Александр Шляхторов

Война Москвы и Твери. Правда о рождении России

© Шляхторов А.Г., 2020

© ООО «Яуза-каталог», 2020

Введение

В своих предыдущих книгах о Северной Руси – Великороссии и Золотой Орде я писал, что в исторических кругах сейчас уже общеизвестным фактом считается ускоренный рост городов с конца XIII – начала XIV вв., переход на более продвинутые технологии в русской архитектуре («пластика послемонгольского орнамента конца XIII века» Северо-Восточной Руси была «уже ближе к Ренессансу, чем к готике» [1]). Следом за этим пошёл расцвет русской культуры благодаря таким мастерам, как Андрей Рублёв и Феофан Грек. Вот и крупнейший английский славист Джон Феннел свою главную книгу о Руси тринадцатого века назвал «Кризис средневековой Руси 1200 – 1304 гг.» [2]. То есть он уловил главное: феодальный кризис на Руси был не из за Золотой Орды. А начался ранее, с падением Константинополя (столицы православия) под ударами крестоносцев. И связанных с этим весьма неприятных для нас процессов: упадком и так сокращавшейся днепровской торговли на юге, усилением давления на нас меченосцев и тевтонцев на севере плюс тотальным кризисом лествичной наследной системы у князей Руси, как Северной, так и Южной. Которая приводила всё к большему и большему дроблению как княжеств, так и уделов внутри княжеств. Эти три причины вместе были весьма губительны для страны, их можно было охарактеризовать как растянутый во времени идеальный шторм взаимно усиливающих друг друга отрицательных факторов, которые могли либо погубить вообще нашу страну, либо привести к эффекту «румынизации», то есть превращению в отсталое и забитое соседями захолустье. Однако при Александре Невском и его братьях (Ярославе и Василии, княживших последовательно после Невского) произошёл перелом. Несмотря на тяжёлые войны с монголами и ливонцами, Александр и Ярослав сумели заключить настолько выгодные торговые договоры, а волго-балтийская торговля Руси, Орды и немецкой Ганзы стала настолько выгодной всем её участникам, что к началу 1270-х годов основные военные действия, которые изматывали стойких и упрямых русичей, довольно сильно сократились. Рост торговли и доверительных отношений, как пишут англичанин Феннел и американцы Чарльз Гальперин и Майкл Островски, привели к образованию к концу XIII века на северо-востоке Руси трёх весьма мощных и богатых уделов Великого княжества Владимирского: Переяславль-Залесского, Тверского и Московского. Объединившись к концу княжения младшего Александра Невского Даниила – Московское и Переяславское княжества, образовалось новое Московское княжество, которое и составило пару в борьбе с не менее богатым Тверским княжеством за господство в землях Владимирского Великого княжества и роль собирателя русских земель. Таким образом, кризис политической власти закончился, и осталось только выявить самого главного объединителя Руси. Да… НО. Так-то оно так, но вот это выявление и затянулось на несколько десятилетий. Качая маятник удачи, богатства и могущества из стороны в сторону как минимум до 1341 года (практически до конца жизни Ивана Калиты) [3]. Да и позже, при Дмитрии Донском, Тверь снова, опираясь на помощь и Литвы Ольгерда, и ордынских ханов-однодневок [4], в 1367–1375 годах сумела возродить противостояние. Которое закончилось Куликовской битвой и признанием Тохтамышем наследственного владения на Великое княжество Владимирское и Московское за князем Дмитрием Донским (1384) [5] и его потомками (то есть создание ядра Русского царства, которое де-факто сложилось ещё к 1341 году, но оспаривалось Тверью и Литвой). Поэтому сам этот вопрос: а почему Москва и Тверь так долго и упорно боролись, вряд ли можно оставить на далёкий лондонский взгляд господина Феннела: создание Великой России к концу тринадцатого века было предопределено, а какой из князей станет правителем новой империи – не так уж и принципиально. Ибо это вряд ли. Ведь эта борьба напоминала такую же длительную и изматывающую войну Алой и Белой Роз в Англии. Или короля и герцога Бургундского во Франции. Это раз. Во-вторых, именно Россия, Англия, Франция и Испания и сумели к концу XV века стать едиными великими державами. У Германии, Италии, Венгрии и Польши этого так и не получилось. Что и стало причиной их последующих злоключений и рекордов по суровости и длительности крепостного права, феодальных мятежей. Для нашей большой и редкозаселённой (в силу Госпожи Географии) России это привело бы к развалу этноса. Ведь Москва и Тверь могли воевать и 100, и 200 лет, и всё вничью, вничью, вничью. Так и не объединив страну. Новгород и земли Литвы тогда образовали бы ещё что-то. И мы бы кувыркались, как Италия или Бухария. Поэтому анализ противостояния Москвы и Твери для нас весьма важен. Да и просто очень любопытен и поучителен. И действительно, чем была богата Тверь? В чём заключалась её сила и в чём – главные козыри? Если Москва и с Переяславлем-Залесским объединилась, и Можайск с Коломной присоединила к себе, и рязанско-татарское войско в 1301 году разбила[6] (там татары были – сторонники Ногая, которые на момент схватки были противниками Москвы). И после всего этого, твёрдо став на берегу Оки (а значит, ухватив артерию Северного шёлкового пути), Москва сравнялась по силе и богатству с Тверью. Чьё княжество было более чем вдвое меньше окрепшего Московского. Как же так вышло? А история сия действительно интересна. Выгодное экономическое положение столицы княжества на Волжском торговом пути при впадении реки Тверцы в Волгу как крайнего пункта Владимиро-Суздальского княжества перед новгородской границей. Что позволяло строить многолюдные пригороды, ибо в таком важнейшем положении работы всем хватит. В 1134 году Юрий Долгорукий, основавший несколько городов в Ростово-Суздальской земле, построил в Тверском крае город Константин на Волге, в устье реки Нерли. Позже город назывался Кснятин, Скнятин и Снятин и был опорным пунктом на случай борьбы с Новгородом. До наших дней город не сохранился – после сооружения в 1939 году Угличского водохранилища земляные укрепления и древнее городище были затоплены. Село перенесли на новое место. А от старого города остался лишь остров Скнятино. В 1135 году на стрелке реки Тьмаки было основано поселение Тверь, которое в 1247 году и стало столицей Тверского княжества. Первый раз Тверь упоминалась в летописях 1209 года, когда «новгородцы были теснимы Всеволодом, захватившим в своей области их гостей с товаром». Но прежде чем образоваться княжеству, Тверской земле пришлось много пострадать и от схваток с монголами, и от набегов Литвы, и от споров между князьями. Первым князем тверского края стал Ярослав Ярославич. Младший брат Александра Невского. Он воевал с татарами Неврюя [7], развивал торговлю, строительное дело и заложил основу могущества и богатства Твери. В 1295 году Тверь вместе с Новгородом заключила оборонительный союз «или от Татарина, или от кого-нибудь Другого», что явилось попыткой тверского князя дать отпор татарам (на всякий случай) за счёт могучего Новгорода. Впрочем, это не помешало Михаилу Ярославичу спустя несколько лет поехать в Орду и взять из рук хана Тохты, в соответствии с завещанием Великого князя Андрея и наследственным русским правом, ярлык на великое княжение. Тверское княжество было весьма богатым краем, где процветали ремесла и торговля. А саму Тверь путешественники сравнивали с Москвой: «Главный город этого герцогства, Тверь, при знаменитой реке Волге, весьма обширен и гораздо пространнее и великолепнее самой Москвы». В пределах княжества было много значительных, имевших своих удельных князей городов: Кашин, Микулин, Телятьев, Ржев, Холм, Старица, Дорогобуж, Чернятин. Самым сильным уделом был Кашин, иногда споривший за первенство с самой Тверью. В первый раз Кашин упоминался при походе Батыя в 1237 году. Город стоял на одном из полуостровов, что образовала река Кашинка своим извилистым течением. На перешейке был сделан ров с мостом, а за ним – тын и частокол. В 1288 году Великий князь Дмитрий Александрович не мог взять Кашин, простояв под ним 9 дней. Это однозначно был второй по богатству, военной силе и значению город княжества. Князья Холмские и Микулинские также имели значение, но отнюдь не такое, как Кашинские, вследствие чего наравне с остальными носили название «меньшая, молодшая братия». В состав Тверского княжества входил и нынешний город Калязин, стоящий при реках Волге и Жабне. Не менее древний и город Ржев на Волге, который в первый раз упоминался ещё в уставной грамоте Смоленского князя Ростислава Мстиславича 1150 года. За город постоянно шла борьба между Смоленским, Тверским и Московским княжествами. А позже на него претендовала ещё и Литва. Будучи порубежным местом, Ржев нередко находился и в совместном владении двух государств. Тогда-то Тверская земля со многими своими поселениями в стратегически важном районе Шёлкового пути и стала одним из самых сильных и богатых княжеств Северной Руси. Оно находилось возле издавна торговых земель – Смоленска и Новгорода. Хорошо известен тверской купец Афанасий Никитин, который около 1470 года по своим коммерческим делам добрался до Индии. Из Нижнего Новгорода Никитин отправился в свите Ширванского посла не один, с ним пошли ещё «6 тверичей, 6 москвичей и ещё несколько русских». И если торговля Твери с Новгородом и русскими княжествами иногда прерывалась из-за враждебных действий, то с Литвой [8] Тверь почти всегда была в мире и даже в союзе. Хотя и находилась восточнее Смоленска. Такое положение – между сильными Новгородом, Смоленском и Москвой – толкало также сильные Тверское и Литовское княжества навстречу друг другу. Тверь оказывала помощь Великому княжеству Литовскому и Русскому в боях с Тевтонским и Ливонским орденами. Из жалованных грамот Тверских князей видно, что тверичи занимались рыболовством, пчеловодством, у них происходила торговля лошадьми, имелись бобровые гоны. Как приволжские жители они непременно занимались судостроением. В столице были свои мастера золотых и серебряных дел. Тверские князья к своим грамотам прикладывали серебряные вызолоченные печати. Тверичи сами строили каменные церкви: «ни откуда не видно, чтобы они призывали чужих мастеров». Кирпич из Твери и Старицы вывозили в другие княжества. «Несмотря на небольшое пространство, какое занимали Тверские владения в XIV столетии, эта сторона по своей населённости и богатству жителей своих составляла одно из сильнейших великих княжений в Северо-восточной Руси, которое было опаснейшим соперником могущественной Москвы. Главной причиной таковой силы была торговля; ибо Тверские земли, находясь между владениями Новгорода и Москвы, были необходимым перепутьем торговли Востока с Западом, здесь начиналась главная дорога Азиатско-Европейской торговли – Волга» (В. Борзаковский). Плотность населения и торговое положение вели к плотности городов: их было много в княжестве. Эти города и Госпожа География и стали основой для могущества Твери. В Твери в конце XIII – начале XIV века возрождалось не только каменное зодчество и христианское благочестие, но и чувство национального достоинства. Мужественное сопротивление тверичей во главе с князем Михаилом Дюденевой рати 1293 года создало вокруг этого города ореол восхищения. Вероятно, стойкость тверичей во многом была обусловлена тем, что они надеялись на помощь хана Ногая, с которым был близок князь Михаил. Вероятно. А может, ни на кого они не надеялись, а только на свою доблесть [9]. Татары, приведенные Дюденем, были посланы соперником Ногая, легитимным ханом Золотой Орды Тохтой. И все же русские люди, не вникавшие особенно тогда в тонкости отношений в степях, усвоили одно: Тверь может постоять за себя даже против «поганых». А Михаил встал против законного хана Орды. В 1300 году многолетняя борьба между Ногаем и Тохтой, подрывавшая силы Орды и отвлекавшая ее внимание от «русского улуса», завершилась решающей битвой, в которой войско Ногая было разбито, а сам он убит. Ставившие на Ногая русские князья, первым среди которых был Михаил Тверской, как, впрочем, и Даниил Московский, оказались в проигрыше. Вернее, должны были. Однако Орда еще несколько лет не имела сил для карательных походов на Русь – да и, самое главное, не считала это дело необходимым. Сторонники Ногая на Руси быстро перестроились и теперь готовы были платить дань Тохте. Большего от них и не требовалось. Ведь торговля волжская, на глазах становившаяся глобальным Северным шёлковым путём, процветала. Поэтому Орда, увидев, что русские, в отличие от городов итальянцев в Крыму в это же время, торговлю не гробили [10], почла за лучшее не вмешиваться во внутренние дела Руси, предоставив князьям самим решать свои споры.

А с другой стороны – такой вопрос: как возникают исторические мифы? Иногда их создают по заказу, с откровенно политическими целями. Но есть и другой путь создания мифов. С их помощью люди в древности начали объяснять свой мир. По мере развития науки мифы отступали, умирали, превращались в занятное чтение. Поэты использовали героев мифов как яркие символы определенных чувств и качеств. И все же мифы в принципе практически бессмертны. Перед человеком всегда будет лежать обширная область непознанного. Ее и заселяют неистребимые мифы. Миф – это заплатка, прикрывающая дыру в наших знаниях. Итак, миф всегда есть ответ на неразрешимую загадку. В основе мифа об Иване Калите также лежит тайна. Имя ей – Москва. Её внезапное и просто умопомрачительное возвышение. Это как Лондон Елизаветы и Френсиса Дрейка. Рим Августа. Константинополь Диоклетиана. Легенды и предания о князе Данииле обычно отвергаются историками. Но в одном, и это несомненно, нельзя отказать первому московскому князю, отцу Ивана Калиты. Это был человек большого здравого смысла. Он правильно понял суть происходивших в Северо-Восточной Руси глубоких перемен. И когда ветер удачи наполнил паруса его ладьи, когда люди – главное богатство страны! – стали переселяться в его владения с Южной Руси, Даниил сделал все, чтобы не «спугнуть» переселенцев. Миролюбивый от природы и непритязательный, весьма сговорчивый и добродушный, он умел и ладить, и воевать и с татарами, и с соседями-князьями. При этом Даниил был совсем не так прост, как могло казаться на первый взгляд. Он крепко знал свой личный интерес и при случае мог свалить противника внезапным тщательно взвешенным ударом. Сородичи побаивались его и старались не задевать понапрасну. В итоге он обеспечил своей земле мир – и она наполнилась жизнью и движением. Почти незаметный для летописца в толпе других князей, Даниил и не стремился к славе. Он работал на будущее. И Господь явно воздал ему за его мудрость и терпение. Первый московский князь получил такое множество подданных – крестьян, ремесленников, воинов, которое позволило его сыновьям разом выступить в первый ряд тогдашних русских князей. Поэтому чтобы провести анализ большого противостояния между Москвой и Тверью, надо рассмотреть три группы вопросов.

Первое – это тот капитал (или достояние), за который схватились наши уважаемые контрагенты. Земли, торговые пути (особенно трансконтинентальные, являвшиеся частью Северного шёлкового пути Ганза – Русь – Орда (Лондон – Пекин). Система политических и торговых договоров Руси (Новгорода и Владимира) с соседями: Литвой, Ордой, Западом, Византией (которая тогда воскресла не без нашей и ордынской помощи). Им было что делить. Александр Невский заключил в 1247 году с Ордой, а в 1259 году – с Ливонией взаимовыгодные договоры: минимум таможен, минимум пошлин, безопасность купцов даже во время боевых действий и феодальных разборок. За полвека страна, как и её соседи, разбогатела, и победитель схватки Москвы и Твери получал всё. Ну, пока – кроме Новгорода, ибо именно он был нашим средневековым Нью-Йорком, финансовой, ремесленной и сырьевой столицей Руси. Имевший самую сильную армию и тяжёлую монашескую конницу [11]. И сыграл одну из важнейших ролей (наряду с Митрополией Всея Руси) в определении победителя из двух княжеств. Второе – политическая и церковная последовательность событий, приведшая к победе Москвы. Церковь играла большую роль. Хотя она и зависела от Византии и её патриарха, она была богаче, она разбогатела вместе с Русью, она кормила Византию. И мало того, русская помощь была очень важна для слабеющих греческих императоров и патриархов. Поэтому русские митрополиты Кирилл III (Галицкий), Максим Грек (перенесший кафедру Митрополии Киевской и Всея Руси из Киева во Владимир-на-Клязьме), Пётр Волынец, Феогност, Алексий сыграли важнейшую роль в становлении Государства Русского. И, наконец, третье. Логическое завершение и выводы (желательно, научные, серьёзные, системно-кибернетические). Ведь страны и общества – это тоже самоорганизующиеся кибернетические системы. Самые сложные. И горе тем, у кого, как у польских панов, беда с саморегулированием. Итак, друзья, поехали. В путь, в наше пока мало изученное прошлое. О котором пока ЗНАЮТ МЕНЬШЕ, ЧЕМ РАССКАЗЫВАЮТ.

Глава 1

Достижения, богатства и проблемы Северной Руси к 1304 году

На Руси никогда не существовало прочного единства, и издревле княжеские междоусобицы были обычным делом. К XIV веку в отношениях между Ордой и Русью установилась определенная стабильность. Южные княжества в результате предыдущих междоусобиц растеряли свою силу, северные не обладали столь богатыми природными ресурсами, к тому же, вся Русь была погружена в глубокую феодальную разобщенность: после смерти князя-отца его сыновья делили всю вотчину на более мелкие уделы, в которых были полновластными хозяевами. Это затрудняло общую мобилизацию княжеских войск на Руси. Поэтому русские князья предпочли мириться с ханами Орды прежде всего. Платимая им дань была мала и умеренна. А вот Запад хотел большего. Земель, смены веры и менталитета, а главное – покорности. Хан, в свою очередь, оказывал покровительство Руси, защищая ее земли от притязаний другого сильного государства, расположенного на западе, – Великого княжества Литовского. Хотя западные русские княжества, не желавшие быть в подданстве у нехристианского правителя, постепенно сами предпочли перейти в подданство литовских князей, Восточная Русь предпочла хана, так как Орда, в отличие от Литвы, вовсе не навязывала свои порядки в вопросах внутреннего управления княжествами, а тем более внешней политики.

Правдоподобно? Да, правдоподобно, и именно этим нас столетиями и кормили. Ведь никто не учитывал, что Северная Русь имела с Ордой важнейшие общие интересы на Волге и Балтике, ставшими торговой артерией мирового масштаба (Лондон – Пекин, кратчайший путь через Балтику и Волгу). Настолько важные, что даже республиканский Новгород и его в целом политический антипод – великокняжеский Владимир так старательно и разумно искали политических и финансовых компромиссов. Волго-Балтийский торговый путь давал им силы и ещё до Золотой Орды. Началось всё даже с элементами сепаратизма. И не только в Новгороде, но и во Владимире, ещё в XII веке, когда вдруг стало ясно, что Волжский торговый путь богаче и гораздо перспективнее Днепровского. В 1160 году князь Андрей Боголюбский предпринял неудачную попытку учредить на подвластных землях независимую от Киевской митрополию. Но Константинопольский патриарх Лука Хрисоверг наотрез отказался посвятить Феодора, Андреева кандидата, и в митрополиты, и в ростовские епископы, поставив епископом византийца Леона. Некоторое время в епархии имело место фактическое двоевластие: местопребыванием Феодора являлся Владимир, Леона – Ростов. В конце 1160х годов Андрею пришлось отправить Феодора к киевскому митрополиту Константину, где тот подвергся жестокой расправе – низложенному епископу урезали язык и отрубили правую руку [12]. Андрей Боголюбский приглашал для строительства владимирских храмов западноевропейских зодчих. Тенденция к большей культурной самостоятельности прослеживается и во введении князем на Руси новых праздников, не принятых в Византии. По инициативе князя, как предполагают, были учреждены в Русской (Северо-Восточной) церкви праздники Всемилостивому Спасу (1 августа) и Покрова Пресвятой Богородицы (1 октября по юлианскому календарю). Потом сильнейший из русских князей двинулся на Киев. И 12 марта 1169 года Киев был взят «копьем» (приступом). Два дня суздальцы, черниговцы, смоляне и полочане грабили «мати руских городов», чего прежде в княжеских войнах не случалось. Множество русов-киевлян были уведены в плен. В монастырях и церквах воины Андрея забирали не только драгоценности, но и всю святость: иконы, кресты, колокола и ризы. «Митрополия», Софийский собор, была разграблена наравне с другими храмами. «И бысть в Киеве на всих человецах стенание и туга, и скорбь неутишимая». В Киеве вокняжился младший брат Андрея Глеб, сам Андрей остался во Владимире. Теперь настала очередь Новгорода. Хронологически между взятием Киева и походом на Новгород летопись ставит рассказ о столкновении новгородцев с суздальцами в Заволочье, победа в котором досталась новгородцам. Зимой 1170 года пришли под Новгород те же князья (суздальские, полоцкие, смоленские и рязанские полки. Плюс чёрные клобуки. А с ними и союзные половцы). Однако здесь северяне не стали сидеть в осаде и обороняться. Они вышли в поле и разбили в хлам объединённое русско-половецкое войско. Разгром был полным. Новгородцы пленили так много суздальцев, что, словно в насмешку, продавали их за бесценок (по 2 ногаты) – по цене барана. Как следствие, Киев скоро вновь был потерян. Однако… Новгород с князем довольно быстро помирился. Сей жестокий спектакль повторился в 1219 году, когда великокняжеское войско Юрия Всеволодовича было снова разгромлено новгородцами и смолянами под Липицами. Владимир был взят без боя (открыл ворота новгородцам), но вскоре снова стороны помирились. Когда указывают, что причиной сих метаморфоз было перекрытие подвоза хлеба из Суздальской земли, то – с позиции сегодняшних знаний – выглядит сей довод не очень убедительно. Ведь у новгородцев в голодные годы был хороший альтернативный вариант – Балтика и Ганза. Псковский район вообще считался самым устойчивым и развитым сельскохозяйственным районом Северной Руси. Также и вся Балтика. А суздальский край вообще до XIV века не был экспортёром хлеба, сам покупал его в Волжской Булгарии. Тут главная причина – совпадение интересов Новгородской республики и княжеского Владимира в совместном (а несовместно они и не могли бы) использовании Волжско-Балтийского пути и обороны Финского залива, Пскова и Карелии от западных католических крестоносцев. Ещё в 1150-х годах стало ясно (и это чувствовали умные люди, такие, как Андрей Боголюбский), что Волжский торговый путь набирает силу. На фоне затухающего Днепровского. А при Александре Невском это стало уже очевидно. На север потянулись переселенцы с юга – от киевских митрополитов и воевод до простых крестьян [13]. Новгород, Владимир и Смоленск составили в итоге ядро Великороссии. Если взглянуть на карту российского государства IX века, то можно сразу заметить, что территория Подмосковья в число русских земель тогда еще не входила. Фактически земли между Окой и Волгой были освоены славянами только в XI веке. По меркам средних веков условия жизни в этом районе смело можно было назвать весьма экстремальными. Тем удивительнее, что уже в середине следующего, XII века Владимирская земля вдруг стала экономическим (после Великого Новгорода) и политическим центром Руси. А сама Киевская Русь на геополитической арене сменилась Русью Владимирской. Своим возвышением Владимирская земля была обязана ничему иному, как Великому шелковому пути – главной торговой артерии Средних веков. Каспийское море и Волга были удобны для транспортировки товаров из Персии, Индии и Китая в Европу. Особенно возросли перевозки по Волге в период Крестовых походов. Путь к Средиземному морю через Сирию в это время стал для православных купцов слишком опасным. И вот европейские красавицы стали одеваться в «русские» шелка, а в русские былины проникли упоминания о «лапотках семи шелков» и шелковых плетках. Огромное значение торговли на Руси прекрасно иллюстрирует и появление в былинах колоритной фигуры купца Садко, свысока глядящего на самого Владимира Красно Солнышко. Таким образом, Северный шёлковый путь стал складываться ещё до Орды. Как и возвышение владимирских и суздальских Рюриковичей. Но был один недостаток – «махновщина» на юге, в Нижнем Поволжье, затрудняющая путь к Каспию и в Бухарию, в силу отсутствия у здешних кочевников и земледельцев богатейших земель междуречья Волги и Ахтубы и устья Волги государственности. Приход монголов и образование Золотой Орды покончили с этим хаосом и резко усилили важность Волжского пути.

Север. Волжский путь «из татар в немцы»

Дело в том, что Золотая Орда помимо азово-черноморского имела ещё одно направление – ответвление Великого шёлкового пути. О котором в нашей истории долго, скажем так, помалкивали, как о чемодане с деньгами Александра Ивановича Корейко из славного города Черноморска. Так вот. На северо-запад, в земли Северной Руси, через её систему рек по Волге – Волхову в Новгород Великий и дальше, по Балтике, в земли, чья торговля была объединена немецкой Ганзой вплоть до Лондона и Антверпена. И это направление оказалось и важнее, и – что очень важно – устойчивее черноморского. Дело в том, что в XIII–XV веках складываются два крупнейших центра международной торговли. Первый центр – Средиземноморье, с которым было связано купечество романизированных регионов Европы, давал выход на Византию и далее на восток. Второй центр международной и особенно общей западноевропейской торговли сложился на севере – регионы Балтийского и Северного морей. К этому торговому региону весьма тесно примыкала также Северо-Западная Русь: Новгород, Псков, Ладога, Руса, Смоленск, Полоцк и другие города. Северная торговля шла по знаменитому Янтарному пути, получившему свое название от янтаря Балтийского моря. Этот путь становится главным торговым нервом Западной Европы.

В это же время начинают складываться крупнейшие торговые купеческие компании, которые были важны не только для самой торговли и образования торгового капитала, но и играли огромную роль в политических коллизиях Западной Европы, являясь в то время средоточием ее богатства и тем самым определяя ее политическую жизнь. Самой знаменитой из них была компания, созданная купцами немецких земель, – Ганза, или Ганзейское торговое общество. С Ганзой работали купцы Новгорода, Смоленска, Старой Руссы и Пскова. Ганза активно вмешивалась в политические коллизии Западной Европы, была больше связана с ней. Романские (прежде всего итальянские) центры больше «смотрели на Восток». И всё же давнее существование (ещё с I тысячелетия нашей эры) Волжско-Балтийского пути (в продолжение Янтарного пути), значительно возросшего с появлением Золотой Орды, дало Руси с Ганзой новые возможности в восточной торговле. Так, раньше фламандские ткани шли по Лотарингской оси в Геную, а оттуда – вместе с миланскими – через Босфор, – в Чёрное и Азовское моря до Кафы и Таны. Теперь всё то же самое, вместе с оружием, слитками золота и серебра из Ганзы, русским мехом, воском, прусским янтарём, моржовым клыком, стало возможно пускать коротким путём по Волге прямо к ханской столице. Кроме того, сюда же спускали по воде так называемые тяжёлые (но тоже очень важные) товары: русский лес, железо, шведские цветные металлы. И, в отличие от итальянцев, тяжёлые европейские грузы спускались вниз по реке, что создавало выгоды по логистике. А назад, в Россию и Северную Европу – те же левантийские товары (шёлк, пряности) и предметы роскоши, дамасские клинки, слоновая кость. Лёгкие и дорогие. И тоже коротким путём, напрямую. А возможность русских кораблей ходить прямо до Мазендарана (т. е. побережья Северного Ирана), чего не могли итальянцы, позволяла им на месте закупать лучшие в то время иранские шелка и товары Индии. Образно говоря, это позволило удлинить главный торговый нерв Западной Европы до Нижней Волги и Северного Ирана. Поставки с севера по Волге серебра стали важнейшим фактором устойчивости монетной системы Орды и её экономики [14]. Для Руси торговля с Ганзой и Ордой стала спасением от ватиканских торговых прессингов. Страна не разорилась, а обогатилась. Заметим, артель имела особенность: Орда и Ганза почти не общались напрямую (как в том же Азове с купцами-итальянцами), а, как правило, через русских, но эффективность Волжского пути от этого не страдала. В целом средиземноморско-восточная торговля была больше Волжской. Но она шла через Египет, Ливан, Киликию, Хулагуидов, Рум. И та её часть, которая шла через Крым, Азов и Золотую Орду, уступала волжской и по объёму, и по ассортименту. В XIV веке, как известно, через Кафу и Тану (Азов) в Золотую Орду и обратно с востока шло товара на 375–400 тысяч золотых дукатов. Или 80 000 новгородских гривен (сомо, сувамов). И примерно на 150 – 160 тысяч гривен шёл товар по Волге. Тоже в оба конца. Существенно больше, почти в 2 раза, около 750–800 тысяч дукатов [15] [16]. Причём, по данным Пеголотти, торговля в Тане также в большой мере осуществлялась русскими товарами [17] – мехами, воском, серебром, привозимыми купцами-«сурожанами». И выходит, что ордынско-итальянская торговля в Северном Причерноморье в значительной мере была русско-итальянской, а Орда имела с тех и с других свой законный таможенный процент. А Северная Русь была важнейшим европейским торговым партнёром Золотой Орды. Незаменимым (Особенно в поставках серебра и «мягкоий валюты» – мехов). Конфликт с которым был заведомо убыточным, а значит – ненужным. В этом смысле Северная Русь оказалась более конкурентоспособной и мудрой, чем Юго-Западная, галицко-волынская. С одной стороны, этому была объективная причина: Юг Руси (Киев и его земли) захватили мусульманские купцы-уртаки. Однако в важнейших центрах торговли – Галиче и Волыни, где сходились пути из Крыма (вверх по Днестру) и из Сарая – Киева, всё было в руках галицких князей. Однако они не воспользовались этим, активно приглашали немцев (и купцов, и ремесленников), которым давали торговые льготы, в итоге оказавшиеся весьма излишними. Следом шли и поляки, и венгры, и в итоге нерачительные потомки Даниила Галицкого вдруг увидели свои земли под властью иноземных католиков. Торговля же с Западом на Северной Руси оказалась завязанной на Новгород Великий и отчасти на Смоленск. Эти города привыкли противостоять и немецким боевым орденам, и торговой экспансии. Жёстко ведя переговоры. Так, в Смоленске татарам разрешалось торговать только на восточной стороне Днепра, а немцам – только на западной. Всё пристойно, культурно, понятно. Но на мостах через Днепр иноземцы не торговали. Стоит при этом признать, что у Севера были и объективные преимущества. Госпожа География, однако, диктует нам свои условия. Дело в том, что путь через Новгород (и Смоленск) был удобнее, чем через Киев. В условиях Европы. Он – водный. По Балтике тогда уже ходили парусные суда до 200 тонн водоизмещением. Они обеспечивали в год поставки до 20 000 тонн [18] строевого леса в Европу и до 12 000 тонн соли [19] из Европы в Северную Русь. Вместе с железом, цветными металлами, стеклом. А ещё более важным было то, что и Золотая Орда, и Ганза понимали, что никто, кроме самих русских, не сможет надёжно обеспечить функционирование речных путей и волоков через запутанные водоразделы на лесных просторах Северной Руси – России. Поэтому мы поставляли мировому рынку «все, чем для прихоти обильной торгует Лондон щепетильный». Золотая Орда открыла Руси свой рынок. Это быстро нивелировало жёсткие запреты Ватикана на торговлю с Русью (запрет на ввоз в Россию корабельных снастей и породистых лошадей католическими купцами, золота и серебра в слитках, а также оружия), введенные вскоре после 4-го крестового похода 1204 года и разгрома Константинополя с целью удушения русских княжеств; возрос Волжский торговый путь. Этот торговый путь стал нашим Великим шёлковым путём, главным торговым путём с Востока в страны Северной и Северо-Западной Европы через Северную Русь. Ведь после Первого крестового похода роль пути «из варяг в греки» стала падать, а после 1204 года он вообще превратился в ручеёк (на средиземноморской торговле плотно сели католики). Русь в силу этого вкупе с политической раздробленностью теперь становится и окраиной. Последовательность падения Днепровского пути была тогда необратима.

Середина XI века – начало распада Киевской Руси после Ярослава Мудрого; воинские экспедиции для охраны днепровских порогов становятся трудноорганизуемыми.

1099 год – Первый крестовый поход, Западная Европа лишает Византию монополии в торговле с Востоком. И Киев оказывается в стороне. Политический хаос нарастает.

И, наконец, 1204 г. Легче нам от этого явно не стало. Теперь мы ослабли финансово и военно (потеряв союзный православный Константинополь). И можем и Неву с Ладогой потерять. Всё это происходит на фоне дальнейшего дробления, ослабления русских княжеств. У которых из-за ослабления торговли и эмбарго становится меньше денег на войско и возможностей покупок оружия для этого же войска. Замкнутый круг, надеялись католики. И тут мы получаем свой «Великий северный торговый путь». Договариваемся со своими соседями о его совместном использовании. А соседи – это Орда и Ганза. Золотая Орда посредством постоянной торговли насытила Русь скотом, в первую очередь – тягловой силой [20] (чего не было при половцах, не имевших стабильного государства и стабильных торговых отношений с Русью). Эта подпитка стала давать русскому сельскому хозяйству мощный толчок к развитию; а следом за этим здесь началось ускорение роста населения. Особенно позитивно это сказалось на сельском хозяйстве Суздальской земли. В которую постоянно прибывало новое население из Южной и Юго-Западной Руси. Обобщая это время расцвета торговли, мы видим, что и Русь, и Золотая Орда были заинтересованы в совместном использовании Волжского пути. И не из альтруизма, а из-за явной и обоюдной коммерческой выгоды. А значит, был сговор. Артельный сговор. Русские контролируют путь от Балтики до Нижнего Новгорода (Ну нерентабельно там долго с конницей по лесам кувыркаться). Золотая Орда – Среднюю и Нижнюю Волгу. Это работало гораздо надёжнее любого политического договора. Вот почему так странно выглядят вмешательства Орды в дела Северной Руси: они происходят по инициативе русских (кроме разгрома Твери в 1328 г.); не происходит увеличения дани, появления гарнизонов, взятия аманатов. Да потому, что тут АРТЕЛЬ. К этой артели с большой охотой и очень своевременно подключилась немецкая Ганза, а практически – основная часть Северной и Центральной Германии. Несмотря на самые всевозможные ватиканские эмбарго, угрозы и запреты. И несмотря на то, что привилегий у Ганзы в Новгороде было меньше, чем во Фландрии, Швеции, Дании или Англии. Это объяснялось тем, что правительство Новгорода не имело кредитных обязательств перед Ганзой, как короли Англии и Норвегии, с одной стороны; с другой – главнейшая выгода новгородской торговли для Ганзы состояла именно в посредничестве с Востоком, чего не обеспечивали другие страны. Поэтому среди всех ганзейских контор вне Ганзы Новгородская была самой крупной, больше, чем в Брюгге и Лондоне. В то время в русском Поволжье XIV века важным торговым центром стал Нижний Новгород, где активно торговали татары. К ним присоединились с азиатскими товарами армяне. Новгородцы и купцы из других русских городов перекупали здесь товары для торговли с Ганзой. Сами нижегородцы торговали в основном зерном. В хлебной торговле также преуспели Кострома, Тверь, Ярославль. Главная ярмарка Поволжья была в Холопьем городке, она специализировалась на торговле хлебом и степным товаром. Макарьевская ярмарка, возникшая позднее, специализировалась на торговле азиатскими товарами. До падения Великого Новгорода Москва не могла стать центром внешней торговли Руси, но уже с XIV в. она была значительным центром торговли. И сумела занять важнейшее место в «сурожской» торговле с итальянцами в Причерноморье. Одним из первых это отметил ещё Франческо Пеголотти в обширном и капитальном в те времена труде «Практика торговли» [21], изданном в первой половине XIV века, и бывшем настольной книгой для католического купечества всей Европы в XIV и XV веках.

Но и это ещё не вся выгода. Дело в том, что в этом предприятии сложилось просто очень интересное разделение труда и ответственности (и выгод от своего участия). Во– первых, Золотая Орда, самый сильный военно и могущественный политически член средневекового трио. Она получала из Руси ВСЁ, что могла дать тогда Европа. Особенно именно сочетание серебра (из Ганзы), русских соболей, северных соколов, кречетов, и балтийского янтаря. Да, дань она получала с Великороссии небольшую, но – серебром. (Многие историки, как Пономарёв, считают, что, кроме слитков, был реэкспорт монет Орды.) Американский историк Чарльз Гальперин и российские – А. Н. Пономарёв и Н. Хан [22] – показали, что с конца XIII века этот путь оказывал на золотоордынскую денежную систему сильное влияние. В то время наша новгородская серебряная гривна равнялась рижской марке. Вернее, это было одно и то же. Т. к. на Руси не было своего серебра и золота. Оно в основном шло из Германии (также был поток из Югры и Перми) в обмен на меха, воск и восточные шёлк, пряности, предметы роскоши. Так вот, Золотая Орда стала выпускать свою гривну («сум»), равную по весу новгородской, и постепенно стала привязывать к ней стоимость своих дирхемов [23]. Уж больно широким стал спектр поставок Северным путём; меха, воск, лес, лён, янтарь, ткани и оружие Европы, золото, серебро в слитках, цветные металлы, железо, вина, мёд, моржовый клык, охотничьи птицы Руси и Скандинавии. А поставки слитков и мехов делали (А. Н. Пономарёв) инфляцию здесь меньше, чем в Черноморском и Балканском регионах [24]. Ползучее снижение стопы, к которому в середине XIV века прибегли и в Венеции, и в Византии, и в Болгарии, в Орде и на Руси не влекло за собой фатальных перемен, т. к. Восточная Европа обладала универсальной и не подверженной новациям мерой стоимости: гривной – сумом [25]. Таким образом, связка «Русь – Ганза» стала важнейшим торговым партнёром Золотой Орды, обеспечивавшей безопасность пути к югу и востоку от Нижнего Новгорода. Ну и все эти товары Орда пускала далее, в Улус Великого хана – вплоть до Пекина. И на фоне этого отказ Орды и Руси платить дань и изгнание баскаков-двоечников из Центральной России (Владимирского княжества) в 1262 году окружение Великого хана даже и не вспоминало. Русь. Её дань («выход») была символичной. 7 000 руб. [26] (Каштанов С. Н., Кистерёв С. Н., Горский А. А., Янин В. Л. (стоимость 5 600 тонн зерна ржи или 7 000 коров) [27] [28]. Эту дань платила страна с 2 000 000 человек населения и средним годовым урожаем около 1 100 000 тонн зерна. Содержащая – по скромным подсчётам – 1 400 000 коров, быков и лошадей (С них один только налог тогар скотом – как в Грузии или Турции (Руме) – 70 000 голов + 30 000 серебряными монетами (то есть 100 000! рублей) выходил бы за год. Не считая зерна, которого пришлось бы отдать тоже десятину и на такую же сумму). И это не считая свиней и овец, которые тоже обкладывались налогом тогар. Мы же платили в 40 раз меньше соседних стран с аналогичным населением [29], это было менее 1 % годового дохода. Причём, как видно, существенно меньше. Ибо годовой национальный доход Северной Руси составлял около 2 000 000 рублей [30] и был равен доходу Грузии и Руму [31] (Сельджукскому турецкому государству). А объём торговли был огромен для нашей страны. Не менее 1 500 000 золотых дукатов (300 000 гривенок серебра) в оба конца (Восток и Европа). На такие объёмы торга Россия вышла снова только во второй половине XVII века при царе Алексее Михайловиче (3 миллиона дукатов, равных по ценам 1 000 000 дукатов XIV века вследствие начавшейся и в России революции цен). С другой стороны – оплата серебром. В том числе в слитках. Но в этом был смысл. Сами же русские не хотели очень платить дань мехами. (Хотя Орда на этот вариант охотно шла. Ведь экспорт русских мехов был 50–60 тысяч гривен в год.) Только серебро! Имея выбор (причём мехов – на порядок больше по ценам), русские решили, что им легче и удобнее платить слитками, на вес. Всё дело в том, что Северная Русь от немецкой Ганзы получала 5–7 тонн серебра в год [32] через Великий Новгород из 26–28 тонн, добываемых тогда ежегодно в рудниках Чехии, Венгрии и Силезии [33]. Бесперебойно до самого восстания гуситов. В Новгороде понимали, что платимое серебро надо рассматривать даже не как дань, а как часть выгодной сделки с Ордой. И этого хватало Руси и себе (в том числе для резервирования) [заметим, при Иване Грозном Россия получала 3 тонны серебра в год, что по цене равнялось 2,4 тонны в 1270–1395 гг., и то – только тогда, когда русские взяли Астрахань в 1556 году и перезапустили всю волжскую торговлю, но серебра имели всё же меньше, особенно с учётом его реальной цены [34]], и Орде – не только в качестве дани, но и, кроме того, дополнительной продажи. В обмен на самые дорогие товары. В том числе дорогие ювелирные изделия Востока. Часть из которых шла реэкспортом через Северную Русь на Запад. Ещё более привязывая интерес европейской элиты к торговле с Русью. Причём если бы русские сократили закупку серебра у Ганзы, им бы через год могли столько и не дать. Классика дележа ценных ресурсов: ритмичность и предсказуемость. И это отличало данные договоры на серебро от поставок продуктов и тканей, зависимых от погоды в данном году. Русские меха и охотничьи птицы Севера, речной жемчуг рек Белого моря (исчерпанный только в XVII веке) также шли на рынки по очень высоким ценам. И, кроме того, Северная Русь ежегодно получала из Орды десятки тысяч голов крупного рогатого скота. Надёжно насыщавшие страну, как сказано выше, тягловой силой и укреплявшие её сельское хозяйство. Население страны увеличилось вдвое за 1230–1480 годы, несмотря на страшные пандемии чумы тех времён [35]. Ганза. Тут тоже все довольны, поют песни и пьют пиво. Самые дешёвые восточные товары из Балтики, а не от жадных итальянцев. До которых с юга – куча таможен. Надёжный и ритмичный сбыт янтаря, цветных металлов. И – все прелести Востока, получаемые от нас (то, что от нас, весьма удивляло господина Карамзина в «ИГР») [36]. И 25 % серебра с рудников Центральной Европы шли в нужном направлении. И создавали конкурентоспособность для торговой системы Ганзы. Да, золотом и золотыми монетами в Европе и Леванте банковала Венеция через свои выходы к месторождениям Африки. Но вот серебром – с помощью Руси – Ганза. Ведь золото особо востребовано в тропическом климате, от Египта до Индии и Явы с Суматрой. Там серебро нестойко и изнашивается в людских руках. А севернее, в умеренном климате, от Антверпена до Пекина, нужнее серебро. Слитки серебра как защита рынков от инфляции и соблазна порчи монет. Таким образом, на северо-западе великой степной империи сложился пусть и не самый большой по объёму, но самый качественный и динамичный рынок. Оказавший большое влияние на рост проиводительных сил. Он серьёзно и позитивно усилил развитие народного хозяйство России, Германии и соседних с ними стран. Стоит отметить ещё один важный момент. Русские платили дань лёгкими (низовыми) рублями серебра весом по 24 золотника (101,28 г). То есть отвозили до 700 кг серебра в год в качестве дани, из них около 450–500 кг в слитках; и ещё порядка 1500 кг серебра в слитках продавали Орде сверх того. Из них 5000 руб. приходилось на Вел. княжество Владимирское и Московское, 1500 руб – на земли Суздальские и Нижегородские и 500 руб – на остальные малолюдные приграничные княжества (Муром, Рязань, Таруса). Дань Великого Новгорода входила в великокняжескую. Но даже если допустить (как считают некоторые учёные), что рубль состоял из слитка в 203 г серебра [37], то наша дань в любом случае была меньше 1 %. Ну стоила бы она не 5600, а 10200 тонн зерна из урожая 1100 000 тонн (помимо скота, ремесла и промыслов). Только платили мы всё же низовыми (лёгкими) рублями [38]. Основная причина малой дани заключалась в том, что мы контролировали Волго-Балтийский путь не хуже, чем итальянцы – азовско-босфорский. То есть надёжно выполняли свою часть обязательств перед Золотой Ордой. А наши леса были дальше Булгара от Сарая. Поэтому к нам Орда относилась лояльно, как к итальянским городам Крыма. Наконец, сам Каштанов в «Финансах…Руси» дает интересный посыл, что и в XIV веке Северная Русь тоже платила, как и в XV, по 1000 руб. в год [39]. Только дань – выход носила тогда как бы чрезвычайный характер [40] и платилась по 7000 рублей 1 раз в 7 лет [41]. И что интересно: с ним (автором «Финансов средневековой Руси») никто не спорит. Есть также данные (например, у Кривошеева), что 7000 – это максимальный размер дани, а обычно платили меньше. Но насколько – сказать трудно. Единственное, что можно принять как факт: сначала, с изгнания откупщиков (пробывших в Суздальщине всего 5 лет) и распада Монгольской империи (с 1263/66 по 1331 год), Северная Русь платила 5000 руб., а ещё 2000 рублей добавились в 1331 году. Вследствие расширения Владимирского княжества на восток от Нижнего Новгорода до реки Суры, а Новгородской республики – за Урал, в богатую мехами Югру. Хан Узбек резонно заметил [42], что эти земли считались вообще-то ордынскими. И предложил оставить новый геополитический расклад – за 2000 рублей. Т. к. главным выгодополучателем, очевидно, был Новгород, увеличивший свои доходы на несколько десятков тысяч гривен серебра, 1 тысячу из них (то есть 2000 лёгких рублей) он и стал платить в качестве «черного бора» [43]. До этого он платил 1000 лёгких рублей за богатый городок Торжок (единственная крепость в республике, взятая в 1238 году монголами Бату) из 5000, теперь стал – 3000 из 7000. Для Новгорода эти деньги были суммой малой (около 0.2 % годового дохода), к тому же – частью крайне выгодной для него сделки. А деньги Новгорода шли в зачёт великокняжеских. В то же время порядка пятой части из дани составляло не серебро, а ценные подарки (соболя, прусский янтарь, речной жемчуг, ловчие птицы Севера России и Скандинавии). Это около 1000 руб. до 1331 года и 1500 – после. Стоит отметить, что в Орде русичи получали ответные дары такой же или чуть большей стоимости (соколы степи, дорогие кони, ювелирные изделия Востока). Таким образом, по факту русские платили 4000 руб. (3000 Владимир и 1000 Новгород) до 1331 года и 5500 руб – с 1331 до 1395 года. (2500 Владимирская земля и 3000 Новгород). Ибо богатые и педантичные новгородцы во взаимных дарах не участвовали: они и так серебром и соболями банковали. А отвозили в слитках в Орду князья до 400 кг сначала и 450–500 кг начиная с Узбека (ибо отчасти увеличение выхода до 550 кг серебра = 5500 руб компенсировалось реэкспортом ордынской монеты). Вот эта дань и была максимальной. Интересная информация на тему сбора денег в 1384 году есть у Карамзина [44]: «Не знаем доподлинно, сколько мы ежегодно давали ханам. Однако же известно, что в 1384 году с каждой деревни собиралось для них около 12-ти золотников серебра» (то есть Я московского рубля за 7 лет, или 7,3 грамма серебра с деревни в год), а деревня состояла тогда обыкновенно из двух или трёх дворов. Тогда это 7,3/2,5=2,92 грамма серебра с семьи из 6 человек в год. 2,92 грамм серебра с семьи – это 3,9 кг зерна ржи с 1 человека Великого Владимирского и Московского княжества. Сие была чрезвычайная дань, долг за 1374–1380 годы (то есть за семь лет, что мы не платили), было собрано (2,92 г/6)*600 000 чел (без церковных деревень и сёл) = 300 кг серебра за год. Или 3000 рублей в год. Это была также плата Тохтамышу за его признание Великого княжения наследственным владением династии московских князей, а точнее – де-факто политической независимости ядра будущего Русского Царства. И это действительно немного. Ведь, как отмечал Каштанов, московские сборщики, по идее, собирали все 7000 рублей (вместе с подарками). А новгородское серебро, получая большими суммами 1 раз в 8 лет (когда чаще, а когда и реже) для Орды, законно клали в княжеские сундуки. И получается, что даже в такой момент (оговоренный возврат долгов, политически увязанный де-факто с переходом ярлыка Владимирского в условный статус, то есть становление Центральной России (ядра будущей страны) наследственным владением Москвы) собирают по 3000 рублей в год. А 7000, как и считают Каштанов и Кривошеев, это собиралось не за 1 год, а за 2 или 3. Заметим, что общая сумма налоговых сборов с людей в великом княжестве составляла примерно 10 %. Из них примерно 1 % шёл в Орду и Византию (на помощь ослабевшей Патриархии (это только княжеские деньги, а ещё Константинополю и Русская Церковь помогала)). И когда в 1384 году с земледельцев и горожан вдруг потребовали чрезвычайно заплатить по 11–12 %, это было для них тяжело и неприятно. Люди как-то невольно после этого ожидали подвоха от князей и в следующие годы. Но в целом данные Николая Карамзина не противоречат расчётам, что Северная Русь действительно платила около 4000 руб. в XIII веке и начале XIV. И примерно 5500 (2500 владимирские земли + 3000 —обогатившийся ещё больше Новгород) с 1330-х годов. По максимуму. Из которых реально, фактически, данью (выходом) были только 2500 рублей в год с земель Владимирского и Рязанского княжеств.

Ганза. Самые дешёвые восточные товары из Балтики, а не от жадных итальянцев. До которых с юга – куча таможен. Надёжный и ритмичный сбыт янтаря, цветных металлов. И – все прелести Востока, получаемые от нас (то, что от нас, – как отмечено, весьма удивляло господина Карамзина.) И 25 % серебра с рудников Центральной Европы шли в нужном направлении. Где создавали конкурентоспособность для торговой системы Ганзы. Да, золотом и золотыми монетами в Европе и Леванте банковала Венеция через свои выходы к месторождениям Африки. Но вот серебром – с помощью Руси – Ганза. Ведь золото особо востребовано в тропическом климате, от Египта до Индии и Явы с Суматрой. Там серебро нестойко и изнашивается в людских руках. А севернее, в умеренном климате, от Антверпена до Пекина, нужнее серебро. Слитки серебра как защита рынков от инфляции и соблазна порчи монет. Таким образом, на северо-западе великой степной империи сложился пусть и не самый большой по объёму, но самый качественный и динамичный рынок. Оказавший большое влияние на рост проиводительных сил. Он серьёзно и позитивно усилил развитие народного хозяйства России, Германии и соседних с ними стран.

Итак, великая степная империя открыла заново (после македонцев, селевкидов, римлян и первого издания Великого шёлкового пути) Европе Азию, а Азии – Европу. И в больших масштабах. Караваны благодаря стараниям монгольских администраций стали ходить быстрее, чем при римлянах. Безопасность странников и посланников была настолько защищена, что многие европейцы (в том числе аланы-осетины из Южной России) успели поработать на административных должностях в Китае. В Пекине были не только открыты представительства Римской церкви, но и целые колонии европейских купцов: итальянцев, греков, армян и в том числе русских с осетинами. Особенно часто русские посещали среднеазиатские города Бухару и Самарканд и иранские провинции Гилян и Мазендаран (на южном берегу Каспийского моря). Где они напрямую встречались с купцами Индии, Армении, Персии. Уже в 1263 году египетские послы, идущие в Каракорум, отмечали, что на Волге «постоянно видны плавающие русские суда»[44]. Это вовсе не было каким-то кратковременным всплеском, что засвидетельствовано арабскими авторами [45]. Золотая Орда, как и все другие главные улусы, стремилась к стабилизации цен, проводила мудрую политику невмешательства в экономическую жизнь. В результате цены были стабильными и низкими. В Орде существовали системы безналичного учета денег и прообразы современных «свободных экономических зон» вроде города Хаджитархана, освобождённого от податей и налогов. Для купцов, видимо, существовали гарантии неприкосновенности их личности и товара. Всё это было исключительно выгодно для суздальцев и новгородцев, контролировавших огромные пути от Финского залива до иранского Мазендарана («Письма» Рашид ад-Дина, Х. Казвини) [46] [47]. На Руси из Золотой Орды появился первый калькулятор – счёты. С середины XIII века город Старая Ладога становится крупным портом для больших морских судов из Балтики [48], для передвижения же по Волхову теперь используются весьма большие специальные паромообразные плоскодонные суда [49]. Россия ушла от губительной лествичной наследственной системы. Она ушла от жёстких тисков католической торговой блокады. Волжская торговля вместе с сурожской (по Дону в Азов и Крым), символическая дань, русский закон и фактически невмешательство [50] Орды в русские дела. Отсутствие, в отличие от монгольских улусов, крепостного права. Причем если у вассальных государств (Сельджукский султанат (Рум), Грузия) тоже шло закрепощение, как и в Армении, Азербайджане, Иране и других землях, непосредственно вошедших в монгольские улусы, то русские крестьяне владели полным правом перехода (даже Юрьев день будет введён только в 1497 году). Согласно Ясе, всё трудящееся и служивое население Орды, как земледельческое, так и кочевое, находилось в жёсткой крепостной зависимости и было прикреплено к определённым земельным участкам, где оно могло кочевать (зимой и летом) или возделывать землю. А служивое сословие не имело прав перехода к другому сюзерену. На Руси же правом перехода пользовались все: селяне, горожане, рыцарское сословие, их слуги. Разной была система штрафов и наказаний за нарушения различных запретов. На Руси смертной казни не было, но допускался самосуд («в куль да в Волхов»). В Орде крепостные стены городов были снесены, на Руси же (как в Южном Крыму) строились. Ну и, наконец, право судного поединка, на который на Руси (как и в раннем Средневековье северных славян, кельтов и скандинавов) имели право даже женщины. Мало того, наши северные русичи пошли наиболее радикально в применении судного поединка, когда даже человек простого сословия мог вызвать на судный бой феодала. Этот обычай и нравы (на Руси он назывался просто – поле) были шокирующими для Орды, и если бы зависимость Северной Руси была бы значительной, существенной, такие бои монголы отменили бы непременно и жёстко (см.[100]). Не менее важно, кстати, и то обстоятельство, что в Северной Руси не было откупщиков. Вернее, в Новгородской и Смоленской землях. А во Владимирской они пробыли менее 5 лет, после чего от них здесь очень быстро избавились. В 1262 году в центральных районах Великого княжества Владимирского с ними расстались (лишь в приграничных лесостепных и весьма малолюдных районах, как Курск, Рязань, Киев, они продержались до первой трети XIV века). И когда говорят, что нет разницы, кто дерёт с тебя дань – свой родной князь или заезжий откуда-то откупщик, то, как минимум, ошибаются. Ибо разница есть, и очень большая. Ведь откупщик дань-то уже откупил. И теперь, будучи временщиком, а потому заведомым грабителем, как в тех же Грузии, Турции (Руме) или Валахии, был абсолютно неподконтролен местным властям и забирал сколько мог («вдвое и втрое»). При таких условиях даже умеренная дань по сути превращалась в весьма неумеренный беспредел. А свой князь – он в первую очередь не временщик, он собирает все налоги, а потом уже часть из них отправляет хану. Это же ведь природные князья, а не проходимцы и политические клоуны, как тот же Константин Маврокордат в Валахии, 6 (шесть!) раз покупавший престол. Поэтому само изгнание этих жадных двоечников определило, что дань – именно по договорённости платится, а не по чьему-то произволу и насилию. И изгнание откупщиков и баскаков в XIII веке, напомним, произошло только в Северной Руси – Великороссии (Киракос Гандзакеци, см. ниже). До хана Узбека приход знатных монголов на Русь (например, царевич Пётр) представлял собой единичные, но весьма важные события для обмена культур и обогащения политического и ментального опыта Северной Руси. Так, дочь хана Менгу-Тимура вышла замуж за русского князя Феодора Смоленского и Ярославского. А дочь хана Сартака Феодора – за Глеба Белозерского. Также другие русские князья и бояре привозили знатных княжон из Орды. Увеличился поток в XIV веке. Двое сыновей Тохтамыша перешли на русскую службу. О положении Руси как особого партнёра говорит уникальное событие при воцарении Узбека. Когда он сделал ислам официальной религией, запретив всем немусульманам занимать высшие посты в государстве и жёстко, с казнями несогласных чингизидов, подавил оппозицию, несогласные православные [51] ордынцы смогли отъехать именно на Русь. При этом Великие князья Владимирские ясно признавали хана Орды своим сюзереном, а на Руси его звали Цесарем. Правда, вассалитет Владимирской земли был мягким (что видно из вышесказанного, а также выдачи ярлыков согласно русскому наследственному праву [52] и отсутствию у нас набора рекрутов, то есть «налога кровью» [53]). Интересен ещё один важнейший аспект отношений Руси и Орды – кадровый. Орда не предпринимала сама против Руси никаких крупных акций без обращения главнейших княжеских и церковных представителей. Кроме того, проигравших русских князей – Андрея и Ярослава Ярославичей, а позже Дмитрия Александровича – никто не преследовал (а о судах над ними, как при Узбеке из-за семейных разборок Орды, Москвы и Твери, которые мы и рассмотрим ниже, никто и не помышлял), и они оставались во властных структурах: Ярослав, как уже было сказано, спокойно стал Великим Князем, его брат Андрей сохранил Суздальско-Нижегородское княжество и стал основателем его династии, впоследствии образовавшей фамилию Шуйских. Дмитрий Александрович сохранил за собой важнейшее Переяславское княжество, которое, соединившись после смерти его сына (Карамзин) с Москвой, вывело её в сильнейшие русские княжества. А ещё важнее: князья ездили в Орду без временных обязательств и не оставляя аманатов (по крайней мере, нет убедительных сообщений об обратном). В отличие от грузин, румын и им подобных зависимых стран. И, значит, имели развязанные руки во внешней и внутренней политике. Договорах, налогах, войнах, рвах, окопах, башнях, крепостях. Это больше походило на сказанное выше про Южный Крым. Где итальянские города остались фактически независимыми. Даже Узбеку никогда не приходило в голову, например, взять и потребовать переноса столиц или запретить брак, скажем, с литовцами – да заменить невесту, да поиграться с русскими законами. Ну, так, для пущего креатива (как позволяли себе те же русские по отношению к Польше в XVIII веке, начиная с Петра I; не говоря уж о турках или англичанах). ЭТО И ЕСТЬ ВЫДАЧА ЯРЛЫКА СОГЛАСНО законному РУССКОМУ НАСЛЕДСТВЕННОМУ ПРАВУ [54].

Мы уже знаем, что ордынская знать приходила на службу к русским князьям. Но не до конца осознаём суть этого явления. Это длилось на протяжении практически всего существования Орды. И с самого начала люди на службу приходили (в том числе) родовитые, знатные, чингизиды из царских семей и даже золотого рода, т. е. высшей степной аристократии. Это и царевич Пётр – племянник хана Берке. И Чет-мурза, и сыновья Тохтамыша Джелал ад-Дин и Керимберды. В 1409 году Джелал водил московскую конницу Василия Дмитриевича на столицу Золотой Орды, а через год, в 1410 – участвовал в знаменитом Грюнвальдском сражении. И массовый, вполне легальный отъезд на Русь знати в 1310-х годах при введении Узбеком ислама как государственной религии. И только с русскими из христиан ханы заключали династические браки на высшем уровне. Даже византийцам принцесс из Золотого рода не давали. А вот можем ли мы представить отъезд английских лордов на службу в Уэльс или Шотландию? Или отъезд недовольных родственников турецких пашей в Египет? Причём не просто спрятаться на время от опалы или пограбить да реквизициями разжиться, а именно – НА СЛУЖБУ??? Да ещё в страну, где сельские тётки, как впрочем, и городские, вполне легально могли махать палицами прямо во время судопроизводства, оставаясь при этом вполне уважаемыми гражданками в глазах местного общества. А какого-нибудь, э-э, чиновника, попавшего под горячую руку, могли просто утопить в реке, и непременно среди бела дня. Это говорит о том, что в Орде русскую знать рассматривали вполне ПОЛНОЦЕННОЙ (хотя и несколько, скажем, эксцентричной) знатью серьёзной торговой страны. Пусть ещё и не объединённой.

И надо сказать про ещё один стереотип.

Стереотип о русских пленниках

«Легче расколоть атом, чем предрассудок».

Альберт Эйнштейн

Со школьной скамьи нас вместе со стереотипом о загадочном монгольском иге так же «сытно» кормили сопутствующим ему стереотипом о русских пленниках и об огромном якобы числе наших бедных соотечественников, попавших в их число. Даже когда историки не находили подтверждений этому факту. Классическим примером является поход на Москву крымского хана Девлет-Гирея в 1571 году, когда основные русские войска были в Ливонии. Карамзин пишет, что это было самое неудачное для нас вторжение тюркской конницы (ибо не было в Москве и около неё надёжных войск), и крымские татары увели в плен до 8000 пленников. Тяжёлая потеря? Нет, недостаточно тяжёлая, и даже очень недостаточно, решил наш, бесспорно, талантливый писатель Алексей Толстой. И в своём романе «Пётр Первый» непринуждённо, абсолютно не утруждая себя поисками источников, увеличил число до «полумиллиона(!!!) пленников». Хотя сами крымские мурзы доносили хану, что эта их «великая победа обошлась русским в 8000 тысяч убитыми и пленными.» Особо зловещей оказалась непринуждённость подачи страшной информации нашим мэтром литературы. Событие преподносится почти как обыденное, как будто у нас людей в плен регулярно брали сотнями тысяч. Ну, так, между делом. И тут совсем не хочется обвинять в халатности или незнании истории писателя. Как видно из эпиграфа к статье, предрассудки часто бывают живучее фактов. А у нас так сложилось, что в обществе сложился очень стойкий предрассудок – стереотип о массовом явлении угона русских людей в степи. А как же было на самом деле, особенно раньше, до Крымского ханства, во времена Золотой Орды? На эту тему есть очень хорошая научная статья (одна из лучших по этой сложной теме) М. Г. Крамаровского «Петрарка о бедах Скифии (Золотой Орды) в 1360-х гг.» («История и современность», № 2, сентябрь 2007 года). И что интересно: Франческо Петрарка, который нам известен как поэт эпохи Возрождения, с педантичностью статистика описывает прибывающих из Крыма невольников. И не замечает среди них русских. Тюрки есть, черкесы, аланы. А вот русских нет. Крамаровский добавляет, что, опираясь на Петрарку и обработав статистику, Шарль Верлинден позже делает вывод: русских пленников в Крыму до 1400 года не было. Вообще. Как же так? И почему именно до 1400 года? Да очень просто. В 1395 году Золотая Орда была разгромлена армией Тимура, Крым стал де-факто независимым. И политика по отношению к русским у его знати изменилась. Ну ладно, скажет дотошный читатель, не было пленных в Крыму, Италии – значит, они продавались на Восток. На ум приходит знаменитая русская Белая гвардия, преторианцы Великого хана. Вот это было. И гвардия русская прославилась как самая надёжная и боеспособная. Вот только в этой Белой гвардии русских преторианцев было 600 человек. Один полк. В то время как осетин и мордвы – 30 000. В 50 раз больше. Это говорит в первую очередь о добровольном, а не насильственном характере найма русских воинов. Они очень там ценились, они были дороги, они играли важную роль, будучи личной охраной Великого хана на войне и в мирное время. И, конечно, их боялись, как лучших гвардейцев Субэдэя до них. Но их – было мало. О русском полке китайская хроника «Юань ши» упоминает впервые под 1330 годом [55]. Тут становится понятно, что в Китай русичи попадали из столичных городов Золотой Орды, с которой тогда существовала надёжная караванная связь Северного шёлкового пути Лондон – Русь – Орда – Пекин. А русские сидели на Волжском пути, являвшемся его важнейшей частью, и часто бывали в ордынских столицах. И там люди, оказавшиеся в финансовых затруднениях, холостые, но имевшие боевые навыки, вербовались в гвардейский русский полк Белой гвардии Великого хана. Есть единственные данные о том, что в 1330–1332 гг. в Китай прибыло 3000 русских; а осетин – в 10 раз больше, причём пополнения осетин (аланов) происходили постоянно, включая переселения с семьями, т. к. в Алании-Осетии были ордынские чиновники. А на Руси – нет. И только во время разгрома Твери и её земель в 1328 году ордынцы получили возможность провести в этой области «разовый рекрутинг». А может быть, ещё какие-то были причины. Неведомые нам. Но самое главное – то, что сведений, аналогичных 1330–1332 году, не было. То есть за всю историю появление 3000 русских бойцов, на которых действительно был большой спрос, в распоряжении армии Великого хана фиксировалось только один раз. Что только подтверждает общую ситуацию – вследствие стабильных и взаимовыгодных отношений в Золотой Орде русских пленников было очень мало, пока после тяжёлой войны с Тимуром не раскололась сама Золотая Орда. И Крым под воздействием Османской Турции стал враждебен России.

Реальности – о серебре

Итак, каково было поступление серебра на Русь (в Новгород, Смоленск, Псков, Полоцк)? Правильно, после распада Новгород-Киевской Руси в начале XII века – не очень. А после 1204 года – ещё меньше. Упадок Днепровского пути, санкции в отношении поставок на Русь слитков золота и серебра. Но вот этот торговый треугольник, торговая артель Ганза – Новгород – Москва – Орда изменила эти правила. Выросли поставки товаров с Востока по кратчайшему пути через Волгу и Балтику, минуя хитрых, опытных, весьма прижимистых итальянцев, провансальцев, рыцарей Кипра. Случилось то, о чем жители Балтики и Северного моря, то есть городов Любека, Кёнигсберга, Лондона, Антверпена, Брюгге, бывших окраиной великих средиземноморских городов и стран, раньше и мечтать не могли. И под эту значительно выросшую торговлю немецкая Ганза стала давать нам серебро в больших размерах. Слитками. Да, мы их ещё и в Орду продавали, удивляя Марко Поло и Ибн-Баттуту огромностью своих «серебряных гор». Торговый путь Волга-Балтика, который изначально представлял собой этакое ответвление Великого шёлкового пути, идущего из Азии к берегам Чёрного и Средиземного морей, оказался весьма динамичным и в денежном виде, и, что не менее важно, в своём ассортименте. Мы уже говорили – самое главное, что привнесли монголы в глобальную тоговлю, – это лучшие технологии великого транспортировщика. Когда каждый посланник, например, тот же Плано Карпини, от Киева до Каракорума добирался гораздо быстрее, чем от Авиньона во Франции до того же Киева. Так вот, русские сумели предложить здесь свою технологию: это способы оптимального по скорости передвижения по русским рекам и их водоразделам в русских дремучих северных лесах. Что сделало Волго-Балтийский торговый путь однозначно выгодным как для развитых районов Северо-Западной Европы, так и для весьма мудрых проницательных правителей Золотой Орды. Быстро оценивших: через этот путь они получат серебра больше, чем улус Хулагу через Трапезунд и Киликийское царство. К тому же – слитками. Экспорт-реэкспорт ордынских монет – дирхемов (как и присоединившихся к ним чешских грошей) питал торговлю. А поставки слитков давали сразу две возможности: подпитку монетных дворов Орды новым сырьём и, что не менее важно, обеспечение здесь (как и на Руси и в Северной Европе) крупных оптовых сделок высокопробным серебром. Это помогало и Золотой Орде сдерживать порчу монет и инфляцию. А Руси – расти экономически. Поставки серебра в Новгород и через него – на Русь и в Орду были так велики, что иногда оставляли без денежного металла даже главные города Ганзы. Иногда вывоз серебра ограничивали. А в 1368 и 1369 году был запрет на поставки именно в Новгород. И что? Судя по ганзейским таможенным книгам, сохранившимся за 1368–1369 годы, вывоз серебра в слитках и денег из ганзейских городов производился через Ригу и Ревель в Новгород [56]. Существование импорта на Русь серебра в виде слитков и денег подтверждается и данными 1369 года. Резкое сокращение импорта серебра в Восточную Балтику в 1369 году, [57] когда продолжал действовать запрет торговли с Русью, служит доказательством того, что серебро предназначалось в основном именно для русских городов. Даже такие торговые центры, как Данциг и Эльбинг, связанные с Русью лишь через посредство ливонских городов, в 1369 году в силу запрета торговли с Русью прекратили ввоз серебра [58]. То же произошло и с Готландом [59]. Однако сами ливонские города, которые… нарушали все запреты торговли с Русью, продолжали [и в эти годы] ввозить в Новгород серебро. [60] Судя по ганзейским таможенным книгам, сохранившимся за 1368–1369 гг., вывоз серебра в слитках и денег из ганзейских городов производился через Ригу и Ревель в Новгород. В остальные североевропейские города ввоз серебра в эти годы полностью отсутствовал [61]. То есть на практике – запрет привёл к отмене поставок во все страны и города, кроме Руси. Помимо этого постоянно происходил отлив серебра из Новгорода по Руси в результате торговли [62]. О географическом ее размахе свидетельствуют находки серебряных слитков новгородского типа на территории всей тогдашней Руси. Можно с уверенностью утверждать, что объем этой торговли был настолько велик, что удовлетворял в полной мере растущую потребность большей части Северной Руси в серебре. [63] Причём не только на потребление (торговые операции), но и нужное накопление в Москве, Суздале, Твери, Нижнем Новгороде. Как и всякий другой товар Ганзы, серебро со второй половины XIV века подлежало таможенному обложению. Причем в городе Ревеле пошлина с серебра и была главным источником доходов. Многообразные источники неопровержимо доказывают, что в XIV веке импортное серебро и в Новгороде большей частью продавалось на вес и, вероятно, имело вид слитков. Такой же порядок торговли сохранялся и в XV в. Тевтонский орден, по наблюдениям М. П. Лесникова, ввозил серебро в Новгород не в виде монеты или слитков, приближавшихся к монетам, а в виде слитков произвольного веса [64]. Даже в конце XV в. серебро ввозилось отдельными кусками и продавалось на вес. В основу весовых единиц ганзейско-новгородской торговли был положен новгородский вес [65]. Н. П. Бауэр обратил внимание на этот факт при изучении рижской долговой книги [66]. Как и серебро, золото попадало через Новгород в различные районы Руси. [67] прежде всего в Москву. [774] Золото в монетах и проволоке служило сырьем для ювелирных изделий, но главным образом шло на золочение церковных куполов. Эти поставки уменьшились только после 1420 года в связи с восстанием гуситов в Чехии. Но. Даже в 20-30-х годах XV века, когда добыча серебра в Европе упала особенно низко [68], ганзейцы продолжали привозить в Новгород серебро, хотя и низкого качества [69]. Немцы замечали: легкость, с которой русские, независимо от местонахождения принимали в уплату различные золотые и серебряные деньги, свидетельствует как о широком и постоянном ввозе этих денег, так и о хорошем знакомстве населения Руси с ними [70]. Читая Лесникова, Хорошкевич, Хана, Дж. Андерсон, иногда кажется, что в XIII–XV веках всё серебро Центральной Европы только в Новгород и поставлялось. Это действительно впечатляет, так что некоторые даже верят, что нам вся Европа платила дань. Но всё дело в том, что механизм действия глобального Северного участка Шёлкового пути (Волга – Балтика) обогащал страну надёжнее любой мифической дани. Контора Ганзейского союза в Великом Новгороде в эпоху Средневековья на протяжении нескольких столетий была главным посредником в торговле между русскими землями и Западной Европой. Поездки в Новгород считались самыми выгодными, приносили больше всего прибыли ганзейским купцам [71]. Натуральный русский воск, так сказать, источник света Средних веков, был более надежным товаром, чем пушнина, и стабильно давал, как и лён, около 10–15 процентов прибыли. На мехах, восточных пряностях можно было заработать намного больше, но спрос на них был менее стабильным. И часто за них приходилось давать серебро, янтарь, медь, ловчих соколов Скандинавии. Торговля осуществлялась бартерно – или товары оплачивалась серебром [72]. При всем интересе к Новгороду с его «Матерью иных контор» следует сравнить её и с особенностью других контор. Если новгородский филиал считался самым прибыльным, то контора Ганзы в Лондоне имела больше всего торговых привилегий от местных властей [73]. В Брюгге возникало больше всего конфликтов по поводу тамошних привилегий [74]. Ибо Брюгге был беднее, чем Новгород, но богаче Лондона (потому и не спорившего о привилегиях). В далеком норвежском Бергене, где зимы были особенно длинными и скучными, купцы придумывали больше всего разных развлечений. Среди ганзейской элиты в Любеке бергенская компания пользовалась наименьшим уважением, относились к ней свысока [75]. Новгородская контора была самая «закрытая» и «морально устойчивая». Бергенская же, наоборот, самая «гулящая» и «неустойчивая». Всё это объяснялось просто: в Великий Новгород ехали самые опытные, богатые и ответственные купцы. Ибо здесь была важнейшая точка оборота товаров Востока и Запада. Купцы попроще, троечники, ехали в Брюгге и Лондон. Ну а двоечников посылали на простую и олуху понятную, но тоже нужную работу – в деревню, в глушь, в Сарат… нет, конечно же, в Берген. Серебро же в огромном количестве везлось оптовиками-пятёрочниками в Великий Новгород. Можно в итоге практически наверняка предположить, что торговля с Новгородом [а через него и со всей остальной Северной Русью – Великороссией, и прежде всего с Москвой, Ярославлем, Нижним Новгородом] была одной из причин более длительного сохранения торговли слитками в Северной Германии. И если на [тогда более бедном, особенно в промышленно-мануфактурном плане] юге страны серебряные слитки, быстрее замененные монетными гульденами, исчезли из обращения уже в течение XIV века, то на [промышленном и горно-мануфактурном] севере Германии этот же процесс затянулся на весь XV век. Исследователь Л. Зуле указывает на более частые находки слитков в Северной Германии (около Лессига, Пюритца, Хиршфельда), чем в Южной [76]. Но вся суровая диалектика состоит в том, что если бы не было Орды, то и эти «серебряные горы» быстро бы у нас исчезли. Эмигрировали. В Брюгге, Лондон. В польский Данциг, на худой конец. Ведь эти «серебряные» горы поставлялись нам в обход санкций Ватикана именно под глобальную торговлю с Ордой и – нашими мехами и воском. А без Орды – давали серебра бы только под наши меха. Это в лучшем случае (в XVI веке, условиях реформации). А в XIII–XIV веках – продолжали бы санкции. И мы бы были без серебра, золота. У боевых орденов католиков стало бы больше козырей в политике конфронтации с нами. Ведь тогда бы тот же Тевтонский орден искал бы вместо Руси совсем иные пути на мировой рынок для своего янтаря. Пока торговля с Азией была велика, долгая война на новгородской границе была невыгодна. Следом за Ганзой сторонники «мягкой и конструктивной линии» появились и среди членов Тевтонского ордена (В. Урбан) [77]. Дело в том, что они, укрепившись в Пруссии, оказались при этом главнейшими в мире владельцами янтаря. Поняв, что вытеснить русских с побережья Финского залива быстро не получится, они со всё большим интересом стали смотреть на Русь как на важного торгового партнёра. Среди доблестных рыцарей-тевтонов стали появляться своеобразные «оборотни в погонах» Средневековья, которым было очень выгодно включиться в торговлю с Востоком. Особенно имея на руках такой востребованный товар, как прусский янтарь [78]. Но для этого им нужен был покупатель, и большой. Ибо Русь много янтаря просто бы не взяла. В аналогичной ситуации были и гордые шведы со своими цветными металлами. То есть им особо интересен был сдвоенный партнёр на Востоке – Русь с мехами и Золотая Орда с восточными рынками и восточными же товарами роскоши, причем без лишних таможен и скуповатых итальянцев в роли посредников. ВОТ ПОД ЭТО И ПОСТАВЛЯЛИ СЛИТКИ СЕРЕБРА в Новгород, Смоленск, Ладогу. Поэтому Золотая Орда однозначно (Н. Хан, Дж. Андерсон, А. Пономарёв) увеличивала и приток серебра на Русь, и возможность Новгорода и Москвы к накоплению серебра. Треугольник-артель Орда – Русь – Ганза словно часы работал на благо его соорганизаторов. В силу именно глобальности этой торговли. Также ханы Орды поняли, что с Северной Русью у них главное – это не размер даней и выбивание её в глухих лесах, а торговля на Северном Волжском пути. Россия поставляла товары, меха и слитки, жизненно важные Орде, и ханы, видя, что у Руси это получается, никак не лезли в это дело. Русь Великая имела свой Закон, ибо справлялась с задачей по организации работы с Северо-Западной Европой. А для наглядности описанного выше (угнетён/ не угнетён) предлагается таблица даней, из которой достаточно наглядно видно, кто и на сколько залетел. Ибо – заметим попутно – уровень денежных доходов на человека в рассматриваемых странах (кроме бедного в X веке Уэльса) был примерно одинаков, а русские цены – ниже [79] [80].

