Мичурин Артём Александрович

Еда и патроны. Прежде, чем умереть

Annotation

Отчего-то многие полагают, что у моих коллег по цеху чёрствое сердце. Они, мол, не способны сопереживать чужому горю, да и сами скупы на эмоции. Профессиональная деформация личности, как у хирургов или палачей. Бездушные твари, холодные, словно рыбы. Это заблуждение. Под суровой покрытой шрамами оболочкой таится нежная податливая мякоть, которую легко ранить неосторожным словом, косым взглядом, неуместным покашливанием, плохими манерами, смрадным дыханием или просто смурным ебалом, маячащим пред светлыми очами этих замечательных людей с тонкой душевной организацией. Они отнюдь не затворники, как принято думать, и легко идут на контакт, стоит задеть нужные струны внутри. И, будьте уверены, ваше горе, ваша боль, ваши слёзы обязательно вызовут их по-детски искренний эмоциональный отклик. А всё потому, что они любят жизнь и знают ей цену. Меня зовут – Коллекционер, я – охотник за головами, и это – моя история.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Еда и патроны. Прежде, чем умереть

Глава 1

Крайняя фаланга терлась о приятно шершавый чугун Ф-1, спусковой рычаг впился в ладонь. Стас поднял с земли чеку и нацепил её кольцо на безымянный палец, после чего поднёс гранату к губам и улыбнулся.

— ...пока смерть не разлучит нас.

— Молишься? — раздалось за спиной. — Напрасно. Там ничего нет.

— Уверен?

— Сейчас покажу, — ствол ткнулся Стасу в затылок. — Грабли подними.

— Как скажешь.

Стас развёл руки в стороны и, встав, повернулся лицом к Звягенцеву, отпрянувшему почти синхронно с толпящимися позади него головорезами.

— Ты что задумал? — направил главарь рейдеров ствол АПС наёмнику в лицо, опасливо поглядывая на взведённую гранату.

— Высшая справедливость, — прошептал Стас доверительно.

— Ну-ка верни чеку на место.

— Не могу, я уже принял решение. Мы обручены.

— Шутки вздумал шутить, сучёнок?

— Хочешь, я расскажу тебе историю своей избранницы?

— Башку прострелю.

— Мы с ней недавно знакомы, но я влюбился, как только увидел. Кто-то скажет, дескать, не в меру смугла, — выставил Стас вперёд левую руку с гранатой, одновременно положив правую на рукоять автомата, — черты резкие и талии нет. Всё так. Да и постарше меня будет. Аж с две тысячи первого. Но сердцу не прикажешь. Одного боюсь — взаимной страсти не испытать. Понимаешь, было у неё три сестры одногодки. Первая — чин по чину. Вторая — фригидна, как дохлая рыба. А третья — натуральная блядь, двух секунд утерпеть не могла. Вот и поди разбери, что за краля мне досталась. Но сегодня наша брачная ночь, и сейчас мы всё про неё разузнаем.

Сжимающие «невесту» пальцы дрогнули на её ребристом теле.

— Не вздумай!!!

— Отчего же? — придал Стас лицу нарочито удивлённое выражение. — Или ты разуверился в высшей справедливости?

— Чего тебе надо?

Стас отодвинул в сторону направленный на него ствол и приобнял Звягинцева левой рукой за шею.

— Пойдём-ка, прогуляемся наедине до наших новых командиров. Гляди, какая ночь чудесная.

Отчего-то многие полагают, что у моих коллег по цеху чёрствое сердце. Они, мол, не способны сопереживать чужому горю, да и сами скупы на эмоции. Профессиональная деформация личности, как у хирургов или палачей. Бездушные твари, холодные, словно рыбы. Это заблуждение. Под суровой покрытой шрамами оболочкой таится нежная податливая мякоть, которую легко ранить неосторожным словом, косым взглядом, неуместным покашливанием, плохими манерами, смрадным дыханием или просто смурным ебалом, маячащим пред светлыми очами этих замечательных людей с тонкой душевной организацией. Они отнюдь не затворники, как принято думать, и легко идут на контакт, стоит задеть нужные струны внутри. И, будьте уверены, ваше горе, ваша боль, ваши слёзы обязательно вызовут их по-детски искренний эмоциональный отклик. А всё потому, что они любят жизнь и знают ей цену. Меня зовут — Коллекционер, я — охотник за головами, и это — моя история.

Глава 1

Дружба — такое простое и тёплое слово, произносишь, и будто шерстяной плед на плечи ложится, мягкий, шелковистый. Ты кутаешься в него, не подозревая, что он кишит чумными вшами. Нет ничего подлее дружбы. Её воспевают в героических эпосах, про неё слагают стихи и песни, распространяя эту заразу вокруг. По мне так куда достойнее было бы прославлять рабство, там, по крайней мере, всё чётко и честно. А что такое дружба? Доверие, взаимовыручка, самопожертвование? Сам погибай, а товарища выручай — вот он, краеугольный камень подлости. Простой пример — кабацкие тёрки, двое против десяти, один из пары друзей нарвался и оказался в заднице окружённый толпой жаждущих крови мордоворотов. Но второй не спешит ему на выручку, отчётливо видя предсказуемый финал. Вот кто-то из десяти уже достал нож, другой — разбил бутылку о стол. Окружённый оборачивается, призывно смотрит на друга, а тот бочком-бочком и к выходу. Подло с его стороны? Ещё бы, кинул кореша, как последняя проблядь. И охуевая от такого поворота, кинутый уже щупает кишками перо, а в глазах растерянность и непонимание — «А как же наша дружба?! Я доверял тебе!», хрип, стоны, темнота. И у человека, не обделённого логическим мышлением, тут должен возникнуть вопрос: «А чего ты, собственно, ждал? Самопожертвования? Так вот же оно. Ты умираешь, он — твой друг — продолжает жить. Возрадуйся! Что, не угадал? Ты хотел самопожертвования от него? Вот в чём дело... А схуя ли? Он должен был подохнуть с тобой за компанию? И тебя бы это порадовало? Должен был хотя бы попытаться помочь? Но ведь ты бы постарался отговорить его, кричал бы „Беги, я их задержу!“? Кажется, так поступают друзья. Но нет, вот ты лежишь в луже крови и совсем приуныл, потому что друга нет рядом, а ты на него рассчитывал. Ты хотел использовать его, а вместо этого он поимел тебя». Таков конец любой дружбы, и иного быть не может по определению. По крайней мере, между двумя равноценными личностями. В противном случае, это уже подчинение со взаимодействием «хозяин-питомец» — мерзкий суррогат раболепия и неразделённой любви, который зачастую ошибочно принимается за дружбу. Но даже он мене подлый.

Перед муромскими воротами стояли два танка и пяток БМП с задраенными люками. Ядовитое облако давно осело за стеной, солнце показалось над лесом, но Легион не спешил с началом штурма.

— Долго ещё ждать? — опустил я бинокль и подошёл к Павлову, с блаженным видом занимающемуся набивкой магазинов. — Семь утра, а вы не чешитесь.

— Как только прикажут, так сразу, — невозмутимо ответил тот. — Горит?

— Да, триста шестьдесят золотых ляжку жгут, только вот чужую, а хотелось бы, чтоб мою.

— За бомбу?

— За красивые глаза.

— А чего сразу не рассчитались?

— Хотят удостовериться, что не фуфло подсунули. А для этого надо войти в город и засвидетельствовать, что его покрывает достаточное количество качественных трупиков муромчан. Не понимаю, чего они тянут. Из-за стены ни звука, ни движения.

— Успокойся, Легион по счетам платит. Иначе за нами бы не шли.

— Очень надеюсь.

— А дружок твой где?

— Помериться хочешь? — поправил я хозяйство.

— Я про Стаса, — пояснил лейтенант свой дурной каламбур.

— Он мне не дружок, а партнёр. Деловой партнёр, если понимаешь, о чём я.

— Отчего же не понять?

— Ну, не знаю, я до сих пор среди легионеров ни одной бабы не заметил. Может, вы того, неделовое партнёрство у себя развели. Так вот тут всё иначе.

— У нас есть женщины, — усмехнулся Павлов, продолжая набивку магазина. — Просто, они обслуживанием занимаются, а не строевую службу несут.

— Тебя хоть чем-нибудь можно пронять?

— В смысле?

— Какого хера ты такой спокойный? Я тебя практически пидором назвал, а ты скалишься и терпеливо объясняешь. Тебе в питьё что-то добавляют или внутривенно подпитывают? Вас ведь с Сатурном в одной лаборатории делали, но он сейчас попытался бы мне что-нибудь оторвать, прежде чем ответить.

— Пожалуй, — кивнул Павлов. — Старшие Братья — ходячий тестостерон, их такими задумали.

— А вас — нет?

— Профиль другой, — пожал лейтенант плечами. — Наше дело — красться в темноте, лежать часами без движения, глядя в прицел. Но я слышал, что первые образцы диверсантов не отличались психологической стабильностью. Генетика — штука непростая.

— Первые образцы?

— Да. Как и в любом серьёзном начинании, тут не обошлось без проколов.

— А что с ними стало, с этими первыми образцами?

Павлов оторвался от своего медитативного занятия, приподнял очки и уже раскрыл было рот, как чёртов ходячий тестостерон, обладатель почётного титула «Этосекретнаяинформация» вылез из палатки и бесцеремонно вклинился в наш размеренный диалог:

— Лясы точите? — перевернул Сатурн пустой цинк и придавил его своей мускулистой задницей.

— Если отвечу, ты уйдёшь обратно? — поинтересовался я, лелея призрачную надежду.

— Не, мою крошку уже до дыр затёр. Если почищу ещё раз, она рассыплется.

— Так потри что-нибудь ещё.

Сатурн насупился и выпятил нижнюю губу:

— У тебя очень грязный рот. Даже когда из него вылетают обычные слова, они замараны.

— Может, дело в твоих ушах? Ты об этом не думал?

— С моими ушами всё в порядке. За языком следи.

— Знаешь, это очень глупо — интерпретировать чужие слова и винить говорящего их за свою извращённую интерпретацию.

— Чего?

— Он говорит, что ты превратно истолковал его заявление, — попытался разъяснить Павлов, не осознавая тщетность этой затеи.

— Превр... Да пошли вы, — Сатурн встал и направился обратно в палатку, искать новое место приложения своему неуёмному энтузиазму.

— Ты только что послал офицера, — не преминул я напомнить блюстителю всевозможных правил о субординации, но был проигнорирован и обратил своё негодование в сторону Павлова: — Они все такие припизднутые?

— Да, — улыбнулся тот, взявшись за набивку очередного магазина.

— А первые диверсанты, они тоже были... импульсивными?

— Не знаю, я их не застал.

— Хм. Ты, вроде, не особо зелёный. Почему не застал?

— Ну, — вздохнул Павлов, — там ведь как... О! Вот и он, партнёр твой, деловой.

— Что? — раздался за спиной знакомый и такой раздражающий именно сейчас голос. — Кол, отойдём на пару слов?

— Это не подождёт? — обернулся я.

— Нет.

Станислав был сам не свой. Он заметно нервничал, лицо раскраснелось, а глаза горели, как у школяра в женской бане.

— Мы тут вообще-то толкуем... — предпринял я попытку внушения, отойдя с назойливым деловым партнёром, но был грубо проигнорирован, уже второй раз в течение минуты.

— Я прикончил Звягинцева, — выпалил Стас.

— Того самого Звягинцева?

— Да. Лежит километрах в пяти отсюда, на Владимирском тракте.

— Э-э... У меня два вопроса: первый — зачем ты это сделал, второй — с чего это тебя так веселит?

— Самооборона. Было приятно, — блеснул Станислав лаконичностью.

— Каким хером ты вообще с ним столкнулся? И где тебя всю ночь черти носили?

— Ну, тут всё сложно. Помнишь, ты говорил про судьбу, дескать, от неё не уйти? Так я решил проверить. Капитан сказал, что «союзники» Владимирский тракт перекроют, я и подумал: «А кому его перекрывать, как не Звягинцеву с бандой, которые там кормятся?». Дождался их, и вот... — расплылся Станислав в полубезумной улыбке.

— Что «вот»?

— А сам не видишь? — развёл он руками. — У судьбы на мой счёт другие планы.

Я подошёл ближе и заглянул в горящие глаза новообращённого фаталиста:

— Да ты ебанулся, Станислав.

— Нет, ты не понимаешь...

— Отлично понимаю. Ебанулся на почве вины за гибель божьих агнцев муромских, и сам решил за ними последовать. Но вот что случилось после — не совсем ясно. Зачем ты угробил своего вожделенного избавителя?

— Я передумал.

— Передумал умирать?

— Да, знаешь, я спросил себя: «А схера ли? Почему какая-то мразота должна ставить точку. Я — чёрт подери — не для того столько лет со смертью под руку хаживал, чтобы кто попало мне мозги вышиб. И вообще, раз уж с Муромом так вышло, стало быть, и про это в книге судеб запись имеется. Всё предрешено. Чего ж я тогда парюсь? Верно? А если не предрешено, значит, нет никакого высшего разума, ни греха, ни расплаты за него. Мы сами себе судьи и палачи. Жизнь — штука жестокая.

Я уже видел такой взгляд, и разговоры такие тоже слышал, и могу сказать с уверенностью — от этих философов добра не жди. Ни один хоть немного здоровый на голову индивид не станет толкать речи в оправдание себя перед тем, кто его не обвиняет. Если тебе не повезло, и ты являешься ущербным обладателем совести, приходится следить за её чистотой. Абсурдная человеческая натура так устроена, что в случае критического загрязнения этой деструктивной субстанции, начинает разрушаться, выедаемая изнутри иррациональными эмоциями — угрызениями. Индивиду может казаться, что его совесть очистилась, но это — самообман, и разное хуеплётство типа «не я такой, жизнь такая» льётся наружу бурным потоком сквозь трещины шаблона. Вся зыбкая конструкция, на которой зиждется его представление о смысле жизни, идёт вразнос, усугубляя и без того запущенную ситуацию в голове. А для психического здоровья нет ничего разрушительнее, чем обесцененность собственной жизни. Индивид, утративший базовые инстинкты, заложенные самой природой, перестаёт быть сколь либо предсказуем и становится опасен для окружающих, в самом худшем смысле. По-хорошему, отбросив разный околоэтический мусор, подобных особей следует выпиливать из социума любыми доступными способами. Я за годы ударного труда внёс немалую лепту в дело очищения человечества, но... Чёрт подери, это же Станислав. Липкая от своей приторной сути мысль склеила нити моего сознания в омерзительный ком. Когда этот туповатый тип успел стать чем-то большим, нежели одним из множества представителей белковой формы жизни? Глядя в эти наивные карие глаза, я вынужден был признать, что их обладатель стал мне почти так же небезразличен, как Красавчик, до такой степени, что размышление о его умерщвлении вызывало слегка неприятное чувство грядущей утраты.

— Кто-нибудь видел?

— Только я.

— А банда?

— Осталась на тракте. Мы ушли вдвоём.

— Хорошо. Давай так, Станислав, эта красивая история останется нашим с тобою секретом, а ты пока постараешься как можно меньше отсвечивать, возьмёшь себя в руки и не будешь делать глупостей до тех пор, пока причитающееся золото не ляжет в мой карман. Нет, — добавил я, подумав, — до тех пор, пока я со своим золотом не удалюсь отсюда на безопасное расстояние. Вот тогда можешь пускаться во все тяжкие и предаваться саморазрушению.

— О чём ты?

— Ладно, оставь лирические мотивы в стороне. Суть моей просьбы тебе ясна?

— Яснее не бывает.

— Это всё, что я хотел услышать.

— Постой, — бесцеремонно схватил он меня за рукав, — ты чего-то не договариваешь?

— Разве я не просил обойтись без глупостей?

— Извини, — вскинул Станислав руки. — Не знаю, что на тебя нашло. Звягинцев тебе задолжал?

— Не произноси эту фамилию, — понизил я голос до шёпота. — Ты что, не соображаешь? Твоя выходка — отличный повод разорвать с нами договор. И они не станут разбираться, заодно мы были или нет. Так что прикинься ветошью и молись, чтобы никто из банды не заявился сюда раньше времени и не признал твою рожу.

