рудознатцем». Это увлекло старшего сына Елены – Михаила, и, кончив дмитровскую среднюю школу на два года раньше Иллариона, он поступил в Геологоразведочный институт. (Когда мы встретились с Михаилом Владимировичем и его милейшей супругой – в 1980-е годы, – он был уже профессором, автором нескольких книг и академиком.) Так бывшие князья, аристократы не только не похоронили своей фамилии, но приумножили и укрепляли династию.

Тогда, в 1930-е годы, еще не вступив в зрелый возраст, сыновья Елены и сам Владимир наблюдали и поражались многим бессмысленным и неразумным действиям советской власти. Сергей Михайлович писал по этому поводу:

«Дело историков – беспристрастно изучить и объяснить те беды, какие нежданно и негаданно осенью 1929 года обрушились на многотерпеливую и многострадальную нашу Родину, и прежде всего на крестьянство. Газеты неистовствовали. Бдительность, классовые враги, кулаки, лишенцы, разгромить, уничтожить, ликвидировать – такими словами изобиловали газетные страницы. Повторялись страшные лозунги: „Кто не с нами, тот против нас“, „Если враг не сдается, его уничтожают“. Призывы эти впечатывались в людские головы, и надолго…

Брат Владимир считал, что все это чудовищная провокация кучки садистов и ненавистников человечества, захвативших власть, которые намеренно старались нанести как можно больше зла людям и как можно больше ущерба самой России».

3

Владимир работал на строительстве канала Москва – Волга, канал проходил недалеко от Дмитрова.

Между тем фашисты, захватив пол-Европы, приближались к России. В эти-то годы Владимира Голицына арестовали и отправили в концлагерь (в тюрьму) на восток.

Это было самое печальное прощание Елены и Владимира.

Дети обнимали отца, а он целовал и целовал любимую Леночку. Он умел играть с детьми, загадывать загадки, рисовать, а его остроумие всегда веселило жену. Кто же теперь будет давать утешение в эти военные дни?

(Сохранилась изумительная фотография любящих супругов: опершись на подоконник, оба выглядывают из окна и смеются.)

А ГПУ все более свирепствовало.

Усилилась бюрократия, всюду искали вредителей или организаторов монархических союзов и рассылали бумаги, подобные хотя бы вот этой:

«Совершенно секретно

Товарищу Сталину

Направляю докладную записку начальника УНКВД Западно-Сибирского края т. Миронова. Считаю необходимым разрешить образование в ЗСК тройки по внесудебному рассмотрению дел по ликвидированным антисоветским повстанческим организациям.

Справка по делу эсеро-монархического заговора в Западной Сибири

УГБ НКВД на территории Западно-Сибирского края вскрыты кадетско-монархическая и эсеровская организации, которые по заданиям японской разведки и „Русского общевоинского союза“ готовили вооруженный переворот и захват власти».

Вот, к примеру, один документ:

«Контрреволюционная организация создала крупные филиалы в городах: Новосибирске, Томске, Бийске и Нарыме, куда вошли белое офицерство и кадетско-монархические элементы из числа бывших людей и реакционной части профессуры и научных работников…»

Впереди была неизвестность. Но Елене, с ее шереметевской породой, с мужеством, наследственностью, оптимизмом и музыкальностью удалось преодолеть тяготы войны, вырастить сыновей, дочь, полюбившую Трубецкого, отправить ее за мужем в Сибирь…

Рай любви превратился в ад разлуки. И какой разлуки! Владимир Голицын сначала был в Бутырках, а потом в страшной тюрьме, в Свияжске. Но – удивительную свою любовь он сохранил до последних дней. Как и она. Его спасал характер, верность предкам, дети и… музыка.

Владимир Голицын из тюрьмы писал поразительные письма, они наполнены нежностью, дышат бодростью. Он шутил даже в канун своей кончины. Вот это удивительное письмо любимой:

«10 сентября 1942 года. Поздравь меня, моя милая женушка! Вчера меня вызвали в УРЧ, где в обществе нескольких веселых девушек, очень симпатичных, одна из них прочла мне приговор: пять лет исправ. лагерей… Я выслушал приговор равнодушно (ждал десять), сострил довольно плоско: „Год я уже отсидел, а там одна Пасха, две Пасхи, три Пасхи – и дома“, на что последовал взрыв хохота… Я ни о чем думать не могу. Память ослабела… Пайки хлеба здесь (как и во всех лагерях) дают с довесками, которые прикалывают сосновой палочкой… Нижняя корка иногда бывает горелая. Я ее скребу в кружку и лью воды немного. За ночь получается настой. Утром наливаешь в него кипяток, и получается восхитительный напиток, вроде кофе.

Душа моя! Не может быть, что бы я здесь загнулся и жизнь моя у же кончилась для воли. Неправда, выгребу… – так хочется тебя еще любить!»

Музы у Шереметевых от века в век ходили хороводом. Елена знала множество романсов, арий. Уже в поздние годы дети записали диск, и одну копию подарил мне ее внук Петр Трубецкой.

В ее романсах как бы отразилась вся жизнь: от Фонтанки до Воздвиженки, от фантастических детских праздников до Пасхи:

Бывало, бывало, как солнце сияло,

Как небо сияло, как все расцветало,

Резвилось, играло! – Бывало!

Не стало, не стало того, что бывало,

Как сердце мечтало, как сердце страдало,

И как оживало! – Бывало!

Теперь все заткало тоски покрывало.

Того, что бывало, теперь уж не стало…

Не стало!

Внучка Сергея Дмитриевича Шереметева не посрамила ни деда, ни всего славного рода Шереметевых.

Елена Владимировна Трубецкая

Елена Владимировна стала женой Андрея Владимировича Трубецкого. Ее мать – Елена Петровна Шереметева (в замужестве Голицына), отец – Владимир Михайлович Голицын. Илларион и Михаил – ее братья.

Андрей Владимирович Трубецкой – князь, пря мой потомок философа и общественного деятеля Сер гея Николаевича Трубецкого, внук первого выборно го ректора Московского университета. В 1939 году был призван в армию. Как только началась Великая Отечественная война, отправился на фронт, воевал в партизанском отряде. Будучи тяжело ранен, оказался в плену. Трубецкой мог бы остаться после войны на Западе, но предпочел вернуться на родину, хотя знал, что его может ждать, – ведь слово «князь» было там почти бранным.

Трубецкому удалось поступить в университет, на биофак, но от него потребовали сотрудничества с органами КГБ. Он отказался – и был сослан на медные рудники. Туда к мужу отправилась его жена Елена и с огромными трудностями добилась свидания.

В книге А. В. Трубецкого «Пути неисповедимы», охватывающей период с 1939 по 1956 год, одна из глав написана его женой Е. В. Трубецкой, в ней нашла отражение лагерная жизнь тех лет.

Два дня и две ночи в руднике

…Поезд остановился на станции Новорудная поздно ночью. Все вылезли. Темно, холодно. Вокзал – врытый в землю вагон без колес, еле освещенный тусклым светом фонаря. Вокруг стояли грузовые машины. Люди с вещами сновали, спрашивали, натыкались друг на друга.

Машины шли в рудник – 4 километра от станции. Там же поселок – Старый Джезказган. Рудник Джезказган обозначен на карте в самом центре Казахстана крошечной точкой. Там добывают медную руду. Там он. Сердце сжалось в маленький комочек и ничего не чувствовало.

Влезли в огромный грузовик. Грузовик полетел куда-то в темноту. Впереди сквозь пыль тускло мелькали огни. Там он. Где? Как? Под какой крышей? За какой проволокой?

Грузовик круто заворачивал по неровной дороге. Все наваливались друг на друга. Впереди, там, где мелькали огни, зло лаяли собаки. Выехали из темноты. Шахта, террикон. Поехали вдоль высокой каменной стены, освещенной сверху. Начинался поселок. Спрашивать не хотелось. Вокруг чужие, черные люди, закутанные от холода. Замелькали низкие хаты. Как бы слипшиеся друг с другом, они внезапно вырастали из темноты и так же внезапно исчезали. На шахтах горели дежурные огни, тускло освещая колю чую проволоку и вышки по углам. На улицах никого не было. Поселок Старый Джезказган спал.