Таблица даней

Выводы делайте сами. Что интересно, монгольские правители грузинским царям и турецким эмирам тоже давали подарки. О чём есть информация, особенно грузинских историков. Эти дары были меньше, чем русским (ниже статус «дойных» стран), и относительно их даней были малы. Настолько, что даже не включены в соотношение с данью. Но всё равно это было более уважительно по отношению к вассалам, чем позже у Османской империи. Например, у грузинского царя рождался сын, и монгольский хан не считал лишним отправить в честь этого ему подарок. В Стамбуле этим не заморачивались. Там подарки только принимали. Кстати, годовой доход у турок и грузин был аналогичен нашему, 1,8–2 млн. рублей (нашими низовыми), поэтому монголы хоть и нарушили заветы основателя (10 %), но укладывались в 25 % (правда, картину портили баскаки своими переборами). Турки-османы брали куда больше. И, наконец, приведём точку зрения американского историка Чарльза Гальперина [81]: «Русь была тихой заводью… Для Золотой Орды НЕ было смысла управлять Русью, поэтому русским князьям. было разрешено сохранить свои позиции. Волжские булгары и хорезмская политическая элита были менее удачливы». Это – прежде всего о том, что в Северной Руси имел место «смягчённый» вариант вассалитета. Гальперин убедительно показал, что русские авторы XIII и последующих веков определённо «не признали» (did not concede) сам факт ордынского гнёта [82]. Прежде всего это подтверждается тем, что, в отличие от других монгольских вассалов – Грузии, Сельджукского султаната, Малой Армении, Афганистана (Курты) (Рашид ад Дин), оказавшихся в начале XIV века разорёнными, или Молдовы и Валахии, разорёнными позже Турцией, Северная Русь богатела и развивалась подобно Трапезунду и Южному Крыму. Это значит, что русские дани были необременительными, наличие волжской торговли включало наших предков в экономическую жизнь того времени (Ганза, Орда, Сурож (т. е. Солдайя, ныне – Судак), Иран). Известный русский востоковед Василий Бартольд (18961930) также подчеркивал позитивные аспекты монгольского завоевания, настаивая, вопреки преобладавшему убеждению, что монголы способствовали вестернизации России: «Несмотря на опустошения, произведенные монгольскими войсками, было положено начало не только политическому возрождению России, но и дальнейшим успехам русской культуры. Вопреки часто высказывавшемуся мнению, даже влиянию европейской культуры Россия в московский период подвергалась в гораздо большей степени, чем в киевский»[83]. Это весьма прозрачный намёк на рост русской торговли и увеличение контактов в области архитектуры (Как увидим ниже, это относилось не только к землям Новгорода Великого и Смоленска, но и Москвы, что ускорило развитие). Ведь это очень важные мнения. Мнения – осмысления великих русских учёных. И очень жаль, что мы до сих пор не можем толком осмыслить их выводы. Впрочем, мнение Баллода и Бартольда, как и востоковедческого сообщества в целом, в основном игнорировалось советским историческим истеблишментом. Начиная с 1930-х годов советская историческая литература окончательно укрепилась в том, что монголы не привнесли в развитие России ничего позитивного [84]. Однако их мнение не осталось незамеченным для нового поколения американских историков. В Соединенных Штатах им [вопросом о влиянии монголов на историю России] всерьез увлеклись двое ученых. Публикация в 1985 году Чарльзом Гальпериным работы «Россия и Золотая Орда» открыла дискуссию [85]. Тринадцать лет спустя Дональд Островский поддержал тему в своем исследовании «Московия и монголы». В целом они занимали по исследуемому вопросу единую позицию: Островский отмечал, что по основным пунктам монгольского влияния на Московию он вполне единодушен с Гальпериным [86]. Однако даже имевшихся непринципиальных и небольших разногласий вполне хватило для того, чтобы спровоцировать оживленное обсуждение [87]. Оба ученых считали, что монгольское влияние имело место, причем оно было весьма ощутимым. Гальперин относил к монгольским заимствованиям московские военные и дипломатические практики, а также «некоторые» административные и фискальные процедуры. Но он не соглашался с тем, что Россия училась политике и управлению только благодаря монголам: «Они не породили московское самодержавие, но лишь ускорили его приход». По его мнению, монгольское нашествие не могло предопределить становление русского самодержавия, имевшего местные корни и «черпавшего идейные и символические обыкновения скорее из Византии, чем из Сарая» [88].

Островский при этом заявил, что Московия была не деспотией, а чем-то вроде конституционной монархии [89]: «Хотя в Московском царстве не было писаной конституции, его внутреннее функционирование во многом напоминало конституционную монархию, то есть такой строй, при котором решения принимаются посредством консенсуса между различными институтами политической системы… Московия того времени была правовым государством» [90]. Впрочем, нельзя не отметить и сходства позиций американцев, в частности, того же Чарльза Гальперина. «Парадоксальным образом заимствованные Москвою институты были характернее для мировой монгольской империи XIII в., чем для Золотой Орды». Гальперин не считает возможным говорить о заимствовании этих институтов еще в XIII веке, просто отрицая (?) существование развитого управленческого аппарата в России этого времени, и полагает, что в конце XV – начале XVI вв. русские брали те монгольские институты, которые не были связаны с эпохой, когда ислам стал государственной религией Орды. Русское государство не уподобилось Золотой Орде, поскольку было «христианским и сельскохозяйственным». «Прагматизм побуждал русских использовать где необходимо монгольские образцы, но в определенных пределах.» Здесь он действительно схож с Островским. Он указывает, что нет свидетельств, будто татары уничтожили вечевую систему Северной Руси и что они вообще рассматривали ее как угрозу себе. «Как и когда вече перестало функционировать, неизвестно, но не в результате последовательной татарской политики». Он не согласен, что Орда сломила хребет боярству – вне зависимости от того, была или нет аристократия одним из препятствий к развитию русского самодержавия. Нельзя обвинять татар и в том, что они «оказывали разрушающее влияние на русскую политическую мораль». Автор указывает, что политическому коварству князья научились задолго до появления монголов, а с другой стороны – что монголы не были развращеннее своих западных современников». Всё же противоречия есть, а особенно (и это не шутка) в комментариях. Вот один из ходовых российских комментариев: Гальперин полагает, что русские книжники XIII–XV вв. выработали уникальную «идеологию молчания», представляя русско-ордынские отношения этой эпохи в духе X–XII вв., когда Русь была просто соседом народов степи. Поэтому источники наши почти не говорят о влиянии Орды на русскую государственность, осложняя задачу историкам. Но так ли говорит автор? А вот встречное заявление, тоже российское, приведённое выше: «Русь была тихой заводью. Для Золотой Орды – НЕ было смысла управлять Русью, поэтому русским князьям.» [91]. Поэтому об «идеологии молчания» пусть скажет автор. Так вот: Ни один средневековый русский источник по монгольскому периоду не комментирует русское знакомство со степью и не объясняет, почему русские потворствовали такому глубокому знанию неверных [92]. Русское православное каноническое право не одобряло общения с неверными, но русские священники могли сопровождать кочевую Орду, чтобы обеспечить религиозные нужды русских. Ордынское происхождение монгольских институтов, заимствованных русскими, выдает только их монгольское название [93]. Ни один средневековый русский купец не сказал доброго слова о степных купцах, а летописи сохранили лишь робкие упоминания о смешанных браках [94]. Летопись могла резко критиковать враждебного русского князя за использование татарских военных услуг или дипломатической помощи; но если и когда на ордынских военных или политических союзников опирался князь, покровительствующий летописцу, то эта его политика была вне критики. Это исключение, которое подтверждает правило: русские в целом не позволяли своим прагматическим отношениям с татарами смягчать религиозно враждебное изображение неверных в русских средневековых источниках. Молчание покрывало сотрудничество [95]. Средневековые пограничные общества предпочитали справляться с противоречием между идеальным и реальным, между предвзятостью и прагматизмом при помощи идеологически оправданного молчания. Это явление было столь распространенным – от Испании до Византии, Палестины и России. Несмотря на то, что в разных идеологиях молчание может выполнять разные функции, «но в данном случае я настаиваю, что его влияние было благотворным» [96]. Молчание позволяло… практиковать разновидность религиозного плюрализма, которому многие современные общества, кажется, не хотят или не могут подражать [97]. Очень разумно. С другой стороны, тот же автор одновременно печатает работу «Вымышленное родство» [98]. Одно название которой говорит за себя. Однако, в целом тут важнее общий вывод: «Тихая гавань… Разрешено сохранить свои позиции. Московия была не деспотией… Рост торговли и архитектурных связей. Религиозный плюрализм, которому современные общества не хотят или не могут подражать. Молчание покрывало сотрудничество.»

Вопросы отношений с Золотой Ордой

Во всех случаях в таблице даней мы видим разоряющий характер даней, удушающий страну (При этом заметим, что монголы брали дань всё же мягче в целом, чем те же турки-османы, когда сами усилились). Ну как, похоже на Русь? Не очень-то. Вернее, совсем не похоже. Ни аманатов, ни ограничений на внешнюю политику и торговлю. И – очень маленькая дань: и сама по себе, и по сравнению с обычными зависимыми странами. Просто символ, менее 1 % в год. И выдача ярлыков (кроме правления Узбека) соответствовала русскому наследственному праву. Орда в это не лезла по своей инициативе [99]. Повторим, Русь не подчинялась ордынскому законодательству и жила по закону Ярослава [100]. Напомним, повинности 1257 г. вводила не Орда, а империя, после распада которой практически сразу наступила «ослаба» [101]. Может возникнуть вопрос: а разве русские князья не ездили в Золотую Орду, не выкупали там ярлыки? Не платили разовые запросы денег со стороны ханов? Да. Только масштабы были совсем другими. Что касается ярлыков, то они выкупались только при Узбеке. Можно даже перечислить случаи. И вот тут впереди князья московские, которые, в отличие от тверских, были склонны подмазать, а не драться.

1. 1317 г. После разгрома Михаила Тверского новгородцами ярлык выкупает Юрий Московский.

2. 1322 г. После выходки с тверской данью (Юрий отправил её в Новгород под проценты) – выкупает уже Дмитрий Тверской.

3. 1328 г. Очередное поражение Твери, ярлык вскладчину выкупают Иван Калита и Александр Суздальский.

4. 1331 г. Калита доплачивает за ярлык и становится вел. князем.

5. 1340 г. Симеон Гордый становится великим князем. И после Симеон Гордый не делал в Орде больших подарков хану, между тем пользовался уважением и почтением. Каков размер платы? Мы не знаем. Всё дело в том, что летописцы русские были очень лаконичны, и называли самые большие из внезапных, или чрезвычайных, платежей. Так, они указывают на платежи новгородцев: Михаилу Тверскому (до его разгрома) – 1500 гривен, или 3000 рублей «низовых», и татарам откуп во время разгрома Твери в 1328 г. – 1000 руб. новгородских, или 2000 «низовым весом». Также сообщается, что в 1342 г. митрополит Феогност был вынужден сделать в Орде дар единовременный – 600 рублей; подчёркивается, что это были немалые дары. В случае с митрополитом Феогностом осталось неясно: новгородских (их вообще в ходу было больше) рублей он дал или «низовых», которых было гораздо меньше, но которыми платили дань. Ещё сообщается, что из около 7000 русской дани лично хану приходилось ровно 1000 руб. Поэтому можно считать, что за все 4 ярлыка было заплачено около 4000 руб. низовым весом. А если бы платежи были значительно больше, об этом, несомненно, поведал бы профессор Каштанов [102]. Кстати, у него и у академика В. Янина мы находим, как платил дань (через суздальских, а потом – московских князей) Новгород: она называлась «Чёрный бор» и платилась по 8000 новгородских рублей 1 раз в среднем в 8 лет. И ещё 1000 рублей – каждый год – шло с Торжка [103]. Она называлась торжокским «Чёрным бором». Правда, сам же Каштанов указывает, что местные сборщики собирали московскому князю все 7000 руб. без новгородского «Чёрного бора» (который потом клали в казну князя), но – это уже их дела, закрома или хитрости. Крестьяне и горожане на себе этого не чувствовали. Они платили примерно по 10 % в год, а сколько потом из этих денег шло в Сарай хану и в Константинополь патриарху – их не касалось. Что же касается подарков, то они у нас с Ордой с самого начала были взаимны, как и питие медовухи (об этом – дальше, при описании Золотой Орды путешественником ибн-Баттутой). Так, шапка Мономаха подарена на самом деле Узбеком Калите. Её ПОЧТИ точная копия, сделанная уже при Путине, обошлась в $60 000. А оригинал? (Нынешние $60 000 = 150 новг. руб. = 300 низовых.) По крайней мере, не меньше. Ведь тогда был ниже уровень ювелирных технологий, а значит, сделать такую шапку тогда было труднее. К тому же, в оригинале было больше золота и тонкой работы в виде трудоёмких лепестков, которые потом убрали. А самое главное – драгоценные камни, составлявшие основную стоимость шапки-оригинала. Они тянули на несколько тысяч гривен серебра [104]. Остаётся ещё 2 вопроса. Первый: чрезвычайные требования даней. Каковы они были размером? Наши летописи об этом почти молчат (кроме сбора в 1384 году). Но они упоминают контрибуции тем же татарам размером в 2 000 гривен в 1293 и 1328 гг. Это мелочь. А сбор 1384 года был сразу за 7 лет: с 1374 по 1380 г. Ещё мы знаем, что страны, с которыми мы делали сравнение (см. табл. даней), подвергались значительным сборам. Да и не могли наши сборы быть больше суммы годового выхода, т. к. в этом случае они были бы упомянуты в летописях подобно сбору 1374 г и контрибуциям Михаилу Тверскому (12 000 «низовым весом») и Витовту (5000 Новгород + 5000 Порхов). Самое главное в анализе этой ситуации – данные Каштанова: если в году Н мы давали в Орду больше, то в году Н+1 отвозили на эту сумму меньше либо не платили. По сообщениям Марко Поло и армянского историка данного века Киракоса Гандзакеци, дань Северной Руси уже была мала и платилась «по обстоятельствам». Очень важные сообщения, т. к. М. Поло прямо сообщает о малой дани русских и не говорит ни слова об ордынских гарнизонах и баскаках. А Каракас Гандзакеци жил до 1271 г., был в плену у монголов и описывает события на Руси именно в 1260-х годах: изгнание и отсутствие баскаков и татарских войск и гарнизонов на Руси. К тому же, известен давний интерес армянских историков к Руси. Поэтому к свидетельствам К. Гандзакеци следует отнестись со всей серьёзностью. И дань стала малой, как в XIV веке именно в 1262/66 гг. Итак, Русь Великая (будущая Россия, или Великороссия). Она состояла тогда из трёх основных княжеств: Новгородского, Владимиро-Суздальского, Смоленского, а также приграничных Рязани и мелких окско-курских княжеств. Начнём с Новгорода Великого, т. к. именно он, а не Владимир, был тогда главным культурным, финансовым и технологическим центром Руси. Академик В. Л. Янин доказал, что Новгород не был вассалом Владимира-на-Клязьме и его князей. Почему? Во-первых, потому что призываемый князь был очень ограничен в правах. Согласно дошедшим до нас договорам Новгорода с приглашаемыми князьями (самый древний сохранился от 60-х годов XIII века с младшим братом Александра Невского Ярославом и со ссылками на более древние договоры), князь не имел права владеть вотчинами в Новгороде, собирать государственные доходы лично или при помощи своих людей; это могли делать только сами новгородцы, выплачивая князю «дар», т. е. некое жалованье; не имел права «кончать суд без посадника». Вся деятельность приглашённого князя поставлена под контроль местного боярства, т. е. князь – лицо подконтрольное и нанятое. «Указанный договор с братом Невского Ярославом был заключён в 1264 г., и его условия повторяются во всех договорах с князьями» вплоть до 1456 г. (В. Янин). Они рассматривали князя как постороннего Новгороду иноземца и потому обязывали его и его дружину не приобретать в новгородских владениях земли и челяди и не торговать самому, без посредства новгородских купцов, с немцами на Немецком дворе. Таким образом, князь не мог никакими путями войти в состав новгородского общества и всегда оставался для Новгорода посторонним. В ту минуту, когда вече «показывало ему путь из Новгорода», то есть отказывало ему от власти, князь терял всякую связь с Новгородом и сейчас же мог оставить новгородские пределы. Как постороннее Новгороду лицо князь и жил не в самом Новгороде, а верстах в трех от Новгорода, ближе к Ильменю, в так называемом Городище. Править Новгородом князь обязывался, не изменяя новгородских законов и порядков, притом с постоянным участием посадника, избранного вечем. Посадник сопровождал князя на войну, присутствовал при княжеском суде, вместе с князем назначал должностных лиц на низшие должности, словом, контролировал каждое действие князя. Управлять Новгородом князь должен был исключительно посредством новгородцев, никуда не назначая своих дружинников. За свою службу Новгороду князь получал «дары» и «дань» в точно определенном размере и сверх того пользовался разными угодьями и правом охоты в особо отведенных местах. В свою очередь князь давал новгородцам различные льготы в своем княжестве, откуда он был приглашен в Новгород. Во-вторых, в Новгороде был ещё и могущественный Архиепископ (т. е. 2-й после русского митрополита иерарх), которого с 1157 г. также избирало вече, а митрополит только посвящал избранного. Он обладал не только канонической, но и государственной властью вёл переговоры со всеми русскими князьями и послами иностранных государств. Тяжёлая новгородская конница составляла «владыкин полк». Богатейшая казна новгородского владыки использовалась во время войн, для заключения мирных договоров, контрибуций, строительства оборонительных стен. По сведениям английского посла Д. Флетчера, даже после потери Новгородом независимости, в XVI веке, доход новгородского владыки ежегодно составлял 10–12 тысяч руб., главы же Московской церкви – около 3 000. Новгородский (исторического Великого Новгорода) архиепископ занимал совершенно особое положение в русской церковной иерархии. Например, до середины XVI века только он имел право носить белый клобук – головной убор, который до сих пор носят русские патриархи. Он был соправителем посадника и держал казну республики. В-третьих, веками русские и даже литовские князья, потерпевшие неудачу в усобицах или от татар, находили здесь приют. И город никогда не выдавал изгнанников. Никому. Не каждая держава даже в XXI веке способна на такое. Опять же – могут возразить: всё-таки Новгородом правили почти исключительно владимиро-суздальские князья. А потом – московские либо тверские. Одним словом, князем Новгорода был Великий князь Владимирский, вассал Орды. Но на это – опять же – можно напомнить: не правил, а участвовал в правлении, т. к. работал под контролем. И вообще – новгородцы не могли быть судимы в земле суздальской. А в новгородской – голос князя, опять же, не был решаемым. Хороши вассалы! Сюзерен их и судить не может (Отметим, что сей исключительной выгодой пользовались только жители столичного Новгорода. А уже псковитяне, вологодцы, копорчане там разные уже шли на общих основаниях, без всяких неприкосновенностей депутатских). И всё же это говорит об исключительной роли Севера и его столицы на Руси в целом и в глазах князя в частности. Даже во время военных действий его роль хоть и возрастала, но не становилась решающей. Реально такая роль выпадала только одному человеку – Александру Невскому. В силу его личных качеств хорошего военачальника. Братья же его и потомки никогда и на войне решающей роли не играли. Перечислим всех после Александра: Василий (сын), Ярослав (мл. брат), Василий (мл. брат), Дмитрий (сын), Андрей (сын), Даниил Московский (мл. сын), Михаил Тверской (племянник), Юрий Московский (внук), Иван Калита (внук). Ну и кто из них или их наместников, реально руководил новгородским войском? Разве что Юрий Московский. Легче перечислить тех, кому они накостыляли, начиная с дяди Вани Калиты в его знаменитом Двинском походе 1337 г. Дядя Миша Тверской сумел собрать объединённое войско Орды и Центральной России (в 1316 г.) с отборными туменами хана Узбека и с лучшими темниками. Ну и что? Стал дядя Миша князем Новгородским? Да как бы не так. Вылетел как пробка из шампанского! Новгород был не только самым большим на Руси, но и самым зубастым. Так было и при Андрее Боголюбском, и при Ярославе, и при Калите. И первый раз Новгород уступил московским войскам только в 1456 году, уже при Василии Тёмном. Просто летописи у нас, в основном, промосковские, и упоминают это вскользь. Если же говорить о более ранних уступках Новгорода князьям, то это были только те случаи, когда позиция князя находила поддержку у значительной части самих новгородцев. Это же Средневековье, и они, как и суздальские князья, тоже далеко не всегда были едины. Но тот князь, который становился врагом Новгорода, автоматически превращался в «хромую утку». Так было и с Дмитрием Александровичем, и с Михаилом Тверским. Но почему всё-таки Новгородскими князьями были Владимиро-Суздальские, а не, скажем, Смоленские? Здесь ответ лежит на самой поверхности. Князья Суздальские были более заинтересованы в защите новгородских интересов на Финском заливе. От этого напрямую их казна зависела. Вот в чём причина. Поэтому Новгород был, конечно же не вассалом Суздальских князей. ОНИ БЫЛИ СОЮЗНИКАМИ (в 1-ю очередь в деле обороны Финского залива). А у Смоленска главным торговым путём был Двинский, идущий от Риги до Полоцка по Западной Двине и дальше через Смоленск на Москву и на Восток. Итак, Новгородская республика была богатейшим по меркам Восточной и Центральной Европы государством. Она превосходила Суздальскую землю по населению и в 3 раза по доходам (500 тыс. населения и 500 000 серебряных гривен годовой доход; и это – в XIII веке, при Александре Невском; в XIV: 550 000 годовой доход) [105]. Новгород был почти монопольным (ещё был поток через Смоленск) поставщиком на Русь серебра и золота, а также главным поставщиком на Восток и Запад мехов и воска (а воск – это свет, причём свет дорогостоящий – в костёлах, замках и городских домах). Здесь жило самое грамотное, зажиточное, квалифицированное и продвинутое население на Руси: от Ржева и Великих Лук на юге до Холмогор на поморском Севере. Также несерьёзно заявлять о том, что эта Республика была хотя бы де-юре вассалом Монгольской империи и Золотой Орды на основании того, что в 1259 г. город дал переписать себя баскаками и согласился платить 1000 (одну тысячу) гривен, а именно: через князей и не имея дел с баскаками. И дальше Новгород общался с Ордой через послов, т. е. как независимое государство. Свою малую дань («Чёрный бор») Новгород платил не каждый год, но регулярно, по 8000 новгородских рублей, в среднем 1 раз в 8 лет [106]. Смоленск с 1274 по 1334 годы формально признавал хана сюзереном и дань платил через Москву. Заметим, Смоленские князья, подобно Галицко-Волынским, никогда не ездили в Орду и, подобно Владимирским, носили титул Великих князей ещё в XII–XIII веках. [107]. Поэтому очевиден вывод: Новгород не был вассалом ни Монгольской империи (как и Смоленск), ни Орды ни де-факто, ни де-юре. Смоленск был номинальным (т. е. чисто условным) вассалом Орды в 1274 – 1334 гг. Их дань была чисто символической. А вот теперь пришло время разобраться с Суздалем. Во-первых, сразу отметим, что Суздаль, так же, как и Новгород со Смоленском, жил по закону Ярослава. В 1257 году был переписан баскаками и обложен данями. Но после восстания 1262 года сбор денег для Орды переходит в руки Великих князей Владимирских. Далее. Малая дань; также малое вмешательство во внутренние дела; ярлыки выдаются в соответствии с русским наследственным правом и завещаниями (или решениями русских княжеско-церковных съездов) [см. 54]; тамга ненавязчиво пропадает вместе с баскаками; льготы, благодаря которым русский суздальский торговый флот преобладал над булгарским на Ордынской территории – на Волге, Дону, даже на Каспии, а через восточные притоки Волги попадали в реку Яик (Урал) в районе нынешнего Уральска. И всё это XIII–XIV, а не XV–XVI века. Они легко взаимодействовали с донскими и волжскими бродниками; а по информации из писем Рашида ад-Дина, русские корабли плавали даже к берегам Ирана (как правило, в Мазендаран), входившего тогда в монгольское государство Ильханов – главного врага Золотой Орды. Впоследствии Московские князья удачно использовали деньги, накопленные на торговле с Золотой Ордой, на создание единой православной Московской Руси. Всё это говорит о том, что Суздаль был младшим торговом партнёром Золотой Орды, а не просто вассалом. По факту. Именно этим прежде всего можно объяснить удачные переговоры Александра Невского с Бату, Сартаком (они вообще дань с владимиро-суздальских земель не брали), Берке (который, прямо скажем, оригинально отнёсся к изгнанию баскаков людьми Александра и просто повстанцами – мол, сами виноваты, двоечники нерадивые), а потом брата Александра – Ярослава с Менгу – Тимуром, в результате которых у Суздаля стала такая маленькая дань (Такую дань не платят угнетённые народы). Тем, что это были торговые переговоры о сохранности Великого Волжского торгового пути (прежде всего от Ильханов с юга и крестоносцев с запада) и совместном контроле над ним. Ну зачем ордынцам лезть в леса на Русь с войной за данью? Да, военно-политически они сильнее, но зачем им лезть на упёртого противника, когда у них не осталось китайских метательных машин и инженеров (а они с машинами-то там сына Чингисхана потеряли), особенно если с этим противником можно мирно договориться – и гораздо выгоднее. Поэтому Орда и Суздаль были в первую очередь торговыми партнёрами. Т. о. Суздаль подходит под определение вассального государства (точнее – государства с «мягкой», слабой вассальной зависимостью). При этом, будучи под ордынским влиянием и слабой зависимостью, Суздаль сам оказывал влияние на Орду вследствие: а) чрезвычайной важности Волжского торгового пути; об этом редко упоминают, но из всех улусов бывшей Монгольской империи казна Золотой Орды больше всех иных зависела от транзитной торговли: население у неё было гораздо меньше, чем у Юаней (Китай) и у Ильханов (Иран, Ирак, Закавказье и на восток до Инда), а транзитная торговля имела сопоставимые масштабы; и прежде всего за счёт Волжского и Босфорского (через Крым) торговых путей.

Б) Вследствие сильного влияния Русской православной церкви в Золотой Орде, с помощью которого сначала языческо-христианская ордынская элита уравновешивала мусульман и католиков, а потом уже мусульманская элита уравновешивала сильно возрастающее влияние католиков в Крыму и в Северном Причерноморье. Существовала и ещё одна проблема – несториане [108]. Будучи очень влиятельными в Орде и ещё более – у Ильханов, они внушали большой и двоякий страх хану Берки и его наследникам: страх «пятой колонны» в непрерывных войнах с Ираном и страх их союза с крестоносцами и Ватиканом. Парадокс был ещё в том, что Византия, будучи церковной главой Руси, не могла серьёзно помогать Орде, находясь под давлением Ильханов. Русским же Ильханы (кроме торговли) были глубоко по барабану, и, понимая это, Берки сам сделал осознанный шаг навстречу Руси: он отдал Русской церкви своих христианских подданных. А его наследники до узурпатора Мамая неизменно соблюдали это правило. Особенно эта тенденция усилилась при Узбеке, когда началось усиление Запада.

В) Существует и ещё одна, не рассматриваемая ранее причина, и она связана с «а»). Зависимость Орды от Волжского торгового пути являла собой прежде всего зависимость от торговли с Новгородом. Это делало суздальский регион важным буфером между торговыми центрами Сарая и Новгорода. Добавим, что Рижско-Смоленский путь тоже шёл в Суздальское княжество. Поэтому Суздаль, повторим, играл роль «буфера» между Ордой и Новгородом, который никаких вассальных клятв Орде не давал, и аналогичным Смоленском (который признавал вассалитет формально и недолго); к тому же, в этом «буфере» находился и так важный для Орды митрополит (см. п. «б»)).

Г) И именно из этого «буфера» Золотая Орда получала слитки серебра и дорогие меха, стабилизировавшие её финансы. Всё это вместе побуждало Орду не быть здесь «слоном в посудной лавке». Хан Узбек сумел во время пика противостояния Москвы и Твери усилить давление на Северо-Восточную Русь; на этот счёт мы имеем очень важный комментарий от Ивана Грозного (Карамзин, т. 9, гл. 5). В 1577 году, отправляя в Крым послом князя Мосальского, давал ему наказ: «Убегать речей колких, и если хан или вельможи его вспомянут о временах Калиты и Узбека, отвечать: не знаю старины». Подобно кинорежиссёру Якину, не знающему языков. Ясно видно, что «неудобные» воспоминания ждут не о временах Берки, Тохты или Тохтамыша. Именно сказано «о временах Калиты и Узбека». Которые пришлись на острейший пик противостояния Москвы с Тверью, рассматриваемый в этой книге. Но после его смерти, когда на фоне усиления Польши, Венгрии, Литвы произошла ещё и аннексия генуэзцами портов Южного Крыма вкупе с блокадой Азовского моря и объявлением Римом крестового похода против Золотой Орды, – её правительству пришлось в 1344–1345 гг. пересмотреть свою позицию – уже при Джанибеке – в обратном направлении. На более мягкую, что особенно ярко проявилось в эпизоде с выдачей литовских послов (!) Москве. Можно возразить: татары делали набеги на Русь, в том числе на Северо-Восточную и даже на окраины Новгородской. Но все татарские отряды к северу от Рязани были небольшие (в сотни человек) наёмные отряды, которые князья использовали для междоусобиц или демонстрации силы. Сами ордынцы туда, в глубь лесов, не лезли (более крупные походы, повторим, были связаны с внешними силами и Новгородом; и тоже проходили по русской инициативе, кроме тверского похода 1328 г.). Иное дело юг: Рязань – Курск – Переяславль – Киев. Здесь хоть и была согласованная буферная зона, но после разгрома мятежных отрядов Ногая начался период «махновщины». И баскаки здесь были в некоторых местах, напомним, до 1330-х годов, кабаля местных жителей, бежавших в Смоленск и Суздаль. Т. о. Суздаль (Владимир) – по факту – был под весьма мягким и слабым вассалитетом. Его войска не участвовали в войнах с Ильханами и Чагатаями, чего очень хотели в Орде; там были русские наемники или рекруты, жившие на территории Орды (Елец, Донец). Но военная взаимопомощь была, и нам здесь и сейчас довольно интересно её проанализировать. Так, Орда помогла в Прибалтике в 1270 г. князю Ярославу, когда война там длилась уже несколько лет и произошли крупнейшие для Руси Псковское (1269) и Раковорское (1268) сражения. И Ярослав привёл отряд татар. Отряд небольшой, но этим Орда показала готовность ввязаться в войну. Русь помогла через 7 лет, при штурме на Северном Кавказе мятежного горного города Дедякова (Дедэкэу) в 1277 году, связанного с Ильханами в Иране. Заметим, что оба случая взаимопомощи СВЯЗАНЫ С ОПАСНОСТЬЮ НА ВОЛЖСКОМ ТОРГОВОМ ПУТИ. Так, хорошо укреплённый горный Дедяков, опасный близостью к Ирану и отсутствием у татар времени на долгую осаду, являлся удобной целью для русских латников, натасканных к этому времени на штурмах замков в Прибалтике. А несколько совместных походов на Литву имели общий интерес. Мы видим, что Орда и Суздаль (Владимир) были прежде всего торговыми партнёрами; вассалитет мягким и довольно слабым, а в целом Северная Русь (Новгород, Смоленск, Владимир) была под весьма лёгкой и необременительной зависимостью (причём частичной, т. к. Новгород и Смоленск были независимы). Повторим интересный факт: Украина не считает себя полностью бывшей под игом, т. к. их богатые Галицкое, Волынское и Туровское княжества не зависели от ханских ярлыков. И, наконец, могут вспомнить, что в Орде убивали наших князей. Да, было: рязанских, курских и других лесостепных пограничных князей в Орде считали более зависимыми князьями второго сорта до правления Симеона Гордого. Но вот история с гибелью 4 тверских князей при хане Узбеке – совсем другое дело. Это следствие смертельной схватки двух определившихся главных претендентов на русский престол. Абсолютно дикая по тем временам выходка с невыдачей тверитянами тела умершей в их плену жены Юрия Московского и сестры хана Узбека – да на фоне провальных походов тверитян и татар на Новгород – просто отправила тверских князей в небытие. А жестокое сожжение наглого и глупого посла Шевкала (тоже родственника Узбека, его двоюродного брата) со всем его отрядом довершило процесс. В эти годы, при хане Узбеке, князья Владимиро-Суздальских земель испытали значительное усиление зависимости. Но как только Русь определилась с московскими князьями, которых предпочли и Новгород, и Митрополия, князья эти начиная с Симеона Ивановича Гордого, старшего сына Калиты, снова стали партнёрами, а вассалитет снова ослаб. И ещё один интересный и важный момент. Вспомним: в 1269–1970 гг. разгорелся очередной конфликт между Новгородом и ливонскими немцами. Новгородцы послали послов во Владимир за помощью: «Князь велики Ярославъ Ярославичь посла къ Володимерю собирати воинства хотя идти на Немцы и събрася сила многа и великий баскакъ Володимерьский Иаргаманъ и зять его Айдаръ со. И то слышавше Немцы Татары приидоша устрашишася и вострепетавшее прислаша съ великимъ челобитьемъ и со многими дары послы своя и добиша челомъ на всей воли его и всехъ издариша и великаго баскака и всех князей Татарскихъ и Татаръ ЗЕЛО БО БОЯХУСЯ И ИМЕНИ ТАТАРСКОГО. И тако всю волю сътворивше великого князя Ярослава Яраославича». Никоновская летопись, 1270 г. Текст так же позволяет сделать вывод, что немцы не считали Русь частью Орды и не рассматривали хана как верховного владыку над Русью. Сказано, что немцы «боялись даже имени татарского», но это проявилось лишь когда сами татары появились в Новгороде. С русскими же немцы воюют, явно не рассматривая свои конфликты с Русью как столкновение с Ордой. Кроме того, несмотря на присутствие баскака, по статусу представляющего хана, челом бьют Ярославу и «волю створяют» опять-таки его. Татар лишь одаривают. Будь хан верховным правителем Руси, представляющий его владимирский баскак как минимум должен был бы утвердить договор. Чего не происходит. Татары выступают в данных событиях всего лишь в роли военной помощи. И баскак владимирский уже не во Владимире сидит, а на границе, в районе Тулы или Мурома. И он теперь не сборщик дани, а ханский представитель. Другой пример. В том же 1270 году, по свидетельству Новгородской I летописи, «был мятеж в Новгороде; начата изгонити князя Ярослава из Новгорода, и созвониша вече». Сторонники великого князя бежали («тысячкой Ратибор и Гаврила Кыяниновицъ»). Великому князю пришлось уйти из города. Ярослав Ярославич «начал полки копить» и «послал к цесарю татарскому Ратибора, помощи прося на Новгород». Но татарская рать в ход не пошла, т. к. хану объяснили при помощи князя Василия Ярославича и новгородских послов, что «новгородцы правы, а Ярослав виноват». Против Новгорода великим князем было организовано войско: «Ярослав со всею силою своею и Дмитрий с переяславцами и Глеб со смоленцами». Новгородцы привычно оказали сильное сопротивление – «выидоша всь град в оружьи от мала и до велика», и «то уведавъ, Ярославъ поиде… к Русе». Новгородцев поддержали их земли: «Совокупишася в Новъгород вся власть новгородская, псковичи, и ладожане, и Корела, Ижера, и Вожане». Только после вмешательства митрополита Кирилла, пославшего в Новгород важную грамоту: «крови не проливайте» и поручившегося за князя Ярослава; и даже взявшего на себя грех, если новгородцы дали клятву богу не мириться с Великим князем, – новгородцы «взяша миръ по всей воле новгородской и посадише Ярослава». Митрополит сыграл здесь важнейшую роль посредника и миротворца. И здесь ему помогло прибытие ордынских послов с грамотой хана «сажать Ярослава». На обороте договорной грамоты 1270 г. между Ярославом и Новгородом написано: «Се приехаша послы от Менгу-Темеря царя сажать Ярослава с грамотой Човчу и Банши». Здесь приезд татарских послов был ответом на приезд в Орду новгородских послов. Заметим, что упоминание о послах хана, сажающих князя в Новгороде, единственное в своём роде, написано на обороте договора. Всё же главным миротворцем был митрополит, к тому же, запись на обороте означает только помощь и посредничество Орды в деле. В суть договора они не лезли. А там Новгород выставил князю довольно жёсткие условия: «На дворе немецком торгуй единственно через наших купцов...Новгородцы не должны быть судимы в земле Суздальской.» и так далее. И ещё одна закономерность: ханы не ссорились с вечами. Вспомним, что изгнание баскаков в 1262 г. было санкционировано вечами Суздаля, Ростова, Владимира, Устюга Великого. Хотя тут не всё так просто, и веча сопровождались весьма даже быстрым и одновременным вводом новгородских, вологодских и смоленских отрядов Александра и изгнанием баскаков. Но решение веча Ростова 1289 и 1307 гг. об изгнании послов-рэкетиров из Орды и аналог в Ярославле показывают, что веча крупных городов были самостоятельной силой, с которой считались и князья, и Орда. Далее активность веча в основном проявляется в Ростове как самом древнем, большом и богатом городе княжества, привлекавшем мусульманских купцов из Орды и надеявшихся на поддержку ханов и татарской диаспоры города. А зря. Дело в том, что татарская, а если точнее, ордынская диаспора города, до Ивана Калиты самая многочисленная на Руси, во-первых, уже идентифицировала себя с жителями города (особенно явно это видно по событиям 1320 и 1322 годов). А во-вторых, это были люди мира, а не войны. В итоге трижды, в 1289, 1307 и 1320 годах, ростовское вече производит изгнания ордынских послов и купцов. Опять, хотя в более мягком тоне, обвинив «татар, привлекаемых к ним корыстолюбием и желающим во всём быть господами, положили на вече изгнать сих беспокойных гостей и (в 1289 году) разграбили их имение». Князь ростовский в тот год поддержал вече, и «хан не вступился за обиженных татар» [109]. Похоже, обвинения вечевиков к ордынцам в данном случае указывают на то, что эти «послы и гости» были кредиторами граждан славного Ростова Великого, назойливо напоминавших о долгах. И их решили проводить из города. С попутной конфискацией. Не очень хорошо, конечно, но дальше мы увидим, что и татарские послы, особенно если в долгах оказывались местные князья, заинтересованные в их возврате, тоже могли урвать своё. В первой трети XIV века влияние народных собраний на Суздальщине падает. Это в целом связано с усилением московских князей и их связей с Русской церковью. Но и после этого законы исполняли князья. Так, в 1339 году Иван Данилович Калита ввёл в Московском княжестве земледельческий закон по византийскому образцу [110]. Т. е. в закон Ярослава («Русскую Правду») стали вносить изменения. При Дмитрии Донском изменений стало больше. Но изменения эти русские вносили в свои законы сами, ни у кого про это не спрашивая. Да и в 1322 году, когда отряды «лютого» посла Ахмыла вместе с людьми Ивана Калиты ограбили за долги город Ярославль, повторить то же самое в более крупном Ростове им не удалось: люди местные включая ордынскую диаспору, во главе с епископом вышли навстречу и принудили войско Ивана и Ахмыла вступить в переговоры. Интересен случай из 1262 года. Во Владимирско – Суздальском княжестве с 1257 по 1262 гг. существовала классическая баскаческая система Монгольской империи. И вот баскак из города Великий Устюг именем Буга как бы силой склонил к сожительству дочь местного гражданина именем Мария. А тут – на улице ночь длинных ножей. Но до этой ночи Буга, очевидно, успел ей понравиться, потому что когда его пришли «живота лишать», он спрятался – и довольно успешно – за её подолом, и они вместе стали упрашивать не убивать Бугу, который был прощён и, названный в христианстве Иоанном, женился на Марии; и в течение нескольких лет «сей человек своими добродетелями и набожностью приобрёл любовь среди граждан Устюга Великого» (Карамзин). Возможно, эта романтическая история была вставлена в Устюжский летописный свод позже, но она всё равно интересна. Особенно если учесть, что часть историков не считают сию весть вымыслом. Тут самый раз сослаться на авторитетных современников. Итак, № 1. Марко Поло. «Описание мира». Конец XIII в.

Глава 218. «Россия – большая страна на севере. Живут тут христиане греческого исповедания. Тут много царей и свой собственный язык; народ простодушный и очень красивый; мужчины и женщины белы и белокуры. На границе тут много трудных проходов и крепостей. Дани они никому не платят, только немного [111] царю Запада; а он татарин и называется Тактактай, ему они платят дань, и никому больше. Много у них дорогих мехов высокой ценности; у них есть и соболя, и горностаи, и белки, и эрколины, и множество славных лисиц, лучших в свете [112]. Много у них серебряных руд; добывают они много серебра [113]. О другом чем нечего тут говорить, а потому пойдем из России и расскажем вам о Великом море. Что кругом этих областей, и о тамошних жителях, начнем прежде всего с Константинополя…Хочу сказать о России кое-что, что я забыл. Знайте, по истинной правде, самый сильный холод на свете в России; трудно от него укрыться. Страна большая, до самого моря-океана; и на этом море у них несколько островов, где водятся кречеты и соколы-пилигримы, все это вывозится по разным странам света. От России до Норвегии путь не долог, и если бы не холод, так можно было бы туда скоро дойти, а от великого холода не легко туда ходить». Конкретное утверждение – дани никому не платят, вернее, платят, но немного. Да ещё царей своих имеют. Правда, уже в главе 220 Марко, говоря о первых ханах Золотой Орды, сообщает: «ГЛАВА 220. Здесь описываются цари западных татар. Первым царем западных татар был Саин; был он сильный и могущественный царь. Этот царь Саин покорил Росию, Команию, Аланию, Лак, Менгиар, Зич, Гучию и Хазарию; все эти области покорил царь Саин [114]». И как всё это совместить? Да очень просто, по хронологии. Саин (т. е. Батый), завоевал Восточную и Южную Русь. Было. Но после ухода Гуюка и других он как правитель умный стал вести дела с Александром, и оставил России необременительную зависимость ради торговли через её лесные волоки. А Марко кратко фиксирует положение дел: дани платят немного. Книга-то у него – обо всём мире (И отметим совпадение с данными № 2 – К. Гандзакеци.) А теперь – № 3. Ибн Баттута, «Путешествие Ибн Баттуты в Золотую Орду, в половине XIV века»: пять тысяч сопровождали Султаншу, в том числе было пятьсот всадников, не считая рабынь и прислужников. Мы прибыли сначала в Укак, город порядочный, но там было нам весьма холодно. Отсюда до Эль-Сарая десять дней пути. В одном дне пути отсюда находятся Русские Горы, где живут Русские, христиане, народ с рыжими волосами и голубыми глазами, весьма хитрый и коварный. У них есть серебряные рудники, и из их земли получаются сувамы, или слитки серебра» [115]. А дальше правоверный пишет про их коварство. «Всевластным хозяином этого кочевого народа был хан Узбек. И в пребывании его на месте, и в путешествии его, и в делах его порядок удивительный, чудесный, одна из привычек его та, что в пятницу после молитвы он садится в шатёр, называемый Золотым шатром, разукрашенный и диковинный. Он состоит из деревянных прутьев, обтянутых золотыми листами. В Золотой шатёр в приёмный день собирался весь ханский двор. Посредине его деревянный престол, обложенный серебряными позолоченными листками, ножки его из чистого серебра, а верх его усыпан драгоценными камнями», «являлись и люди, прибывшие издалека, чтобы поклониться хану, выразить ему свою покорность и получить какую-нибудь милость. Ханские эмиры кланялись своему повелителю, встав на одно колено. Во время официальных приёмов хан не вёл переговоров. Он только рассеянно выслушивал просьбы, забавляясь со своим ручным соколом и попивая кумыс. Иногда он с холодным любопытством разглядывал просителя, нехотя задавал интересовавшие его вопросы. Во время долгой церемонии они так основательно набирались, что в конце её были заметно пьяны. Высшей честью для гостя было получить от хана чашу с кумысом. Иногда хан заставлял посетителя выпить несколько чаш. Русские не привыкли к кумысу и считали его нечистым питьём. Поэтому им разрешалось пить на приёме у хана вино или хмельной русский «мёд» [116]. Впрочем, и сами монголы постепенно пристрастились к русскому мёду» [117]. Ибн Баттута замечает, что большей частью они пьют русское медовое вино [118]. Это вызывает шок у путешественника: лесные варвары спаивают правоверных! И слишком много им дозволено. Заметим, что оба автора имеют одно заблуждение – они считают, что у русских много серебряных рудников. Ганза усердно старалась!

Вернёмся, однако, снова к первоисточникам. Так, при переводе Марко Поло фразу «платят дань немного» [119] переводили проще: «платят дань». Даже в Большом энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона так и написано, причём от имени Марко Поло, конечно же : «платят дань». А это уже две большие разницы. Но, может, средневековый Марко не мог отличить завоёванных от незавоёванных? Был не в теме? «Их бин руссо туристо», как Семён Семёныч Горбунков? А спутники его – как Геша с Лёликом? Тогда приведём ещё примеры из его книги [120]. КНИГА I. ГЛАВА XX. Здесь описывается Малая Армения. Нужно знать, что есть две Армении: Малая и Великая. Царь Малой Армении правит своею страною по справедливости и подвластен татарам [121]. ГЛАВА XXII. Великая Армения – страна большая; начинается она у города Арзинга. Живут там армяне, и подвластны они татарам. Много там городов и городищ. Самый отменный город – Арзинга [Эрзинджан]. Там живет архиепископ. Страна большая, и летом, скажу вам, приходят сюда толпы левантских татар, потому что во все лето тут привольные пастбища для скота; и живут здесь татары с своими стадами летом, а зимою их нет [122]. ГЛАВА XXIII. Здесь описываются грузинские цари и их дела. В Грузии царь всегда называется Давид-Мелик, что [по-французски] значит царь Давид; подчинен он татарам. В прежнее время здешние цари рождались со знаком орла на правом плече [123]. Грузины красивы, мужественны, отменные стрелки и бойцы в сражениях. Они христиане греческого исповедания. ETABA XXXI. Здесь начинается о Персии. Большая страна Персия, а в старину она была еще больше и сильнее, а ныне татары разорили и разграбили ее [124]. ГЛАВА XXXIII. Здесь описываются восемь царств [областей] Персии. Персия страна большая. В этих землях злых людей и разбойников много; боятся они восточных татар, своих правителей, и если бы не это, так много зла наделали бы они купцам [125]. ГЛАВА XXXV. Здесь описывается царство Крерман [Керман]. Крерман – древнее царство в самой Персии, им владели цари по наследству, но с тех пор, как его покорили татары, нет тут наследственных владетелей [126]. Так что Поло описал всё чётко: Персия покорена и управляема «татарами» (Ильханами), точно так же, как и Великая Армения, и победители-кочевники пасут здесь свои стада. Грузия и Малая Армения тоже «подвластны татарам», но у них – свои правители, а значит, они – вассальные государства. А вот Русь – просто немного платит дань. Разница полная и конкретно описанная (и, напомним, сходная с данными К. Гандзакеци – тоже современника событий второй половины XIII в.). Ещё более тенденциозно трактовался другой путешественник, а вернее – посланник папы Римского ко двору монгольского императора – Плано Карпини (№ 4, «История монгалов»). У него среди завоёванных и подчинённых земель Русия однозначно отсутствует: Глава 7. § II. О названиях земель, которые они (монголы) себе подчинили [127]. «Названия земель, которые они одолели, суть следующие: Китаи, Найманы, Соланги, Кара-Китаи, или черные Китаи, Комана, Тумат, Войрат, Караниты, Гуйюр (Huyur), Су-Монгал, Меркиты, Мекриты, Саригуйюр, Баскарт, то есть великая Венгрия, Кергис, Касмир, Саррацины, Бисермины, Туркоманы, Билеры, то есть великая Булгария, Корола, Комуки, Буритабет, Паросситы, Кассы, Якобиты, Аланы, или Ассы, Обезы, или Георгианы, Несториане, Армены, Кангиты, Команы, Брутахи, которые суть Иудеи, Мордвы, Турки, Хозары, Самогеды, Персы (Perses), Тарки, Малая Индия, или Эфиопия, Чиркасы, Руфены, Балдах, Сарты; есть и еще много земель, но имен их мы не знаем. Мы видели даже мужчин и женщин из вышеназванных стран» [128]. Выделенные в тексте Руфены, которые и преподносились как покорённая Русь (!), вообще не имеют к ней никакого отношения, т. к. уж кто такие русичи – автор знал очень хорошо, и страну их всегда называл только одним именем – Русия. И в Польше, и на Волыни, и в ханской ставке, когда его переговоры с Великим ханом переводил русский воин из свиты князя Ярослава [129]. Да, всем известны описания Карпини и Рубруком тяжёлых мучений русских людей из пограничных земель в начальный период Орды, когда она ещё была частью Монгольского улуса. Но вот среди подвластных и принадлежащих улусу Джучи стран Русь или Русия после Берки однозначно нигде не фигурирует. Ни у восточных авторов, ни у западных. И ещё. Если прочитать полностью труды Карпини и Рубрука, а это очень просто сделать, т. к. они по объёму невелики, это, прямо скажем, не «Война и мир» и не «Тихий Дон», так вот, тогда станет очевидным, что пишут эти посланцы отнюдь не только о тяготах на русском пограничье, но и – в гораздо большем объёме – о сильном влиянии русских на монгол. Ещё пример – Серапион Владимирский. Но во Владимире он пробыл год, а писал о грабежах и данях в Киеве [130]. Ещё есть «Слово о погибели земли Русской.» с печальной, от сердца и души фразой: «Красота наша погибла». Однако это «Слово» – предисловие к описанию жизни Невского, начавшего «в трудах» Русь восстанавливать [131]. Просто менталитет речевой не совсем совпадает с сегодняшним. А после изгнания Невским баскаков летописи фиксируют «ослабу» от татар (Соловьёв). Т. е. русские летописи тоже не утверждают о подвластности Орде после Берки. Однако, прочитав всё написанное выше, могут спросить: а куда деть свидетельства восточных авторов о вторжении и разорении Руси? Хорошо, начнём с этих самых свидетельств. И обнаружим странный факт – восточным свидетельством о вторжении татар в Северо-Восточную Русь является только подробное сообщение Рашид ад-Дина. Но он говорит лишь о самом факте вторжения. И ни слова о подчинении, данях и прочем. Краткие упоминания других мусульманских авторов, например, Джузджани, как уже было сказано выше, относятся только к факту похода Бату, а Русь под властью Орды после Берки не указывается (что совпадает с описанием Поло, Гандзакеци и Ибн-Баттуты). Более того, дедушка Рашид подробно пишет о выгодах русской торговли. Ведь между Золотой Ордой и враждебными ей Хулагуидами только они могли приходить водным путём к побережью Северного Ирана («Письма Рашид ад-Дина».). В отличие от конкурентов-итальянцев. А русский флот господствовал на Волго-Каспийском пути. Что обеспечивало безопасность и устойчивость русской торговли с Ираном, пережившей и Орду, и Хулагуидов, и Тимуридов. Так что дедушка Рашид знал весь иранский расклад ничуть не хуже Геши с Лёликом. И где же здесь угнетение? А для наглядности описанного выше (угнетён/не угнетён) выше и предложена таблица даней.

Евразийская торговля. Роль Руси в её развитии. Северный (Волжский) шёлковый путь

Как уже упоминалось выше, в большинстве случаев конечным пунктом для европейских купцов оказывался Новгород, стремившийся держать в своих руках и торговлю с другими областями Руси [132]. По договору 1260 года «немцы» могли торговать помимо Новгорода на острове Котлин и в Кореле, но первый отвечал за безопасность гостя лишь в том случае, если торговец сопровождался новгородцем. Дальше – Волго-Каспийский путь, основными центрами которого были Булгар, Саксин и Амоль (на южном берегу Каспийского моря). Что касается значения Саксина как торгового центра, то здесь существуют значительные разногласия. Точное местоположение и характер этого города неизвестны. Скорее всего, как предположил Сафаргалиев [133], Саксин – это Итиль, а саксины – потомки хазар. Торговые связи по Волге были довольно устойчивы. При Бату и Берки русские только усилили свои позиции. Уже в 1263 году египетские послы, направлявшиеся в Каракорум, отмечали, что на Волге «постоянно видны плавающие русские суда»[134]. Это вовсе не было каким-то кратковременным всплеском, торговля по Волге оставалась в руках русских купцов, что засвидетельствовано арабскими авторами [135]. Во многих ордынских городах появляются колонии русских купцов. Монгольские ханы покровительствовали торговле. Сама Орда как государственное образование во многом, как сказано, существовала за счёт транзитной торговли. Орда стремилась к стабилизации цен, проводила политику невмешательства в экономическую жизнь. В результате цены были нестабильными и низкими. В Орде существовали системы безналичного учета денег и прообразы современных «свободных экономических зон» вроде Хаджитархана, освобождённого от податей и налогов. Для купцов, видимо, существовали гарантии неприкосновенности их личности и товара. Всё это было исключительно выгодно для суздальцев и новгородцев, контролировавших огромные пути от Финского залива до иранского Мазендарана («Письма» Рашид ад-Дина, Х. Казвини) [136] [137]. В самой Ганзе с 1268 года шла борьба за преобладание в северо-восточной торговле, эта борьба оканчивается победой Любека. Для XIV века известно два случая проникновения в Новгород ломбардских купцов, которые торговали оружием, но были изгнаны ганзейцами [138]. Орден, папство и шведы стремились, препятствовать вообще любой торговле, что приводило к конфликтам между ними и Ганзой. Во второй половине XIII века, несмотря на крестоносную экспансию в Прибалтике, продолжалось русское мореплавание на Балтийском море. Рост торговли и богатства Северной Руси вызвал не итолько подъём архитектуры, искусства, вооружения и материального богатства. Для хорошего содержания своих торговых путей от Финского залива до слияния рек (Волги и Оки, а рядом – и Клязьмы) у Нижнего Новгорода русские серьёзно вкладывались в инфраструктуру. С середины XIII века Старая Ладога становится крупным портом для больших морских судов [139], для передвижения же по Волхову используются большие специальные паромообразные плоскодонные суда [140]. В разных местах, особенно в районе Белоозера, найдены следы работ по расширению русел рек вблизи водоразделов. Существовали и другие пути торговли с Востоком. Под 1096 г. в ПВЛ записана легенда о путешествии новгородцев к горам и побережью на север от Югры и обнаружении там знаменитого прохода, заделанного в своё время Александром Македонским. По сообщению Ипатьевской летописи под 1114 годом, ладожский посадник Павел рассказал, что «ещё мужи старии ходили за Югру и за Самоядь» – в полунощные страны. Древний путь в Приобье шёл от Устюга по Вычегде в бассейн Печоры, а из Печоры, по притоку Усе, через Уральский хребет в Собь – приток Оби. Другой путь из Печоры на Обь шёл южнее, к Березову [141]. К началу XIV века новгородцы уже утвердились в этих землях. Серебро было главной целью (после мехов) русских купцов в этом районе, несмотря на то, что собственных серебряных рудников здесь не было [142][143]. Причём они расширялись прямо у ордынской границы. Согласно сведениям арабских авторов, из Новгорода этим путём можно было добраться до Монголии и Китая (т. е. минуя Орду левобережьем Оби). Сделка с Ордой (по 2000 лёгких рублей = 1000 новгородских гривен за земли Югры) оказалась действительно выгодной нашему средневековому Нью-Йорку. Да и Москва, Ростов и Дмитров с Тверью неплохо поимели от этого. Ведь помимо портов и каналов хороший толчок к развитию получило и речное судостроение в Твери, Кашине, Москве, Рязани. По «Путешествию сэра Мандевилля» (начало XIV в.), этот Обский путь вёл в Индию, доходившую, по мнению автора, до крайнего севера Азии. Действительно, русские купцы добирались до Ханбалыка (Пекин), где существовала русская колония, привозя сюда, помимо прочего, дорогой русский сафьян [144]. Потомков русских колонистов встречал в Китае в XVI веке португальский путешественник Мендиш Пинту [145].

Так что в стране однозначно было за что бороться и что делить. Страна была небедной, экономика на подъёме, культура, торговля. Одним словом, перспективная страна. Это становилось понятно всем.

Глава 2

Крутые вотчинники

Недостаток сплоченности нельзя назвать неожиданным в этот, период (вторая половина XIII века). Ни Ярослав, ни Василий не обладали достаточно сильными характерами, чтобы установить твердый контроль над своими племянниками и двоюродными братьями. То же самое относится и к двум сыновьям Александра Невского, Дмитрию и Андрею, правление которых пришлось на последние два десятилетия XIII века. Кроме того, никто из них не прожил достаточно долго, чтобы хоть приблизиться к цели, которую они, очевидно, себе ставили, – объединению Суздальской земли. Но главную причину слабого правления удаленными от Владимира районами следует искать не только в далеко не ничтожных целях великих князей. И не в краткости их пребывания на великокняжеском престоле, но, скорее, в том, что ни один из наследников Александра в XIII столетии не имел у себя в тылу достаточно крепкой, богатой и надежной вотчины, чтобы опереться на нее в проведении своей политики. Во-первых, тогда они не были ограничены узкоместными интересами. Ярослав и Василий не могли осуществлять великокняжеское правление, сидя у себя в Твери и Костроме, точно так же, как позднее Дмитрий и Андрей во время своего пребывания на великокняжеском престоле не могли править Суздальской землей из Переславля и Городца. Это означало, что они не имели возможности подолгу оставаться в своих городах, с тем чтобы развивать и расширять собственные провинциальные районы, создавать крупные могущественные центры влияния, которые в конце концов смогли бы (как Москва в XIV веке) разделить великокняжеский престол с Владимиром и правление которыми могло бы передаваться исключительно в рамках одной княжеской семьи. Во-вторых, их княжества могут быть охарактеризованы лишь как весьма отсталые – и в экономическом, и в военном отношениях – по сравнению со многими другими вотчинами в 60-х и 70-х годах XIII века. Прежде всего – Переяславской, Тверской и быстро усилившейся Московской. Которые составляли тогда единый Переяслав-Залесский западный край Суздальской земли. Наиболее близкий к Новгороду и Смоленску и наиболее густозаселённый. Андрей Александрович не имел могущественного центра, который стал бы основой и надежным тылом для его деятельности. Его вотчина Городец на Волге была слишком удалена и, очевидно, по-прежнему испытывала недостаток населения. Кроме того, Андрей почти не имел времени позаботиться о своей вотчине, не говоря уже о том, чтобы пожить там и укрепить ее ресурсы и войско. В столичном Владимире и в сильнейшем и богатейшем Новгороде он проводил больше времени, чем на своих восточных окраинах Суздальской земли. Противостоявшие ему князья, напротив, не жалели сил и времени для укрепления своих владений и, не имея дел в Новгороде или Владимире, могли сосредоточиться на развитии местных ресурсов. Особенно это относилось к Твери и Москве. Они помогали Дмитрию защищать Переяславль, и только. А остальное время тратили на свои уделы (вотчины). А сам Дмитрий Александрович, имея у себя богатый Переяславль, и сопротивлялся Андрею с помощью татар и шведов с обеих сторон, а в конце концов, когда все стороны устали от боёв, вредящих торговле, на княжеских съездах. Которые и утвердили окончательно – Переяславль остаётся за князем Дмитрием, его сыном Иваном и их родом. И вот, в последнее десятилетие XIII века на роль истинных центров могущества и влияния в Северо-Восточной Руси стали выдвигаться Тверь и Москва. Княжившие в этих городах Михаил Ярославич и Даниил Александрович вместе с сыном прежнего великого князя Иваном Дмитриевичем вскоре доказали Андрею силу своего союза. Достигнутое на владимирском съезде решение о том, что Переяславль остается вотчиной Ивана Дмитриевича, было для Андрея совершенно неприемлемым. Он попытался взять своих противников на испуг, намереваясь напасть сначала на Переяславль (Иван Дмитриевич к тому времени уже отправился в Сарай для получения ярлыка на княжение), а затем на Москву и Тверь. Но Даниил и Михаил остановили его у Юрьева Польского, и обе стороны заключили мир и подтвердили основные решения Владимирского съезда. В это же самое время положение Андрея в Новгороде было существенно ослаблено договором, заключенным между Тверью и Новгородом, согласно условиям которого Новгород согласился помогать Твери, «если будет тягота, или от Андрея, или от Татарина, или от Иного кого» – другими словами, если Андрей или сам, или вместе с татарами и шведами нападут на Тверь, тогда как Михаил обязался помочь, «где будет обида Новугороду». Довольно существенно, что Михаил назвал в качестве своих союзников своего старшего двоюродного брата Даниила Московского и Ивана Переяславского. Несмотря на то, что в 1296 году Андрею не удалось лишить Ивана его «вотчины» ни силой убеждения, ни силой оружия, он до конца своей жизни не оставлял надежды закрепиться в Переяславле. В 1298 году он снова попытался захватить этот город – и снова был отброшен совместными усилиями Даниила и Михаила. В 1300 году Андрей созвал второй съезд, на этот раз в маленьком городке Дмитрове, расположенном к западу от Владимира и равноудаленном от Москвы и Твери. Обсуждался вопрос о распределении княжеств, или, другими словами, кому же держать Переяславль. Была «смута великая», и хотя Иван и Михаил не достигли (впервые) соглашения по какому-то неназванному вопросу, Ивану было достаточно поддержки Даниила Московского, чтобы сохранить власть в Переяславле вопреки противодействию со стороны Андрея и при весьма неясном на этот раз поведении и мнением Михаила Тверского. Это указывало на быстрый рост влияния московского князя. Конечно, у Даниила не было ни малейшего желания бескорыстно укреплять положение своего племянника в Переяславле; скорее, это был тонкий политический ход с его стороны, продиктованный желанием заслужить благодарность от жителей этого района и их князя Ивана.

Андрей все еще не терял надежды заполучить Переяславль. В мае 1302 года, как только Иван Дмитриевич умер, не оставив потомства, Андрей быстро поставил в городе своих наместников, а сам поспешил в Орду, чтобы заявить там свои притязания на важный освободившийся престол. Но он опоздал. Компилятор содержащегося в Троицкой летописи рассказа о смерти Ивана, пытаясь, несомненно, оправдать последовавший захват Москвой района Переяславля, сообщает, что Иван «благослови в свое место князя Данила Московскаго в Переяславли княжити; того бо любяше паче инех». Неизвестно, правда это или нет, но летописец сообщает, что, как только Андрей уехал в Сарай, приехал Даниил и быстро заменил ставленников великого князя своими людьми. Да, Андрей проиграл окончательно, он больше не мог надеяться захватить Переяславль. Даже после смерти Даниила в 1303 году ситуация не стала для Андрея более благоприятной. Согласно опять-таки Троицкой летописи, жители Переяславля немедленно сделали выбор в пользу старшего сына Даниила Юрия. Они так сильно хотели, чтобы Юрий защищал их в случае возможного нападения со стороны Андрея, что даже отказались отпустить Юрия в Москву на похороны отца. Не приносили теперь успеха Андрею и поездки в Орду. Когда в конце 1303 года Андрей вернулся из Орды с ханскими послами, он созвал еще один съезд князей, на этот раз в самом Переяславле. Но родственники и на этот раз обошли Андрея. Юрий оставался правителем в Переяславле. 27 июля 1304 года Андрей умер, и началась новая эпоха соперничества между князьями. На этот раз главные действующие лица – князья тверские и московские – были фигурами совершенно иного масштаба, нежели братья и сыновья Александра Невского. Это уже не была такая борьба между князьями, не имевшими у себя, по-видимому, ни крепких корней, ни достаточно сильных вотчин, чтобы позволить им выдвинуть постоянную программу своих семейных притязаний на верховный престол. Борьба теперь развернулась между княжескими династиями, способными проводить собственную политику, опираясь на свой крепкий тыл в виде могущественных наследственных вотчин, которым не приходилось полагаться только на красоты Владимира и торговые преимущества Новгорода. Со смертью Андрея Александровича умерла целая эпоха. На землях Руси пришел конец эре политической бесцельности, когда правители как будто утратили всякие разумные ориентиры. Это был начавшийся при Александре Невском конец эпохи всеобщего хаоса разъединенности, раздробленности, слабосильных стремлений, военно-политической неподготовленности и беспомощности. Слабость Руси XIII столетия была вызвана не столько внешними факторами и/или мифическим «татарским игом» (Джон Феннел), сколько внутренним консерватизмом, органически присущим правившим княжеским родам с их нежеланием и неспособностью изменить устаревший, трещавший по всем швам порядок. Что исчезло к концу XIII столетия? Прежде всего, безнадежно устаревшая к тому времени система передачи правления по старейшинству, которая в течение двух с половиной веков подтачивала единство Руси. Принцип горизонтального наследования – брат наследует от своего брата главный престол страны либо рода, затем сыновья старшего брата, за которыми следуют сыновья второго по старшинству брата и т. д. – надежно гарантировал только беспомощное правление и застывшую политическую разъединенность. Исходная цель такого порядка наследования – обеспечить мирную передачу власти, при этом с XI–XII веков подразумевалось, что государством правит род как целое. Наивно было бы ожидать, что чувство некоей родовой преданности сплотит всё возрастающее число потомков Ярослава Мудрого, что все эти двоюродные братья и племянники будут как само собой разумеющееся признавать власть главы рода, который вполне мог находиться в очень дальней степени родства. Эта система неизбежно порождала и подогревала жадность и зависть, приводила к новым и новым виткам лютой междоусобной войны. Князь сражался с другим князем (князьями) либо за киевский или владимирский престол, либо за владение поближе к столице той или иной вотчиной. Кроме того, происходил естественный процесс выбывания из игры – целые ветви рода исключались из борьбы за верховное положение или по решению старейшего князя, или по той причине, что глава ветви умирал раньше своего правящего брата или дяди. Раздробленность страны возрастала. К концу XIII века процесс измельчания княжеств, усиления раздробленности шел уже полным ходом в Суздальской земле: более дюжины княжеств фактически отделились от Владимира, а их правители не входили в число претендентов на великокняжеский престол. Сильная центральная власть отсутствовала. Александр Невский, внимательно смотревший на порядки и в Новгороде, и во Владимире, и в Орде, видел, что великокняжеская Владимирская система самая несовершенная – и абсолютно тупиковая. Он выбрал Переяславль. Но инерция хаоса тормознула не сразу. К 1304 году великий князь на Руси имел меньше авторитета и меньше реальной власти в вопросах общенационального значения, нежели когда-либо прежде. Бывшая Киевская империя лежала в развалинах. Она была в прошлом, и значительно позднее наступит время, когда станут вспоминать о ней с сожалением и ностальгией. Всякому, кто обладал бы в то время знанием общего положения дел, могло показаться, что у Руси есть только два возможных варианта будущего. Первый – быть поглощенной растущей родственной и агрессивной Литвой. У которой самые главные куски добычи были бы оттяпаны, и весьма быстро, католическими Орденами (возможно, что и все, вместе с самой Литвой, просто не дожившей бы до союза с Польшей, а потому – скорее всего – даже вместе с этой Польшей). Или второй – возродиться под руководством твердого и решительного правителя или княжеского рода, который сумел бы комплексно использовать политику татар, а не просто уповал бы на тех же ханов как своих военных союзников подобно своим предкам, полагавшимся на них, а до них – на половцев (Дж. Феннел). И грамотно распоряжаться экономическим подъёмом вследствие роста волго-балтийской торговли. Случилось последнее. Как неоднократно указывалось выше, ни один из великих князей владимирских XIII века не имел возможности укрепить свою собственную вотчину настолько, чтобы она стала неоспоримым верховным княжеством Суздальской земли. В одних случаях вотчины были слишком незначительными, такими, как Юрьев-Польский, например, или даже Суздаль. В других – весьма ранняя смерть или какое-то постоянное невезение не давали великим князьям развивать свои владения и превращать их, скажем, в такие могущественные центры, как Переяславль (вотчина Ярослава Всеволодовича, Александра Невского и Дмитрия Александровича). Уже в последние годы XIII века Москва и Тверь, великолепно расположенные со стратегической, экономической и, что важно, географической точек зрения, быстро и уверенно развивались. В обоих городах правили умные, решительные и волевые князья. Оба княжества еще не были затронуты процессом дробления, к 1304 году Москва увеличила свою территорию почти втрое, присоединив районы Переяславля, Коломны и Можайска. Все, что было необходимо для возникновения сильного централизованного государства, это одному из княжеств поглотить большинство остальных княжеств Суздальской земли и захватить территорию Владимира, самого великого княжества, а с ним и великокняжеский титул (Дж. Феннел). И теперь два самых крутых и богатых вотчинника, князья Москвы и Твери и их семьи, вступили в жёсткую борьбу за равенство среди князей Владимирской Руси. С одной стороны, Андрей Александрович Городецкий завещал Великое Княжение Михаилу Тверскому. И это было справедливо с точки зрения старой наследственной системы. Ведь Даниил Московский, отец Юрия и Ивана (в будущем – Калиты), не был Великим князем Владимирским. А Ярослав Тверской – отец Михаила – был. Это было очевидно, поэтому Великокняжеские бояре (боевая свита князя) ещё до получения ярлыка переехала в Тверь. Ведь другого ярлыка и не ожидали в соответствии с русским наследственным правом. НО. Чисто по человеческим эмоциям Москву тоже можно понять. Ведь Андрей, как и его вечный противник Дмитрий, – оба Александровичи, дети Невского. Как и Даниил Московский, младший сын великого Александра, просто не успевший побыть князем Владимирским. Во многом из-за этого люди переяславские ушли под Москву. А Михаил, сын Ярослава Ярославича, брата Невского, он всего один среди претендентов и сейчас перебивает восхождение всему роду Александра. Случай непростой. К тому же, на Руси ситуация меняется, князья уже не на лествичную систему ориентируются, а на мощь своих вотчин. И Москва не согласилась. В этих условиях Даниловичи приняли необычное решение: они не стали делить между собой земли и решили держаться вместе. Младшие братья, видимо, не были согласны с таким решением, но уступили воле старших братьев, Юрия и Ивана. После смерти отца братьям сразу пришлось вступить в политическую борьбу. Юрий Данилович (московский князь в 1303–1325 гг.) даже не смог попасть на похороны отца. Он находился в Переяславле, и горожане не пустили его, т. к. опасались, что великий князь Андрей Александрович Городецкий воспользуется моментом и захватит город. А, кстати, ничего у нас феодализм, а? Да и горожане тоже. Попробовали бы так же где-нибудь во Франции или Германии герцога или барона из своего города НЕ выпускать?? А у нас и самого Невского – то выгоняли из Новгорода, то не выпускали по несколько месяцев. Человек-то нужный! Хотя в Европе задача как правило была иная: НЕ ВПУСТИТЬ феодала в город. А то потом и не выедет. В 1303 году Даниловичи одержали первую победу. Они вместе явились на съезд князей в Переяславле и удержали этот город за собой. Хотя Михаил Тверской, которому великий князь Андрей Александрович Городецкий обещал уступить владимирский стол, и пытался удержать город за собой как часть великого княжения. Весной 1304 года братья захватили Можайск и присоединили его к своим владениям. Теперь княжество Даниловичей охватывало всю Москву-реку от истоков до устья. Для начала XIV столетия это был большой успех. И – миролюбивый Даниил, когда надо, мог побить, и татар и князей, как у Рязани, не хуже воинственного Михаила Тверского.