— Угрожаешь?

Надо было кончать этого мудака, когда был шанс, отвести чуток подальше и зарезать, никто бы и искать не стал. Глупо, очень глупо с моей стороны.

— Я никогда не угрожаю, но в редких случаях, сделав исключение из правил, информирую. Так вот, прими к сведению — если облажаешь мне дело, я превращу остаток твоего никчёмного жизненного пути в незабываемое рандеву по миру боли и ужаса.

— Слишком выспренно.

— Думаешь? А так? — прижал я нож к гениталиям критика.

— Так лучше. Ладно-ладно, я всё понял.

— Безмерно рад. А теперь зафиксируйся на месте и постарайся не думать о высоком.

Вернувшись, я застал Павлова рассовывающим набитые, промаркированные и снабжённые язычками для быстрого извлечения магазины по разгрузке и подтягивающим регулировочные ремни в зависимости от распределённого веса. Вероятно, если оставить его в одиночестве на неопределённое время, он сумеет достичь идеала в подгонке всего снаряжения, а чихнув, найдёт впоследствии лекарство от рака.

— Порядок? — поинтересовался лейтенант, заметив меня, и как всегда радушно улыбнулся.

— Прощу прощения, нас прервали, — сел я напротив, рассчитывая продолжить познавательную беседу. — Так ты говорил, что не застал первых диверсантов.

— Угу.

— Что с ними произошло? Не на волю же их отпустили.

Павлов вздохнул, и я приготовился окунуться в тайну, как вдруг чей-то зычный голос объявил двухминутную готовность.

Глава 2

Над тем, что есть смерть, я впервые задумался годам к шести. До того, как ни странно, перевод живых организмов в состояние вечного покоя воспринимался мною примерно так же, как разборка на составные части занятного механизма, с той лишь разницей, что, будучи собранной обратно, крыса или ворона не возвращалась к нормальному процессу функционирования, а превращалась просто в несколько шматов гниющей плоти. Это меня расстраивало, и я пробовал снова, и снова, и снова, но результат всегда был плачевен. Однажды Валет застал меня за очередным изысканием и в свойственной себе манере объяснил, что «нечего хуйнёй страдать» и «мёртвого не починишь». Я пытался спорить, приводил неопровержимые доводы в пользу своей теории — демонстрировал, как аккуратно я разделил организм подопытного на составные части, что комплектация в порядке и ничего не утеряно — но Валет был непреклонен. «Запомни, сопляк», — говорил он, попирая грязным сапогом мой научный проект, — «всё, что сделано из мяса, обречено умереть». «Но почему?!» — вопрошал я, чуть не плача. «Потому, что жизнь — говно, а природа милосердна».

Муром отмучился, милосердие накрыло город с головой и утопило. Когда врата отворились, и тёмные нити идущих след в след автоматчиков растеклись, прилипая к стенам его домов, когда боевые машины, харкая дизельной гарью, поползли по его улицам и площадям, когда громадные закованные в броню монстры попрали тяжёлой поступью стриженный газон возле муромской управы... Я... Не знаю, как передать это словами. Что-то зашевелилось в груди, и слёзы навернулись на глаза. Жгучие, солёные слёзы счастья. Триста шестьдесят золотых!!! Вашу ж мать! Мы сделали это! Я с трудом сдерживал эмоции, хотелось подбежать к каждому скорчившемуся облеванному, обгаженному трупу и расцеловать его! Триста шестьдесят золотых!!! Жаль, конечно, что лишь половина из них моя, а Станислав не женат. Я с удовольствием «передал» бы безутешной вдове долю безвременно почившего боевого товарища.

Прошедшийся по Московской улице танк растолкал мертвецов опущенным отвалом, и теперь насыпи мясного мусора отделяли проезжую часть от тротуаров, заменив давно изношенные бордюры. Чересчур тонкие части тел, попавшие в зазор и угодившие под траки, превратились в алую разметку на асфальте. Трупы были повсюду: лежали вдоль стен, подпирали собою двери подъездов, свисали из окон, придавив герань в ящиках. Солнечные лучи ласкали кожу последним осенним теплом, лёгкий ветерок гнал опавшие листья и обдавал волнами тонких ароматов разложения. Я влюбился в этот город.

Тут бы присесть на скамейке с фляжечкой доброго самогона и наслаждаться моментом, но деловые партнёры не для того изрыгнуты преисподней на Землю, чтобы хорошие люди могли получать удовольствие от жизни.

— Ты куда? — окликнул я Станислава, целенаправленно двигающего в сторону управы. — Наше дело сделано.

— Я должен убедиться.

— Уймись. Никто не выжил.

— Ты этого не знаешь.

— Там сейчас битком легионеров. Даже если остались живые, им не позавидуешь. Остынь. Давай просто присядем и дождёмся, пока всё немного утрясётся, потом заберём своё золото и разбежимся в разные стороны.

— Делай что хочешь.

Вот мудак. Придётся идти с ним и следить, чтобы не добавил новых глупостей к имеющемуся списку.

Возле дверей управы красовались два Старших Брата с «Кордами» поперёк могучих грудей и, приметив издали парочку иррегуляров, принялись деловито потирать холодные тела своих питомцев.

— Свято место пусто не бывает, — посетовал Станислав, подходя ближе.

— Распределим роли — я говорю, ты молчишь.

— Считаешь себя мастером переговоров? Зря.

— Неужели? А после твоих дипломатических успехов города травят газом.

— Убедил.

— Здравия желаю, служивые, — поприветствовал я охрану. — Нам бы с вашими командирами потолковать. Они здесь? Ладно, мы сами найдём.

— Назад, — упёрся мне в грудь ствол пулемёта.

— Да ты чего, солдатик? Мы на одной стороне, — продемонстрировал я повязку Легиона, и кивнул на такую же у Станислава.

— Никто не войдёт. В здании производится выемка документов, — подал голос второй верзила.

— Хорошо. Тогда позовите кого-нибудь. Репин, Ледовый, Павлов на худой конец. Есть тут офицеры?

— Отойдите от дверей и держите руки на виду.

— Ого! — отшатнулся я, получив тычок стволом. — Да у нас тут, похоже, целый генерал, если судить по решимости. Давай так...

— У меня в рюкзаке бомба с БОВом, — перебил Станислав, — а это, — продемонстрировал он зажатую в кулаке авторучку — «детонатор мертвеца». Или вы позовёте офицера, или я зачищу город второй раз.

От такого даже я слегка охуел. Наши же оппоненты застыли на месте, будто их разбил паралич.

— Палец затёк, — добавил Стас после десятисекундной немой сцены.

— Э-э... — поднёс Старший Брат рацию к губам. — Вызывает пост номер один. Приём.

— Говорите, — донеслось из динамика.

— У нас тут... Вам лучше подойти.

Через минуту дверь открылась и на пороге появился Репин.

— Что стряслось? — обратился он к дышащему через раз часовому.

— Не пропускают, — ответил за того Станислав и убрал сопровождаемую двумя парами округляющихся глаз авторучку в нагрудный карман. — А у нас незаконченные дела, если помните.

— Ах ты... — сдавлено прорычал Старший Брат.

— Есть, что сказать, рядовой? — повернулся к нему Репин.

— Никак нет, — вытянулся великан по стойке смирно.

— Я ничего не забыл, — продолжил капитан, вернув внимание Станиславу. — Но вы должны понимать, что сейчас не лучший момент. Оплата в пути. А пока вас расквартируют и поставят на довольствие.

— И как долог путь? — поинтересовался я, ощущая чувство неудовлетворённости, переходящее в лёгкую тревогу.

— Двое-трое суток. Сумма немалая, её нужно собрать и доставить под надёжной охраной. Ждите здесь, я пришлю сопровождающего, — развернулся капитан.

— Один вопрос, — окликнул его Станислав. — Что с Грицуком?

— Пока не нашли, — бросил тот через плечо и захлопнул за собой дверь.

— Не нашли... — повторил Станислав, игнорируя нависшего над ним мутанта с оскаленными клыками. — Эта сволочь жива.

— Да с чего бы? Эй, отвали, солдатик, — взял я несостоявшегося смертника за плечи и бережно отвёл подальше от борющихся с желанием разорвать нас Братьев. — Вовсе не факт. Скорее всего, валяется где-нибудь в канаве. Отыщут.

— Я его упустил.

— Дался тебе этот Грицук. Кто он такой без Мурома? Даже если не подох, куда пойдёт? Он себе врагов нажил больше твоего. По ту сторону стены Грицук и недели не протянет. Ты своего добился, так или иначе.

— Утешаешь меня? — поднял брови Станислав.

— Похоже на то, — нехотя согласился я.

— И почему же? Позволь узнать.

— Ты последнее время выглядишь нуждающимся в утешении. Ну, знаешь, как побитая баба, которая лыбится, всхлипывая. Брось, дружище, — раскрыл я объятия, — иди сюда, поплачь.

— Думаешь, ты крутой? — презрительно прищурился Станислав. — Весь такой из себя непрошибаемый циничный ублюдок, машина смерти? Я вижу тебя, — осклабился он как-то неприятно и ткнул меня пальцем в грудь. — Вижу.

— Отлично. Слепым ты был бы уж чересчур жалок.

— Это они? — появился на крыльце управы человек в форме и, получив от всё ещё излучающего ненависть часового утвердительный кивок, направился к нам. — Сержант Ерофеев, — козырнул он небрежно. — Мне поручено сопроводить вас к месту расквартирования.

— Ты, главное, покажи, где харчеваться, а крышу мы сами подыщем, — выдвинул я встречное предложение.

— Никак нет. У меня вполне чёткие инструкции на ваш счёт. Прошу за мной.

— Ну, раз чёткие... Пойдём, Станислав, пока никто не увидел твоих слёз.

Сержант привёл нас к бывшим казармам СБешников, вокруг и внутри которых уже вовсю шныряли легионеры, таская из грузовиков имущество и складывая в кучу трупы прежних постояльцев.

— Сюда, — отворил он дверь каптёрки, заполненной скрученными матрасами.

— Что за херня, сержант? Мы разве не в строю? — поправил я повязку с кулаком.

— Здесь тесновато для двоих, — заметил Станислав.

— Я лишь выполняю приказ командования, — поджал губу Ерофеев. — Сортир за углом. Помещение казармы без острой нужды лучше не покидать, для вашей же безопасности. Приём пищи будете осуществлять на месте.

— Вот за что люблю военизированных ребят, так это за постоянство и предсказуемость.

— И... — замялся сержант, — оружие надо сдать.

— Ни за что, — отрезал Станислав.

— Но...

— Твоя контора нам задолжала. Много. Хочешь забрать у меня что-то ещё — убей и забери, или иди нахуй.

— А на меня что смотришь? — пожал я плечами. — Ты всё слышал, выполняй.

Ерофеев обречённо вздохнул и убрался восвояси.

— Они нам не заплатят, — швырнул Станислав матрас к стене и уселся.

— Откуда такие выводы? — последовал я его примеру.

— Можешь считать это бабской интуицией.

— Если б не собирались платить, уже пристрелили бы.

— Ещё не вечер.

— Экий ты мнительный стал. Где же твоя вера в человечество?

— Кидать партнёров — давняя человеческая традиция. Не знал?

— Я эксперт по человеческим традициям. Но иногда приходится уповать на удачу. И на здравый рассудок заказчика. Тебя-то они может и прихлопнут, а я — скажем без лишней скромности — персона достаточно известная в определённых кругах, и моё исчезновение здорово подпортит Легиону репутацию. О нашем сотрудничестве много кто наслышан, поползут слухи, слепни... И напротив — честная оплата моих услуг сделает Легиону хорошую рекламу. А наёмники им совсем скоро ой как понадобятся.

— То-то, гляжу, ты поднаторел в утешении. Теперь понятно почему.

— Коль такой умный, чего сюда припёрся? Дохлого Грицука обоссать?

— Хотел увидеть результат.

— Понравилось.

— Нет.

— А чего ожидал?

— Сам не знаю. Хотелось убедиться, что всё не зря, что зло наказано. Давай, смейся, не держи в себе.

— Зло нельзя наказать, Станислав. Зла нет. Равно как и добра. Есть только интересы и способы их отстаивания. Какие-то мене грязные, какие-то более, но все они продиктованы сугубо прагматичными соображениями. По нашей земле не ходят сатанинские отродья с копытами, и ангелы крылатые в небесах не парят. Даже распоследний маньяк, пожирающий младенцев, делает это, руководствуясь своими больными интересами, а вовсе не под влиянием чистого зла. Вот ты, например, потерял бабу, а в отместку потравил целый город. С точки зрения этих несчастных, ты — зло. Но сам-то ты наверняка так не считаешь. Грицук, отдавая приказ, тоже не советы дьявола слушал, а заботился, по-своему, о благополучии Мурома. Никто не запретит тебе его ненавидеть, а поймав, откромсать кусок-другой ради потехи, но это точно не дилемма добра и зла. Даже с натяжкой не она, ведь ты преследуешь исключительно эгоистичную цель — отомстить. И даже не за ту бабу, а за себя, за свою поруганную гордость.

— Её звали — Катерина.

— А фамилия? Кто родители? Сколько лет? Какой цвет нравился? М? Ты нихера не знаешь о своей единственной любви. Спутался с ней, когда тебя уже изрядно подзаебали муромские, и зуб на них имелся. А её смерть... Не в том причина, просто, это стало последней каплей. Знаешь, как бывает, зарезал муж жену, и пошли разговоры, дескать, лаялись они перед тем из-за немытой посуды. За тарелку грязную, то бишь, муженёк её в пузо пырнул. Но люди не убивают друг друга за посуду. Они копят ненависть годами, десятилетиями, прежде чем выплеснуть, и всегда, в любой развязке есть та самая последняя капля. У тебя это мог быть, к примеру, плевок под ноги, но вышло так, что ею стала смерть Катерины. А знаешь, какова истинная причина? Ты попросту ненавидишь людей. Всех. Тебя заебли эти тупые, грязные, лицемерные, лживые, бесхребетные, ленивые, самодовольные твари. Тебя трясёт от них. Когда ты видишь перед собой очередную быдловатую мразь, мнящую себя человеком, твоя рука тянется к автомату. Ты убивал бы без разбора, направо и налево. Единственное, что тебя останавливает — угроза быть убитым в ответ. Но, по-моему, этот тормоз заметно ослаб с момента нашего знакомства. Сегодня ты дважды готов был умереть, и я верю, что это не блеф. Ты слишком долго терпел, Станислав. Ты превратил себя в саркофаг собственной ненависти. Но последняя капля пробила в нём трещину, и теперь вся эта годами наращиваемая скорлупа разваливается на куски. С одной стороны, это прекрасно. Ты постепенно начал осознавать свою истинную натуру. Но с другой... Натура вышла слегка пизданутая. Грозить Легиону зачисткой, серьёзно? В этот раз повезло, но везение — штука непостоянная. Потребность убивать — это нормально. А вот с потребностью умирать нужно что-то делать. Для начала предлагаю прекратить терзаться думами о прошлом и принять себя таким, каков ты есть, со всеми своими достоинствами и недостатками. Да, это тяжело. Ты можешь возненавидеть себя. Я бы возненавидел. Но ведь у настоящего мизантропа и не должно быть любимчиков. Верно?

— Почему ты всё превращаешь в балаган? — скривился Станислав, до того внимательно и серьёзно выслушивающий мои нравоучения.

— Потому что, в масштабах вселенной, всё — хуйня. Покопайся в себе пока, а я вздремну. Просто поразительно, как ты умеешь заебать своей болтовнёй.