Остановились на большой неосвещенной площади. На каких-то буграх. Все быстро слезли и исчезли в темноту. По площади бродила огромная лохматая собака и человек. Мне показали гостиницу – одноэтажный домик на другом конце площади. Туда направились еще двое. Постучались. Нас сразу впустили.

Пахнуло каким-то необыкновенным уютом сразу в передней. Ярко горела лампа. Было тепло и тихо. На столе стоял самовар, покрытый чистой марлей. Вышла заведующая, высокая, стройная немолодая женщина и какой-то заспанный паренек. Нас стали спрашивать, откуда, зачем. Те двое оказались молодыми специалистами, направленны ми сюда на работу из Киевского политехнического института. Когда я сказала, зачем приехала, заспанный паренек вдруг встрепенулся и спросил фамилию. Назвала. Заведующая повела молодых специалистов на свободные койки, а мне велела ждать. Я подумала: «Если не пустят, попрошу переждать до утра в передней». Паренек чем-то напоминал брата Михаила и был этим приятен. Он сказал, услышав фамилию:

– Как будто бы знаком. Он расконвоирован?

– Не знаю.

– Да-а… Он не в третьем лаготделении?

– Ничего не знаю. Знаю только почтовый ящик и еще, что он был фельдшером. Буду завтра искать.

Ничего, найдете, – подбодрил паренек. Вернулась заведующая. Постояла, подумала и велела идти в ту же комнату, куда ушли те двое. Комната маленькая, узкая, три койки, стол и стул. Чисто. Светло. Стеклянная дверь на бал кон наполовину забита фанерой наглухо, так что на месте дверной ручки была приделана розетка. От нее шел шнур к репродуктору, который лежал на полу около кровати и издавал какие-то дребезжащие звуки.

Молодые специалисты – муж и жена – возились с чемоданами и были всецело заняты ими.

На часах в передней пробили два часа – местное время. Значит, в Москве, бьет сейчас на Спасской башне 12.

Я умылась, разделась, легла. Теперь спать, спать! Выспаться, а завтра – действовать! Пробовала представить себе, куда я приехала. Ощутить, что он где-то близко, совсем рядом. Что мы дышим одним воздухом. Что, может быть, завтра увидимся.

Но сердце – маленький сухой комок – не чувствовало ничего.

28 августа 1951 года.

Утром проснулась от громкого разговора. Молодые завтракали, болтали. На меня не обращали никакого внимания. Я быстро встала за их спинами, оделась. На душе – гнетущая, непонятная тяжесть. Перевязала ссадины на руке, ноге, подбородке, еще не зажившие после падения с велосипеда, и вышла в переднюю. Появился паренек и сказал, что надо идти к Зинке в амбулаторию. Она знает. Только собралась идти, как вошла вчерашняя заведующая – милая, простая в большом белом халате на плечах. Посоветовала сходить лучше в другую гостиницу, недалеко отсюда, к врачам, которые работают в зоне. А Зинку никакую не спрашивать. Пошла к врачам. Врачи уже ушли. Значит, надо возвращаться, пробовать через Зинку.

Симпатичный паренек фамильярно поговорил с Зинкой по телефону, поблагодарил ее и велел мне идти с ним. Он был в грязной коричневой спецовке. Рука перевязана бинтом.

Чем-то он к себе притягивал – своей деловитостью, добродушной развязностью, непосредственностью. И уж больно похож на брата Михаила, здесь, в глуши, далеко от дома.

– Ваш муж расконвоирован. Он живет отдельно. Вы можете с ним хоть целый день сидеть.

Сердце ухнуло. Этого не может быть! Тут какая-то ошибка.

Паренек зашел в амбулаторию перевязать руку, сказал подождать. Стою, думаю – ждать или не ждать? И ре шила уйти от паренька, найти третий лагпункт, о котором вчера ночью упоминалось в гостинице.

Никто не знал, где он находится. Посылали в разные стороны. Шла по дороге, на которую указывало большинство. Тут и дороги толком не было. Глиняные низкие хаты лепились довольно беспорядочно. Отдельно стояли одноэтажные и двухэтажные каменные дома. За домами пустыри, огороженные колючей проволокой.

Дошла до переезда железной дороги. По ту сторону железной дороги высилась черным корпусом шахта.

Может, Андрей где-нибудь здесь? Никого не видно. Оглянулась – паренек догоняет.

– Что же вы ушли? Я все равно иду туда.

Он, не останавливаясь, пошел дальше.

– Сейчас сделаем так. Я пройду в зону. У меня есть пропуск. Я механик. Все узнаю, а вы ждите.

Перешли переезд. Мимо шахты. Он назвал шахту своей, номер 43. Против шахты, через дорогу расстилалось огромное пространство за двумя рядами проволоки. Везде пусто. Работы еще не начались.

– Меня зовут Семен. А вас?

Некоторое время шли молча.

Потом он стал говорить, что свидания не дают, но если кто приезжает, что, правда, бывает редко, то иногда устраиваются. Вдали показалась высокая каменная стена с вышками. Прошли мимо собачника. Страшные, колоссальные собаки-волкодавы лежали и ходили на цепи. Увидев нас, некоторые вяло залаяли.

Осталось перейти площадь, а там – вход в зону, вахта 3 лагпункта.

– Ты меня не знаешь, – сказал Семен, – я иду по-своему делу, ты – по-своему.

Я была немного сбита с толку. Зависимость от этого человека сковывала волю. И, несмотря на его доброжелательность, это было почему-то неприятно. Подсознательно чувствовала, что начинается какая-то вынужденная ложь – от этого коробило. Я уже не знала, что говорить, что отвечать, если спросят.

Семен побалагурил с солдатами на вахте и ушел. На меня никто не обращал внимания. Как же лучше спросить? Где мне найти Трубецкого? – наконец решилась прямо. Один из них весьма равнодушно направил меня в управление лагеря, в спецчасть. Объяснил куда. Пошла, чтобы не си деть. Пошла вдоль каменной стены. В стене каждые 50 мет ров башни. На башнях пулеметы (пулеметов не было, были часовые с автоматами. – А. Трубецкой.). Поверху в несколько рядов колючая проволока.

Это и была зона. А вокруг на сотни и сотни километров простиралась выжженная солнцем степь. Что такое зона, я еще плохо себе представляла.

Долго шла вдоль стены по тропиночке, обогнула ее и сразу за углом увидала управление.

Было 9 часов утра. Решила пойти прямо к начальнику лагеря и все ему рассказать. Его не оказалось. Заглянула в спецчасть – из начальства тоже никого.

Ну что ж, значит, обратно поджидать Семена. Опять вдоль стены.

Встречались синие фуражки – проходили мимо.

Поселок был далеко. Здесь зона и шахта. Где-то он здесь! Но где?

Надо ждать Семена.

А чего ждать? Ведь я приехала не ждать. Пошла по дороге, мимо зоны к 43 шахте. За открытыми воротами, недалеко от проволоки стояла женщина в белом халате с ребенком на руках. Наконец-то человеческий человек. Спросила, не знает ли Трубецкого? На вахте еще никого не было. Она сказала, что бригады заключенных еще не при шли. Придут минут через десять. А Трубецкого она не знает.

Я села у вахты на лавочку, у самых ворот и решила ждать появления бригады. Скоро донесся глухой злобный лай собак. На дороге в пыли показалась черная колонна (сердце ухнуло и застыло). Колонна медленно двигалась по пыльной дороге и постепенно ращеплялась. Бригады расходились на шахты. Одна их них шла сюда. Неужели здесь?

Надела очки и решила не сходить с места, что бы мне ни говорили.

Колонна приближалась. Черные сгорбленные люди с большими номерами на грязных серых рубахах. Некоторые в железных шахтерских касках на головах. Метрах в пяти от колонны – конвой. Подошли ближе. Вот один, высокий и черный. Лица не видно.

Душа захолонула! Андрейка! Стараюсь не глядеть. Опять гляжу.

Плохо понимаю. Он или не он? Подошли поближе – нет, не он. Они долго стояли у ворот шахты. Потом их стали запускать по рядам и считать. Заключенные с любопытством оглядывались на меня. Солдаты набрасывались на них с руганью.