Первая схватка. Ослабление Твери

Основатель московской династии и отец Ивана Калиты князь Даниил Александрович – сначала самый неприметный из правивших тогда в Северо-Восточной Руси потомков Всеволода Большое Гнездо. Он родился в 1261 году и был младшим сыном Александра Невского. Точная дата его появления на свет неизвестна, но можно думать, что случилось это в самом начале зимы. Преподобный Даниил Столпник, в честь которого он получил свое имя, по старым месяцесловам праздновался 11 декабря. В ноябре 1263 года, когда в возрасте 43 лет умер его отец, Даниилу не исполнилось и двух лет. Согласно завещанию отца он получил весьма скромный удел – основанную Юрием Долгоруким Москву с прилегающими к ней землями. В силу своей незначительности Москва в первые сто лет своего существования ни разу не была стольным городом. Лишь в 1247 году сюда случайно залетел и ненадолго здесь обосновался задиристый и непоседливый князь Михаил Хоробрит, брат Александра Невского. Однако в Москве он явно скучал. Через год Михаил перебрался во Владимир-на-Клязьме, изгнав оттуда своего дядю, юрьевского князя Святослава Всеволодовича. Строитель гениального собора, Святослав был, по-видимому, неважным воином. Во всяком случае, он без боя уступил престол своему нахрапистому племяннику. А еще немного времени спустя Михаил Хоробрит сложил свою буйную голову в какой-то дикой схватке с литовцами на берегах сонной подмосковной речки Протвы. Его похоронили в Успенском соборе во Владимире. А Москва с округой вновь вернулась в состав великого княжения Владимирского. Душеприказчиком Александра Невского был его младший брат Ярослав Ярославич. Этот сильный, уважаемый современниками князь, известный прежде всего как родоначальник трагической династии тверских князей, взял в свою семью на воспитание малолетнего Даниила (Мать ребёнка, княгиня Александра, к этому времени уже умерла). То был мудрый, дальновидный шаг князя Ярослава. Повзрослев, Даниил сохранил добрые отношения с сыновьями Ярослава Святославом и Михаилом. Которые никак не смягчили потом упорство противостояния Москвы и Твери. Мало того, если московские князья упирали на то, что они потомки Александра, то тверские – возможно – жалели, что выкормили и выпестовали под своей опекой отца своих лютых врагов. Удел Даниила, Москву, Ярослав поручил своим наместникам. Лишь через семь лет тиуны были отозваны – и управление городом перешло к доверенным лицам Даниила. Впрочем, не исключено, что и позднее, в 1270-е годы, Москва находилась под контролем великих князей владимирских: сначала Ярослава Ярославича, а с 1272 по 1276 год – Василия Ярославича. С приходом на великое княжение владимирское следующего поколения Рюриковичей – сыновей Александра Невского Дмитрия и Андрея – Даниил получает полную самостоятельность, но еще не скоро становится заметной для летописца фигурой. Впервые он появляется на страницах летописей в 1282 году, когда вместе с тверским князем Святославом Ярославичем и новгородцами участвует в походе на Переяславль-Залесский (Название этого города лишь с конца XV века приняло, наконец, современную, сокращенную форму – Переславль). Участие Даниила в этом походе едва ли было его собственной инициативой. Скорее, этого требовали интересы Москвы, оказавшейся втянутой в охватившую всю Северо-Восточную Русь кровавую усобицу старших сыновей Александра Невского. И проявил себя как миротворец, прежде чем стал присоединять к своей столице новые и важные города. К концу века у Даниила был авторитет, который подкреплялся тем, что этот особо не пылающий любовью к войне религиозный и спокойный человек при случае мог нанести удар и постоять за свои права.

В XIV веке Тверь оспаривала у Москвы господство над Северо-Восточной Русью. Политические интриги и военные союзы стали неотъемлемой составляющей борьбы двух городов. И превосходство Москвы, особенно в первой четверти века, не было очевидным. В XIV столетии вся Русь стала демонстрировать стремление к централизации удельных княжеств. Самым знаменательным фактом в это время являлся рост хозяйственного и политического могущества северо-восточных городов. Началась эпоха городов. На севере строятся Псковский кремль – знаменитый Довмонтов город, крепость в Копорье (дважды), а в 1302 г. мощные крепостные стены опоясывают Новгород Великий [146]. И дальше укрепления городов только обновляются и расширяются в XIV и XV веках. Уже после смерти Довмонта, в начале XIV века, псковичи строят линию каменных стен вокруг всего города. В 1303 году ставится новая деревянная крепость Изборска с круглой каменной башней Луковкой. Кроме того, мастерами Довмонта на территории Крома был возведён каменный княжеский дворец. Причём строили не только крепости. Архитектор С. В. Заграевский в книге: «Зодчество Северо-Восточной Руси конца XIII – первой трети XIV вв.» (М, 2003) описывает каменные церкви, построенные в это время. Мы видим, что к концу XIII – первой трети XIV века относится достаточно представительный круг памятников: 1. Церковь Бориса и Глеба в Ростове. 1287 год; 2. Спасо-Преображенский собор в Твери. 12851290 годы; 3. Церковь в Коломенском кремле, предшествовавшая Успенскому собору Дмитрия Донского. Конец 1290х годов; 4. Нижний храм церкви Рождества Богородицы в Городне. 1290-е годы, условно уточненная датировка -1291-1292 годы; 5. Нижний храм Никольской церкви (Старо-Никольского собора) в Можайске. Начало XIV века, условно уточненная датировка – 1304–1305 годы; 6. Церковь Иоанна Предтечи на Городище в Коломне. Начало XIV века, условно уточненная датировка – 1307–1308 годы; 7. Никольская церковь в селе Каменском. Не позднее 1325 года, условно уточненная датировка – 1309–1312 годы; 8. Верхний храм церкви Рождества Богородицы в Городне. Не позднее 1327 года, условно уточненная датировка – 13091315 годы; 9. Верхний храм Никольской церкви (Старо-Никольского собора) в Можайске. Первая четверть XIV века, условно уточненная датировка – 1318–1325 годы; 10. Собор Федоровского монастыря в Твери. 1323–1325 годы; 11. Церковь в Старице, предшествовавшая храмам рубежа XIVXV веков, фрагменты которой во вторичном использовании были обнаружены Н. Н. Ворониным; 12. Успенский собор в Москве. 1326–1327 годы; 13. Петроверигский придел Успенского собора в Москве. 1329 год; 14. Церковь-колокольня Иоанна Лествичника в Москве. 1329 год; 15. Собор Спаса на Бору в Москве. 1330 год; 16. Церковь Михаила Архангела (Архангельский собор) в Москве. 1333 год. Это названы только белокаменные церкви и храмы. Т. о. рубеж XIII–XIV вв. на Руси можно назвать началом эпохи городов. Ибо дальше строительство только росло. Обратимся к комментариям автора. «В любом случае, каким бы ни было соотношение местных и «пришлых» строительных кадров, как бы ни шел обмен опытом между зодчими разных городов и княжеств, все равно в Северо-Восточной Руси конца XIII-первой трети XIV века мы видим нормальный, закономерный процесс формирования уникального (русского) архитектурного стиля. Н. Н. Воронин отмечал, что еще с «дореволюционных времен» существует стереотипный взгляд на историю русского зодчества этого времени как на пору глубокого упадка и регресса, вызванных монгольским разгромом. Но, убедительно доказав неправомерность такого стереотипа, исследователь выдвинул в качестве альтернативной версии «болезнь роста» [147]. Но на самом деле вряд ли вообще возможно говорить о «болезни» зодчества Ростова, Твери, Рязани и Москвы [148]. Иначе бы русские мастера конца XIII – первой трети XIV века разучились делать и гладкотесаные порталы, и тонкие архивольты, и орнаментальные пояса [149]. У нас нет никаких поводов говорить и о «грубости» пластики послемонгольского скульптурного декора по сравнению с домонгольским [150]. Сравнительный анализ, проведенный автором этой книги в отношении орнамента на стенах Георгиевского собора в Юрьеве-Польском и фрагментов орнамента раннемосковских храмов, хранящихся в лапидарии Московского Кремля, не показал никакой значимой разницы в тонкости их исполнения. Все размеры основных элементов этих орнаментов очень близки [152]. Послемонгольский декор выполнен с качеством его тески выше, чем у домонгольских аналогов. К тому же, в целом храм гораздо больше и дороже домонгольского. Отметим, что пластика послемонгольского орнамента уже более близка к Ренессансу, чем к готике [153]. Вот это – исключительно важные заключения профессионального архитектора, и они говорят о том, что во 2-й половине XIII века продолжалось поступательное развитие Северной Руси, её архитектуры и искусства. И, кроме того, в стране ПОЯВИЛИСЬ ДЕНЬГИ. Иначе и размеры храмов за такое короткое время не увеличились бы, и к Ренессансу вряд ли удалось бы приблизиться. Ибо обучение мастеров – дело весьма хлопотливое и затратное. Но если старые центры – Суздаль, Владимир, Ростов – развивались медленнее, то Переяславль-Залесский благодаря выгодному расположению и природным богатствам, напротив, вступил в пору расцвета. Этому способствовали, во-первых, Великий князь Александр Невский, сделавший этот город своей резиденцией, его старший сын Дмитрий Александрович и его духовный и политический наставник и соратник митрополит Кирилл. Ушедший на Север от Данилы Галицкого. И положивший этим традицию (уже, правда, вызревавшую; с XII века, когда Южная Русь стала погружаться в хаос княжеских разборок и половецких набегов). А во-вторых, удобное положение города относительно и Великого Новгорода, и Смоленска, и Владимира. Еще в середине XIII века из обширного Переславльского края в самостоятельные владения выдвинулись Москва и Тверь (чему способствовало угасание ветви потомков Дмитрия Александровича), а в начале XIV столетия эти города уже выступали в качестве основной политической и хозяйственной силы Северо-Восточной Руси. Следует отметить и роль Орды, которая стремилась содействовать централизации великокняжеской власти, которая обеспечила бы надежное и бесперебойное поступление доходов в ордынскую казну за счёт прежде всего бесперебойной работы Волго-Балтийского торгового пути. Здесь её интересы, к тому же, надёжно переплетались и совпадали с интересами Великого Новгорода, который, жёстко ограничивая права Великого князя у себя в республике, превратив его в контрактника, уступавшего по важности полномочий архиепископу и посаднику, в то же время видел во Владимирском князе соратника и по обустройству Волго-Балтийского торгового пути, и по его защите от боевых католических орденов и скандинавских королей (шведского и датского). А потому так же, как и Золотая Орда, заинтересованному в устойчивой и адекватной великокняжеской власти во владимирских и суздальских землях. И здесь стоит отметить радикальное изменение политического положения Владимирского княжества. Если в первой половине XIII века Новгород был не очень заинтересован в устойчивости политической системы Северо-Восточной Руси, то теперь и Новгород, и Орда – в силу своих выгод – желали иметь настоящего Великого князя Владимирского, а не хромую утку. И это же мнение вполне разделяла и Русская Церковь, ставшая сильнее, политически взрослее и мудрее и экономически богаче. Вынужденная постоянно напрягать мозги и волю в противостоянии агрессивному в то время католичеству. Эти три фактора объективно (как и само наличие прибыли от торгового пути) и ускорили объединение страны. Только сначала кто-то должен был победить. Упорная и затяжная борьба между Москвой и Тверью началась в 1304 году со смертью великого князя Андрея Александровича. На освободившийся великокняжеский стол претендовали теперь сразу два претендента – тверской князь Михаил Ярославич и московский князь Юрий Данилович. Великий князь Андрей скончался 27 июля 1304 г. [154]. Если бы Даниил Московский пережил брата, он, как следующий по старшинству среди князей Северо-Восточной Руси, имел бы преимущественные права на владимирский стол. В сложившейся же ситуации старейшим был Михаил Тверской: он остался единственным внуком князя Ярослава Всеволодовича. Юрий Данилович правами на великое княжение не обладал: по родовому принципу он был младше не только Михаила Тверского, своего двоюродного дяди, но и сына Андрея Александровича Михаила – своего двоюродного брата, а по отчинному даже в перспективе не имел оснований претендовать на Владимир, так как Даниил, его отец, великим княжением не владел. Ранее были случаи, когда князь, не являвшийся «старейшим» среди потомков Ярослава Всеволодовича, оспаривал великое княжение. Но во всех случаях это был второй по старшинству князь (имевший, к тому же, права на великое княжение «по отчине»): с Ярославом Ярославичем (1264–1271) боролся его младший брат Василий. С Василием (1272–1276) его старший племянник Дмитрий Александрович, с Дмитрием (1277–1294) его младший брат Андрей, с Андреем – самый младший сын из Александровичей Даниил. Другие князья, независимо от того, насколько сильны они были, в борьбу за великое княжение не вступали. Теперь же Юрий нарушил традицию, предъявив претензии на великокняжеский стол [155]. Этой традиции не только русские придерживались, но и сама Орда. Из уважения к Северной Руси как к важному партнёру. Известно письмо с гонцом от хана Берки, ещё в 1263 году, по смерти Великого князя Александра Невского, с общим смыслом: «Ребята! Думайте быстрее, определяйтесь же с кандидатурой, кого мне Великим князем утверждать?» На что русские во главе с митрополитом Кириллом III сообразили ответного гонца: «Думаем! И репу чешем. Но боимся ошибки. Андрей старше, но болен, и сильно. Заболел ещё при брате, и не лучше ему. Не хотим выглядеть несерьёзно». Пришлось ждать несколько месяцев, пока не прояснилось: править Андрей не сможет и, скорее всего, уже не выздоровеет. Сложность была ещё в том, что и Андрей, и Ярослав воевали против монголов. Правда, в 1256-57 годах старший брат (Невский) их с Джучидами помирил, максимально используя свой авторитет, большими торговыми делами подкреплённый. И со спокойной совестью послали нового гонца – со словом «Ярослав». Этот этикет сторонами добросовестно соблюдался, пока политико-экономическая ситуация во Владимирском княжестве не поменялась в такой существенной степени. Митрополит Киевский и Всея Руси Максим упрашивал Юрия «не искать Великого княжения, обещая ему именем Ксении, матери Михаиловой… города в прибавок к его Московской области.» Митрополит Максим Киевский (в сане митрополита с 1283, прибыл на Русь в 1283) – по национальности грек. Преемник Киевского митрополита Кирилла III, сподвижника Александра. Во многом повторил его путь. Перенёс митрополичью резиденцию («седалище») из Киева в Брянск, а затем во Владимир. По приезде своем митрополит поехал по церковным делам в Орду, а потом собрал в Киеве совет епископов, чтобы утвердить церковное управление. Но Киев до сих пор находился в упадке, которому способствовала непрекращающаяся даже после смерти Ногая война его сторонников из Причерноморья и хана Тохты. Здесь уже татары призывали русских наёмников, также валахов, и вялотекущая война, не давая восстановиться, держала в разорении как донские и днепровские улусы в степях Золотой Орды, так и земли Южной Руси (прежде всего Киевские и Черниговские). Мудрый и прозорливый святитель предвидел, что спасение Руси придет с богатого севера, и, руководимый, как пишут, откровением свыше, решил перенести свою кафедру во Владимир на Клязьме, где по большей части жил и где скончался его предшественник – митрополит Кирилл (1249–1280). Замечательно то, что святитель Максим стал подписываться «Митрополит всея Руси» и желал, чтобы вел. князь владимирский назывался «великим князем всея Руси». Это случилось в 1299 году. Итак, 1299 год – митрополит Максим переселился во Владимир, переведя Владимирского митрополита Симеона в Ростов. Во Владимир же был переведен из Киева весь клирос (митрополичий причт), тогда как в древней столице оставлен митрополичий наместник. Логично продолжая легитимную политику Александра и Кирилла, которая начала давать плоды (торговые, культурные, политико-экономические), сей митрополит естественно поддержал Михаила Тверского. Что ещё больше укрепило тверские позиции. И всё же Даниловичи вступили в борьбу за владимирский стол с тверским князем. «Не искать» великого княжения они не могли. Даниловичи являлись прямыми потомками Александра Невского, его внуками, а тверской князь Михаил – племянником. Отказаться от борьбы или хотя бы не обозначить своих претензий означало самим признать, что они (Юрий, Иван, Борис, Афанасий и Александр) и их дети не имеют права на владимирский стол. В результате весь род Даниловичей был бы отброшен на обочину русской политики. И это с их-то богатым княжеством. Юрий поехал в Орду добиваться ярлыка от хана Тохты. Иван отправился защищать Переяславль. Борис был направлен для захвата Костромы. Михаил Тверской, отправляясь к хану, разослал по дорогам заставы, чтобы те перехватили Даниловичей (Юрий ускользнул от тверских отрядов). Он также заранее, не дожидаясь решения хана Тохты, отправил своих бояр в Новгород, Кострому и Нижний Новгород [156]. Города должны были признать Михаила великим князем, сдать великокняжеские налоги и сопутствующие событию подарки. Кроме того, он приказал собрать рать и захватить Переяславль. На Руси прошла волна столкновений и неурядиц. Новгородские богатеи, хорошо разбирающиеся в денежной политике, смекнули, что тверской князь хитрит, и раскошелиться за Торжок не захотели. Без ярлыка Михаила в Великом Новгороде великим князем не признали. После этого тверские бояре посылают с именем Великого князя Михаила Ярославича наместников в Новгород. Новгородцы были искренне оскорблены самовольным поступком тверитян (особенно после княжения Андрея, с которым у Новгорода сложились хорошие отношения). Вот почему новгородцы не только не приняли наместников, но и выслали рать к Торжку, так как этот город будет выгодно захватить неприятелю, а воинская Тверь помимо всего прочего была еще и ближе всех расположена к Торжку. На самом деле две рати встретились около этого города, но примирились, решив дождаться приезда князей из Орды [157]. В Нижнем Новгороде для тверичей дело было ещё печальнее. Здесь Михаила не любили, и созванное вече возмутилось, посланцы тверского князя, которые пытались силой начать сбор денег, были убиты. В Костроме также выгнали посланцев тверского князя, двоих убили. Однако князь Борис Данилович по пути в Кострому был перехвачен и доставлен в Тверь [158]. В это время тверские войска шли на Переяславль. И хотя на Михаиле Тверском лежала печать спасителя во время Дюденевской рати, а Тверь – как тогда считалось – по силе уступала только многолюдному воинственному Новгороду и его собрату – зубастому Пскову, ситуация изменилась. Тверь считала себя настолько сильной, что собиралась одновременно управиться и с Переяславлем, и с Юрием. Тверичи не смогли захватить и Юрия, тот успел прорваться, убежать в Орду. В то же время тверская рать под предводительством боярина Акинфа решила захватить Переяславль. Акинф был первейшим боярином на Москве, пока на службу к её князьям не пришёл из Киева вельможа, опытный воин Родион Несторович и привёл с собой 1700 детей боярских (т. е. воинов). Даже если эта цифра преувеличина в 2–3 раза, Родион вдвое увеличил число профессиональной московской рати. К тому же, и так имевшей свой удачный опыт сражений с татарами при Данииле. Это, с бескровным присоединением к Москве Переяславля, существенно усилило Москву и – её вражду с Тверью. Да ещё опытный московский боярин Акинф, потерявши первенство, ушёл в Тверь, к Михаилу, и теперь, желая мести, повёл тверитян на Переяславль [159]. Но когда войско подошло к городу, выяснилось, что об их приходе давно знали. Из Москвы под начальством князя Ивана Даниловича (Калиты – в будущем) пришло войско. Состоялась битва. Князь Иван смог твёрдо и хладнокровно сдержать атаки тверичей до подхода подкреплений. Воевода Родион Нестерович с московской и киевской ратью вовремя зашёл тверитянам с тыла и нанес неожиданный удар по противнику. Битва продолжалась с упорством с обеих сторон. Однако тверитянам приходилось биться на две стороны, они начали утомляться. А с этим потихоньку начали падать самые лучшие воины в первых рядах. Когда, наконец, тверской воевода Акинф погиб [160], войско побежало. [161]. Таким образом, усилия тверских бояр по помощи Михаилу оказались напрасными. Между тем сам Михаил, находясь в Золотой Орде, по праву и по завещанию Андрея получил ярлык [162]. Хотя ситуация в столице Золотой Орды оказалась очень сложной. Разоренный многолетней войной с Ногаем хан Тохта как никогда нуждался в средствах. После гибели Ногая обстановка в степях еще лет десять оставалась нестабильной. На землях, где прежде распоряжался Ногай (Северное Причерноморье), упорно пытались утвердиться его сын Джека и внук Кара-Кишек. То тут, то там вспыхивали бои. А в столице государства у хана был тайный соперник – его собственный брат Бурлюк. По всем этим причинам алчность ханского двора в период пребывания там Юрия и Михаила, обычно широко и гостеприимно встречавшего главных русских князей, была поистине беспредельной. Поэтому и сам Тохта, особо не вмешивавшийся в русские дела, довольно настойчиво требовал от русских князей полной и своевременной выплаты дани для государственной казны. Невелика дань северян, но тогда считали каждую копейку. Орда не любила спешить в серьезных делах. И ждала реакции князей. Издержав свои запасы, Михаил Тверской, азартный по натуре, вступил на опасный путь игры ва-банк. Он обещал хану, что в случае его утверждения великим князем Владимирским он увеличит дань, выплачиваемую Северо-Восточной Русью в ордынскую казну. Очевидно, посчитал, что государство не обеднеет, гак лжецарь Иван Васильевич Бунша. Готовый отдать в известном кино шведам Кемскую волость. Но Юрий, похоже, понял, что такой прецедент может дать нехорошие последствия, когда Орда привыкнет просить с Руси деньги в возрастающих размерах. К тому же, князья московские, дети Даниила, были более религиозны, чем напористые тверские князья. Историк В. Н. Татищев на основе летописей, не сохранившихся до наших дней, так повествует о пребывании Михаила и Юрия в Орде осенью 1304 года: «Юрий же, слыша, яко Михаил хосчет хану дань большую обесчати, шед к нему, рече: „Отче и брате, аз слышу, яко хочеш большую дань поступити. Сего ради аз ти сосупаю отчины моея, да не гибнет земля Русская нас ради“. И шедше ко хану, явиша ему о сем. Тогда даде хан ярлык Михаилу на великое княжение и отпусти я». Конечно, представлена московская версия событий, которая идеализирует поведение князя Юрия Даниловича. Однако тут есть над чем поразмыслить. Летописцы могли по-своему оценивать факты, могли отбирать из своих источников то, что отвечало их взглядам. Но выдумывать, сочинять небылицы они себе не позволяли. Ведь в большинстве своем это были глубоко религиозные люди, которые ощущали огромную ответственность перед Богом за свой труд. Писание летописи было близко по сути к написанию иконы. И тут и там речь шла о приближении к Богу на путях изображения его творения. Впрочем, противостояние с решительно настроенной Москвой обещало быть тяжелым. После того как во Владимире митрополит возложил на его голову великокняжеский венец, Михаил Ярославич решил наказать противников. Он отправил своего подопечного князя Михаила Городецкого с тверскими войсками в Нижний Новгород. Все вечники, учинившие бунт, были казнены (Вот тебе и «нет казни». Но здесь случай особый. Вече Нижнего Новгорода повело себя как сборище разбойников. В отличие от той же Костромы). Наказанию подверглись и костромичи. С Даниловичами Михаил собирался воевать. Первоначально от войны его удерживал митрополит Максим, и правильно делал. Продолжая главный алгоритм своей политики: примирение князей, торговля, объединение. Но в 1305 году он умер. В 1306 году Михаил с союзными князями пошёл на Москву. Однако поход не имел успеха. Противостояние воинов рассыпалось на несколько малочисленных, но упорных столкновений. В конце концов войска Даниловичей отошли к Москве. А население спряталось по лесам. Войско Михаила выдохлось, и он нехотя повернул назад. В 1308 году Михаил организовал второй поход на Москву [163]. Тверичи и союзники из других городов Вел. княжества «много зла сотвори» на московской земле. 25 августа начался штурм города. Бой снова был упорным, жестоким. Долго звенело оружие, стороны старались превзойти друг друга в боевом упрямстве, стойкости, злости. Москвичи знали, что пощады не будет, и дрались особенно упорно, через силу. Приступ отразили, Михаил был вынужден снова отступить [164]. Не ладилось у Михаила и с Новгородом. Денег давать взаймы на войну великому князю они не спешили. Ибо просто не хотели. Воевать сами с Москвой также отказались. Когда великий владимирский и тверской князь начал угрозы раздавать, новгородцы пообещали, что позовут на свой стол московских князей.

Михаил был вынужден позвать на помощь ордынцев. Осенью 1307 года пришла Таирова рать. Правда, ордынцы безобразили мало, ни один город от них не пострадал. Но намёк в Москве поняли. Юрий Данилович был вынужден на время «успокоиться» в своих разросшихся с 1300 года владениях. Новгород также принял к себе нового Великого князя. Тут всё было в новгородцах: они, ещё недавно подписав договор с Михаилом «и от Андрея, и от Татарина, и от Иного кого», ещё не свыклись, что теперь москвичи для них стали более выгодным союзником. В их стойкости опытные новгородцы и на войне, и в хозяйственных делах, и в финансах пока сомневались. Уровень подготовки и особенно вооружения небогатых москвичей и киевлян Родиона ни в какую не мог сравниться с многочисленным опытным воинским контингентом Новгорода, Пскова, Старой Руссы и их земель. А особенно – с тяжёлой конницей воинов-монахов – Владыкиным полком (Говоря современным спортивным языком, у новгородцев была длинная и дорогая лавка, а у Москвы – один коротенький состав, без запасных). Поэтому новгородцы решили выждать, наблюдая пока больше за шведскими берегами. Кроме того, в Новгороде, как и в Сарае, долгой войны не хотели, ибо она мешала большой торговле. Кроме того, произошёл раскол среди самих Даниловичей. Борис с братом Александром в результате противоречий со старшими братьями отъехали в Тверь [165]. Это было тяжело, но не смертельно.

Зато у Юрия и Ивана сложились весьма плодотворные отношения. Сам Юрий больше занимался военными вопросами, вёл внешнюю политику, а Иван взял на себя внутренне управление княжеством. Иван Данилович решал хозяйственные вопросы, ведал сбором налогов, добросовестно исполнял роль судьи. Летописи отмечают, что москвичи полюбили князя за его высокую ответственность, заступничество за «вдовиц и сирот». Князь не пренебрегал раздачей милостыни. Ему даже дали прозвище – Добрый. Его также называли Калита (от слова «калита» – небольшая поясная денежная сумка), но реже. Уже в более позднее время авторы хроник, чтобы выделить князя из других правителей, оставили более редкое прозвище – Калита. И опытные новгородцы тоже никуда не торопились. Войско сильное, денег много, и все речные пути идут через них. Даже крайний северо-восточный речной маршрут Белоозеро – Нижний Новгород начинался на Ладожском озере. До сих пор Михаил Ярославич еще ни разу не был в Новгороде. Только в 1308 [166] году он отправляется туда. То есть Новгород 4 года не признавал Михаила и с ярлыком. Хотя они не порвали с Тверью ещё окончательно, но звоночек князю уже сделали: дядя Миша, чти наши интересы. Между городом и князем было подписано 4 договорных грамоты. Однако планы князя простирались дальше. Не успев завладеть Москвой, Михаил Ярославич решил завладеть Нижним Новгородом. (То есть тем самым северо-восточным маршрутом; к тому же, город в 1310 году перешёл под покровительство Москвы) [167]. Москва продолжает сопротивляться, а Новгород начинает всё больше становиться во фронду – и именно к Михаилу, как и Митрополит Пётр. Если бы это удалось князю, то он оказался бы в очень выгодном положении. Через устье Оки (место слияния рек) Михаил Ярославич всегда мог бы иметь влияние на Москву. Выбив её из этого места. Однако этот поход окончился неудачно для Твери [168]. Историк Борзаковский выдвигает на первый план участие в этой борьбе митрополита и уясняет мотивы, почему он встал на сторону Москвы. В 1311 г. Михаил Ярославич посылает тверское войско под начальством своего сына Дмитрия, которому было 12 лет, чтобы то заняло Нижний Новгород. Сам Михаил не пошел на Нижний. Так как весьма опасался, что в его отсутствие на Тверь может напасть неуступчивый

Юрий. И тогда поведение Новгорода может снова шатнуться от него. Тогда и хан не поможет. Однако другие князья не мешали походу тверской рати, и она успешно дошла до Владимира. Тогда во Владимире митрополитом был уже Петр. Он остановил князя и «не благословил его Петр митрополит столом» [169], и княжич Дмитрий, простояв три недели, воротился без всякого успеха. Этим самым митрополит оказал Москве дипломатическую помощь, нивелировавшую помощь Михаилу от Орды. Но почему? И вот тут-то начинается закручиваться наш средневековый тверской детектив. Как окажется позже, время на захват Нижнего Михаил уже упустил. Он ещё имел доверие в Сарае, но уже упускал его в Новгороде. А новый митрополит и вовсе занял позицию сдерживания Твери.

Новый русский митрополит

Где-то в середине XIII века на Волыни родился мальчик. Родители его были, очевидно, людьми состоятельными. Во всяком случае, состояния достаточного, что бы на семейные средства впоследствии был сооружен монастырь. Мы даже не знаем, как мальчика звали в миру. Сохранилась только легенда, что, когда он был еще в утробе матери, на рассвете одного воскресного дня мать его видела такое видение: ей представилось, будто она держит на руках своих агнца, посреди рогов которого выросло густолиственное дерево, имеющее множество плодов и цветов, посреди ветвей его было множество свечей – светящих и издающих благоухание. Впоследствии святитель Киприан (первосвятитель Русский при Дмитрии Донском) говорил, что это знамение тех великих даров, которыми Господь имел наделить своего избранника, который должен был совершить в отечественной Церкви особое и великое служение. На двадцатом году жизни будущий святитель стал иноком в одном из волынских монастырей, где и получил имя Петр. Носил в монастырь воду на плечах, зимой и летом мыл братские власяницы. Исправно стоял службы. К 30 годам Петр уже был рукоположен в сан священника и стал иконописцем.

В 1285 году на Волынь приехал митрополит Киевский и всея Руси Максим. Узнав об этом, Петр написал образ Богоматери и преподнес его митрополиту. Максим украсил икону золотом и дорогими камнями, а потом до конца жизни хранил в своей келье. Петровская икона Божией Матери, общерусская святыня, сейчас находится в Успенском соборе в Москве, куда была помещена в 1325 году. Перед этой иконой молился великий князь Иоанн III, уходя на реку Угру против войск хана Ахмата. Её брал с собой патриарх Иов, когда хотел убедить Бориса Годунова принять царство. С Петровской иконой Богоматери в 1613 году отправился рязанский архимандрит Феодорит в Кострому к Михаилу Фёдоровичу Романову для призвания его на царство. Праведная жизнь Петра сделала его известным и популярным. «Князь и бояре дивились человеку Божию и с любовию приходили слушать его наставления». Тяжело тогда было на Киевщине. Уже более полувека прошло со времени разрушения столицы, а со времен Плано Карпини мало что изменилось. Та же лесостепь, те же татары, те же литовцы, да и свои всё буйствуют. Вот и потянулся народ на северо-восток, где лесов побольше да врагов поменьше. А уж как дрались между собой местные князья! Хотя выходцы из Киевщины не без удовольствия включались в драку (Родион Несторович, к примеру). А уж если такие «боевые команды» уходили в приокские леса, то что делать церковному иерарху? Вот и провел, как выше сказано, митрополит Киевский и всея Руси Максим (которому Петр образ подарил) все время своего служения, переезжая из города в город, от Волыни до Владимира-на-Клязьме. В 1299 году после очередного татарского наезда на Киев он окончательно переселился во Владимир, где и умер в декабре 1305 года. И вот тут-то началась интрига. В 1302 году произошло первое разделение русской митрополии. Галицкая епархия была преобразована в митрополию с подчинением ей шести епархий Галицкой Руси. Митрополитом Галицким стал Нифонт (1302–1308). А после его смерти митрополитом в Галиче стал. Петр. Ну а дальше – больше, как говорил Станислав Саламович. Галицкий князь Юрий Львович решил воспользоваться тем, что уже 3 года, после смерти Максима, пустует престол митрополита Киевского. И возвести на этот престол Петра. В это время Галицкое княжество последний раз находилось на подъёме, объединив, кроме галицких и волынских, часть белорусских и литовских земель. И, кроме того, одержав несколько побед над татарами Ногая, они захватили земли нынешней Молдавии до самого Чёрного моря у сегодняшней Одессы [170]. Одновременно уступая власть католикам в своих же городах. И, чтобы остановить католический тихий захват и удержать свои земли, Юрий Галицкий должен был сделать сильный ход. Потомки Данилы Галицкого имели обиды и на Владимир-на-Клязьме, и на Константинополь за поведение предыдущих митрополитов-«москалей» Кирилла III Галицкого, ушедшего на северо-восток при Александре Невском от Данилы, и Максима греческого, в конце концов свалившего туда же, да ещё и со всем киевским клиросом. Ситуация для Галича была нетерпимой, хотя деньги завелись, влияние усилилось. И Юрий отправил, пока тверские кувыркались в драке с московскими, своего человека к патриарху в Константинополь. Северо-восточные церковные иерархи совсем не обрадовались такому повороту. Из их среды был выдвинут другой соискатель – игумен одного из владимирских монастырей Геронтий. А поскольку митрополит Киевский утверждался в сане константинопольским патриархом, то оба соискателя ринулись на берега Босфора. Геронтий, в подтверждение своего права на митрополичью кафедру, взял с собой святительские ризы, посох и икону Богородицы (кстати, ту самую, письма Петра). Геронтия же поддержал и князь «Всея Руси» Михаил Тверской. И тут, согласно «Житию» Петра, произошло чудо. Когда Геронтий отправился по морю в Константинополь, плавание для него оказалось неблагоприятным: поднялась сильная буря, противные ветры и волны, так что он на пути потерял немало времени. Для Петра был на том же море тихий и попутный ветер – и он точно во сне переплыл море. В это же время Геронтию явилась в видении вышеупомянутая икона Пресвятой Владычицы, которая сказала ему:

– Напрасно ты, старец, трудишься, ибо не достанется тебе святительский сан, которого ты ищешь. Но тот, который написал меня – Ратский игумен Петр – служитель Сына Моего и Бога и Мой, будет возведен на престол святительский и право упасет людей Своих, за которых Сын Мой – Христос Господь – пролил кровь Свою, от Меня воспринятую, и, богоугодно пожив, в старости доброй с радостью отойдет к Владыке всех.

Итак, Великий князь галицкий Юрий Львович, недовольный тем, что митрополит Киевский и всея Руси Максим оставил Киев и поселился во Владимире-на-Клязьме, захотел создать вторую митрополию на Руси. В качестве нового митрополита он избрал игумена Ратненского монастыря Петра, который славился своим подвижничеством. Константинопольский патриарх уже было принял решение о создании новой митрополии, когда стало известно о смерти митрополита Максима и прибыл кандидат от тверского князя – игумен одного из тверских монастырей Геронтий. Тогда патриарх вернулся к идее возрождения митрополии в Киеве. Однако, похоже, произошло нечто неожиданное, с образным описанием в житии. Едва достигнув Константинополя, игумен Геронтий рассказал о чудном откровении. Вот это выдумка или нет? – может спросить читатель. И точного ответа из людей никто не знает. Но это может быть правдоподобным. Ведь священнослужитель высокого ранга, каким был Геронтий, и о своей душе заботиться был обязан (иное дело, что не все заботились). И если у него было какое-то видение, прямо связанное с его возможным посвящением, то своими смущениями и сомнениями он должен с кем-то был поделиться? Вполне возможно, что он так и посчитал. Патриарх же мог воспринять эти внутренние сомнения как неготовность и отобрать у него святительские ризы и посох. Митрополитом стал Петр. Но, став митрополитом, Петр совершенно неожиданно уезжает, опять на северо-восток, во Владимир. А это уже – точный исторический факт. Что это было? Предательство выдвинувшего его князя Юрия Львовича? Предвидение? Простой трезвый политический расчет? Следование уже сложившейся традиции? Очевидно, было всего понемногу. Предшественник Петра, митрополит Максим, уже перенес свою кафедру во Владимир-на-Клязьме, и это был канонический факт. Конечно, уход пастыря всея Руси в северо-восточные леса не мог радовать правительство Галицкого княжества, которое вообще теряло любую возможность контроля церковных дел. И это в жёстких условиях возрастания католического давления на Юго-Западную Русь. Поэтому можно уверенно предположить, что Юрий Львович, выдвигая Петра, рассчитывал на возврат кафедры в Киев, а может быть, даже ее перенос в Галич. И поступок Петра, с точки зрения Юрия, наверное, был предательством. Но для Петра это был трезвый политический расчет. Галицкое княжество умирало. Пройдет чуть больше 30 лет, и после смерти «Великого герцога Малой Руси» (Dei gratia natus dux minoris Russiae) Юрия-Болеслава начнется война, в результате которой княжество исчезнет с политической карты. Интересно, что даже в годы подъёма – к Юго-Западу пристало название Малой Руси (и это несмотря на то, что изначально Русская земля находилась на Киевщине). А Север, сначала Новгород и Псков, а затем, в районе 1300 года, и Владимир со Смоленском – стали зваться Великой Русью. Тут же обосновались и «Митрополиты Киевские и Всея Руси». И здесь же Михаил первым на бумаге, русским по белому, объявил себя Великим Князем Владимирским и Всея Руси. И, таким образом, в глазах Петра, как и его предшественников, – на северо-востоке государственность сохранилась. Более того, она была в безопасности. Как ни парадоксально это звучит, но ее охраняли и те же монголо-татары. Они рассматривали эту территорию как «Русский улус» (сиречь самостоятельное государство) около своей империи. Довольствовались «выходом» (данью). Но в организацию «власти на местах» не лезли. И поддерживал Великий Новгород с его избираемым, но могущественным и очень уважаемым в Константинополе архиепископом. То есть на севере не было внутренних троянцев, а города принадлежали местному народу и князьям. А не немецким и польским католикам. Если Петр думал так, то он был гением политического предвидения. Во всяком случае, Петр, митрополит Киевский и всея Руси, свой выбор сделал. И уехал в Великое княжество Владимирское.

Дрязги на посту

Где в то время Великим князем был Михаил Тверской. Который не очень-то обрадовался выходцу с юга и ставленнику слабеющей Византии. Михаила гораздо более интересовала связь с быстро крепнущим Литовским княжеством. Даже епископом в Твери был Андрей, сын литовского князя Герденя. Очевидно, именно Андрей был инициатором неудачной попытки проведения в митрополиты игумена Геронтия. И вот тут князь Михаил совершил свою первую фатальную ошибку. Он, вместо того, чтобы налаживать отношения с легитимным митрополитом, поддался влиянию Андрея и встретил того в штыки. Епископ Андрей почти сразу послал в Константинополь к патриарху монаха Акиндина, который на патриаршем синоде обвинил Петра в симонии, то есть во взимании мзды при рукоположении в священный сан. Епископа поддержал, к своей беде, Великий князь. В письме к патриарху Нифонту Михаил утверждал, что Петр не соблюдает законов о браке и разрешает браки в шестой степени родства, а также повинен в мздоимстве. Ситуация начинала принимать довольно некрасивый оборот – как по нашим понятиям, так и по понятиям наших средневековых предков. Вот великий князь, воин, рыцарь, имеющий опыт противостояния монголам и шведам. Он бьётся за ПРАВО объединения страны со своим самым сильным и тоже умным и неробким противником. Соседи – Новгород, Орда, Литва, а также Церковь, которая в борьбе двух династий также является внешней силой, причём очень влиятельной. В данном случае думающая прежде всего о малой крови (а в идеале – о непролитии её). Названные силы так или иначе втянуты в конфликт. Они – Орда и Новгород, да и Литва – с крестоносцами в боку – хотят, чтобы и хозяин на Руси был (умеренный, конечно, для торговли, о великодержавии никто и не думал), и вопрос этот как-то не очень шумно решался. Из них Церковь больше всех учитывала интересы своего народа. А князь решил митрополита с ходу завернуть. Очевидно, он мог думать, что Пётр пока варяг на севере, связями не оброс, не укрепился в земле здешней (Владимиро-Суздальской). В этом случае, как сказал бы Талейран, он совершил больше, чем преступление, – ошибку. И грубую. Он неправильно понял масштаб личности и роль прибывшего пастыря, предуготовленную ему в русской истории. Дело закончилось тем, что патриарх Афанасий приказал рассмотреть дело на специальном соборе. Собор составился (в 1311 г.) в Переславле-Залесском, и на Соборе присутствовали, кроме митрополита и епископа Андрея, Ростовский епископ Симеон, два сына великого князя тверского Димитрий и Александр, многие другие князья, вельможи и воеводы, множество игуменов и священников. Самое интересное, что на собор пришло много мирян Великого княжества. Оказалось, что митрополит Пётр уже смог снискать огромное уважение в простом народе. В Переяславль для его защиты приехало довольно много монахов, священников и простого люда. Они не дали Петра в обиду. За него же очень активно встала и московская делегация во главе с князем Иваном. Когда патриарший клирик объявил о доносе на святителя и самый донос был прочитан, тогда восстало на Соборе сильное волнение, так что для укрощения его святой Петр сказал присутствующим: «Братие и чада! Я не лучше пророка Ионы; если ради меня великое смятение, изгоните меня, да утихнет молва». Но Собор снял обвинения с Петра, а Петр, в свою очередь, простил Андрея, сказав ему: «Мир тебе, чадо. Не ты сие сотворил, но древний завистник рода человеческого, диавол. Отныне блюдись лжи, а прошедшее да простит тебе Господь». Сам он действительно простил: до 1316 года Андрей оставался епископом Твери. И лишь в 1316 году, после того как тверской кремль погиб в огне пожара, Андрей сложил сан и удалился в Богородицкий монастырь на реке Шоша, где и умер в 1323 году. А у Святителя Петра были другие церковные заботы. Как и его предшественник Максим, он постоянно разъезжал по Руси, инспектируя епархии. «В то время появился некоторый еретик Сеит, который проповедовал противное Церкви Христовой и православной вере учение; святитель Божий предал его отлучению – и злонравный еретик погиб вскоре злою смертью». Сеитами, по летописям, постоянно называются учители магометанства, которое в то время начал распространять хан Узбек между татарами. Но название еретика и отлучение от Церкви, произнесенное Петром на этого Сеита, показывает, что это был христианин, хотя и увлеченный исламом. Традиционно считается, что Сеит был новгородским протоиереем, увлекшимся мусульманской страстью к многоженству и проповедовавшим против обета целомудрия с такою силой, что многие из монахов оставили монашество и вступили в супружество. Судя по всему, Сеит не отделался так просто, как епископ Андрей. Был «убит злою смертию», то есть казнен. Но вот Великий князь Михаил приобрёл себе – в результате таких «интриг с порога» – далеко не союзника во главе митрополии. И провал с планами захвата или просто более-менее мирного присоединения Нижнего Новгорода стал первой ласточкой политических неудач и детективных событий вокруг Михаила Ярославича Тверского.

Привилегии, вскоре полученные митрополитом для Православной церкви от нового ордынского хана Узбека в 1313 г., были беспрецедентными. Православные служители – граждане Золотой Орды даже по уголовным делам были неподсудны ханскому суду. Петр стал центральной политической фигурой во Владимирской Руси. Ибо он был «Всея Руси». А это куда круче «великого князя». Князь княжит только в своей земле. Митрополит – везде пастырь стада Христова. И его титул, сохранившийся еще с киеворусских времен, давал ему право претендовать на лидерство на землях всей Руси. Ведь у раздробленной страны – одна вера, один язык, одинаковые воспоминания и предания, а значит, единение Руси возможно только с помощью Церкви. Узбек был не глуп, сам весьма религиозен, а потому, возможно (а по факту (Борисов) – так и вышло), сделал русским подачу: вот какие льготы у духовного владыки Руси, и за кого будет он, тот, скорее всего, и станет светским правителем Великого княжества. Когда говорят, что монгольские правители везде давали примерно равные права духовенству – это верно только формально. Например, имущество Грузинской Церкви тоже было формально неприкосновенно. Однако разорённые баскаками князья стали предъявлять долговые расписки. И процесс пошёл. То есть Церковь тоже стали грабить, только руками бедных местных феодалов. И никто их не наказывал, ибо только так они могли заплатить дань в ханскую казну. Самое нехорошее, что разорила их система баскачества, когда в казну сдавалось меньше половины собранной жадными временщиками-откупщиками суммы, но крайними оказались разорившиеся крестьяне, феодалы и церковь, за которую никто не заступался. Это было и в других вассальных странах, просто грузинскими историками сей процесс был описан наиболее педантично и подробно. Русский же Митополит стал совсем другой – влиятельной и могущественной фигурой. Во Владимирской же Руси шла ожесточенная борьба за титул «Великого князя Владимирского» между гордячкой Тверью и Москвой. Естественно, каждый из двоих соперников пытался заручиться присутствием митрополита в лагере своих сторонников. А уж добиться переноса митрополичьей кафедры из Владимира в свой город! В свою богатую вотчину! Соединив её мощь и статус Церкви! Ведь это давало основание для прямого присоединения митрополичьего титула к своему княжескому. «Великий князь Всея Руси»! Такой титул автоматически делал бы его носителя общенациональным светским лидером. Вот и пришлось Петру выбирать. Он еще не стал промосковским деятелем ни в 1311, ни в 1313 годах. Но то, что с Тверью у него отношения или не складывались, или были напряжёнными, было очевидно. И всё это особо ярко проявилось с провалом похода тверской рати на Нижний Новгород в 1311 году.

Заносы тверской политики

Первый и такой важный этап противостояния остался за русской Митрополией. И этим довольно быстро стали пользоваться Москва и её сторонники в Новгороде. Младшие братья Юрия и Ивана помирились со старшими, видя, что Москва устояла. Новгородцы в 1311 году ходили походом на шведов, в котором на территории сегодняшней Финляндии дошли до реки Кумо, осадили и сожгли город Ванай и разорили множество селений. Однако сам Михаил уклонился от участия своей великокняжеской дружины в кампании. Из-за чего снова вызвал неудовольствие новгородцев, которые стали обвинять его в неисполнении договорной грамоты [171]. Что являлось прямым нарушением [172] его договорных обязательств выбранного и утверждённого Новгородом князя. И новгородцы опять сравнили его с предыдущим князем Андреем Александровичем. Главным предприятием которого совместно с новгородцами была кампания против шведов как раз за 10 лет до этого, при взятии шведской крепости Ландскрона [173]. Ландскрона (швед. Landskrona, «венец земли») – крепость, основанная в 1300 году шведами на Охтинском мысе при впадении реки Охты в Неву. В 1301 году взята русскими войсками и полностью разрушена. После войн русских со шведами во второй половине XII – первой половине XIII века в Центральной Финляндии и в районе Ладоги и Невы, совпавших с разгромом немцев и датчан в Чудском («Ледовое побоище») (1242), Раковорском (1268) и Псковском (1269) сражениях, крестоносная экспансия была приостановлена на несколько десятилетий. Новая серия русско-шведских столкновений началась лишь в 80-х годах XIII века. В 1283 году шведы, пройдя через Неву, совершили набег на новгородские земли, но на обратном пути были перехвачены новгородцами на реке Неве. На следующий год новый отряд шведов был разгромлен новгородцами в устье Невы. 1292 год ознаменовался взаимными набегами русских и шведов. Третий шведский крестовый поход 1293 года ознаменовал начало нового этапа боевых действий. Официальной целью похода было обращение «язычников» в христианскую веру, реальной же – укрепление шведского господства в Юго-Западной Карелии. В результате похода был основан город Выборг, долгое время бывший центром шведского господства. Вскоре под его власть попало 14 карельских общин. Город перехватил оживлённый торговый путь по реке Вуоксе, шедший из Балтийского моря в Ладожское озеро, и угрожал устью Невы, представлявшей для русских главный выход в море. Из-за внутрирусских междоусобиц новгородцы смогли организовать поход на Выборг только зимой 1294 года, но и тогда они сумели выделить для него сравнительно небольшие силы, в результате чего поход окончился неудачей. В 1295 году шведы попытались закрепиться на другом конце Вуоксинского водного пути, захватив город Корелу, находившийся на втором устье реки Вуоксы, впадающей в Ладожское озеро. Таким образом, шведы не только укрепляли своё господство на Карельском перешейке, но и отрезали финские племена от прямого сообщения с Новгородской республикой. Наученные горьким опытом, новгородцы немедленно выслали войско, овладели городом и перебили весь гарнизон, из которого спаслись только два человека. Потерпев неудачу в Приладожье, шведы решили перенести остриё удара на берега Невы. Захват главного выхода русских к морю ставил под шведский контроль всю торговлю и экономическую жизнь Великого Новгорода и в целом Северной Руси. Новгородцы в те годы не имели никаких укреплений в устье Невы. От ближайших крепостей (Копорья, Ладоги и Корелы) до устья Невы было два-три дня пути, а от Новгорода путь занимал более недели. Это была война, начало которой стало неожиданным для русских, а в учебниках она почти не освящена. Хотя проигрыш повлёк бы для России катастрофические результаты.

План шведов заключался в том, чтобы в течение летнего сезона под прикрытием крупного войска построить сильную крепость, гарнизон которой будет способен выдержать нападение новгородцев в течение зимы, когда основная часть шведского войска вернется в Швецию [174]. Шведское правительство понимало, что основание шведского города на Неве, затрагивающее жизненно важные интересы Новгородской республики, должно было вызвать намного более мощное противодействие русских, чем предыдущие действия шведов, поэтому походу предшествовала серьёзная подготовка. Были собраны корабли и воины из многих областей Швеции, было заранее закуплено большое количество продовольствия. Для участия в походе был нанят опытный мастер-фортификатор из Италии, которому должно было помогать множество мастеров-строителей из Швеции. Во главе похода встал Торгильс Кнутссон, фактический правитель Швеции [175]. Предполагается, что в походе участвовало 30–50 крупных кораблей и 1100 воинов (скорее всего, в это число входят только «благородные»). Никогда ещё в устье Невы не входил такой крупный вражеский флот.

Шведы вышли из Стокгольма 30 мая 1300 г.

Жать на язычников конунг хотел,

Крепость Ландскруна построить велел.

Воинов одиннадцать сотен собрали.

Плыли из Швеции в дальние дали.

Думаю я, по Неве никогда

Раньше не плыли такие суда.

Скоро прекрасную гавань нашли,

Ставя по штевням свои корабли.

Сверху мостки на борта привязали,

Волны и ветер чтоб их не угнали.

Между Невою и Чёрной рекой

Крепости быть с неприступной стеной

В месте, где рек тех сливались пути

(лучше для крепости им не найти).

С юга к заливу Нева протекала,

С севера Чёрная речка впадала.

(«Хроника Эрика», строки 1462–1477, пер. Александра Желтухина)

Место для основания крепости, скорее всего, было выбрано заранее. Ландскрону начали строить на мысу, образованном впадением Охты в Неву. Это было самое близкое к морю место, никогда не затапливаемое водой. Охта служила хорошей естественной гаванью для флота. Охта и Нева прикрывали будущую крепость с трёх сторон, и только с юга для врага не было препятствий. Именно в этом месте и начали копать рвы для защиты. Место было очень удобное – не случайно на этом же месте впоследствии возникло селение Невское Устье, а через триста лет была основана крепость Ниеншанц. Нападение шведов застало новгородцев врасплох. Князь Андрей Александрович с его воинами отсутствовал. Несмотря на это, новгородцы начали собирать силы для контрудара [176]. Вскоре шведы получили известия, что русские накапливают силы на одном из островов Ладожского озера. Укрепления ещё не были построены, поэтому шведское командование решило напасть на русских первыми. Был послан крупный отряд на кораблях, но, выйдя в озеро, он попал в шторм и был вынужден пристать к западному берегу. Пережидая бурю, воины занимались грабежом окрестных селений, но когда буря на пятый день утихла, оказалось, что у шведов кончились запасы – и они вынуждены были вернуться в Ландскрону, не выполнив задачи. На Ореховом острове была оставлена шведская застава. При приближении русского войска дозорные отступили в Ландскрону. Русские, высадившись на берегу, предприняли попытку сжечь шведские корабли. Нарубив дерева, они сделали огромные плоты, «высокие, как дома», подожгли их и спустили вниз по Охте, в устье которой стоял шведский флот. К счастью для шведов, они вовремя заметили опасность и успели с помощью бревна преградить путь плотам. Крепость ещё не была достроена, но ров был уже вырыт. Русские, подойдя к крепости по суше, бросились на штурм, пытаясь преодолеть ров [177]. Бой был ожесточённым, но шведы, совершив вылазку, сумели отбить штурм [178]. Русские отошли к опушке леса, укрывшись за сделанными раньше ими засеками, после чего стороны заключили перемирие на сутки. Шведское войско начало готовиться к новому бою, но наутро оказалось, что русское войско ушло. Видимо, командование новгородцев пришло к выводу, что в данных условиях они не смогут взять Ландскрону. После ухода новгородцев шведы продолжали строительство укреплений до осени [179]. Когда крепость была построена, в ней оставили гарнизон из 300 воинов, а остальное войско отправилось домой, по дороге разграбив окрестности. Шведский флот вернулся в Стокгольм 29 сентября 1300 года. Итальянские и шведские крепости в те годы строились из камня. Присутствие в войске итальянских и шведских строителей заставляет предполагать, что, по первоначальному плану, Ландскрона тоже должна была строиться из камня. Но в окрестностях города не было выходов естественного камня или гранитных валунов, поэтому была построена деревянно-земляная крепость. Ландскрона представляла собой в плане прямоугольник размером около 15 000 м^2 и была примерно вдвое крупнее Выборгской крепости. Она была окружена двумя параллельными рвами глубиной более 2 метров. Каждый ров представлял собой в разрезе трапецию, стенки рва имели угол наклона около 40°. Ширина внешнего рва по дну около 15 метров, ширина внутреннего, находившегося в 14–15 метрах за первым, – 11 метров. От оплывания стенки рва были выложены деревянными плахами – расколотыми пополам брёвнами сосен, уложенными по склону вплотную друг к другу. Участок местности, выбранный для строительства, был неровным, и строители завалили низины ветками деревьев, а сверху по всей площади крепости для выравнивания создали деревянно-земляную платформу. В её основе были ряды деревянных клетей шириной 8-16 метров, засыпанные дёрном, песком и другими материалами. Крепостная стена имела восемь башен, на которых располагались пороки и станковые арбалеты. В западной части крепости находилась башня-донжон, представлявшая собой в плане квадрат 5,5 х 5,5 метров, срубленный из брёвен диаметром до 30 см в лапу. Башня была заглублена в грунт на два метра ниже уровня Невы, имела колодец и, возможно, использовалась как наблюдательная. Крепость представляла собой мощное оборонительное сооружение, созданное настоящими мастерами [180]. Захват шведами устья Невы и неудачный штурм Ландскроны вызвали большое беспокойство в Новгороде и в целом на Северной Руси. Было ясно, что если не взять крепость до начала навигации, гарнизон Ландскроны [181] получит подмогу – и разгромить шведов станет ещё труднее. Новый поход поэтому стал общерусским делом. В Новгород с войском прибыли войска Великого Княжества Смоленского, Великий князь Владимирский Андрей Александрович [182], вставший вместе с новгородским посадником во главе похода. Следом подошло войско Полоцкого княжества. Был произведён сбор новгородского ополчения, к войску присоединились сильные отряды карел. На помощь русскому войску шёл князь Михаил Ярославич Тверской. Это было самое многочисленное русское войско за весь XIII век. Больше, чем у Раковора в 1268 году. Ибо стратегическая опасность была слишком велика. Поэтому численность воинов доходила до 7–8 тысяч человек. Положение шведов в Ландскроне было очень тяжёлым. После ухода основных сил гарнизон не имел никакой связи со Швецией. Значительная часть продуктов испортилась [183], что привело к болезням и множеству смертей. Местное население было настроено против захватчиков, и гарнизон находился как в осаде, не имея возможности добыть свежую провизию. В крепости осталось мало людей, способных сражаться [184], а те, что остались, утратили боевой дух. Единственная надежда была на помощь из Швеции, которая должна была прибыть с началом навигации. Передовой отряд русских подошёл к крепости в мае и, не останавливаясь, проследовал в сторону устья Невы. Шведы во главе с комендантом совершили вылазку, но попали под удар и вернулись. Комендант крепости был ранен. С подходом главных русских сил начался штурм. Он продолжался без остановки днём и ночью, уставший отряд сменялся новым. Шведы не имели возможности для передышки, и вскоре произошёл перелом. В крепости возник пожар, русские ворвались внутрь и перебили большинство защитников. Небольшая группа воинов отступила в донжон и какое-то время продолжала сопротивление, но была вынуждена сдаться [185]. Ландскрона пала 18 мая 1301 года. Так закончилась крупнейшая на то время попытка шведов закрепиться на Неве 186]. Ландскрона была сожжена и разрушена. Победители вернулись с пленными домой. Отряды тверского князя, находящегося тогда в зените славы и уважения как человек, сумевший организовать у Твери сопротивление Дюденевской рати 1293 года, в том числе из отступивших из других городов бойцов, не успели к бою и вернулись в Тверь [187]. ТАК ВОТ, через 10 лет Михаил опять не бился со шведами. И если прошлый раз его войско просто опоздало к важному штурму, то теперь он, не исключено, уже не захотел помогать Великому Новгороду. После падения Ландскроны война продолжалась более 20 лет, но Швеция уже не предпринимала подобных наступательных операций. Провал похода способствовал падению Торгильса Кнутссона и последовавшей за тем его казни. Военные действия шведов заключались в основном в грабительских набегах и пиратстве, это вызвало ответное пиратство новгородских ушкуйников, от которых досталось и Норвегии. Что вызвало недовольство Ганзы, потребовавшей гарантий свободного судоходства. И призывавшей новгородцев к завершению войны. Орда помалкивала, ибо торговля шла всё-таки, а победы католиков над русскими там явно не желали. В 1310 году новгородцы построили новые укрепления в крепости Корела. В 1314 году сторонники Швеции в Кореле перебили русских и передались шведам, но при стремительном подходе русского войска верх одержали сторонники русской власти, впустившие новгородцев в город. Шведы и их сторонники были перебиты. В 1311 году русские совершили свой крупный поход на судах в Центральную Финляндию. Без князя Михаила, напомним. В 1313 году шведы разграбили Ладогу. 1317 год – новый поход шведов на Ладожское озеро. В 1318 году новгородцы совершили крупный поход на Финляндию, в ходе которого взяли Абоский замок и захватили собранный за пять лет в Финляндии церковный налог – «денарий святого Петра». В 1322 году обе стороны предприняли последнюю попытку взять под свой контроль Карельский перешеек. Шведы совершили поход на Корелу, но он окончился полным провалом. Русские совершили крупный поход на Выборг. Походом руководил Великий князь Юрий Данилович Московский (Так он представлялся. Ибо он себя, о чём подробно мы расскажем ниже, считал Великим князем Владимирским, а в Орде и в Твери его таковым не признавали. Более того, хан Узбек соответствующий ярлык выдал сыну Михаила Тверского Дмитрию. Зато Великий Новгород его князем признавал. А Митрополит Пётр ломал голову, как выйти из такой запутанной ситуации. И, по возможности, мирно). Юрий понимал, что при таком мутном политическом раскладе вокруг его персоны он должен был отработать войну по полной. Были собраны крупные силы. Для обстрела замка русскими использовалось шесть метательных машин. Осада продолжалась около месяца, было взято много пленных, но захватить замок так и не удалось. Несмотря на длительные боевые действия, положение сторон с конца XIII века не изменилось. Последние походы показывали бесперспективность дальнейших столкновений. И Русь, и Швецию раздирали серьёзные внутренние конфликты. Силы были примерно равны, решительной победы не получалось, а торговать хотели и те, и другие, ведь для той же Швеции Новгород был главным покупателем (в том числе для транзита на Восток) цветных металлов, которыми славилась Скандинавия. Поэтому-то и казнили Кнутссона как автора провального проекта захвата устья Невы. Ганза, нёсшая убытки от боевых действий, оказывала давление на обе стороны, требуя прекращения войны. В результате 12 августа 1323 года между Россией и Швецией был заключён Ореховский мирный договор на условиях компромисса. Так вот, в один из решительных походов этой войны Великий князь по состоянию на 1311 год, признаваемый всеми и везде, союзник Новгорода, дававший клятву помогать на Балтике (а это и составляло военную часть союза Новгорода и Владимира), на военный театр не явился. Отношения опять ухудшились, и, возможно, отважный, но расчётливый князь решил поберечь своих воинов. Возможно даже, что таким образом он решил подтолкнуть основные стороны побоища – новгородцев и шведов – побыстрее прийти к мысли, что с войной пора закругляться. Всё так. НО: новгородцы на него обиделись. Тут ему бы взять пример со своего отца или его брата – Александра Невского. Тот всегда был готов к переговорам: и с Новгородом, и с Ордой, и с Ганзой, Литвой, и с кем удобно. Его выгоняли из Новгорода, его задерживали на несколько месяцев в Орде (1262) и на целый год в Новгороде (1248-49). Но он никогда не уходил от переговоров. Хотя переговорщик был, когда надо, очень даже жёсткий. Но партнёры ему верили, потому что он не играл в «глухой телефон». Вот этой-то дипломатической мудрости Михаилу Тверскому и не вполне хватило. Первый раз это выяснилось при холодной встрече митрополита Петра, второй – при доносе и разборках с тем же Петром. С которым дружные или ровные отношения уже стали невозможны. И теперь возможность нормальных, добрых отношений рушилась и с Новгородом. А предыдущая история наша показывает [188], что Великий князь, ставший противником и митрополита, и Новгорода, неизбежно становился хромой уткой на всём политическом, так сказать, ландшафе тогдашней Северной Руси. Одним словом, 1311 год стал очень нехорошим для князя Михаила: сначала Митрополит зубы показал, не пустив войско в Нижний Новгород, а потом и новгородцы зуб заимели, ибо челночной дипломатией пренебрёг.

Фактор нового хана, и не просто нового

В 1312 году взаимные претензии между вернувшимися из похода новгородцами и князем Михаилом находились в состоянии вялотекущих жалоб друг на друга с использованием эпистолярного жанра и конных гонцов, осуществлявших его – этого жанра – реальное функционирование. Однако обиды нарастали. Москва помалкивала, но Юрий и Иван, освободившиеся на время от военного давления, как увидим, не сидели сложа руки. Их Фандорины и Штирлицы не зря ели свой хлеб и начали тихую игру с новгородскими лидерами общества. Новгород в свою очередь стал чувствовать, что из Твери, хоть и писали когда-то с ними бумагу «и от Андрея, и от Татарина», союзника хорошего со взаимным доверием – не выйдет. С Андреем жили хорошо, с Татарином – торгуем без скандалов, и тоже всяко лучше, чем с Тверью. И вот – Москва, под боком у Твери. Им, правда, Татарин пальцем погрозил. Ну так это ж было, когда митрополита на столе не было. А теперь что? Митрополит новый. Михаил с Тверью – не поладил. А Москва за него в нужный час – горой встала. И теперь у них очень неплохие отношения. А при таком раскладе и хан уже не так страшен. Особенно если и Новгород со Смоленском растущую Москву поддержат. Как противовес Твери. Кстати, в Твери тоже стали понимать, что наделали ошибок. Ведь ещё два года назад перспективное, густонаселённое, с самым большим во Владимирской земле городским населением, крепким войском, уважаемое в Новгороде, Орде, Митрополии, расположенное идеально на торговых путях княжество. А сегодня – размолвки и с Церковью, и с богатыми и зубастыми в военном деле северянами. А вот Москва ошибок как-то и не совершала. Но хан, именем Тохта, пока был за Тверь. Как и предыдущий митрополит Максим, уважая легитимность Михаила Тверского. И в землях Владимирского княжества также многие города поддерживали Тверь, а не Москву. Тохта проводил политику укрепления центральной власти и поддержки городов. При нём была проведена денежная унификационная реформа и упорядочена административная система. В 12931294 годах Тохта вступил в открытую борьбу с Ногаем и после ряда сражений нанёс ему поражение в 1299 году. После решающей победы Тохты над Ногаем период двоевластия в Золотой Орде прекратился. Тохте досталось незавидное наследство. Значительная часть улуса Джучи была разорена междоусобной войной. Но главной проблемой Тохты была орда, на протяжении долгого времени служившая опорой ханской власти, а ныне стараниями Ногая этот статус утратившая. Хотя часть орды оставалось вполне преданной сарайским ханам, но и к ней полного доверия у Тохты не было. Вот почему московскому князю Даниилу пришлось выдержать тяжёлое сражение с рязанско-татарским войском. Сказано, что было убито много татар, и очевидно, основная часть из них – бывшие воины Ногая. А в Киеве махновщину сдержать не удалось. И люди побежали на север, и простые, и служивые, и духовные. Ещё более усиливая сильный Север. И ещё более ослабляя слабый Юг. В Орде, в степях, разорение было ещё более тяжким. Ослабление Орды неизбежно вело к ослаблению власти великого хана, который всё чаще был вынужден искать поддержки как у родичей, так и у влиятельных вождей племён. Тохта был вынужден маневрировать как во внутренней, так и во внешней политике. Он установил дружеские отношения с Палеологами в Византии. Дружба, как и до того в случае с Ногаем, была скреплена семейными узами: Мария, внебрачная дочь императора Андроника II Старшего, стала одной из жён Тохты. Как уже указывалось, византийцам монголы своих принцесс замуж не давали, а брали их женщин, но в условиях многожёнства. Русские по факту уважались выше: три принцессы Золотого рода (Феодора Сартаковна, Анна Менгу-Тиму-ровна, а вскоре и сестра Узбека Агафья) и несколько других знатных ордынок отправились на Русь в качестве жён. Тохта поддерживал оживлённые дипломатические отношения как с мамлюкским Египтом, так и с Ильханами (монголами Ирана). Важным результатом мирных взаимоотношений между Золотой Ордой и Ильханами во время правления Тохты стало возрождение торговли между двумя ханствами. Черноморская торговля, наоборот, испытывала регресс из за разногласий между Тохтой и генуэзцами. Кафа наживалась на работорговле в тот момент, когда в обедневшей от затяжной войны Золотой Орде многие люди продавали себя в рабство, чтобы не умереть голодной смертью. Хан Тохта довольно эмоционально воспринял это – и не без веских оснований – как пир во время чумы. В 1308 Кафа (Феодосия) была разграблена ордынцами. Однако в других портах торговля не ослабевала. Особенно взвешенной и осторожной была и политика Тохты в отношении Северной Руси. Многие русские князья обнаружили, что не только Новгород, Тверь и Москва, но и Ярославль с Ростовом были важными центрами торговли – и к их мнению прислушивались. К тому же, часть из них с русскими дружинами помогали Тохте одолеть мятежника Ногая, а теперь вернулись в свои города с добычей и боевым опытом. В то же время основной интерес у русских князей был не в военной добыче в Причерноморье или даже в Прибалтике, а в торговле на Северном шёлковом пути. И здесь интересы русских городов и их князей больше совпадали с интересами хана, чем у многих степных военачальников. Хотя Тохта был теперь единым правителем Золотой Орды, всё же он был вынужден считаться в своей политике с вельможами, окружавшими его трон, – старшими князьями-джучидами и военачальниками, а также с ведущими купцами и другими «влиятельными группами». Поскольку по ряду вопросов между ханскими советниками возникали разногласия, русские князья и купцы вносили устойчивость в ситуацию. И были желанными гостями в Сарае. Впрочем, хан, участвуя через своих православных послов в русских княжеских съездах, также спасал Русь от феодальной махновщины, губительной для страны.