Глава 3

Надежда на лучшее. Столько жизней было поломано этой безобидной на первый взгляд штукой. Она как сапоги, из которых вырастаешь, но снять и выбросить жалко, в лучшем случае. Чаще же надежда на лучшее — причина катастрофы. Поначалу с ней удобно, комфортно, она окрыляет, подстёгивает на движение вперёд. Ты видишь перед собой цель и стремишься к ней. Но со временем начинаешь понимать, что это движение ведёт тебя куда-то не туда. Ну как, не совсем прям в противоположную сторону, но с отклонением, небольшим, едва заметным. Всё вроде бы идёт по сценарию, за исключением мелочей. И ты говоришь себе: «Ерунда, такой пустяк не собьёт меня с намеченного курса». Ты продолжаешь придерживаться заданного надеждой вектора, плюя на один «пустяк» за другим. А их всё больше, но они такие незначительные. И Лучшее становится вроде бы ближе, но чуток в стороне, не прямо по курсу. «Вырулим» — говоришь ты и крутишь баранку надежды в сторону цели. Но проклятые «пустяки» уже забили шестерёнки рулевого механизма, и ты летишь на всех парах... Летишь мимо. А впереди, поперёк дороги, бетонная стена. Ты бросаешь через плечо последний взгляд на Лучшее, понимая, что это конец, и расшибаешься о жестокую реальность.

Мой чуткий и трепетный сон был нарушен настойчивым стуком в дверь каптёрки как раз в тот момент, когда я по локоть погрузил руки в неподъёмный мешок, полный сверкающих золотых монеток. Пальцы рефлекторно коснулись хлястика кобуры, но пустой желудок, надавив авторитетом, велел им повременить.

— Жратва подоспела? Наконец-то, — размял я затёкшую спину.

— Не заперто! — крикнул Станислав, сняв автомат с предохранителя.

Но вместо румяного солдатика с бидоном горячей похлёбки в дверном проёме нарисовался сержант Ерофеев с кислой рожей и, прокашлявшись в кулак, сообщил:

— Вас в штаб вызывают.

— Зачем? — осведомился Станислав.

— Сказали — есть разговор, насчёт оплаты.

— Ого! — поднялся я с подушек и оправился. — Никогда в вещие сны не верил, и тут на тебе. Веди, сержант. Время славить героев.

В кабинете Грицука за длинным Т-образным столом сидели Репин и какой-то чумазый хрен, выглядящий так, будто полз на брюхе от самого Арзамаса.

— Присаживайтесь, — кивнул капитан на противоположную сторону стола.

Мы со Стасом, не сговариваясь, поправили автоматы и молча опустились на стулья, сверля глазами чумазого хрена.

— Это лейтенант Садовский, — представил того Репин. — Он введёт вас в курс дела.

— Погоди, капитан, погоди, — пробило меня на нервный смешок. — В курс какого такого дела? У нас с тобой дело только одно — пересчёт трёхсот шестидесяти золотых, что Легион нам задолжал. О другом базара не было. А этот хрен с горы совсем не внушает оптимизма своей драной харей. Поэтому я решительно против выслушивания его историй, покуда на столе нет моих денег. Лучше заткнись, — посоветовал я Станиславу, сидящему с выражением рожи «Ну я же говорил».

— Вы закончили? — проскрипел Репин.

— Да, закончил, и намерен вернуться к месту расквартирования, чтобы дождаться там честной платы за свои услуги, оказанные в полном объёме и надлежащем качестве, — встал я из-за стола.

— Сядьте.

— Чего ради? Я и сам могу сочинить с десяток увлекательных сказочек о том, как мои денежки утонули, провалились под землю или растворились в воздухе. Только вот беда — сказочки в качестве оплаты никто не принимает.

— Сядьте! — хлопнул вдруг Репин ладонью по столу.

— Хорошо, — исполнил я настоятельную просьбу. — Что теперь?

— Теперь он будет говорить, а вы будете слушать. Начинайте уже, лейтенант.

— Нас атаковали километрах в двадцати западнее Арзамаса.

— Всё, можешь не продолжать, — перебил я рассказчика. — Нихуя не заинтриговал. Давай сразу пропустим весь этот трёп, и капитан нам скажет: «Ребятушки, ваше бабло у бригад. Желаю удачи».

— Это не бригады, — помотал башкой Садовский. — Не думаю, что они.

И вот теперь, признаться, стало любопытно.

— Продолжай.

— Мы шли колонной из семи машин: три БТРа, три БМП и «Урал». Первой подорвалась головная БМП. А секунды спустя начался сущий ад. По нам стали бить со всех сторон, казалось, даже сверху. Два БТРа сожгли сразу, оттуда никто и выскочить не успел. Остальные рассыпались, заняли круговую оборону. Только всё впустую. Мы даже не понимали где враг. Я решил, что нас обстреляли с РПГ, но ни вспышек, ни звуков выстрела, ни дымных трасс... Вообще ничего. Только взрывы, из ниоткуда. Одним меня отшвырнуло в сторону от колонны, в канаву. Контузило, наверное. Очнулся только к вечеру. Машины ещё горели, трупы повсюду. Оружие, боеприпасы, рации, горючка — всё пропало. Даже электрику вырвали подчистую. Ну и золото, конечно, тоже...

— Сочувствуем вашему горю, — облокотился о стол Станислав, разглядывая рисунок древесных волокон. — Только при чём тут мы? Это было ваше золото, не наше.

— Это всё золото, что было в распоряжении Легиона, — взял слово Репин. — Чуть меньше двухсот кило. В том числе и ваша доля.

— Ну... — попытался я прикинуть масштабы. — Вы крупно попали. В таких форс-мажорных обстоятельствах считаю своим долгом пойти вам на встречу. Мы готовы взять обещанное стволами и патронами. Да, и не забудьте присовокупить грузовик, чтобы вывезти наше имущество.

— Исключено, — отрезал Репин.

— То есть как это «исключено»? Капитан, так дела не делаются.

— Мы обещали платить золотом, и мы заплатим золотом. Но сначала это золото нужно вернуть.

— Знаешь, как такое называется?

— Разыщите нападавших, передайте координаты.

— Кидалово — вот как.

— И если информация подтвердится...

— О! В ход пошли «если»!

— ...мы удвоим ваш гонорар!

Я поборол желание продолжить диалог на повышающихся тонах и переглянулся со Стасом.

— Утройте, — заявил тот, недрогнувшим голосом.

— Давайте будем реалистами, — приподнял руки капитан.

— Я более чем реалистичен, — поджал губу Станислав. — Посчитаем. Одна монета весит десять граммов. У вас пропало около двухсот кило. Это порядка двадцати тысяч монет. Триста шестьдесят — за бомбу. Остаётся семьсот двадцать — меньше четырёх процентов от суммы, при том, что обычная ставка в таких делах — пятнадцать. Мои условия не просто реалистичны, они невероятно щедры. И щедрее уже не станут. Тем временем обстановка по эту сторону Оки накаляется, очень скоро вам понадобятся наёмники в больших и очень больших количествах. Коврову есть, чем оплатить их услуги. А вам? Давайте будем реалистами.

Репин как-то нервно ощерился и погрозил Станиславу пальцем, покачиваясь на стуле:

— Вы... Это шантаж.

— Это деловые переговоры. Я назвал свои условия. Соглашайтесь, или отказывайтесь, никто не принуждает. Может быть, ваши ребята и сами справятся с этой задачей, на пустошах, среди психов и каннибалов. Или можете нанять кого-то ещё, подешевле. Дайте объявление. Тут ведь нет ничего секретного. Подумаешь, Железный Легион — банкрот. Видите, как много разных вариантов решения проблемы? Выбирайте.

— Мне нужно переговорить с командованием, — почти отшвырнул стул Репин и вылетел из кабинета.

— Кому ты ещё докладывался, лейтенант? — обратился я к оставшемуся в одиночестве Садовскому.

— Больше никому, — помотал тот головой, будто оправдываясь.

— Хорошо. А теперь давай подробности. В каком часу произошло нападение?

— Около полудня, между двенадцатью и тринадцатью часами. Точнее не скажу.

— А очнулся к вечеру?

— Да.

— Как ты так быстро оказался в Муроме?

— Я добрался до базы святых...

— Дерьмо. Ты продолжай-продолжай.

— ...и они дали машину с водителем.

— Это, наверное, потому, что ты рассказал им, насколько всё произошедшее важно?

— Мне пришлось.

— Что конкретно ты рассказал?

— О нападении, где, когда. Про груз я не говорил.

— Там уже ничего не осталось, — откинулся на спинку стула Станислав. — Готов спорить, они даже песок дорожный просеяли.

— Да, — согласился я, — улики можно не искать. Ты продолжай, лейтенант, продолжай.

— Ещё они позволили воспользоваться их рацией, и я связался с муромским штабом.

— В разговоре груз упоминался?

— Нет. Вы меня за идиота держите?

Станислав глубокомысленно округлил глаза, но отвечать не стал, как и я.

— Кто из святых с тобой общался?

— Сам отец-настоятель.

— Опиши разговор.

— Да, собственно, всё тоже, о чём я вам рассказал — время, место, состав колонны, обстоятельства атаки. Спросил ещё, с какой целью в Муром шли. Я ответил, что подкрепление. Ещё — не знаю почему — он на проводке внимание заострил. Ну, которую из машин вырвали. Аккумуляторы, кстати, тоже сняли, и Фома спросил об этом сам, я не заикался даже. Мне странным показалось.

— А ты смекалистый.

— Дети Пороха и раньше нападали на Легион, — заметил Стас. — Знаешь таких?

— Да, — кивнул Садовский.

— Почему думаешь, что не они?

— Я же говорю, не было машин, и людей не было вокруг. У Детей Пороха примитивные ракеты на дымаре, их разве что слепой не разглядит. И пулемётами они активно пользуются. Тут же — ни единого выстрела. Понимаете? Будто из воздуха «Бах!!!», и ничего больше.

— Может, мины? — предположил я.

— Первая машина, возможно, и наехала на фугас. А остальные? Колонна встала. Рвалось со всех сторон.

— Про дистанционный подрыв не слыхал?

— Слыхал, — передразнил меня Садовский раздражённо. — Но не думаю, что они успели закрепить взрывчатку на бортах и крышах наших машин. Вы не воспринимаете всерьёз то, что я вам говорю! Мы подверглись атаке неустановленного противника, оснащённого лучше, чем мы! Колонну бронетехники вместе со взводом порвали на куски меньше чем за минуту, а вы сидите тут и строите из себя всезнающих умников!

— Тщ, — поднёс я палец к губам, — спокойнее. Ты же не хочешь посеять панику? У вас и без того дела так себе.

— Да, — выдавил лейтенант, силясь унять негодование. — Просто... мы не были к такому готовы. Я не был готов.

— Колонной командовал ты?

Садовский молча кивнул.

— И ты — единственный, кто выжил? — уточнил Стас.

— Я понимаю, куда вы клоните. Но, уверяю, это не так. Иначе, зачем мне возвращаться?

— Мечты, шанс, сговор, кидалово, отчаяние, надежда, — построил Станислав нехитрую цепочку.

— Я бы никогда...!

— Брось. Два центнера золота — хороший стимул, любой сможет поставить себя на твоё место, дело житейское. Просто, скажи правду и избавь всех от ненужных хлопот. Пуля в затылок — одна из лучших смертей, какие можно представить.

Лейтенант побледнел и зашатался.

— Колись, дружище, — попытался я дожать подозреваемого. — Снимешь груз с души, сразу полегчает. А вся эта офицерская честь, долг, и прочая тряхомудия — забей. Ты хотел жить красиво, у тебя не вышло. Ну, что ж тут поделаешь? Зато умрёшь молодым и здоровым, а этим неудачникам ещё руки-ноги в бою поотрывает. Поэтому — мой тебе совет — махни на всё рукой, скажи: «Пошло оно в пизду!», и сознайся. А на счёт пули в затылок мой деловой партнёр абсолютно прав, ты даже выстрела не услышишь.

Садовский согнулся и наблевал под стол.

— Какого чёрта здесь происходит? — вернулся капитан, неся в руке четыре бумажки.

— Поплохело герою, — ответил я. — Должно быть, посттравматический синдром.

— Выпейте, лейтенант, — плеснул Репин в стакан из графина и поставил перед страдальцем, после чего обратил своё внимание на нас: — Командование даёт добро. Вы получите оговорённую сумму. И теперь, — положил он передо мной и Станиславом по две бумаги и ручку, — мы всё оформим, как полагается.

— Забавно, — ознакомился я с заверенным печатями контрактом. — И что же, если платить откажетесь, нам с этим вот в мировой суд обратиться? Процесс «Коллекционер и Вдовец против Железного Легиона»?

— Можете не подписывать, если не хотите.

— Нет, — взял Станислав ручку, — мы подпишем. И, если кинете нас, снова, будем показывать каждому встречному, сопровождая задушевной историей.

— Точно, — поставил я автографы. — Глядишь и выпивкой угостят. Кстати, как насчёт аванса? Поиск информации — дело затратное.

— Сейчас казна пуста, — развёл капитан руками. — Но если вам нужна экипировка и амуниция...

— Не откажемся, — передвинул Станислав подписанный экземпляр заказчика к противоположному краю стола.

— Полученной информации достаточно?

— Более чем, — закончил я с бюрократией.

— Отлично. И ещё, чуть ни забыл, вам в помощь будет придан лейтенант Павлов.

— Это ещё для чего? — состроил недовольную мину Станислав.

— В помощь, — повторил Репин. — Кроме того, я вам не доверяю. Павлов будет информировать меня обо всём, что происходит. На этом предлагаю завершить нашу встречу и перейти к делам.

В арсенал Репин с нами не пошёл, выдал пропуска и сержанта Ерофеева с наставлением «не злоупотреблять». Кроме того удалось разорить Легион на заправленный под горло грузовик из муромского автохозяйства, двухсотлитровую бочку соляры и рацию, дабы наши странствия не затягивались, а ценная информация о ходе расследования оперативно поступала заказчику.

Как следует прибарахлившись, затарившись провиантом и немного вздремнув, с первыми лучами Солнца мы подобрали Павлова и выдвинулись навстречу приключениям.

Глава 4

Пищеварительный тракт свиньи прекрасен, он принимает от этого мира всё, что тот даёт, и превращает в говно. Овощи, корнеплоды, хлеб, икра, помои, антрекот по-бретонски — он из всего с равным успехом сделает однородную каловую массу. В том числе и из человека. Конечно, сытая свинья предпочтёт что-то менее жёсткое, но она никогда не бывает достаточно сыта. Если тот, кто работает со свиньями, надолго исчезает, соседи первым делом берут грабли и идут проверять, нет ли в загоне пряжек, пуговиц, монет и других неперевариваемых вещей. Заокская пустошь давно стала таким загоном, и нам понадобятся чертовски большие грабли, чтобы разгрести тамошнее говно.

— Бля! Не гони так! — посоветовал Стас сидящему за рулём Павлову и крепче вцепился в сидушку, надеясь уберечь голову от очередной встречи с крышей кабины.

— Разве нам не нужно спешить? — спросил лейтенант, глядя на меня. — Я думал, горячий след и всё такое.

— Сбавь, — согласился я со Станиславом. — Так от нас самих горячий след останется. Эта колымага, наверняка, войну помнит, прояви уважение к мощам.

Будто, вторя моим словам, ЗиЛок закряхтел и стрельнул глушителем, отчего Павлов тут же лёг грудью на баранку.

— Гляди, какой ловкий, — оценил Стас и сунул руку за пазуху. — А меня, похоже, зацепило.

— Очень смешно, — расправил плечи Лейтенант.

— Мне казалось, ты спокойнее, — заметил я. — Или так только на привале?

— Сократить вероятность поражения, минимизировав видимый силуэт при звуке выстрела — это логично, разумно и не имеет никакого отношения к состоянию моей нервной системы. А она, кстати, в полном порядке.

— Рад это слышать. Ты, главное, когда до реальной стрельбы дойдёт, силуэт не минимизируй слишком сильно. А то, знаешь, как бывает, на словах кремень, стальные яйца, а как жареным пахнуло, так и след простыл.

— Об этом можешь не беспокоиться.

— Я много о чём могу не беспокоиться, но обстоятельства, зачастую, мешают.

— Ты с карамультука-то своего, — кивнул Станислав на притороченную позади винтовку, — стрелять приспособлен?

— Это не карамультук, — заявил Павлов слегка обиженно, — а Штейр «Скаут».

— Впервые слышу.

— Не удивительно. Винтовка австрийская под НАТОвский 7,62.