Господи, ведь он такой же! Где-то здесь.

Наконец бригада прошла, закрыли ворота. Я заметила час – 9 часов 30 минут. Куда теперь? Здесь его нет. Вышла на дорогу и вижу: идет Семен прямо ко мне.

– Ты никого не спрашивала?

– Нет.

– Никуда не ходи. Ничего не спрашивай, иначе тебя в двадцать четыре часа отсюда приказом. Завтра вы увидитесь здесь, на 43-й. Я все улажу. А сейчас иди в гостиницу. Ни кому ничего не говори.

Что за таинственность? Неприятное чувство усилилось. Но я верила Семену и, не раздумывая особенно, отправилась в поселок. В столовой поела, хотя в горло ни чего не лезло. Потом походила по площади. Напротив гостиницы, через площадь, возвышался аккуратный трехэтажный клуб с четырехколонным портиком. Рядом – одноэтажное, такое же аккуратное здание почты и магазина. Это центр поселка Старый Джезказган. На афишах у клуба – заграничный фильм «Петер». То же самое сейчас идет в Москве. Забавно!

В гостинице заведующая спросила, как дела. Я ответила: пока неизвестно, и легла на койку.

Противно было на душе.

Молодые специалисты пришли из бани и наслаждались жизнью, друг другом. Он высокий, худой, ярко-рыжий. Она маленькая, кругленькая, черненькая, в очках. Мне повезло. Дай Бог им счастья!

Что же теперь делать? Ужасно глупо сидеть, ничего не делать и чего-то ждать. Скоро молодые ушли по своим де лам, а пришел Семен и сел на соседнюю койку.

– Знаешь что, я все узнал. Он на первом лагпункте, в режимной бригаде. Сегодня они работают на кирпичном заводе. Наверное, ничего не выйдет, потому что он под особым наблюдением. Но попробуем. Сейчас я пообедаю, и пойдем на кирпичный.

Ушел. Ни капли не стало легче, а даже наоборот. Он быстро вернулся!

– Идем!

Что за странный человек? Почему он так активно принял участие в моих поисках? Я ему ничего не обещала. Он даже по собственной инициативе на свои деньги купил поллитра начальнику конвоя. Все это было неприятно. Затягивался какой-то узел. Подсознательно, не думая особенно, к чему все это приведет, слушалась Семена во всем.

А Семен говорил:

– Если нас задержат или будут спрашивать, ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Поняла?

– Как же я тебя не знаю, когда мы все утро ходим вместе?

– Ничего, мы еще сейчас с тобой под ручку пойдем. Скажешь – привязался.

И он подает мне свою забинтованную руку, которую я беру своей перевязанной. Так идем дальше.

Я чувствую себя загнанным зайцем. Хотелось убежать подальше от этой путаницы. Но мы шли туда, где был Андрейка, и я не могла не идти.

До кирпичного завода от гостиницы километра два. Про шли зону. Шли по полотну железной дороги, вышли в поле, прыгали через какие-то канавы и пришли к огороженному колючей проволокой большому участку. Солнце начинало припекать. Метрах в двадцати за первой проволокой шла вторая. За ней копошились на низких буграх люди. Это был кирпичный завод. Значит, там работали заключенные, находящиеся под особым наблюдением. Где-то там был он. Мы подошли вплотную к первому проволочному заграждению.

Куда он меня тащит? Зачем? Безумство!

Семен должен был пытаться пройти с пропуском через вахту в зону, а потом как-нибудь протащить меня под видом своей ухажерки. От этого я категорически отказалась и сказала, что буду сидеть и ждать его возвращения. А он найдет Андрея, расспросит его, узнает все.

Отчаянные головы! Но тогда я была совершенно спокойна. Все чувства атрофировались.

Мы перелезли через первую проволоку и шли уже между двумя проволоками. На нас, казалось, не обращали внимания ни на вахте, ни в зоне. Я села на камушек метрах в пятнадцати от вахты. Вторая, внутренняя проволока была в пяти метрах.

Слышу, Семена не пропускают. Он так и этак – не пропускают.

Прошло минут пятнадцать. Стараюсь не глядеть за проволоку – туда, где работают, но невольно голова поворачивается сама. Замерла на камне. Очки очень плохо помогали, ничего не могла разглядеть. Старалась представить себе, глядя за проволоку, что должна делать ухажерка в таком положении?

Больше того, должно быть, так же подсознательно боялась увидеть Андрея сломленным, хотя знала, что этого не может случиться. Знала, что не может сломиться его сильный дух, с честью прошедший огонь и воду. А между тем иногда закрадывалась непрошеная мысль. Так же ли, высоко подняв голову и смело глядя вперед через все испытания, проходит он последние медные трубы?

Мне показалось, я сижу очень долго. С вахты доносится то смех, то добродушная ругань. Солнце палило немилосердно.

Вдруг совершенно явственно, близко услышала знакомый родной и совершенно бодрый голос:

– Еленка!

Волна, теплая, ясная, залила с головы до ног. Ни один мускул не дрогнул, только приложила палец ко рту и за мерла. Поймет или не поймет?!

На это никто не обратил внимания. На вахте заняты были разговором: двое солдат крутились на турнике тут же у самых ворот, солдаты на вышках окаменели то ли от жары, то ли от уважения к службе, а он стоял, широко расставив ноги, стройный, бодрый, загорелый, прежний, родной… и смотрел на меня.

И тут совершилось то, чего я не ожидала. Андрей бодрым маршем направился к вахте и громко по-военному отчеканил:

– Гражданин начальник, разрешите обратиться!

Что он сказал еще, не знаю, только через две секунды слышу страшную ругань с вахты.

Вылетел разъяренный солдат с Семеном. Семен крикнул меня, и нас с ним повели, повели прочь от кирпично го завода под конвоем.

Повели нас в управление к оперуполномоченному. Пошли, не оглядываясь. Страшно не было ни капли, а даже, наоборот, интересно. В боковом кармане у меня лежала крошечная иконка Божьей Матери.

Солдат продолжал ругаться. Всю дорогу грозился. Бедный отчаянный Семен молчал. Я что-то говорила, а сама думала о том, что вот лопнула, наконец, глупая, страшная пружина, и можно было действовать начистоту. От этого стало легче, надо было только выбросить сейчас лишние адреса.

Оперуполномоченного не оказалось. Велели ждать. Остановились у входа в управление. Тут стояло еще несколько синих фуражек, с которыми завел разговор наш конвойный (это был не солдат-конвойный, а наш надзиратель из зоны, всегда сопровождавший бригаду на работу. – А. Трубецкой). Пока они переговаривались, Семен успел шепнуть: «Ты меня не знаешь, я тебя не знаю».

Ладно. На душе стало свободно и легко, и даже появилось озорное чувство. Пошла в уборную, выбросила ненужные бумажки. На обратном пути меня поджидал конвойный. Семен был уже там.

С легким сердцем вошла в кабинет оперуполномоченного. Он сидел в конце комнаты за большим письменным столом, не шевелясь, положив локти на стол. Перед ним – Семен. Села через стул от Семена. Конвойный встал у двери.

Опер, не шевелясь, глядя в упор оловянными глаза ми, стал отрывисто спрашивать:

– Откуда вы его знаете? – Он кивнул на Семена.

– А я его не знаю.

– Почему же вы очутились вместе на кирпичном заводе? – Он показал мне дорогу.

– Зачем вам понадобился кирпичный завод?

– Я ищу мужа. Спрашиваю каждого встречного, где его найти. Некоторые мне говорили о кирпичном заводе.

– Кто говорил?

– Не знаю. Никого здесь не знаю. Приехала сегодня ночью. Чужие люди.

– А разве вы не знаете, где надо спрашивать?

– Знаю. Я здесь была утром. Никого не застала и ре шила идти спрашивать кого-нибудь. Сидеть не могла.

– Почему он привел вас на завод?

– Значит, хорошенько попросила.

– Зачем он туда шел?

– Наверное, по своим делам. Не знаю.