В Суздальской земле всё громче заявляли о себе стремительно набирающие вес Тверское и Московское княжества, и Тохте приходилось с этим считаться. Поэтому он решил вести политику осторожную, но – соответствующую русскому закону и наследственному праву. В этом случае он мог рассчитывать на поддержку русского митрополита и его епископа в своей столице. В сочинении шейха Ал-Бирзали (ум. 1338) говорится, что Токта-хан был идолопоклонником, любил «лам и волшебников, и оказывал им большой почет». У Токта-хана был сын Иксар, который испытывал интерес к исламу, любил слушать чтение Корана, хотя и не понимал его; он предполагал, что когда станет царём этой страны, то не оставит в царстве своем никакой другой религии, кроме ислама. Но он умер ещё при жизни отца, оставив двух сыновей: Эсен-Буку и Ильбасмыша. Борясь со сторонниками Ногая и готовя (расчищая) трон для своих прямых наследников, хан в орде казнил многих знатных людей, включая потомственных Чингизидов. Тохта назначил наследником престола своего внука (по некоторым данным – сына) Ильбасмыша, однако тому не пришлось править: в январе 1313 года после смерти своего дяди хана Тохты в Золотой Орде воцарился Узбек, убив Ильбасмыша. Опора в ОРДЕ – для Твери последний её козырь. А тут – Узбек, и что от него ждать? С Петром и Тохта никак не ссорился, считая это – при грамотности Петра – меньшим головняком, чем разборки с фрондой у себя в степи. А что будет теперь? И Михаил поехал за ярлыком в 1313 году вместе с Петром. Как уже писалось, Пётр пробыл в Орде недолго, а получил невероятно много. Став самой влиятельной фигурой Северной Руси. Более того, Узбек, принявший ислам, совершил ещё один важный жест для Руси. Как упомянуто во введении, массовый, вполне легальный отъезд на Русь знати в 1310-х годах при введении Узбеком ислама как государственной религии. Под государственной религией здесь следует понимать то, что Узбек разрешил занимать высокие административные посты в государстве именно мусульманам. Но в обычной жизни веротерпимость продолжалась, и не только среди бродников или черкесов. Но и в городах Нижней Волги часто муж и жена, их дети исповедовали разные религии в одной семье. На это хан не покушался. Но карьеры немусульманской знати он резко обрубал. Становилось непросто, начались казни самых знатных людей. И одним из способов выпустить пар и стало такое разрешение – отъехать на христианскую Русь, а там – служи хоть круглые сутки. Главное – здесь не путайся. Это решение дало плоды, ибо с Русью были весьма доверительные хозяйственно-экономические связи. Большая часть послов (а началось ещё с великого баскака Аргамана-Захара или знаменитого посла Ахмыла (как раз при Узбеке)) так и осталась похороненной на Руси. Их дети-внуки хорошо инкорпорировались в русское православное общество, как и представители высшей знати, переехавшие на Русь ранее (Пётр-царевич, Чет-мурза, родоначальник фамилии Годуновых) и возглавившие ордынские диаспоры на Руси (особенно в Ростове) [189]. Всё это облегчило уход на Русь ордынской православной знати. Хотя оно, к тому же, не было одномоментным. Узбек-хан приходился племянником хану Тохте и внуком хану Менгу-Тимуру. Сын Тохты Иксар (Ильбасар, Илбасмыш) по протекции всесильного эмира Кадака был объявлен ханом, при этом сам Кадак стал главным визирем. Но в январе 1313 года Узбек вместе с беклярбеком Кутлуг-Тимуром, прибыв из Ургенча, чтобы сказать близким покойного хана Тохты слова утешения, убил Иксара и Кадака. После при поддержке Кутлуг-Тимура и жены своего отца Баялун Узбек захватил власть в Золотой Орде. Согласно «Тарих-и шейх Увейс», ордынский эмир Кадак хотел возвести на трон сына Тохты Илбасмыша, но Узбек и Кутлуг-Тимур прибыли из Хорезма и убили обоих. Воцарение Узбека осуществлялось при поддержке сторонников ислама. Выдвижению предшествовала оживлённая борьба, поскольку представители кочевой аристократии хотели иметь на ордынском престоле преемника Тохты, сторонника традиционных порядков и тенгрианства. В результате Узбеку, кстати, хоть и вступившему на престол при поддержке происламских сил, пришлось восемь лет провести в северной части Дешт-и-Кипчака. В январе 1313 года Узбек-хан взошёл на трон. И только в 1320 (1321) году он официально принял ислам от потомка Баб Арслана Занги-Аты и его преемника Сеид-Аты. Баб Арслан был наставником Ахмеда Ясави, крупного суфия, идеолога среди тюркских племён. Анонимный автор сочинения XV века «Шаджарат аль-атрак» («Родословие тюрков») сообщает следующее: после восшествия на ханский престол до истечения 8 лет он проводил жизнь со всем своим илем и улусом в странах Северного (арка) Дешт-и-Кипчака, так как (ему) нравились (вода и воздух) тех стран и обилие охоты (дичи). Не так всё было просто, и очевидно – на Юге более опасно. Когда с начала его султанства истекло 8 лет, то под руководством святого шейха шейхов и мусульман, полюса мира, святого Зенги-Ата и главнейшего сейида, имеющего высокие титулы, указующего заблудившимся путь к преданности господу миров, руководителя странствующих и проводника ищущих, святого Сейид-Ата, преемника Зенги-Ата, он (Узбек) в месяцах 720 года хиджры (12.02.1320-30.01.1321), соответствующего тюркскому году Курицы, удостоился чести принять ислам. Русские пишут гораздо короче. Став ханом, Узбек, по настоянию Кутлуг-Тимура, принял ислам (по Симеоновской летописи: «сел на царстве и обесерменился») и получил имя Мухаммед. Попытка ввести ислам в качестве государственной религии встретила сопротивление ордынской аристократии. Лидеры оппозиции Тунгуз, Таз и эмир Сарая Кутлуг-Тимур заявили Узбеку: «Ты ожидай от нас покорности и повиновения, а какое тебе дело до нашей веры и нашего исповедания и каким образом мы покинем закон и устав Чингисхана и перейдём в веру арабов?» Однако приверженцы старомонгольской партии – эмиры и царевичи – были казнены. Сообщается о казни 120 чингизидов. Против буддистов репрессии были самые жёсткие. Кстати, есть статьи о том, что главные убийства партия Узбека совершила либо на курултае, т. е. разовым переворотом, либо в значительной степени на курултае, а затем, завладев инициативой, какое-то время продолжали гонять чингизидов, не желающих признавать только за мусульманами право на административные должности. В любом случае первые 8-10 лет правления для Узбека были очень сложными. Вследствие чего первое важное решение, назовём его «об особо дружеском отношении с митрополитом Петром», было принято Узбеком и его сторонниками довольно быстро. Ведь главными оппонентами Узбека были не православные христиане, а язычники. И в Северной Руси язычество (правда, не степное, а лесное, славянско-литовское, да ещё и с примесью финского) было весьма распространено, хотя и не имело политических притязаний на власть. Поэтому Узбек был только рад даже впустить Петра на свою территорию силой закона, дав ему судебные полномочия, которых монголы нигде и никаким другим Церквям не давали. И, скорее всего, в русских с их церковью и торговыми укреплёнными городами он видел людей с совпадающими или схожими интересами. А потому в целом симпатизировал им. Тогда и разрешение на отъезд знатных чингизидов на Русь тоже осмысленно: эти люди там, скорее всего, и останутся. Но вот фигура русского Великого князя Михаила явно вызывала у него вопросы. Это – не Пётр. Тот был сильный, а стал ещё сильнее. Этот – хромая утка. И от Узбека как умного и образованного человека наверняка не укрылось общее отношение Петра к Михаилу (Да он свои сомнения и через своих Фандориных и Штирлицев проверить мог. Процедура-то стандартная. Чай, не бином Ньютона). Итак, шаткое положение князя сразу стало очевидно, а значит, сторонам было о чём поговорить. А между тем маховик неизбежных (связанных с противостоянием земель московских и тверских) событий неумолимо продолжал раскручиваться. Шведы в 1314 году снова напали на земли Новгорода. Началось с того, что новгородские власти, обеспокоенные шведской экспансией, нарушили традиции Новгородской республики – назначили главой администрации Карельской земли некоего служилого князя Бориса Константиновича. «Некоего» сказано потому, что ни в одном летописном или другом источнике сей князь не упомянут. По-видимому, он был младшим отпрыском тверской княжеской семьи, поскольку новгородцы жаловались на него великому князю Михаилу Ярославичу Тверскому. В этой грамоте сказано, что «Бориса Константиновича кормил Новгород Корелою…» Присутствие в Кореле русского служилого князя с дружиной должно было обеспечить оборону города на случай нападения из расположенных неподалеку захваченных шведами западных карельских погостов. Однако этот опыт оказался неудачным. Случилось то, чего всегда боялись новгородцы. За время пребывания в Кореле князь Борис Константинович купил себе какие-то карельские села, а другие попросту захватил силой, то есть попытался стать в Кореле удельным князем. Мало того, он, видимо, изрядно пограбил карел. Возможно, что у сего «невеликого князя» от всех богатых земель вокруг, на которые он был «поставлен», просто закружилась голова. И пропал всякий самоконтроль служивого православного русского человека. Ибо общим результатом его деятельности стало первое в истории восстание населения Карельского Приладожья против власти Великого Новгорода в 1314 году. Пограничные шведские феодалы не замедлили воспользоваться ситуацией и вторглись в русские земли. Шведский отряд с боем захватил город Корелу, а может быть, его впустили туда карелы. По крайней мере, на второй вариант указывает Карамзин. Новгородцы еще до восстания карел выгнали с позором князя Бориса Константиновича в Тверь и даже предложили тверскому князю его судить. Новым наместником был назначен новгородец Федор. Этот Федор быстро собрал в Новгороде сильный отряд, взял штурмом город Корелу, перебил всех шведов и изменников-карел. Кроме попытки захвата города Корелы в 1314 году, шведские феодалы, осевшие в районе Выборга, неоднократно нападали на торговые караваны в Финском заливе, на Неве и Ладожском озере. Так, в хронике города Любека сказано, что в 1311 году любекского купца Эгбертуса Кемпе ограбили шведы на Ладожском озере и отняли у него 23 предмета «прекрасной работы». В том же году шведы на Неве ограбили еще одно любекское судно и нанесли ущерб владельцу в 5 тысяч марок. Молодцы немцы – вот это точность! Разумеется, эти акции не были ответом шведов на поход новгородцев в Корелу в 1310 году, как предполагают наши глубокомысленные историки. Это был обычный грабеж, свойственный не только шведским рыцарям, но и всем их коллегам в Западной Европе. Городские власти Любека обратились с жалобой к герцогу Эрику, который в то время контролировал Финляндию, и пригрозили экономическими и силовыми санкциями. Эрик и его брат Вольдемар оказались в весьма неудобном положении. Они только что, 15 августа 1312 года, отправили в город Любек грамоту с гарантией свободного проезда немецким купцам в Новгород и обратно, причем безо всяких ограничений, которые шведы ранее пытались установить, например, на провоз оружия. А тем временем два судна ограбили. Благородный и справедливый герцог 3 ноября 1312 года послал в Любек покаянную грамоту, где клятвенно обещал вернуть все награбленное владельцам и больше не проказничать. Грамота сия сохранилась в немецких архивах, Вернули ли награбленное любекским купцам, установить не удалось, но разбои шведских феодалов не прекратились. В 1313 году шведская флотилия прошла через Неву, Ладожское озеро и по Волхову добралась до города Ладоги. В это время ладожский посадник с городской дружиной был в каком-то походе, и шведам удалось «пожгеша Ладогу». Всё это привело к новым жалобам новгородцев на Михаила, уже конкретно указывающих на то, что князь Михаил надолго засел в Орде и забывает свои долги по защите Отечества. И у этих жалоб оказались весьма внимательные и очень подготовленные слушатели. Из Москвы. Если бы Борис Михайлович исполнял свои обязанности повнимательнее как-то, почутче к людям, которым он должен «служить и защищать», новгородцы, вполне вероятно, и забыли бы свои размолвки с Михаилом Ярославичем. Ну накопились у человека дела в Орде – или новые какие открылись. Там тоже неспокойно, клан на клан восстал. А кому сейчас легко? Но оболтус Борис, словно новый русский из 90-х годов, своей безответственностью, жабой ненасытной в стиле Попандопуло из «Свадьбы в Малиновке» не просто был выгнан с позором, но и крепко подставил этим Великого Князя. И теперь новгородцы кричали на вече, что Михаил именно засиделся в Орде и «забывает Отечество». О как, не меньше! И действительно, до Михаила никто из русских князей не сидел в Орде по году. Туда-обратно, 2–3 месяца – и дома. Даже задержка Александра Невского в 1263 году не была столь длительной, во-первых, а во-вторых – князь не просто не дал хану Берке войска, но и объяснил свой отъезд тем, что, во-первых, хочет навестить больного брата Андрея, а во-вторых, ему надо готовиться к зимнему походу против Ордена совместно с литовским князем Миндаугасом. И с тех пор (Вс. Махнач) [190] русские войска в Орде появлялись только как наёмники или союзники (как при походе на мятежный, с проникшими в него сторонниками ильханских несториан высокогорный Дедяков). Правда, когда Александр приехал к Андрею (а у того в окружении было достаточно шведов и немцев), то как-то резко заболел. Вину за это некоторые сваливали на монголов, пока не было оглашено и сопоставлено, что в эти же дни, когда умирал Александр, был убит и Миндаугас. И поход после гибели сразу двух таких харизматичных и уважаемых вождей сорвался. НО – рассудили новгородцы: Михаил-то никакой поход за освобождение ещё одного Дедякова или другого какого славного и очень нужного места на глобусе вроде никак не готовит. Иначе бы гонцы скакали туда-сюда, и новгородским опытным латникам тоже предложили бы поучаствовать в походе ради денег и трофеев. Но нет. Значит, князь и впрямь занят своими делами и… «забывает Отечество». А потому Юрий Московский, весьма внимательно следивший за новгородской ситуацией, твёрдо решил действовать. Расположение новгородцев к Москве становилось явным. Родственник Юрия [191] князь Фёдор Ржевский приехал в Новгород и взял под стражу деморализованных изгнанием Бориса наместников Михаила [192]. Дальше – больше. Начинаются громкие митинги на вече. Фёдор действует уверенно, осознавая что козыри у него и вообще московской партии на руках, так обольстил новгородских граждан [193], что они, признав Юрия своим князем, начальником [194], объявили даже войну великому князю [195]. Вскоре же едва не дошло и до битвы: на одном берегу Волги стояли новгородцы [196], а на другом сын Михаила Дмитрий [197] с верной тверской ратью. К счастью, осенние морозы, покрыв реку тонким льдом, отменили кровопролитие [198], и новгородцы согласились на мир [199]; а князь московский сел на престоле Святой Софии [200]. Этого Узбек и Михаил, несмотря на своё продолжительное общение с малопонятным на тот момент результатом, совсем не заметить никак не могли. Во-первых, новгородцы не изгнали Михаила решением веча, а заковали и выгнали наместников явочным порядком. Не дав Михаилу даже как-то объясниться за столь непристойное поведение и моральное разложение средневекового Попандопуло – князя Бориса. Ну и объявление войны – на ровном месте, при отсутствии фактора казуса белли (лат. Casus belli – «случай (для) войны»), то есть формального повода для объявления войны. Объективно это подрывало общий интерес и Михаила, и Узбека к единству Северной Руси ради эффективной торговли. Митрополиту, бывшему на стороне Москвы, после объявления новгородцами войны – и не просто сгоряча, а под явным обольщением и влиянием московской династии (а именно так это выглядело со стороны) – было нечего сказать. И если союз Великого Новгорода с московской династией ему лично, скорее всего, был по душе, то вот «игра в войнушку» взрослых дяденек, массово вываливших на берег Волги и только силой природы остановленных в своем неумном «молодечестве» [201], явно добавила ему седых волос. Как, впрочем, и Михаилу. И чтобы решить все проблемы, князь понимает, нужен сильный ход, способный перевернуть ситуацию. Так получилось, что Михаил Тверской поссорился со всеми: сначала – с Москвой, потом – с Новгородом и, наконец, на Поместном Соборе 1311 г. – ещё и с митрополитом Петром Волынцем. Теперь ссора с Новгородом снова вернулась. А недруг сразу новгородского веча и митрополита – это практически правитель без шансов. И он идет к Узбеку – просить большое войско против самого сильного из врагов, Великого Новгорода, тогда остальные сами утихнут. ГЛАВНОЕ – Михаил гарантирует надёжность русской части Волжского торгового пути. Хана терзают очень смутные сомнения, ведь если раньше Владимиро-Суздальские князья тоже просили войско для своих усобиц, то давали тому, за кого были Церковь и Новгород, – Александр Невский против Андрея при Втором северном крестовом походе в 1252 г. и Андрей Александрович против Дмитрия Александровича в 1293 г. при 3-м северном крестовом походе. Никогда не просили князья крупных войск против больших Новгородского или Смоленского княжеств. Попытки Ярослава Ярославича (кстати, отца Михаила) наслать ордынскую конницу на новгородскую пехоту в своё время кончились ничем. Но Михаил утверждает: его враги хотя и взяли верх у Святой Софии, их, в общем, среди северян немного. А потому и сильное войско в этот раз они не выставят. Большинство новгородцев просто уйдут в нейтралитет. А потому проблему, копившуюся годами, пока ещё можно решить быстро, одним ударом: сражение, победа, договор.

Немного из прошлого

Мы уже говорили, что новгородское войско было сильнейшим, наиболее хорошо вооружённым на Руси. Что в 1170 году новгородское войско в одиночку в чистом поле разгромило общерусскую армию Великого князя Владимирского Андрея Боголюбского вместе с его степными союзниками – половцами. В хлам. Далее Новгород и Владимир помирились. Начавшееся увядание в Киеве ещё в XII и начале XIII века значительно усилило суздальские земли даже больше, чем смоленские (ибо здесь было меньше княжеских границ и больше неосвоенных земель). Кроме этого, сюда же продолжалась и новгородская колонизация. Особенно из Деревской пятины, земли которой были самыми густонаселёнными на Руси. Во время князя Всеволода Большое Гнездо великое княжество Владимирское росло и процветало, наливаясь силой. И хотя Смоленское княжество тоже было великим, и тоже с XII века, роль сильнейшего и самого многолюдного княжения перешла к Владимиру. Оно уступало по численности населения, конечно, Новгородской республике. С крупнейшими городами Новгородом, Псковом, Старой Руссой. С плотным населением юга новгородских пятин и псковской земли и огромными малолюдными, но богатыми мехами, речным жемчугом, воском, дорогой рыбой, корабельным лесом северными землями. С большими финансами и войском из опытных латников, с наилучшим тогда на Руси вооружением. Но Новгород был республикой, а Владимир – великокняжеским государством. У которого появились амбиции объединителя русских земель.

В 1215 году Ярослав Всеволодович (отец Невского) был приглашен на княжение в Великий Новгород. Лаврентьевская летопись утверждает что перед этим новгородцы изгнали Мстислава Мстиславича, но, согласно Новгородской летописи старшего извода (которой историки, как правило, больше доверяют), Мстислав сам ушел на юг. И при этом расстался с новгородцами ровно, по-хорошему. Как заметил Сухарев Ю. В., править здесь Ярослав стал почему-то властно и жестко, даже жестоко. Двое знатных бояр скоро были закованы и сосланы в Тверь. Это вызвало цепную реакцию. Начались волнения и борьба партий. По крайней мере два двора были разграблены. Один из дворов принадлежал тысяцкому Якуну Намнежичу. Второй – боярину Овстрату, который вместе с сыном был убит. Янин В. Л. считает, что Ярослав Всеволодович решил продолжить политику отца «разделяй и властвуй». Он попытался спровоцировать конфликт между боярскими группировками, чтобы, играя на их противоречиях, усилить свою власть. Но не получилось. Дальнейшее развитие событий привело к консолидации новгородцев. В Новгороде ему оставаться было даже опасно. Он переехал в пограничный город Торжок. И перекрыл подвоз хлеба из «низовой земли». Новгородцы стали закупать хлеб в Ливонии, но вместе с тем послали к Ярославу посольство с просьбой вернуться. Посланцы были задержаны. Та же судьба постигла следующее посольство, которое возглавлял посадник Юрий Иванович. И следующее тоже было задержано. Вёл себя Ярослав, поставив на кон силу Суздальской земли и помощь – в случае необходимости – войском от старшего брата Юрия, Великого князя Владимирского. На помощь Новгороду пришел тесть Ярослава – Мстислав Удалой. Он прибыл в Новгород, где схватил и перековал сторонников Ярослава. После этого он отправил своему зятю священника с предложением мира. Ярослав мир отверг и приказал схватить и сослать в Суздальскую землю всех новгородцев, которые были в Торжке. Это был казус белли. Началась война. Кроме новгородцев, в этой войне приняли участие жители Смоленского и Владимиро-Суздальского княжеств. Ярослава поддержал его брат – великий князь Владимирский Юрий. К ним присоединились Святослав и Иван. Мстислав заключил союз со старшим Всеволодовичем – Константином и позвал на помощь своих родственников – смоленских князей Ростиславичей. В Лаврентьевской летописи про эту войну сказано очень мало. И это вполне понятно. Неохота писать про такой страшный разгром. Да на своей земле. И разгром ещё более тотальный, чем при Андрее Боголюбском. Более подробно эта война описана в Новгородской летописи. В результате маневров две армии сошлись около реки Липицы (апрель 1216-го). Согласно Новгородской летописи, Мстислав и Константин неоднократно предлагали своим соперникам мир, но Юрий, Ярослав и присоединившиеся к ним Святослав и Иван все предложения отвергли. Мстислав решил нанести главный удар отрядами новгородцев при поддержке смолян по правому флангу Всеволодовичей, где стояли стяги Ярослава. Сухарев Ю. В. считает, что это было верно и психологически – поставить против него новгородцев, горевших желанием отомстить за голод, поборы, «обиду» послов. Новгородцы предпочли идти в бой пешими. У них была такая фишка. Подъехать к месту боя на конях – для мобильности, а потом сойти с коней и атаковать сомкнутым строем тяжёлой пехоты с длинными копьями. Спешились и смоляне. Преодолев болотистую, заросшую кустарником долину ручья, под градом стрел они поднялись по крутому склону и ударили на конных ярославовых воинов. Снизу вверх. После долгой битвы воины Ярослава не выдержали и стали потихоньку пятиться. Упорные и злые северяне напирали всё сильнее, и строй Ярослава начал потихоньку пятиться всё сильнее и сильнее. Тем самым Ярослав оголял войска остальных братьев, которые, продолжая держаться на месте, всё больше оказывались под угрозой окружения. Новгородцы и смоленцы всё глубже и глубже обходили их с фланга, оставляемого воинами Ярослава. И они тоже побежали. Битва превратилась в избиение. В этой битве погибло 9233 русских воина. Больше, чем на Сити в 1238 году. Великий князь Юрий, утомив трех коней под собой, на четвёртом прискакал во Владимир, где оставались одни старцы, дети, женщины и монахи. Видя вдали скачущего всадника, они думали, что князь их одержал победу и шлёт к ним гонца, но сей мнимый радостный вестник был сам Юрий, он оказался расторопнейшим жокеем в войске: без кольчуги и шлема явился в одной рубашке под стенами столицы, в шоке ездил вокруг стены и кричал, пугая верных подданных. Кричал о том, что нужно срочно укреплять стольный город, ибо войско разбито и враг скоро будет у ворот. Но потери оказались настолько велики, что дух защитников столицы окончательно упал. Это было самое крупное и самое кровопролитное междоусобное сражение за всю историю средневековой Руси. И Владимир капитулировал на милость победителя, открыв ворота. Так что Новгород – орешек твёрдый. С другой стороны – Орда. Это да. НО. Это уже не общемонгольская армия Бату или Хулагу в 50 000 человек с порохом и отличными китайскими камнемётными машинами. Этого у Золотой Орды не осталось. Вот конница – хороша. С другой стороны – конец XIII – начало XIV века. Разбитая Европа вернулась из крестовых походов. Но вернулась с новыми знаниями. И от монголов кое-что усвоила в организации войск и тактике. А Новгород как лупил тевтонов-скандинавов (шведов и датчан), то есть отнюдь не самых хилых ботаников Европы, так и лупит. Ну не всегда, конечно, но выпер их и из Финского залива, и из Белого моря, став монополистом мехов-жемчугов и лучших строевых и корабельных лесов. Держа важнейшие коммуникации Северного шёлкового пути. Не без помощи Владимира, конечно.

Торжокское побоище (1316)

В общем, Узбеку было о чём подумать. Но обещание Михаила Тверского сделать всё одним ударом, а значит, быстро, без вреда торговле, и подписать нужный договор с Новгородом (а куда он при таком раскладе денется, ему-то торговля не меньше нужна), похоже, оказало решающее воздействие. И хан решился. И дал Михаилу три тумена ханского войска во главе с темником Тейтемерем. Самого Юрия еще до этого вызвали в Орду, на переговоры с ханом и Михаилом. О делах важных, торговых и военных, о том, что увлечение чрезмерное вторыми идёт явно во вред первым. Да и юридические претензии по поводу казуса белли к нему тоже были. По одним данным, диалог Юрия с дядей принял весьма нелицеприятный, бурный характер. По другим – московский князь, прибыв в Орду, тверского там уже не застал. Но Юрий поручил Новгород своему брату Афанасию ещё до отъезда в Орду [202]. Тем временем Войска Орды и низовые (т. е. Владимиро-Суздальские и Рязанские) полки князя Михаила соединились и двинулись к Селигеру. Сия грозная весть поколебала, однако ж, не смирила новгородцев. Исчисляя все одержанные ими победы со времён Рюрика до настоящего [203] и вспомнив, что сам Михаил великодушной решимостью спас Тверь и отступавших воинов и граждан с других земель Владимирского княжества от нашествия моголов [204], они вооружились и ждали неприятеля близ Торжка [205]. Это была сильнейшая рать Узбека в первой половине века – и вообще ордынская до 1378 года на Воже включительно. Три тумена (неполного состава, примерно по 3000–3500 человек отборного войска) плюс около 2000–3000 профессиональных русских латников Великого княжества с князем Михаилом в качестве 4-го темника и главного командира войска. Новгородцев было 2500–3000 человек тяжёлой пехоты. Больше мобилизовать, очевидно, не получилось. И архиепископ Давыд своей знаменитой латной конницы Владыкиного полка тоже не дал. Похоже, в целом утверждения Михаила Узбеку, что врагов совсем убеждённых у него в Новгороде пока не так много, оправдывались. К тому же, Новгород продолжал войну со шведами за Ладогу и Финский залив, в которой князья Центральной России были союзниками. И лезть в разборки своих союзников даже с участием Орды (у которой, кстати, свои разборки шли со степной фрондой) большинство в республике, а особенно в пограничных с католической Европой городах, когда, к тому же, Ганза громко верещала о мире и сохранении устоев и торговых уставов, не хотело. Опасаясь нечаянно пропустить какой-нибудь внезапный выпад. Против новгородцев двигалось 12 000-12 500 отборного русско-ордынского войска, в 4–5 раз большее числом. И у Торжокской крепости встретились с новгородской фалангой – самой сильной после конницы Золотой Орды. Однако новгородцы решили биться, не вступая ни в какие переговоры. Они не собирались идти на ПОЛИТИЧЕСКИЕ УСТУПКИ. Их ошибка, повторим, состояла в том, что на войну пошли одни новгородцы, не призвав охочих псковитян, ладожан и полки из Великих Лук. И не попытавшись увеличить войско хотя бы на 500–700 северных лучников. Решение, похоже, принималось спонтанно и эмоционально, тут и шведы, и Ганза, да и князь Афанасий опытом Юрия или Ивана (Калиты) не особо отличался. И теперь им надо было доблестью исправлять промахи вербовки. Так в ожидании прошло 6 недель [206]. Наконец явилась сильная рать Михаилова, владимирская, тверская и могольская [207]. Переговоров не было: [10 февраля 1316 года] [208] вступили в бой, жестокий, упорный и кровавый. Никогда новгородцы не изъявляли больше мужества [209]; чиновники и бояре находились впереди, купцы сражались как герои [210]. Бой длился весьма долго, фаланга северян, зло ощетинившись подобно дикобразу своими длинными тяжёлыми копьями, упорно и люто держала позицию. Выносливые русские северяне. Им плевать, сколько у них и сколько пришло против них. И всегда было плевать. Вдох-выдох. Удар. Вдох-выдох. Ещё удар. Но монголы тоже, имея везде хорошую разведку, понимали, что лёгкой прогулки не будет. Будет самый лютый и тяжёлый бой с самыми свирепыми урусами с 1238 года, у этого же, ё-моё, Торжка. О лёгкой победе можно и не думать. Не сегодня. Не в этом месте. Поэтому монголы и низовые русские дружины упорно и настойчиво атаковали. Новгородцы сильные, куражные. Железные. Но – не из железа. Наконец они всё-таки стали уставать и потихоньку пятиться к Торжокской крепости. Много их легло на месте [212], оставшиеся заключились в крепости [212]. Таким образом, 10 февраля 1316 г. произошло мало известное, но важное в нашей истории сражение. Одно из крупнейших сражений на Руси в XIV веке. Крупнее были, кстати, только Вожское и Куликовское. Новгородцы были побеждены, но, яростно и люто сопротивляясь, они не были разбиты и опрокинуты, а отступили и заперлись в крепости. Их потери составляли около 1000 человек убитыми и ранеными (Борзаковский). Заключили мир, Новгород обещал заплатить контрибуцию. И татары ушли. Отметим, что на этот момент все 3 стороны сохранили лицо отважных воинов. Но политически взять под контроль Новгород не удалось даже объединённому войску Золотой Орды и Центральной России. Впрочем, после сражения они и Торжок-то штурмовать уже не хотели. Составили грамоту: «Великий князь Михаил условился с Новгородом не вспоминать прошедшего, отдать без выкупа пленных, взятых по всей земле и границе новгородской. Великий князь Михаил и бояре его не должны наводить рати его на Новгород, и не задерживать гостей в Суздальской земле и нигде (А это – тяжёлое политическое поражение, несмотря на контрибуцию в 12 000) [213]. А за все за то князь получает с Новгорода 12 000 серебра, и в эту сумму зачислить те 3000, что взяли княжеские поверенные Федор Юрьевич и Ельферий Жид Слалич у заложников. Заплатить эти деньги в 3 срока в низовой вес, то есть вдвое легче новгородского (Борзаковский); по уплате первой же условленной части князь должен пустить в Новгород хлеб и всяких гостей; последний срок уплаты – вербное воскресенье; а когда князь получит серебро, то по целованью должен отпустить всех заложников. Новгород должен держать княженье честно, без обиды, а князь великий должен держать Новгород без обиды по пошлине. Когда Новгород заплатит все 12 000 серебра, то князь должен изрезать две прежние грамоты [грамоты, написанные у Волги и в Торжке]» [214]. Поход не дал результата. Князь явно получил меньше, чем ожидал. Новгород не сломлен. Новгород заключил договор, в котором было прописано, что никаких ратей (в том числе и Ордынских) на него приводиться больше не должно. А татары, когда они участвовали в русских кампаниях или демонстрационных походах, при заключении письменных договоров ставились об их содержании в известность. И хотя их подписи на договоре не стояло (а отметка об ознакомлении ставилась на обратной стороне), они эти договоры чтили. Имея на руках Фёдора Ржевского в качестве аманата, Михаил уже после подписания договора пригласил на пир князя Афанасия с его боярами и удержал их тоже [215]. Но в Великом Новгороде их считали своими контрактными князьями, и поэтому гарнизон в Торжке пришёл в ярость. Второй момент – не лучше первого. После заключения мира раненные новгородцы на подводах стали возвращаться домой. А тверские (прежде всего) и другие низовые ратники Центральной России стали отбирать у них оружие. И в Новгород эти люди тоже вернулись обозлёнными. Мало того, сопоставив действия княжеского войска, там заподозрили, что, несмотря на уход татар и подписание договора, Михаил может попробовать снова ударить – уже на сам Великий Новгород, воспользовавшись внезапностью. И не ошиблись [216].

Новгород

Понимая ситуацию [217], Михаил решил дожать [218] ослабленных боем северян. В том же 1316 г. тверской князь снова идет в поход на Новгород. А ситуация заключалась в том, что Великий князь Михаил никаких политических уступок не добился. Договорная грамота была заключена «по старине», а значит – на новгородских условиях /В. С. Борзаковский [219]/. Особой строкой было прописано, что князь Михаил и бояре его не должны наводить рати на Новгород и не задерживать гостей в Суздальской земле и нигде. А это действительно было крупным политическим поражением. Ведь у тех же новгородцев тоже нередко были проблемы с мобилизацией боеспособных ополчений Пскова, Руссы, Ладоги, Великих Лук. Т. е. крупных городов. Да и в самом Новгороде. Особенно с мобилизацией главной ударной силы – тяжёлой конницы Владыкина полка. Потому что у княжеской позиции нередко находились сторонники внутри северной республики либо соблюдавшие нейтралитет. Теперь же на основании договорной грамоты при любом призвании на Новгород татар, литвы или немцев, даже просто наёмников, Новгород имел полное право говорить о нарушении договорных Великим князем обязательств. А это в свою очередь явно облегчало мобилизацию его сильнейших и боеспособнейших на Руси войск, закалённых боями с викингами и тевтонами. Тверской князь получал только контрибуцию. Это после совместного похода войск Орды и Центральной России. Гора родила мышь, к тому же, дохлую. Князь Михаил так и остался «хромой уткой», против него по-прежнему были и митрополит, и Новгород. То есть совместный с ордынским войском поход – был. Победа – уже совсем не та, на которую рассчитывали. А договор и вообще провальный. В Орде Узбека снова стали терзать сомнения: а стоило ли посылать армию против Новгорода? И понимающий ситуацию князь Михаил сгоряча решает дожать Новгород сам. Однако новгородцы разгадали замыслы Михаила о решительном походе на Новгород. Они укрепили столицу, призвали по полной жителей Пскова, Ладоги, Руссы, корел, ижорцев, вожан, убедительно говоря им об угрозе самой Новгородской республике, и серьёзно готовились к битве. Вопрос стоял уже не просто об избрании сторонних князей, а о своих шкурных интересах. И люди собрались. Получилось так, что когда князь подошёл к Новгороду, его встретило войско, по численности значительно превосходившее то, что было у Торжка. Как пишет Карамзин, «князь имел ещё друзей между новгородцами, но робких, безмолвных: ибо народ свирепо вопил на вече и грозил им казнью» [220]. Если перед Торжокской битвой у князя ещё было довольно много сторонников, то теперь, после яростной битвы и грабежа раненых, новгородцы объединились против него самого и его низовой армии. Михаил с усталым войском был изумлён многочисленностью собранных Новгородом ратников. Он простоял некоторое время близ города и, весьма тревожимый их малыми отрядами хорошо подготовленных, опытных в военном деле латников и лучников с разных сторон, не отважился на решительные боевые действия, начав отступление. Чувствуя недостаток в провианте, князь решил идти назад ближайшей дорогой сквозь дремучие леса. Там войско его потеряло дисциплину, организованность и между озёрами и болотами не могло найти пути удобного [221]. Кони, люди падали мёртвыми от усталости и голода. Воины сдирали кожу со щитов своих, чтобы питаться ею [222]. (Карамзин; Борзаковский). Пришлось бросить или сжечь обозы. Князь вышел в конце концов из этих мрачных мест с одной пехотой, малой числом, изнурённой и почти безоружной [223]. Это было тяжёлое поражение, причём без решительных сражений. Практически полная и одномоментная потеря всех рыцарских лошадей, таких дорогих и, что ещё более важно, долго и с большим трудом обучаемых, была настоящей катастрофой для тверской дружины. Потому что эту потерю, в отличие от железных сабель, мечей и кольчуг, невозможно было восполнить в короткое время. Одним словом, поход заканчивается разгромом тверской рати; новгородцы всегда били суздальцев до Дмитрия Донского. Тогда Узбек выдал ярлык Юрию и отдал за князя Юрия свою любимую сестру Кончаку, которая приняла при крещении имя Агафья (Радикально смелый шаг для хана-мусульманина). Ибо понял, что поддерживать Юрия нет смысла. Новгород рвал с ним всякие отношения. Митрополит относился ненамного лучше. Кроме того, вскоре после победы новгородцы прислали в Тверь архиепископа Давыда [224]. Без всякой надменности [225]. Предлагая мир и дружбу [226]. Но. Михаил отверг сие предложение; стыдился мира бесчестного [227]. Хотел победить и даровать его [228]. И Узбек решил – свадьба, и именно с Москвой. Очевидно, идя на такой подчеркнуто уважительный шаг, хан хотел наладить стабильные и предсказуемые отношения между Ордой и православной Русью в силу исключительной важности их торговли. А в сопровождение дал до стольного града Владимира – места коронации и кафедры митрополита – два отряда войска, одним из которых командовал Кавгадый, приближённый и влиятельный вельможа Узбека. Михаил с войском встретил Юрия и Кавгадыя у Костромы. Здесь после переговоров он, подумав, признал переход великого княжения к Юрию («съступися великаго княжениа Михаил князь Юрию князю») и уехал в Тверь [228]. Но, подобно тому, как в 1308 г. Михаил стремился добить соперника и ходил на Москву, так и теперь Юрий не удовлетворился достигнутым. Михаил Ярославич не хотел выступать навстречу; его войско истрёпано новгородскими кампаниями, но он также понимал, что от битвы с Юрием ему никуда не деться – тот теперь не успокоится, пока не ослабит, насколько это возможно, Тверь. Юрий хотел нападать на Тверь сразу с двух сторон: с юга (он) и с севера (Новгород). Но тут возникла заминка. Второй татарский воевода отказался воевать с русскими (это вообще крайне удивительно при ордынской дисциплине) [229]. Войско Юрия и Кавгадыя уменьшилось, но взвесив всё и зная, что на их стороне обозлённые новгородцы, они решили двигаться дальше к Твери и углубились на её территорию. Зачем-то, в приступе весьма неумного и неуместного куража Юрий взял с собой в поход жену Агафью. У Клина Юрий вошел на тверские земли и стал грабить и разорять все села, которые они проходили. Михаил, желая оградить своё княжество от разгрома, вышел навстречу Юрию и послал сказать ему: «Брат, имеешь великое княжение, господствуй над ним, но в мою область не вступайся, довольствуйся своим» [230]. Но Юрий Данилович хотел ослабить Тверь насколько удастся. Взаимная враждебность князей – начиная с Переяславского сражения и ругани в ханской ставке и кончая лютыми новгородскими кампаниями (а, не забудем, Новгород ещё и со шведами в это же время воевал) – зашла слишком далеко. Точка невозврата была давно пройдена, и оба князя понимали, что они ведут борьбу за реальное право объединителя Северной Руси. Поэтому Юрий Данилович и начал громить тверские земли. Посовещавшись с епископом, князьями и боярами, Михаил Ярославич выступил вместе с тверичами и кашинцами против татар и Москвы и встретился с ними около малого села Бортенево [231] в 40 верстах от Твери. В жестокой сече погибло много москвичей и татар, которые обратились в бегство. В плен были взяты Кавгадый, Кончака, Борис и Афанасий Даниловичи. Юрий же с небольшим количеством людей ушёл в Новгород. Битва эта состоялась 22 декабря 1318 года. [232] Михаил Ярославич понимал, насколько большое влияние на хана имеет Кавгадый [233]. А потому к нему относились с большой любезностью. Михаил старался переманить Кавгадыя на свою сторону, и тот ловко показывал мнимую любовь к Михаилу Ярославичу, каялся, винил себя и говорил, что это они с Юрием сами развязали войну, без санкции Узбека [234]. Не исключено, особенно если вспомнить второго темника, отказавшегося воевать с русскими, что что-то в этом было. Но в это время в плену умирает Агафья, а с севера приходит злое и сильное войско – громить Тверское княжество. Дело в том, что когда Юрий прибежал в Новгород и там стало известно о победе их врага Михаила, северяне собрали свои, новгородские и призвали псковские и ладожские войска, взяли и тяжёлую «владыкину» конницу, а в бой их повёл сам владыка – архиепископ Давыд. Войско собралось очень сильное, как в Псковскую кампанию 1269 года против немцев и датчан. В январе 1319 года войска противников встретились у Синеевского брода через Волгу [235]. И Михаил, оценив ситуацию и поняв, что ему не устоять, и чтоб не подвергать свою землю разгрому (именно за это он был канонизирован), согласился ехать в Орду судиться с Юрием Московским. При этом он НЕ ВЫДАЛ ЮРИЮ ТЕЛА ЕГО ЖЕНЫ. Ужасная вещь по обычаям и понятиям того времени (Карамзин, Борзаковский).

Тверской детектив

Здесь мы подходим к области неведомого. Если бы Михаил – просто в соответствии со здравым смыслом и обычаями своего времени – выдал тело, свою Тверскую землю, мощную, многолюдную своим городским населением, выгодно расположенную, он сохранил бы. И интрига противостояния с Москвой, скорее всего, затянулась. НО. С другой стороны, имея, как и другие князья, те же Юрий Московский и Иван Калита, свои достоинства и недостатки, он в целом (как и они, его главные конкуренты) был человеком явно позитивным, созидающим. Из тех, кого люди больше не боятся, а к кому тянутся. И вдруг такой дикий поступок. С кем бы мне ни приходилось говорить кулуарно о Михаиле как о человеке, характеристика у всех историков (и славянских, и тюркских, и кавказских) примерна одна – «Нормальный мужик, мужчина, рыцарь». – «А почему принцессу не отдал?» – «…..??». Вот примерно такой диалог. И сам я отвечал на сей вопрос примерно так же. Но этот его поступок, заведомо аморальный, а потому опасный – явно мог стать спусковым крючком чего-то очень нехорошего. И именно он в итоге и стал причиной ослабления Твери, оказавшейся потом необратимой. Но Михаил был не только умным человеком. Он ещё НЕ БЫЛ аморальным человеком. А значит, сам пойти на страшный поступок (отравление со следами) тоже бы не мог – в принципе. Не его стиль. Он мог так поступить (не выдавать), только прикрывая кого-то. Дело в том что это было время многих смертельных болезней. Но и опытные лекари того времени уже могли отличить естественную кончину от неестественной. Вот. Так что же произошло? Здесь, так как я пишу не первую книгу о Руси и Орде, можно сделать какой-то «вывод сыщика» только ретроспективно. То есть просмотрев эту историю целиком. Тогда и появится группа подозреваемых. Итак, пока мы имеем ситуацию от Моргулеса – пришли новгородцы первым составом, с архиепископом и лучшим войском. А тверской князь, отпустив всех москвичей и ордынцев, так и не выдал гроб принцессы Агафьи. Михаил отправил в Москву послом своего боярина Александра Марковича, но Юрий, не получив тела жены, пришёл в ярость и приказал убить посла. Стало очевидно, что примирение невозможно. Зачем Михаил не отдавал тело? Ведь мы знаем, что помимо желания объединить Русь он обладал настоящими рыцарскими качествами. Но тогда выходит, что он кого-то прикрывал, даже смертельно рискуя, ставя себя против всех: Москвы, митрополита, Орды, Новгорода? И зачем тверской князь так рисковал жизнью посла, будучи взрослым разумным правителем и зная, к каким необузданным эмоциям в Москве приведёт появление там тверского посла с пустыми руками и добрым словом? Да тут и «Смит и Вессон» не помог бы. Нисколечко. Далее. Ещё зимой 1318/19 гг., Михаил отправил в Орду своего 12-летнего сына Константина [236] с боярами. Но сам тянул время [237]. Второй вопрос. В сложных ситуациях русские князья, не желая ехать к ханам лично по каким-то причинам, посылали к ним, как и к новгородцам, как правило, старшего сына. Ярослав, Александр, Калита, Донской – все. Но Михаил послал третьего сына – малолетнего Константина. Хотя Дмитрию было уже 19 лет, а Александру Михайловичу – 17. Так? Да. Были, конечно, случаи, когда малолетнего Дмитрия (Донского) сопровождал митрополит Алексий. Но Алексий-то сам был фактически регентом Русской земли ещё по завещанию Симеона Гордого. А в тверской свите образца 1318/19 годов такого человека явно не было. В 1319 году Великий князь Тверской Михаил Ярославич, отправляясь в Орду, разделил свою вотчину между Александром и его старшим братом Дмитрием Грозные Очи [238]. Дмитрий и Александр уговаривали его не ездить [239], вызывались сами ехать вместо него, но Михаил их не послушал [240]. Интересно, что старший сын, наследник Дмитрий Михайлович Звериные Очи, был женат с 1320 года на Марии (1305–1349), дочери самого славного Великого литовского князя Гедимина. Истинного устроителя новой державы литовской, или – Великого княжества Литовского, Русского и Жемойтского. После гибели Дмитрия в Орде супруга его, по некоторым указаниям, не смогла перенести горя и вскоре умерла – однако, согласно Лицевому летописному своду, это случилось только в 1348 году. По другим сведениям, в 1326 году Мария Гедиминовна постриглась в монахини. Двое их первых детей погибли в младенчестве. Впрочем, по тем временам это ещё не было трагедией. Тут самое интересное то, что свадьба прошла вскоре после смерти Михаила Тверского в Орде. И то, что она рассматривалась довольно естественным политическим противовесом свадьбы московского князя на дочери хана. Сильная Литва с поголовно русскоговорящей знатью, уже имевшая несколько хорошо укреплённых городов и крепостей против немецких орденов, и маленькая по территории, но весьма густозаселённая и урбанистическая Тверь со знатной торговлей и сильным войском (хоть и ослабленным в это время разгромом в Новгородских походах) естественно нуждались друг в друге как в союзниках. Особенно когда в Твери поняли, что могущественный Новгород стал за Москву, и митрополит тоже, они стали искать себе естественного союзника. А рядом – Гедимин Пукуверович, русскоговорящий язычник. И княжество у него интересное: кто хочет, исповедует старую славяно-литовскую веру в Перуна-Перкунаса, а кто хочет – ходит в православную церковь. Но мнение митрополита Петра здесь – у Гедимина – не так увесисто. И в то же время знать (включая княжескую семью) говорит на русском языке даже между собой. И, в отличие от порошенковской Украины, русский язык (его полоцкий акцент) здесь является государственным. Только в августе 1319 года Михаил Ярославич выехал из Твери в Орду [241], приняв благословение от своего епископа Варсонофия [242]. Во Владимире Михаил встретил ханского посла Ахмыла, который предупредил его [243] о том, что он оболган Юрием и Кавгадыем, что Юрий Московский в бешенстве. Его дети снова говорили ему: «Не езди, дорогой отец наш, в Орду, но пошли одного из нас, ты оклеветан; подожди, пока всё утихнет». Михаил Ярославич вполне справедливо отвечал им: «Если же я не пойду и уклонюсь, мое родное княжество будет пленено, много христиан избито. Лучше же мне ныне положить душу свою за многие души» [244]. В Золотой Орде после долгого суда князь Михаил был «выдан головой» Юрию. Никто из крупных русских князей не подвергался в Орде таким унижениям: на шею Михаила ещё в процессе суда были надеты деревянные колодки. И в присутствии Юрия и Кавдагыя он был зарезан слугой Юрия по имени Романец [245]. Юрий стоял в недобром каменном оцепенении, и, видя это, Кавгадый сказал ему «с сердцем: Михаил же твой родной дядя; неужели оставишь лежать его на земле?» [246] Как по Шекспиру… Тело Михаила привезли в Москву и погребли в Спасском монастыре. Великая княгиня Анна, ее сыновья Дмитрий, Александр, Василий просили Юрия, чтобы тот отпустил тело их отца домой [247]. Юрий согласился, «НО С УСЛОВИЕМ, ЧТОБЫ ОНИ НА ОБМЕН ПРИСЛАЛИ ЕМУ ТЕЛО ЖЕНЫ ЕГО, АГАФЬИ» [248]. Это было первое убийство Великого князя в Золотой Орде и вообще первое убийство важного русского князя. Не считая на тот момент ставших уже легендарными казни Михаила Черниговского (бывшего соперником и Александра Невского, и Даниила Галицкого); и отца Александра Невского Ярослава, отравленного после многих почестей в Монголии. Парадокс с Ярославом заключался в том, что, как указывал Плано Карпини, оказавшийся в ставке монгольского императора вместе с ним, Ярославу везде оказывалось предпочтение по сравнению с представителями других народов: царями, султанами. Но, с другой стороны, на него смотрели с опаской и скрытой враждой, как на союзника Бату, с которым они вместе замышляли разного рода коварные сепаратистские планы и планчики, в том числе и по выходу Золотой Орды из Монгольской империи. Но там была другая ситуация с третьим участником – самой Монгольской империей, которая иногда ревностно следила (особенно в годы, когда война с урусами только закончилась) за отношениями Руси и Золотой Орды в далёких западных степях. Сейчас же было совсем другое. Русский конфликт за первенство, в который оказалась втянута – династически – и Золотая Орда. В перспективе эти события означали усиление Москвы, построенное на тверских политических ошибках (ссора сперва с митрополитом, потом – Новгородом, а потом – и с ханом Узбеком), которые парадоксальным образом были следствием нетерпеливости Твери в объединении Руси, приведшим к полному игнорированию интересов других могучих игроков – митрополии и Новгородской республики. Но это в общей перспективе. В краткосрочной же – всё было не так просто. И в итоге на великом княжении сидел Юрий Московский. Но тут происходят важные политические изменения в расстановке сил. Новгород показал силу и укрепил свои позиции. А княжества Суздальской земли потерпели политическое поражение – и на время правления Узбека становятся его вассалами с довольно существенной зависимостью. В эти годы: – князей Суздальской земли могли вызывать в Орду; – их могли там судить.

Стремясь до конца использовать выгоду своего положения, Юрий вернул родным тело Михаила только после заключения выгодного для него мира с Тверью, в том же году Юрий отправил в Новгород брата Афанасия и ходил войной на рязанского князя Ивана. А под 1321 годом встречается известие о готовности Юрия воевать с тверскими князьями. Но войны не было: князь Дмитрий Михайлович отправил к Юрию послов и заключил мир, по которому заплатил московскому князю 2000 рублей серебром (тверская дань за два года: 1320 и 1321) и обязался не искать под ним великого княжения. Итак, Тверь проиграла эту схватку. И проиграла, настроив против себя всех. И настроила диким для тех времён, когда люди были верующими, и даже язычники верили глубже и искренней. Но – кто истинный отравитель? Или отравители. Попав в Тверь, принцесса, а теперь княгиня московская вызывала своим только видом лютую ревность у тех тверитян, которые ясно видели в ней московский козырь. И то, что митрополит и Новгород к этому козырю во плоти относятся, мягко говоря, терпимо. И даже с гордостью – ещё одна принцесса Золотого рода стала русской княжной. В тот момент, когда в Золотой Орде идёт сшибка кланов, а потому княгиня Агафья в качестве жены Юрия будет залогом позитивных в целом отношений с Ордой в целом и в трансконтинентальной торговле в особенности. Вот только для Твери этот козырь не сулил ничего хорошего. Враждебный Новгород, не очень ласковый к Твери митрополит плюс лютая растущая враждебная Москва. И со своим живым козырем. И – здесь, в тверском плену. Пока. Ведь Юрий ушёл в Новгород, Новгород поможет, всю Москву и татар придётся отпускать домой. В лучшем случае – содрав с них должок за разорение тверских сёл и деревень. Времени мало, буденовки на голове (или головах) для отвода пара с кипящего разума не оказалось. И под недобрым воздействием тёмных эмоций принцессу отравили. Те, кто, возможно (да и скорее всего) любили и родную Тверь, и князя Михаила. Самым первым кандидатом на роль вершителя недоброй мести подходит старший сын князя Дмитрий Михайлович. Он больше всех – и причём с юных лет, когда психика эмоционально впитывает обиды, натерпелся от всех тверских недоброхотов. В 12 лет в походе на Нижний Новгород он вместе со всем своим тверским войском испытал настоящий шок от запрета митрополита продолжать поход далее на восток от Владимира, оставляя тем самым Нижний Новгород в лапах врагов из Москвы. Несколько столкновений с новгородцами. Теперь ещё и хан отвернулся. Только с литовцами князя Гедимина отношения по-человечески складываются. Остальные – как стая волков. К тому же, получить прозвище «Звериные Очи» не так просто. И Юрия в Орде на глазах у хана зарубил саблей именно он (Кстати, сей факт – как-то все забывают – говорит ещё и о том что русские князья (по крайней мере, важнейшие) имели право на ношение оружие перед лицом хана Золотой Орды). Более того, эти люди со злой и лютой завистью смотревшие на принцессу, скорее всего, как говорилось выше, обижались за свой тверской род – начиная с Ярослава Ярославича, младшего брата Александра Невского, так по-доброму взявшего на воспитание маленького Даниила Московского. И. Сами же своих врагов взрастили, за удельным их княжеством честно и добросовестно следили. А ведь тогда ещё могли его либо присвоить, либо с кем-то поделить. Ведь не было в те годы ни князя, ни княжества. И людей там было мало, а городок – один! И тот – деревня. А так – сами змея пригрели и вырастили, а потом змей соблазнил и Петра, и Новгород, и Орду. И вот она – ордынская принцесса. Живой козырь нового могущества ненавистной Москвы. Пока живой. И эти мысли, да в комплексе, скорее всего, не только у Дмитрия в голове крутились. Вся тверская семья была загнанной в угол, такой злости от Новгорода они особенно не ждали. А когда группа людей, нормальных – в нормальных обстоятельствах, – видит живой раздражитель, символ их бед на расстоянии вытянутой руки, у всей этой группы на подсознательном уровне начинают возникать охотничьи инстинкты волчьей стаи. Но Дмитрий был, конечно, явным лидером. С другой стороны, человек, готовый на такой – говоря медицинским языком – слишком эмоциональный, на грани адекватности и кровавый поступок в 1325 году. Заматеревший князь Тверской и – по ханскому ярлыку – Великий князь Владимирский. Против ещё более матёрого воина. Который был на данный момент князем Московским и Новгородским, а заодно продолжал считать себя и Великим князем Владимирским. Тут смесь гремучая – личные эмоции накладываются на личные счёты и шекспировские страсти. Подводя итог на момент 1319–1320 годов мы можем только сказать: княжна была отравлена в Твери и, скорее всего, на волне грубых и неуправляемых коллективных эмоций. Да так отравлена, что её было невозможно показать родственникам, а Михаил и (позже) его семья не хотели выдавать гроб. Тверь в итоге оказалась во враждебном кольце из Москвы, Золотой Орды, митрополии Руси и Великого Новгорода.

Глава 3

Решающая кровавая схватка

Но для самого Юрия эти драматические события тоже не прошли бесследно. Раньше он не совершал крупных ошибок в политике. Иначе как можно объяснить, что переданную ему Дмитрием Тверским 2-тысячную дань он отправил под проценты в Новгород? Ведь Узбек, выдавая сестру-мусульманку за Юрия после новгородского конфуза 1316 года, решил, что менее драчливый и более расчётливый московский князь будет также и более надёжным и серьёзным партнёром. В Орде хорошо знали, что именно его поддерживают митрополит и Новгород. С таким зятем можно будет вести дела. И даже после смерти Агафьи князь всё равно оставался зятем. А вышло как? А вышло так, что он кинул шурина (хана) на деньги на первом же шаге. В 1322 году в Новгороде умер брат Юрия [249], Афанасий, и Юрий сам переехал в Новгород. Он любил этот город. А 2000 тверской дани он отдал под проценты новгородским купцам! [250] Теперь чудит Москва: ведь такой поступок, по нынешним меркам – вполне возможно, мог быть воспринят как нецелевое использование денежных средств (ну попросили бы – и весьма убедительно – вернуть чужие деньги и поделиться процентами), в координатах того менталитета смотрелся ВОРОВСТВОМ на государственном уровне, причём явным, оттого циничным. Раньше русские никогда так не поступали с данью – им вполне хватало средств. Если Юрий вдруг по каким-то причинам оказался бы и впрямь на мели, то карманы купцов и их сообществ Новгорода и Орды всегда были к его услугам. Значит, поступок его с жалкими по политическим масштабам 2000 тверских рублей был им обдуман. Всё его поведение (включая приказ об убийстве тверского посла ещё при Михаиле) говорило, что он был очень разгневан и просто взбешён всей историей с княгиней Агафьей (Кончакой). И, наверное, он хотел унизить Тверь ещё больше. А в итоге – опозорил себя. На это всё накладывается ещё одно личное обстоятельство. Хан Узбек, очевидно (и это очень очевидно даже с точки зрения сегодняшнего менталитета), посчитал, что князь Юрий не просто кинул (пусть и на время) его на деньги. Ведь это был его родной шурин, с которым у них было одно личное горе – смерть княжны Агафьи. И… так и хочется отчерномырдить: «Ну никогда такого не было – и вот опять!» Умный всё-таки был человек наш Виктор Степанович. Чувствовал соль жизни. А Узбек – ну врагом-то Юрия считать, может, и не стал. Но безответственным и ненадёжным партнёром – скорее всего. От новгородцев весть сия пошла кругами. И теперь уже возмужавший и взбешённый Дмитрий Тверской по прозвищу Звериные Очи в 1322 году поехал к Узбеку и без труда вернул ярлык в Тверь [250]. Напрасно Юрий уговаривал новгородское войско идти на Владимир [251]. Новгородский архиепископ, как и митрополит Пётр, уже знал всё в деталях. Реально первым пострадал Кавгадый. За активное развязывание боёв, о которых хан его заранее предупреждал и в результате которых погибла его сестра. За поддержку Юрия на суде буквально во всех обвинениях (вот уж попал мурза – между своим ханом и двумя враждебными князьями, однако – думать раньше надо было) против Михаила он был приговорён к мучительной жестокой казни. Которая пришла за ним, и очень быстро. Вроде бы хитрил он обдуманно. Но зря. Принцессу отравили, деньги друг его и мудрый покровитель умыкнул. Сложнее было с самим Юрием. В смысле – даже поговорить. Во-первых, он был внуком Невского. Во-вторых – он не убивал, он владетельный князь сильного княжества, а не чиновник на службе хана. И в-третьих – он в Новгороде. И Узбек, привыкший во внутренней борьбе в Орде сочетать выжидание с молниеносностью, решил и тут подождать.

А тем временем Юрий втягивается в войну Новгорода со шведами, с перерывами тянущуюся уже с 1300 года. Воюет на совесть, чтобы не потерять и этот важный пост. Здесь ни Дмитрий Михайлович Тверской, ни сам Узбек ничего поделать не могут – правом назначать служилых князей в Великий Новгород они, как, впрочем, и никто другой, не обладают. В 1322 году Юрий с новгородцами ходил к Выборгу, но взять город не смог; перебили только много шведов, а других захватили в плен. И тогда князь вместе с посадником приглашает на бой с упертыми скандинавами речных пиратов – ушкуйников. Волга – это великий торговый путь «из варяг в арабы», который был известен с глубокой древности. Кстати, вплоть до XVIII века в говорах архангельских поморов встречалось слово «ошкуй», которым они обозначали самого страшного в тех местах зверя – белого медведя. Можно с большой долей уверенности утверждать, что это слово имеет отношение к ушкуйникам – как наиболее опасному в древности виду разбойников [252], встречу с которым и сравнивали со встречей с белым медведем. Отряды ушкуйников отличались исключительной мобильностью в передвижении [253] и, как правило, неожиданностью своих нападений. В то же время из-за легкости своих судов они могли взять их на плечи и таким образом быстро ретироваться [254]. Пробежав несколько километров с этим сравнительно небольшим грузом, они садились в свои лёгкие суда на ближайшем ручье или речке – и таким образом уходили от погони. Ушкуйники обычно не собирались в большие отряды, но в случае важной необходимости успешно воевали, объединившись в армии, и не только с викингами на море, но и с татарами [255]. В лесостепных и степных речных регионах (Волги, Камы, Дона, Иртыша). В финансировании ушкуйничества принимало активное и главное участие новгородское купечество. По его заказу «речные разбойники» (как называли ушкуйников летописи) производили поиск новых земель и торговых путей. Именно они являлись главной силой в колонизации новых земель для новгородского купечества. Использовались ушкуйники для охраны новгородских факторий, особенно во вновь освоенных территориях. Большое значение в деятельности ушкуйников имела борьба с конкурентами Новгорода в торговле [256]. Верхнее Поволжье как раз и являлось тем местом, где пересекались интересы Новгорода и Северо-Восточной Руси. Ушкуйники были практически неуловимы благодаря своей тактике [257]. Часто они действовали под личиной купцов и нападали всегда неожиданно. Их социальный состав был разнообразен. В отряды ушкуйников входили и купцы, и другие категории населения, но их основную массу составляли жители Смоленска, Твери, Ржева, Новгородских пятин и волостей, которых всегда было много на всех торговых путях, особенно на Волге. Татары и викинги считали их самыми лютыми и мобильными пиратами. Новгородские летописи называли походы ушкуйников «молодечеством» [258]. Известно, что на контролируемых территориях ушкуйники строили свои крепости – остроги, которые служили местом постоянного беспокойства для русских князей, вынужденных брать их с боем или нанимать другую группу ушкуйников. Как свидетельствуют летописи, такие остроги ушкуйников были первыми форпостами новгородской колонизации Русского Севера и Верхней Волги. В других русских местностях ушкуйничество никогда не достигало таких размеров, как в Новгороде, где появилось и само название ушкуйники. Вольность жизни, отсутствие сдерживающих элементов власти, постоянная борьба партий – все это порождало в Новгороде особый класс, который не приписывался к какой-либо общине (как этого требовали новгородские установления для гражданской полноправности) и был в руках сильных, богатых людей орудием войны. Власти стремились освободиться от подобных буйных элементов и указывали им дело – расширять пределы Новгорода; землевладельцы и промышленники пользовались ими как защитниками своих интересов от разных конкурентов, шведских и норвежских викингов [259] и, наконец, крупнейших городов Золотой Орды (особенно часто – в Булгарии: как на Волге, так и на Каме) и её сторонников [260]. Этакие Френсисы Дрейки и Ерофеи Хабаровы XIV века.

Образ жизни ушкуйников, а также характерные для них действия дают основания предположить их происхождение от поморов, русичей и викингов VIII–IX веков. Правда, на счёт викингов вопрос пока в тумане, ибо сам Тур Хейердал, наоборот, считал, что викинги произошли от русских речных пиратов и предков казаков. А может, процесс был взаимным. Вспомним, что дружины Рюрика были двуязычными.

Однако только в конце XIII века на Руси был создан новый тип корабля – ушкуй. Этот манёвренный и легкий корабль, который, однако, мог вмещать до 30-ти человек, резко повысил боевые возможности новгородцев.

Войны с ушкуйниками носили, как правило, затяжной, изматывающий характер в виде повторяющихся внезапных нападений. Они оказались ещё манёвреннее, чем монголы. Ведь лодки есть не просят, а гребцы могут спать по очереди. В крайнем случае, затаиться на речных изгибах и островах даже в зоне степей им было очень просто. А потом молниеносно атаковать ордынские города. Объединившись, они предпринимали и крупные военные действия. Так, например, кроме открытых войн с удельными князьями, они, профинансированные Новгородом, объединились в сравнительно большое войско и в 1375 году ограбили столицу Золотой Орды – Сарай. Всего-навсего [261]. Поэтому когда они на судах новой конструкции обрушились на шведов и их буйных норвежских союзников, те были так потрёпаны, что обратились за помощью сразу в Ватикан. Но папе было не до крестовых походов. Тем более больших и затратных, с лютым кувыркаловом в северных морях. Так, Польшу, Литву пограбить, шотландцев каких-нибудь с ирландцами – ещё куда ни шло. Дешевле, затрат поменьше, добычу взять легче. В общем, скандинавы остались с новгородцами и князем Юрием лицом к лицу. Русские между тем тоже сильно устали. Они получили контроль за устьем Невы и Белым морем. А потому, воюя, были не против мира. Как того же желала Ганза.

В ожидании мести от шведов Юрий в истоке Невы поставил город на Ореховом острове (Орешек). Этим русские укрепились на Неве на постоянно. Но вместо рати явились послы шведские с мирными предложениями, и заключен был мир по старине. Это и был Ореховский мир, также Ореховецкий мир, Нотебергский мир – первый мирный договор об установлении границ между Новгородской республикой и Шведским королевством. Заключён 12 августа 1323 года в крепости Орешек (Ореховец) после 30 лет военных действий. По Ореховскому мирному договору западная часть Карельского перешейка и соседняя с ней область Саволакс отошли к Шведскому королевству, восточная часть перешейка с Корелой (сейчас Приозерск) осталась в составе Новгородской земли. Впервые официально была установлена государственная граница между Шведским королевством и Новгородской республикой, проходившая от Финского залива по реке Сестре, на севере до озера Сайма и затем на северо-западе до берега Каяна моря. Договор от новгородцев заключали: князь новгородский Юрий Даниилович, посадник Алфоромей и тысяцкий Аврам. От Швеции были послы: Эрик Туриссон, Хемингер Эгишлесон, Петер Йёнссон, пресвитер Ведмундер (именуется в договоре поп Вымундер). Кроме того, в заключении договора участвовали представители купцов с острова Готланд («с Готского берега») Лодвик и Федор. Имя 7-летнего короля Швеции Магнуса Эрикссона фигурирует в документе как Мануш Ориковиц. Основные пункты договора включали следующее: – Для всех купцов устанавливался беспрепятственный проезд к Новгороду водою по Неве или сушею. – Запрещалось строительство крепостей вблизи границы обеим сторонам. – Стороны обязывались выдавать друг другу перебежчиков: должников, беглых холопов и уголовных преступников. – Запрещалась покупка шведами земель и угодий на приграничных новгородских территориях. – В случае нападения на Новгородскую землю третьих сил из-за Нарвы шведам запрещалось оказывать им военную помощь.

Уважение к Юрию в Новгороде выросло. Торговля с немецкой Ганзой и вообще трансконтинентальная не пострадала. Наоборот. Она только росла. Попытки литовцев князя Гедимина поучаствовать в военных действиях против Новгорода провалились. В 1323 году Юрий разбил и прогнал Литву, которая сделала набег на берега Ловати. А в 1324 году участвовал в более серьёзной войне: водил новгородцев в Заволочье и взял на устюжан. Те претендовали на богатые мехами и серебром земли новгородцев на севере и смогли перехватить новгородских сборщиков дани. Богатейшая добыча из Югорской земли попала в Великий Устюг. Город Юрий смог взять внезапным ударом. Устюжан заставили возместить убытки и признать, что северные области и Приуралье принадлежат не Устюгу, а Новгороду. Юрий получил весьма солидную долю и снова двинулся в Орду, теперь обходным путём, через Каму. Завоевав таким образом уважение Новгорода и сохранив за собой титул князя Новгородского, Юрий решил снова вступить в политическую борьбу за ярлык с Тверью. Теперь деньги у него были. Помешать ему как-то в пути Тверь не могла. Ибо он плыл из восточных владений Республики, сразу попадая в земли под юрисдикцией Орды. Дмитрий, естественно, не хотел пускать соперника одного к хану, и сам поспешил следом. Подробности встречи двух врагов неизвестны. Новый тверской князь не собирался мириться с Юрием Московским, которого считал главным виновником гибели своего отца. Человек он был весьма жесткий, летописи сообщают его прозвище – Звериные Очи. Позднее прозвание несколько смягчили – Грозные Очи. Почувствовав политический поворот в Сарае, Дмитрий сразу воспрял духом и хотел отомстить за отца. С другой стороны, укрепление позиций западных держав в Галицко-Волынском княжестве обеспокоило Узбека. Поэтому он продолжил свою политику по установлению порядка на Северной Руси. Тут ему способствовал митрополит Пётр. Он договорился о браке младшего сына убитого тверского князя Михаила, Константина, с дочерью Юрия Московского. Этот брак должен был остановить кровную вражду между Тверью и Москвой. Но конфликт уже назрел, а свадьба с Марией Гедиминовной усилила Дмитрия. Особенно когда он взял ярлык, а в Орде казнили Кавгадыя. С другой стороны, Новгород и митрополия ярлык вяло игнорируют. А к Литве относятся, как и Узбек – они хороши на севере, против немцев, бить со всей силы их не стоит. К тому же, тогда ещё на Руси, особенно северной, литовцев было много. Те же Москва и Тверь находились в литовских землях племени голядь. Другая часть литовских народов жила в центральной части Белоруссии, к югу от Новогрудка и Минска. Эту область нередко называют Изначальной Великолитвой. И, наконец, литовский народ ятвягов жил на западе Белоруссии (Брест-Литовский, Гродно) и в Полесье [Именно эти ребята и делали набеги на Киев и Чернигов сразу после войны с монголами армии Бату 1237-42 гг. Ну а захваты Смоленска и самой Москвы в 1240-х, когда погиб узурпатор и отважный воин Михаил Хоробрит, это следы деяний как раз московской же голяди. К которой, возможно, приходила помощь из Белоруссии. От литвы-литвинов]. Кроме того, самое главное и сильное племя северных славян-русичей, а это кривичи, основавшие Полоцк, Смоленск, Псков и бывшие важнейшей силой в богатой Суздальской земле и – вместе с ильменскими словенами – в Великом Новгороде, то есть наши прямые предки, были народом ославяненных литовцев. Их название произошло от литовского проповедника Криве [262]. А потому на его территории в одних сёлах говорили на славянском, в другом – на литовском наречии. А в большой части поселений было двуязычие. Для своих главных божеств литовцы строили в священных лесах, на городищах, возле рек и озер святилища – ромувы. Самое главное находилось в центре современного города Вильнюса, где сейчас стоит кафедральный собор. Богом грома и молнии был Перкун (Перкунас). Главный жрец назывался кривис кривайтис. Очень интересно: это похоже на связь с кривичами (причём сакральную) [Кроме того, в земли Западной Белоруссии и Литвы пришло много народа из полабских славян и славян и литовцев Пруссии. Не захотевших покориться крестоносцам. Среди них было много опытных воинов. Особо выделялись полабские лютичи (лютва, вильцы). Лютичский (велетский) союз состоял из хижан, черезпенян, ратарей и долинчан – племен, объединенных общим культом волка («лютого» зверя), главные города союза: Радигощ и Ретра. Именно эти четыре племени называли себя «вильцами» (т. е. волками), или, по-другому, «лютичами». На юге союз граничил с территориями лужичан (лужицких сербов), на западе – с княжеством бодричей (ободритов), на востоке – с поморянами и Польским королевством, на севере выходил к Балтийскому морю. Жители острова Руян (Рюген) у северо-восточного побережья лютичского союза – руяне (русы) – находились в тесном военном и политическом союзе с лютичами. Их столица – Аркона – имела огромное значение для всех полабских славян. Но русичи и бодричи как самые продвинутые полабские славяне уже в 700-е годы нашли для себя Эльдорадо: через устье Невы в земли Великого Новгорода. Начавшаяся их колонизация в эти земли стала носить массовый характер. И через несколько веков земли Новгорода стали зваться Великой Русью; а с конца XIII века – и Владимиро-Суздальская со Смоленской. Остров Рюген был знаменит тем что там же находилось и скандинавское святилище Одина. Поэтому славяне и викинги здесь ходили молиться к богам друг друга, стали двуязычными и завели между собой весьма добрые отношения. Всё это и привело к образованию северного Руського государства при Рюрике [263]. Оставшиеся бодричи, будучи завоеванными и крещёнными в католичество, через свои города, такие, как Любица (она же – Любек), сохранили кровно-родственные связи немецкой Ганзы и русского Новгорода. Это и послужило скрепляющей торговлю Ганзы и Новгорода причиной (помимо других, объективных). Лютичи же сидели и охотились в более глухих лесах, на Русь не отъезжали. У них не было возможности просто уйти от крестоносцев в более богатые земли. Но когда христиане разбили их, после 300-летних войн, они ломанулись на восток, за Буг. Сразу все, кто не хотел ассимилироваться. И всё это русскоговорящее славяно-литовское языческое воинство легко влилось в Великое княжество Литовское и Русское (сокращённо – ВКЛ). Столицей которого сперва был Новогрудок в Белоруссии, потом – Вильно. В городах уже в XIII–XIV веках в городах уже говорили по-славянски. То есть по-древнерусски. В том числе и в Вильно (основанном, по многим данным, кривичами Полоцка). Литовцы были многочисленнее финнов, их арийский, как и славянский, язык был наиболее близким к последнему. Поэтому ославянивание Литвы шло довольно легко и даже быстрее, чем малочисленных финнов (ибо меря и вепсы ещё до Ивана Грозного говорили на своём языке). Вся знать Литвы (и белорусская, и литовская) говорили по-русски. И их считали своими [264]. Но, понимая это, Гедимин Пукуверович опасно распоясался на юго-западе. Надо отметить, что расчёты Юрия Даниловича во время войн в Швеции и Устюжне на политические перемены в Орде теперь в полной мере оправдались. Дмитрий Грозные Очи и его брак с литовкой политических выгод Золотой Орде не принесли никаких. Гедимин вёл активное наступление на русские земли. В 1323 году правители Галицко-Волынского княжества Андрей и Лев Юрьевичи в битве под Владимиром-Волынским потерпели поражение от Гедимина и погибли (по другой версии, в битве с татарами, очевидно, бывшими во фронде Узбеку религиозно или ещё со времён Ногая). Поляки засуетились, прибирая главные юго-западные русские земли в Галиции. Которые пока оставались независимыми. Но мало того что потеряли своё влияние на Литву, так ещё и оказались зажатыми между ней и Польшей. После смерти Андрея и Льва трон формально занял Владимир Львович – единственный сын Льва Юрьевича, последний представитель династии Рюриковичей на галицко-волынском престоле по мужской линии. Фактически же правили бояре во главе с Дмитрием Детьком. Бояре решили призвать на трон Юрия-Болеслава Тройденовича, сына мазовецкого князя. Гедимин с поляками воевать не стал, предпочёл заключить военный союз против Немецкого ордена. В такой обстановке Юрий в 1325 году прибыл в Сарай и стал добиваться права на великое владимирское княжение. Тверской князь Дмитрий Михайлович Грозные Очи также прибыл в Орду. Однако сейчас ордынский царь реально растерялся. Будь на их месте его прямые подданные, чингизиды или нет, он мог казнить обоих. Одного – за ослушание. Войнушки разные и главное – за участие с новгородцами в выдавливании ордынских сборщиков мехов из Западной Сибири (Югры). А другого – за измены вместе со своим новоявленным тестем. И сразу поставил бы на места обоих их младших братьев, запуганных и послушных. Но. торговля. Что скажут в Новгороде? Как мы вскоре увидим – мнение их послов было очень важным в Золотой Орде, и именно они вскоре продавят Ивана Калиту на пост Великого князя Владимирского. Да и русский митрополит, который был очень важной фигурой для Сарая со своим Сарским епископом, надёжно уравновешивающим наглеющих, как всегда, миссионеров-католиков (Фёдоров-Давыдов). Они также были исключительно важны. Поэтому казнить никого из этих двоих было нельзя, но вот кому дать ярлык? Москве – так урусы почувствуют силу: тот же Пётр Волынец с новгородцами, и Москва, и те, кто с ними и за них. Русская партия, в общем. Твери – так это почти что Литве, будет потом Тверское, Литовское и Польское конфедеративное государство сочиняться. Галицию можно будет с Волынью и Киевом забыть. И хан, по своему обычаю, не спешил решить столь важный спор. Тянул, оттягивал это решение. И думал. Южная Русь разваливалась буквально на глазах. Гедимин захватывал один город за другим. Одни брал штурмом, другие сами сдавались. В конце весны 1324 года литовская армия двинулась на Киевскую землю. Взяв крепость-город Овруч, литовцы подошли к Житомиру, который также пал после недолгой осады.

Киевский князь Станислав Иванович (по другим данным, его имя было Святослав) собрал войска, куда вошли отряды из Переяславля-Южного, Луцка, Брянска, ордынский полк. На поле близ реки Ирпень состоялось ожесточённое сражение. Сеча была упорная, русско-ордынские силы стояли насмерть. Тогда Гедимин во главе своей дружины смог нанести фланговый удар по русскому войску, что вызвало беспорядок и позволило переломить ход битвы в свою пользу. Олег Переяславский и другие князья пали в сражении. Опаньки! Что мы видим! Литва, ходившая под присмотром и влиянием галицких дружин, после падения мощи этих дружин, израсходованной в борьбе с поляками, ногайцами, фрондой католической и стагнацией в экономике, получившая в это же время мощную поддержку пришедших с запада полабских славян-лютичей и пруссов, тут же опрокинула Киев. Что при здравом рассмотрении и не выглядит такой уж сенсацией. Ведь на Руси ещё с XII века сложились три основные воинские силы: костоломный Новгород, княжеский Владимир и западный Галич! Они присматривали за балансом как менее сильных рязанцев-киевлян, так и за соседними литовцами и финнами всевозможными. А теперь одна сила из тройки сперва ослабила религиозную, потом политическую связь с другими. Потом отдала все рычаги развития городов в руки католиков. Как следствие – ослабилась военно. И, в конце такой недоброй кадрили, стала резко сдавать против основного врага – Польши. И Гедимин тут же ударил на Киев. Станислав Киевский смог убежать и уехал в Рязанскую землю, не став защищать Киев. Древняя русская столица некоторое время весьма вяло сопротивлялась – или изображала сопротивление приличия ради, но затем почётно капитулировала. Наряду с Киевом тогда литовские войска захватили также Переяславль, Путивль, Вышгород, Канев и Белгород.

Понятно, что Узбек не стал безучастно наблюдать за этим. В 1325 году он поднял войска, призвал дружины русских князей. Литву погромили хорошо, сожгли десятки поселений, взяли полон. Поделили добычу. Гедимин пошёл на уступки, и в захваченных территориях установили тройную власть. Так, в Киеве сидели московский наместник от Ивана, баскак из Орды и ещё и литовский наместник из Вильно. В то же время в начале 1325 года был заключен союз между Польшей и Литвой, скрепленный 16 октября того же года браком дочери князя Литовского Гедимина Анны и наследника польского престола Казимира. Этот союз открывал путь к соединению обоих государств для борьбы с орденом [265]. Этот брак сблизил поляков с Литвой. А Тверь? Опять призрак союза Твери – Вильно – Варшавы и Львова в придачу? (Кстати, когда Ягайло, сын тверской княжны, основал в Варшаве династию Ягеллонов, это как бы и. только время было упущено, но попытки Стефана Батория в 1581 и Сигизмунда в 1612 говорят, что думка-задумка осталась).