— Стволик не коротковат? — глянул я в зеркало заднего вида. — И чего это прицел так далеко поставил?

— В самый раз ствол, лёгкий и разворотистый. А в прицел этот нужно двумя глазами смотреть, потому и стоит так, он малой кратности, два с половиной всего. Винтовка, конечно, больше для охоты загонной, чем для войны, но нравится она мне, удобная. А если прицел на шестнадцать поставить, то и поснайперить можно. Тоже есть, быстросъёмный. А ещё банку можно навинтить. Маскировать не маскирует, зато по ушам не бьёт. Ложе, кстати, в сошки раскладывается.

— Толково. Смотри, как бы у тебя эту диковину заморскую не отобрали. Там, куда мы едем, народец ушлый.

— Для ушлых у меня «Кедр» припасён, — похлопал лейтенант по висящей на левом боку кобуре.

— О, вот это дело, — оценил Станислав. — Дай посмотреть.

— Нет. Личное оружие никому в руки не даю.

— Суеверный что ли?

— Ревнивый, — предположил я. — Чего, рожу кривишь? Признайся — подрачиваешь на него?

— Не отвлекайте от дороги, — резко съехал Павлов с оружейной темы, но Станислав тут же вернул его в прежнее русло:

— А у меня гляди какой, — вынул он свой ПБ и прикрутил насадок. — Нравится? Ну, я тебе свой подержать дам, а ты мне — свой.

— Блядь, прекратите, — как-то неуютно почувствовал я себя, сидя между ними.

— Не любишь оружие? — удивился Павлов.

— А ты любишь плоскогубцы?

— Что? При чём тут плоскогубцы?

— Это инструмент такой, для работы. Ну, любишь или нет?

— Я даже не знаю...

— Сейчас он тебе расскажет, — встрял в беседу Станислав, — что оружие — такой же инструмент, и нехер его облизывать. Но ты ему не верь?

— Это ещё почему? — поинтересовался я, немного настороженный столь уверенным тоном.

— Я же вижу, — указал Стас на свои ясные очи. — Ты тут вот распинаешься почём зря, а сам, когда ВСС свой чистишь, тряпочку мягкую под него подкладываешь.

— С мягкой ткани детали мелкие не скатываются, в отличие от брезента.

— Да, рассказывай. А помнишь, как ты «Пернач» свой покоцал о кирпичи? Так ты ж потом дня три то место на затворе пальцем теребил. Полировал, наверное.

— Не было такого! — возмутился я, сам того не ожидая.

— Может, ты и в самом деле не помнишь. Это ж чистый рефлекс — рука сама к любимой игрушке тянется, приласкать хочет.

— Хуйню не неси.

— Ну, конечно... — гадко щерясь, охочий до беззащитных стальных тел извращенец выудил из рюкзака банку тушёнки и нарочито растерянно похлопал себя по карманам: — Чёрт, куда я нож задевал? Кол, одолжи кинжальчик.

— А поебаться не завернуть?

— Да брось. Жалко, что ли? Это ж просто кусок железа.

— Дешёвый трюк, Станислав, тебе должно быть стыдно.

— Почему?

— Потому что инструмент должен использоваться строго по назначению. Вот если бы ты сказал: «Кол, дай кинжальчик, хочу лейтенанта проткнуть», я бы дал, а банку вскрывать — иди ты нахуй. Хотя, знаешь, у меня есть альтернативное предложение — раздолби её прикладом, или шомполом проткни, а лучше прострели. Тебе ведь похер, как и для чего оружием пользоваться.

— Прострелить?

— Да, жахни прям в упор, а потом слижи, что останется.

— Так? — зажал недоумок банку подошвой в угол торпеды и приставил дуло автомата к рифлёному жестяному боку.

— Эй, прекращайте! — забеспокоился лейтенант.

— Открывай консерву, — подначивал я, будучи уверен, что такого не сделает ни один отморозок, никогда и ни за что. О, как глубоки оказались мои заблуждения.

— Не надо!!! — успел крикнуть Павлов и драматично закрыл лицо рукой.

Банка рванула знатно. Я и подумать не мог, что в столь небольшом объёме помещается так много содержимого. Жир, бульон и ошмётки мяса разлетелись как шрапнель, поражая всё живое.

Павлов, лишившись обзора, ударил по тормозам.

— Идиоты! — выскочил он из кабины, стряхивая с себя останки несчастного животного, чей труп не сумел обрести покоя даже в тушёном виде.

— Э-эй, — отложил Станислав автомат и, проведя пальцем по внутренностям раскуроченной банки, засунул скромный улов в рот. — А неплохо, с дымком.

— Пикантно, — согласился я, слизнув с рукава несколько поражающих элементов взрывного устройства. — Нотки гексогена не хватает, для терпкости.

— Убирайте! — швырнул нам Павлов по тряпке. — Совсем из ума выжили?! Чёрт бы вас побрал, — чуть не плача обратил он взор на заляпанную винтовку и принялся оттирать её, позабыв о свисающих с собственных ушей ошмётках.

— Да забей, — посоветовал Станислав, обтерев лицо. — Это ж дополнительная защита от влаги.

— Ты двигатель повредить мог, или колесо!

— Но не повредил ведь.

— Теперь всё провоняет этим...

— Ну, знаешь, бывают ароматы и похуже, — отряхнулся я и взглянул на зверски уделанный потолок. — Станислав, выпусти-ка.

— А убирать это говно кто будет?! — возмутился Павлов.

— Вы двое будете, а я на стрёме постою. Нельзя в муромских лесах неподвижный транспорт посреди дороги без охранения оставлять. Ты, вроде, лейтенант, а таких прописных истин не знаешь. Эх! — спрыгнул я с подножки и потянулся. — Хорошо на свежем воздухе. Аппетит разыгрался. Может, ещё одну вскроем?

— Гранатой, — саркастически добавил блюститель чистоты.

— Осторожнее с желаниями. Наш добрый друг может их исполнить.

Утро выдалось погожее, лёгкий морозец прихватил грязь и покрыл гниющие листья ледяными иглами, искрящимися в лучах восходящего солнца. Сквозь паутину голых ветвей уже можно было различить тёмные воды Оки.

— Почему мы по железнодорожному мосту не поехали? — спросил я у самоотверженно трущего приборную панель лейтенанта.

— Он перекрыт.

— С каких пор и зачем?

— С тех самых, как наши основные силы к Мурому подтянулись. Для пресечения миграции нежелательных элементов.

— Красиво, — оценил Станислав, возя мясной тряпкой по лобовому стеклу. — А ничего, что вы этих нежелательных элементов в союзники записали? Формально, но всё же. Прям какой-то недружественный акт получается. Какие у вас вообще планы на Навашино?

— Мне такие вопросы решать не по чину.

— Но мысли-то есть?

— Избавляться от бригад надо, я считаю. С ними дело иметь — себе дороже. Ресурсы ресурсами, а репутацию за два дня не восстановишь.

— Ишь ты, репутацию, — пробило меня на смешок. — И какая она у вас?

— Ну...

— Ага. Баб с детями потравили, деревни окрестные раком поставили, да ещё и два центнера золота проебали на ровном месте. Эдакие агрессивные психопаты-неудачники с апломбом. Так себе репутация, я бы беречь не стал.

— Каннибалы и наркоманы её не улучшат.

— Нет, но органично дополнят.

— Вижу, — изогнувшись в немыслимой конфигурации, залез Павлов под рулевую колонку, — ты не особо веришь в успех нашей миссии.

— Ты про собирание земель русских?

— Да.

— Как тебе сказать... Разбредшееся стадо в стойло загоняют либо кнутом, либо лаской. Для первого у вас силёнок маловато, а для второго — денег. Ты вот о честных людях Навашино отзываешься так пренебрежительно, а они, меж тем, могли бы послужить неплохим пушечным мясом. Отдали бы им два-три городишки на разграбление, глядишь, и бригады бы поредели, и граждане нашего общего будущего государства стали бы кроткими да послушными. А без этого, думаю, тяжеловато будет им ваше счастье впарить. Да и в чём оно, счастье-то? Вот ты, расскажи мне о перспективах, замани в свою страну всеобщей любви и благоденствия. Не можешь?

— Я не рекрутёр, чтобы заманивать.

— При чём тут рекрутёр-нерекрутёр? Ты, в первую очередь — член Железного Легиона, цемент, скрепляющий воедино разрушенную державу, светоч в непроглядной тьме разобщённости и недоверия! Тебя ведёт идея. Нет, ИДЕЯ! Большая и светлая, как жопа над выгребной ямой! Ты должен увлечь ею, заставить тянуться из смрадных нечистот наверх, к этому прекрасному, каким бы недосягаемым оно ни казалось! Вы же революционеры — мать вашу! — рушите существующий миропорядок, чтобы на его обломках построить новый, лучший! Зажги во мне искру, увлеки за собой в прекрасное будущее! А что вместо этого? «Я ж не рекрутёр». Нет, нихуя у вас по-доброму не выйдет с таким отношением к делу. Вся надежда на террор и притеснение, а для этого нужны террористы и притеснители.

— Точно, — согласился Станислав, наскребя с ветки горсть инея и вытирая им руки. — Сейчас бригады отсекать глупо. Им карт-бланш нужно дать. Пускай нагонят ужаса по всей округе, а когда местные взвоют, явитесь на белом коне и покараете злобных ублюдков — сплошная выгода. Легион придёт, порядок наведёт. Как-то так...

— Ну да, — усмехнулся Павлов, — а то все кругом дебилы. Как только бригады перейдут Оку, нас тут же обвинять в потере контроля над ситуацией. Мол, Грицук этих мародёров в узде держал, а как не стало его, так и бардак начался.

— Такое всегда можно объяснить коварными происками врагов, почуяли слабину переходного периода, дескать, и полезли. Коридор им организуйте прямиком до Коврова, пусть веселятся. А если по муромским лесам расползётся часть — так оно и к лучшему, меньше шансов, что на вас подумают, сами ведь от этой орды страдаете. Ну а дальше объединение сил супротив общего недруга, небольшая война, под шумок отжатые у «союзников» территории, лагеря вокруг Коврова, блокада, торжественный вынос ключей от города.

— Какой стратегический гений без дела пропадает, — похвалил я Станислава. — Берите его скорее в генералы.

— Хозяин знает, что делает, — с прохладцей отнёсся к моей кадровой инициативе Павлов. — Он мудр и дальновиден.

— Вот уж не подумал бы. Сколько десятилетий вы торчали на своей базе? Вы же все ресурсы прожрали, вас голод из норы выгнал. Ссыкло ваш Хозяин.

— Эй, — отшвырнул Павлов тряпку и наставил на меня палец, — не забывайся.

— Прости, я лишку хватил?

— Да. И впредь попрошу следить за языком, когда говоришь о Хозяине, — не на шутку разнервничался лейтенант, даже слегка покраснел.

— А что не так с моим языком? Он не возле его задницы, как твой?

Павлов набычился и засопел, сжав кулаки:

— Возьми свои слова назад.

— Какие, про задницу или про ссыкло?

— Все.

— А если нет? — подошёл я к открытой дверце и уставился на своё отражение в очках лейтенанта, закипающего по ту сторону кабины. — Что, тогда?

Правая рука легионера едва заметно двинулась в сторону кобуры, поддавшись командам спинного мозга, но вовремя остановленная головным. Кадык совершил возвратно-поступательное движение, губы сжались в попытке скрыть дрожь.

— Да шучу, — постарался я натянуть максимально тёплую и добрую улыбку, выждав ещё несколько чарующих секунд. — Расслабься. Хозяин — отличный мужик, я с ним говорил, производит впечатление. Ну, едем, или дальше будете лясы точить?

— Едем, — процедил лейтенант, сел, глубоко вздохнул и положил мелко дрожащие пальцы на руль. — Два психа.

— Это он про нас? — глянул я на Стаса.

— Похоже, — кивнул тот.

— Бедный парень. Ему столько ещё предстоит увидеть.

Глава 5

Когда меня спрашивают: «Как ты выбрал своё ремесло?», я отвечаю: «Это оно меня выбрало». Нет, конечно, шучу. Что за банальное дерьмо? Я мог стать кем угодно: вором, сутенёром, наркобарыгой, боевиком банды, опустившимся биомусором, сосущим за выпивку, или даже проходчиком в гипсовой шахте. Но из всего многообразия возможностей я выбрал путь охотника за головами. Выбрал сознательно и ответственно, взвесив все «за» и «против». На первой чаше весов были хорошие деньги, свободный график, и возможность посмотреть мир; на второй — непредсказуемо изменчивый рынок труда и высокие шансы помереть, не достигнув половой зрелости. Стрелка весов напряжённо колебалась, отягощённая весомыми аргументами, пока не появился он — решающий. И это...

— Как ты стал охотником за головами? — вырвал меня из паутины раздумий успевший смертельно надоесть голос Павлова, звучащий, казалось, постоянно с тех пор, как мы съехали с оккупированного Легионом парома и сразу взяли южнее, чтобы избежать встреч с патрулями святых.

— Что? — спросил я, не переварив услышанного.

— Охотником за головами, — повторил лейтенант. — Почему не торговцем или крестьянином, например?

— Погоди, — поднял я палец, прислушиваясь. — Какой-то хлопок.

— Я ничего не слышал, — помотал башкой Стас.

— Я тоже, — вставил Павлов. — Может, в движке чего?

— Нет, это... Не важно. Как ты сказал, «крестьянином»?

— Ну да. Земли же полно, выращивай, что хочешь, или скотину разводи. Душа не лежит?

— Как твоё имя, Павлов?

— Иван. А что?

— Ваня, значит... Крещёный?

— Нет. Зачем тебе?

— Хорошо, не придётся крест мастерить.

— Что за намёки?

— Какие уж тут намёки? Хоронить тебя скоро будем, Вань, вот я и интересуюсь. Ты, если где досочку ровную заприметишь, тормозни, в изголовье вкопаем.

— Я... Почему?

— Потому, Ваня, что столь наивные люди не живут долго в отрыве от привычной среды обитания. Крестьянином... Ты хоть немного представляешь, что такое Арзамас, Навашино, и территории вокруг? Как там жизнь течёт, какие заботы у прекрасных сынов и дочерей Отечества, с трудом населяющих сие благодатные земли — знаешь? Должен же знать, ведь ваша разведка десятилетиями информацию собирала отовсюду.

— Ну, я знаю про засуху, про голод. Но это ведь давным-давно было, теперь-то всё иначе, плодородный слой почвы восстановился.

— Мы похороним тебя в бочке, чтобы звери не добрались.

— Да что опять не так?! — психанул лейтенант.

— Это пустоши, Ваня. Произнеси раз десять, распробуй на вкус. Пу-у-усто-о-о-ши-и-и. Знаешь, почему их так называют? Потому что они пустые. Здесь никто не живёт в одиночку или группами. Здесь выживают только стаи, крупные и агрессивные. Даже если кругом был бы чернозём, жирный, что твоя мамка на сносях, никто не стал бы его возделывать артелями. Здесь нет крестьян, зато есть рабы, подыхающие прямо на полях, окрест городов. Выбывшие идут на корм уцелевшим, чтобы те продолжали работать, пока не придёт их черёд. Пшеница, рожь, свекла, репа, картошка и прочее — это не товары, это собственность вожака стаи, от начала и до конца. Если ты их ешь, значит, ты ему принадлежишь и пока полезен. Перестанешь быть полезным — станешь «крестьянином», и есть будут тебя.

— Я не думал, что здесь до сих пор используют рабов, — с недоверием пробормотал лейтенант. — Нет, в смысле, я знаю, что бригады промышляют работорговлей, но что сами пользуются...

— А как ты думал, что они на полном пансионе живут? Весь неходовой товар работает на износ и молится, чтобы его выкупили родные.

— Но рабский труд малоэффективен.

— Это смотря насколько усердно их пиздят, — внёс важное уточнение Станислав. — К тому же самые ходовые — молодые женщины. Наверное, даже ты догадываешься, в каком конкретно труде их используют. И, могу сказать со знанием дела, они вполне эффективны.

— Это отвратительно, — покосился на него Павлов.