Разговор продолжался в том же духе еще несколько минут. Глаза опера стали мягче. Потом он велел Семену идти, а мне – остаться. Очная ставка кончилась. Семен вышел. Опер попросил мой паспорт. Спросил, кто я и откуда.

– Значит, вы его не знаете?

– Нет.

– А почему он назвал вас своей барышней? Может, я, правда, ему приглянулась, такая обколупленная и перевязанная. Совсем обнаглев, решила просить о свидании.

– Да вы же его видели.

– Разве это называется видела?

– И то хорошо, могли совсем не увидеть. Свидание не разрешим. А вам советую уезжать отсюда.

– Обязательно уеду. Мне работать надо. Только мне хочется его хоть чуть-чуть повидать и передать передачу, вкусненького…

– Передачу посмотрим, а повидать нельзя.

Спросила, у кого еще можно просить о свидании. Он сказал, что можно к начальнику обратиться, но все бесполезно. Отдал паспорт, и мы мирно расстались.

Вышла из управления, набрала полные легкие воздуха, чистого, теплого, и медленно пошла прочь.

Что теперь? Куда лучше? Что там Андрей? Было уже около шести часов вечера. Солнце садилось, освещая рыжие вышки зоны.

Что теперь думает Андрей, который видел только, как меня повели под конвоем? Где Семен? Чем помочь?

Странно, но тяжесть с сердца спала, стало удивительно легко. Медленно молча пошла вдоль стены по тропиночке.

Оглянулась. И вижу: по направлению от кирпичного завода движется в пыли черная колонна. Они! Возвращаются с работы!

Подтянуться! Выше голову! Сейчас опять увидимся! Вон он близко, левофланговый, в синих брюках. Очки от пыли сдвинуты на лоб. Загорелый, стройный, будто ничего и не было, будто случайно попал он в эту сгорбленную серую колонну заключенных, медленно двигающихся с руками назад.

Он увидел меня, приподнял шапку и приветственно махнул рукой, за что его обложил матом ближайший конвойный. Пусть ругается, если ему хочется, а мы все равно вместе!

Сейчас еще что-нибудь придумаем! Я шла по тропинке вдоль стены.

Колонна двигалась по дороге метрах в тридцати от стены. Затем она, с большим радиусом обогнув стену, стала выходить на площадь перед входом в зону. Здесь мы с Семеном были с утра. К воротам подходили со всех сторон другие колонны, постепенно заполняя площадь. Моя ко лонна стала забирать в сторону, огибая площадь.

Решила идти напролом мимо конвойных. Пропускали без разговоров. И тут только я поняла, что меня ведь могут принимать за жену какого-нибудь офицера, живущего в поселке. Никому даже не придет в голову мысль, что я приезжая жена заключенного. Это придало бодрость и решимость.

Мои заворачивали опять за угол стены, обходя зону кругом. Выровнялись. Андрей шел с краю в колонне.

В конце стены, с противоположной стороны, оказался еще один вход. Здесь была вахта первого лагпункта.

Останавливаться было нельзя. И пройти у самой стены можно. Я же жена офицера и иду, куда мне надо, а до заключенных мне нет никакого дела!

Андрей время от времени поглядывал. Шапку снял, держал в руках. Двигались к воротам. У ворот их стали пропускать по рядам синие фуражки в белых фартуках, обыскивая каждого. В колонне были и старики, и совсем еще молодые. Большинство – политические, двадцатипятилетники, как я узнала позже.

Пройдя мимо вахты, мимо конвойных, которые были всецело заняты заключенными, я оглянулась последний раз, завернула за угол и очутилась с другой стороны знакомого управления. Солнце садилось. Стало быстро темнеть. Здесь сегодня нечего было делать.

Значит, он живой, здоровый, за этой высокой белой стеной. Сюда он приходит с работы каждый день. За стеной, по вечерам, он учится, стараясь не потерять приобретенного за три года в университете. За этими страшными рыжими башнями он молится со мной каждую ночь. Его стережет полсотни разъяренных собак, готовых каждую минуту разорвать всех этих черных, бородатых людей. Его стерегут синие фуражки с пулеметами, не считая за чело века, у которого есть имя и фамилия.

У него есть номер и больше ничего.

А этот человек прошел Великую Отечественную войну, защищая Россию, отдавая ей свою кровь. Этот человек бежал в партизаны, на Родину, он не мог без нее жить. Этот человек, награжденный боевыми наградами за защиту своего Отечества, учился, чтобы потом все знания опять-таки отдавать своей стране. И этот человек, молодой, полный сил, имеет теперь номер на своей груди, десять лет лагеря и обвинен в измене Ро дине. Смешно!

В гостинице никого не было. Показалось, что я при ехала очень давно. В комнате темно. Не зажигая света, при легла на койку и тут же заснула. Проснулась от легкого прикосновения к плечу. Кто-то наклонился.

Семен! Сон слетел.

– Ну, что?

– Пропуск отобрали, теперь, наверное, не отдадут.

– Что же теперь делать?

– Та-а, ерунда. Не отдадут – уеду отсюда, все равно и комнату не дают. Я здесь пять месяцев, и все в гостинице.

– Всего пять месяцев, а уже всех знаешь!

– Если б не ты, и не знал бы.

– Ты бесстрашный какой-то!

– Бесстрашный и добродушный, – очень просто сказал он. – Я и сам был в заключении год, и ко мне жена приезжала.

Он сидел напротив, на койке. Света не зажигали.

– Это все ерунда, – продолжал он, – а вот я видел сейчас его, твоего мужа. Он убивается, чуть не плачет. Его заключенные ругают: зачем он тогда к вахте пошел. Теперь он говорит, что не только свидание, а и передачу не разрешат.

Завтра их бригада будет работать против 43 шахты, а его, наверное, в зоне оставят, не выпустят.

Помолчал. (Что-то не похоже на Андрея, чтоб он убивался.)

– Да ты не горюй. Напиши письмо, я ему передам. Не сейчас передам, а дня через два, когда уедешь.

Надо сейчас ни о чем больше не думать. Семену велела уходить, свет не зажигать. А сама разделась, легла и заснула, как убитая.

29 августа 1951 года.

На следующий день с утра решила идти прямо к начальнику и просить о свидании. Утро было замечательное! Настроение бодрое, даже радостное. Молодые специалисты перебирались на новую квартиру и сидели на чемоданах в ожидании машины. Скоро машина пришла, и чета распрощалась со мной и уехала.

Осталась одна. Почувствовала себя, как дома. Включила радио – прелюдия Шопена. Привела в порядок вещи. Раздобыла на кухне утюг, погладила светлое платье. Пере вязала чистыми бинтами ссадины.

Теперь можно идти. По дороге в магазине, в добавление к передаче, купила топленого масла и несколько банок консервов. Свои вещи оставила в гостинице.

Сегодня надо уезжать. Поезд в Караганду отправляется по четным числам в два часа ночи. В 22 часа на станцию Новорудная шла из гаража комбината машина.

Почему-то с утра была уверенность – что-то сегодня выйдет.

Вскинув рюкзак на плечи, бодро пошла по знакомой дорожке мимо клуба через переезд.

«Где он сейчас? Сидит в зоне? Вот глупо. Теперь, на верное, действительно, ничего не разрешат».

За переездом слева от дороги возвышалась 43 шахта. Дорога слегка пылила. В тех краях особенная пыль. Мягким слоем сантиметра в три она покрывает землю. При малейшем ветре пыль завивается и кружит по дороге облаком, разрастаясь вширь и вверх. При сильном ветре начинается пыльная вьюга и смерчи.

Сегодня было на редкость тихо. Начинало изрядно припекать.

– Дамочка, не спешите, Андрей здесь, – где-то близ ко сказал мягкий, спокойный голос.

Что такое?! Не сразу поняла.

Справа от дороги тянулись два ряда колючей проволоки. За ней на буро-серых буграх работали люди, одинаковые, серые.

Значит, его не оставили в зоне! Опять охватило озорное чувство, спортивный интерес. Так и есть. Вот он идет быстро по буграм, длинный, в синих брюках, с очками на лбу. Не добежал метра три до проволоки, приподнял фуражку и пошел вдоль проволоки параллельно дороге. Сильный, стройный, совсем такой же.