А страсти в Орде всё кипели. Летописцы сообщают, что Дмитрий убил Юрия, по одним данным, у ханского шатра, даже на глазах Узбека, по другим – у входа в церковь. Отомстил за отца. Это с одной стороны. А с другой – уголовный самосуд, вопиющий и по русским, и по ордынским законам. Даже хан не ожидал, при всей эксцентричности русских и их буйства под горячую руку, такой развязки. Но быстро сообразил в сложившейся ситуации. Теперь князья – не просто ханские вассалы, но в его руках и у него под судом. Узбек был правителем жёстким; он казнил более сотни родственников-чингизидов. А тут – наглый самосуд у него на глазах, убит великий князь, внук Искандера Новгородского (Невского) и его зять. И через 10 месяцев раздумий (Дмитрий жил в Сарае) Узбек казнит Дмитрия Тверского. Ярлык же оставляет его брату Александру Тверскому. ОДНАКО ЦЕРКОВЬ РУССКАЯ РЕШИЛА ИНАЧЕ. Тело Юрия было доставлено в Москву и погребено в церкви св. Архангела Михаила. Митрополит Пётр с четырьмя епископами совершил сей обряд печальный. И затем переезжает в Москву [266]. Тут опять встаёт вопросик. Вот, старшие князья Руси, начиная с Александра Невского и Данилы Галицкого – с самого начала улуса Джучи имели право входить к хану с оружием. Более того, тот же Плано Карпини, когда общался в ещё в Монголии в XIII веке с ханом Гуюком, то само общение происходило через офицера князя Ярослава, который был и переводчиком заодно и на добровольных началах. С ним, в общем, Гуюк и общался, потому что говорить с таким заморышем (и даже смотреть в его сторону), как посол какого-то католического, пардон, папы, считал для себя просто несносным делом. И вот эти русские, да, пускай весьма эксцентричные, любители подраться (для них даже существовали исключения, только драка должна была проходить подальше от ханского шатра и без синяков; что возможно только холодным оружием – кто у кого выбьет), тем не менее никто из них ни разу не воспользовался своим оружием на человека. Кроме Дмитрия Тверского. Это что: особые условия, когда лесной медведь не совладал с собой? Но тогда и ситуация с княжной Агафьей тоже была из рубрики «не совладал». Ненавистная жертва у истеричного князя на глазах. Это похоже на истину. Но больше никаких реальных доказательств и даже логических посылов и мотивов мы уже не найдём. А повествование наше сейчас уйдёт в сторону. Ибо – внимание! – на арену выходит новый яркий (без всякой иронии) персонаж Александр Тверской. Который будет творить такие дела, что и не снились Михаилу с Дмитрием и вообще всем нашим мудрецам. Итак, занавес! И сцена номер 2. Не довольствуясь успехами своих ратей, хан хотел создать у восточных границ Литвы внушительную владимирско-тверскую военную силу. Уже самим своим положением Тверь была призвана стать западным форпостом «русского улуса», союзного Орде. И Узбек думал. И, скорее, не о том, казнить или нет Дмитрия, а кому отдать ярлык. Наконец Дмитрий Михайлович был казнён, а его место занял следующий по старшинству сын Михаила Тверского – Александр. В отличие от Дмитрия, он не был бездетным. В 1321 году княгиня Анна родила ему сына Льва. После казни Дмитрия Александр получил ярлык на великое княжение Владимирское и одновременно стал правителем Твери. Вернувшись к схеме Владимир – Тверь – Литва, хан обогатил ее одним существенным дополнением. В Твери он велел разместить татарский отряд под началом Чолхана (в русском произношении – Шевкал, Щелкан). Историки обычно объясняют этот шаг тем, что «хан хотел поставить великого князя под свой контроль» [267]. Однако, кроме этого, есть (возможно) ещё одна причина. Присутствие отряда Шевкала в Твери указывает на его «международное» значение. Это войско должно было служить своего рода дамокловым мечом, постоянно нависавшим над восточными областями Литвы. Вместе с тем Шевкал мог при ином повороте событий выступить и как союзник Литвы в войне с Орденом. Конечно, хан сознавал, что пребывание татар в Твери может привести к конфликту с жителями [268]. Ведь ордынских гарнизонов на Руси не было. Однако князь Александр, видимо, обещал уладить этот вопрос [269]. Очевидно, так оно и было. Не исключено. А может, и другой был здесь подтекст. Узбеку, справившемуся на сей момент со своей степной оппозицией, стали намекать, а то и прямо говорить, что настало время русских тоже хорошенько поприжать. У них там даже гарнизонов нет. А надо бы. И вот тут начинаются вещи практически необъяснимые. Ведь Александр и Шевкал должны были помогать друг другу. А как на деле вышло? В то время как в Москве готовились к освящению Успенского собора, в Твери назревали события совсем иного рода. Их общий ход можно восстановить путем внимательного изучения весьма противоречивых сообщений различных летописей. Отряд под началом ханского брата Шевкала разместился прямо в городе. Сам Шевкал со свитой поселился в княжеском дворце, выгнав оттуда князя Александра. Стоп! Это что за бред? Что за «гость-союзник»?

Лютый посол, забывший, где нельзя буянить

Дело в том, что известный советский/российский историк В. В. Похлёбкин описал: в первое десятилетие правления Узбека – время сумятицы и кризиса в Суздальской Руси, до вокняжения Калиты, ордынское правительство посылало на русские города-должники так называемых «лютых послов», которые должны были помочь князьям, погрязшим в склоках, выбить недоимки с должников. Похлёбкин приводит подробную таблицу приходов этих послов.

Смотрим на таблицу: до 1327 г. всё объяснимо: 1-й приход, 1315 г. – это поход Михаила Тверского на Новгород; на пути к Торжокской крепости он грабит союзный Москве Ростов. Прогоняют князя. 16–19 гг.: буянит уже Юрий Московский, гоняя сторонников Михаила. 20–22 гг. – тут иная ситуация: суздальские купцы, будучи беднее новгородских и менее их организованные (особенно когда в роли купцов – князья), влезают в долги к ордынским ростовщикам, а потом, расплаты с ними ради, трясут уже своих. Некрасиво, конечно.

Лютые послы

(В. В. Похлебкин. «Татары и Русь». М., 2000)

Хотя вспомним, что горожане русские часто просто выгоняли ордынских кредиторов решением веча, попутно отбирая их имущество. Повторная экспроприация, так сказать. Однако когда послов приводили свои же князья, выгнать их становилось гораздо труднее. Но везде «лютые послы» не выходят из-под контроля князей, особенно Великих – Михаила и Юрия. Заметим, что отряды-то эти были невелики: от 300 до 1000 чел. (за исключением Торжокского и Бортеневского сражений). И у буйного Шевкала был именно сторожевой отряд в 500 – 800 человек с наблюдательными функциями. А у главного наблюдателя вдруг крышу сносит. С чего бы? Возникает вопрос: а что, у Узбека кандидатуры лучше и как-то поумнее не было? Или после переезда митрополита в Москву (на тот момент не обладавшую ярлыком на великое княжение) на Твери поставили жирный крест? Но если это и было так или почти так, Узбек мог предполагать, что буйному Щелкану накостыляют и вышвырнут из города, покрошив самых упрямых, как это бывало раньше, ещё с Александра Невского. Это было бы в духе русских вечевых традиций. Тотальной расправы он не ожидал, к тому же, русские знали, что убийство посла карается войной и разорением. Вот это весьма возможный вариант. Хан понял – митрополит останется в Москве. Он умён, спокоен, дипломатичен. Но при этом абсолютно смел и упорен. И он обдуманно выбрал момент. Московские князья и так более в фаворе у новгородцев, они более религиозны, норовят договориться, а города важные приобретать с помощью веча или денег. Войны, конечно, тоже не чурались. Но – на Новгород татар они не водили. Плюс уже выбор самого Петра – Иван Калита, пришедший к власти. Этот – созидатель. Он более религиозен, чем старший брат, более спокоен, но войны и прямого боя не боится. ВСЁ. Второго такого подходящего случая с князем может и не быть. А значит – Церковь и Новгород однозначно за Москву. И конкретно – за Ивана Даниловича, внука Александра Ярославича Невского. Чтобы обезопасить государственность Северной Руси. В отличие от Южной. Которая вместе с Литвой попадёт вскоре под власть Польши и Ватикана. А буйные тверитяне – вместе с аналогичными литовцами при таком решении Петра – остаются не у дел. Независимо от воли хана. Поэтому волю надо – и уже пора было подстраивать под сохранение своего лица. Тогда нужен был полезный идиот. То есть грубый и недалёкий человек тяжёлого нрава, имеющий, к тому же, репутацию патриотического ястреба. Этакий Джон Болтон средних веков. А урусы – ребята не очень заводные, но, заведясь, очень драчливые. Выпинывать под зад коленом разных лютых послов и прочих «Болтонов» – это у них как зимняя рыбалка. Если будет подходящий, по-настоящему буйный и склочный клиент – отработают и обработают обязательно. По самой полной программе. Так, собственно, дело и пошло. Князя из терема выгнали сразу. Татары всячески оскорбляли и притесняли горожан. Александру – в духе традиций – раз за разом предлагали побить и ограбить наглых гостей. Но он каждый раз отвечал: терпите, всё уляжется и успокоится. Как это часто случается в истории, великие события начались с мелких, незначительных происшествий, которые непостижимым образом цепляясь друг за друга, превращались в грозную лавину. 15 августа рано утром, когда еще только собирался праздничный торг Успеньева дня, некий дьякон по прозвищу Дудко повел лошадь к Волге, чтобы напоить ее. Случившиеся на его пути татары, завидев «кобылицу младу и зело тучну», без лишних слов отняли лошадь. Дьякон стал вопить: «Люди тверские, не выдайте!» Между тверичами и татарами началась драка. Степняки схватились за сабли. Местные – тоже кто за топор, кто за кистень. Схватка переросла в побоище. Загудели тревожно городские колокола. Толпы народа собрались на вече. Предводителями здесь были братья Борисовичи: тверской тысяцкий и его брат. На вече было решено всем городом выступить против татар. Слыша шум и стук оружия, большая часть татарского отряда успела пробиться, собраться к своему командиру и выступить на площадь. Сеча была ужасна. От восхода солнечного до самого тёмного вечера резались на улицах с остервенением необычайным. Татары были получше вооружены (всё-таки отряд из служивых людей), но тверитяне бились в своём городе. Они знали здесь каждый переулок, ямку, тупик. И потихоньку стали забирать инициативу боя. Наконец, теряя своих людей и слабея от усталости, Шевкал с остатками своего отряда, потеряв надежду пробиться, стал пятиться к княжескому дворцу (а он был деревянным), желая укрыться там или надеясь на милость и защиту князя. Ни на что другое он уже не надеялся. Но Александр, разгоряченный боем, обратил «дворец» в пепел.

Приход Ивана Калиты в разгар кризиса

Татарские пастухи, сторожившие свои табуны в окрестностях города, единственные успели бежать в Москву, а оттуда в Орду. Мирные купцы ордынские также были перебиты, а их имущество разграблено. Узбек был взбешён. Получилось очень нехорошо. Сначала тверитяне плохо обошлись с его сестрой Кончакой – Агафьей, теперь – сожгли(!) брата-посла со всем отрядом. Пусть он был хреновый, даже склочный брат и параноик в качестве посла; возможно, хан был бы даже рад, если бы драчливые урусы хорошенько бы поколотили его на майдане, намяли бока, сломали б нос и выбили два-три, а ещё лучше 5–6 зубов для ума – и вышвырнули бы его из города, заодно покрошив его самых задиристых воинов, в конце концов всё это можно было б на него же и свалить, как раньше на толстых и жадных баскаков, и накостылять ему же ещё и в Орде, опять же, для ума. А уж потом договариваться с Русью, уже по-серьёзному. Но всё произошло слишком неожиданно и резко. Сожгли. Заживо. А Иван Калита отправил выживших пастухов в Орду. Осуждать ли Ивана за это? Это неразумно. У всех русских земель были счёты, старые и новые, друг к другу. Было очевидно: за мигом буйной вольности последует жестокое наказание. Погибать вместе с Тверью смысла не было. Узбек, узнав о гибели родственника с отрядом, «рыкаша аки лев». По Орде прокатились погромы русских, которые затронули многих купцов, ремесленников и невольников. Убили рязанского князя Ивана Ярославича, который приехал в Орду в этот неподходящий момент. Сама русско-ордынская торговля, которая в 1310-е годы вышла на свой пик до 1375 примерно года, оказалась под угрозой. Узнав, что восстала не вся Русь, а только Тверь, ордынский царь несколько поостыл. Он вызвал к себе нескольких князей, включая Ивана Калиту, Александра Суздальского. В Орде шли масштабные военные приготовления, было собрано 5 туменов – это где-то 15–18 тыс. воинов. Армию возглавил темник Федорчук. К ордынской армии присоединились и дружины русских князей. Александр мог возглавить подданных и погибнуть в неравном бою, мог, как отец, отправиться к царю с повинной, купить прощение Твери ценой своей жизни. Однако он предпочёл бежать в Новгород, а затем в Псков. А его братья Константин и Василий бежали в Ладогу. Тверь осталась без командиров-защитников. Сражения грамотного, как с весьма злыми и опытными новгородцами, фактически не было, кто-то где-то отважно и люто сопротивлялся, каждый на позиции, которую выбрал сам. Оба главных города княжества – Тверь и Кашин – были разгромлены, а земля опустошена. Тех тверичей, которых не перебили, увели в полон.

Когда морозы сковали реки и болота, войско двинулось на Тверь. Вероятно, шли по Волге. Замерзшее русло реки образовало гладкую дорогу и позволяло князьям уберечь свои владения от опустошений [270]. Они выводили войско сразу на Тверь, минуя другие города и земли. Кроме того, участвующие в походе русские полки спасли тысячи людей, основную массу населения, не успевшего спрятаться в лесах. Которых увели как пленников на свои земли. Не без своего корыстного экономического интереса, конечно. Новгородцы заверили, что тверских князей у них нет, а чтобы их явная ложь стала правдой, выплатили ордынцам 2000 гривен серебра. Младшие братья Константин и Василий вместе с матерью Анной Ростовской и с боярами решили переждать грозу в Ладоге. Предоставив тверскому княжескому семейству возможность жить в своих землях [271], новгородские бояре позаботились о будущем: один из братьев должен был занять тверской престол [272]. Надо сказать, что благодаря как-то сложившемуся однобокому освещению этих событий некоторыми историками Калита выглядит чуть ли не хуже Узбека. Но не он залез в долги в Орде. Не московский князь не смог проконтролировать поведение ордынских воинов и собственных подданных. Не Иван Калита бросил своих подданных. И не он заживо сжёг посла с его людьми и всех купцов. Ведь только без этого последнего пункта, когда послов и купцов просто грабили и выбрасывали из города, война в ответ не начиналась. Однако он сделал всё, чтобы бунт обречённых не вылился в новое нашествие и кровопролитную войну.

В 1328 году Узбек ярлык на Тверь отдал младшему брату бежавшего Александра, Константину. Ярлык на Кашин отдал третьему из братьев, Василию. Главным же политическим последствием разгрома Твери стала реформа власти, которую провел Узбек. Он решил не передавать верховную власть над русскими землями одному князю. Вместо одного великого князя хан назначил двух. Князь Александр Суздальский, кроме своего княжества, получил Владимир, Нижний Новгород и Городец. Под власть Ивана Калиты – Кострома, Переяславль. Получил он и половину Ростова. Здешние князья совсем обнищали и не могли платить дань. Узбек посчитал, что московский князь, который хорошо наладил хозяйственно-финансовые дела в своих землях, исправит положение. Если честно, то Калите досталась самая богатая половина Владимрского княжества – Переяславский, Дмитровский регионы, само Московское княжество. НО. В целом мы видим, что Иван Калита пришёл к власти в самый тяжелый момент. Зато он умел ладить и с Церковью, и с Ордой, и с Новгородом. Церковь, похоже, уже определилась: именно в 1326 г., когда ярлык был у Твери, митрополит переезжает в Москву. Одним словом, Москва самоорганизуется. А тут и 1345 год приходит. Генуэзцы-латиняне аннексировали крымские порты. И князья Владимиро-Суздальские, а теперь уже Московские, снова становятся партнёрами. А их вассалитет – снова мягким и слабым. Но это – потом. А сейчас мы видим, что не зря Иван Грозный учил своих посланников в Крымское ханство начисто забывать именно времена Калиты и Узбека. Восстание в Твери было событием из ряда вон выходящим [273]. По своему ожесточению оно превосходило столкновения между русскими и ордынцами, которые случались во второй половине XIII – первой четверти XIV века. Изгнание «бесерменов» из городов Северо-Восточной Руси в 1262 году происходило, судя по летописям, не так кроваво. Эту акцию организовал сам Александр Невский [274]. Тверской мятеж не шел в сравнение и с частыми конфликтами между жителями Ростова и татарами. Так, во время веча 1289, 1308 и 1320 годов «злых татар» и «гостей» хоть и изгоняли из города, да ещё и с реквизицией их имущества, но отнюдь не сжигали поголовно и заживо, как в Твери. Убийство посла татары считали тяжелейшим преступлением. И методом массового сожжения заживо – в том числе. Распоряжение хана относительно Великого княжения Владимирского поразило всех. Таким образом, мы видим, что Иван Данилович Калита пришёл к власти в самый тяжёлый момент. Никогда ещё Суздальская земля не была в такой сильной зависимости от Золотой Орды, как сразу после подавления тверского восстания: ХАН ПОКРОМСАЛ внутренние границы между Москвой и Суздалем, чего никогда не было раньше. Хан мог перетасовать карты ещё больше и дать больше прав Александру Суздальскому. Опасаясь такого исхода, становившегося опасным для великорусской государственности вообще, новгородцы послали в Орду свое посольство во главе с боярином Федором Колесницей. Они твёрдо хотели видеть в Новгороде Великого князя достаточно сильного, но при этом и благоразумного, чтобы не посягать на их уклад жизни. Иван казался им именно таким правителем [275]. А вот с Новгородом хан не мог не считаться. Тот был в зените могущества и богатства, особенно после 1316 года, когда ханское войско вкупе с Михаилом Тверским упёрлось в Торжок. И – хан зависел от новгородской торговли. Волжский путь «из Ганзы в Каспий» становился всё мощнее и денежнее. Золото, меха, серебро, янтарь. Лучше, однако, с ними не ссориться. К тому же, продолжая топтать пятки Ивану, Узбек рисковал нарваться на очень грубый ответ: призвание литовского князя. И как это ударило бы по ханскому карману? Воевать же с Новгородом было. Узбек уже знал – как. А при поддержке Литвы? Одним словом, надо признать, что твёрдость сначала Петра Волынца, а потом суровых северян спасла Ивана Калиту и княжество Московское. Намёк Узбек понял. Для бесперебойной и большой торговли нужен именно Великий князь, а не попка говорящий. Да и, судя по всему, хан тоже оценил способности князя Ивана и признал его как бы старшим великим князем. Всем – и Новгороду, и Орде, и Русской церкви – надоел бардак буйных, своевольных и безответственных князей. Предпринятый Узбеком раздел существовал всего лишь три года. После кончины суздальского князя в 1331 году Иван вернул его долю великого княжения [276]. Вероятно, тогда же, летом 1328 года, Калита одержал в Орде и еще одну бескровную победу. Летопись сообщает, что Узбек «и иныя княжениа даде ему к Москве» [277]. Это были три огромные территории, центрами которых служили города Галич, Белоозеро и Углич. Внук Ивана князь Дмитрий Донской, передавая эти земли своим сыновьям, назвал их в своем завещании «куплями деда своего». Измельчавшие местные князья наделали долгов перед ордынскими купцами и благодаря своей лежебокости, обломовщине русской уже стали неплатёжеспособны и смирились с этим. Московский князь взял на себя их долги и платежные обязательства, а за это получил право верховной власти над огромными лесными территориями [278]. Также Калита осознанно сосредоточился на строительстве новых каменных храмов. Как выглядел Успенский собор 1327 года снаружи и внутри – можно только догадываться. Он был разобран по указу Ивана III, и на его месте Аристотель Фиораванти в 1475–1479 годах построил тот храм, который и поныне украшает Кремлевский холм. По мнению Н. Н. Воронина, собор Калиты был небольшим, но стройным и нарядным одноглавым храмом. Он повторял архитектурные формы Георгиевского собора в Юрьеве-Польском (1231–1234). Но последующие археологические работы в Московском Кремле дали основание для совершенно иной реконструкции. По мнению новейших исследователей, «Успенский собор Ивана Калиты (1326) вовсе не был своего рода копией Георгиевского собора в Юрьеве-Польском, а представлял весьма внушительное сооружение [279]. Его подкупольные столбы имели в сечении примерно 240x240 см. Эта величина может показаться невероятной, но почти такими же мощными (233x233 см) были столбы другого собора Ивана Калиты – Архангельского. Иначе говоря, оба собора мало чем уступали по размерам современному Архангельскому собору, построенному Алевизом в 1508 году». Возводя Успенский собор, князь Иван еще не знал, что это только начало. Москву надо было сделать духовной, церковной столицей не только де-факто и де-юре, но и архитектурно, чтобы всем было видно, что это – на века. После смерти митрополита Петра (1326) византийцы решили восстановить единство митрополии под началом своего ставленника грека Феогноста. Долгое отсутствие митрополита не помешало князю Ивану Даниловичу продолжать каменное строительство в московском кремле. И вполне закономерно, что построенные им в 1327–1333 годах в московском кремле белокаменные храмы были посвящены центральным образам тогдашнего христианского «пантеона» – Успению Божией Матери, Спасу, Архангелу Михаилу, а также патрону Москвы святому Петру (как апостолу, так и митрополиту) и покровителю иноков Иоанну Лествичнику. Московский кремль становился впечатляющим зримым символом политических притязаний этого города. Отсутствие в летописях дня освящения собора Спасского монастыря, возможно, указывает на то, что работы по его отделке затянулись на несколько лет. Этому не приходится удивляться. Ведь и сам великий Всеволод строил свой владимирский Рождественский монастырь целых четыре года. В 1331 году случились два события, которые заставили князя Ивана собрать средства для поездки в Орду. 28 марта, на Страстной неделе, умер, не оставив наследников, ростовский князь Федор Васильевич, правивший в Сретенской половине Ростовского княжества. Калита решил добиться в Орде права на управление этими землями. Вскоре подоспела и другая новость: умер «соправитель» Калиты по Великому княжению Владимирскому князь Александр Васильевич Суздальский. Этот правитель прославился тем, что, получив от хана в 1328 году стольный Владимир, велел в знак своей «победы» снять с соборной колокольни «вечный» (то есть вечевой, созывавший горожан на площадь) колокол и отвезти его к себе в Суздаль. Но, словно в насмешку над таким честолюбцем, колокол в Суздале не стал звонить так громко и чисто, как во Владимире. Перепуганный князь решил, что сама Богородица разгневалась на него за проделку с колоколом – «и помысли в себе князь Александр, яко съгруби святей Богородици» [280]. Опасаясь небесной кары, он велел срочно вернуть колокол на место. Там он зазвучал с прежней силой. Князь Александр ушел «в путь невозвратимый», а Иван Данилович стал собираться в свой новый земной путь – в Орду. Зимой 1331/32 годов князь Иван, тверской князь Константин Михайлович и другие князья побывали в Орде. Домой Калита вернулся обладателем всей территории великого княжества Владимирского. Раздел великого княжения закончился. Мало того, Москва полностью присоединила к себе богатейшее, но совершенно политически раздробленное Ростовское княжество.

А самое главное, что с 1331 года, как замечают и иностранные историки, такие, как Дж. Феннел [281], и наши, ордынская администрация до времён Донского перестала делать попытки столкнуть лбами русских князей, к чему она пристрастилась при Узбеке. После разгрома Михаила Тверского под Новгородом в 1316 году, жестокого истребления склочного посла вместе со всеми его людьми и купцами в 1228 году в Твери и, что наиболее проявилось в том же 1328 году, когда появились сразу 2 великих князя. Очевидно, в Орде поняли: к власти в Москве пришли серьёзные люди, которых серьёзно поддержала Православная церковь. И теперь Москва становится неизбежным центром ядра Русского царства. И мешать этому больше не стоит. И всё вроде было правильно. Народ и князья с боярами в Центральной России, Новгороде, правители и беки в Орде, митрополия – все успокоились. Торговля цвела. Города строились. Во время съезда князей в Орде по случаю кончины Александра Васильевича Суздальского и вызванного ею нового перераспределения власти хан объявил им о своем решении увеличить размеры дани, выплачиваемой русскими землями. Свое решение хан весьма серьёзно объяснил тем, что со времен татарской переписи 1257–1259 годов территория Руси увеличилась, а количество дворов в городах и селах возросло. Великому князю Владимирскому совместно с другими правителями предоставлялось самим произвести новую раскладку ордынского «выхода» по городам и волостям [282]. Вот с этого момента Северная Русь и стала платить по 7000 руб в год (Каштанов, Янин.). Увеличение не было большим. Посоветовавшись с князьями и послами северян, Калита решил, что новые платежи следует возложить на Новгородскую землю. Ее территория и податное население действительно заметно возросли после 1259 года за счет освоения обширных областей по рекам Вычегде и Печоре, а также в верховьях Камы. Кроме того, перевалив через Урал, новгородцы утвердились в Югре, богатой соболями. Богатой даже в большей степени, чем Печора и Пермь. По извилистым речным системам уральского Севера. С помощью ушкуйников. Т. е. они расширялись прямо на ордынском пограничье. И поэтому с них как с людей боевых и расчётливых можно было попросить сатисфакции, или, говоря словами Остапа Ибрагимовича, ЧАСТЬ – как условие для сохранения ими ЦЕЛОГО. Отношения Новгорода с Ордой слабо освещены источниками. Ибо его правители общались с ханами через послов. Ясно лишь, что «черный бор» – новгородская дань в Орду размером 1000 гривен серебра (2000 низовых рублей), которую новгородцы платили примерно один раз в восемь лет. Новгородцы в целом поняли, как говорилось выше, что эта дань для них – фактически очень выгодная сделка. И особенно спорить не стали. Хотя они стали фактически платить серебра больше половины от русской дани (выхода). Всем было понятно, что это справедливо, а решение Узбека увеличить дань на одну тысячу гривен – ещё и очень выгодно. Возможно, именно поэтому русская дань Золотой Орды и называлась не данью, а ВЫХОДОМ. Новгород зарабатывал на мехах, а владимирские купцы (вместе с новгородскими) – льготной торговлей на Волге. Вот платой за сей выгодный выход на Нижнюю Волгу и Дон и был ВЫХОД Северной Руси. Однако расчётливый Калита тихой сапой решил ещё одну задачу. Численность населения Северо-Восточной Руси (Центральной России без смоленско-брянских земель) выросла с 600 000 человек до 1 000 000. Серебра, золота, жемчуга, янтаря, мехов стало больше за счёт своих промыслов на севере территории Великого княжества Владимирского (таких, как регион Галича Мерьского (то есть северного)), а также роста благотворной торговли с Новгородом. А дань не изменилась.

Глава 4

Попытка реванша

Однако над головой Калиты висела проблема. Хан требовал разыскать и выдать «лютого» мятежника Александра. Исполнить это был готов не только князь Московский, но и новгородцы. И хотя новгородская «готовность» была больше на словах, они вместе с Калитой стали требовать от Пскова выдачи князя. Но тут вмешались тронутые его бедой псковичи, которые обратились к нему с увещанием: «Господине княже Александре! Ныне не ходи в Орду напрасно, но сиди во Пскове, и мы вси главы своя за тебя положим». Подумав, князь поступил согласно их совету. Укрывшись за высокими каменными стенами псковской крепости, он терпеливо ждал своей судьбы [283]. Между тем московско-суздальско-тверское войско уже приближалось к Новгороду. В субботу, 25 марта 1329 года Иван Данилович был на Городище. Здесь, на правом берегу Волхова, в двух верстах от города обычно жили князья, приглашенные в Новгород на княжение. На другой день Калита торжественно въехал в Новгород и был возведен на новгородское княжение. Узнав о решимости псковичей твердо стоять за Александра Михайловича, князья затужили. Никому не хотелось гнать своих воинов на неприступные стены псковской крепости [284]. Против своих же железных стражей ливонской границы. Так и сидели в бесплодном раздумье князья на Городище, пока наконец кто-то из них не произнес единственное нужное слово – «митрополит». После кончины митрополита Петра в декабре 1326 года патриарх Исайя назначил митрополитом Киевским и всея Руси своего придворного клирика Феогноста. По происхождению Феогност был греком из Морей. Он никогда прежде не бывал на Руси. Зная о московско-тверском споре за власть, византийцы опасались, что митрополит из русских не сможет сохранить нейтралитет и быстро окажется на самом острие политической борьбы [285]. Благоразумный и более религиозный Иван Калита не повторил ошибки Михаила Тверского, поссорившегося с митрополитом Петром. Феогност не раз останавливался в Москве, жил во дворце святителя Петра на Боровицком холме. Весной 1329 года Феогност прибыл в Новгород. Вероятно, он участвовал в торжествах по случаю возведения князя Ивана на новгородский престол. Когда псковский поход зашел в тупик, Калита и пришедшие с ним князья обратились к Феогносту с просьбой о помощи. Святитель долго медлил, не желая ввязываться в сомнительное дело. Но в конце концов уступил [286]. Он отправил грамоту к князю Александру, в которой повелевал ему явиться на ханский суд. В случае ослушания митрополит грозил ему отлучением от Церкви. Тверской князь не послушал. Тогда Феогност отлучил от церкви не только его самого, но и весь Псков и всю псковскую землю. Эта небывалая церковная кара смутила псковичей. Затворились церкви, прекратились службы, умолкли колокола [287]. Поразмыслив, князь Александр собрал псковичей на вечевой площади и обратился к ним с такими словами: «Братиа и друзи вернии, и любовьнии и храбрии псковичи! Не буди на вас отлучениа и проклятиа святительскаго мене ради» [288]. Пока псковичи и князь Александр толковали об отлучении, Иван решил их поторопить и подтолкнуть к нужному решению. Его войско двинулось на Псков. Двигалось крайне медленно. За три недели оно прошло не более полутораста верст и достигло города Опоки. Здесь союзники начали готовиться к осаде этого форпоста псковской земли. Псковский летописец проницательно замечает, что князь Иван вел свою армию столь медленно, «не хотя пскович розъгневити» [289]. Это похоже на правду. Князь Иван, конечно, понимал, что стремительное вторжение воодушевило бы привычных к войне псковичей на решительное сопротивление. Напротив, медлительность наступавших давала им время принять благоразумное решение. В лагерь Калиты, разбитый близ Опоки, прибыли псковские послы во главе с посадником Селогой. Они передали великому князю послание псковского веча: «Князь Александр изо Пскова поехал прочь; а тобе своему князю великому весь Псков кланяется». Довольные таким исходом дела князья и новгородцы поспешили назад. Все формально были рады – если новгородцы искренне, то Иван Калита и его люди, скорее, со скрываемой досадой. Слишком много бед натворил неразумный и авантюрный тверской князь Александр. Но, по крайней мере, его удалось отодвинуть в Литву, и каких-то новых неприятностей от него Иван тогда не предполагал. И Узбек успокоился – поход формально состоялся, злой враг бежал, изчез и растворился политически. И в целом политическая ситуация в землях Центральной России успокоилась. Торговля волжская цвела, послы-коллекторы исчезли, строились белокаменные церкви. Однако на западе снова стали собираться политические тучи. Отъехав на полтора года в Литву весной 1329 года, Александр Тверской вновь вернулся сюда. Формально он все еще находился под отлучением. Однако об этом никто, в том числе и сам митрополит, предпочитали не вспоминать. «Реал политик», так сказать, в своём средневековом варианте. Псковичи были также обрадованы приездом архиепископа Великого Новгорода Василия Калики и приняли его «с великою честью». Последний раз глава Новгородско-Псковской епархии был во Пскове семь лет назад – в 1326 году. Приезд владыки севера означал прекращение церковно-политической изоляции города. Архиепископ встретился с князем Александром и окрестил его новорожденного сына. Имя, данное при крещении сыну князя, Михаил – указывает на время его рождения и на время приезда во Псков владыки Василия, осень 1333 года. Осторожный и внимательный Иван Московский сразу насторожился. К тому же, при Василии Калике – практически надолго ставшем правителем Новгорода – республика резко усилилась. Как Литва при Гедимине и Москва при Калите. На русской земле образовалось три крупных политических центра – Великий Новгород, растущие Москва и Литва. Но больше всего Ивана напрягал тверской изгнанник. Вторым действием политической игры стало прибытие на берега Волхова литовского князя Наримонта Гедиминовича в октябре 1333 года. Новгородское правительство в то же время продолжало укреплять город. В 1334 году над каменными стенами поднялись высокие деревянные башни и навесы. Руководителем строительства по-прежнему выступал архиепископ. Калита начал распутывать новгородский узел. Вероятно, по его просьбе митрополит Феогност вступил в переговоры с Василием Каликой во Владимире. Он пригласил его к себе для участия в поставлении нового сарского епископа, однако использовал эту встречу и для обсуждения политических событий. О содержании переговоров летопись умалчивает. Известно только, что смекалистый новгородец явился к самолюбивому и скуповатому византийцу «со многими дары и с честию» [290]. Это посредничество митрополита Феогноста вновь, как и во время псковского похода 1329 года, принесло князю Ивану успех. Новгородские послы пригласили князя Ивана посетить город и возобновить свое пребывание на новгородском столе. 16 февраля 1335 года князь Иван Данилович приехал в Новгород. Уже само его появление на берегах Волхова заставило уехать оттуда литовского князя Наримонта-Глеба Гедиминовича. Впрочем, он оставил в новгородских пригородах своих наместников, которых умный Калита не тронул. Он понял: если могучий Новгород начнёт игру с Литвой, у Москвы не будет шансов. Желая поэтому основательно рассорить Новгород со Псковом, князь Иван стал уговаривать новгородцев предпринять вместе с ним и со всей «низовской» силой новый поход на Псков. Он так вполне искренне желал убить двух зайцев: тверского (самого опасного) и литовского. Основанием для войны, как и в 1329 году, было пребывание во Пскове Александра Тверского. При этом князь Иван ссылался на ханский приказ и на угрозу татарского нашествия в случае его неисполнения. Однако новгородские бояре отказались воевать со Псковом. Они строили и укрепляли свои и так неприступные каменные стены и замки, прекрасно понимая, что никакой Узбек на них не пойдёт: рубиться с важнейшим торговым партнёром – ему это надо? Весной 1335 года архиепископ Василий продолжил своё строительство мощных новгородских каменных стен. На сей раз владыка решил укрепить правобережную сторону. Согласно летописи, князь Иван был свидетелем этого события [291]. С грустью смотрел князь Иван на закладку еще одного пояса новгородских каменных стен: у себя в Москве он имел лишь деревянный Кремль… Вернувшись в Москву, князь Иван стал забывать осадок, оставшийся после новгородской поездки. Но судьба уже готовила ему новые испытания. 3 июля 1335 года вновь запылала Москва – всего через три года после пожара 1332 года. Много хуже пожара была весть, прилетевшая из Пскова. Князь Александр Тверской отправил в Орду своего старшего сына Федора. Тот должен был от имени отца просить хана Узбека о прощении. Многое, если не все, зависело от позиции Новгорода. Он в это время

был богат как никогда прежде. Больше всех городов Руси здесь строились новые каменные церкви. Калита подозревал, что поездка Федора Александровича в Орду оплачена не только псковским золотом. В Новгороде существовала весьма сильная боярская партия, тянувшаяся к Литве и Александру Тверскому. Однако основная часть новгородского боярства была настроена на сотрудничество с великим князем Владимирским. К тому же, новгородцы слишком хорошо помнили о своих кровавых счетах с Михаилом Тверским и его старшим сыном Дмитрием. И всё-же поездка княжича Федора Тверского в Орду прошла успешно и стала началом возвращения его отца на общерусскую политическую арену [292]. Говорит Никоновская летопись: «Того же лета (1336) князь велики Александр Михаиловичь Тверьский начя тужити и скорбети, живя во Пскове: «Аще прииму смерть зде, что убо ми будет и детем моим? дети мои лишени будут княжениа своего» [293]. Ведь в Пскове – большом и сильном, и богатом, и каменном, он был только «на зарплате». А в маленькой и деревянной Твери – наследным князем. Между тем князь Иван хорошо понимал, что только деньгами он может остановить восхождение Александра Тверского. В 1337 году он послал войско «на Двину за Волок» – во владения новгородцев, откуда шел основной доход пушного промысла. При этом он вновь нарушил присягу. Но такие вещи не проходят безнаказанно. И, если верить новгородскому летописцу, московские воины на Двине «крестной силою посрамлены быша и ранены». Но и сквозь оптимизм московских летописей угадывается слабый успех двинской экспедиции. Испортив отношения с Новгородом, потерпев военное поражение, Иван не получил добычи, столь необходимой ему и для усиления Москвы политически, и для противодействия успехам Александра Тверского в Орде. Ведь хотя денег в Центральной России становилось всё больше, доля князя в их количестве была не столь велика. Несопоставима с ситуацией следующего, XV века. Князь содержал дружину, мог взять деньги на строительство церквей, мостов, дорог. Но это всё были открытые инвестиции. На торможение тверского князя ни у себя, ни в Новгороде в настоящий момент никто бы князю денег не дал. А поход – провалился. Другой неприятностью для новгородцев стало нападение шведов. В 1337 году нападению подвергся город Корела на западном берегу Ладожского озера. В ответ «молодцы новгородскеи с воеводами» совершили набег на финские области, находившиеся под контролем шведов. Рейд завершился удачно: «И много попустошиша земли их и приидоша в здравии с полоном» [294]. Шведы предприняли в 1338 году ответный удар. Они вторглись в Водскую землю, но были отбиты отрядом, вышедшим навстречу им из Копорья. После этого шведы начали мирные переговоры. Зимой 1338/39 годов из Выборга прибыли уполномоченные воеводы Петрика. Объявив конфликт результатом самоуправства местных начальников, они заключили мир с Новгородом, подтвердив условия Ореховецкого договора 1323 года. Все эти события показали новгородцам, что Литва не собирается помогать им в борьбе со шведами. Ибо – просто не может в первую очередь. Князь Наримонт-Глеб, приглашенный в 1333 году именно для управления пограничными Ладогой, Корелой, Орешком и Копорьем, отсиживался в Литве. Вероятно, он имел указания от Гедимина, не желавшего портить отношения со Швецией. Для Литвы даже при польской поддержке хватало проблем от Ордена. И в конце концов многие в Новгороде стали поговаривать о необходимости более прочного союза именно с Калитой. Если немцы по поводу водных путей в Азию успокоились, и у них возобладала более мирная позитивная торговая позиция Ганзы, то шведы считали себя обделёнными и Русью, и Германией, поэтому они продолжали атаковать невские и ладожские позиции Новгорода, надеясь урвать своё. Они превратились в основного неприятеля Новгородской республики, продолжая между тем активную торговлю с ней и через это в Азию. Причём торговым партнёром они были важным, уступающим только всеевропейской Ганзе. Деля второе-третье место с янтарным монополистом – Тевтонским орденом. Причём товар шведы поставляли очень даже востребованный – металлические изделия и цветные металлы. По которым Швеция была, между прочим, крупнейшим производителем в Европе, готовя тем самым своё будущее великодержавное могущество. Железо у них было самое качественное (как и цветные металлы), и их постоянно подмывало пробить самостоятельную дорогу на Восток. Литва против них помочь не могла, а Владимирская земля и самые богатые в ней князья московские были в этом кровно заинтересованы.

Опять тверская тень угроз

Между тем сам Александр осенью 1337 года решился наконец на рискованный шаг и отправился с повинной в Орду. «Обойдя всю землю Русскую» (то есть, очевидно, проехав через Литву и Киев), Александр Тверской явился в Орду и ударил челом хану. Тверская летопись так передает его покаянную речь: «Господине царю! Аще много зло сотворих ти, во всем есмъ пред тобою, готов есмь на смерть». В ответ хан ободрил князя: «Аще тако еси сотворил (то есть пришел с повинной), то имаши живот получити, многы бо послы слах, не приведоша тя» [295]. Узбек «пожаловал» князя Александра: разрешил ему вернуться в «отчину свою» – тверскую землю. Вот почему он помиловал человека, коего по законам Ясы должен был казнить. Воздействие мусульманской религии? Властная элита Золотой Орды поддерживала не только магометанскую религию. Во многих городах Крыма и Поволжья мечети соседствовали с церквами и монастырями. В частности, в столице государства Сарае при Узбек-хане, по свидетельству арабского путешественника Ибн Баттуты, живут разные народы, как то: монголы – это настоящие жители страны и владыки ее; некоторые из них мусульмане; асы, которые мусульмане; кипчаки, черкесы, русские и византийцы, которые христиане. Каждый народ живет на своем участке отдельно. В другом источнике XIV века говорится, что население Золотой Орды многочисленно и разнообразно по составу, что наряду с христианами между ними «есть мусульмане и неверные». Судя по всему, правители Золотой Орды проявляли толерантность в делах веры своих подданных. Более прочной и глубокой была исламизация Золотой Орды, и прежде всего городов, в XIV веке при Узбеке и Джанибеке. Недаром гласит старинная ногайская пословица: «Религия досталась от Узбека» [296]. Общую периодизацию развития ислама в Золотой Орде вряд ли можно построить, так как эта религия развивалась в разных городах и районах по-разному. Так, в Волжской Болгарии и Сарае выпускались монеты часто с религиозными надписями в период «языческой реакции» [297]. Ибн Баттута сообщает, что в Сарае было 13 соборных и много других более мелких мечетей; Соборная мечеть, по его словам, была и в Маджаре и Каффе [298]. В кочевых ставках – ордах – мечети устраивались в больших шатрах [299]. Исламизацию Золотой Орды отражают монеты с арабскими легендами. Уже при Берке в Волжской Болгарии чеканились монеты с именем покойного почитаемого халифа Насир лид-Дина (с ошибочным написанием имени как Насир ад-Дин)? и некоторые из них имели религиозную сентенцию: «Жизнь есть час. употребляй ее на дела благочестия». Легенды типа «Уповай на Бога», «Хвала Богу», «Власть Богу», «Да воздастся почитание Богу и его посланнику», Символ веры встречаются на монетах, чеканенных в Волжской Болгарии при языческих ханах, правивших после Берке и до Узбека [300]. Символ веры встречается на сарайских монетах Узбека. Сохранилось описание религиозного праздника, посвященного окончанию поста в священный месяц рамадан. 28 рамадана 734 г. хиджры (2 июня 1334 г.) Ибн Баттута прибыл в ставку Узбека в Пятигорье на Северном Кавказе. Там он на следующий день, в пятницу, присутствовал на праздничном богослужении. Так вот, праздник сдвинули на 2 дня, чтобы он по времени совпал со старым монгольским по лунному календарю. Пьют главным образом РУССКОЕ медовое вино (ислам вполне либеральный). Поются песни. Напротив мечети ставится другой шатер – для кадия, хатибов, шерифов, шейхов. Там идет пир, обставленный так же, как в шатре хана. Народу раздают бурдюки с кумысом. После была совершена соборная молитва в мечети. Затем хан со свитой возвратились в шатер, где пир продолжался до вечерней молитвы [301]. Несмотря на господство ислама при Узбеке, христианство существовало в Золотой Орде. Носителем христианства было прежде всего русское население, имевшее в Сарае своего митрополита. В культурном слое многих золотоордынских городищ находят русские вещи: нательные кресты, иконки, русскую посуду, были также западноевропейские выходцы и армяне, имевшие церкви и монастыри, особенно много в Крыму. Около Старого Крыма сохранился армянский монастырь XIV в. Аланы и кыпчаки были частично христианизированы [302]. В Маджаре был, видимо, христианский храм [303]. Вне Поволжья – аланы, греки, черкесы, армяне и вообще земли Крыма. Еще в XIII в. был учрежден Аквилонский викариат Францисканского ордена с двумя округами: Газария (Крым, Подунавье, Приднепровье) и Сарай. В 1318 г. было создано католическое епископство в Каффе. В Сарае также было католическое епископство. Епископом в Сарае в 1362 году был назначен трапезундский минорит Косьма [304]. Таким образом, в золотоордынских городах Поволжья были католические священники. Но их роль была незначительной. Именно русские, именно Православная церковь не допустили католичество в золотоордынское Поволжье [305]. Оно было сильно в западных частях Золотой Орды, особенно в Крыму, но не в центральном ее районе [306]. Кроме того, католики усилились в других государствах Чингизидов – улусах Хулагу (Иране), Чагатая (Бухария) и Великого хана (Китай и Монголия). Но в Золотой Орде они борьбу Русской церкви проиграли, причём в самых важных регионах – Средней и Нижней Волге. Старое монгольское право – Яса – сохраняло действие. в областях юридического и домашнего быта золотоордынских городов и особенно степей. Распространение ислама было связано с репрессиями против служителей языческих культов (особенно сильно пострадали буддисты вообще и их ламы, которые, похоже, истреблялись основательно) [307]. Но старые верования языческого типа, кое-какие черты погребального обряда сохранялись у золотоордынских горожан. В кочевой степи хоронили по старым [308] курганным, по преимуществу печенежско-торческим и половецким, обрядам, снабжая покойника привычным инвентарем. Подводя итоги исламизации Джучиева улуса в XIV веке, повторим, что постепенное распространение магометанства успешнее всего шло в среде властной элиты и городского населения Золотоордынского государства. Именно это население и пострадало больше других при пандемии чумы (из-за скученности в городах) и Большой

Замятие. Кочевая степь – Дешт-и-Кипчак – в XIV веке в целом оставалась мало затронутой мусульманством, и жители степи в массе придерживались старых шаманистских воззрений, о чем свидетельствует сохранение древних языческих обрядов погребения [309]. Они – то и стали в ряды воинов Большой Замятни. Одним словом, Узбеку было сложно. Важность православия в Орде он понимал, более открытым и прямым иерархам Русской церкви доверял. А главные русские князья были её носителями.

Искать свидетельства

В начале 1338 года Александр Михайлович в сопровождении «сильных послов» Киндяка и Авдула вернулся в Тверь и торжественно взошел на престол своего отца. Младший брат Александра Константин, княживший в Твери в 1328–1337 годах, удалился в свой Клинский удел [310]. Однако многие бояре Александра Тверского покинули своего патрона и перебрались на службу к Ивану Калите. Раздоры среди тверского боярства усугублялись тем, что во Пскове князь Александр обзавелся новыми любимцами, заносившимися перед старой знатью. Александр мог бы, конечно, и остановиться на достигнутом, заняться тверскими делами и не искать великого княжения Владимирского. В этом случае он, вероятно, избежал бы своей трагической участи. Однако подобное смирение было выше его меры. Он не сумел свернуть с дороги, проторенной его отцами и дедами. Историк Тверского княжества В. С. Борзаковский справедливо заметил: «Виноват был Александр в том, что в последствие времени, получив прощение в Орде и вернув Тверь, поднял спор с Москвой и за то погиб сам в Орде» [311]. Князь Александр, за годы, проведённые в Пскове и Литве, видя их богатство, вспоминал богатство родной Твери, которое он застал, и то, как его семья растила князя Даниила Александровича Московского, помогая сохранить его захолустное княжество. И, очевидно, приходил к выводу, что Тверь заслуживает того, чтобы всё это отыграть назад. А отъезд бояр в Москву на фоне грамотных псковских фаворитов только подогревал его упорство и азарт. И князь Александр Михайлович решил идти до конца. В общем-то всё это он делал на фоне сильнейших оживших эмоций. Но всё это только придало вновь возродившейся борьбе двух княжеских семей бескомпромиссный характер. Хан Узбек ВНЕШНЕ не спешил определять свое мнение в вопросе о великом княжении Владимирском. Орде выгодно было устроить своего рода аукцион, где побеждал тот, кто обещал заплатить наибольшую сумму. В свою очередь Александр страстно желал получить Владимир. Дело заключалось не только в честолюбии и властолюбии: тверского князя мучили долги, расплатиться с которыми он надеялся при помощи великокняжеской владимирской казны. В «Истории» Татищева находим уникальное свидетельство на сей счет: «Бывшу же Александру Михайловичу в Немцех и Литве, тогда мнози истязаху от него многи дары и обеты, прирекаюсче ему помогати, но ничто полезно ему сотвориша. И он, отдав имения своя, живяше во странех чюжих в велием убожестве и нищете. И егда прият от хана княжение Тверское… тогда тии немцы и литовстии вельможи прошаху от него обетов. Он же, яко ведый себя неповинна и не имуща, что дати, разорено бо еще бе и княжение его, отказа им, а инех проси, да пождут до исправы» [312]. Выдвинув соперника московскому великому князю, хан занял выжидательную позицию. Он с удовольствием искушенного зрителя наблюдал за тем, как разворачивалась очередная схватка русских князей. Уразумев позицию хана, тверской князь решил действовать так, как действовали все его предшественники по борьбе за Великое княжение Владимирское. Осенью 1338 года он отправил в Орду с ханским послом Авдулом своего старшего сына Федора. Тверской княжич поселился в ханской ставке в качестве одновременно и представителя своего отца, и заложника. Сопровождавшие Федора бояре должны были следить за настроениями ханского двора, мешать интригам сторонников Москвы, словом, прикрывать своего князя со стороны Орды. А в это время сам Александр Тверской готовился к войне. Он собирал вокруг себя всех недовольных возвышением Калиты, «насилованием» его воевод в зависимых от Москвы землях. Многие приходили под знамена Александра Тверского уже потому, что сочувствовали его жизненному пути. Князь-мятежник, десять лет враждовавший с ханом Золотой Орды; друг могущественных литовских князей и предводитель вольных псковичей; сын князя-мученика, отдавшего жизнь за Веру и Отечество, – кто еще из русских князей того времени мог похвастаться таким прошлым?! Несмотря на унизительное покаяние Александра Орде, многие видели в нем героя и патриота – прямую противоположность Ивану Калите. Конечно, князю Ивану было чем ответить на упреки своих недругов, было чем гордиться как правителю всей Северо-Восточной Руси. И все же в ярком ореоле Александра Тверского тускнели скромные добродетели московского реалиста [313]. Иван работал для будущего, а такие люди редко пользуются популярностью у современников.

К Александру потянулись все униженные и оскорбленные Калитой. Был среди них и лихой рубака князь Роман Белозерский [314], и другой зять Калиты – Василий Давидович Ярославский; были, вероятно, и обиженные московским засильем ростовские князья. Появление антимосковской коалиции грозило вернуть страну ко временам усобицы между старшими сыновьями Александра Невского. Тогда каждый из соперников создавал свою «партию», и вся Северо-Восточная Русь постепенно оказалась втянутой в ненужную междоусобную борьбу, переплетавшуюся с татарскими «ратями». Мог ли князь Иван последовать этому примеру? Мог ли отдать на волю слепой военной удачи все, что было достигнуто за десять лет неустанных трудов? Александр Тверской восстал не против одного только московского князя – своего старого врага и соперника; он замахнулся на ту «великую тишину», в соблюдении которой Калита видел свое провиденциальное назначение. И потому первой заботой Калиты было не допустить войны, перенеся дело на суд Орды. Понимая, что и приговор Орды может открыть дорогу войне, князь Иван хотел добиться радикального решения – казни Александра Тверского [315]. Искать свидетельства (или лжесвидетельства) измены Александра Тверского Орде следовало на западе, в Литве. Вся сеть московской разведки была поставлена на ноги. И, кажется, эти люди свои деньги получали не зря… Уникальное известие Татищева о литовских кредиторах Александра Тверского позволяет понять общий замысел Калиты. Разыскав кредиторов, потерявших надежду вернуть свои деньги, московские агенты обещали им возместить ущерб, но при одном условии: пострадавшие должны были устно или письменно обвинить Александра Тверского перед ханом. Конечно, Узбека мало интересовали неоплаченные долги его русского вассала виленским или рижским купцам. Однако ясно, что озлобленные кредиторы, подученные московской разведкой, примешивали к финансовым претензиям политические обвинения. Самым тяжким из них могло быть обвинение Александра в связях с Литвой, причём уже после покаяния в Орде и возвращения в Тверь [316]. Искушенный в интригах хан, конечно, понимал, откуда дует ветер. И свои обиды к Ивану за 1329 год видно у него оставались. Хан по-человечески вполне мог исходить из мыслей типа: «Что же ты Иван раньше не старался? Что в Пскове сразу его не ловил? Не мог? Возможно. А может, просто думал – враг далеко, ушёл в Литву. А теперь он снова близко?…но действительно – теперь близко». Однако и Калита был мастером интриги. Обвинения кредиторов чередовались с жалобами и заявлениями русских князей, тайно сотрудничавших с москвичами. «И аще хан отсылая их (кредиторов), но чрез князей толико наполниша уши ханский горести и гнева, яко оскорбися до зела». Неизвестно, какими именно аргументами или документами князья заставили хана «оскорбиться до зела». Вероятно, самые сильные из них представил Узбеку сам Иван Калита, явившийся в Орду вместе с двумя старшими сыновьями в начале 1339 года. Судя по последующим событиям, можно думать, что речь шла о литовско-тверском сговоре, направленном против Орды. Вероятно, московский князь сумел добыть (сфабриковать) какие-то документы на сей счет. Особый, итоговый характер своей последней поездки в Орду в 1339 году князь Иван мог обосновать только двумя причинами: тяжкая болезнь, предчувствие скорой кончины – или намерение принять монашеский постриг. Вероятно, само по себе заявление Калиты о его намерении уйти с политической сцены было тонко рассчитанным действием [317]. Этот ход должен был произвести впечатление на старого хана, заставить его благосклоннее отнестись к молодому предводителю московского княжеского дома князю Семену Ивановичу. В ходе недолгого, но весьма важного по своим последствиям визита Калиты в Орду в 1339 году судьба Александра Тверского была предрешена. Хан вновь остановил свой качнувшийся выбор на московских князьях.

С рискованной игрой пора завязывать

Его насторожила не только личная неблагонадежность Александра Тверского, о которой так много говорили московские ходатаи. Один из самых выдающихся правителей Орды, хан Узбек умел заглянуть в будущее. Он хорошо понимал, что возвышение тверского княжеского дома неизбежно приведет к усилению антиордынских настроений на Руси. Дело было не в личностях, а в логике политических традиций и геополитических интересов. Тверь уже в силу своего географического положения выступала носителем «западнических» настроений в сообществе русских земель и княжеств, объединенных под эгидой Великого княжения Владимирского. В условиях быстрого усиления Литвы передача великокняжеской власти тверским князьям могла привести к внезапному разрыву Владимирской Руси с Ордой перед усилившимся Западом. Политическая игра с «помилованием» опального Александра Тверского была затеяна ханом главным образом для того, чтобы дать наглядный урок русским князьям, а главное – попугать Ивана Калиту (упустившего – а может, и из жалости, специально, своего врага, и переведя в свои земли большую часть его крестьян и горожан, а об этом хан знал наверняка; он понимал, что из разгрома Тверского княжества в 1328 году Иван извлёк и огромные экономические выгоды, окончательно сделавшие Московское княжество экономическим Голиафом на фоне остальных княжеств Владимирской Руси, включая и Суздальско-Нижегородское). Но, будучи сам человеком религиозным, Узбек во многом понимал религиозность Ивана Даниловича, показавшего себя в юности смелым воином, но оставшимся жалостливым и великодушным к людям. Теперь эта игра подходила к концу. Продолжать ее далее было не только и не столько бессмысленно, сколько опасно для Золотой Орды [318]. Князь Иван вернулся в Москву, «пожалован Богом и царем». Теперь хан вызвал к себе его тверского соперника. Новгородская Первая летопись под 1339 годом сообщает: «Ходи князь великыи Иван в Орду; его же думою приславше татарове, позваша Александра и Василья Давыдовица Ярославьскаго и всех князии в Орду. Князь же Александр бе послал преже себе в Орду сына своего Федора, чая оттоле вести; и приела по него цесарь, и поиде в Орду». Другие летописи сообщают некоторые подробности этой трагической поездки. Опасаясь, что князь Александр, предупрежденный сыном об опасности, вновь уйдет в бега, Узбек отправил к нему своего посла, некоего Илтэрчея, с наказом: «Иди в Русь, призови ми семо (сюда) князя Александра, не яростию, но тихостию» [319]. Явившись в Тверь, ханский посол стал старательно уверять князя, что «царь» хочет передать ему Великое княжение Владимирское. Однако перед этим, по обычаю, должен был состояться суд, где будут рассмотрены все обстоятельства дела и выслушаны все свидетели [320]. Версия о суде казалась правдоподобной: в Орду поехали тогда многие русские князья, и в их числе все три сына Калиты. Сам Иван остался в Москве, сославшись, вероятно, на недуги. Тверская разведка имела сведения о намерении хана расправиться с князем Александром. Однако настроения хана менялись, и тверской князь, конечно, не жалел серебра и золота, чтобы качнуть чашу весов в свою пользу. После долгих колебаний в самом конце лета 1339 года он все же решил ехать в Орду. У многих было такое ощущение, что они провожают Александра в последний путь. Тверское духовенство во главе с епископом, княгиня Анастасия с младшими детьми сопровождали его по Волге до устья речки Кашинки. Здесь стояла церковь Спаса, в которой отслужили напутственный молебен. Брат Александра Василий Михайлович ехал с ним еще дальше – до Святославля Поля, находившегося, вероятно, на месте нынешнего города Калязина. Другой брат, Константин, не смог прибыть на проводы из-за тяжкой болезни, приковавшей его к постели. После гибели князя Александра в Орде тверские книжники составили особую повесть об этом событии, занесенную в некоторые летописи. Согласно повести, поездка Александра в Орду была таким же самопожертвованием, как и последнее путешествие к хану его отца Михаила Тверского. Провидя свою судьбу, князь-мученик говорил: «Аще пойду во Орду, смерти предан буду; аще ли не иду к нему во Орду, да приидет от него рать и много христианства пленено и убиено будет. А вина тому всему аз и всяко от Господа Бога отмщение и казнь прияти имам. Лутче убо ми есть единому за всех смерть приати». Чудесная сила останавливала Александра на его пути в Орду. Встречный ветер на Волге был таким сильным, что тверские насады еле двигались вперед… В Орде Александр, по обычаю, одарил хана и ханшу, всех влиятельных придворных. Сын Федор передал ему последние новости. Они были неутешительны. Князю оставалось только ждать и молить Бога о милости. Хан не спешил объявить свою волю. В тягостном ожидании прошел целый месяц. Одни говорили Александру, что хан хочет дать ему Великое княжение Владимирское, другие предупреждали о скорой гибели. За три дня до казни князю был объявлен смертный приговор. Обреченный Александр то истово молился в походной церкви, то проклинал себя последними словами за доверчивость, то бросался обивать пороги своих прежних доброхотов. Но все было напрасно. Настал день казни – четверг, 28 октября 1339 года. Исповедавшись и причастившись святых тайн, отец и сын ждали страшного конца, распевая псалмы. Наконец показалась толпа татар во главе с неким Черкасом. Татары подбежали к Александру, схватили его за руки, сорвали с него одежду. Нагой, со связанными руками он был поставлен перед ханским вельможей Товлубеем. Восседавший на коне Товлубей приказал своим подручным: «Убейте их!» Оба князя были тут же зарезаны ножами. Бросив тела на землю, палачи отрубили им головы. При виде кровавой расправы приближенные и слуги князя в ужасе разбежались. Обезглавленные тела Александра и Федора долго лежали в пыли, собирая ворон и бродячих собак. Наконец хан разрешил подобрать их и, положив в гробы, отправить на Русь. Мертвые уже не были опасны и для Орды, и для Москвы. Воздавать им последние почести не возбранялось. Во Владимире печальную процессию встретил митрополит Феогност. Вместе с собором местного духовенства он отслужил панихиду по погибшим. Затем тела князей через Юрьев-Польской повезли в Переяславль. Там им отдали последние почести ростовский епископ Гавриил и тверской владыка Феодор. Здесь же были и братья Александра Константин и Василий Михайловичи. Из Переяславля похоронная процессия направилась в Тверь. Горожане встретили ее на подъезде, возле Михайловского монастыря. Они взяли из повозки гробы с телами отца и сына «и на главах несоша в град к святому Спасу». Рассказ тверского летописца о гибели Александра Тверского и его сына Федора, о возвращении их останков через всю Северо-Восточную Русь обратно в Тверь, несмотря на свой лаконизм, зримо передает то глубокое потрясение, которое испытали свидетели и современники этой трагедии. Такого еще не бывало в северорусских княжеских семьях: сразу три поколения (дед, отец и сын) стали жертвами ханских палачей. Но и натворили-то они предостаточно. История с принцессой Кончакой, сожжение живьём посла – и тоже ханского родственника (двоюродного брата) вместе с несколькими десятками его выживших в бою людей, поголовное истребление купцов, в общем – никто, кроме тверитян, так дико себя на Руси не вёл. И отдача оказалась соответствующей. И всё же: гибель Александра Тверского и его сына легла мрачной тенью на историческую репутацию московских князей. Очевидно, что Калита приложил немало стараний, чтобы избавиться от опасного соперника руками золотоордынцев. Однако не следует механически переносить в прошлое современную систему моральных оценок. Казнь тверских князей воспринималась людьми той эпохи прежде всего как Божий суд. Описывая их гибель, летописец содрогается не столько от самого зрелища крови и убийства, сколько от трепета перед грозным явлением Провидения. Конечно, Узбек понимал, что никакие клятвы не удержат московских князей против татар, если Орда утратит свою монолитность и силу. Но хан предпочитал не думать о плохом и гнал от себя черные мысли. В конце концов, он имел право на душевный покой: своим выбором в пользу Москвы хан лет на двадцать отсрочил Куликовскую битву. Не проиграл и князь Иван. Сделав ставку на Орду, он помог своему внуку Дмитрию. Вообще, тогда была возможность, что окрепшая Русь и Орда со временем образуют господствующий союз в Восточной Европе. Ведь позже, с XVI века, дружили же мы с Персией против и турок, и португальцев с голландцами. Тут такого не вышло. Падение Орды оказалось слишком внезапным, и чума именно по ней ударила с особой силой. Но об этом – позже. Когда в степи зазеленела первая трава, князь Иван стал собираться в обратную дорогу. Последний раз пришел он в позолоченную юрту «повелителя всех, кто живет за войлочными стенами». Даже в своем роскошном дворце, выстроенном мастерами из Хорезма в центре многолюдной столицы Золотой Орды, хан держал посреди двора походную юрту и часто принимал посетителей именно в ней. Его почерневшее от степного солнца лицо было, как обычно, непроницаемо. Но Калита давно научился и под этой маской угадывать движения души. Сегодня хан был печален и задумчив. Он знал, что видит Ивана в последний раз. Прощаясь с князем Иваном, Узбек подарил ему на память шапку-тюбетейку, сделанную из искусно спаянных золотых проволочек. В бесконечном кружеве ее узоров словно переплелись нити их общих судеб. Пройдут годы – и тюбетейка Узбека, слегка переделанная московскими умельцами, превратится в знаменитую «шапку Мономаха» – главный символ московской государственности. Начисто забыв ее подлинное происхождение, московские придворные книжники составят легенду о том, как византийский император Константин Мономах прислал эту шапку в знак уважения своему внуку, киевскому князю Владимиру Мономаху (Хотя по другой версии – этот подарок Узбек сделал раньше, шапка – женская и, скорее всего была приданым княжны Агафьи (принцессы Кончаки). И эта версия в целом выглядит правдоподобнее. Ведь шапка была настолько дорога, что позже стала короной русских царей. Богатству которой очень удивлялись иностранцы в XVI–XVII веках) [321]. Завершив рассказ о гибели Александра Тверского и его сына Федора, летописец в следующей фразе радуется благополучию тех, кто, с точки зрения реальной истории, был причастен к гибели тверичей. «А князя Семена и братию его с любовию на Русь отпустиша и приидоша из Орды на Русь пожалованы Богом и царем». Как восприняли в Москве расправу хана с тверскими князьями? Конечно, сама сцена казни на всю жизнь осталась в памяти сыновей Калиты, находившихся тогда при ханском дворе. Они либо видели казнь своими глазами, либо слышали о ней подробные рассказы очевидцев. Однако трудно поверить некоторым современным романистам, рисующим дело так, будто Калита и его сыновья чувствовали себя убийцами тверских сородичей, стонали под тяжестью смертного греха, каялись ночи напролет в дворцовой молельне. Едва ли это было так. Напротив, осенью 1339 года в Москве торжествовали победу и благодарили Бога за такой исход дела. Одна из летописей сообщает, что сыновья Калиты вернулись из Орды «с великою радостию и веселием». Конечно, они радовались не самой гибели Александра (Ибо сказано: «Не радуйся смерти человека, хотя бы он был самым враждебным тебе: помни, что все мы умрем»). А тому политическому облегчению, которое наступило в Северо-Восточной Руси с уходом этого неугомонного бойца. В 1339 году произошло закрепление важнейшего перелома в истории русско-ордынских отношений. Казнь Александра Тверского знаменовала окончательный отказ Орды от попыток политики «разделяй и властвуй» внутри Северо-Восточной Руси. По многим причинам, среди которых далеко не последнюю роль сыграла тонкая политика Ивана Калиты и вообще большая религиозность православная и уравновешенность Москвы в общении с Великим Новгородом, ханом, митрополитом, Орда решила отдать предпочтение московским князьям, дать этой династии возможность консолидировать Северо-Восточную Русь под эгидой Великого княжения Владимирского. Ибо другого выхода при поддержке Русской церкви – и такой мощной – у Орды и не было.

Новые события

Три тяжких удара – казнь князя Михаила Ярославича (1318), «Федорчюкова рать» (1328) и гибель в Орде князя Александра Михайловича и его сына Федора (1339) – положили конец длившемуся около столетия расцвету Твери. Центр политической и духовной жизни Северо-Восточной Руси, переместившийся в конце XIII века из Владимира в Тверь, теперь вновь переместился, но уже из Твери в Москву [322]. Князь Иван остро ощутил эту историческую перемену. Человек своего времени, он захотел отметить ее каким-нибудь символическим торжественным действом. Зимой 1339/40 годов такое действо состоялось. Символом достоинства всякого средневекового города, его гордостью, если угодно – его душой был колокол. Горожане относились к колоколу как к живому существу, давали ему имя. Согласно древнему поверью, звон колокола отгонял злые силы. На Руси в эпоху Калиты лишь немногие крупные города могли позволить себе такую роскошь, как колокола. Но и в больших городах они имелись обычно только на соборной колокольне. Прочие церкви довольствовались повешенными на ремне железными или медными досками («било»). Когда нужно было созвать прихожан на богослужение, в эти доски изо всех сил били молотом [323]. Колокола соборной колокольни различались соответственно их церковному назначению: «благовестный», «звонный», «красный», «трапезный». Другие колокола исполняли сигнальные функции и имели соответствующие названия – «вестовой», «набатный», «осадный», «сполошный», «ратный». Тревожный звон набатного колокола, созывавшего народ на площадь в случае пожара или неожиданного нападения врагов, был хорошо знаком каждому горожанину. Заслышав его, люди бросали свои дела и бежали на соборную площадь. Именно такой «набатный» колокол и поднял тверичей на восстание в тот роковой день 15 августа 1327 года. И вот теперь московский князь Иван решил наказать колокол-мятежник. Зимой 1339/40 годов по его приказу колокол был снят с соборной колокольни в Твери и отвезен в Москву. Тверская летопись сообщает об этом предельно лаконично: «А князь великий Иван в Твери от святого Спаса взял колокол в Москву». Калита не был оригинален в своем деянии. Такое случалось на Руси и прежде, хотя не часто. В 1066 году князь Всеслав Полоцкий, захватив Новгород, снял колокола у Софийского собора. «О, велика бяше беда в час тыи!» – воскликнул по этому поводу новгородский летописец. Снимал колокол у владимирского Успенского собора и незадачливый князь Александр Васильевич Суздальский, вскоре возвративший его назад. Совсем по-иному воспринималась акция Калиты. Это было символическое деяние, смысл которого можно выразить словом «покорность». Тверской колокол был отвезен в Москву точно так же, как позднее Иван III увез в Москву вечевой колокол из Новгорода, а Борис Годунов отправил в Сибирь набатный колокол из Углича, поднявший горожан на восстание в мае 1591 года. Такие уроки запоминались надолго в силу своей наглядности. Вывоз колокола (вероятно, единственного в Твери) в Москву, еще не имевшую своих собственных колоколов, символизировал полную победу Москвы над Тверью. Этот удар должен был сломить самолюбие тверичей, заставить их смириться со своей участью побежденных. Похоже, что удар Калиты достиг цели. Летопись сообщает, что после гибели Александра Михайловича в Орде «княжение тверское до конца опусте» [324]. Тогда же произошел и новый массовый отъезд тверских бояр на московскую службу [325]. Впрочем, у бояр были, конечно, причины для такого решения: мало кто хотел служить вернувшемуся в разбитую Тверь из своего клинского удела смиренному князю Константину Михайловичу [326]. Еще одним наглядным свидетельством глубоких перемен в политической ситуации в Восточной Европе явился новый московский кремль. Он был выстроен из могучих дубовых бревен зимой 1339/40 годов. Старая московская крепость после многих пожаров обветшала и выглядела совсем убого. Смоленское княжество в этот период, по-видимому, перестало платить дань Орде. Надеясь на помощь Литвы, смоленские князья держались независимо по отношению к татарам. Конечно, такая позиция вызывала зависть и злобу их соседей, вынужденных тянуть лямку ордынского «выхода». В 1334 году князь Дмитрий Брянский жаловался на них хану. Узбек отпустил войско на Смоленск. Вместе с татарами брянский князь попытался захватить город, но встретил сильный отпор. Дело кончилось тогда ничем. Теперь татары вновь вспомнили о Смоленске. В походе на Смоленск хан велел принять участие всем военным силам Северо-Восточной Руси. Туда пошли со своими дружинами князья Константин Суздальский, Константин Ростовский, Иван Юрьевский, Иван Друцкий, Федор Фоминский. Московскую рать возглавили бояре-воеводы Александр Иванович и Федор Акинфович. Примечательно, что в числе участников коалиции летопись не называет тверских князей. По свидетельству летописи, на эту войну явились со своими отрядами и остававшиеся еще кое-где в Северо-Восточной Руси ханские баскаки. Калита поднял и погнал под Смоленск даже и тех, кто отродясь не хаживал в такие походы, – «князей мордовских с мордовичами». Замах был сделан очень сильный, но результаты смоленского похода оказались весьма скромными. «И пришедше под Смоленск, посады пожгоша, и власти (волости) и села пограбиша и пожгоша, и под градом немного дней стояще, и тако татарове поидоша во Орду». Гора родила мышь. Иван теперь, как новгородцы в 1328 году, показал, что против русских воевать за Орду не будет. И это поняли. Но тут ещё момент. Не стал бы и Узбек после 1331 года так надрываться из-за обиженных брянцев. Зачем? Неожиданно быстрый и бесславный конец смоленского похода вызывает недоумение. Стоило ли собирать и гнать за сотни верст такое войско, чтобы пограбить в лесу несколько десятков смоленских избушек? Для Ивана – стоило. В этом состояла суть вежливого отказа. Так поступил ещё Невский в 1262 году, после разгрома откупщиков Монголии, уведя войска под Дерпт, в Ливонию, чтобы не давать войска хану Берки в Иран. Те же новгородцы в 1328 году. И такую тактику вежливого, скрытого отказа монголы принимали. Конечно, Товлубей не рискнул бы своей властью прекратить поход и вернуться в Сарай с таким ничтожным результатом. Его ждал бы там в лучшем случае позор, а в худшем – петля ханского палача (Впрочем, по отношению к весьма знатным преступникам из рода Чингисхана татары применяли особую казнь. Необычную. Их душили, заворачивая в ковер или войлок. Священную кровь «потрясателя Вселенной» нельзя было проливать на землю…). Но Товлубею явно ничего не грозило. Он ушел из-под Смоленска, выполняя ханский приказ. В начале 1340 года Узбек, видимо, получил какие-то важные вести, которые заставили его начать подготовку к большой войне с Польшей. О характере этих вестей позволяют догадываться предшествующие события в Восточной Европе. В 1335 году венгерский король Карл-Роберт и польский король Казимир III Великий (1333–1370) на встрече в Вышеграде заключили союз. Венгерский монарх обещал помочь полякам в их стремлении полностью овладеть Галицко-Волынской землей, а Казимир III посулил союзнику право на польский трон в случае, если он умрет без наследников. На следующей встрече двух монархов, состоявшейся в 1338 году, к из союзу присоединился и галицко-волынский князь Болеслав-Юрий. Он присягнул на верность венгерскому королю и объявил Казимира III своим преемником в Галицко-Волынском княжестве [327]. Во время встречи 1338 года короли подтвердили свою верность соглашениям 1335 года. Таким образом впервые возникла вполне реальная перспектива ухода огромного и богатого региона из-под власти Орды, которая доселе исправно получала дань с галицко-волынских земель и считала их своим «улусом». Уяснив ситуацию, хан Узбек понял, что медлить нельзя. Вероятно, решение о войне с Польшей было принято им еще до смоленского похода, а сам этот поход имел целью показать литовскому князю Гедимину военный потенциал Северо-Восточной Руси и Орды, заставить его воздержаться от вмешательства в ордынско-польский конфликт. Хан хотел как бы пригрозить кулаком Гедимину, но при этом не ослаблять его ударом. Поэтому для этой демонстрации сил ордынско-московского блока был избран «ничейный», но большой и важный Смоленск, а сама эта демонстрация носила откровенно предупредительный характер. Чтобы Великое княжество Смоленское тоже не особо задето было. Хорошо осведомленный о делах в Юго-Западной Руси благодаря митрополиту Феогносту, князь Иван, конечно, понимал подлинный смысл ханских распоряжений. Возможно, Узбек и не скрывал от него своих замыслов. Именно поэтому он и не послал в смоленский поход своих сыновей, ограничившись воеводами. В глубине души ему очень не хотелось всерьез воевать со Смоленском, ставшим солидным буфером между Москвой и Литвой. Впрочем, задуманная ханом война в Юго-Западной Руси всё же отозвалась для Калиты внеочередным денежным «запросом». Для столь важного похода Орде нужны были большие деньги. Понимая, что московская рать только что вернулась из-под Смоленска – и просить помощи хотя бы лёгкой конницы не стоит, в Орде хорошо понимали, что война будет вестись не только в интересах Галиции и Золотой Орды, выступившей ей на помощь, но и самой Москвы. Узбек полагал, что московский князь, кроме того, столь сильно обязан ему за исход спора с Александром Тверским, где именно Узбек взял на себя «чёрную работу», не спихнув Александра на руки Москве, как его отца Михаила, что с него не грех потребовать и дополнительного «серебра». Вот интересно – оба поняли – и хан, и Иван, что придётся с Александром Тверским кончать. Но что было бы, если б и его ВЫДАЛИ? Ведь москвичам пришлось бы и его в Орде кончать своими руками. Везти его в оковах в Москву и держать в подвале, как какого-нибудь лютого бандита Фокса, умело пойманного Глебом Жегловым и Володей Шараповым, явно бы не вышло. Он не бандит, а наследный тверской князь. И смута была бы неизбежно. А убив в Орде ПОВТОРНО своего главного противника и конкурента, Москва бы потеряла очень много в мнении народа. Просто геометрически. ВЕДЬ АЛЕКСАНДР КНЯЖНУ-ПРИНЦЕССУ У СЕБЯ В ПЛЕНУ НЕ ИМЕЛ, и она там у него не погибала. Получилось бы, что Москва банально расправляется с Тверью. Так как в глазах русского обывателя жестокое избиение ордынского посла, да с его людьми, да ещё и сожжением, да с последующим диким истреблением всех ордынских купцов – было всё равно меньшим грехом, чем невыдача Михаилом тела княжны Агафьи, уже ставшей своей, православной законной женой Юрия Даниловича Московского. И Узбек очень хорошо понимал Москву. У них там, на Руси, свои законы, и просто так известного всей стране человека не казнить. Себе дороже. Поэтому хан на казни тверского князя заработал, очевидно, очень много русских денег. И собирался взять ещё. Понимая, что Иван даст. Во-первых, потому что война на Западе – и в его интересе. Во-вторых, за дело князя тверского, как в хорошем детективе, можно и ещё попросить: дело для Москвы – важное жизненно: убить врага чужими руками. И, в третьих, в конце-то концов, Узбек никому не делал таких подарков, как Москве. Одна шапка Мономаха чего стоит. На порядок больше, чем он просит у этих своих лесных бородатых партнёров-компаньонов за голову их наглого беспредельщика. В общем, деньги дадут. Как бы там ни было, вернувшись из Золотой Орды весной 1339 года, Калита занялся сбором с новгородцев очередного «черного бора». Уже минуло как раз восемь лет с их последнего взноса, и настало время нового платежа. Поначалу все шло благополучно. Новгородцы в установленный срок привезли в Москву деньги и сдали их в княжескую казну. Но едва успели отвозившие дань к Ивану новгородские бояре вернуться домой, как на Волхов прибыли московские послы. От имени своего князя они попросили новгородцев немедленно собрать еще один «выход» [328]. Неясно, шла ли речь о досрочном сборе следующего (за 1347 год) «черного бора» или же об одноразовой выплате крупной суммы на нужды хана. Впрочем, как дотошно показал академик В. Л. Янин, в целом Новгород лишнего ни в XIV, ни в XV веках не платил, и к концу своей независимости суммы совпадали со сроками. Единственно, что новгородцы то платили вперёд, то, наоборот, задерживали суммы. Но все эти проблемы, по материалам академика и главного новгородского историка в данном вопросе, были улажены. Правда, с тем нюансом, что в XV веке, когда дань Орде упала до 1000 рублей в год, уже всю её платил богатый и независимый Новгород. Ирония судьбы. Как бы там ни было, в 1339 г. неглупые новгородские бояре не захотели идти на уступки. Они понимали – полякам надо вломить. Но они сами воевали с куда более опасными шведами, и, хотя деньги у них были, за свои труды им тоже стало обидно (труды их как бы и не ценят союзники). Как уже говорилось, шведы с нами и торговали, и воевали. И вели против нас непрерывную дипломатическую борьбу и психологическую войну. Торговля цветными металлами: медью, оловом и свинцом привлекла особое внимание и русского, и немецкого купечества. Это был козырь шведов. IV редакция Скры середины XIV века (издание Вальтера Шлюцера, 1911) регламентирует торговлю всеми этими товарами. Статья 8 требует, чтобы вся привозимая в Новгород медь обязательно была помечена, а статья 100, датированная 1333 г., гласит: «Да будет известно всем тем, кто прочитает или услышит это постановление, что старосты и мудрейшие и общий штевеп решили, что никто не должен давать вешать на королевских (то есть шведских) весах ни медь, ни олово, ни свинец, которые русские получают от немцев». «Элементы коммерческой тайны», сказали бы сегодня. Роль ввоза цветных металлов в Новгород ясно понимали сами ганзейские купцы и политические соперники Руси. Жизненно важное значение подвоза ганзейских товаров в Новгород и значительное укрепление русской мощи в результате этой торговли всегда отмечали шведские государственные деятели, обвиняя Ганзу в помощи русским. Начиная с конца XIII века шведские короли обещали Ганзе далеко идущие привилегии при единственном условии: прекращении торговли с Русью. В середине XIV в., в то время когда Швеция вела упорную борьбу с Новгородом, Герхард Скютте, хауптман Финляндии, обещал Ревелю обеспечить беспрепятственную торговлю его купцам в своих владениях лишь до тех пор, пока они не будут вести торговлю с Русью. Несмотря на запрещения Швецией торговли с Русью, первое из которых последовало 2 июня 1349 г., ганзейцы продолжали привозить на Русь прежние товары. Недаром король Швеции Магнус, предъявляя ганзейцам множество обвинений, считал необходимым особо подчеркнуть ту роль, которую играла поддержка Ганзы для Новгорода. Он перечисляет все товары, составлявшие ганзейский импорт в Новгород: оружие, сукна, соль, железо, квасцы. Иногда поэтому шведы не останавливались перед насильственным захватом ганзейских товаров. Поэтому новгородский ответ Калите в передаче новгородской летописи был столь же лаконичным: «Того у нас не бывало от начала миру, а ты целовал крест к Новугороду по старой пошлине новгородскои и по Ярославлим грамотам». Этот чрезвычайный московский (от ордынского) запрос был, несомненно, связан с подготовкой хана к польской войне. Отказ новгородцев положил начало новому острому московско-новгородскому конфликту. Князь Иван зимой 1339/40 годов вывел своих наместников из Новгорода, что означало формальный разрыв всех отношений [329]. Однако завершать этот спор довелось уже сыну Калиты Симеону Гордому. Вступив на престол после смерти отца, он повел дело по тому же самому сценарию, который разработал князь Иван в 1332 году. Захват на границе московскими войсками Торжка, затем посредничество митрополита (чтобы – и войны с Севером не было, и северяне поняли – ну не самодурство это, с «черным бором». Совпало так). И, наконец, желанный «черный бор». После чего новгородцы не платили этих денег до самого Дмитрия Донского. Таким образом, только после смерти Ивана решились «хвосты» по делу Александра.