— Напомни обложить бочку камнями, — попросил я Стаса. — Ради такой нежной мякотки здешнее зверьё любую жесть раздерёт.

— Вы готовы платить тем, кто держит людей как животных, и совокупляться с несчастными женщинами против их воли?

— Каждый раз платить не обязательно, — попытался я утешить Ваню. — Бывает, случай таких краль подкидывает — ух! Хватай не зевай. Что?

— Что?! — скривил рожу моралист-самоучка. — Вы себя слышите? Для вас всё это — норма?

— Дружище, чисто для справки — я, вообще-то, людей по заказу убиваю. А ты мне решил за каких-то сучек нотацию прочитать? Хозяину своему прочитай, он, глазом не моргнув, пятьдесят тысяч в землю отправил. Тормози.

— Зачем? — боязливо поинтересовался Павлов.

— Тормози, сказал!

Машина, зашуршав блокированными колёсами, подняла тучу пыли.

— В чём дело? — спросил Стас, закидывая на шею автоматный ремень.

— Не глуши мотор, — велел я Павлову и вытолкал Станислава из кабины: — А ты давай за мной. По сторонам смотри.

То, что я принял издалека за труп, оказалось нечто большим — трупом святого. Изломанное тело лежало вниз лицом, точнее, лицевой частью, так как содранный кожный покров скомкался сбоку от головы.

— Пётр? — расправил я бородатую физиономию.

Вместо правой руки у покойника была культя с кровавыми лоскутами мяса, ноге тоже изрядно досталось, кровь ещё не успела толком свернуться, амуниция не тронута, метрах в десяти обнаружился АКМ с расколотым прикладом, без крышки и магазина.

— Осколками? — кивнул Стас на рубленое мясо.

— Да. Машина, — разглядел я рядом след лысых покрышек, чёрную порошу гари и смешавшуюся с песком кровь. — Похоже, он на ходу выпал. За мной.

Пикап Святых лежал на боку в ближайшей канаве. Правая сторона кабины была полностью раскурочена, оторванного колеса нигде не видно, зато под изорванным креслом водителя нашлась рука. То, что осталось от пассажира, идентификации не подлежало вовсе, его будто сквозь измельчитель пропустили, искорёженный облепленный песком автомат валялся снаружи.

— Ещё не остыл, — убрал Стас руку от двигателя.

— Зачем их атаковали? Святые ничего ценного не повезли бы без прикрытия. Скорее всего, это просто посыльные. Они часто ведут дела с Навмашем, — рассуждал я вслух, осматривая территорию.

— Электрика на месте, — заглянул Станислав под руль. — Даже рация уцелела.

— Не похоже на спланированное нападение.

— Но гнали они — будь здоров, судя по тому, как водилу по земле размотало. Вот только от кого?

— Или за кем? — указал я на узкий след.

— Мотоцикл? — подошёл Стас. — Кто ездит по пустошам на мотоцикле?

— Никто, кого я знаю. Нужно с ним познакомиться, но не сейчас, — натянул я капюшон и стёр с лица холодные дождевые капли.

— Бля, как назло.

— Только не говори, будто не рад дождичку. Возможно, он помешал нам догнать свою смерть. Возвращаемся.

Павлов сидел, как на иголках, безостановочно крутя головой во все стороны и теребя свою винтовку.

— Ну, что там? — спросил он, явно обрадованный нашим возвращением.

— Новые вопросы без ответов, — забрался я в кабину. — Что, не любишь таинственность? Ладно, там парочка дохлых святых и раздолбанный пикап. Какая-то сволочь на мотоцикле разобрала их направленным взрывом и умчалась вдаль.

— Как нашу колонну?

— Нет, думаю, гораздо быстрее и без злого умысла.

— По доброте душевной? — попытался сострить лейтенант.

— Святые наткнулись на разведчика, погнались за ним и огребли.

— Чьего разведчика?

— Это и предстоит выяснить, Ваня. Ты отупел, пока нас не было? Трогай уже, не хочу новых неожиданных встреч.

— А по следу не пойдём? — газанул он.

— Не поспеем, да и дождь сейчас всё размоет.

— Смахивает на отговорку.

— Так и есть, — не стал я лукавить. — Мы не поехали бы за ним, даже будь вместо раскисающей глины зеркально ровное соляное плато, а вместо этой колымаги — ракета на колёсах.

— Почему?

— Потому что я подрядился собрать информацию и установить местоположение, а не принести себя в жертву науке, гоняясь за малоизученным подвидом хомо сапиенс, походя уничтожающим тех, кто десятки лет небезосновательно считает себя хозяевами этих пустошей. Я всё ещё жив благодаря тому, что не склонен недооценивать врага. Одного из тех мертвецов я знал лично, и он не был ни дураком, ни слабаком, но его размотало по родимой землице, потому что он...

— ...недооценил врага, — бездарно завершил мою блистательную тираду Павлов.

— Прежде чем лезть в драку, я хочу выяснить максимум возможного, любые мелочи, самые незначительные подробности. Это не тот случай, когда стоит действовать по наитию. Так что, держим курс на Навашино. Если тамошний кабак не гудит от слухов и сплетен о наших таинственных друзьях, то я ничего не понимаю в жизни.

— У них есть кабак? — удивился лейтенант.

— Они же не дикари. Кстати, пока время позволяет, прочту вам базовый курс по обычаям и традициям этой высокоразвитой цивилизации. Первое — они не любят шибко умных, поэтому не умничайте. Павлов, слышишь? Даже не пытайся. Второе — они не любят тех, кто не любит их, поэтому рассуждения о недопустимости рабства, людоедства, садизма, шовинизма, алкоголизма, наркомании, антисанитарии и скотоложства оставьте для более подходящих мест. Павлов...

— Я понял-понял.

— Третье — добрые граждане Навашино люто ненавидят муромчан, поэтому, если вам предложат опрокинуть стопку за счастливое переселение усопших в адские котлы, пейте и поминайте виновников торжества последними словами. Четвёртое — ничего не суйте в их девок, если не хотите от этого избавиться. И пятое, самое важное — держите руки подальше от стволов и ножей.

— Неожиданно, — хмыкнул Стас.

— Неожиданно, дружище, это когда с тебя кожу чулком снимают, а вышеописанное правильнее охарактеризовать словом «разумно». В Навашино виновник конфликта устанавливается очень просто — кто первым за волыну схватился, тот и злодей. Думаю, не нужно объяснять, что свидетели, в случае чего, будут не на вашей стороне.

— Так что же, если ствол наставят, нам кулаками отвечать?

— Постарайся сделать так, чтобы не наставляли, а если до того дойдёт, попробуй отбазариться. Не хочу пугать, но ваши шансы выбраться оттуда живыми — пятьдесят на пятьдесят.

— Ого. Похоже, ты никогда не ошибаешься в прогнозах.

— А как оцениваешь свои шансы? — поинтересовался лейтенант.

— Где-то около ста.

— И что вселяет в тебя такую уверенность?

— Опыт, Ваня, опыт и ещё раз опыт. А так же социальная близость к тамошней публике и заслуженный годами упорного труда авторитет.

— Другими словами — ты там свой?

— Не совсем, но куда как менее чуждый, чем вы двое, особенно ты.

— А что со мной не так?

— Он спрашивает. Посмотри на себя, чисто выбрит, острижен, подтянут, одет с иголочки, все зубы на месте, да ещё и в очках. Любой среднестатистический навашинец за версту определит в тебе классового врага.

— И к какому же классу я, по-твоему, отношусь?

— К классу угнетателей, разумеется. Только угнетателю может житься лучше прочих, а ты прямо как сыр в масле. Воплощённое превосходство над угнетаемыми массами. Вы там у себя, в Легионе, никакую теорию о высшей расе ещё не разработали для полноты картины?

— Не понимаю, о чём ты.

— Да не важно, но в таком виде к местным унтерменшам лучше не соваться. И окропления тушёнкой тут явно недостаточно, — смерил я Павлова оценивающим взглядом.

— Что предлагаешь? Какого хера?!

— Ты в этом кармане всё равно ничего не держал, а так он придаст твоему внешнему виду толику потрёпанности. И вот это ещё...

— Бля! Убери от меня свои руки!

— Чего ты кипятишься? Тебе пуговицу больше своей головы жаль? Тормози.

— Только не...

— Да-да-да. Выметайся.

— Я не стану валяться в грязи! — выпрыгнул Павлов из кабины и отбежал шагов на пять, тыча в меня пальцем. — Не приближайся.

— Хватит целку из себя строить. Кувыркнись разок-другой и достаточно.

— Давай, — поддержал Станислав, — сразу на мужика станешь похож.

— Ерунда какая-то, в этом нет необходимости! — не сдавался Павлов.

— Очень даже есть, и большая, — заверил я. — Вот когда навашинские маргиналы станут лапать твою чистую подтянутую жопу, ты поймёшь, что был неправ.

По лицу лейтенанта пронеслась тень сомнения.

— Они могут, — кивнул Стас.

— О да, и, несомненно, будут. Но, возможно, я лезу не в своё дело, и такой поворот событий тебя не пугает, а даже наоборот...

— Ладно, — раскинул Павлов руки, как у расстрельной стены, и опустился на пятую точку. — Довольны? — упал он на бок и кувыркнулся в сторону, после чего встал и продемонстрировал результат: — Так хорошо?

— То, что надо. На рожу ещё немного мазни. Во, отлично. Совсем другое дело ведь, скажи, — обратился я к Станиславу.

— Просто, небо и земля, — одобрил тот. — С таким парнем я бы в разведку пошёл.

— Чертовски рад, что вам нравится, — забрался лейтенант в кабину, утирая попавшую на очки грязь. — Надеюсь, теперь никто не станет комплексовать из-за моего очевидного превосходства.

— Нет, теперь всё путём, — хлопнул я молодца по плечу. — Трогай.

— Так и простатит с геморроем заработать недолго, — поёрзал Павлов мокрой жопой по сидушке.

— Эх, молодо-зелено. Знал бы ты, сколько всяких неудобств выпадает на долю нашего брата. Бывало и в болоте спать приходилось, и в промёрзших землянках ночевать, и с гнилыми трупами бок обок. А это-то хуйня, не стоит переживаний.

— Кстати, ты так и не рассказал, почему решил стать охотником за головами.

— Ах, да. Понимаешь, ведь что такое счастье, в долговременной перспективе? Счастье — это когда дело твоей жизни приносит не только средства к существованию, но и радость. А радости у всех разные. Кто-то любит готовить, кто-то — строить дома, кто-то — воевать. Но у меня другая радость, и ремесло, которое я выбрал, обеспечивает мне её в полной мере. Всё дело в том, что я страсть как люблю глумиться над людьми.

Глава 6

Знавал я одного типа, который к месту и не к месту любил говорить: «Глаза боятся, а руки делают». У него даже погоняло было — Рукодельный. Однажды ему гранатой оторвало обе кисти, и все его, конечно же, подъёбывали: «Рукодельный, чё глаза такие испуганные?», а он отворачивался и тихо плакал, утирая сопли культями. Даже не знаю, от чего ему было тяжелее — от постоянных насмешек, или от невозможности ввернуть свою любимую поговорку. Привычка — страшная сила. Наркотик, только без кайфа. Мы привыкаем говорить и делать как по заученному: отвечать шаблонами, крутить монету в пальцах, вставать в семь утра, теребить мочку уха, спать на правом боку, сплёвывать налево. Это не даёт нам ничего, лишь делает предсказуемыми, а зачастую и уязвимыми, но отказаться чертовски трудно.

— Ты что, бороду недавно сбрил? — поинтересовался я, глядя, как Павлов уже не в первый раз проводит тыльной стороной кисти от кадыка к подбородку.

— Нет, никогда не носил бороду. Просто привычка. Не знаю... нравится как щетина по коже скребёт, — отвлёкся лейтенант от дороги и блеснул зубами, особенно белыми на фоне его чумазой рожи. — А что?

— Да так, попытался тебя с бородой представить.

— У меня всё ещё недостаточно поганый вид?

— Почему сразу «поганый»? Я носил бороду, и многие считали, что она придаёт мне солидности.

— Зачем сбрил?

— С ней у меня лицо слишком доброе, вводит людей в заблуждение, потом приходится доказывать обратное.

— А ещё в ней жратва застревает, и насекомые гнездятся, — поделился Станислав своим бесценным опытом. — Летом жарко, зимой колтуны ледяные, и бабам не нравится. Говно, короче. Бороду обычно те отпускают, у кого без неё рожа как у девки.

— Подъезжаем, — прервал я нашу непринуждённую беседу, разглядев за дождевой дымкой первые сторожевые вышки. — Держи ровнее, лейтенант, эти ребята крепкими нервами не отличаются, а пружина в гашетке слабая.

— Откуда знаешь? — осведомился Павлов.

— Часто зажимают.

ЗиЛок сбавил ход и покатил, всем своим видом демонстрируя готовность пассажиров к мирному диалогу. Пара устрашающего вида вышек, сваренных из железнодорожных рельсов и массивных стальных плит, как цапли клювами, повела стволами КПВ в нашу сторону.

— Может, стоило всё-таки флаг Легиона вывесить? — замандражировал Павлов, наблюдая по сторонам вросшие в землю ржавые детали со здоровенными рваными дырами.

— Поверь, им срать на флаги.

— А на что не срать?

— Сбавь ещё, — рекомендовал я, заметив вышедшего нам на встречу часового. — Совсем-то не тормози, катись потихоньку, а то решат, что ты ссыкун конченый. Ты ведь не такой?

Павлов осторожно помотал головой, переводя взгляд с одной вышки на другую:

— Этот мужик идёт к нам, — кивнул он на часового.

— Продолжай ехать, только педали не перепутай со страху. И помалкивай, говорить буду я.

Часовой остановился и, дождавшись, когда машина подкатится ближе, жестом приказал тормозить.

— Какие люди, — заглянул он в водительское окно, зыркнув чёрными глазами из-под смоляных кудрей, укрытых капюшоном. — Неужто Коллекционер собственной персоной?

— Он самый, — высунулся я из-за плеча лейтенанта, пытаясь вспомнить эту наглую цыганскую рожу. — Погоди... Воронок, ты?

— Хорошая память, — сверкнул тот золотыми зубами.

— Да уж. Я же тебя в последний раз совсем пацаном видел. Гляжу, ты с тех пор приподнялся, — кивнул я на лычки десятника.

— По какой надобности к нам? — хамски проигнорировал цыганёнок мою любезность.

— Мы разыскиваем кое-кого, хотим справки навести.

— Раньше ты этим один занимался, — смерил Воронок неодобрительным взглядом Павлова. — Чего он такой, будто свиней в хлеву ебал?

— На самом деле, ты не далёк от истины, — хлопнул я скрежещущего зубами лейтенанта по плечу. — Никак не могу хорошие манеры привить, диковатый малый, но не буйный. Ванюшкой звать. В неполной семье рос, с мамкой и дедом, отца не знает, и, сдаётся мне, это оттого, что дедуля мамашу и обрюхатил.

— С кем не бывает. А второй кто?

— Это Станислав, о родословной не знаю, но парень неплохой, если не убивать его подружек.

— Где-то я про тебя слышал, — прищурился Воронок, глядя на Стаса.

— В муромской ориентировке, — процедил тот.

— Точно! Это ж за тебя совсем недавно кучу золотых обещали!

— Да, но ты опоздал, обещания выполнять уже некому.

— Знаю-знаю, — одобрительно покивал цыган, и вернул своё внимание моей скромной персоне: — Надеюсь, не с пустыми руками приехал?

— Обижаешь. Ну-ка, Ванюша, дай дяде Колу вылезти и продемонстрировать знаки нашего безмерного уважения к добрым гражданам славного города Навашино, — перебрался я из кабины в кузов и извлёк из-под брезента внушительного вида алюминиевый кейс, после чего раскрыл тот перед изумлённым взором Воронка. — Годится?

— Солидно, — покивал цыган, поджав губу.

— И для тебя кое-что есть, — вернул я кейс на место и выудил из закромов лоснящийся смазкой новенький АПС.