Я, не останавливаясь, жестом показала ему на свое сердце. Кивнул. Вахта совсем далеко. Он незаметно показал на нее. Поняла, что надо зайти.

Напротив у ворот 43 шахты стояла бригада заключенных. Когда я поравнялась с ними, первые сняли шапки и поклонились. Это было так неожиданно, и так же неожиданно екнуло сердце. Вахта – крошечное сооружение – оказалась битком набита солдатами в синих фуражках. Они сидели за столом, который занимал все свободное пространство. Напротив двери в стене было про делано небольшое отверстие. Это было окошечко, из которого стража взирала на заключенных; я увидела милое, милое, ничуть не изменившееся за два года родное, загорелое лицо. Он стоял там, за проволоками, в десяти метрах от меня и улыбался.

– Здрасте. Кто здесь самый старший? – А сама поверх фуражек смотрю в окошечко.

– Я. А что?

– А мне вот передачу надо передать.

– Кому?

– А вон он стоит в синих брюках.

– Это вам в управление надо идти.

Вдруг слышу ясно спокойный Андрейкин голос: «Иди к полковнику Чечеву». Сумасшедший, сейчас его обложат, если не хуже! Но ничего.

Вышла из вахты. Прошла несколько шагов и, о ужас! забыла фамилию полковника. Вернулась, спрашиваю у солдат. Они хором: «Чечев!»

Теперь уже не забуду. Если Андрейка сказал, значит сначала к нему. Идем вдоль проволоки, я по эту сторону, он – по ту, смотрим друг на друга. Вдруг снова его твердый голос.

– Если ничего не выйдет – уезжай!

– Выйдет!!!

Он кивнул, и я пошла, не оборачиваясь. Выйдет! Выйдет! Должно выйти! Если дадут хоть десяток минут через проволоку (должны дать), скажу ему сначала, что все здоровы, про бабушку, про братьев, а потом прочту «Молитву» Лермонтова («В минуту жизни трудную…»). И еще прочту последнее четверостишие «Писем из тюрьмы» Назыма Хикмета. В управлении сказали, что полковник Чечев не здесь, а в управлении лагеря (здесь управление лаготделения), которое находится совсем в противоположной стороне поселка. Иду назад. Кругом, в обход, по другой дороге, километра два. Вхожу, спрашиваю у дежурной синей фуражки.

– Здесь полковник Чечев?

– Уехал в командировку.

Наверное, мое лицо вытянулось настолько противоестественно, что дежурный добавил:

– Он сейчас еще дома. Идите домой. Он едет в пять вечера, а сейчас вон еще часа нет.

Долго, запутанно объяснял, где найти дом Чечева. Поняла только, что перед домом должен стоять легковой ЗИС и грузовик.

Поблагодарила и пошла. Домик одноэтажный, маленький, в зелени.

На лавочке сидят синие фуражки, смотрят.

– Здесь живет полковник Чечев?

– Стучите в ту дверь. – Открыла старушка.

– Можно мне видеть полковника Чечева?

– А вам на что?

– Личное дело.

– Сейчас узнаю.

Через минуту вышел очень толстый дядя в белой майке без рукавов, с совершенно лысой головой, увеличивающейся книзу. «Вроде добрый», – подумала я и, не снимая рюкзака, выпалила все в нескольких словах. Вдруг глаза полковника стали стеклянными. Не дослушав, он оборвал:

– Нельзя. – Повернулся и хлопнул дверью.

– Товарищ полковник…

– Бесполезно, – сказала синяя фуражка с лавочки. Так-с. Еще одна дверь захлопнулась. Ничего, пойдем в другую. Спрашиваю у солдат, к кому можно обратиться еще.

– Да к кому же еще. Бесполезное дело. Вот, может, майор Щеков.

– А где его найти?

– В управлении лагеря.

Снова иду в управление. Опять к тому дежурному.

– Ну, нашли?

– Все в порядке. Где мне найти майора Щекова?

– А его сейчас нет.

Ждать или не ждать? Дежурный сказал что-то о заместителе. Решила пойти к нему. Подождала, пока он освободится, и с полным рюкзаком ввалилась к нему в кабинет.

За столом в просторном шикарном кабинете сидел дядя в штатском и курил. Опять мелькнуло в голове: «Выйдет!» Сразу начала:

– Знаете что, помогите мне, пожалуйста. Я приехала из Москвы, к мужу. Он заключенный. Надеялась, что мне дадут хоть десять минут с ним переговорить, а не дают. В министерстве сказали: поезжайте, там, на месте разрешат, а вот не разрешают. Как мне быть?

– Да-а. Не разрешается.

– Мне же надо немного, мне только сказать ему не сколько слов, что все здоровы, чтобы голос мой услышал, пусть далеко. Неужели и этого нельзя?!

Заместитель взял трубку. Мне показал на диван у противоположной стены (дай Бог ему здоровья!). Кому-то позвонил.

– Вот бумага. Пишите заявление на имя начальника лагеря. Там, у дежурного. Он вам скажет потом, что делать.

Написала, спрашиваю у дежурного.

– Это вы за этим к полковнику ходили? Знал бы, не послал. – Дежурный взял заявление, куда-то ушел. Скоро вернулся и велел идти в комнату № 7 к майору. Перед майором уже лежало мое заявление. Сбросила рюкзак у стола. Стою, молчу.

– Ну, что ж, свидания разрешить не можем. – Голос сухой, жесткий.

– Товарищ майор, поймите – ехала в такую даль и, значит, зря?

– Ничем не могу помочь.

– А мне в приемной министерства сказали: поезжай те, дадут на месте.

Не знаю, кто это вам сказал.

– Товарищ майор, я ему только несколько слов скажу через проволоку, скажу, что бабушка здорова, что братья учатся… Пусть он хоть голос мой услышит, и больше ничего не надо. Сегодня уеду.

– Нельзя. А что уезжаете, правильно делаете.

– А передачу?

– Это можно. Напишите список передаваемых продуктов и можете приписать, что бабушка здорова, что братья учатся. Он вам пришлет записку, что получил.

Сказал и стал что-то писать на заявлении. Опять мелькнула смутная надежда: разрешит! Расчеркнулся, подает и говорит:

– Все. Конец.

Читаю: «Тов. Гостеву. В свидании отказать. Передачу разрешить». Кажется, действительно все.

– А где мне найти Гостева?

Майор стал объяснять, даже план нарисовал. Оказалось, то самое управление лаготделения, которое мне было так хорошо известно.

Дослушала до конца. У дежурного спрашиваю, к кому мне можно еще обратиться. Он ответил, что это все. Если бы даже сам начальник лагеря решил, то все равно нужна была бы виза майора, потому что это начальник особого режимного отдела.

Ну, значит, все, хотя еще посмотрим. Теперь к Гостеву. Зашла в гостиницу, написала письмо с двух сторон, а в конце – список продуктов.

Рюкзачище распух еще больше – купила в палаточке две буханки белого хлеба. Палаточка, скорее крошечная низенькая лавочка, была, когда я проходила мимо, бит ком набита людьми (хлеб бывает нечасто, особенно белый). Я в отчаянии встала на пороге – протискиваться было бесполезно. Хлеб уже давали. И тут меня осенило опять. Дождавшись, когда продавщица мельком на меня взглянула, я вскинула свободную руку вверх и потрясла двумя пальцами в воздухе. Через секунду две белые буханки поплыли по толпе прямо ко мне, и я их приняла как должное. Таким же образом с готовностью были переправ лены за них деньги.

В управление пошла кругом, проторенной дорогой, мимо 43 шахты, мимо Андрея. Будь что будет.

Подхожу, смотрю – идет! Бодрый, подтянутый. Снял шапку. Знаками показала ему, что рюкзак разрешили, а свидание – нет. Понял.

Мелькнула мысль, дерзкая: зайти опять на вахту, что бы посмотреть еще раз на Андрея.

Пока солдаты разбирали визу на заявлении, адресованном совсем не им, еще немножечко мы смотрели друг на друга в окошечко.