Вывод промежуточный

Итак, мы видим: если до хана Токты включительно Орда стремилась не вмешиваться во внутренние дела русских вассалов Владимирского княжества, ибо они весьма хорошо справлялись с делами внешними, а особенно самым главным из них в глазах ханов Орды – торговле на северо-западном, волго-балтийском участке Великого шёлкового пути. И Михаила Тверского, и Даниила Московского за их дружбу с Ногаем и временно ими признаваемый сюзеренитет от него могли бы и потеснить с их престолов. И когда борьба Москвы и Твери обострилась, хан Токта, возможно, даже понимая, что сейчас на Руси станет жарко, старался не сильно лезть в эти дела, чтобы не распалить огонь, а, наоборот, посредством участия своих послов в княжеско-духовных съездах старался смягчить вражду. Жёсткий Узбек стал действовать по-другому. Он понял, что конфликт зашёл далеко, и для начала глубже вник в русские дела. Первые его поступки были активно-миротворческие. Он довольно быстро сошёлся с митрополитом Петром Волынцем. Сходу оценил мудрость, тактичность и дипломатическую твёрдость (когда надо), дал ему небывалые льготы в Орде. Разрешил недовольной христианской знати отъехать на Русь. Наконец, поняв, что сильный Новгород встал на сторону Москвы, выдаёт свою любимую сестру Кончаку за Юрия Московского. Этот поступок надо оценить. В истории Золотой Орды было заключено несколько династических браков, в основном с русскими и византийцами, но, пожалуй, одним из самых церемониальных и загадочных стал брак между мамлюкским султаном ан-Насиром и золотоордынской принцессой Тулунбай (Тулбией). После установившихся дипломатических связей между Египтом и Золотой Ордой, начатых еще при Берке хане (1209–1266), со временем возник вопрос о возможности заключения династического брака. Один из эмиров Узбек-хана Кутлук Тимур высказывал мнение о необходимости сватовства. Но Узбек-хан первоначально не отреагировал на этот совет. Первый официальный запрос был отправлен со стороны Египта в 1316 году. Мамлюкский султан ан-Насир послал к Узбеку сватать одну из княжен Чингизханова (золотого) рода. Золотоордынский хан Узбек долго сомневался в необходимости такого брачного альянса, но политические интересы взяли верх, и после коротких переговоров он дал согласие. Но запросил большой калым в размере 1 000 000 динаров, 1000 коней и 1000 полных военных вооружений, а также пожелал, чтобы во время передачи невесты с ней была большая процессия с эмирами и их женами. Услышав о таких непомерных требованиях, мамлюкский султан ан-Насир отказался от этого брака и не упоминал о нем более при встрече с послами из Золотой Орды. Очевидно, через какое-то время Узбек смягчил условия. В один из приездов египетского посольства Узбек-хан заявил, что назначил султану упомянутую княжну. Невестой была названа Тулунбай, известная также как Дулунба и Тулубия, дочь Тукаджи, сына Яку, сына Хинду, сына Чимбая, сына Джучи, сына Чингизхана. Исследование родословной цепочки Тулунбай привело нас к мнению, что она была не племянницей Узбек-хана, а его двоюродной сестрой [330]. То есть что мы имеем: выдавая за русских иноверцев свою любимую сестру, он (ибо, скорее всего, шапка была не подарком Ивану Калите, так как она была женская) ещё и дорогущую шапку с бриллиантами и золотом в приданое даёт. А заключая брак с союзным, также партнёрским в торговле Египтом, всё же выдаёт не сестру или дочь, а хоть и близкую принцессу Золотого рода, но – и только. И просит за неё большой калым. Сопоставимый по цене с этой шапкой, позже ставшей русской короной. То есть общие торговые дела (и совпадающие в данном вопросе веротерпимые традиции), да и знание разницы между татарским (без паранджи) и египетским исламом в сумме оказываются весьма важны. Хан понимает, что в дремучих северных лесах его принцессе будет – ну всяко не хуже, чисто по-человечески, чем в «правильном» Египте. Вольфом Мессингом или Джоном Кейси он, конечно, не был. И никак не мог предугадать, что счастье его сестры будет недолгим. И после убийства Михаила и ухода с деньгами Твери в Новгород Юрия он сам начинает рулить на Руси. После тверского кровопролития он уже становится жёстким сюзереном русских князей и их дел. Делит даже Великое княжение. И если бы тогда не твёрдая и самая решительная поддержка митрополита Петра и Новгородской республики, государственность княжества Владимирского могла бы, разделившись, пойти под откос и деградировать. НО. Постепенно он с Иваном Калитой сработался и – видя усиление равно недружественного для Орды и православной Руси католического Запада, отыгрывает ситуацию назад. Осознанно, понимая, что он сам прикладывается к созданию из Москвы национального центра Великой Руси. А при его сыне Джанибеке сей процесс усилился.

Основной поток восточных на Азовско-черноморском (южном) пути торговли Золотой Орды с Западом товаров шел через Тану (Азов, Азак) – поселение в устье Дона, и дальше, Азовским морем до Кафы. Город Кафа укреплялся: строились стены, башни, валы, рылись рвы и окопы. Помимо этого в XIV веке Кафа связывается прочными торговыми контактами с русскими землями (через Азовское море, быстро растущую Тану и вверх по Дону – до Москвы, Смоленска, Новгорода – часть русских мехов, воска, пеньки, смолы, леса пошла напрямик в Южную Европу; этот путь стал замещать бывший «из варяг в греки», причём он был удобней, т. к. на нём не было днепровских порогов). Только вместе с Таной снова растёт роль Венеции. И, наконец, усилившиеся генуэзцы после смерти хана Узбека поссорились в 1344 году с новым правителем Золотой Орды – Джанибеком. Ему в это время и так было нелегко. Католические Польша и Венгрия усилили давление и на Русь (Галицко-Волынское княжество), и на Орду в районе Прута и Нижнего Дуная. Но конфликт в Крыму был для ордынцев гораздо важнее – ведь через Азов и Крым шла такая важная торговля. И в 1344 Джанибек обратился к Кафе, как это не раз делалось и до него; и всегда успешно для войска Орды. Но тут встретил столь сильный отпор, что вследствие изнурительной и долгой осады, продолжавшейся два года и причинившей более вреда осаждавшим, нежели осажденным, хан Джанибек был вынужден просить мира. Кроме внезапных вылазок на сухом пути, генуэзцы действовали и на море. Их корабли держали в столь тесной блокаде берега Азовского моря, что и на Босфоре Константинополь терпел чрезвычайный недостаток в хлебе, рыбе и других припасах, доставлявшихся в столицу Греческой империи из моря Меотического и из рек, в него впадающих. Удачная вылазка, сделанная кафеянами в феврале 1344 г., принудила татар заключить мир. В апреле того же года Джанибек отправил своих послов в Геную, и община генуэзская помирилась на том условии, что татары возвратят жителям Кафы все у них похищенное и исправят поврежденное в городе. Тогда хан снова двинулся в Южный Крым, решив сурово наказать итальянцев, но. Ничего из этого опять не вышло. Кафа стала мощной крепостью, которая не зря укреплялась с 1316 года. О качестве кафинских укреплений свидетельствует тот факт, что в 1344–1347 гг. татарские войска несколько раз осаждали город, но захватить его так и не смогли. Признавая формально вассальную зависимость от Золотой Орды, генуэзцы, надежно защищенные крепостными стенами Кафы, могли не только чувствовать себя в полной безопасности, но и принуждать татарские власти к отказу от агрессивных действий. И в 1344 г. Генуя договорилась с Венецией о совместной борьбе против Орды. После этого вся морская торговля была блокирована, Азовское море занял флот итальянских союзников. Взять Кафу ни осадами, ни штурмом, ни обстрелом из осадных орудий не удалось. Фортификация Западной Европы за 100 лет сделала большой шаг вперёд. И в итоге крепость Кафы оказалась не по зубам Золотой Орде. Это вынудило Джанибека пойти на заключение мира уже с обеими республиками. Тот же прием итальянцы повторяли при возобновлении конфликта в 1347 и в 1349 годах. И всякий раз – с благоприятным для себя результатом. Вдобавок в 1345 году Рим объявил крестовый поход против Золотой Орды. Приведенные факты показывают, насколько важной стала для Золотой Орды морская торговля, полностью находившаяся в руках итальянских городов-республик. Но если в начале XIV века татары чувствовали себя хозяевами в Крыму, то теперь, после нескольких судорожных попыток, им пришлось не только признать де-факто уже полную независимость городов-крепостей, но и уступить им Азовское море. Господство Золотой Орды в этом важнейшем для нее стратегическом регионе теперь кончалось у Таны (Азова). А от Азова до Сарая – всего 400 км. Ситуация изменилась радикально не в пользу хана. Практически в 1344/45 гг. произошла аннексия Южного берега Крыма. Золотая Орда потерпела первое в своей истории тяжёлое поражение. Практически разгромное. И Золотая Орда, особенно после объявления против неё крестового похода в 1345 году, окончательно меняет свою политику и своё отношение к Суздальской земле, а вернее, теперь уже – к Великому княжеству Московскому (То, что началось ещё при Узбеке, в 1331 году и в 1339-м. Проницательный отец Джанибека чувствовал усиление Запада. А потому внимательно прислушивался к словам Петра Волынца и новгородских послов). Ибо там Польша с Литвой также и усиливались, и завязывали дружбу – сперва против Тевтонского ордена. В соответствии с белорусско-литовскими летописями, после захвата Северной Волыни Гедимин, «собравши вси силы литовские и жемойтскии, и русскии, и поиде на другой недели по Велице дни (т. е. после 15 апреля) на князя Станислава киевского».

Киев и в XIV–XV вв. ещё был важным экономическим, политическим и культурным центром Восточной Европы. Через него проходил один из торговых путей из Центральной Азии в Западную Европу [331]. Для населения различных частей Руси в то время Киев оставался воплощением традиций древнерусского наследства, символом былого политического единства русских земель. Этот фактор учитывался в Константинополе, и поэтому после перенесения в 1300 г. митрополичьей кафедры во Владимир-на-Клязьме Киев сохранил за собой номинальное значение религиозного центра всей Руси. Как разъяснял в 1380 г. константинопольский патриарх Нил, нельзя было стать архиереем Руси, «не получив сначала наименования по Киеву, который есть соборная церковь и главный город всей Руси» [332]. Примерно также определяли значение Киева и правители ВКЛ. Подчинение Киева власти литовских князей должно было «узаконить» их серьёзные притязания на территориальное наследство Древнерусского государства [333]. И в это же время Золотую Орду вышибают с Южного берега Крыма, а одновременно – с Азовского моря к Азову. И теперь Великий князь Московский и Владимирский снова становится не просто вассалом, а важнейшим торговым партнёром. Практически они становятся союзниками. Теперь и хан Джанибек, и князь Симеон находятся в дружеских отношениях – и отношениями этими оба очень дорожат. А опустевшая Тверь теряет своё влияние.

Казалось бы.

Глава 5

Новый расклад сил. Победа Москвы

В 1349 году князь Ольгерд Литовский посылает в Орду посольство во главе со своим братом Кориядом. Цель – договориться о совместных действиях против Ордена, против Польши, навалившейся на Галицию, и – против Москвы. Но по представлениям, то есть «настойчивым убеждениям» московских бояр Джанибек. выдаёт литовских послов Москве! И теперь сила и влияние Москвы становятся очевидными для всех [334]. А князь Литовский и Русский Ольгерд вынужден просить мира у московского князя. И, кроме того, Симеону и митрополиту Феогносту удаётся в 1347 году снова закрыть Галицкую митрополию, осадив напористых князей литовских. Теперь Московского князя признают старейшим по всей территории будущей Центральной России. Он уже не делает больших даров в Орду, как отец, но имеет там «большой почёт». И всякий раз Великий князь возвращался из Орды «с великой честью». Удельные князья считали его судьей в разрешении споров. Растёт строительство. Процветает русская торговля. Примерно в то же время Семён женился на дочери Александра Михайловича Тверского и даже открыто поддержал претензии его сына Всеволода на тверское княжение. Но уже в том же 1349 году Ольгерд, приехав с миром и смирением – опытный литовский князь, когда надо, мог умело скрывать свою ярость, даже из-за отданных в Москву послов. Сам ошибся, сам же и приехал к Москве (послов-то надо своих выручать). Да ещё и женился на другой дочери Александра Михайловича Тверского Ульяне Александровне, а Семён вскоре выдал дочь, оказавшуюся его единственной наследницей из-за последующей смерти всех его сыновей, за сына кашинского князя Василия Михайловича. Эти династические связи снова усилили вес Твери, о былой силе которой, казалось, уже стали забывать. В итоге, как мы увидим дальше, Тверь, окрепнув, при Дмитрии Донском снова вернётся к борьбе с Москвой за преобладание в зарождающейся России. Если мы посмотрим назад, то можем заметить: хотя хан Узбек и отошёл от политики предыдущих, немусульманских (преимущественно языческих) ханов, предпочитавших вмешиваться в русские дела только при одновременном обращении к ним не только князей, но и Церкви (Так два крупнейших вмешательства – Неврюева рать 1252 и Дюденева рать 1293 годов были связаны ещё и с активизацией северных Крестовых походов) [335]. Но в решающие моменты старался он как человек неглупый принимать мудрые и взвешенные решения. Если его решения против Михаила Тверского были, скорее всего, не имевшими альтернативы (судя по настроениям Москвы и особенно Новгорода), то далее, после разгрома Твери 1328/29 годов, хан явно не спешил с решениями. Он весьма внимательно слушал не только своих приближённых, но и новгородских послов и людей митрополита Петра. Он понял, что у него нет возможности единоличного назначения и утверждения Великого князя Владимирского даже при пике могущества Орды и схватке двух сильнейших княжеских домов. И он принял это с дипломатической прагматикой и, когда надо, шёл за событиями, а не создавал их. И таким образом естественно пришёл к признанию дома Калиты в 1328 – 1331 годах главнейшим на Руси. Явно видя, что этого хотят и Новгород (для устойчивости торговли, с чем он – по совести – был внутренне согласен), и – в ещё большей степени – митрополит. А его поддержка нужна была для противодействия растущей агитации и давлению (прямо-таки средневековый аналог гибридных войн) католиков. Так что тут Узбеку надо отдать должное: ну представим, что на его месте был бы менее грамотный и более подверженный эмоциям человек. Вряд ли тогда они с Иваном Московским не сразу, «степ бай степ», но нащупали общие важные для их подданных согласованности. Которые в итоге были осуществлены за короткие 12 лет, с 1328 по 1340 годы. А в это время в Европе и Азии шли бесконечные 100-летние войны с близкими к нулю результатами и перспективами.

Тут, правда, встаёт вопрос: хорошо, хан предвидел усиление итальянцев в Азовском море. Но не слишком ли сам же он играл на руку Москве? Думается, что нет. И он сам, и его сын Джанибек – они ведь предсказателями не были, а потому силу удара эпидемии чумы именно по важнейшим и густозаселённым землям Золотой Орды предвидеть никак не могли. И что получится для Орды такая фатальная последовательность событий. Итак, сперва пандемия – во второй половине 1340-х годов – ударила по междуречью Волги и Ахтубы, дельте Волги и вообще региону Нижней Волги. Где жила главная масса весьма образованного чиновничества страны. Следом за падением количества грамотных людей проявился другой назревший недуг – степной сепаратизм. Отягощённый самовластными узурпаторами типа Мамая. Который был разбит князем Дмитрием, хотя притягивал в союз против Москвы и Тверь, и Литву, и Рязань. Но не успел хан Тохтамыш добить остатки его войска; а также, после взаимных разорений городов с русскими, включая Москву, Казань и Булгар, замириться с русскими на условиях признания Великого княжества Московского и Владимирского наследственным владением Московской династии [336], как началась гибельная война с Тимуром. Которая снова принесла с 1395 года на земли Орды степной сепаратизм, который на этот раз проходил при сильно уменьшившихся материальных и организационных резервах [337] и повёл степную державу по пути необратимой [338] дезинтеграции и распада. Предугадать всё это, что и для русской экономики оказалось явно невыгодно, было вряд ли возможно. Поэтому до смерти Джанибека Золотая Орда вела партнёрскую политику по отношению к Северной Руси в целом и к Москве как к её национальному центру.

Симеон Гордый

У Калиты было три сына (Симеон, Иван, Андрей) и две дочери (Марья и Федосья). В завещании великий князь разделил свою отчину между тремя сыновьями. В год отцовской смерти Симеону было всего 25 лет. По характеру он мало напоминал сдержанного и осторожного Калиту. Симеон, скорее, походил на дядю Юрия Даниловича. Поэтому ему и дали прозвище Гордый. Если с трудом верится в правдивость рассказа о том, что Симеон заставил новгородских посадников и тысяцких вымаливать у него мир, ибо слишком силён и БОГАТ был Новгород, то имеются и другие известия, показывающие характер московского князя. Симеон Иванович с самого начала своего княжения держался властно. Зимой 1341 г. «.бысть велик съезд на Москве всем князем русским». Присутствовали: Константин Суздальский, Константин Ростовский, Василий Ярославский «и все князи с ними.». Здесь же был и митрополит Феогност. Он последовательно проводил политику отца и не только крепко держал в руках власть над своими собственными землями, но и распространял свое влияние на другие княжества Северо-Восточной Руси. Обстоятельства ему благоприятствовали. В Твери шли междоусобицы между членами княжеского дома. Симеон пользовался всяким случаем, чтобы вмешиваться в тверские дела. Зависимость Твери от Москвы в это время доказывается тем, что к Симеону должен был обратиться литовский великий князь Ольгерд с просьбой выдать за него замуж тверскую княжну Ульяну, жившую в Москве у своей сестры, великой княгини. Новый тверской князь Василий Михайлович женил своего сына на дочери Симеона Ивановича. Другие князья Северо-Восточной Руси еще менее имели возможность выступать против великого князя.

Начало борьбы с Литвой

На печатях Симеона Гордого впервые читаем: «Печать князя великого Семенова всея Руси», тогда как отец его Иван Калита называл себя на печатях только великим князем. До этого титул «всея Руси» относился к русским митрополитам. Во времена Симеона Гордого закрепилось положение Москвы как церковной и светской столицы «всея Руси». Политика Симеона привела его к столкновению с литовскими князьями, также стремившимися получить преобладание в самых богатых русских землях, действовавшими планомерно и последовательно. После захвата Ржева и Брянска литовские владения сразу подошли непосредственно к московским пределам, сомкнувшись с границами Смоленского и Тверского княжеств. И если Смоленск ещё долго, до 1406 года, был на западе щитом Москвы, особенно в годы войны с Мамаем, то у Твери появился новый шанс (и желание) пободаться с нелюбимой Москвой. Постепенное присоединение русских земель к Литовскому великому княжеству ставило на очередь главный вопрос: о самостоятельном существовании Северо-Восточной Руси, тогда ещё раздробленной между отдельными княжествами. В середине XIV века литовские владения приблизились к московским рубежам, соседившим с землями по верховью Оки, где мелкие русские княжества быстро делались вассалами литовского великого князя. На литовском престоле в это время сидел замечательный полководец и политик Ольгерд Гедиминович. «Не токмо силою, – говорит о нем летописец, – елико умением воеваше». Уже в самом начале княжения Симеона Ольгерд с войском осаждал Можайск, сжег посады, но крепкого города не взял. С этого времени началась изнурительная «литовщина» – непрерывные военные столкновения на протяжении почти 40 лет. Все недовольные политикой московских князей в Северо-Восточной Руси обратили свои взоры в сторону Литвы; наоборот, враги Ольгерда искали помощи в Москве. В 1345 г. в Литве произошла «замятия велика», приведшая к большим изменениям во взаимоотношениях князей. Ольгерд вместе с братом Кейстутом внезапно захватили Вильно, где сидел их брат, великий князь Евнутий. Перескочив через стену, Евнутий в ужасе бежал из города босым в холмистую местность около литовской столицы и был схвачен там с обмороженными ногами. Освобожденный братьями из заключения, Евнутий поспешил бежать в Смоленск, а оттуда в Москву. Здесь состоялось торжественное крещение Евнутия вместе с его дружиной, до тех пор язычников, в христианскую веру. Отношения с Ольгердом окончательно определились как враждебные. Театр военных действий переместился в Новгородскую землю. Новгородцы нередко ссорились с великими князьями, но в случае опасности всегда искали помощи в Северо-Восточной Руси – и не ошибались. Великие князья неизменно оказывали им помощь и защиту, «боронили свою отчину» Великий Новгород от немцев и шведов. Оборона северо-западных рубежей от врагов русского народа была как бы наследственным делом в роде московских князей, их особой заслугой, о чем нередко забывают наши историки, рассуждая о достоинствах тверских князей, якобы более талантливых, чем их московские собратья. Что русские люди XIV–XV вв. могли думать об этом по-своему, видно из следующей краткой справки. Переславский князь Ярослав Всеволодович был героем многочисленных походов против немцев в Эстонию. Его сын Александр Невский победил шведов на Неве и немцев на Чудском озере (Ледовое побоище), его внук Дмитрий Александрович сражался с немцами в грозной Раковорской битве 1268 г. Его личный враг и брат Андрей Александрович во главе соединенных сил Северной Руси выбил шведов из Ландскроны. Праправнук Ярослава Юрий Данилович выбил шведов из устья Невы и заключил с ними Ореховецкий договор. А тверитяне всё оказывались в стороне. То опоздают, как под Ландскроной, то вообще внимания не обратят. То есть мы явно должны признать, что если первые московские князья («хитрые интриганы») помогали Новгороду, а значит, и Руси в целом в обороне Финского залива, то тверские – нет. Более того, храбрый и опытный Михаил Тверской явно отказывал северянам в помощи. И думается – воевали с ним и его ордынскими туменами явно от души, пока не сломили его силу и авторитет. В конце зимы Симеон приехал в Новгород и «. седе на столе своем правнук храбраго князя Александра». Он пробыл в Новгороде три недели. Через два года (1348) новгородцы искали в Москве помощи против армии шведского короля Магнуса, высадившегося в устье Невы и захватившего Орешек. Симеон двинулся к Новгороду, но вскоре повернул обратно. Медлительность великого князя вызвала нарекание новгородского летописца, но Симеон в данном случае не динамил северян, а был занят важным и общим делом: он возвратился в Москву, чтобы «.слышати слова царева и жалованья». Борьба с Литвой была неминуема, и отношение к ней золотоордынского хана («царя») представлялось фактором первостепенного значения. Новгородцы вскоре сами справились со шведами, взяли обратно Орешек и прислали в Москву пленных шведов. В этот раз без каких либо претензий. Они поняли, что князь московский влез в важную, но при этом нужную разборку с Литвой в Орде. Ту самую, когда хан разрешил спор между московским и литовским князьями в пользу Симеона. И не просто, а очень РАДИКАЛЬНО, выдав, как говорилось выше, литовских послов Москве. Ольгерд вынужден был отправить в Москву послов с дарами. В знак дружбы князья породнились – Ольгерд женился на Ульяне, снохе Симеона, а его брат Любарт – на двоюродной сестре великого князя. Но хотя эта схватка закончилась явной победой Руси – и на севере, против сильных и неугомонных шведов, и на западе, против Литвы, имевшей договорняки с поляками, что в глазах Джанибека – союзника Руси против католиков, также воевавшего с ними и ощущавшего усиление Запада, только раскрыло перед Тверью новые возможности, ибо Литве просто позарез стал необходим стабильный союзник против Москвы и Новгорода.

Иван Иванович

1353 год был страшным и сопровождался смертоносной эпидемией в Москве. 11 марта умер митрополит Феогност, на той же неделе умерли дети великого князя Иван и Семен, вслед за ними настала очередь Симеона Ивановича, скончавшегося 26 апреля. Не успели справить по нему сорокодневные поминки, как умер его брат Андрей Иванович, началось короткое княжение Ивана Ивановича, прозванного Красным, т. е. Красивым. Все заметили слабость нового московского правителя. Молодой и весьма смелый рязанский князь Олег захватил московскую волость Лопасню, находившуюся в непосредственной близости к Москве (между Серпуховом и Москвой), и взял в плен ее наместника. В течение почти двух лет новгородцы не имели мира с Иваном Ивановичем, а «.зла не бысть никакого же», хотя они посылали в то же время своих послов в Константинополь с жалобами на нового митрополита Алексея. В самой Москве шла усобица между боярами, кончившаяся таинственной смертью тысяцкого Алексея Хвоста. Но Московское княжество окрепло, и судьба его уже не зависела от личных способностей великих князей [339]. Иван Иванович оставался на престоле до самой своей смерти 13 ноября 1359 г. – «.и положен бысть в своей отчине в граде Москве в церкви святого Михаила». После него остались сыновья Дмитрий и Иван и неизвестная по имени дочь, еще в малолетстве выданная замуж за одного литовского князя. Иван умер вскоре после смерти отца, и единственным наследником, если не считать князей боковой серпуховской линии, остался Дмитрий. При Иване Калите и его преемниках Москва стала менять свой облик, делаясь все более и более стольным городом, где праздновались шумные княжеские свадьбы и происходили княжеские съезды, куда собирались ратные люди для дальних походов, приезжали купцы-чужеземцы, а высшее духовенство ехало к митрополиту за разрешением своих нужд. То, что только намечалось при Юрии Даниловиче, стало осуществляться при Калите и претворилось в жизнь при Симеоне Гордом. Москва окончательно сделалась столицей Северо-Восточной Руси. При Калите же начал складываться и сам облик Московского Кремля как центра гражданской и церковной жизни всех русских земель. Сложилась традиция одновременного существования двух соборов-усыпальниц – Успенского и Архангельского. В Успенском хоронили митрополитов, в Архангельском – великих князей «всея Руси». Этим знаменовалось, что в Москве сосредоточились светская и духовная власть, земная и небесная сила [340]. «Уже бо тогда честь и слава великого княжения восхождаше на боголюбивый град Москву, иде же первосвятительство и боговенчанное царство утвердися» – пишет один поздний летописец, желая подчеркнуть раннее возвышение Москвы. Время Калиты и его сыновей отмечено строительством первых каменных зданий в Москве. Московское каменное строительство сразу же приняло как широкий размах, так и новые технологии. Общее впечатление от Москвы времен Калиты и его сыновей остается как еще о небольшом сравнительно городе, однако довольно быстро расширяющем свои пределы [341]. Бросаются в глаза относительно небольшие размеры московской территории, в основном укладывающейся в рамках современного Кремля и части Китай-города. Стоит сравнить ее с громадной площадью, занятой древним Новгородом, чтобы признать: последний был значительно более богатым [342] городом, чем Москва. Это, впрочем, и неудивительно, Новгород, наш Нью-Йорк Средневековья, выделялся размерами и богатством ещё при Андрее Боголюбском, а при Золотой Орде его роль и вовсе стала глобальной. Однако именно этот Новгород, не ставя цели объединения страны, как и другие средневековые республики (Венеция, Генуя), обогащал и резко усиливал Москву, менее агрессивную и более религиозную, чем задиристая Тверь (не желавшая по факту помогать против немцев, шведов и датчан). Самое обидное для новгородцев было то, что Литве сильные тверские дружины против тех же боевых орденов помогали, а северянам – не спешили. В отличие от Москвы.

Ещё молодой – Дмитрий Донской

Владимир был утвержден в качестве местопребывания русских митрополитов с сохранением за ними Киева в качестве первого престола. Митрополит, по завещанию Симеона, стал регентом (опекуном) сначала слабого и тихого младшего брата Симеона – Ивана Ивановича Красного, а потом, после его смерти, малолетнего князя Дмитрия Ивановича, будущего Донского. Митрополит-опекун, практически оказавшийся в роли нашего Ришелье, имел большой авторитет на Руси. Но в 1359 году в районе Брянска он попадает в литовский плен к Ольгерду Гедиминычу. И в Москве сразу приуныли. К тому же, в том же году умер Иван Иванович. Оставив 2 малолеток: Дмитрия 8 лет и совсем маленького Ивана. Видя ситуацию «в комплексе», хан отдал ярлык в Нижний Новгород. Но Алексий бежал из плена, и всё быстро встало на свои места. Бояре московские снова важно надули щёки, ярлык вернули юному Дмитрию, а против несогласных провели несколько военных демонстраций силы. А вот сам Ольгерд повёл себя некрасиво, и не по понятиям эпохи. Из политического расчета (малолетки на московском престоле) пленить пожилого митрополита (пусть он и был де-факто нашим Ришелье и главным регентом) – и таким нечестным способом подкосить Москву… Прямо скажем, нехорошо, позорно. В самой же Золотой Орде в 1359 году прервалась династия Батыя и началась «Большая Замятня», степная реакция (как сказано выше), а точнее – чехарда ханов, свергавших и убивавших один другого. Она стала разрастаться. Если сначала убивали только хана, сидевшего на престоле, потом – заодно и родню, а также родню овладевшего престолом, т. к. в родне перестали видеть опору, а стали видеть опасных конкурентов. Вместе с ними стали крошить особо приближённых чиновников. Начались военные действия и на рязанском и нижегородском пограничье. Где русские князья разбили отряды ордынских сепаратистов. На правом, дальнем берегу Днепра опытный Ольгерд, почуяв, откуда ветер дует, перешёл в наступление против местных ордынских военачальников и в сражении у Синих Вод разбил войско, которым командовали три темника. В Орде на это «не обратили внимания». А точнее, было просто не до них.

Новому московскому князю Дмитрию Ивановичу исполнилось всего 10 лет, когда он вступил на престол (родился 12 октября 1350 г.). Следовательно, говорить о характере малолетнего князя еще рано. Он мог только княжить, но не управлять. В ту пору своей жизни Дмитрий Иванович, конечно, не мог вести самостоятельной политики. За его спиной чувствуется присутствие опытных государственных людей, умевших твердо и решительно направлять события в определенное русло [343]. Действительно, у кормила правления в Московском княжестве стоял замечательный государственный деятель XIV в. – митрополит Алексей. Он родился в 1299 г., судя по тому, что он был семнадцатью годами старше Симеона Гордого. Его отец боярин Федор Бяконт имел 5 сыновей, старший из которых, Елферий, впоследствии принял в монашестве имя Алексий. По древнему преданию, Елферия крестил Иван Данилович Калита. Хотя сам Калита в это время был еще мальчиком («…еще тогда юн сый») [344]. В те отдаленные времена, о которых идет речь, перед молодыми людьми из знатных семей обычно лежали только две дороги: военная или духовная. Елферий выбрал вторую – и с юных лет (двадцати лет от роду) посвятил себя монашеству. Близость Алексея к высшему боярству и великокняжеской семье, а также его несомненные способности обратили на него внимание церковных верхов. Митрополит Феогност сделал Алексея своим наместником [345], обязанным «.спомогати ему и розсужати церковные люди вправду по священным правилом». Таким образом Алексей оказался в центре всех церковных дел и нередко заменял Феогноста, разъезжавшего по своей обширной митрополии [346]. По мысли Симеона Гордого, митрополичий престол должен был перейти к Алексею, поставленному епископом во Владимир. Это произошло незадолго до смерти Симеона. Который вместе с Феогностом тогда уже прочил Алексея в московские митрополиты. И посылал об этом запрос в Константинополь. Алексий стал митрополитом в 1364 году [347]. И очень вовремя. Ибо снова выросла тверская проблема.

Как восстановилась Тверь

Браки с литовцами, в том числе с умным, проницательным Ольгердом, были не просто случаем. Волга связана с Москвой прямым водным путем, это да, но все-таки Москва находилась в менее выгодном положении, чем Тверь, которая вела непосредственно торговлю с отдаленными странами Востока. При спокойных временах без погромов купцов из Индии и Персии, да и самой Орды больше манила Тверская пристань, чем московская. Тем не менее Волга и для Москвы имела немалое торговое значение. НО. Опять «но»: Новгород, наш Центробанк и Магнитогорск, Эльдорадо и большой мировой перекрёсток, находился к северу от Твери. Поэтому – так как в самом Новгороде татарам (вообще – купцам из Орды) торговать запрещалось, чтобы их прямые контакты с немцами всегда зависели от русских князей и посадников (Как и в том же Смоленске – монгол? Отлично! Торгуй, мил человек, на левом, восточном берегу. Немец? Тоже здорово! Только – тогда на правом берегу. И на мостах с товаром чтобы никого не было.), то многие восточные купцы стремились именно в Тверь. Ибо рынок её был близок к Новгороду, Смоленску и стоял у берега Волги, а не её притоков. Если честно – у Москвы тоже были козыри – выход на Дон (и вниз, в Азов и Сурож, к итальянцам) и к Нижнему Новгороду из Смоленска, по Москве-реке и Оке. Тем не менее Тверь, разбитая, с уведённым в Москву и Суздаль населением, снова ожила. Снова умножились горожане, из лесов вышли пахари, не захотевшие уходить в Москву и Суздаль, и княжество к 1360-м годам снова стало богатеть. Сами же соседи – по законам функционирования торговых коммуникаций – тащили её (Тверь) вверх за собой. Она не была индейской резервацией, а потому при нахождении в районе всеобщего развития и роста экономики просто не могла оставаться островом запустения. И княжество Тверское снова расцвело. Хотя с Москвой равняться уже никак не могло. И вскоре, так как пирог снова стал пышным и вкусным, появились легитимные едоки – конкуренты.

В середине 1360-х годов в Великом княжестве Тверском разгорелся территориальный спор между удельными: микулинским князем Михаилом Александровичем и кашинским князем Василием Михайловичем. На сторону кашинского князя встало Великое княжество Московское, чьим правителем был тогда номинально Дмитрий Иванович, а фактически правил митрополит Киевский и Московский Алексий (сын князя Василия Михайловича Кашинского Михаил был женат на московской княжне Василисе, дочери Симеона Ивановича Гордого). На сторону Михаила Александровича встал Ольгерд, женатый на его сестре Иулиании. Во время отъезда Михаила к Ольгерду Василий Кашинский с сыном Михаилом, князем Еремеем Дорогобужским и московскими полками подступил к Твери и осадил её. Город взят не был, но были разграблены окрестности на правом берегу Волги. Михаил, вернувшись с литовскими полками, разгромил Еремея, подступил к Кашину, но ушёл, послушавшись тверского епископа Василия. В 1368 году Дмитрий Иванович позвал Михаила в Москву на совет, задушевно пообщаться; митрополит Алексий гарантировал ему безопасность, но над Михаилом был устроен третейский суд, он был захвачен и посажен в заточение. Михаила спас неожиданный приезд в Москву трёх ордынских мурз. С которыми Алексий – ввиду явно нечистого стиля работы с конкурентом – не захотел на миру ссориться. Михаила отпустили, но он бежал к своему зятю Ольгерду в Литву. И тот бысто сообразил, что Москва с Михаилом повела себя не лучше, чем он сам с Алексием.

В 1367 г. в Москве спешно стали строить «град камен». Его делали «без престани», что стояло в явной связи с осложнениями на Западе. Тем более что московская рать опять начала угрожать Тверскому княжеству. Вслед за этим в 1368 году произошла «первая литовщина» [348].

Литовщина и Тверь

Ольгерд, предприняв поход на Москву, действовал скрытно и решительно, так что в Москве только очень поздно узнали о приближении литовского войска. Тотчас же из Москвы были разосланы грамоты по городам для сбора рати, но войска не подоспели сойтись из отдаленных мест. Поэтому из воинов, бывших в Москве, спешно составили сторожевой полк из москвичей, коломенцев и дмитровцев под воеводством Дмитрия Минина. Осенью 1368 года литовский князь с большим войском двинулся на Москву. Традиционно пытаясь неожиданно ворваться во вражеские пределы, он стал наступать с юго-запада, а не с северо-запада, как обычно. Дмитрий Иванович успел только выслать сторожевой полк, состоящий из москвичей, коломенцев и дмитровцев, под общим командованием воевод Дмитрия Минина и Акинфа Шубы. В это же время литовцы разгромили дружину Стародубского князя Семёна Дмитриевича Крапивы. Затем Ольгерд взял Оболенск, где был убит князь Константин Юрьевич. 21 ноября на реке Троена Ольгерд разбил сторожевой московский полк; все князья, бояре и воеводы погибли. Пленники показывали, что великий князь Дмитрий сидит в Москве, а войска к нему еще не успели собраться. Тогда Ольгерд поспешил к Москве и остановился под городом. Князь Дмитрий заперся в Москве, к которой уже подошло литовское войско. Три дня стояли литовцы, Кремль не взяли, но опустошили окрестности столицы, взяли много пленников и скота. Ольгерд снял осаду, получив известие о нападении на саму Литву ливонских рыцарей. Литовское войско ушло на запад. Воспользовавшись отсутствием основных литовских сил, московские войска во главе с Владимиром Андреевичем провели ответные набеги в смоленскую и брянскую земли. Владимир взял Трубчевск, выжег окрестности Стародуба, Новгород-Северского, но видя, что эти земли ему не удержать, возвратился в Москву. Зимой 1370 года Ольгерд и Ягайло перешли Куршский залив по льду и возле замка Рудава соединились с пришедшими по суше Кейстутом и Витовтом. В дальнейшем они всеми силами планировали атаковать Кёнигсберг. Однако посланный в разведку отряд под командованием главного маршала Хеннинга Шиндекопфа 2 февраля 1370 года встретил и разбил авангард войска ВКЛ. Военнопленные рассказывали про планы главных сил литовцев, которые к тому времени успели овладеть замком в Рудаве. Против литовцев выступила большая армия во главе с великим магистром Винрихом фон Книпроде. Армией Тевтонского ордена командовали великий магистр Винрих фон Книпроде и его маршал Хеннинг Шиндекопф, армией Великого княжества Литовского – Ольгерд и брат Кейстут. Тевтонцы разрубили войско ВКЛ на две части. Отряды Кейстута вынуждены были отступать с поля боя. Князь Ольгерд приказал своим воинам отступить в лес, где ему нанесли окончательное поражение.

Узнав об этом, Дмитрий Московский вновь осадил Тверь; Михаил бежал в Литву. В том же 1370 году в его отсутствие ордынские послы привезли в Тверь ярлык князю Михаилу на тверское княжение. В сентябре этого года великий князь Дмитрий Московский снова «повоевал» тверские волости. Михаил из Литвы отправился в Орду к Мамаю с жалобами на его действия и получил от Мамая ярлык на Великое княжение Владимирское. Однако против него на пути в Тверь была организована засада, так что он «едва утече не въ мнозе дружине и прибеже пакы въ Литву» [Рогожский летописец, 9]. И тогда последовал новый поход Ольгерда к стенам Москвы

«Другая литовщина», как ее называет летописец, произошла через два года после первой. С Ольгердом шли его братья и сыновья, тверской князь Михаил Александрович и смоленский князь Святослав «с силою смоленскою». На этот раз предприятию Ольгерда сопутствовали неудачи. Подойдя к Волоку Ламскому, Ольгерд два дня бился под этим городом – и не мог его взять. Волоколамск защищал небольшой русский гарнизон во главе с князем Василием Ивановичем Березуйским. Осаждённые успешно оборонялись и даже предприняли вылазку, отбросив литовские войска за ров. Во время вылазки погиб князь Березуйский (был убит, когда ожидал на мосту близ Волоколамска литовского князя Ольгерда, некий литвин незаметно пробрался под мост и оттуда пронзил воеводу сулицей), однако сопротивление не ослабло, и Ольгерд вынужден был снять осаду. Безуспешно простояв под Волоколамском два дня, Ольгерд поспешил к Москве. На зимний Николин день (6 декабря) литовское войско подошло к Москве. И на этот раз Ольгерд стоял под кремлем восемь дней, «города Кремля не взя». В городе сидел в осаде великий князь Дмитрий Иванович, тогда как митрополит Алексей был в Нижнем Новгороде, а Владимир Андреевич вместе с подошедшей рязанской помощью стоял в Перемышле, заняв фланговую позицию. Конец «второй литовщины» был несколько неожиданным. Боясь нападения московских войск, Ольгерд начал переговоры с князем Дмитрием, который согласился заключить перемирие на полгода (до Петрова дня, т. е. до 29 июня). Задержка Ольгерда под Волоколамском дала возможность князю Дмитрию Ивановичу организовать оборону Москвы. Наличие невзятого города у себя в тылу тоже ограничивало возможности Ольгерда. К тому же, Владимир Андреевич Серпуховской и Олег Иванович Рязанский начали сбор войск в помощь осаждённой Москве, и в конечном итоге Ольгерд был вынужден отступить за пределы Московского княжества. В 1371 году Михаил Тверской снова поехал в Орду и снова вернулся оттуда с ярлыком на Великое княжение Владимирское в сопровождении татарского посла Сарыхожи. Сарыхожа послал Дмитрию Ивановичу требование приехать «к ярлыку», на что получил ответ: «Къ ярлыку не еду, а въ землю на княжение на великое не пущаю, а тебе послу путь чист» [Рогожский летописец, 9]. Сарыхожу зазвали в Москву, и после переговоров с ним Дмитрий Иванович сам отправился в Орду, где был с почестями встречен и легко вернул ярлык себе. Михаил продолжал тем не менее удерживать часть его территории, и военный конфликт с Литвой продолжался. Седой и опытный воин Ольгерд Гедиминыч, ощущая рост московской силы и воинской хватки Великого князя Московского, уже не боявшегося даже одновременных действий в защиту Твери, и мятежной Орды, и Литвы, явно хотел накостылять Дмитрию, пока тот был ещё молод. Но в третьем походе опытный дедушка нарвался на резкий отпор.

В 1372 году вновь разгорелся конфликт Твери с Москвой. Вначале Ольгерд послал войско Кейстута, его сына Витовта, Андрея Ольгердовича и Дмитрия Друцкого. Они неудачно подступали к Переяславлю-Залесскому, но взяли Дмитров. Позже Ольгерд сам двинулся на Москву с юго-запада. После соединения у Любутска литовцев и тверичей к ним скрытно подошла рать Дмитрия. И теперь уже Литовский сторожевой полк был жестоко разгромлен. Оба войска отошли и встали друг против друга, разделённые глубоким оврагом. Через несколько дней было заключено перемирие (с 31 июля по 26 октября 1372 года). Договор был подписан от имени Ольгерда, Кейстута и Святослава Смоленского; в договор были включены Михаил Тверской, Дмитрий Брянский и ещё несколько князей. Ольгерд поручился, что Михаил вернёт всё награбленное в Московских землях – и если Михаил начнёт войну с Москвой, то Литва за него не вступится. И, наконец, назревал и для Твери решающий момент причём, когда литовцы помогать и не решатся.

Осада Твери. 1375 год

В 1375 году, после нового и уже откровенно комедийного и шутовского получения Михаилом Тверским нового ярлыка на Великое княжение Владимирское и нападения тверских войск на Торжок и Углич, Дмитрий Иванович двинул на Тверь войска. Это были соединённые силы Северо-Восточной Руси, Смоленского, Брянского и Верхнеокских княжеств. 29 июля в Волоке произошёл сбор сил Северо-Восточной Руси, а также Смоленского и Брянского княжеств, ранее зависимых от Великого княжества Литовского. 1 августа союзники взяли родовое владение Михаила Микулин, а 5 августа осадили Тверь. Под Тверью к союзникам присоединились новгородцы. Через Волгу было построено 2 моста. Во время первого штурма (с использованием таранов и примётов) была подожжена башня, но осаждённым удалось потушить пожар, а во время предпринятой затем вылазки уничтожить осадные орудия. Осада затянулась, но союзники наносили тверским землям большой ущерб: взяли Зубцов и Белый Городок, уводили в плен жителей. Последовавшее затем движение войск Ольгерда в направлении Твери и затем их возвращение без столкновения с противником трактуется историками как неудачная попытка помочь Михаилу Тверскому – в нарушение условий мира 1372 года. Впрочем, некоторые считают, что фактически Ольгерд разорил Смоленское княжество за участие его войск в походе на Тверь. Но если это так, то он только нажил себе нового врага – князя Смоленского. И потеряв несколько княжеств и земель на Десне и Верхней Оке, дедушка проиграл войну юному московскому драчливому князю. Для Твери ФАКТИЧЕСКИ тоже всё было кончено: Михаил вынужден был признать себя младшим братом московского князя, оформить с ним антиордынский союз и отказаться от претензий на Кашин (до 1382 года). Но и при Тохтамыше все попытки Твери хоть как-то на что-то в раскладе сил России повлиять ни к чему существенному не привели. Михаил Тверской признал себя младшим братом Дмитрия Московского. Также был оформлен антиордынский союз, причём не только оборонительный, но и наступательный, инициированный Москвой: «а пойдут на нас татарове али на тобе, нам с тобою иде противу их; аще мы пойдём на татар, то тебе единою с нами поиде противу им» [349].

Заключение

Умиротворение Твери

Несмотря на договор, тверские воины ни в Вожской, ни в Куликовской битвах так и не участвовали. Согласно доминирующей сейчас версии данная победа закрепила за Москвой статус идеологического центра русских земель. Сделав – несмотря на поход Тохтамыша – Великое княжество Московское и Владимирское де-факто независимым от Орды, хотя и продолжавшим признавать даннические отношения. И это в целом так. Еще одной причиной битвы на Куликовом поле называется желание диктатора Мамая воспрепятствовать торговле московских купцов с крымскими негоциантами. В боевой поход московский князь взял десять сурожских торговцев. Видимо, они видели свою выгоду в происходящем. И то, что войны Мамая перекрыли Дон, по которому ходили и московские «сурожане» до Азова и Крыма, вызывало прямую угрозу свободной торговле в этом направлении. Но это могла быть ещё одна из причин, не самая главная. Здесь мы также не будем вдаваться в противоречия по месту сражения. Нам важно вот что. В битве с Мамаем погибло примерно шестьдесят процентов командного состава нашего войска и около трети всех воинов. Позднее Тохтамыш сумел объединить расколотую Орду и уже через пару лет отправился разбираться с русскими. Город сожгли. Но Тохтамыш от Москвы быстро отступил после первых же ответных ударов [350]. Ещё версия. И тоже весьма логичная. Дмитрий Донской всего лишь защищал татарского царя от самозванца и узурпатора Мамая. Их оппоненты разумно спрашивают: а почему же тогда Тохтамыш атаковал через два года Москву? И почему тогда хан так быстро просто бежал назад, в степь, через 4 (четыре) дня после первого же реального столкновения под Волоколамском с войском князя Владимира Андреевича? Положившего в первом же бою 6000 царских воинов. Хан вообще наказывал своих нерадивых слуг или бегал от них? Или делал и то, и другое, как и что получится, по обстановке? И почему мы не знаем списка побитых знатных людей в 1382 году при взятии Москвы? Но самое главное: когда на тебя идут стеной, как в 1380 году, и сильный удар, грозящий разорением, уже неотвратим, тебе вообще нет дела, чьи права ты при этом и от кого защищаешь. Твоя главнейшая задача – защитить свои земли, свою рубаху. Ведь где были легитимные Цари до Вожского сражения 1378 года, когда на земле осталось 5 погибших темников Мамая? Правильно, за Волгой. И сдвинуть Мамая они не могли, пока тот не поссорился с Москвой и её уже опытным, одолевшим дедушку Ольгерда князем Дмитрием.

Далее поход Тохтамыша был триумфальным, но его «результаты» – довольно скромными. Мощь Московского княжества отнюдь не была подорвана, хотя внешнеполитическое положение его серьёзно ухудшилось. Осенью 1382 г. к Дмитрию от Тохтамыша пришёл посол Карач с вызовом в Орду. Однако Дмитрий не торопился. Только весной 1383 г. он отправил туда своего сына Василия, «а съ нимъ бояръ стареиших». Это всё, вместе с проведёнными переговорами, решило дело. Михаил Тверской, кстати, решивший, что, может, появился снова шанс, ярлыка на Великое княжение Владимирское не получил, удовлетворившись возвращением под его власть Кашинского удела. Очевидно, сыграл свою роль и тот факт, что Тохтамыш уже готовился к войне с Тимуром – и ему было невыгодно идти на открытую конфронтацию с сильнейшим вассалом. Это ханы-клоуны, марионетки Мамая, могли слать ярлыки в Тверь рулонами и чемоданами. Тохтамыш же стал легитимным ханом. Поэтому и ярлыки он мог и должен был выдавать только реалистические. Получил Донской де-факто полную политическую независимость, ушёл от реального вассалитета, хоть и весьма мягкого. Значит – как оборот компромисса – и князь Тверской тоже получил – формально – титул Великого князя Тверского. А реально – город Кашин, второй город Тверского княжества, из-за которого было столько копий сломано. НО – получил только это. Однако Дмитрию Донскому пришлось взять на себя обязательства по уплате дани за 1374–1380 годы. До её выплаты Василий Дмитриевич оставался в Орде на положении заложника. Очевидно, Тохтамыш опасался новых проявлений нелояльности со стороны великого князя Дмитрия. Впрочем, в 1385 году Василию удалось бежать. Но результаты этого визита в Орду не ограничились только восстановлением «статуса кво». Об этом мы можем судить по двум документам: «докончанию» Дмитрия Ивановича с Владимиром Андреевичем 25 марта 1389 г. [ДДГ, 13. № 11] и его духовной грамоте (завещанию), написанной незадолго до смерти 19 мая 1389 года. В завещании Дмитрий Иванович передаёт своему сыну Василию власть не только над Московским княжеством, но и над Великим княжеством Владимирским («А се благословляю сына своего, князя Василья, своею отчиною, великимъ княженьем»). Такой пункт не мог быть внесён в завещание без предварительного согласия Золотой Орды. Таким образом был завершён важный процесс фактического слияния Московского и Владимирского княжеств, приведший к формированию геополитического ядра будущей России. В обоих документах впервые фиксируется надежда на возможное прекращение выплаты дани (духовная грамота: «А переменитъ Богъ Орду, дети мои не имуть давать выхода в Орду, и который сынъ мои возмет дань на своем уделе, то тому и есть»). Итак, конкретные политические последствия Куликовской битвы оказались неоднозначными. Разгром Мамая ускорил восстановление единства Орды, а понесённые русскими войсками потери ослабили партию Великого князя против и хана Тохтамыша, и тех князей, которые не пошли воевать на Дон и сохранили свой кадровый состав дружин. Однако, во-первых, фактическое признание Ордой своей неспособности поколебать главенствующее положение Москвы в Северо-Восточной Руси явилось результатом именно суммы Куликовского сражения, взятия Москвы 1382 года и боя у Волоколамска через несколько дней. Простой логический посыл: ты взял столицу – грабь вокруг. Ну всяко не 3–4 дня, да? Тебя ударили под уездным городишком – ударили по твоему авторитету хана. Тем более – бей, ломи и ещё грабь! Но вместо этого – быстрый уход. С заложниками – не вышло. Ушкуйники стали кусать земли хана. Продолжали захватывать города [351]. Но они не были креатурой Дмитрия. Ими больше управляли в Новгороде. Поэтому Донскому тоже было не очень выгодно и приятно разыгрывать карту мстителя. Да тут ещё и драчливый, умный и доблестный Олег Рязанский свою войну с Тохтамышем устроил [352]. И поэтому Великий князь и хан договорились: дань остаётся прежней. А ярлык на Великое княжение теперь – навсегда у Московских князей. Весьма реальный компромисс. С обеих сторон. Плохо только и, если честно, очень даже плохо – было то, что Тохтамыш, скорее всего, переоценив свои силы, влез в войну с Тамерланом. Тот не стал мстить нам, Литве, Казани. Но он разбил Орду и разгромил её города на Нижней Волге и в Крыму. Реально ослабив золотой век волжской торговли. А восстание гуситов в Чехии через 25 лет (началось в 1419–1420 годах), в которой – и рядом с которой – находились серебряные рудники Ганзы, нанесло по нему новый удар. И снова торговля (хотя она и продолжала оставаться доходной) волжская расцвела уже при Иване Грозном, восстановившем путь Астрахань – Архангельск (ибо на Балтике стало тогда сложнее из-за роста политических конфликтов). Заметим, что Тверь снова смогла утвердиться как богатый торговый город. Об этом уже говорилось в начале рукописи, при описании состава экспедиции Афанасия Никитина: там больше всего было москвичей и тверичей – по 6 человек.

Известный пензенский учёный Александр Быков отмечает ещё одно важное событие. К 1384 году относятся 2 договора с Литвой, по одному из которых князья Ягайло, Скиргайло и Корибут целовали крест Дмитрию, Владимиру Андреевичу Серпуховскому и их детям, а другой предусматривал брак князя Ягайлы с дочерью Дмитрия Донского при условии подчинения литовского князя верховной власти князя московского и признания православия государственной религией Великого княжества Литовского [353]. Однако в том же году натиск с запада усилился, по договору в Дубиссах Ягайло уступил Ордену Жмудь и обязался в течение четырёх лет принять католическую веру. В 1386 году была заключена Кревская уния, по которой Ягайло принимал католичество и вступал в брак с наследницей польского престола. Получилось, что поляки дали литовской знати больше, чем дала Москва. Но это произошло не от того, что магнаты польские были такие щедрые, а из-за усилившихся атак Тевтонского ордена. От моря он Польшу уже отрезал и так её прижал, что той дышать стало трудно – и она дала Литве больше. Год спустя Ягайло при помощи польских войск разбил Андрея Ольгердовича Полоцкого и Святослава Ивановича Смоленского, а у Дмитрия возник конфликт с Новгородом. И главное, начав объединение Руси, он неизбежно углубил свои проблемы на востоке, в Новгороде Нижнем. Важном стратегически, со множеством водных путей и притом удобным для ведения партизанской войны князей друг против друга. Ему просто стало не до помощи союзникам в Литве. И ВКЛ проглотила Польша. Но самое важное во всей этой истории то, что, заключая договоры с Москвой в 1384 году, литовцы чётко признавали себя младшей стороной. Естественно, что они не стали бы заключать такие договоры с «пораженцем» Дмитрием, улусником какого-то неразумного налётчика Тохтамыша. Напомним, что как раз в 1384 году в Великом княжестве Московском собиралась дань за 1374 – 1380 годы. И князья литовские наверняка знали об этом. И трагедии в этом не видели. Т. о. произошло всеобщее признание (Литвой, Новгородом Великим, Кафой Крымской и самой Золотой Ордой) того факта, что отныне Великое княжество Московское и Владимирское стало наследственным владением династии московских князей. Поэтому утвержение о том, что разорение Тохтамышем Москвы отбросило Донского во времена его деда Калиты, неверно. Иным было то, что Литва упёрлась в тупик своего развития. Она ещё усилится при князе Витовте, но это уже – за счёт польской помощи. Кроме того, надо отметить, что Литва (в том числе при Витовте) на степном пограничье воевала на фоне Москвы ну. не так чтобы очень. Во-первых, как бы кто и что ни комментировал, а забияка Донской выиграл войну у опытного дедушки Ольгерда, отвадил его от Твери. И грабёж смоленских сёл был в 1375 году слабым утешением для литовского вождя. А во-вторых, Москва свои главные сражения с татарами – Вожское (1378) и Куликовское (1380 год) – выиграла. Ещё и Тохтамышу у Волоколамска добавила (1382). Сделав того, правда, не без помощи новгородских ушкуйников, регулярно громивших земли Тохтамыша в 1380-е годы, разумным на переговорах о судьбе ярлыка на Москву и Владимир. А вот литовцы свою крупнейшую битву с татарами (при помощи поляков, немцев, валахов) – на Ворскле в 1399 году – слили в хлам. Говорят, у Литвы Витовта и войск было больше. И западнорусских князей там было достаточно много. С их русскими дружинами. Думается, это не столь важно. Другая армия, другая дисциплина, и даже участники Куликовской битвы не внесли ничего особого. Их просто никто не слушал. Читаешь про это сражение, и не покидает ощущение дежа вю. Про Калку. Где только смоленские лесные полки повели себя адекватно. Они не на холмы, в оборону полезли, а, наоборот, спустились к реке. Под ливнем из стрел набрали воды и двинулись на прорыв. И вода у них через три дня не кончилась. А южане были безответственны, не собраны воедино. Так же и через 176 лет – в тех же местах. Поляки (Щуковский и К°) всё время оспаривали власть у Витовта, а когда татары зашли с фланга – командовать оказалось некому. Корону Витовту поляки иметь не позволили, и после его смерти Литва стала всё больше подпадать под власть Польши, за спиной которой стоял мощный Ватикан. А вот Тверь ещё весьма долго держалась на своих ресурсах: местоположение у Волги, между Москвой, Смоленском и Новгородом, она обновляла свои плотно стоящие города и богатела. Самое интересное, что за всё время своего существования, с 1265 по 1485 годы, княжество Тверское, подобно древней Спарте, не расширяло свои владения, умело используя то, что уже есть.

Примечания

1. Заграевский С. В. Зодчество Северо-Восточной Руси конца XIII – первой трети XIV века. М., 2003 г.

2. Феннел Дж. Кризис средневековой Руси 1200–1304 гг. М, 1989.

3. Иван Калита умер в марте 1340 года. Его главного врага Александра Тверского казнили в Орде в октябре 1339 года под давлением Москвы и при помощи Великого Новгорода.

4. Под ханами-однодневками имеются в виду ханы, правившие после начала «Великой Замятни» в Золотой Орде, вызванной степными феодалами-сепаратистами после прерывания линии прямых потомков Бату.

5. Об этом мы можем судить по двум документам: «докончанию» Дмитрия Ивановича Донского с Владимиром Андреевичем Храбрым (Серпуховским) 25 марта 1389 г. [ДДГ, 13. № 11] и его духовной грамоте (завещанию), написанной незадолго до смерти 19 мая 1389 года. В завещании Дмитрий Иванович передаёт своему сыну Василию власть не только над Московским княжеством, но и над Великим княжеством Владимирским («А се благословляю сына своего, князя Василья, своею отчиною, великимъ княженьем»). Такой пункт не мог быть внесён в завещание без предварительного согласия Орды. Таким образом был завершён процесс фактического слияния Московского и Владимирского княжеств, приведший к формированию геополитического ядра будущей России.

6. В этом сражении князь Даниил Александрович Московский разбил войско рязанского князя и его союзников-татар, ранее служивших темнику Ногаю, а теперь грабивших земли Южной Руси (Киевщины) и Золотой Орды (на Днепре и Дону). Либо самые сильные из них нанимались к пограничным русским князьям, имевшими силы, планы, амбиции для нападения на соседей.

7. В 1252 году, на стороне брата князя Андрея.

8. В 1300-х годах начала XIV века Литовское княжество, усилившись, присоединило Полоцк и приблизилось к границам тверских владений.

9. Битвы с монголами как таковой не было. Князю Михаилу удалось организовать отступающих из других русских городов воинов и показать готовность к битве. Монголы развернулись и ушли.

10. Республиканский Новгород и великокняжеский Владимир проводили весьма согласованную политику по защите Прибалтики, Карелии и особенно Финского залива ещё с походов Юрия Всеволодовича (1222), его младшего брата Ярослава с сыном Александром (будущим Невским), самого Александра (1240–1256) и его братьев и сыновей. При приходе Орды и росте важности торгового пути русские усилили и контроль, и союз своих сил в регионе.

11. Эта тяжёлая конница так и называлась – Владыкин полк, подчиняясь напрямую избранному архиепископу Новгорода. Была самым боеспособным ударным подразделением северян.

12. Воронин Н. Н. Андрей Боголюбский и Лука Хризоверг (из истории русско-византийских отношений XII в.) // Византийский временник. – Т. 21. – 1962. – С. 48–50.

13. Массовое переселение на богатеющий северо-восток с Южной Руси началось ещё до князя Александра Невского, в XII веке.

14. Пономарёв А. Л. Эволюция денежных систем Причерноморья и Балкан в XIII–XV веках. – М.: МГУ, 2010 (на правах рукописи). Т. е. объёмы торговли, поступлений в страну серебра и влияние на экономики соседей увеличились. В целом основным манипулятором слитками и монетами из золота были не Русь и Ганза, а итальянская Венеция. Но она оперировала в основном в Египте и Иране (через Бейрут, Малую Азию). Орде же нужно было (в менее жарком климате) именно серебро. И Северная Русь здесь была вне конкуренции, регулярно поставляя ганзейское серебро на продажу в Орду оптом.

15. Philippe Dollinger. La Hanse, XIIe – XVIIe siecles. – Paris, 1964 – P 261 – 320. Русский комментарий: Дорошенко В. Ганза и Ливония. Проблемы торговли XIII–XVI вв. // Известия Академии наук Латвийской СсР. – № 10 (219) – 1965 http://users. livejournal.eom/_devol_/298934.html#cutid1 (опубликовано 27.05.09.) Берестяные грамоты и ганзейская торговля в Новгороде. http://www.goldgold.ru/ (Новгородский сайт статей о средневековой торговле). // Martin J. Treasure of the land Darkness. The fur trade its significance for medieval Russia – Cambridge: Camb. un.press, 1986. Рус. комментарий: Н.А. ХАН (Москва). Меховые (кожаные) деньги Древней Руси. К вопросу о материальной основе первых отечественных денег. http:/nkhan.ru/2011/mehovye-kozhanye-dengi-drevnej-rusi/. Добавлено: 09.01.2011. // Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси – СПб.: Евразия, 2005. – С. 324. // Похлёбкин В. В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах. Справочник. – Международные отношения, 1995. (Пп. Новгородская республика). // Сообщается, что среднегодовой импорт соли в Новгород, Псков и Смоленск составлял около 4500 т, или 25 000 гривен. В первой трети XV века (экспорт достигал 12 000 т) сумма выросла до 55 000 грн. Тканей – на 85–90 тысяч рижских марок. Вместе с серебром, цветными металлами, железом и изделиями из него, прусским янтарём, стеклом, а также пивом и промыслами Скандинавии (моржовый клык, рыбий клей, ловчие птицы, аналогичные беломорским и докупаемые для перепродажи на Восток) западный экспорт «весил» 150 тыс. грн. Общий товарооборот Ганзы с Русью составлял 300 000 гривен в XIV в., что более чем в полтора раза превосходило южную торговлю Руси; т. о. составлявшую 150–175 тысяч гривен, т. е. около 850 000 золотых венецианских дукатов. Ежегодный приход серебра через Ригу – Новгород в XIV веке составлял 5–6 тонн (плюс поток из Югры и Закамья, 1.5–2 тонны (Похлёбкин, см.[43]), а всего 7 тонн против 2,8 тонны через Азов (Н. Хан, Дж. Мартин, указ. работа). Заметим, что на севере это был единый ганзейско-русский поток, тогда как в Азове сходились два потока: итальянский и малоазийский. Кроме того, значительная часть азовского серебра тоже была русского происхождения, доставляемая для сделок в Азов (чаще – «сурожанами»). Т. о. торговля с Северной Русью была основным источником поступления в Орду серебра. Тем ценнее были для Орды русские партнёры. Из примерно 80 000 гривен русского экспорта в Орду 20 000 составляла пушнина. 33–35 тысяч гривен – реэкспорт фламандского и английского сукна. Серебро, цветные металлы, лён, лес, воск, железо, стекло, оружие, мёд и медовуха, янтарь Пруссии, дорогой моржовый клык, не менее дорогие ловчие птицы севера Руси и Скандинавии составляли остальное. Джованни Арриги. Долгий XX век: Деньги, власть и истоки нашего времени – 1994. http://sbiblio. com/BIBLIO/archive/arrigi_dolgiy/03.aspx Глава: К новой исследовательской повестке дня. П. 2. Капитал на подъеме. Конец XIII в. стал временем наибольшего могущества Генуи не только на Чёрном море, но и на просторах Средиземноморья в целом. Известно, что общий объем товарного транзита, по оценкам мытарей-откупщиков, по данным Джованни Арриги, в порту Генуи составил 4 миллиона генуэзских фунтов в 1293 году, или 8 млн. венецианских золотых дукатов. За вычетом каботажа (50 %) – 4 миллиона дукатов. Из них основная часть шла на торг с Восточным Средиземноморьем и в обратную сторону – Западную Европу. Бенилюкс, Англию, Францию, Рейн, Пиринеи. Удачный для Генуи год. Но Венеция постепенно восстановила свои позиции. В 1300–1330 годах годовой объём товарного транзита в Генуе сократился, составив 3 млн. дукатов. Из которых на Левант и обратно в Западную Европу шло 2,25 млн. дукатов. И столько же – через Венецию. Из этих 4,5 млн. дукатов торговля Восток – Италия и Италия – Запад соотносилась как 50 к 50. 2,25 млн. к 2,25 млн. дукатов. При этом товарная недостача со стороны Запада покрывалась золотыми дукатами (в основном в Египте) и серебром (в Причерноморье и Ливане). Остальные 1,5 млн. (25 %) дукатов в XIV веке шли на Магриб, откуда шло золото Африки, и Центральную Европу (Чехия, Центральная Германия с городами Ганзы и товарами Скандинавии, Венгрия), откуда шло серебро, цветные металлы, моржовый клык, лес Шварцвальда. Как известно – в раннем Средневековье серебро шло с Востока на Запад. А в XII–XV веках – наоборот. // Основных потоков на Левант было три: Александрия (Египет); Сирия с Ливаном; Босфор. Об этом можно судить по сказанному в завещании Т. Мочениго: 3 большие галеры в год отправляются из Венеции на Босфор, 4 – на Бейрут, 3 – на Александрию. Учтём, что на Египет шёл основной поток дорогого золота, поэтому это направление стоит не менее 35 % в целом более дорогих товаров. Столько же шло на Бейрут и 30 % – на Босфор.// Джованни Арриги. «Серия войн в середине XIV века, в которых Венеция и Генуя противостояли друг другу, реально закончилась Туринским миром 1381 года. По условиям которого Венеция изгнала Геную с самых прибыльных рынков восточного Средиземноморья». Поэтому сказанное Томмазо Мочениго в 1423 году для Венеции можно отнести к пропорциям восточной торговли XIV века в целом. // И ещё одно свидетельство: С. П. Карпов. Трапезундская империя и западноевропейские государства в XIII–XV вв. – Стр.74. «О росте венецианского могущества и кораблестроения говорит политическое завещание дожа Томмазо Мочениго, определившего (возможно, с некоторыми преувеличениями) общий доход Венеции в 1423 г. в 774 тыс. дукатов, из которых 376 тыс. (или 48,6 %) поступали от заморских владений и морской торговли. В ежегодной навигации участвовало 45 галер с экипажем 11 тыс. моряков». А мы знаем по переводу завещания Мочениго, что на вложенные в торговые операции 10 млн. дукатов республика получает 14 млн. дохода. Т. е. годовой доход в 376 000 дукатов соответствует 1 400 000 дукатов годового объёма торговли. Пропорционально. В данном случае речь идёт о величине именно левантийской торговли. Тогда вместе с Генуей, которая, ослабев, продолжала торговлю в Леванте, мы получим опять около 2,25 млн. дукатов. Т. о. мы видим: Венеция богатеет, она имеет ещё крупные внутренние доходы. От манипуляций золотом и серебром, роста мануфактур. Генуя – в экономической депрессии. А объём левантийской торговли в XIV веке, при сложении данных Дж. Арриги и С. П. Карпова, составлял 2,25 млн. дукатов. 700 000 (30 %) из которых шли на боспорское направление. Этот последний поток разделялся на Константинопольское направление (вглубь Малой Азии, через Рум и далее в улус Хулагу), на Трапезунд (вдоль Южного Причерноморья) и на Крым – Азов. Таким образом, на Золотую Орду шло около 50 % от босфорского потока: 700 000*50 % = 350–400 тысяч золотых дукатов в год. В 1300-е годы поток через Трапезунд был меньше: основная масса товаров в государства Хулагу шла через Киликийское армянское царство (Малую Армению) и Константинополь. Но после 1375 года, когда союзник иранских монголов пал под ударами Египта, большая часть потока пошла через Трапезунд. Из этого расклада кажется, что Золотая Орда торговала с Европой меньше, чем Ильханы (350 000–400 000) через Трапезунд и (750 000) – через Бейрут. 1 100 000-1 200 000 дукатов. Но это только на первый взгляд. Не считая русского потока. www.venetiancolony.ru (о структуре владений средневековой Венеции и Генуи). Путь Трапезунд – Тебриз – Самарканд (или Персидский залив и морем в Индию), захватывающий также рынок Ирана и Ирака, занимал минимум 50 % итальянской торговли по Чёрному морю. Заметим: до 1319 года через Трапезунд (Трабзон) шло товара меньше, зато итальянцы южнее с лихвой компенсировали это через средиземноморские порты киликийского Армянского царства (вплоть до 1375 года). И 400 000 дукатов через Каффу – Азов для Золотой Орды на этом направлении было максимумом. И если к этому добавить ещё 800 000 русского потока, станет видно, что, во-первых, торговля Золотой Орды была не меньше, чем у иранских монголов. А во-вторых, явно главным торговым партнёром Золотой Орды была Северная Русь.

16. Хан Н. А. Взаимодействие и взаимовлияние Руси и Орды в области экономики и кредитно-денежной политики в XIV в. – М.: ИЭ РАН, 2006. – 246 с. Гл. 2, п. 2. 3., стр. 110 – 126. Отмечается: «Москва и Новгород по отношению к источникам серебра находились не в равном положении, но вполне обеспечивали денежное обращение… что позволяет говорить о резервах серебра и… выстроенной до того такой модели в геополитике, которая обеспечивала как поступление валютного металла, так и его сбережение». И даже Карамзин посчитал необходимым отметить: «Пряные зелия, шёлковые ткани были у нас дёшевы в сравнении с их ценой в Германии» (Карамзин…,Том. 7, гл. 4).