— Ого, — принял Воронок презент, расплывшись в алчном оскале, — вот удружил так удружил. Шершавый! — заорал он вдруг, обернувшись к КПП, и свистнул так, что у меня в ушах зазвенело. — Сопроводи дорогих гостей до канцелярии и проследи, чтобы всё оформили, как положено, — велел свистун опрометью примчавшемуся доходяге, который без лишних слов тут же запрыгнул в кузов.

— Приятно иметь с тобой дело, — спрыгнул я на землю, завершив ритуал подношения.

— Кстати о приятном, — окликнул меня Воронок, — Ольга здесь.

— Да ну? — ноги сами собой дали задний ход. — Какими судьбами? — взял я цыгана под локоть и отвёл к заднему борту.

— Тоже ищет кое-кого, — недовольно оправил он бушлат. — Расспрашивает о взрывах в пустошах.

— Вот как? И от чьего имени?

— У неё верительная грамота святых. Честно говоря, я думал, и ты мне такую покажешь.

— Не в этот раз. Где она остановилась?

— В «Коммунаре». Где же ещё?

— А ей удалось что-нибудь выяснить... по поводу этих взрывов?

— Мне почём знать? Я с утра до ночи в карауле.

— Да, новости — привилегия бездельников. Ладно, и за то спасибо. Бывай, — залез я в кабину и махнул нашему кисломордому шофёру «вперёд».

— Это обязательно? — проскрипел Павлов, приведя колымагу в движение.

— Что обязательно?

— Быть таким мудаком.

— А, ты о своём камуфляже? Ну так лишняя предосторожность не помешает. Я в Навашино давно не бывал. Кто мог знать, что они ещё не окончательно деградировали?

— Хорошо, я запомню.

— Лучше запиши.

— И что это — чёрт подери — за «знаки уважения»? Ты что, винтовку ему пообещал?

— Не ему, а радушному хозяину города — бригадиру Навмаша Тарасу Семипалому. Или ты хотел придти в гости без подарка?

— Ты хоть представляешь, сколько стоит этот ствол?!

— Смотрится богато, не поспоришь. Тут направо.

— Ты же заливал, что тебе без такого инструмента никак, что-то там про угловые минуты пел, крутизну траектории...

— Вот что вы за люди такие в этом вашем Легионе? Стоит сказать, дескать, винтарь нужен, чтобы с полутора километров кому-то мозги вынести — бери на здоровье. А как человека хорошего подарком порадовать — так целая трагедия. Позитивнее нужно быть, добрее. Сейчас налево. И вообще, чего ты кипятишься, будто лично с тебя последние портки сняли? Ты больше не в своём уютном бункере, вокруг огромный дивный мир, ощути, наконец, себя личностью и привыкай иметь окружающих при любой возможности.

— Легион — моя семья.

— Вот об этом я и толкую! Сворачивай.

— Он свою семью ещё в детстве перебил, — услужливо пояснил Станислав. — Последнего чудом выжившего застрелил при мне, как собаку. Так что побереги своё красноречие для более благодарной публики.

— Это было не ради удовольствия. Зачем передёргивать?

— С ума сойти, — покачал головой Павлов, округлив глаза. — Ладно, хрен с ним, с подарком. А что за Ольгу упомянул тот цыган? Какая-нибудь несчастная девушка, которую ты продал этим зверям? Что смешного?

— Я познакомлю тебя с этой «несчастной девушкой», тогда поймёшь.

— Ничего себе, — присвистнул Станислав. — Я думал, повесть «Кол и его женщины» состоит лишь из одной главы, и та называется «Бляди».

— Ты удивишься, сколько у меня было честных женщин.

— По взаимному согласию? — уточнил Павлов.

— Возможно, не спрашивал. Давай вон к тому здоровому дому с колоннами и тормози.

Передав мзду в заботливые руки сотрудников местной канцелярии, мы получили охранные грамоты сроком в трое суток и двадцатисекундное напутствие, содержащее в числе прочих пять-шесть цензурных слов.

— Зачем так грубить? — отряхнулся Павлов, выходя из здания, будто его там только что обоссали. — Мы не давали к этому ни малейшего повода.

— Твоё существование уже является для них поводом, — пояснил я.

— Что дальше? — спросил Станислав, пряча сложенную бумажку в карман.

— Дальше я отправлюсь по злачным местам выяснять интересующие нас факты и слухи, а вы двое будете ждать в машине.

— Так не годится. Я иду с тобой.

— Я тоже, — поддержал Стаса лейтенант.

— Ну, если вам нравится пешие прогулки по пустошам, милости прошу за мной. А если всё-таки предпочитаете передвигаться на этом прекрасном автомобиле, будет не лишнем проследить за его сохранностью.

— Пусть он следит, — кивнул Станислав на Павлова. — Это собственность Легиона.

— Чёрт... — не нашёл контраргументов лейтенант и, сплюнув, забрался в кабину.

Единственный постоялый двор Навашино располагался недалеко от Дворца, на улице Калинина в трёхэтажном здании, выполнявшем прежде, судя по всему, функции магазина. Наверху обветшалого фасада всё ещё ржавели каркасные буквы «ВИЗИТ», поверх которых красовалась сколоченная из досок вывеска с намалёванным красной краской «Коммунар». Большая часть окон была заложена кирпичом и строительными блоками, некоторые заколочены. Первый этаж занимали одноимённый кабак и ломбард по соседству. Из приоткрытой двери струился уютный тёплый свет, а на порогах отдыхал в луже собственной мочи довольный посетитель.

— Чертовски хочется выпить, — поделился я мыслями со Станиславом. — Составишь компанию?

— Как отказать? — перешагнул он вслед за мной через бесчувственное тело.

Не смотря на ранний вечер в заведении было уже многолюдно. Двое пришлых тут же приковали к себе внимание сурового навашинского населения, до тех пор мирно разглядывавшего дно своих кружек. Разговоры стихли, спиртное перестало литься, даже табачный дым, казалось, замер под закопченным потолком.

— Приветствую, любезный, — прошли мы к барной стойке, отделяющей подвыпивших но всё ещё человеческих особей от здоровенной жирной твари по ту сторону этого зыбкого барьера. — Плесни-ка нам с товарищем по пятьдесят твоего лучшего продукта, для начала.

— Покажите-ка, чем будете платить, для начала, — пробасило чудовище и вытерло сальные лапы о не менее сальный передник.

— Наливай, — выложил я на стойку приятно звякнувшую пачку пятёрок.

— Само собой, — осклабившись, поставило чудовище перед нами два стакана и разлило по ним мутной зеленоватой субстанции из графина.

— Выглядит многообещающе, — поднял Станислав свою порцию и принюхался. — А противоядие есть?

— Вы просили лучшего, — напомнил монстр в переднике. — Это оно.

— Из чего гонишь? — капнул я немного на стойку и слегка успокоился, убедившись, что деревяшку эта дрянь не прожигает.

— Только натуральные ингредиенты. Не бухло, а чистый эликсир.

— Ну что, — обернулся я, чуя затылком любопытствующие взгляды, — ваше здоровье. Давай, Станислав, в пекле нас уже заждались. — И залпом осушил стакан.

Мало кто из не специалистов знаком со строением собственного пищеварительного тракта. Я же без лишней скромности могу сказать, что знаю его отлично, каждую клетку, каждый атом. Это знание, как клеймо, навеки выжжено мутной зеленоватой жидкостью, опалившей верхний отдел, средний отдел и невероятным усилием воли остановленной у выхода из нижнего отдела. Миазмы безумия, тревоги и печали, таившиеся на дне стакана, хлынули в мою кровь огненным потоком и растерзали ничего не подозревающий мозг.

— Срань господня... — с трудом опустил я стакан на ускользающую барную стойку. — Эту хуету нужно запретить во имя всего человеческого, что ещё осталось на нашей грешной земле. Повтори.

— И мне, — оторвался Станислав от своего рукава и смахнул скупую слезу.

— Скажи, любезный, — фамильярно поманил я пальцем бармена-изувера, — а не видал ли ты в этом уютном заведении одну миловидную особу женского пола?

— Бордель дальше по улице, — не дослушав, проинформировал тот.

— Нет, мне нужна конкретная особа, светловолосая, фигуристая, с грацией лани и отзывающаяся на имя Ольга. Ты наверняка бы её запомнил, если мужское начало ещё не отказало.

— А, эта особа... Ну, заходила раз или два, — неохотно припомнил жирдяй.

— Она ведь не просто рюмашку пропустить заходила, да?

— Такие «просто» даже сморкаться не станут. Девка себе на уме, хоть и выглядит сущим ангелом. Я бы на твоём месте держал своё хозяйство подальше от неё, не ровён час сожрёт.

— Она ведь о взрывах расспрашивала?

— Каких взрывах? — взялся жирный протирать стакан, демонстрируя потерю интереса к беседе.

— О таинственных взрывах в пустоши, — перекатил я золотой по костяшкам.

— Ах, об этих взрывах. Ну да, вынюхивала тут, подробности разные вызнавала.

— И что же вызнала?

— Э-э... — перевёл бармен страдальческий взгляд с поблёскивающего золотого на скрипнувшую входную дверь. — Лучше ты, мил человек, сам её спроси, от греха подальше.

— Мальчики, — разнёсся по кабаку певучий голос, сопровождаемый скрипом подошв, как по команде развернувшейся в сторону своих столов публики. — Вот так встреча, — обожгло моё ухо сладкое дыхание.

— Оленька, — повернулся я и распахнул объятия, снабдив лицо наимилейшей улыбкой. — Сколько лет, сколько зим. Дай-ка полюбуюсь на тебя, моя красавица, отрада стариковского сердца.

— Какого чёрта тебе здесь надо, Кол? — без предварительных ласк перешла она к делу. — Следишь за мной?

— Боже упаси.

— В этот раз ещё и подручных прихватил? — кивнула Оля на обомлевшего Станислава и наморщила свой очаровательный носик. — Машина снаружи твоя?

— В некотором роде.

— Мне, конечно, без разницы, но, кажется, твоего водилу в некотором роде собираются убивать.

— Что? — вскочил я на непослушные ноги и, петляя, вышел из кабака в сопровождении столь же боеспособного Станислава и дюжины завсегдатаев, желающих поглазеть на кровавую драму.

Павлов с растерянным видом стоял возле кабины и что-то терпеливо объяснял собравшимся вокруг него пятерым бугаям.

— Эй, какого хуя происходит? — вежливо окликнул я агрессивно настроенную группу охочих до расправы молодых негодяев. — Это мой водитель. Чего к нему доебались?

— А ты что ещё за хер с горы? — поинтересовался самый рослый и плечистый из них.

— Сынок, я прощу тебе эту грубость, но только на первый раз, — подошёл я ближе, расстегнув хлястик ножен. — Меня зовут Коллекционер, а этот милый человек...

Ватные ноги, потеряв управление, совершили замысловатое па, и в следующее мгновение я, сам того не ожидая, уже ощупывал дорожное покрытие под своим седалищем, под дружный гогот толпы.

— Так в чём проблема? — принял эстафету переговорщика Станислав, сам насилу держась в вертикальном положении.

— Этот козёл, — указал плечистый детина на Павлова, — только что послал меня нахуй! А я такого не прощаю!

— Ничего подобного! — чуток приободрился лейтенант, видя хоть и сомнительную, но поддержку. — Я им ни слова не говорил. Произвол какой-то!

— А это, — резко провёл детина пальцами от кадыка к подбородку, — что такое, по-твоему?! Крутого из себя корчишь, мразь?!

— Что? Это... Я ничего такого не имел в виду. Просто привычка, — машинально повторил Павлов движение.

Огромный кулак детины взмыл в воздух и взял курс на голову лейтенанта, примерно того же размера, и встреча этих двух равновеликих объектов не сулила второму ничего хорошего. Но вдруг вектор летящего словно метеор кулака резко изменился, а его гордый обладатель осел наземь, держась за кадык и харкая кровью.

— Довольно! — пролетел над толпой певучий голос. — Представление окончено.

Как она появилась там, чёрт подери?! Моя девочка.

Поверженный детина протянул было свою клешню к обидчице, но тут же пожалел об этом, схлопотав коленом в нос, и повалился, брызгаясь красными соплями. Четвёрка подпевал быстро и непринуждённо растворилась в сгущающихся сумерках.

Глава 7

Женщины, эти странные существа, так похожие на человека, и в то же время бесконечно далёкие от него... Их мозг устроен совсем иначе, хотя в анатомическом плане неотличим от нашего. Не могу назвать себя большим знатоком тонкостей женского разума, моё общение с данными биологическими объектами обычно проходит в несколько иной плоскости, нежели мыслительной. Кому нахрен интересно, что думает шлюха или какая-нибудь девка, подвернувшаяся в не самый подходящий для неё момент? Но с появлением в моей жизни Ольги всё изменилось. Девятилетняя девчонка из сибирской глуши что-то со мной сделала, что-то сломала в моём идеальном прежде мировосприятии. Она, как никто раньше, понимала меня, а я, со временем, научился понимать её, более или менее. И могу сказать с полной уверенностью — женщины страшнее чумы.

— Что это с ним? — кивнула Ольга в сторону раскрасневшегося Станислава, пялящегося на неё с тех пор, как мы поднялись в просторный номер «Коммунара», арендованный нашей нежданной спасительницей. — Штаны жмут?

— Не обращай внимания, видать, отрава ещё не отпустила.

— Я тебя уже где-то видел, — прищурился Станислав, подавшись вперёд. — Эти глаза... Я их помню.

— Ого, глаза, — расшнуровала Ольга берцы. — Да он романтик.

— Ещё какой, — согласился я.

— Их трудно забыть, чертовски красивые, — кивнул Стас.

— Небось, давно комплиментов про глаза не слыхала, а, Оль?

— Да считай никогда. Твой друг — большой оригинал.

— Только в тот раз, они были в слезах, — продолжил Станислав. — Ах ты лживая сучка, — потянулась рука к кобуре, но Олин «Вальтер» уже смотрел дулом ему в грудь.

— Как ты меня назвал? — беззлобно пропели роскошные губы.

— Стоп-стоп! — поднял я руки, пытаясь мирно разрешить этот лингвистический конфликт. — Давайте-ка успокоимся и всё обсудим. Станислав, просто извинись.

— Извиниться? — скривил тот физиономию.

— Да. Ты не представляешь, скольких особей мужского пола потеряло человечество из-за таких неосторожных слов. Лично я против собак ничего не имею, но вот Оле подобное сравнение отчего-то кажется оскорбительным. Я серьёзно.

Ствол лежащего на бедре пистолета всё ещё глядел в сердце Стаса, а милый пальчик слегка побелел на спусковом крючке.

— Он так сильно тебе нужен? — поинтересовалась Ольга.

— Может пригодиться, — кивнул я. — Станислав, дружище, не глупи.

— Ты был с ней заодно, — облизал он пересохшие губы. — Тогда, под Иваново. Эта... она что-то подмешала Москве. Да. А ты довершил начатое. Что ты сделал с ним?

— Слушай, тебе в голову дало. Проспись для начала, а утром мы обсудим все твои параноидальные теории.

— Хватит нести хуйню, я не верю в такие совпадения. Ты что, думал, я не узнаю?

— Честно говоря, я не планировал вас знакомить.

— Так, значит, это был ты. Ты убил Алексея?

— Не сразу, — встала Ольга, держа Стаса на мушке, поставила стул напротив и села. — Сначала мы отвезли его в Арзамас, приковали в подвале и всласть повеселились. Он безумно страдал. И тоже называл меня сучкой, поначалу. Потом стал звать девочкой, деткой, даже доченькой. Знаешь, когда я его резала, когда отрывала ногти и выбивала зубы долотом, мне было так хорошо, — пальцы её левой руки скользнули между разведённых бёдер. — До дрожи. Каждый его вопль, каждый хрип заставлял волоски на теле вставать дыбом, — высвободила она правую ногу из ботинка и коснулась стопой детородных органов сидящего с раскрытым ртом Станислава. — Я помню всё, будто это было вчера.

— Какого чёрта ты делаешь?