Все на мгновение перестало существовать. Какой-то не ослабевающий спортивный азарт подхлестывал, заставлял делать необдуманные вещи. Разве можно было трезво рассуждать, когда в нескольких шагах, так близко смотрели на меня его глаза. Синие фуражки, наконец, разобрались и сказали, что это не сюда, а в отделение.

Вышла на дорогу. Андрей пошел рядом со мной, за проволокой метрах в пятнадцати. Спросил бодро, спокойно:

– Когда едешь?

– Сегодня в десять. Я еще приеду! – почти крикнула. Улыбнулся, вскинул голову, остановился, дойдя до поворота, заключенные столпились, смотрели молча и неподвижно. Никто ни на вахте, ни на вышках не сказал ни слова. Дивные дела! В отделении на вопрос, где найти Гостева, мне указали, к моему удивлению, кабинет вчерашне го уполномоченного, который нас допрашивал. Его не оказалось. Когда придет – неизвестно. Села с рюкзаком на бетонный парапет у входа. Ждала, ждала… Не идет Гостев, да и только. А времени уже больше пяти! Скоро конец работы. Думаю, дай-ка оставлю рюкзак у дежурного под столом, а сама еще раз сбегаю к Андрейке.

По дороге придумывала, что бы такое спросить на вахте. Сунулась на вахту:

«Не видали Гостева?» В управлении его нет. Ждать надоело. Солдаты заворчали, посылая отсюда. «Вот он!» – крикнул один из них. Треща, подлетел мотоцикл с оперуполномоченным. Он сразу к конвойным: «Что ей здесь надо?» И ко мне: «Зачем вы здесь?» – «Я вас ищу». – «Не хитрите. Не здесь ищите. Идите в отделение». – «А скоро вы приедете?» – «Через пятнадцать минут». Все столпились, слушают. Вот балда! Что же теперь? Не примет передачу, это самое худшее. Сижу в отделении у входа. Слышу – едет. Пригласил к себе в кабинет. Молча взял заявление, написал что-то, объяснил куда идти. На вахту первого лагпункта. Знакомые места. Туда ведь их сейчас приведут. Надо торопиться, чтобы не пропустить. Площадь перед вахтой была заполнена заключенными и синими фуражками. Некоторые колонны уже прошли. Неужели и они прошли?! Мне велели подождать в пустой крошечной комнатенке в пристройке у вахты. Из комнаты на площадь был проем, а рядом очень грязное окно. Положила рюкзак у двери на грязный пол, а сама смотрю, смотрю. Неужели прошел?! Нет!

Вон он! Увидел, снял шапку, сделал знак податься в комнату. Опять стали пропускать заключенных по рядам, обыскивая. Встали у ворот. Совсем близко, метров шесть, семь… Поглядывает, мой родной!

Я поцеловала кольцо. Он поцеловал место, где оно должно было быть, где оно было. Показала опять, что передачу разрешили, а свидание – нет. «Ничего, Андрей, мы, ведь все равно вместе». Во всем его облике, в повороте головы, в глазах: «Ничего, Еленка, будем когда-нибудь вместе! Будем!»

Меня никто не мог видеть. Я стояла за стеной, а в створе проема был он.

Перекрестила его. Кивнул. В комнату вошли два солдата. Стали спрашивать, к кому. Казалось, были удивлены.

Вдруг слышу громко: «Еленка?!» Махнул рукой и исчез за воротами зоны. Какой-то сержант взял заявление и ушел. Потом пришел другой и велел вытащить передачу на лавочку. Стал все смотреть, разворачивать… Помешал кончиком карандаша в коробочке с настоящим кофе.

Пусть мешает. За это ему, бедняге, деньги платят! По том дала ему письмо со списком, сказала, что разрешили.

Сначала не хотел брать, потом прочитал и сказал: «Ну, ладно». Я собрала вещи, и он понес их в рюкзаке. Велел ждать.

Только он ушел, подлетает мужчина в штатском, на вид довольно приятный, и на меня:

– Вы к кому?

– К Трубецкому.

– Зачем?

– Передачу передать.

– Не разрешаю передачу.

– Почему?

– Не разрешаю и все.

– А ее уже взяли, разрешил начальник.

– Я его начальник. Не разрешаю. Вернуть!

– Да почему?

– Он вам сам напишет, а сейчас не разрешаю. Чтоб это было в последний раз!

Ушел. Сердце упало. Вдруг вернет! Через несколько минут вышел сержант с пустым рюкзаком и запиской на синей, наспех сложенной бумаге: «Милая, милая, спасибо, спасибо. Все получил. Целую, целую. Все время с тобой. Андрей. 29/VIII». Вот и все. Постояла, потом медленно, очень медленно пошла вдоль стены по опустевшей площади. Сумерки сгущались. На душе стало сразу так же пусто, как и в рюкзаке. До боли пусто. В голове, во всем теле… Пустота. Первый раз почувствовала напряженность двух дней, особенно последних часов. Вот теперь – все, можно уезжать. Как после тяжелой болезни собрала в гостинице свои вещи. Машинально погрызла что-то. Перевязалась. Подождала заведующую, чтобы поблагодарить за гостеприимство (Семена так и не видела больше), и пошла туда, откуда должна идти машина на станцию.

Долго не приходил шофер. Замерзли. Народу было много. Наконец приехал грузовик. Натеснились в кузов до отказа и помчались в холодную, темную ночь. Огни быстро удалялись.

До свидания, мой родной, я приеду еще! Да хранит тебя Бог! Слишком велика сила его!

Сейчас, когда спустя сорок лет, я перечитываю – все подробности тех дней, часов, весь дух того момента ярко стоят перед глазами, как будто все это было не далее, чем вчера. Удивительное свойство памяти: так прочно, без изъятий все сохранять до мельчайших подробностей и не только зрительных.

Мы слышим далёкое эхо

Послесловие

Перед нами прошли великие князья, цари, императоры, – от Ивана III до Николая II и на фоне истории наиболее яркие фигуры из рода Шереметевых. Они оставили высокие и моральные принципы, нравственные устои и оставались верны своим предкам. Их девизом были слова «Деус консерват омния», то есть Бог сохраняет всё.

Но не только оставили нравственные устои, но и материальную память, – они подарили России музеи, усадьбы памятники культуры: Кусково, Останкино, Остафьево, Введенское, Странноприимный дом (больница Склифосовского), Фонтанный дом в Петербурге.

Во всех усадьбах можно услышать эхо из далёкого далека. Это грозный окрик фельдмаршала, боевой клич Ивана Меньшова, стоны Василия Шереметева в крепости Чуфут-Кале, трепетные и терпеливые уговоры Натальи Борисовны, преобразовавшей князя Ивана Долгорукого (казнённого зверским способом)… В конце XVIII века в Кусково зазвучало сопрано Жемчуговой-Ковалёвой и баритон её возлюбленного графа Николая Петровича, поразившего весь свет решением стать мужем талантливой актрисы… Вслед за ними можно услышать тихий голос их сына Дмитрия, и Знаменные распевы в церквях. Наконец наш главный герой – граф Сергей Дмитриевич Шереметев, самый истинный хранитель родовых гнёзд, семейных архивов.

Долгое эхо, не так уж далёкое эхо – Анна Ахматова, жившая в Фонтанном доме (во флигеле) многие годы. Она каким-то мистическим образом оказалась связанной с Шереметевыми. Она слышала звук шагов «звук шагов, которых нету» Иных она даже называла по имени.

Что бормочешь, ты полночь наша

Всё равно умерла Параша,

Молодая хозяйка дворца…

Тянет ладаном изо всех окон,

Срезан самый последний локон,

И белеет овал лица…

А стоит только выглянуть в окно комнаты, где в коммунальной квартире, во флигеле Фонтанного дома жила Ахматова, как будет слышно…

Только ночью слышу скрипы…

Что там, в сумраках чужих.

Шереметевские лица, перекличка домовых…

Ты сбежала сюда с портрета,

И пустая рама да света

На стене тебя будет ждать…

На щеках твоих алые пятна,

Шла бы ты в полотно обратно;

Ведь сегодня такая ночь,

Когда нужно платить по счёту…

Весь ты словно проигран в карты, —

Пишет Ахматова в Петербурге —,

За твои роковые марты

И за твой роковой апрель…

В апреле 1917 года Шереметевы покинули Фонтанный дом навсегда…

Потекут годы тяжёлых испытаний:

А весёлое слово – дома —

Никому теперь не знакомо,

Все в чужое глядят окно…

Кто в Париже, а кто в Нью-Йорке.