17. Pegolotti F. B. La pratica dellamercatura /ed. By A. Evans. – Cambridge (Mass), 1936. – P 21–25, 39, 53–54, 139, 293–297. Здесь Франческо Пеголотти (его книга вышла около 13191339 года и была главным авторитетным изданием для купцов Европы XIV–XV веков) описывает товары, приходящие с запада, из Италии, и с севера и востока. И на первом месте у него в «восточных товарах» указаны русские меха и воск (прямо как у Philippe Dollinger при описании Ганзы!). И только следом за ними – специи и шелка. Следовательно, как и в ситуации с серебром, в самой Тане из указанных выше 375–400 тыс. дук. итальяно-ордынской торговли значительная часть приходилась на торговлю итальяно-русскую. Т. о. Сев. Русь была важнейшим из европейских торговым партнёром Орды. Соотношение торговли Сев. Руси с Ордой и итальянцев с Ордой было даже не 2:1, а значительно больше. Русский рубль составлял половину гривны серебра.

18-19. http://www.goldgold.ru/

20. До прихода Золотой Орды ситуация на Руси со скотом была весьма сложная. Крупный рогатый скот принадлежал к краниологическому типу и в основной своей массе характеризуется очень мелкими размерами. Средний рост в холке был около 1 м (с колебаниями от 85 до 120 см). В лесной полосе была распространена одна местная порода крупного рогатого скота – первичный лесной скот. Мелкими размерами отличались также лошади, весьма изменчивые по своим краниологическим особенностям и другим остеологическим признакам. Средняя высота древнерусской лошади в холке составляла около 135 см, и только отдельные особи достигали 150 см и несколько выше. Относительно сытная жизнь на Руси объясняется тем что при малом тогда населении, во-первых, использовались самые плодородные участки земли, а во-вторых, подсека (то есть подсечное земледелие), опять же в силу первого фактора, была ещё весьма продуктивной и при слабосильном скоте. Что и определяло его высокую стоимость: 1 низовый (лёгкий) рубль в Суздале и Пскове и до 1 гривны серебра в Новгороде (В Смоленске цены были в промежутке этих величин). С Орды гнали скот тоже некрупный, но более выносливый в работе.

21. Pegolotti.

22. Пономарёв А. Л. Эволюция денежных систем Причерноморья и Балкан в XIII–XV веках. – М.: МГУ, 2010 (на правах рукописи). Т. е. в стране продолжался безмонетный период, но объёмы торговли, поступлений в страну серебра и влияние на экономики соседей увеличились. // Хан Н. А. Меховые (кожаные) деньгиДревней Руси. К вопросу о иатериальной основе первых отечественных денег. http:/nkhan.ru/2011/mehovye-kozhanye-dengi-drevnej-rusi/. Добавлено: 09.01.2011. / Заметим, что на севере это был единый ганзейско-русский поток, тогда как в Азове сходились два потока: итальянский и малоазийский. Кроме того, значительная часть азовского серебра тоже была русского происхождения, доставляемая для сделок в Азов (чаще – «сурожанами»). Т. о. торговля с Северной Русью была основным источником поступления в Орду серебра. Тем ценнее были для Орды русские партнёры.

23-25. Пономарёв.

26. С. М. Каштанов. Финансы средневековой Руси. – М., 1988. Стр. 7–9, 44–45. // Х. Фенглер… Словарь нумизмата. Пер. с нем. // Денежное обращение России. Том I. Исторические очерки: с древнейших времен до наших дней / [Ю. П. Бокарев (науч. рук.), В. А. Кучкин, В. Л. Степанов, М. Б. Маршак, С. В. Калмыков, В. В. Узденников, А. В. Бугров, Л. Е. Морозова, А. Г. Баранов, Е. Ю. Гончаров]. – 462 с. // Деньги и кредит – 6/2010 – Стр. 32. Введение. Ю. П. Бокарев, доктор ист. н., заведующий сектором экономической истории Института экономики РАН. // Каштанов рассчитывал ордынский выход (дань) на конец XIV века, 1389 – 1393 гг., т. е. при Тохтамыше, а установилась такая дань в 1331 году при Узбеке вследствие роста территории и населения Руси, особенно новгородцев на восток, за Урал, к Оби, откуда они вытеснили сборщиков мехов Узбека. Русские в 1331 году согласились приподнять уровень дани (за счёт обогатившихся новгородцев), чтобы сохранить богатые присоединённые районы Югры и Перми. С 1270 по 1331 гг. дань Руси составляла около 5000 рублей. Из них 1000 рублей платил пограничный новгородский Торжок. Между собой русские делали расклад по своему усмотрению [В целом считается, что население страны очень быстро росло c 1260 по 1330 годы, а затем, с 1331 по 1389 гг., практически не увеличилось из-за пандемии чумы в мире и Европе в середине века. За это же время население Европы сократилось на 30 %]. Это равнялось 3500 новгородских гривен или рижских марок в год с 1331 по 1395 годы. Из них 1500 гривен (= 3000 руб.) платил Новгород. Для него это была не дань, а часть меховой сделки. С 1395 по 1413 год дань не платили. С 1413 по 1476 год, по данным Каштанова, русские платили, но уже по 1000 рублей в год: до 1433 года при этом возили по 7000 руб. 1 раз в 7 лет, а с 1433 года – по 1000 рублей в год. Для понимания сути величины дани приведены цены на хлеб. Данные по цене ржи берём из / Псковская летопись – М. 1995 Выпуск 2/Средняя цена ржи зерном составляла 100 пудов/руб. новгородский, или 50 пудов/руб. низовый. Т. е. как раз цена 1 т = 1,25 руб. низовых. Приводится пример в записях за 1409 год. Отмечается, что рожь в том году была дешева, и за новгородскую полтину серебром = 1 моск. руб. можно было купить 6 зобниц начала XV века зерна, т. е. около 0.8 т. Район Пскова был наиболее сельскохозяйственно развитым в Великороссии. Там было теплее, чем в Новгороде, и меньше заморозков, чем во Владимирском и Московском княжестве. То есть 7000 рублей низовых = 5600 тонн зерна ржи. Также надо упомянуть данные Шапиро о более низкой цене хлеба.// Шапиро А. Л. Русское крестьянство перед закрепощением. (XIV–XVI века). Л., 1987. Заметим, что здесь указаны оброчные цены, а не рыночные, рассчитанные в Древней Руси на идеальные условия урожая. Данные по весу рубля. Лёгкий рубль. (Фенглер… Словарь.) Первый рубль. в Вел. княж. Московском (XIV в.) монетного дела; имел вес ок. 94 г и был выбран в качестве счетно-весовой единицы. Из него чеканили 100 денег весом ок. 0,93 г. // Бокарев. стр. 32. Во второй половине XIV в., когда в русских княжествах появились монеты. Первоначально денга была одной сотой частью рубля. // Часть историков считают, что 1-й рубль сразу имел 200 денег и весил 200 г, т. е. как новгородская гривна. НО. В Новгороде – уже с конца XIII в. – имелся рубль весом 170 граммов. Зачем Москве, которая беднее серебром, делать рубль из 200 денег тяжелее новгородского? К тому же, издавна существовал «низовый вес» вдвое легче новгородского (Карамзин, Борзаковский). Отсюда и берётся лёгкий рубль. // Татищев В. Н. История российская. – Т. 3. – М., 2005. Гл. 43–50. Гл. 43. 6783 (1275) год. // Есть ещё один источник, который наша историография имеет давно. Это – данные Татищева о событиях 1275 года Которые довольно часто валили в одну кучу с вышеназванными, из 1384 и 1408 гг. А потом, уже на основании некорректной трактовки всех трёх источников, приходили к выводу о неизменности дани в размере 10 %. Это выглядело примерно так: «У В. Н. Татищева сохранилось известие о том, что в 1275 году дань собирали по полугривне серебра с „сохи“; в 1384 году брали полрубля с деревни; в 1408 году – полтину с „сохи“. Рубль и гривна, „соха“ и деревня – это якобы одно и то же. Таким образом, до середины XV века размер дани оставался постоянным и составлял полтину с „сохи“». Вроде всё легко и просто. И вполне понятно. Но, как мы видим, 1408 год здесь совсем не в тему, ибо в 1408 году никто ни у кого не брал. Стороны атаковали столицы друг друга, а не таскали мешки с тяжёлым серебром. И Едигей (Идигу) пишет о том, сколько собиралось в княжескую казну, а не ханскую. Далее. 1384 год – это дань за 7 лет. А 1 год и 7 лет – это две весьма большие разницы. И, наконец, с Татищевым тоже всё не так просто. Татищев сообщал, что Великий князь Василий Ярославич в 1275 г. привёз хану дань «по полугривне с сохи, а в сохе числилось по 2 мужа работника» [Гл. 43. 6783 (1275) год]. Но дело в том, что речь здесь идет о гривне кун весом % новгородской гривны серебра в начале XIII века. И составляющей в указанном 1275 году уже только 32 грамма серебра. 203 г/32 г = 6,34. Дело в том, что словом «гривна» в отношении XIII и начала XIV в. обозначалась именно гривна кун. А гривна серебра, что новгородская, что низовая, так везде и называлась: гривна серебра (или гривенка серебра). Что мы и можем прочитать у самого Татищева. Гл. 46. 6823 (1315). «Новгородцы на себе откуп дали 5000 гривенок серебра» (Михаилу Тверскому). Т. 3, стр. 67. Гл. 50. Стр. 80: «Они же послали 2000 гривен серебра новгородских» (Ивану Калите и темнику Федорчуку) Т. е. если б речь шла о дани в гривну серебра, Татищев и написал бы: «привёз по полугривне серебра» или «привёз по полтине серебра». Кстати, та же картина и у Карамзина. И у летописей. Так, НПЛ под тем же 6823 г. сообщает про «5 тем гривен серебра», т. е. 50 000 гривен серебра. Могли написать и так: «5 тем серебра», «2000 серебра», уточнив, если требовалось: «серебра низовым весом, то есть вдвое менее». И половина – 16 граммов (полугривна) – была во 2-й половине XIII века платой с «сохи», т. е. средней семьи за несколько лет (С. Каштанов, В. Янин, С. Нефёдов). В данном конкретном случае – за 4 года, с 1271 по 1275. Т.е по 4 грамма серебра в год. И что же мы видим? А видим то, что и так отрывочные данные из наших летописей 1274, 1384 и 1409 годов о сборах были анализированы недостаточно педантично. И только после исследований Каштанова, Кистерёва, Горского и Янина стало возможно заново перепроверить тексты. Но наиболее важен и показателен следующий факт. Для обозначения половины стандартной гривны серебра (гривенки новгородской) во всех наших летописях существовало одно, единое для всей страны название – полтина (или полтина серебра). Половинка гривны серебра весом 101 грамм всегда имела однозначное название. А полугривна серебра никогда не имела ничего общего с номиналом в 101 грамм серебра. // Н.А. ХАН (Москва). МЕХОВЫЕ (КОЖАНЫЕ). «Н. П. Бауер, приведший всю денежную номенклатуру русско-немецких договоров, выявил, в частности, что за термином на латыни «capita martarorum» стоит «кунья мордка». Причем одновременное употребление терминов «кунья мордка» и «куна» в одной статье договора 1269 г. о порядке оплаты за лоцманскую проводку по Волхову представляет большой интерес, показывающий о разных денежных единицах, применявшиеся в системе расчетов: «.каждая ладья должна дать лоцманам 4 хлеба и чашку масла; если они не пожелают получить хлеба, им должны дать за каждый хлеб 2 куны и за масло 3 куньи мордки. Каждому лоцману должны быть даны 8 куньих мордок и пара материи или вместо материи 3 куньи мордки». Приведенное свидетельство показывает, что лоцманы должны получить в оплату эквивалент куны, т. е., быть может, не конкретные шкурки – вещи как куньи мордки, а куны серебром, составлявшие в рассматриваемый период – время действия статьи «О бесчестии» – 1,28 г. 25 кун = 32 гр.» 1 гр. кун=32 гр. Следовательно – с семьи около 4 граммов серебра в год. Даже меньше, чем у Кистерёва (6,67 грамма). Но тут не было противоречия. Это и есть – «Более или менее, смотря по обстоятельствам» как записал Киракос Гандзакеци. И то же указывал С. Каштанов. Русские имели право на плату «по возможности». Также были обратные случаи: приходилось платить татарам за что-то ещё денег свыше годового «выхода». Но тогда в следущий год русские платили меньше.

27. Цена коровы составляла 1 руб.

28. Есть мнение, что рубль был равен гривне. Но, во-первых, следует отметить, что тогда возникает путаница – более лёгкий новгородский рубль весом 170 гр. И – зачем-то – более тяжёлый московский. Не менее весомо то, что (см. [26], Денежное обращение России. Том I весьма подробно – по заказу Института экономики РАН – расписана величина рубля. И, наконец, покажем, что фундаментальная ошибка сторонников этой версии – пренебрежение к понятию «низовый вес», которое неоднократно встречается в русских летописях и договорных грамотах. Здесь уместно и неизбежно пояснение о русских гривнах и рублях. // Фенглер, словарь нумизмата// И. Г. Спасский. Русская монетная система. – Л., 1962. // В. В. Зайцев. Материалы по русской нумизматике. – Киев, Юнона монета, 2004. Монетные клады деревни Волнино. Опубликовано 10.03.2006, http://beewap.narod. ru/biblio/volnino.htm // Использовано изд.: Восьмая всероссийская нумизматическая конференция: Москва, 17–21 апреля 2000 г.: Тезисы. докл. и сообщений. – М., 2000. С. 136–138). В XIII–XIV веках на Руси господствовала новгородская гривна (гривенка) весом 204 г (48 золотников). В конце XIII в. и в XIV в. встречаются слитки серебра половинного веса; они получались либо путем разруба слитков старого веса, либо специально отливались в половину веса гривны. Слитки нового веса распространяются в северо-восточных русских землях. В Новгороде слитки половинного веса (отсюда – «полтина») редки. Когда технология изготовления в конце XIII века стала меняться, наряду с названием «гривна» появилось название «рубль» («руб» – значит «шов», т. е. «гривна со швом»). Т. е. рубли и гривны по весу стали представлять одно и то же. И при этом – существовал «низовый вес» (Х. Фенглер (Словарь нумизмата.)). Классический пример – мирная грамота от декабря 1316 года новгородцев с Михаилом Тверским: «князь получает с Новгорода 12 000 серебра… заплатить эти деньги в низовый вес, т. е. вдвое легче.» (торговых и договорных аналогов – хватает). Поэтому слиток в 204 г называли новгородской гривной или новгородским рублём. А полуслиток весом 102 г – полтиной новгородской или низовым рублём, или – лёгким рублём (Фенглер… словарь нумизмата). Он же был и московским. Правда, В. Янин и С. Кистерёв указывают, что в Новгороде в конце XIII века появился ещё рубль весом 170,1 г, который имел хождение и в Москве. Но это уже НЕ лёгкий рубль. В любом случае наши цены на зерно были вычислены по новг. гривне, псковской полтине, = 1/2 новг. гривны и 1 лёгкому руб. Словарь нумизмата указывает, что с лёгкого рубля при Дмитрии Донском началась чеканка русской монеты – денги (т. о. окончился безмонетный период). По 100 монет по 0,94 г. Позднее монеты Донского весили уже 0,86 г. Правда, распространена точка зрения, что Донской сразу начал чеканить 200 монет (денг) по 0,94 г из рубля новгородского веса. Но она противоречит понятиям «низовый вес» и «лёгкий рубль» (вместе с договорами и грамотами, в которых они конкретно указаны). Поэтому в настоящее время более всего склоняются считать исконным московским рублём ПОЛУСЛИТОК (новгородскую полтину) (И. Г. Спасский. Русская монетная система. – Л., 1962). И счёт в рубле удвоился только в середине XV века. При этом сам Спасский является сторонником исконного рубля Донского в 200 монет по 0,94 г. Логика такова: «Насколько ясна история рубля новгородского, настолько же запутан вопрос о том, каков был рубль, упоминаемый в ранних памятниках письменности, составленных вне Новгорода, и, в частности, в московских. В настоящее время наибольшее распространение получило представление, что рубленые слитки (т. е. новгородские полтины весом около 100 г) и были первыми московскими рублями. В основе этого мнения лежит все то же слишком прямолинейное и элементарное этимологическое толкование слова «рубль» (от глагола «рубить»), с одной стороны, и хорошо известные различия между рублями новгородским и московским в позднейшее время, когда рубль стал уже только мерой того или иного числа монет и его ценностное выражение целиком управлялось весом самих монет. Учитывая главенствующую роль Новгорода в снабжении всех княжеств Центральной Руси серебром в виде рублей в XIV в., очень трудно объяснить такое странное раздвоение одного понятия, связанного не только с конкретными предметами, но еще и с общепринятой весовой единицей. Гораздо более вероятным представляется, что до конца XIV в. рубль был единым для всей Руси понятием, а возникновение различных местных рублей – явление более позднее и целиком зависящее от местных особенностей чеканки и метрологии». (И. Г. Спасский). Но в основе – не «прямолинейное и элементарное, толкование слова «рубль», а игнорирование реальных данных о «низовом весе». Сторонники версии смотрят на вопрос без комплексного подхода к нему. И «странного» раздвоения одного понятия тоже нет. Ведь Москва была беднее Новгорода. И вполне логично, что ей чаще нужны были полтины, или – низовые (лёгкие) рубли. Более существенными являются следующие утверждения об исходных 204 г московского рубля: – половинный слиток равен не рублю, а полтине; – неверным является положение о переходе 100-денежного рубля в 200-денежный в связи с дальнейшим уменьшением веса денги. Уменьшение веса имело место и позже, в XV–XVI веках, однако изменения денежного счёта это не влекло. В домонетном рубле содержится 200 резан, а платежи времён Донского выражены одни резаной, а другие – денгой. Значит, и московский рубль всегда был 200-денежным (Каменцева Е. И., Устюгов Н. В. Русская метрология – Глава 2. – М., 1975). Разберём их по порядку. 1) Половинный слиток равен не рублю, а полтине. Это верно. Верно и для Москвы. Только вот для Москвы верно – в новгородском весе. А в низовом – лёгкому низовому рублю (Опять забывается про низовый вес). 2) Да, уменьшения веса монеты были и позже, но так резко, в 2,5 раза за полвека – не было. 3) И, наконец, о резанах. В домонетном рубле содержится 200 резан. Значит, в полтине – 100. Но это значит, что и в низовом рубле было 100 резан, а стало 100 монет (денег). Всё сходится. Поэтому для полноты картины обратимся – помимо фактов договорных (о низовом весе) – к фактам нумизматическим. В. В. Зайцев («Материалы.», 2004 г.) и др. исследователи («Монетные клады.») дают следующую картину весов денги: при Дмитрии Донском – 0,94 г в начале и 0,86 г в конце княжения. При Василии Дмитриевиче вес упал до 0,61 грамма. Но в 14231425 годах он стабилизировал вес денги на уровне 0,67 грамма. А к 1450 г. вес монет из кладов ещё снизился – до 0,38 г. Очевидно, именно в это время необходимость заставила правительство удвоить счёт в рубле до 200 монет по 0,38 грамма. (Про монеты из клада в Волнино («Материалы по.», 2004 г.) прямо сказано: «312 монет (3 рубля 4 алтына)», т. е. изначально было по 100 монет в рубле и по 3 монеты в алтыне. Монеты здесь – денги). Т. о. рубль стал условным весом 76 г, уменьшившись на 25 % (несмотря на удвоение счета денег в рубле), а наши выводы о весовых размерах дани Орде верны так же, как и о нац. доходе. Попутно заметим, что рубль весом 170,1 гр. исчез в Москве в момент появления монет. На его основе появилась денга новгородская (В. Янин) с устойчивым весом 0,76 гр. Таких монет в рубле было 100, и это облегчило соединение московской и новгородской денежных систем. КРОМЕ ТОГО. В XII–XIV веках имели хождение литовские гривны в виде палочкообразных слитков серебра. На некоторых прутьях из этих выгравировано или выцарапано слово «изрой» (покрытый отметинами), нанесены одна или несколько зарубок на спинке, первоначально предназначенных для удостоверения нужного качества слитков, отсутствия включений недрагоценных металлов в сердцевине слитка (размер – 1017 см, вес – 100–105 г). В кладах встречаются и мелкие, рубленые фрагменты этих прутьев. Со 2-й половины XIV века получили распространение литовские трёхгранные гривны (вес – 170189,5 г). В XIV–XV веках имело место их клеймение, вероятно, призванное удостоверять качество. Встречаются также половинные обрубки слитков, называемые полтинами (85–95 г). Е. Иванаускас и М. Балчюс начало появления слитков переносят на последнюю четверть XIV века и связывают с появлением первых литовских монет и с тем, что слитки производились и употреблялись до конца XV века. В письменных источниках трехгранные слитки называются рублями, а их половинные части – полтинами. Трехгранные слитки в русской нумизматической литературе еще называются горбатыми. Большинство исследователей считают трехгранные слитки новгородскими. По мнению В. Л. Янина, разрубленные пополам слитки в русских кладах относятся ко времени не раньше второй половины XIV века. По данным нумизмата З. Дуксы, слитки этого типа изготовлялись не только в Новгороде, но и в Литве. Лит. трехгранные слитки очень редкие. Вес полтин – от 85 до 95 граммов, тогда как вес слитков новгородского типа 200 граммов, а полтин – около 100 граммов. Поэтому в Москве, где явно преобладают слитки-полтины, причём 2 видов (как разрубленные гривенки, укороченные по форме, так и изначально отлитые в весе 100 г, удлинённые подобно литовским), было из чего выбирать свои лёгкие рубли. И вообще находки слитков-полтин зафиксированы чаще именно в московских землях.

Очередным подтверждением того, что половины слитков – полтины – это именно «московский» номинал для того времени, является обнаружение слитков-полтин при раскопках в 2007 г. в Тайницком саду Московского Кремля (вес: 95,32 г, 97,45 г, 99,33 г, 99,33 г). Существенно, что целых гривен на территории Кремля до сих пор не найдено ни одной, а в целом в Москве только две – в кладе из Зарядья. Кроме того, при археологических раскопках в Москве и Коломне в слоях конца XIV – начала XV веков найдены гирьки, вес которых около 93 г, то есть соответствует весу московских полтин того времени. Или – лёгких (низовых) рублей. Ещё один важный момент. Алтын здесь не помеха. Счет на алтын появляется в последней четверти XIV в. Когда в обращение поступает русская денга. В наиболее раннем упоминании 1375 г. рядом с алтыном названа еще даже не денга, а резана. А между тем алтын по-тюркски – «шесть». Однако В. Л. Янин, опираясь на сравнение веса рязанских и московских монет конца XIV в. (2 к 3) и их же и тверских в начале XV в. (2 к 3 и к 4), открыл в алтыне свойство платежного «переводного коэффициента» для монет трех княжеств. Исходя из своего, бесспорно, интересного наблюдения, В. Л. Янин доказывал, что московский алтын в указанное время мог быть только из трех денег. Поэтому сейчас преобладает мнение, что до середины XV в. алтын равнялся трем денгам, а во времена Василия Темного содержание денег в нем удвоилось. Резан же считалось 200 в рубле 14 в., а в низовом – 100.

29. История Грузии, в 3 т. – Тбилиси, 1962–1968. Акад. Меликашвили, Бордзенишвили и др. Глава 13. Грузия платила 900 000 золотых перперов, т. е. 450 000 русских низовых руб. серебром. Золотой перпер: здесь имеется в виду эталонная монета высокой пробы; практически их в обороте было мало («золотой рубль» в переводе текста). Вес монеты составлял 4,22 г. Здесь также даётся информация: к моменту установления вассальной зависимости от монголов население Грузии составляло 5 млн. человек. В 1250-е годы монголы забрали у Грузии армянские провинции (3/8 населения), а затем и область Самцхе, уменьшив население страны вдвое. А беспредел баскаков, зачастую вымогавших дань в двойном размере и под этим предлогом угонявших неспособных к дополнительным платам в рабство, сократило за 25 лет население оставшейся части страны ещё на 20 %, до 2 000 000 человек. Оно и платило 900 000 золотых перперов в год. Но платило серебряными монетами и частично продуктами и скотом. Монголы обложили Грузию, так же, как и многие другие завоеванные страны, главным образом денежной данью. Денежный налог крестьянина составлял 60 «белых» (серебряных монет; это были аспры/дирхемы по 2,15 г в описываемое время) в год. Это около 129 г серебра, или 1,27 руб. (низовых) серебром. Это уже 460 000 руб. с Грузии при населении 2 000 000 человек. Феодальное хозяйство, и без того бедное деньгами, стало испытывать денежный голод. Трудовому населению становилось все тяжелее добывать деньги для выплаты дани. Процветало ростовщичество. Кроме того, существовал введенный ханом Кулагу военный налог – тагар. Тагар являлся подушным налогом. По нему каждый человек мужского пола старше 11 лет должен был внести в пользу монгольской казны 100 литр (50 кг) хлеба, 50 литр вина (т. е. 21,5 литров), две литры риса, три мешка, две связки веревки, по одной стреле, по одной подкове и по одной серебряной монете. И, кроме того, с каждых 20 голов скота владелец отдавал монголам одну голову и 20 «белых». А это – ещё около 300 000 в рублях. Итого – 750 000 рублей. Неудивительно, что платить такую сумму страна не могла и реально вносила в монгольскую казну 450 000 рублей (900 000 перперов золотом). Но тут не исключён и другой вариант: жадные, наглые и тупые баскаки выжимали из страны больше. Но в казну Ильханов сдавали далеко не всё. А, нагло и довольно улыбаясь, чувствуя бесконтрольность, откладывали денежки в свои карманы, мешки и большие сундуки. При этом грузины давали свои войска на бесконечные походы монголов в далёкие Афганистан, Белуджистан, Северную Индию, а самое главное – в мамлюкский Египет, где они раз за разом терпели поражения. А Грузия несла тяжёлые потери. В таких условиях феодальное хозяйство стало испытывать денежный голод, золото вздорожало. Крестьяне массами покидали родные места, бросая землю и дедовское имущество. Опустение поместий вызвало тревогу среди местных феодалов, поскольку за своевременную выплату дани монголам в конечном счете отвечал помещик. Монгольские сборщики дани налетали на поместья, заставляя феодалов платить налог, начисленный на покинутые крестьянами земли. В результате этого в Грузии вотчины пришли «в движение», сами феодалы пускали в продажу основу своего экономического и социального превосходства – землю «по цене соломы». Находясь в стесненном положении, феодалы, как говорится, стали «предъявлять старые векселя». Они протянули руку к церковным поместьям. Как мы знаем, Церковь находилась в привилегированном положении: её мало тревожили монгольские сборщики дани. Поэтому церковные земли не пустели, а, наоборот, переживали даже некоторый расцвет. Тут-то и вспомнили царь и феодалы о землях, пожертвованных их предками Церкви, и стали их отбирать. Церковь пришла в смятение. В 1263 г. был созван церковный собор. Духовенство обратилось с протестом к царю и потребовало, чтобы он прекратил отчуждение пожертвованных ранее земель. Но отчуждение пожертвованных земель Церкви продолжалось даже после собора.// Малая Азия в период монгольского владычества (расчеты доходов монгол с земель Рума, приведенные Хамдуллахом Казвини). http:// www.turkey.info.ru/histori/beyliks/mongols_state.html. А расположенный рядом Румский (Сельджукский, т. е. турецкий) султанат – 3,3 млн. динаров, т. е. 425 700 руб. серебром. Тоже при 2 млн. населения.

30. Современная география мирового хозяйства. – М., 1977.// К середине 30-х годов XIII века население: Русь – 2,5–2,7 млн, Поволжье – 0,7 млн, Причерноморье с Крымом, Таманью, Дагестаном и Молдовой – 0,8–1 млн, Прибалтика – 0,6 млн. Итого в Восточной Европе было: 4,5–5 млн. чел. На территории бывш. СССР – 10–12 млн. // И. Курукин, И. Волкова, С. Леонов. История Отечества. – М., 2003. – Стр. 135. Здесь численность населения Руси перед вторжением монгольской армии оценивается в 2–2,5 млн. человек. Т. е. цифра в 2,5 млн. человек населения представляется точной для 1235 года. Из них половина приходилась на будущую Великороссию: Новгородскую республику, Смоленск и Владимир. //И. М. Кулишер. История русского народного хозяйства. – М., 1931. – Стр. 8–9. Население Великороссии к 1480 году: 2,1 млн. чел. (без Смоленска и Брянска, которые на тот момент находились в составе Литвы). Или 2,5 млн. чел. со Смоленском и Брянском. Это в Великороссии. И примерно такая же численность населения Малой и Белой Руси. Итого: около 5 000 000 чел. На Руси. Это согласуется с подсчётами польских историков о том, что в середине XVI века в Речи Посполитой жило 2,5 млн. украинцев и белорусов (без чернигово-север-ских земель, отошедших к Москве). Заметим, что польские подсчёты не вызывают ни у кого сомнений и считаются достоверными. Общее население Речи Посполитой оценивается в 7 млн (это: Польша, Прибалтика, Украина с Белоруссией и Восточная Пруссия). Т. о. за 250 лет население Руси выросло вдвое. Население же XIV века оценивается в 2 млн чел. (так как из-за отголосков пандемии в XVвеке население росло медленнее, чем во 2-й половине XIII и первой половине XIVвеков.) Далее. Приводим источники о населении и суммарном доходе Новгорода и княжеств. О населении пятин можно судить по данным В. И. Покровского (а также сайта администрации Ленинградской области (www.lenobl.ru; www.virtan.ru/47-leningradskaya-oblast/ istoria-leningradscoi-oblasti)) на конец XV века: 520 000 чел. (вместе с самим Новгородом). При 40 000 населённых пунктов в 1480 г. Вместе с неучтёнными землями Бежецкой пятины – 550 000 человек. Плюс 150 000 в Псковской республике с её наиболее развитым на Руси сельским хозяйством. (Псковский край в истории России. – Псков, 1996, гл. 3. Также: http://edapskov. narod.ru/pskov/pskovrus.htm#3) Т. о. на середину XIII века приходится примерно 375 000 населения в новгородских пятинах и около 100 000 во Псковщине. А всего население Новгородской республики составляло 450–475 тысяч человек. И росло медленнее среднего в силу начавшегося похолодания и ухода людей во Владимирское княжество. 225–250 тысяч жило в древнем Смоленске (на него приходилось около 10 % населения от всей Руси). И порядка 600 000 душ жило в пределах Великого княжества Владимирского (вместе с Муромским и Рязанским, пограничными, лесостепными и зависимыми от него). Теперь – доходы. Доходы, судя по письму Едигея Василию Дмитриевичу (см. Карамзин, ИГР, т. 5, гл. 4: князь собирал 1 руб. налогов, или около 10 % дохода, с двух «сох» [121]), составляли 1 руб. на душу населения в сельской местности Центральной России. Это совпадает с анализом работы С. Нефёдова «А было ли иго?» (Урал индустриальный. – Екатеринбург, 2001. – Стр. 24–33): «за вычетом посевного зерна на двор остаётся 30 коробей», т. е. 3.36 т зерна, или 4,2 руб.(см. [26]). Семья (среднестатистически) состояла из 6 человек (Каргалов). На такую семью в среднем приходилось 2–3 лошадёнки, 2 коровёнки, 2–3 овцы (так и получалась «соха»), которые приносили, согласно монгольскому налогу, тогар (см. [29]) ещё 2,4–2,5 рубля. Итак, 6,6/6 = 1,1 руб. на душу. Это в центре. В Новгороде хлеб был дороже, давался труднее. Но были элитная осетровая и красная рыба, меха, жемчуг, железо, соль. Поэтому здесь, на денежном Севере, где сходились торговые потоки Востока и Запада, а Новгород был торговым и финансовым центром, большинство крестьянских семей имело дополнительный доход в 2–3 новгородские гривны (http://users.livejour-nal.com/_devol_/298934.html#cutid1 (опубликовано 27.05.09.). Берестяные грамоты и ганзейская торговля в Новгороде). Т. е. примерно 0,5 новгородской гривны на душу. Это если без специализации. Т. о. на душу выходила 1 гривна – или 2 низовых рубля. И даже при меньших на треть урожаях они имели душевой доход порядка 0,85 гривны. Или – 500 000 гривен в год дохода Новгородской республики (Заметим, что это – осторожная оценка. Хлеба в Новгородской земле собиралось меньше, но он был дороже (и из-за климата, и из-за более высокого уровня монетизации) в 2 раза («Нормальная цена» кади ржи = 6/5 = 1,2 гривны кун, или 1,3 грив. серебра /т) среднерусского хлеба. В этом случае доход на душу был более 1 грн. серебра). Отметим, что дефицитный хлеб урбанизированные новгородцы, у которых даже многие сельские поселения («рядки») не занимались земледелием, покупали за продукты промыслов, торговли и ремесла. Итого доход Северной Руси при населении 1,25-1,3 млн около 1270 года составлял 1 000 000 гривен = 2 000 000 рублей серебра. Из него платили Орде 5000. Далее. В XIV веке население Великороссии выросло, достигнув 2 000 000 человек. Из них – 500–550 000 Новгород, 1 000 000 Владимир 300 000 – Смоленск. Их валовой доход, соответственно, составлял 1 100 000 + 1 100 000 +330 000 = 2 500 000 рублей = 1 250 000 гривен серебра в год. И из этой суммы мы платили 7000 руб. Золотой Орде. Вот так иго!!! Особенно если учесть, что 3000 от новгородцев вообще, повторим, были частью их сделки. Кстати, умножив эту сумму на 64, станет видно, что Грузия где-то 18–20 % и платила (см. [29]). Это больше, чем 10 %, но меньше, чем потом брали турки-османы. Расклад населения Руси выглядит непривычно, т. к. Вернадский выводил население Руси: 43 тьмы * 200 000 чел. = 8 600 000 чел. Но, следуя этой логике, население Орды мы получим 14 000 000 (70 тем), а Ирана – при 150 тьмах – 30 000 000! Поэтому в данных случаях тьмы, разумеется, считали не боеспособное, а трудоспособное население. И русские князья и сборщики даней были самыми заинтересованными людьми в знании количества трудоспособных людей, чтобы точнее высчитывать число «сох». А т. к. в среднем, повторим, в семье-«сохе» было 6 человек, из которых двое – работоспособные пахари, то в одной тьме находилось 10 000/2*6 = 30 000 душ. Вот только со списком тем у нас – недоработка, т. к. тьмы Западной Руси Вернадский берёт из ярлыка крымского хана Менгли-Гирея литовскому князю Сигизмунду от 15061507 гг. И связан сей ярлык с раскладом польской и литовской дани Крыму, составлявшей 30 000 польских злотых (золотых дукатов). Зато точно известно, что в 1360 году Вел. кн. Владимирское состояло из 15 тем (Рогожский летописец, текст Тверского свода, 1360 г. Это подтверждает другой источник – Хронограф, ред. 1512 года – 17 тем в 1399 году. К этому времени в состав вел. княжества вошли муромские земли и Таруса). И платило 5000 «выхода». Остальные княжества Центральной России (бывшей Северо-Восточной Руси) платили 2000 рублей, значит, примерно вся «низовая» Русь включала 21 тьму, или порядка 630 000 душ. С городами и монастырскими сёлами – как раз 1 100 000 населения (а большая семья в 20 человек взята Вернадским из XIX века; и абсолютно безосновательно по отношению к XIII–XIV векам).

31. См. 29–30.

32. Хан. Взаимодействие.// Martin J. Treasure of the land Darkness. The fur trade its significance for medieval Russia. Cambridge: Camb.un.press, 1986./Рус. комментарий: Н.А. ХАН (Москва). Меховые (кожаные) деньги Древней Руси. К вопросу о материальной основе первых отечественных денег. http:/ nkhan.ru/2011/mehovye-kozhanye-dengi-drevnej-rusi/. Добавлено: 09.01.2011. //

33. Хорошкевич А. Л. Из истории ганзейской торговли (Ввоз в Новгород благородных металлов в XIV–XV вв.) //Средние века. Вып. 20. – М., 1961.// http://annales.info/evrope/hanza/ sv20.htm / Серебро иностранного происхождения поступало в Новгороде в переделку и превращалось в регламентированную русскую денежную единицу [гривну серебра]. По-видимому, на Руси в это время обращалось очень большое количество серебра в виде слитков. Это обстоятельство и ввело в заблуждение Ибн-Баттуту, который в 1334 г. писал: «У них [русских] серебряные рудники, и из их страны привозятся саумы, т. е. серебряные слитки, на которые продается и покупается [товар] в этом крае» [Волжском регионе Золотой Орды]. / Хотя данные о торговле серебром, неполны и неточны, но и они свидетельствуют, что ввоз серебра в Новгород в этот период был значительным. Судя по ганзейским таможенным книгам, сохранившимся за 13681369 годы, вывоз серебра в слитках и денег из ганзейских городов производился через Ригу и Ревель в Новгород. В остальные североевропейские города ввоз серебра в эти годы полностью отсутствовал. К сожалению, ганзейские таможенные книги сообщают очень неточные сведения о размерах экспорта серебра. Дело в том, что уже с весны 1368 г. была запрещена торговля Ганзы с Русью, и это не могло не наложить своего отпечатка на весь объем и направление торговли. Некоторым дополнением к таможенным книгам Ганзы являются квитанции об уплате пошлин в Ревеле, где содержатся редкие указания по поводу денежного экспорта и импорта в Прибалтике. Существование импорта на Русь серебра в виде слитков и денег подтверждается и данными 1369 года. Резкое сокращение импорта серебра в Восточную Балтику в 1369 г., когда продолжал действовать запрет торговли с Русью, служит доказательством того, что серебро предназначалось в основном именно для русских городов. Даже такие торговые центры как Данциг и Эльбинг, связанные с Русью лишь косвенно, через посредство ливонских городов, в 1369 г. в силу запрещения торговли с Русью прекратили ввоз к себе серебра. То же произошло и с Готландом. Однако сами ливонские города, которые. нарушали все запреты торговли с Русью, продолжали [и в эти годы] ввозить в Новгород серебро. Также: приведенные выше сведения характеризуют только экстраординарные случаи выплаты Новгородом дани тверским или московским князьям. Помимо этого постоянно происходил отлив серебра из Новгорода в результате торговли. О географическом ее размахе свидетельствуют находки серебряных слитков новгородского типа на территории всей тогдашней Руси. Однако размеры внутрирусской торговли серебром определить не удается. Можно лишь с уверенностью утверждать, что объем этой торговли был настолько велик, что удовлетворял растущую в связи с началом чеканки монет потребность большей части Северной Руси в серебре. Как и всякий другой товар, серебро со второй половины XIV века подлежало таможенному обложению. Причем в городе Ревеле пошлина с серебра и была главным источником доходов. Многообразные источники, на наш взгляд, неопровержимо доказывают, что в XIV в. импортное серебро и в Новгороде большей частью продавалось на вес и, вероятно, имело вид слитков. Такой же порядок торговли сохранялся и в XV в. Тевтонский орден, по наблюдениям М. П. Лесникова, ввозил серебро в Новгород не в виде монеты или слитков, приближавшихся к монетам, а в виде слитков произвольного веса. Даже в конце XV в. серебро ввозилось отдельными кусками (marca 1 ойусЬ) и продавалось на вес. В основу весовых единиц ганзейско-новгородской торговли был положен новгородский вес. Н. П. Бауэр обратил внимание на этот факт при изучении рижской долговой книги, где под № 610 от 29 сентября 1290 г. записан долг в 23 марки серебра в новгородских фунтах (новгородского веса).

34. Это было следствием того, что на Россию уже начала оказывать влияние как сама революция цен – вследствие открытия перуанских рудников, так и развитие технологий добычи серебра в самой Европе (Германии, Чехии, Силезии, Венгрии). Надо к тому же учитывать, что население Северной Руси – России увеличилось с 2 000 000 человек в XIV веке до 4 800 000 при Царе Иване Грозном, во второй половине XVI века. То есть мы получали при Грозном аналог 1 тонны серебра при Иване Калите. С этого времени Россия плотно подсела на лучший в мире иранский шёлк. За шелка из провинции Гилян давали золото. Но русские, кроме германских слитков золота и серебра, могли предложить ещё и «мягкое золото» – меха, а также ценный на Востоке прусский янтарь. В итоге волго-каспийская торговля Руси, продолжалась, даже когда Орда стала сыпаться при Тимуре. Особенно заманчивыми стали сношения с Персией в эпоху ее расцвета при шахе Аббасе Великом (1587–1629), когда были улучшены пути в Индию и Китай, построены новые караван-сараи, мосты. Главным предметом персидского вывоза в эту эпоху остаётся шелк, производство которого расцвело в Гиляне и в некоторых других провинциях. Торговля шелком играла чрезвычайно крупное значение в экономической жизни Европы. В этом товарообороте между Западом и Персией, на смену старинным, основными стали две новые дороги, пересекающие эту страну в вертикальном направлении. Одна дорога, идущая от Каспийского моря к городу Исфагану и составляющая отрезок Великого волжско-каспийского пути. ЭТО СТАРАЯ ДОРОГА ВРЕМЁН АРТЕЛИ «ГАНЗА – РУСЬ – ОРДА», только вместо Новгорода теперь выступает Архангельск. Вторая дорога шла в обратном направлении, с юга на север, от портов Персидского залива: Ормуза, Харака, Бушира – внутрь страны. Но хотя эти порты и были незамерзающими, они все вместе пропускали меньше шёлка, чем морозный штормовой Архангельск. Что касается первого, северного пути – он безраздельно эксплуатировался Россией. Вывоз шелка теперь составлял царскую монополию – и чрезвычайно доходную. Раз в три года «царевы гости», т. е. правительственные купцы, составляли на Волге караваны и плыли в Персию. Взамен шелка они привозили главным образом соболя и вообще всяческие меха, красную медь, европейские полотна и сукно. Вполне понятно, что иностранцы, в особенности англичане, всячески стремились добиться права свободного торга с Персией через территорию Московского царства. Однако бесконечные просьбы англичан, голландцев, французов и датчан встречали решительный отпор со стороны московского правительства. «Персов не пускали дальше Астрахани, а европейцам не давали шелка ближе Архангельска», выменивая взамен сукна. Это было русское наследство от старой артели. В конце XV века наступает поворотный момент в истории Евразии, связанный с утверждением турецкого владычества в Леванте, т. е. в восточной части Средиземного моря. Завоевав Малую Азию и Константинополь, турки-османы подвергают чрезвычайным стеснениям ту оживленную торговлю, которую европейские купцы (итальянские) вели с Востока. Они взымают огромные пошлины, ограничивают право транзита и, кроме того, подрывают средиземноморскую торговлю огромным развитием пиратства. Европейские купцы, естественно, начинают искать новых путей в Индию и Китай, которые обходили бы ту баррикаду, которая была воздвигнута турками в Леванте. Совершенно понятно, что поиски кружного морского пути на Восток исходили от тех государств, которые имели береговую линию на Атлантическом океане и раньше принимали незначительное участие в левантийской торговле благодаря монопольному сосредоточению последней в руках двух могучих итальянских республик: Венеции и Генуи. Такими странами были Испания и Португалия. Португальский моряк Бартоломей Диаз в 1488 году огибает южную оконечность Африки, многозначительно прозванную им мысом Доброй Надежды; спустя десять лет другой португальский капитан – Васко да Гама, идя в том же направлении, уже достиг западного побережья Индии. Поиски кружного пути в Индию были закончены. Возвращение в Лиссабон португальских кораблей с грузом пряностей из Индии было торжественно отпраздновано. Чёрным громом эта новость оказалась для Венеции. Итальянское купечество, основной статьёй доходов которого являлась торговля с Левантом, вполне правильно оценило, какие последствия будет иметь для него открытие новых путей и стран. Венецианский купец и банкир Джироламо Приули сообщает в дневнике, что весть о благополучном возвращении Васко да Гамы из своего путешествия в Индию вокруг Африки была воспринята в Венеции как известие о близящейся катастрофе. «Когда, – пишет он, – в Венецию пришло это известие, оно вызвало большую досаду во всём городе… И сенаторы признали, что эта весть – худшее, что Венецианская республика когда-либо могла испытать, кроме потери самой свободы». Таким образом, вследствие потребности в связях, которые сформировала торговля великой Монгольской империи и поставила под угрозу османская Турция, был открыт морской путь из Западной Европы в Индию и в Восточную Азию. С этого времени вплоть до прорытия Суэцкого канала в 60-х годах XIX века морской путь вокруг Южной Африки был главной дорогой, по которой велась торговля между странами Европы (кроме России, использовавшей Поволжье и Сибирь) и Азии и происходило проникновение европейцев в бассейны Индийского и Тихого океанов. Вследствие смещения торговых путей: открытие безопасного и дешевого (благодаря незначительности морского фрахта сравнительно с сухопутным) океанического пути вызвало форменную революцию в торговых отношениях Европы с Востоком. Старинные сухопутные магистрали, путешествие по которым было сопряжено с огромными стеснениями и риском, теряют свое прежнее значение и глохнут. Этот процесс автоматически влечет за собой политико-экономическое падение тех стран, которые основывали свою мощь на эксплуатации трансазийских караванных путей. Начиная с XVI века наблюдается упадок итальянских республик, Турции. Персии. Конечно, нельзя представлять, чтобы эти страны сразу же очутились в стороне от мирового обмена и пережили молниеносный упадок. Европейская торговля с Востоком не могла немедленно и целиком перейти на новые рельсы; прошло более ста лет, прежде чем этот процесс завершился, и в течение этого времени левантийская торговля имела довольно значительные размеры. Тем не менее процесс политико-экономического упадка Турции и Персии неизбежно начался и продолжался с ростом значения морских путей, пока не достиг своей кульминационной точки в XVII и XVIII веках. Однако процесс экономической и политической деградации Персии довольно сильно замедлился благодаря тому обстоятельству, что как раз в эту эпоху к ее северным границам – взамен рухнувшей Золотой Орды – приблизилась новая огромная держава – Московское царство. Сношения возобновились после покорения при Иоанне Грозном Казани и Астрахани (1556 г.), что обеспечило России владение естественной речной дорогой к Каспийскому морю – Волгой. На всем протяжении речной дороги снова растут города, по великой реке опять начинают регулярно циркулировать торговые караваны, наконец, постепенно устанавливаются разработанные маршруты из Казани в главные города Персии. Главный водный путь в XVI и XVII столетиях шел от Астрахани вдоль западного побережья Каспийского моря с заходом в Терки и Дербент. Он спас Персию от деградации и усилил Россию. Напомним, что через полярный Архангельск шёлка вывозилось больше, чем англичанами, португальцами и голландцами через все вместе взятые тёплые и жаркие порты Персидского залива. Персы как-то Северу доверяли больше. И ещё из города Астрахани приезжали некие дяденьки, которые на совесть обучали местных канониров. И привычка у них появилась с Русью торговать – со времён монгольских улусов. И евразийское уважительное отношение к людям (во многом именно у Золотой Орды русскими усвоенное) на фоне португальских и голландских морских хулиганов, было, очевидно, предпочтительнее в их глазах. Страна осталась самостоятельной. В отличие от того же мамлюкского Египта, павшего под ятаганами янычар и османской артиллерией. И всё же – золота Иван Грозный имел меньше. Почему? Во-первых, от торговли отпал Дальний Восток – это прежде всего Китай и Индокитай. Во-вторых, со времён Тамерлана начался военно-политический хаос в Центральной Азии. А открытие Америки никак не отразилось на России. В отличие от других европейских стран, мы были не причастны к ограблению сокровищ инков и Африки (ибо там была не торговля а форменный грабёж. В царствование Алексея Михайловича, к 1680 году, когда Россия овладела сначала мехами Сибири, а затем фарфором, ревенем и чаем Китая, поставки серебра в Россию достигли 8 тонн. Однако за счёт революции цен, уже дошедшей до России, цены на серебро упали ещё в 2 раза (став соответствовать 4 тоннам серебра Ивана Грозного и 3,2 тонны серебра Ивана Калиты). Но население увеличилось ещё в 2 раза – до 9 500 000 человек. То есть это можно сравнить с 1,5 тоннами при Иване Калите. Просто впечатляет и наглядно показывает: а) как вовремя мы оказались одними из главнейших участников торговой артели на волжско-балтийском отрезке глобального Северного шёлкового пути, б) какую большую роль играла в то время транзитная мировая торговля в становлении экономики и культуры Северной Руси. Эта торговля, обеспечив роль экономики, стала фундаментом объединения Руси благодаря важной роли, которую, научившись у Новгорода, стала играть в этой торговле, накоплении богатств и подъёме экономики великокняжеская Москва. Которая и объединила страну в Русское царство. А ситуацию при царе Алексее Михайловиче хорошо понял его сын – Пётр Алексеевич. Он понял, что теперь нам нужно своё Эльдорадо, в противовес европейской Америке. И у нас уже было это Эльдорадо, во всяком случае, территориально. Это Урал. И Пётр – с помощью Демидовых – стал это Эльдорадо успешно разрабатывать.

35. См. п. 30.

36. Карамзин посчитал необходимым отметить: «Пряные зелия, шёлковые ткани были у нас дёшевы в сравнении с их ценой в Германии» (История…,Т. 7, гл. 4).

37. См. п. 28.

38. Пп. 26, 28.

39-41. Каштанов. Финансы. стр.42–48.

42. См. п. 26. // Борисов Н. С. Иван Калита. – М., 1995. П.9.

43. Янин В. Л. «Черный бор» в Новгороде XIV–XV вв. // Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины (материалы юбилейной научной конференции). – М.: Изд-во МГУ, 1983. С. 98–107. К 1332–1334 гг. относится хорошо известный конфликт между Новгородом и московским великим князем Иваном Даниловичем из-за «серебра закамского», следующим образом описанный в Новгородской Первой летописи: «В лето 6840… великыи князь Иван прииде из Орды и възверже гнев на Новъград, прося у них серебра закамьское и в том взя Торжок и Бежичькыи верх черес крестное целованье… В лето 6841. Прииде князь Иван в Торжок со всеми князи низовьскыми, и приела в Новъгород и сведе наместьникы, а сам седе в Торжьку». Требование Иваном Калитой «закамского серебра» у новгородцев сразу же после его [после 1331 года] возвращения из Орды и заключение мира после еще одной поездки великого князя в Орду дали основание А. Н. Насонову догадаться, что просьба «закамского серебра» «вызвана была денежными требованиями Орды». Это предположение позже подтвердилось сообщением сравнительно недавно изданной по современному списку с копии XIX в. так называемой Коми-Вымской летописи. Под 1333 г. в ней имеется следующий текст: «Лета 6841. Князь великий Иван Данилович взверже гнев свой на устюжцов и на ноугородцов, почто устюжци и ноугородци от Вычегды и от Печеры не дают чорный выход ордынскому царю, и дали князю Ивану на черный бор Вычегду и Печеру, и с тех времян князь московской начал взымати дани с пермские люди». Отметим, что именно дань. На чёрный бор.

А значит, как пишет Янин в данной статье, 1 раз в 8 лет. Ибо, скажем, по версии Н. Хана, в конце 1330-х гг. произошла аннексия Москвой новгородского Закамья. www.nkhan.ru (сайт Н. Хана). ЭКОЛОГИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ДЛЯ ИЗУЧЕНИЯ ИСТОРИКО-ДЕМОГРАФИЧЕСКИХ ПРОЦЕССОВ В КОМИ-КРАЕ В СВЯЗИ ИСТОРИЕЙ НАЛОГООБЛОЖЕНИЯ. Н. А. ХАН (Москва). Калита переключил финансовый поток в виде мехов с Нижней и Средней Вычегды из казны Новгородской боярской республики в Москву в казну собственную, логистика которого состояла в перемещении мехов из Каргополя, который являлся «сместным» владением новгородских и белозерских феодалов, через Устюг – Кострому – в Москву. Но, во-первых, в НПЛ и той же Усть-Вымской летописях явно говорится, что дани князь московский брал – на «чорный бор», а значит – 1 раз в 8 лет всё-таки. Во-вторых, как заключает В. Л. Янин: накопленные новгородской аристократией материальные ресурсы дали основание для неё одержать верх над княжеской властью. И важнейшим условием призвания князя в Новгород было «сохранение контроля над государственными доходами за местной аристократической верхушкой». При этом, по мнению Н. Хана – «Следующим этапом освоения Европейского Севера Москвой следует признать передачу в кормление Матфею – дяде Андрея Фрязина Печоры (ГВНП, № 87): “А вы, печеряне слушаете его и чтите, а он вас блюдет, а ходит по пошлине, как было при моем деде при кн(я)зи при великом при Иване и при моем дяде при кн(я)зи при великом при Семене, и при моем отци при кн(я)зи при великом Иване и при мне”, – жалует Дмитрий Иванович, будущий Донской, Андрея Фрязина, упоминая его дядю. В числе мер, направленных на закрепление податной территории, следует отметить рассылку Иваном Калитой богослужебных книг, в частности, на Северную Двину и Печору (Борисов Н. С.)». Но тут объективно аргументация в пользу Москвы явно недостаточна. Если б Печора ушла под Москву, вряд ли такую соболиную провинцию Донской отдал бы в кормление любому из своих купцов. А главное – Великий Устюг сразу входил во Владимиро-Суздальское, а позже – в Ростовское княжество. Ну, подмял Калита Ростов, собирая земли. Переключил его торговлю на Москву. Так Новгород стал гнать свой товар через крепость Орлец на Северной Двине. И самое главное – попытки Ивана Калиты в 1337 г. и Василия Дмитриевича в 1397–1398 гг. решить проблему военным путём кончились поражением московских ратей. Это главный показатель неспособности Москвы XIV – начала XV века «подвинуть» Новгород на севере. Силенок ещё было мало. А вот дань увеличить («чёрный бор») новгородцы согласились. Ибо поняли, что они больше всех на тот момент выиграли от расширения русских земель. Стоило чуть поделиться. Ибо фактически их чёрный бор (2000 руб) + дань за Торжок (1000 руб) = 3000 рублей стали по факту не данью, а очень выгодной для них сделкой с ханом Золотой Орды. И наложили руки и на серебряные монеты и торевтику Севера. Лучшая в мире коллекция иранского серебра династии Сасанидов расположена в Эрмитаже, в то время как в самом Иране не найдено и десятой доли того, чем обладает Эрмитаж (даже если часть коллекции является только имитацией «под Сасанидов»). В XIII–XIV веках именно Югра (и Закамье) снабжала им Новгород. И не только сасанидским, но и византийским, мусульманским. Дело в том, что в Великой Биармии изделия из серебра использовали в культовых целях, а также в качестве денежного средства начиная как минимум с VII века нашей эры, и оно скопилось в огромных количествах. Т. к. именно здесь была лучшая пушнина. Подчинив эти земли в XIII веке, Русь стала не только мировым монополистом по продаже пушнины, но и получателем дани серебром. Привозили же его чаще всего среднеазиатские купцы. И этим серебром Югра откупалась от новгородцев. / Также см.: www. museum.perm.ru, Ронжин Юрий Леонидович. Серебро закамское. 2010. На данный момент учтено более 170 предметов (до 200) драгоценной столовой утвари, найденной в Перми и Югре. Состав находок следующий: 80 блюд, 40 чаш, 12 кувшинов, 7 кувшинчиков, 3 ковша, 23 кружки и кубка, 6 ведер, 3 светильника. Это составляет более половины находок серебряных вещей этой категории и времени в мире. / Также: В. В. Похлёбкин. Внешняя политика Руси. (Новгородская республика): «В отдельные годы Новгород собирал от 5 до 15 тонн литого серебра самых высших проб. в Приуралье и Зауралье». Большие цифры. В. Янин считает, что Югра платила только пушниной, судя по сохранившимся до наших дней замкам от мешков, в которые её укладывали (Янин В. Л. У истоков новгородской государственности. – Вел. Новгород: Новгородский гос. ун-т им. Ярослава Мудрого, 2001. – Стр. 31–47.) Но серебро тяжелее. Его, скорее, перевозили по-другому. К тому же, серебра этого даже в XX в. находили столько, что только залежи найденных изделий из серебра у деревни Бартым были названы О. Н. Бадером Бартымским серебряным месторождением. // О. Н. Бадер. А. П. Смирнов. «Серебро закамское» первых веков нашей эры. Бартымское месторождение./Тр. ГИМ: Памятники культуры. Вып. XIII. // М.: Гос. изд. культ. – просвет. лит. 1954. Также: Обобщая данные авторов и известия о тяге викингов за серебром в эти же земли (пока Русь не перекрыла им туда дорогу через Белое море), мы приходим к выводу: серебро было, и в больших количествах. 5-15 тонн (Похлёбкин) – это, несмотря на статистическое мастерство автора, только «в отдельные годы». В среднем было много меньше, 1,5–2 т. Или 7500 – 10 000 гривен. По сравнению с данями мехом – немного. Но в целом, это был второй по значимости поток серебра на Русь после ганзейского (составлявшего 5 тонн в год). Анализ Лебедева и Н. Хана показывает, что через Ладогу в Скандинавию всего ушло 1400 тонн серебра за 300 лет в раннем Средневековье. Поэтому, т. к. Югра и Пермь имели мех лучший и серебро у них скапливалось около 600 лет, то, несмотря на их отсталость и меньшее знание коньюнктуры цен их князьками, благородного металла тут скопилось тоже много. И значительная часть его была выкачана Новгородом в XIII–XIV веках и переплавлена в гривны. С Новгородом считались как до Ивана Калиты, так и более 100 лет после. Ярослав и Василий Ярославичи, Дмитрий и Андрей Александровичи последовательно. В. Л. Янин с документами и грамотами показывает, что после Александра Невского и до Василия Тёмного (до 1456 года) Новгород укреплялся и политически, и церковно. 1316 год – Новгород разбивает великокняжескую рать Михаила Тверского (Карамзин, Борзаковский). 1337 год – поражение терпит рать Ивана Калиты в Северном походе (Борисов). Особо стоит отметить: в 1397 году началась очередная война Московского великого княжения с Новгородской республикой. После 1395 года (Тамерлан разгромил хана Тохтамыша) в Орде возник вакуум. Москва, как в 1337 году, решила опять воевать Север. На Двину с войсками был послан князь Фёдор Ростовский. Там он в союзе с двинскими воеводами Иваном Микитиным, Кононом и Анфалом (переметнувшимся на сторону Москвы) начал войну против Новгорода. Новгородская армия действовала тогда весьма решительно. На кон было поставлено и благосостояние северной республики, и, как следствие, её суверенитет. Было взято Белоозеро, являвшееся опорной точкой Москвы на севере. Потом войска прошли через Кубенскую волость, отдельные отряды доходили почти до Галича. Потом был взят Устюг Великий, также во владениях Владимирских и Московских князей; войско Великого князя Московского отступило в южные центры, после чего к концу лета 1398 года новгородская армия подошла к Орлецу, где заперся князь Фёдор Ростовский с двинскими воеводами. Город был взят после длительной осады. Князя Фёдора новгородцы выгнали, часть двинских воевод казнили на месте, часть повезли на казнь в Новгород. Осенью 1398 года новгородское посольство прибыло в Москву, и был заключён мир «по старине». Новгород снова показал зубы. Как раньше – при Калите, Михаиле Тверском, Юрии и Ярославе Всеволодовичах, Андрее Боголюбском. Низовые рати были слабы против Новгорода до середины XV века. Но всегда быстро с ними мирились. Оборона Финского залива, к которой прибавилось давление непредсказуемого Великого княжества Литовского. Чья элита всё больше становилась прозападной и католической.

44-45. Тизенгаузен В. Г. Сборник каталогов, относящихся к истории Золотой Орды. – М., 1941 – Том 2, стр. 62.

46. Рашид ад-Дин. Переписка – М.: Наука, 1971 – №№ 19, 34, 37, 40. Любопытно также еще одно место из письма № 34. Ткань русийа, о которой речь шла выше, согласно распоряжению Рашид ад-Дина, надлежит приобрести в Руме. Это свидетельство «Переписки» является лишним подтверждением того, что на грани XIII–XIV вв. наряду с торговым путем по Волге и Каспию, засвидетельствованным для той эпохи сообщением Нузхат ал-кулуб (Хамдаллах Казвини) [см. 728] об острове Ним Мурдан (Мазендеран), куда приходили корабли с Руси, русские товары продолжали ввозиться в Рум и дальше на восток по Черному морю.

47. Хамдаллах Казвини, Нузхат ал-кулуб, изд. Ле Стрэнджа. – The geographical part of the Nuzhat-al-Qulub composed by Hamd-Allah Mustawfi of Qazwin in 740 (1340). Ed. by G. Le Strange, Leyden – London, 1915.

48. П. Е. Сорокин. К вопросу о сообщении Новгорода с Балтийским регионом в Средневековье.// Новгород и новгородская земля. Н. 1993. Стр. 114.

49. П. Е. Сорокин. Судостроительная традиция Северо – Западной Руси в средневековье. // Новгород и новгородская земля – Н., 1993 – Стр. 123.

50-53. Махнач В. Учреждение Сарайской епархии. «Вестник», № 19, 2006, Св. – Пафнутьева Боровского монастыря.

54. Под выдачей согласно русскому наследственному праву ярлыков Велик. князя Владимирского следует понимать следующее. (Напомним, что, по Чарльзу Гальперину: «.Для Золотой Орды НЕ было смысла управлять Русью, поэтому русским князьям. было разрешено сохранить свои позиции. Волжские булгары и хорезмская политическая элита были менее удачливы»). Серьёзные прочные отношения Северной России с Золотой Ордой стали складываться после поездки к Бату Александра и Андрея Ярославичей. Андрей стал кн. Владимирским, а Александр – Вел. кн. Киевским, Новгородским и – старшим. Это соответствовало завещанию Ярослава. «Приеха Олександръ и Андреи и приказаша Олександрови Кыевъ и всю Руськую землю а Андреи седе в Володимери на столе». Но в 1248/49 гг. прессинг с запада усилился. А Андрей именно в это время начинает игру против Орды. Александру из Новгорода видна опасность такой политики. Он собирает совет мудрецов, его поддерживает митрополит Кирилл. Новгород и Церковь однозначно на его стороне. И Андрея быстро скинули. Руками Неврюя. А вот список сообщений о вокняжении ближайших преемников Александра: «Сяде по брате своемъ великомъ князи Александре Ярославиче на великомъ княжении въ Володимери братъ его князь велики Ярославъ Ярославичь Тферский и бысть князь велики Володимерскый». Никоновская летопись 1263 г. «И седе по немъ (Ярославе Ярославиче) на великомъ княжении въ Володимери братъ его князь Василей Костромский мизиной сын Ярославль внукъ Всеволожь правнукъ Юрья Долгорукаго праправнукъ Владимера Мономаха прапраправнукъ Всеволожь пращуръ Ярославль прапращуръ великого Владимера и бысть князь велики Володимерский и Новогородцкий». Никоновская летопись 1271 г. «И по немъ (Василии Ярославиче) седе на великомъ княжении въ Володимери братаничь его князь Дмитрий Александровичь внукъ Ярославль правнукъ Всеволожь праправнукъ Юрья Долгорукаго». Никоновская летопись 1276 г. Дж. Феннел: «Когда в 1277 году Василий Ярославич умер, не оставив потомства, генеалогический маятник качнулся обратно к семье его старшего брата, и великокняжеский престол наследовал племянник Василия Ярославича, старший из выживших сыновей Александра Невского, Дмитрий Переяславский». (Феннел…«Кризис… Гл. 6, п. 185). Всё по русскому наследственному праву. И даже Ярослав Ярославич, поднявший меч на хана, ничего не потерял и спокойно правил. У нас остался неразобранный вопрос – поездки князей в Орду. Принято считать, что это визиты за ярлыками. То есть каждый князь, едва заняв престол, спешил в Орду к хану на утверждение. Ну и, кроме того, при смене хана тоже ехали. Подтвердить свои права. Правда, это предполагает настоящее паломничество князей в Орду после каждой смены хана, что источниками – до Узбека – не подтверждается. И вообще хронологию поездок весьма проблематично наложить на хронологию вокняжениий. Так, Андрей Углицкий поехал в Орду в 1257 г. Это при том что на княжение сел восемью годами раньше. А вот Константин Ярославский за восемь лет княжения почтить хана своим присутствием не удосужился ни разу. Также ни разу не появился в орде Михаил Стародубский – за тридцать четыре (!) года своего княжения. Следует отметить, что последняя массовая поездка князей в Орду имела место в 1258 г. Возобновятся эти хождения только в XIV веке, при Узбеке. А в 1281 году против Дмитрия встал, воспользовавшись его ссорой с Новгородом, младший брат Андрей. В 1293 г. начался III северный шведский крестовый поход, отношения с Новгородом снова ухудшаются, зять и важнейший союзник Довмонт Псковский теряет влияние в Литве и Полоцке, а в Суздальщине большинство князей при поддержке ростовского епископа занимают сторону Андрея. И ещё к ним присоединяется сильная костоломная дружина Фёдора Смоленского и Ярославского. Тохта решает заодно покончить с влиянием Ногая в Вел. княжестве и устраивает Дюденеву рать. Однако затем (Карамзин, Дж. Феннел, В. Махнач, Л. Гумилёв) он явно стремится к примирению на Руси, и важнейшие решения принимают церковно-княжеские съезды (те же авторы). Заметим, Орда не предпринимала сама против Руси никаких крупных акций без обращения (иногда просто переходящего в давление) главнейших княжеских и церковных представителей. Кроме того, проигравших русских князей – Андрея и Ярослава Ярославичей, а позже Дмитрия Александровича – никто не преследовал (а о судах над ними, как при Узбеке, никто и не помышлял), и они оставались во властных структурах: Ярослав, как уже было сказано, спокойно стал Вел. Князем, его брат Андрей сохранил Суздальско-Нижегородское княжество и стал основателем его династии, впоследствии образовавшей фамилию Шуйских. Дмитрий Александрович сохранил за собой важнейшее Переяславское княжество, которое, соединившись после смерти его сына (Карамзин) с Москвой, вывело её в сильнейшие русские княжества. И у князя, как мы видим, было очень мало обязательств перед ханом и Ордой: только малая, почти символическая дань («выход»). И всё. Все другие поборы, насильные вербовки рекрутов исчезли вместе с изгнанием баскаков (В. Махнач; примеч. [50]-[53]). (Походы 1277–1278 гг. отвечали интересам Руси, т. к. прежде всего блокировали – у «Дедякова» – несторианскую угрозу. Походы против Литвы – аналогично. А ещё важнее: князья ездили в Орду без временных обязательств и не оставляя аманатов (по крайней мере, нет убедительных сообщений об обратном). В отличие от грузин, румын и им подобных зависимых стран. И, значит, имели развязанные руки во внешней и внутренней политике. Договорах, налогах, войнах, рвах, окопах, башнях, крепостях. Это больше походило на крымскую Солдайю (Судак). Монголо-татары обложили город данью, однако город остался фактически независимым. Рубрук в 1253 г. писал, что не застал в городе властей, так как местные начальники отправились зимой к Батыю с данью и к маю еще не вернулись. Даже Узбеку никогда не приходило в голову, например, взять и потребовать переноса столиц или запретить брак, скажем, с литовцами, да заменить невесту, да поиграться с русскими законами (как позволяли себе те же русские по отношению к Польше в XVIII веке начиная с Петра I или в Казани при Иване III и Василии III; не говоря уж о турках или англичанах). ЭТО И ЕСТЬ ВЫДАЧА ЯРЛЫКА СОГЛАСНО РУССКОМУ НАСЛЕДСТВЕННОМУ ПРАВУ. Первую попытку сломать обычай и перенести окончательное решение на ханскую «площадку» предпринял усилившийся Юрий Московский в 1304 г. Но Токта не пошёл на риск, чреватый смутой. Торговля волжская была важней. А в 1316 г. Михаил повёл татар на Новгород. Не довёл. Потом не вернул тело Агафьи. Следом Юрий зажал 2000. Дмитрий рубанул его саблей (и не в глухом лесу). Александр сжигает наглого посла со всем его отрядом. Из-за лошади дьячка. Какие страсти! Как изысканно роскошен и одновременно страшен для страны список эмоциональных самодурств! В итоге Новгород отворачивается. За ним – Смоленск. Церковь от такого сериала – во временной оторопи. А Узбек привыкает к роли судьи Владимирских князей. Но труды реалиста Ивана вкупе с усилением Запада и поддержкой Церковью Москвы выправляют ситуацию. И Симеон – снова младший торговый партнёр, а не вассал, как его отец. Т. о. мы видим, что, кроме кризиса при Узбеке, Орда никогда сама не лезла в дела владимирского престола. Нужен был очень веский довод со стороны русских князей и Церкви. А когда в 1360-е гг. ханы-временщики попытались заняться «рассылкой» ярлыков, из этого ничего не вышло.

55. Анатолий Вершинский. Лейб-гвардия Поднебесной. www. aha.ru / Джанни Гуадалупи «Открытие Китая. Тайны Поднебесной империи». Перевод оригинального английского издания «Ghina revealed», впервые опубликованного издательством White Star в 2003 году. ООО «Издательство Астрель», ООО «Издательство АСТ», 2004. Евгений Верлин.

56-70. Хорошкевич

71-75. Новгородская контора Ганзы: торговле – время, потехе – час. Максим Нелюбин. http://www.dw.com/ru/новгородска-я-контора-ганзы-торговле-время-потехе-час/a-5986981.

76. А. Suhk. Barren. – «Worterbuch der Munzkunde», S. 61–62 77-78. Урбан В. Тевтонский (рден. 2003.//www.lib.rus. ec/b/95262.

79. Большаков О. Г. Средневековый город Ближнего Востока. – М., 1984 – Стр. 36, 39, 176, 185/6. Большаков О. Г. История Халифата, т. 2 – М., 1993. – Стр. 140–144. С. Нефёдов. О демографических циклах в истории Ирака и Ирана. 2001. Статья депонирована в ИНИОН РАН 16.07.01 № 56627. История Грузии. В 3-х т. – Тбилиси, 1962–1968. Акад. Меликашвили, Бордзенишвили и др. Глава 13. Малая Азия в период монгольского владычества (расчеты доходов монгол с земель Рума, приведенные Хамдуллахом Казвини). http://www.turkey.info.ru/histori/beyliks/mon-gols_state.html. Хамдаллах Казвини. Нузхат ал-кулуб. Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Самой богатой и монетизированной страной Средневековья был Ирак с многолюдными Багдадом и Басрой. При Гаруне аль-Рашиде (786–809) сбор налогов составлял 133 000 000 дирхемов (по 2,97 г серебра), а национальный доход достигал 300 млн дирхемов, что по весу составляло 8,73 моск. руб. При 4 млн. населения. Умножив доход на соотношение населений: 2/4 = 4,37 млн моск. руб. Т. е. наш доход XIV века (2,25 млн моск. руб. на 2 млн человек) был вдвое меньше на душу населения. Окружающие Ирак соседи жили беднее. Однако из-за нарастания засушливости на Ближнем Востоке и постоянных вторжений кочевников, образовывающих всё новые кочевые династии, годовой доход упал до 220 млн дирхемов в 1100-е годы и 170 млн в 1220-е гг. При населении 4,5 млн. Это – 4,82 млн руб. Или – 2,14 млн руб. нац. дохода при населении 2 млн как на Руси. Аналогично у соседей: персов, турок, грузин. Т. е. уровень доходов с Русью сравнялся. Правда, цены на зерно существенно выросли и составили 1,3 динара за центнер, или 5,2 руб. за т. Много. Ведь при 4,5 млн чел. потребление зерна д. б. около 1,8 млн тонн. (0,4 т/чел.). Но даже при потреблении 1 млн тн на это уходило 5.2 млн. руб. из 5,82. А на Руси при потреблении 1,1 млн т зерна на 2 млн чел. (вдое больше на душу!) на него уходило 1,35 млн руб. из 2,25 млн нац. дохода. Т. е. реально Русь уже стала богаче и сытнее Ближнего Востока. В середине XIII века все пережили вторжение монголов. А дальше – интересный нюанс: русская экономика стала восстанавливаться и расти выше прежнего (Соловьёв, Дж. Феннел), а данники Ильханата – разоряться из-за тяжести даней, поборов и злоупотреблений (что подробно описано у Рашида ад-Дина и Хамдуллаха Казвини). Т. е. эти страны стали ещё беднее Руси, находясь в состоянии глубокого упадка и разорения. Особенно наглядно это показано грузинскими историками (Нико Бордзенишвили и др). Турецкие вассалы грабились ещё сильнее, т. к., кроме огромных даней и повинностей османы перекрыли румынско-молдавскую внешнюю торговлю, превратив её в простой отъём продуктов и товаров по произвольным ценам. В Англии, по кадастру Вильгельма Завоевателя, составленному в конце XI века, поземельный доход с налогов был 73 000 английских фунтов (см. www.i-u.ru/biblio/archive/shtokmar_ist/01.aspx) Годовой нац. доход с земли – 400 000 фунтов, или 1 800 000 руб. XIV века. При 1,5 млн населения (без горожан и рыбаков, а также правящих сословий с их прислугой и семьями воинов), т. е. 1.2 руб. на душу. Примерно как в XIV веке на Руси (2,25 млн руб. / 2 млн чел. = 1,13 руб.). Уровень английских цен начала XII века был выше русских XIV века (http://www.fordham.edu/halsall/ source/medievalprices.html) Значит, и в 1000 г. он отличался не сильно. И тоже был выше русского, но не так радикально, как на Ближнем Востоке. А Уэльс до 1000 года стоит особняком: уровень жизни был значительно ниже всех остальных рассматриваемых стран; причём оценить – насколько, не представляется возможным. И для них указанная дань была тяжёлой.

80. Заметим, что описанные выше страны, указанные в таблице даней, физически платили свои дани серебром (и частично – продуктами, товарами и скотом). В том числе и Грузия с Валахией, про которые говорится, что они платили столько-то золотых перперов и дукатов, реально расплачивались серебром: дирхемами, аспрами, акче. Ибо именно серебро было в ходу в этих странах в описываемые времена как основной монетный металл. А также натурой (скот, зерно, вино). И только Уэльс в счёт своей дани Англии должен был уплатить 20 фунтов золотом. Поэтому, сравнивая в таблице дани разных стран, мы оперируем серебром, переводя их монеты в русские рубли. И колебания соотношений цен золота и серебра на Руси можно просто не рассматривать.