— И тебя я тоже помню. Узнала, как только увидела. Ты был таким добрым, мягким, предсказуемым. Смазливая мордашка, голые коленки, слёзки в голубых глазах... Как устоять перед девушкой в беде, верно? Скажи, ты ещё долго меня ждал? Фантазировал обо мне, пока мы везли твоего дружка, связанного, как свинью на убой? О чём сожалел больше, о пропаже Москвы, или о том, что не удалось меня трахнуть?

— Ну хватит, — выдохнул Станислав, сглотнув.

— Я решу, когда хватит, — изящная ножка надавила чуть сильнее.

— Дьявол... Пытаешься доказать, что ты тут главная?

— Точно. И тебе нравится. Расскажи, как ты собирался это сделать. В койке, на столе, может, на полу?

— Завязывай.

— Лицом к лицу, или сзади?

— А сама как думаешь?

— Думаю, лицом к лицу. Тебе ведь нравятся мои глаза, ты хотел бы смотреть в них, как сейчас.

— Завязывай, сказал!

— Не вздумай дёргаться, я не закончила.

— Да ты больная. Чёрт... — физиономия Станислава стала почти пунцовой от напряжения.

— Не сдерживай себя. Вспомни тот вечер, ту нежную нимфетку в вашем номере.

— С-с-с... Уф.

— Туалет там, — указала Ольга пистолетом в коридор, убрав ногу.

— Господи-боже, — едва не перекрестился я, глядя вслед спешащему Станиславу. — Ты его только что изнасиловала.

— Технически нет.

— Я тебя такому не учил.

— Как и многому другому. Абсолютной беспринципности, например. Хотя тебе есть, чем поделиться, опыт огромный.

— Если ты про нашу сегодняшнюю встречу, то, уверяю, она случайна. Я здесь по делам. У меня и в мыслях не было тебя искать. А если про этого милого молодого человека в моей команде — на то есть веские причины, но я не хочу утомлять долгой историей своих злоключений. Расскажи лучше ты что-нибудь интересное. Например, ради чего святые тебя наняли.

— Не ради твоей головы, можешь не волноваться.

— Начало хорошее. О, а вот и наш... — собрался я отвесить комплимент вышедшему из уборной Станиславу.

— Не надо, — оборвал он меня, мотая головой, упал на диван и с обиженным видом скрестил руки на груди.

— Э-э... Знаешь, я где-то читал, что выговориться — первейшая необходимость для жертвы изнасилования.

— Ну всё, с меня довольно! — вскочил Станислав как ужаленный. — Идите нахуй оба! — и хлопнул дверью.

— Видишь, что ты наделала? Раньше был нормальный мужик, а теперь на женщин смотреть без содрогания не сможет. Хорошо, если на мужиков не начнёт. А то и на животных каких-нибудь...

— Что у тебя за дела в Навашино, Кол? — прервала Ольга череду моих рассуждений.

— Не стану тебе врать, ведь мы не чужие друг другу, и взаимное доверие — штука важная, однажды его лишившись...

— Господи, Кол, просто ответь.

— Ты слыхала про взрывы в пустоши?

— Продолжай.

— Кое-кто хочет узнать о них поподробнее.

— И-и....?

— Теперь твоя очередь делиться информацией.

— Смеёшься?! Ты нихрена мне не рассказал!

— Но, всё же, чуть больше, чем ты мне.

— Судя по тому, что жирная свинья внизу шевелила своими слюнявыми губами, когда я вошла, тебе уже известны мои интересы здесь.

— Верно. Просто, понимаешь... я рассчитывал услышать это от тебя, и немного разочарован такой скрытностью. Когда мы с тобой виделись в последний раз, года три назад?

— Прошлым летом, вообще-то.

— Не важно. Мне и этого хватило, чтобы соскучиться, а ты так холодна. Ведёшь себя, честно говоря, как последняя стерва.

— Кол, — подалась Ольга вперёд, сцепив пальцы в замок, — ты свалил тогда, даже не предупредив. У меня могли быть проблемы из-за тебя, сукин сын. И ты ждёшь теплоты?

— Но ведь не было же проблем. Верно? — откинулся я, любуясь прекрасным, хоть и хмурым, творением природы, сидящим передо мною. — Ты ослепительна. Уму непостижимо, как из того мелкого сорняка расцвёл столь восхитительный цветок. Постой, а это что? — заметил я, приглядевшись, небольшой шрам на левой скуле, полускрытый волосами.

— Напоминание о месте, отведённом мне столь любимой тобою природой, — коснулась она лица.

— Кто это сделал?

— Один заказ. Снова пришлось вживаться в образ проститутки. Оказалось, что «клиент» — садист, к тому же любит придаваться своим слабостям при охране.

— Мне жаль...

— Нет, — улыбнулась Оля, — заказ отработан. Я вовремя сообразила, что из образа пора выходить.

— ... жаль этих несчастных ублюдков.

— Да, пришлось зайти чуть дальше, чем того хотел наниматель. А кто твой наниматель, Кол, и чего он в действительности хочет?

— Э нет, — погрозил я пальцем своей талантливой ученице. — Соблюдай очередь.

— Ладно. Святые хотят знать об источнике проблем здесь. Эти нападения с подрывами многих выводят из себя.

— То есть, святые всего лишь хотят восстановить закон и порядок? — не сдержал я смешка. — Вот так дела. А приют для прокажённых они уже построили?

— Очередь, — напомнила Оля.

— Железный Легион, — раскрыл я карты.

— Ого. Вернулся к работе на крупных клиентов? В последний раз, с Муромом, у тебя ведь не особо заладилось.

— Ты не очень-то удивлена, как я погляжу. Может, на то есть причины? Например, сожжённая колонна Легиона, которая и вызвала, в действительности, любопытство святых. Я прав?

— Возможно. Что тебе известно об этом нападении?

— Очередь.

— Святые перетащили все машины в обитель, и трупы тоже. Братья описывали увиденное, как результат грамотно спланированной засады. Противотанковый фугас, десяток бойцов с РПГ по обе стороны дороги, может, АГС... Но я так не думаю. На трупах нет пулевых ранений, только осколочные и бризантные. Причём, посекло тех, кто был внутри машин, их же бронёй. Тела, найденные снаружи, сильно фрагментированы. Это не похоже на РПГ. Ощущение такое, будто их с гаубиц обстреляли, но воронки на земле неглубокие. Вот... Теперь ты.

— К сказанному могу добавить, что, во время нападения, людей по близости не было, не считая самих легионеров.

— Это мне тоже известно. Так говорил единственный выживший.

— Сама его допрашивала?

— Его никто не допрашивал. Святые рассказывают, он и так болтал без умолку. Только вот его болтовня картину не проясняет. А что с грузом?

— Каким грузом? — приложил я всё своё актёрское мастерство, чтобы показаться удивлённым.

— Что перевозила та колонна?

— Почему ты считаешь, будто она вообще что-то перевозила? Легион стягивает все силы в Муром, теперь там их главный плацдарм.

— Не вижу смысла в таком нападении, если нечего взять.

— Ты чего-то недоговариваешь.

— А мне думается — не договариваешь ты.

— По пути сюда мы наткнулись на пикап святых, подорванный, — немного поразмыслив, выложил я козырь старшинством пониже. — Водитель и пассажир мертвы, полкабины расхерачено, а на земле следы, похожие на те, что мотоцикл оставляет.

— Интересно. И вы не пошли по следу?

— Дождь начался. Да и куда нам на ЗиЛе за мотоциклом? Конечно, то, что между ног — не машина, но угнаться трудновато. Кстати, а ты ведь совсем без колёс?

— У меня лошадь.

— Продай её. Ага, продай и присоединяйся ко мне.

— Смеёшься? — улыбнулась Ольга. — Предлагаешь кинуть святых?

— Вовсе нет. Будем каждый делать своё дело, но только вместе. Я — для Легиона, ты — для святых. Ведь цель у нас одна — найти чёртовых взрывников. Поправь, если ошибаюсь.

— Хм, вроде того.

— Тогда за чем дело стало?

— Думается мне, — прищурились бездонные голубые глаза, — твой чувствительный друг будет не в восторге.

— Не беспокойся за это, я с ним поговорю.

— Его теперь ещё поискать предстоит.

— О, на счёт его местонахождения у меня нет ни малейших сомнений.

Интуиция меня не подвела, Станислав сидел в кабаке этажом ниже и, не щадя себя, ужирался самогоном в бесплодной попытке забыть о кошмаре, перевернувшем всю его жизнь.

— Блядь... Иди нахуй, Кол. Я не хочу с тобой говорить. И знать тебя не же-ла-ю, — опрокинул он рюмку и снова наполнил.

— Когда ты налакаешься до беспамятства, тебя вышвырнут, чтоб не наблевал, а там оберут как липку, с утречка босиком придётся топать.

— Ты меня не расслышал? — прорычал Станислав недружелюбно.

— Хочешь, расскажу тебе про Лёху Москву, или про Ткача, как звали его прежде?

— Я знаю достаточно, — припечатал он пустую рюмку.

— Правда? А почему же про меня ты от него не слыхал? Ведь мы с ним не один год были знакомы. Думаешь, с кем он в Москву ходил?

Мутные зенки Станислава вдруг разом сфокусировались, а рука замерла на полпути к бутылке.

— Да, дружище, — продолжил я, — это не байки, он был в Москве, со мной и ещё с пятью своими корешами, двоих из которых самолично замочил там же, чтобы не делиться. Замочил бы и меня с Сиплым, будь пофартовее.

— Сиплый? Медик?

— Вы знакомы?

— Да, виделись в Арзамасе.

— Мир тесен. Хотя тогда мне так не казалось. После Москвы я гнался за Ткачём до самого Урала. Но там судьба снова свела нас вместе. Правда, перед этим Алексей успел перестрелять семью одной девятилетней девчушки по имени Оля. А потом, когда мы работали с ним в паре, кинул меня и снова попытался убить. Вероломно, так, что даже я охуел. И если ты думаешь, будто Алексей — Москва — Ткачёв — добрый дядечка, пострадавший не за что, у меня для тебя плохие новости. Ткач был отъявленной мразью, а уж я-то в сортах мрази разбираюсь.

— Дьявол, — поднял непослушные брови Станислав. — Это сколько ж лет прошло с тех пор до той ночи.

— Время не всё списывает со счетов.

— Да, наверное... И что теперь?

— Ольга в деле.

— С какого?!

— Не переживай, речь не о деньгах. Она вообще не знает о грузе. Ей заказали разыскать возмутителей спокойствия, так пусть ищет, мы ведь заняты тем же самым. А она будет полезна.

— Ты с ней как вообще? Ну, в этом плане...

— Между нами сугубо платоническая любовь.

— Только не пизди, будто она тебе как дочь.

— Нет, скорее, как олицетворение всего прекрасного, что меня когда-либо окружало на этой пропащей земле. Не держи на неё зла, это никому ещё не принесло пользы. Вот, — передал я Станиславу ключ с номерком, — снял комнату, иди отоспись, а я сменю Павлова. Бедолага, небось, уже просит штаб забрать его домой.

Глава 8

Весь следующий день наша дружная компания провела, вылавливая жемчужины народного фольклора из моря бессмысленного трёпа, пьяного пиздежа и наркотических фантазий местной фауны. Собрав воедино и систематизировав наши изустные трофеи, мы пришли к выводу, что подавляющее большинство рассказчиков приписывает вину за взрывы Детям Пороха. Эта бригада никогда не славилась умением играть в команде, союзы с ней были шаткими, а контакты сложными. ДеПо, как называли бригаду на пустошах, вела замкнутый образ жизни, но всё же считалась «своей», в отличие от наглухо отбитых Рваных Ран, соваться к которым боялся даже Навмаш. Тем не менее, репутация слегонца припизднутых прочно закрепилась за ДеПо, а их маниакальная увлечённость химией и инженерией вполне чётко сводила все нити рассуждений в одну точку — «ДеПо в конец охуело». И мы, как единственные блюстители порядка в царстве террора, обязаны были проверить эту порождённую коллективным сознанием гипотезу.

Полностью разделяя мнение навашинских относительно припизднутости ДеПо, наша группа единомышленников постановила, что вести со взрывоопасными автомобилистами цивилизованный диалог — дело глупое, бесперспективное и неоправданно затратное по времени. В качестве альтернативы мною было выдвинуто предложение проникнуть на территорию, подконтрольную ДеПо, изловить пару-тройку этих опасных чудаков и нечеловечески пытать их, пока они не дадут нам нужных сведений, или пока мне это не надоест. Принято единогласно. Демократия — отличная штука, когда мнение бестолкового большинства не противоречит моему, единственно верному. Ловить я решил на живца.

— Почему именно мне торчать у машины? — вызывающе поинтересовался Станислав, стоя на продуваемой всеми ветрами пустоши, и хорошо видимый за многие сотни метров вокруг.

— Потому что я так сказал, — не смогли мои зубы скрыть скрежета.

— Херовый аргумент.

— Не беси. Это мой план, и мы будем реализовывать его так, как я задумал.

— Да они меня пристрелят нахуй, как только разглядят.

— Не пристрелят, побоятся машину испортить, — вмешалась Ольга. — К тому же, на рубеже от тебя будет мало проку.

— Это ещё почему?

— Моя винтовка эффективна на километре, его — кивнула Оля в сторону Павлова, — метрах на трёхстах, ВСС Кола — двести пятьдесят. А из твоего калаша да с этой оптикой разве что на соточку толком пострелять удастся. Ты ведь не хочешь подпускать их адские драндулеты с крупным калибром и ракетами на сто метров?

Станислав обречённо вздохнул, поднял ворот и приступил к имитации ремонтных работ, склонившись над двигателем. Мы же разошлись по заранее оговорённым позициям и стали ждать.

Со своей точки я видел, как Ольга, аккуратно уложив брезентовую подстилку, расчехляет и приводит в боевое положение ОСВ-96. Огромная железяка, как раз в рост хозяйки, выглядела настоящим чудовищем рядом с ней. Жаркая любовь между Олей и тринадцатикилограммовой переносной пушкой вспыхнула года четыре тому назад, когда нежная щека робко коснулась шершавого приклада. Первый поцелуй ОСВ-96 оставил жуткий синяк на девичьем плече и обезглавленный труп в полукилометре от дульного среза, проигнорировав кевларовый шлем и стену в три кирпича толщиной. С той поры, слыша о горюющих телохранителях, чей босс вдруг взял да и разлетелся кровавыми брызгами, я знаю — моя девочка и её любовь калибра «12,7×108» где-то неподалёку.

Лежать на холодной земле под пронизывающим ветром — то ещё удовольствие, и оно явно затянулось. Несмотря на самоотверженные копошения Станислава вокруг неподвижного ЗиЛа, обещающего стать лёгкой добычей, дети на приманку не велись. Не было ни то, что поклёвки, но даже кругов на воде. Жутковатую пустоту желтовато-бурого пейзажа вокруг нарушали лишь редкие птицы, слетающиеся на падаль и гоняемые наземными пожирателями трупов. За четыре с лишним часа своих орнитологических наблюдений, не смотря на бушлат и шерстяные панталоны, я замёрз, как собака, хотя такое сравнение, пожалуй, не передаёт всей полноты ощущений, и уже начал подумывать о сворачивании этого сомнительного мероприятия, как вдруг ветер принёс знакомые рокочущие звуки. С юго-востока в нашу сторону шли две машины — обычный деповской патруль, прочёсывающий местность на предмет незваных гостей. Они вряд ли успели разглядеть наш грузовик, иначе перестроились бы, беря его в клещи. Но вот курсы слётанной пары разошлись — наживка заглочена, теперь дело за подсечкой, а там и выуживанием можно будет заняться.