И изгнания воздух горький,

Как отравленное вино.

Ахматова говорила, что ей нравится заглядывать в прошлое, она слышит его:

Так под сводом Фонтанного дома

Где вечерняя бродит истома

С фонарём и связкой ключей

Я аукалась с дальним эхом…

Одним из эпиграфов к «Поэме без героя» поэтесса тоже взяла девиз Шереметевых «Бог сохраняет всё».

В 1913 году, когда исполнилось 50 лет государственной деятельности графа, прислали приветственные телеграммы вдовствующая императрица Мария Фёдоровна принца Ольденбургского. Были статьи в прессе, рассказывающие о «впечатляющих плодах его деятельности на ниве русской науки, сохранения национального культурного наследия».

Граф критически смотрел на монархию Николая II. Но никогда не думал, что случится со страной огромной по территории, могучей по промышленному потенциалу, хотя жестокой по отношению в «своим», к собственной судьбе. Сегодня мы живём в другой России, но одной из примет нашего времени является возможность говорить о прошлом, не принижая и не приукрашивая его.

Служение Отечеству – вот та красная нить, которая проходит чрез судьбы Шереметевых, служение воинской и на государственном поприще, служение на «ниве» культуры и просвещения. Сергей Дмитриевич Шереметев мог бы повторить вслед за поэтом: «Мне есть, чем оправдаться перед Всевышним». Потомки должны быть благодарны им. Как говорил Димитрий Ростовский – «хранить в чуланчике нашего сердца».

Пусть долгое эхо… доблести. славы, служения Родины донесётся до нас!

М. Ковалёва А. Алексеева

Основная библиография

1. Павленко, Николай Иванович (1916–2016). Птенцы гнезда Петрова / Н. И. Павленко. – М.: Мысль, 1994. – 397 с.

2. Шереметев, Борис Петрович (1652–1719). Путешествие по Европе боярина Б. П. Шереметева, 1697–1699 / изд. подгот.: Л. П. Ольшевская, А. А. Решетова, С. Н. Травников. Москва: Наука, 2013. – 509 с. – (Литературные памятники. ЛП / Российская акад. наук).

3. Биографии и портреты. По изданию великого князя Николая Михайловича «Русские портреты» (Председателя Исторического общества до 1919 г.). Санкт-Петербург, Лениздат, 1996. – 950 с.

4. Голицын, Сергей. Записки уцелевшего. – Москва, «Орбита», 1990.

5. Ковалева, Марина Дмитриевна. Старая Москва графа Сергея Шереметева / М. Д. Ковалева. – М.: Москвоведение: Моск. учеб., 2003. – 239 с.

6. Краско, Алла Владимировна (р. 1949). Три века городской усадьбы графов Шереметевых: люди и события / Алла Краско. – Москва: Центрполиграф, 2009. – 443 с.

7. Голицын, Михаил Владимирович (1926–2015). Михайловское (Шереметевское): [сборник] / Михаил Голицын. Москва: Университетская книга, 2012. – 43 с.

8. Шереметев, Сергей Дмитриевич (1844–1918). Домашняя старина / С.Д. Шереметев; Гос. публичная историческая б-ка России. – Москва: Гос. публичная историческая б-ка России, 2016. – 205 с.

9. Шереметева, Варвара Петровна (1786–1857). Дневник Варвары Петровны Шереметевой, урожденной Алмазовой, 1825–1826 гг.: Из арх. Б. С. Шереметева. – М.: Синод. тип., 1916. – 212 с.

10. Шереметевы в судьбе России: воспоминания, дневники, письма / [сост. и авт. биографических очерков и коммент: А. И. Алексеева, М. Д. Ковалева]. – Москва: Звонница, 2001. – 426 с.

11. Шереметевы и Иваново: юбилейный сборник статей по материалам Шереметевских чтений, 1991–2001 гг. / Творческое об-ние «Шереметев-Центр», Науч. – производственное об-ние «Консультант»; авт. – сост. Е. Н. Бобров. – Иваново: [б.и.]. 2001. – 168 с.

12. Шереметев, Сергей Дмитриевич (1844–1918). Мемуары графа С. Д. Шереметева / Сост., подгот. текста и примеч. Л. И. Шохина. – Девиз дворянского рода Шереметевых гласил: «Бог сохраняет все». Представителям графской ветви старинного рода Шереметевых в наивысшей степени была присуща потребность бескорыстного служения отечественной культуре.

13. Смит, Дуглас. Жемчужина крепостного театра / Перевод М. Макиловой. – Санкт-Петербург, 2011. – 302 с.

14. Алексеева, Адель Ивановна. Фельдмаршал и царь [Б.П. Шереметев и Петр I]; Кольцо графини Шереметевой; Шесть портретов на фоне времени: [О потомках Б. П. Шереметева: Ист. повести] / Адель Алексеева. – М.: Ассоц. «Моск. междунар. клуб издателей»: Фирма «Издатель», 1995. – 429 с.

15. Алексеева, Адель Ивановна. Граф и Соловушка. – М.: «У Никитских ворот», 2015. Портреты Жемчуговой (впервые). – Москва, 107 с.

16. Алексеева, Адель Ивановна. Звенигородская усадьба Введенское. – М.: «У Никитских ворот». 204 с.

17. Алексеева, Адель Ивановна. Дамы Печального образа. – М.: «Вече», 2009. – 456 с.

18. Алексеева, Адель Ивановна. Кольцо графини Шереметевой. – М.: «Терра – книжный клуб», 2003. – 462 с.

Приложение

Бояре, XVI–XVII вв.

Впервые имя Шереметевых встречается в летописном своде «О посылке государевой на стада Крымские»: «…В большом полку боярина Ивана Васильевича Шереметева да окольничьего Льва Андреевича Салтыкова, в передовом полку окольничьего Алексея Даниловича Басманова». В нижней части летописной страницы изображены боевые действия Ивана Шереметева (Ивана Меньшого), а в верхней части – (предположительно) его поклон супруге по возвращению из похода

Великий князь Иван Васильевич III (1440–1505)

Царь Иван IV Грозный (1530–1584)

Царь Алексей Михайлович (1629–1676)

Император Петр I (1672–1725)

Царевич Алексей Петрович (1690–1718)

Полтавская битва (1709)

Фельдмаршал Борис Петрович Шереметев (1652–1719)

Жена Б. П. Шереметева Анна Петровна Салтыкова

Сын Петр Борисович Шереметев (1713–1788), создатель усадьбы Кусково

Дочь Наталья Борисовна Шереметева-Долгорукая (1714–1771)

Усадьба Кусково Сын Петр Борисович Шереметев (1713–1788), создатель усадьбы Кусково (современный вид)

Наталья Борисовна Шереметева-Долгорукая (1714–1771). Сразу после свадьбы отправилась вслед за мужем в далекую сибирскую ссылку

Князь Иван Алексеевич Долгорукий (1708–1739)

Н. Б. Долгорукая – схимонахиня Нектария, последние 18 лет жизни провела в монастыре

Екатерина II (1729–1796)

Ее супруг Петр III отзывался о Екатерине весьма нелестно: она обращается с людьми подобно тому, как выжимают сок из лимона и потом отбрасывают. Видимо, подобным образом она поступила и с Екатериной Дашковой (1743–1810), которая сыграла огромную роль в возвышении императрицы

Скульптор изобразил Дашкову в печальной позе: из рук ее падают листки отвергнутых Екатериной II предложений

В Смоленске есть скульптурное изображение Никиты Ивановича Панина (1718–1783). В течение всей жизни он работал над усовершенствованием управления России, однако императрица не оценила его трудов

Вглядитесь в лица этих людей, оставивших след в истории. В глазах их блеск, ум, одаренность. К тому же они не думали о собственной карьере и обогащении, а озабочены были судьбой России. Это люди, создавшие основание российской интеллигенции.