81. (Чарльз Гальперин) HALPERIN CH. J. Russia and the Golden Hord. The Mongol Impact on Medieval Russian Histori – Bloomington. 1987, P. 61–74. Более того, в статье «Вымышленное родство» (перевод Александра Филюшкина, журнал «Родина», № 12, М., 2003) он показывает, что Москва не была политическим наследником Золотой Орды и не считала себя таковой:

«В XIV веке на исторической арене появилась Московия. Она выступила одним из главных соперников Орды в борьбе за объединение восточнославянских земель под единой верховной властью. Таким образом, уже к началу XVI века весь Северо-Восток и Северо-Запад Руси оказались под рукой московитов.

Являлась ли московская держава Ивана III политическим наследником Золотой Орды? Рассматривала ли она себя так? Эти вопросы необычайно важны для изучения более широкой и сложной проблемы – о степени воздействия Золотой Орды на русскую государственность, о «монгольском наследии» в российской державности.

Среди историков распространена концепция трактовки московской государственности как исторического преемника Золотой Орды. Однако тезис о родстве этих держав чаще всего декларируется, а вот обоснований данной теории немного. Результаты их научных поисков можно обобщить следующим образом.

Русские дипломаты и политические деятели знали хорошо политическую систему Золотой Орды. Московия заимствовала многие торговые, политические, административные, финансовые, военные и дипломатические учреждения от Золотой Орды. Которые они считали эффективными и нужными. В области политической практики московиты, как доказал Майкл Чернявский, перевели «хан» как «царь» («цесарь»). Московские князья употребляли в своих отношениях с Чингисидами юридическую терминологию татарского государства.

Важнейшим этапом становления московской государственности стало покорение в 1550-х годах Иваном IV Казани и Астрахани, исторических наследников Золотой Орды. Великий князь приобрел имперский статус, став господином татарских «царств». С этого момента Грозный называл себя «белым царем». Иван IV даже хвастался, что связан своим происхождением с Чингисханом. Александр Беннигсен считал эти события свидетельством «экуменизма» московской власти, а Крэйг Кеннеди видел в них кульминацию процесса узурпации Калитовичами прерогатив Чингисидов, начатого с установления протектората над Казанью в 1487 году.

Осознание себя преемниками монгольской государственности придавало уверенность русским правителям. Москва – это «Новый Сарай», конкурент Крымского ханства за право быть главным наследником Золотой Орды. Подобная трактовка происхождения московской державности кажется весьма убедительной, но это только на первый взгляд. Степень заимствования Московией у монголов политических институтов сильно преувеличена. Московия проявляла немалую компетентность при осуществлении «восточной» дипломатии. При чтении посольских книг о переговорах Москвы с Ногайской Ордой возникает ощущение, что русские мастерски воспроизводили «язык Степи». Но русские контакты с христианскими европейскими странами строились по иной модели, вовсе не татарской. Дипломатические памятники сношений с западноевропейскими странами переполнены повторяющимися апелляциями к христианскому единству и недопущению пролития христианской крови. Это, казалось бы, однозначно свидетельствует, что московиты считали себя полноправными членами христианского мира. Территориальный рост Московии и протяженности ее границы также не подтверждает идею, будто бы она хотела стать преемницей Золотой Орды. Московия никогда не выдвигала лозунг собрать под своей властью земли Золотой Орды. Вплоть до конца XVII столетия Россия не ставила перед собой задачи победить Крым, который являлся главным наследником ордынской государственности, да и в ХVП веке наступление на южное ханство было обусловлено участием России в европейском антимусульманском союзе, «Священной лиге».

Поскольку географические границы Московии и Орды не совпадали, русские не могли иметь ту же самую геополитическую ориентацию, что и Золотая Орда. Например, Россия имела сферу интересов в Поволжье (прежде всего торговлю). Но она едва ли нуждалась в азербайджанских кочевых пастбищах, за которые Орда постоянно спорила с Ильханатом. Стремление Ивана IV к балтийским портам в Ливонской войне не имело исторического прецедента в политике Орды.

Очень показательна идеология завоевания Казани в XV–XVI веках. Русская дипломатия обосновывала свои права на эту территорию тем, что Казань якобы была преемником Великой Булгарии. А Булгарию в древности победили предки великих князей московских – князья владимирские и киевские. Ногаи называли Ивана IV «белым царем», что означало «хан Западной Орды». Это подразумевало трактовку статуса правителя Москвы как наследника ханской власти. Однако, как показал Д. Островский, это обращение присутствует в посланиях, адресованных Ивану IV, но его нет в документах, исходящих от Ивана IV. Во всех русских текстах титул царя писался согласно московскому протоколу: «царь и великий князь всея Руси». Московиты перевели ногайские послания и оставили в них титул «белый царь». Это показывает, что Московия позволяла ногаям и другим кочевникам, например, калмыкам, в XVII веке называть своего государя титулом правителя Монгольской империи, но не более того. Причем именно «позволяла» – Москва была крайне чувствительна к любым неточностям в титуле монарха. Русские дипломаты не отрицали обращения «белый хан», но и не подтверждали его уместность. Иначе Московия реагировала на попытку в некоторых ногайских посланиях, например, от Белек Булат-мурзы в 1551 году, объединить родословия Чингисидов и Рюриковичей. Ногайская «генеалогическая лесть» не была оценена Россией. Для нее было значимо только возведение рода русских царей от Августа кесаря.

Это все доказывает, что Московия не нуждалась в декларации своей преемственности от Золотой Орды ни на словах, ни на практике. Перед нами однозначные свидетельства невосприимчивости Московии к восточной политической идеологии. Однако есть эпизод, казалось бы, свидетельствующий об обратном. М. Чернявский утверждал, что в течение ХVI столетия образ хана был более широко представлен в московской политической культуре, чем образ византийского василевса. Ученый считает временную передачу Иваном IV престола Чингисиду Симеону Бекбулатовичу в 1575–1576 годах ярким примером, подтверждающим данный тезис. Но Симеон никогда не был царем Московии. Он носил титулы касимовского хана, позже великого князя Тверского. Назначение Симеона следует рассматривать как политический театр, и не стоит расценивать как возвеличивание чингисидской родословной. Таким образом, легковесные декларации, будто московская государственность являлась преемницей Золотой Орды, не выдерживают научной критики. Московия была прежде всего православным христианским царством, наследником Киева и Владимира, а вовсе не Сарая».

82. Западные историки в основном придерживались т. н. «смягченной» концепции вассалитета, впервые сформулированной в работах Ф. Грэхэма и Дж. Куртэйна. /Graham F. R. The Arches and the Steppe or the Empires of Scythia: A History of Russia and Tartary. – London 1860.; Curtain J. The Mongols in Russia – Boston, 1908; Dawson Chr. The Mongol Mission – London – New York, 1955. / Дж. Феннеп ещё смягчает картину, ограничивая время существенного влияния Орды на Вел княж. Владимирское сроком с 1281 по 1331 год. А Гальперин идет дальше, развивая доводы о том, что отношение ордынских ханов к Северной Руси было весьма лояльным «.Для Золотой Орды – в силу географического и торгово-экономического факторов – не было смысла управлять Русью».

83. Бартольд В. В. История изучения Востока в Европе и России. 2 изд. – Л.: Ленинградский институт живых восточных языков, 1925 – С. 171–172.

84. Halperin Ch. Soviet Historiography on Russia and the Mongols // Russian Review. 1982. Vol. 41. № 3. P. 306–322.

85. Halperin Ch. Russia and the Golden Horde. Bloomington, Ind.: University of Indiana Press, 1985.

86. Ostrowski D. Muscovite Adaptation of Steppe Political Institutions: A Reply to Halperin’s Objections // Kritika. 2000. Vol. 1. № 2. P 268.

87. Halperin Ch. Muscovite Political Institutions in the 14th Century // Ibid. P 237–257; Ostrowski D. Muscovite Adaptation of Steppe Political Institutions. // Ibid. P 267–304.

88. Halperin Ch. Russia and the Golden Horde. P 88, 103.

89. Ostrowski D. Muscovy and the Mongols. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P 88, 103.

90. Ostrowski D. Muscovy and the Mongols. P. 199.

91. Idem. Muscovite Adaptation of Steppe Political Institutions. P. 269.

92. Halperin Ch. J. Russia and the Golden Hord. The Mongol Impact on Medieval Russian Histori – Bloomington, 1987 – P. 61–74.

93-98. Чарльз Гальперин. Идеология молчания: предвзятость и прагматизм на средневековой религиозной границе //

Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Период Киевской и Московской Руси: Антология / Сост. Дж. Маджеска. Пер. с англ. З. Н. Исидоровой. – Самара: изд-во «Самарский университет», 2001. 284 с. // nashaucheba.ru/v18321/ дэвид-фокс_майкл._америка.

99. См. п. 54.

100. Согласно Ясе, всё трудящееся население Орды, как земледельческое, так и кочевое, находилось в жёсткой крепостной зависимости и было прикреплено к определённым земельным участкам, где они могли кочевать (зимой и летом) или возделывать землю. А служивое сословие не имело прав перехода к другому сюзерену. На Руси же правом перехода пользовались все: селяне, горожане, рыцарское сословие, их слуги. Разной была система штрафов и наказаний за нарушения различных запретов. И, кроме того, на Руси был обычай судного поединка (как указывал Карамзин – документально подтверждено проведение оных в документах от 1228 года. Судебный поединок // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона/ Источник: т. XXXIa (1901): Статика – Судоустройство, с. 922–924. Судебный поединок (preuve par gages de bataille, в России – поле) является одним из судебных доказательств древнего права как вид суда Божьего. Обычай Северной Европы (викингов, славян, англосаксов), не имевший аналогов в античном мире. Принимавший в Северной Руси – России самые бескомпромиссные в Европе формы. Очистительная присяга, занявшая с эпохи введения христианства одно из главных мест между ордалиями, весьма скоро утратила свое доказательное значение. Учреждение соприсяжников, появившееся повсюду как дополнение присяги, оказалось также несостоятельным; нужна была новая гарантия справедливости показаний тяжущихся – и такой гарантией являлась личная сила, подкрепляемая божеством, защитником невинного. Необходимо различать юридическую природу судебного поединка и поединка в делах чести (дуэли). В судебном поединке шла речь о виновности сомнительной, доказательство которой приходилось предоставить всеведущему суду Божию; в дуэли нет и речи о каком-либо сомнении, неизвестности. Судебный поединок есть доказательство, на основании которого постановляется решение; дуэль есть само решение дела. В законодательных памятниках Запада впервые упоминается о нем в начале VI ст., когда был издан бургундским королем Гундобальдом закон (так назыв. loi Gombette, 501 г.), предоставивший тяжущимся сторонам с целью избежания злоупотреблений присягой разрешать спор поединком. В IX и Х столетиях судебный поединок получил полное господство в сфере судебных доказательств и применялся как при разрешении спорных случаев по гражданским и уголовным делам, так и при разрешении на суде вопросов, касавшихся толкования законов. Он вызвал сильные нападки со стороны церковной власти. В Германии поединок в качестве судебного доказательства вымирал постепенно и окончательно исчез в половине XVII в.; императоры ограничивались только тем, что давали городам или отдельным лицам привилегии, избавлявшие их от обязанности выходить на судебный поединок. С конца XIV в. во Франции исчезает судебный поединок в качестве общего доказательства по уголовным делам. В Англии судебный поединок впервые появился при Вильгельме Завоевателе; в XIII в. он получил полное распространение, но относительно вызова на поединок можно было апеллировать в ассизы. В 1571 г. королева Елизавета воспретила судебный поединок в гражданских делах. Что касается русского права, то Русская Правда не дает указаний относительно судебного поединка, или «поля». Впервые о нем упоминается в первой четверти XIII в., в договоре смоленского князя Мстислава с немцами, запрещающем судебный поединок между русскими и немцами. Ввиду этого некоторые исследователи нашего права (Каченовский, Калайдович, Погодин) приходят к заключению, что поединок не есть исконное, национальное явление нашего процесса. А заимствован у других народов – и сравнительно поздно; другие же исследователи (Пахман, Дмитриев, Сергеевич, Беляев) полагают, что поединок, несмотря на молчание Русской Правды, есть древнейший способ доказательства и у нас. В эпоху Судебников [Ивана Третьего и Четвёртого, Грозного] закон предоставлял решать поединком всякие дела, как уголовные, так и гражданские. Ссылка на поединок имела решающее значение только в том случае, когда одна из сторон отказывалась от поединка; тогда отказавшаяся сторона проигрывала дело. Принимать предложенное «поле» обязаны были все без исключения. Никакие этические соображения не избавляли тяжущихся от этой обязанности. Так, в одном судном деле времен Василия Иоанновича, когда боярские дети отказались драться с крестьянами и требовали, чтобы ответчики выставили против них боярских же детей, судьи не уважили этого предрассудка и обвинили истца. Тот же Судебник Ивана Грозного, реально ограничивая произвол представителей власти, запрещал им производить аресты человека любого сословия без согласия местных избранных земских властей; в противном счете чиновники должны были заплатить незаконно задержанному «за безчестье». Земские власти в случае конфликта с назначенным воеводой могли вызвать последнего на судебный поединок с оружием в руках. Даже либеральный историк Ключевский посчитал такую законодательную норму «скандальной». «Это все равно как если бы земская управа вызвала бы губернатора на дуэль, и здесь наш царь-батюшка слишком яро насаждал демократию», – комментировал он. Старым людям, малолетним, увечным, женщинам и духовенству было дозволено ставить за себя на поединок «наймитов»; ответчик также имел право ставить за себя наймита, когда истец его ставил, но послух – только в том случае, когда подходил под условия, при которых наем дозволялся. Силы обеих сторон на поединке должны были быть равными, вследствие чего в Царском Судебнике было постановлено, что небоец бьется с бойцом только по собственному желанию. Побежденная на поединке сторона приговаривалась к уплате иска и судных и полевых пошлин. Такому же взысканию подвергались и те, которые или не явились к поединку, или сбежали с поля; достаточно было неявки хотя бы одного из представителей тяжущейся стороны, чтобы вся сторона подверглась обвинению. Для уравнения шансов боя судьи имели право некоторых из тяжущихся отставить от поля, а другим приказать биться. Дело, решенное судебным поединком, не подлежало ни пересмотру, ни перевершению. Судебный поединок у нас окончательно вымирает в конце XVI века. По мнению проф. Пахмана, Судебные поединки продолжались до уложения 1649 г. (См. Пахман, «О судебных доказательствах»; Дмитриев, «История судебных инстанций»; Сергеевич, «Лекции и исследования по древней истории русского права»; «Объяснения к проекту уголовного уложения редакционной комиссии», т. VI, стр. 294. С. Абрамович-Барановский). Также: Псковская Судная грамота постановляет, что выходить на поле могли не только мужчины, но и женщины. Если иск подавала женщина против женщины, то наймиты запрещались. Побежденный признавался неправым. «Поле» допускалось и между свидетелями, показания которых противоречили друг другу. Бойцы одевались в латы, имели в руках щиты и дрались дубинками. Стоглав запрещает «поле» для монахов и священников по всем преступлениям, кроме убийства. А здесь мы видим так сильно укоренившиеся у нас традиции Северной Европы, лесной и водной (Скандинавии, Чехии, Англии). Причем в более бескомпромиссной форме, когда люди знатные не могут уйти от боя с простолюдинами, а Земская управа, по Ключевскому, «могла вызвать губернатора на дуэль». И можно понять метания историка Чарльза Гальперина: предки его – из России, человек объективно пишет о позитивном взаимовлиянии русских и Орды, о религиозноной терпимости и компромиссах. Но, зная судьбу опричнины и традиции судных поединков, невольно пишет и о «вымышленном родстве», понимая, что и различий было очень много. А традиции Северной, а потом ещё и византийской Европы неизбежно делают Северную Русь не именно монгольской наследницей в целом. Как и не именно византийской тоже. Но в целом – именно евразийской.

101. С. М. Соловьёв. История России с древнейших времён. Глава 3. Часть 2. С этой информацией согласовываются данные К. Гандзакеци и М. Поло, т. е. современников событий.

102. С. М. Каштанов. Финансы

103. В. Л. Янин. Чёрный бор

104. https://www.culture.rU/s/vopros/shapka-monomaha/ Культура. рф Татьяна Григорьева, автор портала «Культура. рф». В наши дни шапка Мономаха – один из древнейших и наиболее ценных экспонатов Оружейной палаты Московского Кремля. Это золотой головной убор, обитый соболиной опушкой и украшенный филигранью и драгоценными камнями – сапфирами, рубинами, изумрудами, шпинелью. Венчает шапку золотой крест с жемчужинами у оснований. Весит убор 993,66 грамма – не так уж и много, чтобы говорить голосом Бориса Годунова из трагедии Александра Пушкина:

Безумец я! чего ж я испугался? На призрак сей подуй – и нет его. Так решено: не окажу я страха, – Но презирать не должно ничего… Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!

«Тяжесть» ее заключается в статусе: шапка Мономаха – одна из главных царских регалий России наряду со скипетром и державой. Этой короной венчались российские цари с 1498 до 1682 года.

В 1721 году Петр Великий отменил традицию венчания на царство и ввел обряд коронации. А при Екатерине II появилась новая регалия – Большая императорская корона работы придворных ювелиров Жереми Позье и Георга Фридриха Эккарта. Она оставалась главным торжественным головным убором императорской семьи до 1917 года.

Вопрос, когда и откуда пришла на Русь царская шапка, волновал не одно поколение исследователей. Первое упоминание о ней находится в завещании Ивана Калиты. По одной из версий, ее подарил князю монгольский хан Узбек. Однако исследователи считают ее женским головным убором, который изначально принадлежал сестре хана Кончаке, жене московского князя Юрия Даниловича. Позднее эту подарочную шапку, сделанную из добротно спаянных золотых проволок, переделали в ту самую «шапку Мономаха». «А из одежд моих сыну моему Семену кожух красный жемчужный, шапку золотую. А сыну моему Ивану – кожух желтого шелка с жемчугом, епанчу большую с оплечьями; моему сыну Андрею – бугай (верхняя одежда) соболий с наплечниками, с крупным жемчугом, с драгоценными камнями, суконную одежду с оплечьями. <…> А завещаю тебе, сыну моему Семену братьев твоих младших и княгиню мою с меньшими детьми: после бога ты будешь о них заботиться». Духовная грамота Ивана Даниловича Калиты. В XVI же веке появилось еще одно описание драгоценной шапки. В 1520-е годы в Москву приезжал австрийский дипломат барон Сигизмунд фон Герберштейн. Он записал в своих «Записках о Московии» на латинском языке: «Pileus называется на их языке шапка (Schapka); ее носил Владимир Мономах: она украшена драгоценными камнями и чудно сделана из золотых пластинок, которые извиваются наподобие змей». Вот данные Википедии. «Знаток древнерусской истории Николай Борисов предполагает, что шапку после смерти московского князя Юрия Даниловича получил его брат Иван Калита от Узбек-хана. Якобы изначально шапка являлась женской тюбетейкой и принадлежала сестре Узбека и жене Юрия Кончаке, в крещении Агафье». «Историк Г. Ф. Валеева-Сулейманова подтверждает монгольское происхождение шапки результатами исследования Симферопольского клада из Исторического музея Москвы. По мнению учёной, входящий в него женский головной убор идентичен шапке в расположении деталей навершия и филиграни пластин. Материалы Симферопольского клада, хранящегося в Историческом музее в Москве, выявили разительное сходство в деталях женского головного убора из клада с навершием шапки. Аналогичное расположение, а также крепление цилиндрического стержня в навершиях обоих уборов позволяют сделать вывод об изначальной принадлежности навершия с бриллиантами, надетого на более поздний колпачок, шапке. Дополнительное сходство придаёт расположенный в верхней части цилиндрический стержень – такое крепление использовалось в тюркских женских тюбетейках для декора павлиньими перьями, в шапке Мономаха на него был установлен крест». На протяжении многих лет, продолжает Википедия – именно русские князья с данью передавали богатые подарки ордынским ханам, а не наоборот». Ну, вот тут прозападная Википедия лукавит. В её понимании – не могли монголы быть позитивными. Потому что не могли. Это как вера в особый свет с Запада. Де-факто религиозно-мистического характера. А в русских летописях везде и прямо говорится, что возвращались русские князья из Орды всегда с честью и дарами. И как такое можно не заметить? Или позабыть? Или не знать вовсе – и не желая знать? Ещё 2 аргумента Википедии: «Традиция передавать богатое приданое при выдаче замуж существовала только у европейцев и отсутствовала у монголов. Переделка шапки из женской тюбетейки и последующая передача в качестве княжеской инсигнии невозможна по религиозным причинам: христианская религия прямо запрещает ношение мужчиной женских вещей». Ислам в Орде, как и христианство в Северной Руси, был мягким. Вино русское – медовое, хмельное – по донесениям товарища ибн-Баттуты, знать Узбека пила в первую очередь, «с нетерпением ожидая» носителей вина – русских князей и купцов. И сестру свою отправляя к православным русским, веру которых он уважал, хан имел полное право поступить по-русски. А христианская религия о женских вещах – видно, потому шапка сия и была так долго в хранилищах, но постепенно, осознавая её ценность, и была переделана в мужскую. По крайней мере, это куда проще, чем делать её из трёх(!) мужских шлемов согласно «отечественному происхождению». Тут вообще – родиной слонов попахивает. Да и почему тогда шапка у наших мастеров получилась один в один как найденные аналоги татарских женских шапок, история умалчивает. Не только Герберштейн, но и другие послы Европы отмечали необычное богатство этой «короны».

105. См. п. 30.

106. Янин В. Л. Черный бор

107. А. Б. Лкиер. Русская геральдика – СПб, 1855 г. Параграф 86. 2. Вел. кн. Ростислав Мстиславович Смоленский. // www.kremlin.ru/praviteli/rostislav/ В 1132–1159 гг. Ростислав правил в Смоленске. Он принял титул вел. кн. смоленского. В княжестве было 14 городов; в 1200-е гг. – более 20, как во Владимиро-Суздальском. Гр. 1284 (1, смол.). Грамота смоленского в. кн. Федора Ростиславича к рижскому епископу, мастеру и ратманам о свободной торговле между Смоленском и Ригой, 18 мая 1284 г. Хран.: РА, т. 1А caps. “A”, Н 72. Расписана по подлиннику. Изд.: Смол. гр., с. 66–67 (в приложении снимок). Первый смоленский историк И. Шупинсикий: «Татары сделали нападение на Смоленское княжение. Войска татарские остановились за 25 верст от города, на месте, называемом Долгомостье. Тут напал на них нечаянно находившийся тогда на службе великого князя князь Меркурий». Т. е. в XII–XIII веках Смоленск был вел. княж. Стоит добавить, что Смоленск с 1238 по 1274 год не был вассалом ни Монгольской империи, ни Орды, как и Новгород. С 1274 г. был формальным вассалом Орды и платил символическую дань. Был политически и экономически ближе к Новгороду и Суздалю (Москве). И только с 1330-х стал сближаться также с Гедимином, когда Литва усилилась на торговом пути Рига – Смоленск – Москва. В 60-80-е годы Святослав Смоленский был на стороне то Москвы, то Литвы, погибнув в бою с литвинами в 1386 году. А Смоленск был завоёван Литвой только в 1395–1404 годах, когда Северная Русь становилась Великой. И в 1514 г. был отвоёван обратно.

108. Несториане – течение в восточной Церкви. Изгнаны из Византии. Имели большое влияние среди монгольской знати. И в Орде, и в Ильханате (у монголов Ирана). Правители Орды очень опасались их как 5-й колонны Ильханата, а Византия не могла активно помогать, т. к. была по давлением и ильханов (хулагуидов) и католиков. И помощь Русской церкви была критически важна и ценима в Золотой Орде. Впоследствии ордынские несториане стали русскими православными.

109. Н. М. Карамзин. История. Т. 4, гл. 5.

110. Н. С. Борисов. Иван Калита – М., 1995.

111-114. Марко Поло. «Описание мира». Глава 218, 220.

115-118. Ибн Баттута. «Путешествие.»

119-126. Марко Поло. Гл. 20–35.

127-129. Плано Карпини. «История монгалов». Гл. 7, параграф 2.

130. Об этом наглядно говорит то, что Серапион напоминает, что под данями находимся уж скоро 40 лет. Но в 1274 г. так можно было сказать о Южной Киевщине, а Владимирская земля платила (с 1258 года) дань 16 лет. Мог ли грамотный человек XIII века отличить понятие «40» от «16»? Думается – легко и без проблем.

131. Бесплатная Виртуальная электронная библиотека (www. velib.com/book.php?avtor=w_1_15&book=3266_1_1). Аналогично – «Слово о разорении Рязани.» и летописные (например, в ЛЛ или в НПЛ) описания нашествия: война, штурмы, погромы, восстановление. Что ещё? Ещё мы, заглянув в ПСРЛ (т. 1-11, 2001), увидим: после 1240 года сильно ослабла связь между Севером и Юго-Западом Руси. Т. е. процесс разъединения, который пошел ещё в начале XIII века, усилился. Но Север и Юг не просто разъединились. Летописи новгородские, псковские, Владимиро-Суздальские (составившие ЛЛ) продолжали писаться (хотя в Суздальской земле, судя по ЛЛ, интенсивность сперва снижается, а в конце XIII века снова увеличивается, и с новой силой). А вот на юго-западе по окончании ИЛ на 1292 году наступает, по выражению Грушевского, «киммерийская тьма». И северные летописи, подробно сообщая о склоках между Москвой и Тверью, в Новгороде и Пскове, внешней политике (в частности, о знаменитом Ореховском мире 1323 года), очень мало говорят о Юге вообще – и о Галиции и Волыни в частности. А Галицко-Волынские летописи практически молчат. Почему? Известно, что из данных местных летописцев конец XIII века описывается как процветающее и счастливое (Карамзин, т.4, гл. 5) время. А потом – молчок. Осознание давления католиков? Перенос кафедры митрополита на северо-восток, повлекший отлив туда же наиболее грамотных монахов? Но Галицкое княжество просуществовало до середины XIV века. Города и обновлялись, и строились, торговля росла. А летописи умолкли.

132. Древнерусские города в древнескандинавской письменности – М., 1987.

133. М. Г. Сафаргалиев. Распад Золотой Орды – Саранск., 1960.

134. М. Н. Тихомиров. Средневековая Россия на международных путях 14–15 вв – М. 1992. – Стр. 252.

135. В. Г. Тизенгаузен. Сборник каталогов, относящихся к истории Золотой Орды. – М., 1941. Т. 2, 62.

136. Рашид ад-Дин. Переписка. – М.: Наука. 1971. Вопрос о торговых связях государства Ильханов не раз привлекал внимание исследователей, однако материалы «Переписки» Рашид ад-Дина в этом направлении еще почти не использованы. Наиболее интересным в этом отношении является вопрос о торговых связях с Русью. В нескольких письмах в приводимых в них реестрах того, что следует приобрести для тех или иных нужд, или же в росписях отправляемых Рашид ад-Дином даров рядом с египетскими, аравийскими и другими товарами упоминаются русские товары. Так, в письме № 34 упоминается ткань русийа, в письме № 37 – рубашки из ткани руси, а во многих других письмах (например, №№ 19, 40 и т. д.) – беличьи и собольи шубы, т. е. изделия из тех мехов, которые с древних времен составляли один из главных предметов русского экспорта. Любопытно также еще одно место из письма № 34. Ткань русийа, о которой речь шла выше, согласно распоряжению Рашид ад-Дина, надлежит приобрести в Руме. Это свидетельство «Переписки» является лишним подтверждением того, что на грани XIII–XIV вв. наряду с торговым путем по Волге и Каспию, засвидетельствованным для той эпохи сообщением Нузхат ал-кулуб (Хамдаллах Казвини) [см. 363] об острове Ним Мурдан (Мазендеран), куда приходили корабли с Руси, русские товары продолжали ввозиться в Рум и дальше на восток по Черному морю. При Узбеке волжские булгары усилили свои позиции на Волге. Но русские позиции остались сильны. К тому же, позиции волжских болгар в целом не стали сильнее на меховом Севере. А новгородцы укреплялись и в Перми, и на Печоре, и в Югре.

137. Хамдаллах Казвини, Нузхат ал-кулуб, изд. Ле Стрэнджа. – The geographical part of the Nuzhat-al-Qulub composed by Hamd-Allah Mustawfi of Qazwin in 740 (1340). Ed. by G. Le Strange, Leyden. – London, 1915.

138. И. М. Кулишер. История русского народного хозяйства – М., 1931, Стр. 187.

139. П. Е. Сорокин. К вопросу о сообщении Новгорода с Балтийским регионом в Средневековье.// Новгород и новгородская земля – Н., 1993 – Стр. 114.

140. П. Е. Сорокин. Судостроительная традиция Северо-Западной Руси в Средневековье. // Новгород и Новгородская земля. – Н., 1993. Стр. 123.

141. Л. С. Берг. Очерки по истории русских географических открытий. – М. – Л., 1946. Стр. 68–69.

142. Дм. Песков. Русь и. Глава 5. Также см.: www.museum. perm.ru. Ронжин Юрий Леонидович. Серебро закамское. 2010. Также: В. В. Похлёбкин. Внешняя политика Руси. (Новгородская республика) В. Янин считает, что Югра платила только пушниной, судя по сохранившимся замкам от мешков, в которые её укладывали (Янин В. Л. У истоков новгородской государственности. – Вел. Новгород: Новгородский гос. ун-т им. Ярослава Мудрого, 2001 – Стр. 31–47.) Но серебро тяжелее. Его, скорее, перевозили по-другому. К тому же, серебра этого даже в XX в. находили столько, что только залежи найденных изделий из серебра у деревни Бартым были названы О. Н. Бадером Бартымским серебряным месторождением [143].

143. О. Н. Бадер. А. П. Смирнов. «Серебро закамское» первых веков нашей эры. Бартымское месторождение./Тр. ГИМ: Памятники культуры. Вып. XIII. // М.: Гос. изд. культ. просвет. лит. 1954. Также: Обобщая данные авторов [142], [143] и известия о тяге викингов за серебром в эти же земли (пока Русь не перекрыла им туда дорогу через Белое море), мы приходим к выводу: серебро было, и в больших количествах. 5-15 тонн (Похлёбкин) – это, несмотря на статистическое мастерство автора, только «в отдельные годы». В среднем было много меньше, 1,5–2 т. Или 7500 – 10 000 гривен. По сравнению с данями мехом – немного. Но в целом это был второй по значимости поток серебра на Русь после ганзейского (составлявшего 5–6 тонн в год). Анализ Лебедева и Н. Хана показывает, что через Ладогу в Скандинавию всего ушло 1400 тонн серебра за 300 лет в раннем Средневековье. Поэтому, т. к. Югра и Пермь имели мех лучший и серебро у них скапливалось около 600 лет, то, несмотря на их отсталость и меньшее знание коньюнктуры цен их князьками, благородного металла тут скопилось тоже много. И большая часть его была выкачана Новгородом в XIII–XIV веках и переплавлена в гривны. Это серебро было существенной добавкой к ганзейскому потоку.

144. М. Шервуд. Былые пути в Китай – М., 1931 – Стр. 78.

145. М. Паркер. Китай, его история, политика и торговля – СПб., 1902.

146. Н. М. Карамзин. История. Т. 4, гл. 6. В то же время современные историки – исследователи Северной Руси сообщают, что первые оборонительные каменные строения появились не только в Старой Ладоге при князе Олеге. Так, в Новгороде первые каменные укрепления появились в XI веке. Весной 1044 г. сын Ярослава Мудрого Владимир сооружает кирпичные стены новгородского Детинца, который тогда был много меньше нынешнего, занимая лишь его северную часть (В. Янин).

147-153. С. В. Заграевский. Зодчество.

154-169. А. А. Горский. Москва и Орда. Глава вторая.

170. При князе Юрии, в 1300-х годах.

171-172. Карамзин. Т.4, гл. 7.

173-187. Карамзин. Т.4, гл. 6.

188. В первую очередь Андрей Ярославич и Дмитрий Александрович. Последний имел хорошие отношения с митрополитом Кириллом II, но после его смерти поссорился и с Новгородом, и с духовенством, не желая активно противостоять шведским крестоносцам в Финляндии.

189. Ещё один важный момент – Русская церковь реально была свободна и действительно окрепла при Золотой Орде. Стоит отметить, что так было не везде, даже при всей веротерпимостей монголов. Однако вспомним, как при Чагатае гоняли мусульман из-за запрета полоскать бельё в реках, как в той же Золотой Орде при хане-мусульманине Берки египетских послов предупреждали, чтобы они это делали, в крайнем случае, тайно (В Золотой Орде, возможно, вообще все практики судебные были мягче, чем в других улусах, благодаря мудрости первых ханов – Бату, Мерки, Менгу-Тимура.) В Иране сперва теснили мусульман, потом христиан. В той же Грузии, как мы видели, произвол баскаков привёл к тому, что беднеющие феодалы отжимали деньги у Церкви (см.[29]). На Руси такого не было. Особо стоит отметить судьбу царевича Петра, упоминавшегося выше. Наиболее полно об этом правнуке Чингиса в нашей светской исторической литературе рассказано у иеромонаха Валентина (1912 год), М. О. Скрипиля (1945 год), С. Баймухаметова (2010 год). В 1253 году святитель Кирилл, архиепископ Ростовский, приезжал по делам в Сарай к хану Батыю. Он много рассказывал о чудесах, совершаемых в Ростове у мощей святого Леонтия. И когда через несколько лет в Орде заболел один из царевичей, при дворе вспомнили о рассказах Кирилла и вызвали его в Сарай. К тому времени Батый умер. Умер также, недолго процарствовав, его сын Сартак, христианин. К власти пришел брат Батыя, хан Берке. Он был довольно рьяным мусульманином, тем не менее, именно при нем в Сарае было открыто подворье православного епископа. Однако в любом случае, как свидетельствуют «Сказание о блаженном Петре, царевиче Ордынском.» и «Житие.», никого тогда не смущало, что при дворе мусульманина Берки исцелением его больного племянника занимается православный священник. Во-первых, видимо, атмосфера была такая – всеобщей веротерпимости. А, во-вторых, скорее всего, тот больной монгольский царевич (имя его не сохранилось) был крещенным в православии, потому и позвали Кирилла. Тот молитвами исцелил мальчика, за что был награжден многими дарами. Но в пути, говорится в «Сказании о блаженном Петре.», его догнал царевич Даир Кайдагул, племянник Батыя и Берке, и умолил взять с собой в Ростов. Наверное, мальчика увлекли рассказы о чудесах, о большом и богатом городе Ростове. Ведь в те времена Ростов Великий был самым многолюдным и одним из главных городов Северо-Восточной Руси. Да, столица – Владимир, но с самого начала Северо-Восточной Руси Ростов был богатейшим городом этой земли и многими считался значительней Владимира. В Ростове Даир принял православное крещение и был наречен Петром. Хан Берки к поступку своего племянника отнесся, видимо, с пониманием и обеспечил его соответственно его царственному происхождению: в «Сказании.» говорится о «возках с серебром». Нужно, однако, заметить: существует версия А. Хорошева, что царевич этот попал у Берке в опалу и бежал из Орды, а в Ростове «нашел приют». В Ростове царевич жил в архиерейском доме. Виденное и слышанное им здесь христианское богослужение еще более расположило его к принятию Христовой веры, так что он стал просить у епископа немедленного крещения. Но святитель был слишком осторожен и дорожил своими отношениями с Ордой, чтобы исполнить просьбу царевича сразу, и крестил его только тогда, когда в Орде уже забыли о царевиче. При крещении ему дано было имя Петр. Живя в архиерейском доме, Петр часто посещал храм, поучаясь истинам христианской веры сначала под руководством Кирилла, а потом, после его смерти, под руководством святого Игнатия. По временам он выезжал на берег озера Неро, где предавался любимой им соколиной охоте. Однажды, увлекшись такой охотой, Петр не заметил, как наступил вечер, и, утомленный, заснул на берегу озера. Во сне, а потом и наяву ему явились святые апостолы Петр и Павел и сказали: «Не бойся, друг Петр, мы посланы к тебе от Бога, в Которого ты уверовал и крестился. Он укрепит род твой и племя, и внуков твоих до скончания мира, а за милостыни и труды твои воздаст тебе вечную награду». После чего Петр построил на берегах озера Неро монастырь, называемый также Петровской обителью (Петровский «на поле» монастырь во имя Свв. Апостолов). Тогда же возникла дружба между ордынским царевичем Петром и Борисом, князем Ростовским. Как в «Сказании.» говорится, «любяше князь Петра, яко и хлеба без него не ясти». Архиепископ Игнатий, преемник святителя Кирилла, публично под сводами церкви объявил их назваными братьями. Дети Бориса, юные княжичи, называли Петра дядей. Князь Борис выбрал для Петра жену, дочь виднейшего ростовского вельможи. И даровал ему, детям и внукам его «множество земли» у озера, а также «воды и леса». Правнуки князя Бориса Васильевича начали оспаривать у внука Петра, Юрия, право ловить в озере рыбу на том основании, что дед его взял грамоты на место под монастырем, а не на озеро. Юрий отправился в Орду с жалобой и назвался там родственником хана. Хан послал в Ростов вместе с ним посла, который, исследовав предварительно подлинность грамот Юрия, объявил правнукам князя Бориса, что если они считают воду своей, то пусть ее снимут с земли Юрия. Когда же те сказали, что это сделать невозможно, ордынский посол присудил, что Юрий тоже может ловить на озере. При правнуке святого Петра, Игнатии, случилось нападение на Ростов татарского посла Ахмыла вместе с Иваном Калитой (прибиравшего к рукам город и его земли), разоривших по пути Ярославль. Ростовские князья, услышав о прибытии грозных врагов, бежали. Их примеру последовал было и ростовский епископ Прохор. Но Игнатий догнал его и заставил вернуться назад и выйти вместе с ним навстречу Ахмылу. Взяв с собой своих соколов, шубы и другие подарки, Игнатий в сопровождении крестного хода встретил татар на берегу озера Неро, близ монастыря, основанного св. Петром. И, преклонив колена пред Ахмылом, объяснил ему, что он происходить от древнего ханского рода, что это место царское, купленное прадедом его, и что здесь совершаются чудеса. При этом епископ Прохор исцелил сына Ахмылова, занемогшего под Ярославлем, дав ему отпить освященной воды и осенив св. крестом. Обрадованный таким чудом, Ахмыл прославил Бога, принял от Игнатия «тешь царскую», благодарил епископа, подарив ему «40 литр серебра и 30 литр его клиру». Таким образом, благодаря потомку преподобного Петра Ростов был спасен от возможного разорения. Действие повести развертывается на определенном историческом фоне. В ней мы находим изображение ряда исторических событий и лиц или же глухие упоминания о них. Изображение исторического фона – взаимоотношений Ростова с Золотой Ордой – не противоречит тому, что мы знаем по историческим документам о подобных же взаимоотношениях с Ордой других русских княжеств. Исторические события, указываемые в повести, или подтверждаются документами, или же являются весьма правдоподобным дополнением к тому, что мы знаем по истории Ростовского княжества. Таким, например, является эпизод с ханским послом Ахмылом. Ахмыл пришел на Русь в 1322 г. вместе с Иваном Даниловичем Калитой, который в то время находился в ожесточённой борьбе с тверским князем из-за великокняжеского достоинства. Время жизни и деятельности исторических лиц, упоминаемых в повести, известно по бесспорным документам; и указания документов не противоречат хронологии повести. На этой хронологической канве, имеющей реальную историческую основу, вышит весь повествовательный узор жизни и деятельности лиц, по историческим документам не известных: Петра, царевича ордынского, его сына Лазаря, внука Юрия и правнука Игната. Но, учитывая, что повесть, написанная гораздо позже того времени, к которому относятся изображаемые в ней события, нигде (за единичным исключением – время правления хана Берке) не допускает хронологических несообразностей, следует предположить реальную основу и там, где она говорит о Петре и его потомстве. Иначе трудно представить себе, чтобы в такую сложную мозаику дат, имен и событий, нигде не нарушающих хронологии, была позже вправлена легендарная семейная хроника Петра, царевича ордынского. Не менее подробно и ярко автором характеризуется и внутренняя жизнь Ростова. Говорится об архитектурных богатствах древнего Ростова: его церкви украшены «златом и жемчугом и драгим камением»; «владыка Игнатий нача церковь крыти оловом и дно мостити мрамором». Как о признаке высокой культуры упоминается о пении в соборной церкви на русском и на греческом языках. Живо рисуются картины построения церкви, раздачи богатой милостыни и кормления нищих. Говорится о получившем в XV веке широкое распространение обычае братания в церкви. О соколиной охоте, о ссорах из-за рыбной ловли на озере Неро. Из неизвестного нам письменного источника, а может быть, из устных монгольских сказаний, заимствуется мотив выкладывания поверхности покупаемой земли золотыми и серебряными монетами, хорошо известный буддийским легендам и проникший в барельефы башен Будда-Гайя и Бархут. Вообще, в купеческом Ростове Великом, до вокняжении Ивана Калиты, была самая крупная на Руси татарская (точнее, ордынская) диаспора. И род царевича Петра, принадлежащего к Золотому роду монголов, очевидно, был предводительствующим у ростовских татар. Играя связующую роль Орды и Руси. Официально Пётр был причислен к лику святых на соборе 1547 года при митрополите Макарии. Очевидно, сразу же после канонизации и написаны были фрески только что построенного Архангельского собора в Кремле. Архангельский собор Московского Кремля – усыпальница великих князей и царей. Наиболее выдающиеся из них, как Александр Невский и Дмитрий Донской, изображены там на фресках. Каждому посвящено по одной. А блаженному Петру отведена почти вся стена справа от алтаря – две большие сюжетные картины. То есть в Средние века святой Петр был весьма почитаемым в церкви и в народе. Стоит также отметить, что именно Православная церковь в конце концов оказала решающую помощь более религиозной Москве в противостоянии с драчливой Тверью.

190. Махнач. А почему в данном случае мы не должны доверять известному и уважаемому церковному историку? Кто все наши летописи-то писал, исправлял, переписывал и хранил?

191-218. Карамзин. Т.4, гл. 7.

219. В. С. Борзаковский. История Тверского княжества – СПб., 1876.

220-248. Карамзин. гл. 7.

249-251. гл. 8.

252-261. Русские пираты – это не те, которые качают фильмы с торрентов. Это люди, которые стали предвестниками, прародителями казачества, одним из зародышей русской пассионарности. Именно благодаря русским речным пиратам, а впоследствии казакам, Россия активно прирастала новыми землями и сделала огромный шаг вперёд в плане становления государственности. Так кто же они, эти русские пассионарии? Почему их сейчас стараются не вспоминать? О пиратах снято множество фильмов, написано немало книг. Когда мы слышим слово «пираты», мы представляем Карибское море и отчаянных головорезов, идущих на многопушечных кораблях под «Весёлым Роджером», Генри Моргана и Френсиса Дрейка, а тем более одноногого Джона Сильвера с попугаем на плече и неизменные пиастры. Но не все знают, что на Руси есть своя история пиратства. В XI веке появились вооружённые группы людей, которые бороздили реки Северной Руси на ушкуях – парусно-гребных судах, схожих с драккарами викингов. Это были бесшабашные воины, люди невероятной отваги, и называли их соответственно – ушкуйниками. Считается, что первые ушкуйники появились благодаря купечеству Новгорода Великого. Новгородская республика соседствовала с беспокойными варяжскими и норманнскими племенами, которые промышляли грабительскими набегами на соседей. Для защиты своих торговых караванов купцы создали небольшой речной флот, выполнявший охранные функции. Флот ушкуйников. Со временем ушкуйники стали грозной силой, которую всё чаще использовали в военных операциях против врагов Великого Новгорода. Выйдя из-под контроля новгородского купечества, ушкуйники стали совершать набеги на сопредельные территории. Кроме того, флот бывших охранников торговых караванов пополнился морскими ушкуями, так что ушкуйники уже не ограничивались одними реками и существенно расширили сферу своих интересов. В 1187 году ушкуйники захватили и разграбили первую столицу Швеции Сугтуну. Сугтуна была полностью разрушена и больше никогда не восстанавливалась, при её захвате был убит архиепископ Иоанн Упсальский. На рубеже 1300-х годов у русских появились более совершенные и манёвренные суда – собственно ошкуи (ушкуи). Они были легче драккаров и манёвреннее их, но допускали плавание как по рекам, так и по морю. Вот на этих судах ушкуйники стали нагонять страх и на скандинавов, и – несколько позднее – на города Золотой Орды. В 1320 году в новгородские земли вторглись литовцы, немецкие рыцари и норвежцы. Если учесть, что Великий Новгород к тому времени уже вёл войну со шведами за Карельский перешеек, то положение вечевой республики можно было назвать отчаянным. Тогда новгородские ушкуйники вторглись на территорию Норвегии и разгромили несколько её областей. Ушкуйники настолько истерзали грозных непобедимых викингов, что в 1325 году викинги обращались к Папе Римскому с просьбой организовать против Великого Новгорода крестовый поход. Поход, правда, не состоялся, хотя Риму было за что ненавидеть русских пиратов. В 1318 году ушкуйники при нападении на финские земли в городе Або захватили сборы за 5 лет, предназначавшиеся Католической церкви. Освоив северные территории, новгородские ушкуйники обратили свой взор на Золотую Орду. После серии грабежей и набегов на ордынские поселения разгневанный хан потребовал от русских князей поимки и выдачи преступников. В ответ на это в 1374 году ушкуйниками была разграблена столица Золотой Орды – Сарай. Золотая Орда, контролировавшая огромные территории, наводившая ужас на народы Европы и Азии, ничего не могла сделать с речными пиратами. В XIV веке ушкуйниками был основан город Хлынов (ныне Вятка). Так как костяк ушкуйников составляли новгородцы, то порядки там установились похожие на те, что царили в Великом Новгороде. Хлынов был объявлен вечевой республикой, правда, без князей и посадников. Население Хлынова быстро увеличивалось за счёт бежавших туда в поисках вольной жизни. Вечевая республика существовала как независимая территория до 1489 года. Когда войска Ивана III взяли город штурмом и присоединили его к Московскому княжеству, с населением поступили так же, как и с населением Великого Новгорода чуть ранее: насильно расселили по разным областям Московского княжества. Но на этом история русских пиратов не закончилась. Считается, что часть ушкуйников ушла на Дон и сыграла важную роль в становлении Донского, Волжского, а через него – Яицкого (Уральского) и Терского казачества. Неспроста в говоре низового Донского казачества (то есть более древнего) лингвисты находят много общего с новгородскими северо-западными говорами.

262. Знать и горожане у кривичей говорили по-славянски. То есть происхождение русского и белорусского народов (сегментов) Руси происходило в процессе ославянивания близких к славянам антропологически и языково (та же генетика, антропология и лингвистика арийских народов Северной Европы) литовцев. А также финнов, которые (в данном случае – западные финны, или «финны финские») антропологически были нам близки (вепсы, эсты, карелы, меря, эрзя), языково – очень далеки, а численно – в отличие от литовцев (тоже земледельцев) – малы. Так как (В. Л. Янин) занимались в основном охотой и рыболовством.

263. После заселения о. Рюген славянами Аркона стала религиозным центром всех ободритов, где бога военной победы продолжили почитать под именем Святовита. Северогерманский хронист Адам Бременский в труде «Деяния священников Гамбургской церкви» пишет:

«Другой остров расположен напротив вильцев (лютичей). Им владеют ране, храбрейшее славянское племя. Ране, у других называемые руанами, – это жестокие племена, обитающие в сердце моря и сверх меры преданные идолопоклонничеству. Они первенствуют среди всех славянских народов, имеют короля и знаменитое святилище. Поэтому благодаря особому почитанию этого святилища они пользуются наибольшим уважением и, на многих налагая иго, сами ничьего ига не испытывают, будучи недоступны, ибо в места их трудно добраться».

– Адам Бременский «Деяния епископов Гамбургской церкви» («Gesta Hammaburgensis ecclesiae pontificum»)

Основными занятиями ран (руян) было скотоводство, земледелие и рыболовство. По данным археологии, раны (руяне) располагали разветвлёнными торговыми связями со Скандинавией и Прибалтикой, а также вели войны с соседями, защищая свою территорию. Например, некоторые провинции Дании до короля Вальдемара I платили дань ранам (руянам), что и послужило одной из причин войн, которые Вальдемар I вёл с ними. В ходе этих войн раны (руяне) утратили свою независимость в 1168 году, их культовая крепость Аркона была разрушена, святилище Святовита уничтожено. Как утверждают датские летописи, князь руян Яромар (Яромир) стал вассалом датского короля, а остров – частью епископства Роскилле. К этому периоду также относится и самое первое насильственное обращение руян в христианство. В 1234 году руяне освободились от датского владычества и расширили свои владения на побережье современной немецкой земли Мекленбург-Передняя Померания, основав город, известный ныне как Штральзунд (по-поморски Strzelowo, по-польски Strzalow). Не исключено, что именно из-за этого в Померании (и соседних поморских славянских землях) сохранилось в народе сказание о Рюрике – вожде славян (и родственнике новгородцев). А русские солдаты ещё в XVIII веке говорили здесь с местными крестьянами без переводчика. В 1282 году князь Вицлав II заключил с королём Германии Рудольфом I соглашение, получив Рюген в пожизненное владение вместе с титулом имперского егермейстера. Далее славяне Рюгена, находясь в составе различных немецких государственных образований, в течение последующих нескольких веков постепенно полностью онемечились.

264. Сергей Езапат. «АГ «Секретные исследования», № 12, 2014.// Многие исследователи связывали возникновение Великого Княжества Литовского с миграцией на земли нынешней Беларуси из Германского Полабья, Померании и Восточной Пруссии славянского и балто-славянского населения. Среди мигрантов выделялись лютичи (они же велеты, вильцы), по мнению многих, давшие название страны Лютва-Литва. Появились новые сведения, довольно веско подтверждающие эту версию, как из литературы прошлого, так и в связи с новыми исследованиями. Обратимся ещё раз к этой теме. Первым упоминанием о Литве считается 1009 год, когда католический миссионер Брунон Бонифаций Керфуртский был казнён на границе Литвы и Руси – согласно записи в Кведлинбургских анналах. Миссионер Брунон – известная личность того времени. Он посещал Киевскую Русь, Польшу, крестил прусского князя Нетимера. Потому об этом событии упоминают и другие источники. Произошло это недалеко от города Пинска на юге Беларуси. Вот где тогда происходила граница Литвы и Руси. Брунон был обезглавлен, а его 18 спутников повешены. О том, что это произошло именно там, свидетельствует тот факт, что Римская церковь провела расследование, а на месте гибели, под Пинском, был поставлен храм. В этой связи интересно взглянуть на фреску об этом событии (рис. 1) – фреска из аббатства Святого Креста на Лысой горе в Польше. Те язычники, которые вершат расправу, не похожи на дикарей. Их шлемы, одежда, вооружение… Интересна какая-то полосатая красно-белая повязка на руке одного. Вряд ли кто-то тогда носил повязки на рукаве, но, возможно, автор фрески хотел показать, какому народу принадлежали язычники. Итак, по русским и литовским летописям и по знаменитому польскому историку XV века Длугошу территория Литвы в начале XI века – это запад нынешней Беларуси, от Немана севернее Слонима и на юг – за Припять. Но является ли запись в Кведлинбургских анналах первым упоминанием о Литве? Нет. «Краткая Владимирская летопись»: «Той бе Олег велик и страшен и грозен был… По немъ нача княжити Игорь и воева Деревскую землю, рекше Литву… Княгини же его Олга с сыном своимъ мьсти кровь мужа своего и князя уби. Мала именемь, и всю Литву высече». Это упоминание не вписывается в современные представления по истории Литвы. Литва там – на Припяти, и литва – славянское племя дереван (древлян). Что за дереване? Народ древане ещё несколько веков назад был в Восточной Германии, где назывался ещё венетами. Древане – видимо, от древности, а древляне – от дерева. Связь между ними вероятна. Страну литовцев на Припяти упоминает и знаменитый итальянский путешественник Д. Карпини, который в 1245 году пересёк её по пути из Кракова во Владимир-Волынский. Он пишет: «Сверх того, мы ехали по очень опасным местам из-за страха перед Литовцами, которые часто рыщут от Польши до земли татар и через страну которых мы проехали». Здесь граница Литвы с Русью – южнее Припяти. Так считал и знаменитый польский историк XI века Я. Длугош: на юге граница Литвы с Русью – река Брежница, южный приток Припяти. А на севере граница Литвы с Жемайтией – Жмудью (Самогитией) – река Святая. О древности Литвы пишет известный польский археолог и филолог Т. Воланский: «Литва была известна в древнем мире под её прежним названием Литавия». Какие-то топонимы на Дунае, в Чехии, во французской Бретани тоже могут указывать на более древнее существование названия «Литва». Но в целом можно считать, что имя «Литва» появляется довольно поздно. Немецкий историк XIX века Уильям Пирсон писал: «Если вы спросите старых историков этого народа о соответствии его предков, то получите определённый ответ, что имя литовцы – новое здесь, согласно польским и литовским летописцам. На самом деле оно появляется только в XI веке». Интересно, упоминаются литовские летописцы и историки. На каком языке писались литовские летописи, мы знаем. Вторым по сроку давности случаем упоминания Литвы являются походы Киевского князя Ярослава на Литву в 1040 и 1044 годах. В Киевской летописи записано: «1040 год. Ярослав иде на Литву». Польские историки XIX века Балинский и Липинский писали о том же событии: «Длугош, так же, как русские и литовские летописцы, вспоминает, как в 1040 и 1044 годах Ярослав, великий князь Русский, сын Владимира, встретился с Литвинами на Слонимских полях и победил их, а потом проехал Литву до Немана». ЛИТВА ИЗНАЧАЛЬНАЯ – ПОЛОЦК? Но есть сообщения о Литве, связанные с более ранними историческими событиями. Правда, в песне. Песня – былина «Седой Дунай», записанная в XIX веке в Кижах этнографом Гильфердом. В ней повествуется об известном историческом факте: в конце X века Великий князь Киевский Владимир сватался к Рогнеде, дочке Полоцкого князя Рогволода, но был отвергнут. В песне Полоцкое княжество называется «Хороброй Литвой», а князь Рогволод – «Королём Литовским»: «Владимиръ, князь стольно-киевский! Знаю я тебе княгиню супротивницу. В той есть во славной Литвы, у того есть у короля Литовского». Историк И. Д. Беляев (XIX век): «Полочане и литва ещё в доисторическое время уже находились в таких отношениях друг к другу, что составляли как бы один народ. Набеги производились литвою заодно с полочанами, и под именем литовских набегов разумелись и набеги полоцкие». О том, что изначальная Литва находилась на территории нынешней Восточной Беларуси, есть множество документальных свидетельств. Вот некоторые из них. Древняя «Псковская летопись» (в XIII веке уже писалась от первого лица): «1158 г. Поход новгородцев и псковичей на Смоленск и Литву до Минска». «1183 г. Литва, выбегая из лесов своих на пограничные псковские сёла, производила разорение. Потому псковичи послали на них своё войско под предводительством тысяцкого Будилы, который взаимно произвёл в Литовских землях много разоренья». Троицкая летопись: «6733 г. (1125 г.) То е же зимы повоеваша Литва около Торжку». Подобные сообщения – в любой русской летописи. Особо следует сказать про белорусско-литовские летописи. По ним литовские князья продвигаются морским путём постепенно с устья Немана в глубь территории. Князь Ердивил, который «был руским, потому был очень набожным», «зарубил» Новогрудок «на горе красивой», а потом пошли и «зарубили» Гродно и Брест. «А простой народ» не знал по-латыни и «стал называться литвой». Прослеживается в них связь Литвы с Жемайтией. Но здесь надо понимать, что представляло то доисторическое население Жемайтии, где бок о бок проживали совершенно чуждые друг другу народы, потому одни называли других гудами – и их молитва звучала так: «Бог Перкун, не бей жмудина, а бей Гуда» (такое пишут об угнетателях, до сих пор современные литовцы называют белорусов гудами), что говорит само за себя.

Локализовать древнюю изначальную Литву на западе или северо-западе нынешней Беларуси, как пытаются сейчас многие, нет никаких оснований. Более того, эти земли (северо-запад нынешней Беларуси и Виленский край) имели до времён Миндовга конкретные названия: Пелузия, Ставания. Где-то севернее располагалась Нарова (Нерома). Нет источников, называющих эту землю Литвой в то время. Вернёмся к летописям. Российский историк Соловьёв пишет, ссылаясь на летопись: «В 1197 г. сын Ярославов, Изяслав был посажен в Луках, чтоб быть защитою (оплечьем) Новгороду от Литвы». Великие Луки (в России) – пограничный город с Литвой в конце XII века. Новгородская берестяная грамота (рис. 2), датируемая 1075–1100 гг.: «Литва пошла войной на карел». Это время правления в Полоцке князя Всеслава Чародея. Карелы от полоцких земель находились на северо-восток или восток. Историк В. Татищев (XVIII век), описывая события 1217 года, называет йитебских и Полоцких князей Литовскими. Также он пишет: «Литва стала приходить на пределы Русские, первый раз в 1190 году на волости Новгородские и в 1203, а потом более». Там же, по Татищеву, Литва идёт в поход на «пограничные» Псковские земли. Среди 9 племён, перечисленных Татищевым, нет жемайтов, нет и аукштайтов. Вот и всё о Литве до государства Миндовга со столицей в Новогрудке. Почему же Литва как территория как народ, появляется в XI веке? И соответствовала эта Литва Полоцкому княжеству и землям западнее, от Немана и за Припять. То есть полное соответствие этой Литвы территории нынешней Беларуси. С первых же упоминаний Литва проявляет себя деятельной и агрессивной к соседям. Но где этот народ был раньше? Может, скрывался под другим именем? Какова его связь с кривичами и другими племенами, зафиксированными на этой территории? История появления в Германском Полабье славян общеизвестна. В первые века нашей эры они вытесняют проживающих там германцев и занимают обширные территории. В археологии их связывают с носителями Суковско-Дзедзинской археологической культуры. Последними из славян в эти земли приходят велеты-вилчи в V–VI веке. Это носители другой, более развитой фельдбергской культуры, не имеющей генетической связи с Су-ковско-Дзедзинской. Представлена она, например, богато орнаментированной посудой, изготовленной на гончарном круге, чего раньше в этих краях и в соседней Польше не было. Велеты-вильцы не всегда мирно обходились с ранее пришедшими в Полабье славянами, о чём свидетельствуют иногда встречающиеся городища велетов на выжженных селениях. На острове Готланд и в Скандинавии, особенно в южной её части, тоже отмечается присутствие Фельдбергской археологической культуры, а также топонимов явно славянского происхождения. А кто-то из исследователей рунических надписей в Скандинавии видит в некоторых из них славянский текст. Не свидетельство ли это завоевания «Готланда и всей Швеции» князем Вилькином с его велетами, описанного в саге о Тедрике Бернском? Славяне на Балтике имели отличные корабли и держали в страхе побережье Дании и Скандинавии, что описано Гельмольдом в его «Славянской хронике». Автор упоминает даже о подготовке славян к «Итальянскому походу», для чего те готовили корабли. А Пётр из Дубсбурга, описывая события XIII века, пишет о «сражениях на кораблях» на Немане тевтонцев с литвинами. Игумен Орест в 1781 году писал: «Страна сия, нынешняя Могилёвская губерния… называлась областью Кривской, по причине поселившихся в оной Литовских жителей Кривичей. Радимичи и Кривичи были идолопоклонники… Славяне… зашедшие от Вислы из Литвы, поселившиеся на берегах Днепра, назывались Кривичи». Интересно, что в Германском Полабье есть город Кривич, который основан славянами. Чешский историк П. Й. Шафарик: В округах Виленском и Троцком до первой половины XIII века «жили Вилчи и Велеты, потомки Невров и другие славяне». Ещё он пишет: «Вельты: так назывался сильный и в истории Средних веков больше прочих славян прославившийся народ, Велеты или Лютичи, прозванные Волками, в первый раз упоминаются Александрийским географом… Их жилища… в губернии Виленской. Я их признаю предками последующих Кривичей. Полабские славяне (к ним относились и Велеты-Вильцы) мигрировали из тех земель, которые у Одера, за Вислу, на Западную Двину и Березину. Густо расселились через Одер до Эльбы, постепенно и в разное время». В упоминавшейся книге У. Пирсон пишет: «Я убеждён, именно Невры являются одним из предков Литовцев, вместе с более поздними Велетами». Там же: «Литва – немецким языком искажённое слово «Вилта»… В «Вилте» немецкое слово «Вилт» можно увидеть – свирепый, яростный. Литовцы, литвены действительно свирепыми назывались… Чтобы доказать это, я ссылаюсь на Птолемея, Альфреда и Адама Бременского». В немецком журнале «Baltische studien»? т. 24: «Вилты, Велатабы, Велеты получены от Велтов… по морю, по Неману, в верховья Западной Двины, через Жемайтию, Семигалию и фактически Литву к Вильне пришли, и там несмешанные литы есть…». О велетах много писали древние авторы. Татищев вспоминает К. Птолемея, географа конца II века, который писал о народах на юг от Балтики: «Венедийский залив… Языги, Финны… Народы большей частью Венедийские по всему заливу… Под Венедами – Галинды, Судины, Ставаны (народы меньшие). И ещё при океане, в остальной части залива, живут Велты (Велеты), выше их Госсы и Карбоны (Куроны), которые особенно к северной стороне подались; при них же и Салы (Селы)». Похожа территория велетов на Полоцкое княжество? Куроны и сейчас самые северные. Селы – восточнее. А на карелов Литва в поход ходила. Англичанин Эйнхард в IX веке писал: «От западного океана на восток протянулся некий залив. На восточном берегу живут славяне, эсты и различные другие народы, между которыми главные Велатабы». По источникам наблюдаем миграцию велетов-вильцев как с Полабья на наши земли, так и в обратном направлении. Л. Нидерле (чешский историк XIX века): «Велеты были сильным племенем, следы которого мы, по всей вероятности, находим уже во II веке… и это наиболее вероятно – велеты в доптолемеевский период обитали ещё дальше на восток и в новые области на Эльбе… попали позднее, когда началось общее продвижение славян на запад…» Российский историк И. Е. Забелин в 1908 г.: «Морской залив, в который впадают Висла с юга и Неман с востока, называется Венедским, конечно, по той причине, что в нем господствовали Венеды, частно своим населением по его берегам, а больше всего именно торговым мореплаванием. В восточном углу этого залива, стало быть, в устьях Немана, Птолемей помещает Вендскую же отрасль, Вельтов, по-западному Велетов, по-нашему – Волотов или Лютичей, коренное жилище которых находилось в устьях Одера, а здесь, следовательно, они были колонистами… Глубокая древность славянских поселений на Балтийском море больше всего может подтверждаться скандинавскими сагами, которые много рассказывают о Ванах и Венедах, Вильцах-Велетах, о стране Ванагейм, куда Норманны посылали своих богов и славных мужей учиться мудрости». Й. Лелевель (XIX век): «Эти Велетабы, Вильцы дали себе третье наименование Лути, Лютичи, которое появляется позже, под которым они чаще всего упоминаются в иностранной литературе». И дальше даёт форму их произношения-написания (рис. 3): «Лутичи (Бруно…), Лютици (Дитмар…), Лючицы (…), Леутици (Адами…), Лутитии (Гелмольд…), Литевичи (!) (хрон. moissiac 1179 год)». Литевичи как одна из форм названия «Лютичи» – в хронике XII века! Что очень важно – эту же хронику упоминает чешский историк Шафарик и «Славян-Литевичей» в ней в XII веке, тоже в связи с лютичами: 1179 год: «Sklavi Lithewizen» (рис. 4). Ещё у Лелевеля: «Капланы Литвы, Пруссии и Лютичей имя Криве носили; а статуи Божеств Лютичей имели имена Богов Литовских…». «Словарь греческой и римской географии» (Dictionary of Greek and Roman geography, Том 2): «Велеты – Народ Европейской Сарматии, живущий по обеим берегам реки Зап. Двина, идентичен согласно Укерту, славянам Велетам или Лютичам, которые жили на Одере». В немецком «Журнале этнологии» (XIX век) записано: «…Волками Невры (готский народ) называли Вильтов (Литвинов) или Вильцев». И далее: «Живущие в верховьях Двины Кривичи построили там Витебск и Полоцк и в южной оконечности озера Псков и Изборск. Широким потоком первой иммиграции заполнили пространство между Двиной и Неманом, сохранив имя Литовцев…» Фактически: Лютичи – это Литвины, Литвины – это Кривичи. Получается, Кривичи идентичны Лютичам, о чём писал и Шафарик. В книге «Немцы и их соседи» Й. К. Цойсс писал: «Литвины… Одноимённое название по-немецки – Вильцы…, сформировавшиеся, по А. Бременскому, в Дании». И далее: «Эта империя народов, может, имела имена (народов) уже в глубокой древности: западных Галиндов и Судинов, восточных Велетов, Вильцев или Литвинов, северных карвонов или куронов…» Швейцарский историк А. Хенне связывал происхождение терминов «Литва» и «Лютичи» со славянским словом «Люди»: «Старинное название «ther Liut», иначе «liuti», люди, отсюда латинизированное литии, лети, позже Литва, Летты, Лютичи…имена мужские Люто, Луито, Людегер, Лютхольд, Лютвин, Лютпольд, Лютульф, Лютпранд и женское имя Лютгарт. Британцы ещё сегодня не забыли, что их прародина называется Людав». Многие считали, что Литвины пришли с Вислы. Видимо, как промежуточный пункт при переходе с Полабья. Уроженец Минщины Ф. Булгарин: «Правильно представляется, что выходцы с Вислы дали это имя своей новой родине, сегодняшней Литве». Название лютичей постепенно сменялось именем литвинов, начиная с конца X века. Велеты-вильцы, получившие в Германском Полабье имя лютичей, приходят (или возвращаются) на земли нынешней Беларуси с этим именем. Здесь оно превращается в имя литва и литвины, хотя и прежние названия «лютва» и «лютавия» ещё сохраняются. В слуцких говорах нынешней Беларуси частая форма произношения «Литвы» – «Лютва». И не только в слуцких. Имя лютичей в форме лютвинов попало в титулы Великих князей Литовских наряду с Литвой и литвинами. В переписке Папы Иннокентия IV [ок. 1195–1254 гг.] с Великим князем Миндовгом, Хэлмнским епископом Гайденрайхом, а также с епископом Ливонии название государства записывалось как Лютавия: «Regnum Luthawie»; «Carissimo in Christo filio nostro Mindowi Illustri Regi Luthawie, salutem»; «Multa cor nostrum est… super carissimum in Christi filium nostrum Mindowin Illustrem Luthawie Regem»; «Царство Luthawie»; «Возлюбленный во Христе сын наш прославленный король Mindowi Luthawie, saiutem»; «На многие вещи… самые дорогие нашему сердцу сын наш во Христе Mindowin Luthawie прославленный король». Одним из титулов Великого князя Литовского Ольгерда был: «suppremus princeps Luthwanorum» («Верховный правитель Лютвинов»). Кейстут же носил титул «Князя Лютвинов» – «dux Lythwanorum, dominus Trocensis, Grothensis» («Исследования по вопросам Восточной Европы», выпуск 2, стр. 34–35). В «Списке мест Свидригайлы» есть Земля Лютенская (Item terra lutensis). Это северная часть Полоцкого княжества с городом Люцин (Лютцин). Это тоже – наряду с обычными топонимами – подтверждение названия нашего народа и страны в прошлом – Лютвания (рис. 5). Итак, подведём итоги: 1) Первые упоминания Литвы относятся к началу XI века. А до этого предки Литвинов должны были иметь какое-то другое имя, как и любой другой народ, внезапно появившийся в историческое время. 2) Первые упоминания Литвы (до государства Миндовга со столицей в Новогрудке) по летописям, грамотам и другим документам (и преданиям) относятся к территории Полоцкого княжества, реже – к западным землям нынешней Беларуси. 3) Прослеживается связь названия «Литва» с термином «Лютва» и племенным союзом лютов-лютичей. Причём какое-то время эти названия существуют параллельно на территории исторической Литвы (Беларуси). 4) Лютичи – довольно позднее название народа велетов – велатабов – вильтов – вильков – вильцев. А этот народ жил на территории Литвы (Беларуси) ещё в доисторическое время, о чём находим подтверждения у древних авторов, хронистов и в скандинавских сагах. Об этом свидетельствуют и топонимы. 5) Большинство историков и хронистов разных времён и народов до XX века были единодушны в теории происхождения Литвы и литвинов от народа лютичей (лютов, литвы) – велетов – вильцев. 6) Наконец, в переписке Пушкина с Мицкевичем литва однозначно считается славянским народом. Кстати, надо учитывать, что литвины по факту были частью кривичей. Но кривичи – это опора Руси Рюриковичей и веча в Смоленском, Владимирском, том же Полоцком княжествах и в Новгородской республике. Поэтому литву Гедимина Пкуверовича на Руси XIV века действительно считали своими людьми. А нынешние литовцы тогда звались жмудью и аукшотой. И были аналогом мордвы и Мери в восточной части Суздальской земли. О кривичах (главном народе Северной Руси) как мощном племенном союзе, сформировавшемся в результате постепенной ассимиляции (славянизации) пришлыми славянами местных балтских и западнофинских племен убедительно свидетельствуют данные археологии. 7) Лютичи и другие славяно-литовские племена, родственные Руси, в том числе и языческими верованиями (которые и на Северной Руси – особенно в сёлах и малых городах – были сильны до XV века включительно), жили не только на территории Беларуси, но и в полабских землях. И когда большинство их потерпело поражение от немцев, которых – в силу религии – поддерживали и поляки, и ранее дружественные скандинавы-датчане, то те из них, которые не хотели терять свой язык и культуру, двинулись на восток. К своим, где большое Полоцкое княжество имело много свободных земель, произошло нечто аналогичное Владимирскому княжеству: сюда пришло много переселенцев (200 000 – 300 000 человек, по разным данным). Среди которых было много хорошо подготовленных, опытных и стойких воинов. Которые влились в ряды ВКЛ.

265-280. Борисов.

281. Феннел. Заключение.

282-295. Борисов.

296-309. Федоров-Давыдов Г. А. Религия и верования в городах Золотой Орды. http://kitap.net.ru/islam/fedorov-davydov.php (Татарская электронная библиотека).

310-320. Борисов.

321. https://www.culture.rU/s/vopros/shapka-monomaha/ Культура. рф Татьяна Григорьева, автор портала «Культура. рф».

322-329. Борисов.

330. https://realnoevremya.ru/articles/91958-zolotoordynskaya-princessa-tulunbay.

331-334. Ф. М. Шабульдо. Земли Юго-Западной Руси в составе Великого княжества Литовского. – Киев., 1987. Гл. 2.

335. См. п. [54] – о роли Андрея Ярославича при 2-м шведском крестовом походе (1252 год) и Дмитрия Александровича во время 3-го шведского крестового похода (1294 год). Повлёкшим ссоры с Новгородом и митрополией и ставшим спусковым крючком Неврюевой (1252, весьма быстро погашенной дипломатией Невского) и более кровавой Дюденевой (1294, когда организовать отпор князьям Андрею и Фёдору смог только Михаил Тверской) ратей.

336. К концу 1380-х гг. Тохтамыш примирился с Москвой, Новгородом и Вяткой, к 1393 году – с внезапно окрепшей Рязанью князя Олега, наладившего рассредоточение населения и при этом навязавшего Золотой Орде «изгонную войну» встречных набегов изматывающего характера. Тохтамыш уступил ему город Наровчат и окрестности (Быков). Это был пик могущества и военной самостоятельности Олега Рязанского. В это время его конницу опасались и Орда, и Москва, и Литва князя Витовта. (из-за активной помощи Смоленску).

337. Резервы Орды к 1395 году (главной схватки с Тамерланом) были гораздо меньше, чем в 1358 году (начало Великой Замятни в Орде).

338. После гибели Тохтамыша в 1406 году хаос и упадок в Орде существенно усилились и уже становились необратимыми.

339-347. Борисов.

348. Своевременно достроили 1-й каменный кремль.

349. Штурм не удался, но Тверь – не Новгород. Княжество просто задавили мощью Центральной России. Опытный дедушка Ольгерд понял расклад и на бой не решился.

350. Бой у Волоколамска через 3 дня после взятия Москвы.

351. Кременчуг, Казань, Жукотин.

352. За приграничный город Наровчат.

353. А. Быков, О. Кузьмина. Эпоха Куликовской битвы – М, 2004. – Стр. 243.

Content

Александр Шляхторов
Война Москвы и Твери. Правда о рождении России

Введение

Глава 1 Достижения, богатства и проблемы Северной Руси к 1304 году

Север. Волжский путь «из татар в немцы»

Стереотип о русских пленниках

Реальности – о серебре

Вопросы отношений с Золотой Ордой

Евразийская торговля. Роль Руси в её развитии. Северный (Волжский) шёлковый путь

Глава 2 Крутые вотчинники

Первая схватка. Ослабление Твери

Новый русский митрополит

Дрязги на посту

Заносы тверской политики

Фактор нового хана, и не просто нового

Немного из прошлого

Торжокское побоище (1316)

Новгород

Тверской детектив

Глава 3 Решающая кровавая схватка

Лютый посол, забывший, где нельзя буянить

Приход Ивана Калиты в разгар кризиса

Глава 4 Попытка реванша

Опять тверская тень угроз

Искать свидетельства

С рискованной игрой пора завязывать

Новые события

Вывод промежуточный

Глава 5 Новый расклад сил. Победа Москвы

Симеон Гордый

Начало борьбы с Литвой

Иван Иванович

Ещё молодой – Дмитрий Донской

Как восстановилась Тверь

Литовщина и Тверь

Осада Твери. 1375 год

Заключение Умиротворение Твери

Примечания