Николай Александрович Львов (1750–1803). Архитектор, человек универсального ума

Николай Иванович Аргунов (1771-после 1829). Художник

Алексей Иванович Мусин-Пушкин (1744–1807). Историк, естествоиспытатель, коллекционер

Андрей Никифорович Воронихин (1759–1814). Архитектор

Иван Михайлович Долгорукий (1744–1823). Артист, поэт, предшественник Пушкина

Их можно назвать первой волной интеллигенции.

В числе самых образованных и талантливых людей XVIII в. был граф Николай Петрович Шереметев (1751–1809). Создатель театра в Останкине. Он пренебрег мнением высшего света, полюбил актрису Прасковью Ивановну Ковалеву (1768–1803) и женился на ней

Такой, совсем юной, Жемчугова появилась на сцене

Верной подругой Прасковьи была балерина Татьяна Васильевна Шлыкова-Гранатова (1773–1863)

П. И. Жемчугова была образованной женщиной и обладала сильным характером. Такой ее и изобразил Аргунов

Ворота Фонтанного дома в Санкт-Петербурге. Здесь рождались, росли и взрослели внуки и правнуки графа С. Д. Шереметева

Сын графини П. И. Шереметевой и графа Николая Петровича – Дмитрий (1803–1871). Кавалергард

Жена Дмитрия Николаевича – Анна Сергеевна, урождённая Шереметева (1811–1849)

Граф С. Д. Шереметев (1844–1918)

Супруга графа княжна Екатерина Павловна Вяземская (1849–1929)

Дети С. Д. и Е. П. Шереметевых в 1883 году: Дмитрий, Павел, Петр, Анна, Борис, Сергей, Мария

Сергей Дмитриевич был озабочен сохранением памяти усадебной жизни. В Остафьево он поставил памятники: А. С. Пушкину, Н. М. Карамзину, П. А. Вяземскому, П. П. Вяземскому, В. А. Жуковскому

Шереметев открыл общедоступный музей, связанный с А. С. Пушкиным. Там под звон часов допоздна велись философские и литературные беседы

Младшая дочь графа С. Д. Шереметева Мария (1880–1945) стала женой графа Александра Васильевича Гудовича (1869–1919)

Они стали владельцами усадьбы Введенское (Нижегородская)

Церковь Пресвятой Богородицы, спроектированная Николаем Львовым

По соседству с церковью выкопан пруд, на берегу которого стоит львовская ротонда

Палехская икона пресвятой Богородицы «Взыскание погибших»

Граф С. Д. Шереметев был человеком патриархального склада. Отвергал космополитизм (теперешний глобализм). Он основал в Москве Общество возрождения древнерусской одежды, недаром на одном из экслибрисов своей библиотеки Сергей Дмитриевич изобразил отрока в костюме рынды на фоне книжных полок.

Он опекал народные промыслы, коллекционировал исторические портреты, фарфор. Занимался книгоиздательским делом. Никольская улица (Подворье Шереметевых) всегда отличалась бойкой торговлей, в том числе здесь продавались книги и народные поделки (Палех, Холуй и т. д.)

Шереметев больше всех ценил императора Александра III и был дружен с его женой Марией Фёдоровной. Цесаревич и Цесаревна с сыном Николаем. 1870

Граф Сергей Дмитриевич Шереметев. Он со всей семьёй покинул Фонтанный дом, Петроград и переехал в Москву

Сергей Дмитриевич Шереметев

Москва, дом на Воздвиженке – это родовое гнездо Шереметевых (май, 1917 г.)

Владимир Голицын и Елена Шереметева (1923)

В Наугольном доме на Воздвиженке в 1830 г. состоялась помолвка Натальи Борисовны с князем Долгоруким. Здесь была тайная свадьба Прасковьи Ивановны и графа Николая Петровича. А впереди еще предстояло устроить свадьбу Елены Шереметевой и Владимира Голицына, а также Василия Шереметева и Прасковьи Оболенской.

Фотография семьи Шереметевых, сделанная у Новодевичьего Монастыря, после того, как их выселили с Воздвиженки

Василий Павлович Шереметев – внук графа Сергея Дмитриевича Шереметева – в 1943 году

Первый ряд справа налево: Варвара Петровна Павлинова, Евдокия Васильевна Шереметева, Елена Владимировна Трубецкая, автор. Второй ряд: женщина из рода Черкаских, Владимир Николаевич Оболенский, Михаил Владимирович Голицын, Иван Илларионович Голицын, дочь Евдокии Шереметевой

В 2006 году настоятель Новоспасского монастыря пригласил родственников и потомков знатных семей, похороненных в Знаменской усыпальнице, которую строил граф Пётр Борисович Шереметев. Он и его жена с дочерью были здесь похоронены, а также Романовы, Черкасские и представители других знатных фамилий.

Граф Петр Петрович Шереметев. Один из руководителей Союза Соотечественников

Графиня Евдокия Васильевна Шереметева

Примечания

1

Подробное исследование этой темы в книге «Труды С. Д. Шереметева по истории Смутного времени». М., 2015 (М. Ковалева и др.).

2

Печатается с сокращениями. В полном объеме – АСТ, Астрель, 2010.

3

Тарату́й – пустомеля.

4

Кира́са – латы, металлический панцирь на спину и грудь.

5

Боярд – здесь: верный друг, по имени коня Боярда из рыцарских романов.

6

Здесь: низкий и грубый голос.

7

Ехи – слухи (слово XVIII века).

8

Печатается в сокращенном виде. Полностью исторический роман А. Алексеевой о Шереметевой-Долгорукой напечатан в книге «Кольцо графини Шереметевой» (изд. Астрель: АСТ, 2010 г.), а также в «Роман-газете».

9

Двор Николая II и Александры Федоровны, с одной стороны, – и двор вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

10

C. Д. Шереметев в это время председательствовал в Государственной Думе, которая заседала в его дворце на Воздвиженке.

11

Это был тот самый Петерс, при котором потом заработала «чрезвычайка» в Ростове-на-Дону. Чтобы не было слышно криков и выстрелов, там непрерывно работали два мотора. Расстреливали пачками, Петерс присутствовал, и часто за ним бегал сын лет 8–9 и просил: «Папа, дай я!».

Content

Адель Алексеева
Долгое эхо. Шереметевы на фоне русской истории

Династия любви и чести. И мечтатели, и «делатели» Предисловие

Часть первая Преданья старины глубокой (по материалам М. Ковалевой)

Река времен

Великий князь Иван III Васильевич (1440–1505)

Три брата Шеремета и Елена Прекрасная

Историк С. Д. Шереметев о смутном времени и об избрании Романова

Пленник мрачной крепости Чуфут-Кале

Часть вторая Фельдмаршал и царь

Весть о блудном сыне

Секретная миссия Шереметева

Первая встреча с царевичем

Битва орла и льва

Баталии, то бишь сражения. Полтава

Похороны фельдмаршала

Роковые часы истории

Часть третья Дочь фельдмаршала

Наталья Борисовна Шереметева, княгиня Долгорукая (1714–1771)

Помолвка

Повенчаны с трудной судьбой

Дорога в ссылку

Возвращение из ссылки

Птица с подбитым крылом

Конец разлуке

Роковые часы истории

Часть четвертая Храмом добродетели была ее душа (П. И. Жемчуговой)

Мы создадим свои Версали!

Создатель театра крепостных в Останкине

Граф и соловушка

Соловушка

Тайный вечер на Воздвиженке

Из «завещательного письма…» Н. П. Шереметева

Роковые часы истории

Имена прекрасные, но почти забытые

Две дуэли

Надежда Николаевна Шереметева (1775–1850)

Часть пятая «Не гнуть ни помыслов, ни совести, ни шеи»

В эпицентре событий

Иваново-Вознесенск, вотчина Шереметевых (по материалам М. Ковалевой)

При своем мнении

Прощай, прощай!

Часть шестая В Москву, на Воздвиженку!

Дом с привидениями

Разрозненные мысли и события, происходившие в Наугольном доме

1940-е годы. Елена Прекрасная и Владимир Голицын

Елена Владимировна Трубецкая

Мы слышим далёкое эхо

Основная библиография

Приложение

Примечания