Грохот первого выстрела ОСВ-96 прокатился по пустошам, когда багги подошли к ЗиЛу метров на триста. Приземистая машина, заходящая с правого фланга, будто споткнулась и, клюнув носом, взмыла в воздух. Впечатляющий кульбит, в процессе которого стрелок вылетел за борт как гуттаперчевая кукла, завершился не менее впечатляющим падением. Багги грохнулась на крышу и стала ещё более приземистой, смяв собственным весом трубчатый каркас. Водитель второго агрегата, не желая повторять судьбу товарища, резко развернул машину и дал по газам, однако большой скорости набрать не смог, получив от Павлова несколько пуль в двигатель. Испускающая шлейф белого дыма багги прокатилась с два десятка метров и была спешно покинута экипажем в составе трёх особей, довольно резвых, нужно заметить. Пуля калибра 12,7 догнала самого перспективного из бегунов и вошла в правое плечо. Это могло бы означать, что спортсмену повезло, зайди речь о 5,45 или 5,56, но только не 12,7, о нет, только не о нём. Бегущую фигуру просто снесло, разорвав в лоскуты. Рука и куски торса отлетели от изуродованной туши, упавшей в грязь комом окровавленного тряпья. Оставшиеся спринтеры, впечатлённые финишем товарища, принялись закладывать виражи, затрудняя прицеливание.

— Нужен живой! — проорал я, сложив ладони рупором.

Не лишнее напоминание, памятуя, как Оля может увлечься, и оно достигло её ушей. Следующая пуля легла возле ног беглеца, тот резко тормознул, не удержал равновесия и растянулся на земле. Обогнавший его конкурент коснулся грунта пятью секундами позже и одной конечностью меньше, оставив позади ступню с изрядным куском голени и громогласно знаменуя окончание забега. Единственный призёр, не растерявший себя на пути к финишу, отшвырнул в сторону ствол, опустился на колени и задрал клешни, прославляя олимпийских богов.

— Взять их! — махнул я рукой в направлении нашей дичи.

Всегда хотел так сделать. Жаль, самому тоже топать пришлось, вместо того, чтобы наблюдать за хлынувшей вперёд толпой беспрекословных головорезов, сидя верхом на гнедом командирском жеребце.

Первым, воспользовавшись ЗиЛом, до пленников добрался Станислав, открыл дверь и взял двуногого на прицел, оставаясь в кабине.

— Рад встрече, друзья! — поприветствовал я пару угрюмых мужиков, один из которых уже заметно обмяк. — Павлов, помоги этому бедолаге, мы ведь не звери.

Лейтенант с готовностью подбежал к инвалиду и, сунув тому на всякий случай с ноги в рыло, перетянул калечную ногу ремнём пациента.

— Полагаю, вы недоумеваете, — продолжил я, — что же послужило причиной нашего визита. Это не секрет, мы лишь хотели поинтересоваться, с какого хуя ДеПо решило, что беспредел нынче ненаказуем.

— О чём ты толкуешь? — прохрипел одноногий бородач, сплюнув кровь. — Кто вы такие?

— Здесь я задаю вопросы. И чем скорее вы на них ответите, тем скорее мы расстанемся. Надеюсь, друзьями, но это опять же зависит от вас.

— Я не понимаю.

— Может... — робко подал голос второй, лет двадцати, безбородый и со следом от защитных очков на чумазой роже. — Может, они про...? — покосился он на старшего.

— Заткнись, — прошипел тот. — Они так и так нас вальнут.

— Вопрос спорный, — заметил я, присев возле бородача, и невзначай ткнул стволом в оголённую кость, чем побудил героя довольно точно сымитировать брачный крик лося. — Вместо «так и так» всегда может быть «так или иначе». Я бы на вашем месте, друзья, выбрал «иначе». Но если вы предпочитаете «так», — ствол снова уткнулся в красновато-серую мякоть торчащей кости, — буду только рад.

— Мы же никого не тронули! — заверещал безбородый, силясь перекричать своего старшего товарища и брызжа слюной. — Это же просто металлолом! Чёртов металлолом! Он не нужен был железнодорожникам, и Навмашу не нужен! Что вы творите?! Не убивайте нас! Пожалуйста, не убивайте!

— Какой ещё металлолом? — направил на него дуло Павлов.

— Вагоны! Мы разрезали их и вывезли! — проорал безбородый и, отдышавшись, добавил удивлённо: — Вы разве тут не из-за этого?

— Он нас за идиотов держит, — предположила скучающая возле машины Ольга.

— Чертовски неприятно, дружище, — взглянул я в увлажнившиеся глаза рассказчика, — но вынужден согласиться с дамой. Похоже, ты невысокого мнения о наших умственных способностях, если только не сам ебанутый. Давай так, ты расскажешь нам о нападениях, а я не стану раскладывать перед тобой нарезку из твоих конечностей.

— О нападениях? Каких нападениях, на кого? — затараторил он, демонстрируя неподдельное, на первый взгляд, желание помочь. — Мы не лезем к соседям. Только залётные... Три... Нет, четыре машины за этот месяц. Двоих живьём взяли, сам видел. Вы за ними пришли? Я могу отвезти. Бригадир недорого попросит. Я помогу. Мы... — спохватившись, указал он на бородача, а потом на себя. — Мы вам поможем. Не убивайте.

— Ой дурак, — надрывно хохотнул борода.

— Как тебя зовут, дружище? — почесал я щёку, раздумывая над тем, с какой руки начать.

— Миша, — ответил парень, и тут же исправился: — Михаил.

— Кол, — протянул я раскрытую ладонь.

Говорят, интуиция строится на эмпатии и пережитом опыте. На счёт Мишиного опыта у меня есть сомнения, но тогда... Бедный парень, похоже, он и впрямь сумел заглянуть ко мне в голову, потому как в следующую секунду, будто одержимый бесами, отскочил и, выхватив невесть откуда взявшийся нож, принялся размахивать им под аккомпанемент истошных воплей:

— Не подходи!!! Сука, зарежу!!!

— Тш-ш-ш-ш, — поднял я правую руку, положив левую на вскинутый Павловым ствол. — Не стреляйте. Мише есть, что сказать, — покинул ножны мой «Марк-II». — Да и у меня есть интересная тема для дебатов.

— Ага, — нервно осклабился Михаил, потирая больстер большим пальцем, — честный поединок, один на один.

— Точно, дружище, — шагнул я вперёд. — Только мы двое на сцене и госпожа смерть в зрительном зале. Сейчас кто-то сорвёт её аплодисменты.

— Красиво говоришь, — пригнулся Михаил, широко расставив ноги и выставив чуть вперёд левую руку, держа при этом правую, вооружённую, возле тела. — Только слова тебе не помогут.

— Ну же, — кивнул я, неподвижно стоя в полный рост, с опущенными руками, — смелее. У тебя определённо есть шанс.

— Хе, — утёр он рукавом нос, всё ещё не решаясь атаковать. — И что, если я выйду победителем, меня отпустят? Если убью тебя.

— Не могу говорить за этих милых людей, а обещание мертвеца недорого стоит. Поэтому, давай так — я освобожу тебя и твоего упрямого одноногого товарища, если сумеешь пустить мне кровь. Пойдёте на все четыре стороны. Даю слово.

Услышав это, Михаил заметно приободрился и даже начал пританцовывать, двигаясь мелкими шажками из стороны в сторону. А я продолжал стоять неподвижно, руки по швам, и ждал момента.

Первый выпад был обманным, он легко читался по ногам, и начался слишком далеко, так что мне не пришлось даже сходить с места. Второй прошёл не менее предсказуемо, но уже с подходящей дистанции. Нацеленный мне в живот нож был чересчур низко, и я сделал шаг в сторону, дожидаясь более удобного момента. Тот представился через секунду. Не возвращая руку после выпада, Миша нанёс ею диагональный удар снизу в направлении моего правого плеча. Всё, что осталось сделать мне — перехватить его запястье и заломить руку, с шагом вперёд. Голова Михаила запрокинулась, и клинок «Марк-II» мягко вошёл ему чуть выше и левее кадыка, минуя артерию. Левая ладонь вцепилась мне в предплечье, правая — выпустила нож, рефлекторно пытаясь дотянуться до инородного предмета, пронзившего шею и аккуратно продвигающегося вглубь, к основанию черепа. Глаза Михаила широко распахнулись, шипящий хрип вырвался из горла вместе с облачком кровяных брызг.

— Тише-тише, всё хорошо, — попытался я смягчить эмоциональное состояние, моего эмпатичного визави. — Вот так, — нащупал кончик клинка нужное место. — Вот так, — резко покинул кинжал своё временное вместилище.

Миша покачнулся, размахивая руками, будто неумелый канатоходец, присел на одно колено, снова поднялся, едва держась на трясущихся ногах, и пошёл походкой восставшего мертвеца. Дрожащие губы смыкались и размыкались, производя вместо слов пузыри и потоки слюны. Левая штанина стремительно темнела, пропитываясь мочой. Желудочно-кишечный тракт издавал утробные звуки, оскверняя воздух зловонием.

— Отвали! — пихнул Павлов стволом ковыляющего к нему Михаила.

Тот пошатнулся, упал и забился в судорогах, исходя пеной и громогласно опорожняя кишечник. Зрачки расширились, несмотря на яркий солнечный свет, белок левого глаза сделался алым из-за кровоизлияния. А потом Мишина голова просто взорвалась, и мозги разлетелись по земле через разрушенный затылок.

— Он всё равно ничего уже не рассказал бы, — с невинным видом ответил Станислав на мой немой вопрос, опустив дымящийся ствол.

— Ты хоть представляешь, как это сложно?

— Что?

— Внести нужные изменения в организм.

— Нужные? Кому, нахрен, нужные? Ты из него овощ сделал, — кивнул он на испорченного кадавра.

— Мне. Мне — дьявол тебя подери — нужные! — подошёл я к Станиславу, запамятовав от возмущения про кинжал в руке.

— Ладно, как скажешь, — залез он поглубже в кабину.

— Никогда больше не смей ломать мои игрушки. Ты меня понял?

— Да, без проблем, — прикрыл Станислав дверцу. — Надо было предупреждать, что это важно.

— Долбаёб, — вернулся я к подозрительно тихо ведущему себя всё это время колченогому бородачу. — Ладно, закончили с баловством, пора приступать к работе, — и обтёр окровавленный клинок о подрагивающее плечо нашего основного свидетеля.

— Я расскажу, — отстранился тот, боязливо косясь на кинжал. — Всё, что знаю.

И он рассказал. Он говорил воодушевлённо, страстно и самозабвенно, со столь глубоким чувством, что позавидовал бы искуснейший декламатор. Он говорил и говорил, перебивая самого себя в необузданном желании предвосхитить любой наш вопрос. Он углублялся в такие подробности, какие из человека можно вытянуть только под гипнозом. Он плакал, если на моём лице появлялась тень неудовлетворённости услышанным, и светился от счастья, когда я одобрительно кивал.

Из громадного массива информации, полученного нами за весьма короткий промежуток времени, удалось сделать два основных: во-первых, ДеПо не имело отношения к атаке на колонну Легиона; во-вторых, мы по-прежнему не имели понятия, кто виноват и что делать. Копилка наших знаний о произошедшем пополнилась лишь одним по-настоящему интересным фактом, если это можно так назвать. Бородач оказался неплохо знаком со взрывным делом и сообщил, что разрушения, которые ему довелось наблюдать после атаки неведомого врага на один из деповских патрулей, оставлены снарядами, упавшими сверху почти под прямым углом. Версию миномётного обстрела он сходу отверг, заявив, что удар был слишком уж точен. Патруль, по его словам, будто бы угодил под миниатюрную ковровую бомбардировку, покрывшую площадь почти точь-в-точь соответствующую той, что занимали два идущих друг за другом автомобиля. Багги разметало так, что там и взять уже было нечего. Произошло это за два дня до гибели колонны Легиона, что наводит на мысль о тренировочных стрельбах. После этого у меня остался только один вопрос:

— Формулу азотного топлива знаешь?

— Нет, умоляю, — сложил ладони бородач. — У меня семья. Их казнят, если...

— Понял. Станислав, — дал я отмашку нашему любителю высвобождать содержимое замкнутых объёмов, и серое вещество талантливого сказителя воссоединилось с родной землёй.

Глава 9

Говорят, все люди делятся на условных «овец» и «волков». Первые — рождены безропотно подчиняться, вторые — доминировать. Обычно после такого прогона доморощенный философ добавляет: «Тебе решать, кем быть». Серьёзно?! Я вот что скажу — этот хуеплёт определённо нуждается в прослушивании интенсивного курса по теме «От альфасамца до подноготной грязи за один шаг». Нет никаких «волков» и «овец», на самом деле все люди равны. Я отнюдь не наивный утопист, вооружившийся идеями демократии, просто считаю, что возвышать чуть менее жидкое говно, над чуть более жидким — глупо, особенно с учётом того, как легко меняется консистенция этого вещества под воздействием внешних факторов. Многие могут мне возразить: «Ну, как же так? Есть и хорошие люди, добрые, честные, бескорыстные». А я отвечу: «Конечно, они повсюду, и чем вы тупее, тем их больше». Иногда даже мне — каюсь — может показаться, что кто-то из прямоходящих приматов достоин иного отношения, нежели прочие, но стоит провести с ним чуть больше времени, и наваждение рассеивается. Я прав, уверен, что прав, но всё же в этом споре у моего оппонента есть сильный козырь — Ольга. Не могу понять, что с ней не так. Она ни добра, ни честна, и ни на секунду не бескорыстна. Назвать её хорошим человеком означало бы солгать самому себе, а на такое я пойти не могу. Она не друг мне, и будь я проклят, если допущу подобное скотство. Но всё же мне не под силу вписать её в свой Кодекс. Она — кислота, разъедающая фундамент моего миропорядка. Временами она меня бесит, но мне ни разу не хотелось её убить, разве что придушить немного. Понимаю, что глупо, странно и нездорово, но одна только мысль о её смерти доставляет мне боль, словно это разрушит мою связь с чем-то неизъяснимым, чего нельзя осознать, пока не лишился. Какая-то неведомая херня поселилась во мне вместе с появлением Ольги, росла внутри, и теперь, боюсь, её не вытравить. Кто сказал «любовь»?! Нет, эта пошлая дрянь для бесхребетных слюнтяев, между нами совсем другое. Быть может, дело в родственности душ? Быть может, дело в том, что мы оба — «волки», которых изменит только смерть. А может, эта патетическая хуйня замешана на химии с психопатией, и хороший электрический разряд в височные доли мозга легко разорвёт все надуманные связи, нити и прочую возвышенную поебень.

Наш ЗиЛ, гружёный теперь, помимо прочего, двумя «Кордами» с полными коробами по сто пятьдесят патронов, тремя АК и двумя «Бизонами» с россыпью набитых магазинов, месил грязь в направлении юга. Там, в сотни километрах от Навашино, расположился городок с запоминающимся названием — Кадом. Скорее, это было даже село, домов на пятьсот, ничем не примечательное кроме одного — оно уцелело, находясь в опасной близости со своим недобрым северным соседом. И причиной тому — «Гоморра» — отличный, чистый, как слеза младенца, самогон. Выращивая и перерабатывая сахарную свеклу, жители Кадома на своей винокурне выдавали один из самых востребованных продуктов в промышленном масштабе и насыщали им близлежащий рынок. Немалая доля «Гоморры» при этом отходила Навмашу в качестве платы за протекторат. Семипалый, будучи отнюдь не глуп, рассудил, что ликвидировать процветающее предприятие, пуская его тружеников с молотка — не лучшая идея, когда можно грабить их на регулярной долгосрочной основе. Пожалуй, это единственный известный мне случай научно обоснованной пользы алкоголя для человеческих организмов всех возрастов и состояний здоровья.

— Почему именно на юг? — спросил Павлов, выискивая путь среди бездорожья. — Чем другие направления хуже?

— С запада Ока, — мотнул я головой направо. — Сомневаюсь, что наши недруги базируются на том берегу, а проказничают здесь, слишком неудобно. На востоке Арзамас, нет смысла светиться сразу в двух чужих вотчинах. На севере Нижний, там только совсем ебанутые осядут, а эти ребята на ебанутых не похожи. Остаётся юг — глухие безлюдные леса, живых поселений на сотни километров по пальцам пересчитать, а брошенных — хоть жопой кушай, и никто не скажет: «Не трожь, моё!». Если бы мне понадобилась база для осуществления террора добрых жителей и гостей Навашинской пустоши, я бы двинул именно на юг.

— С чего ты решил, что у них есть база? — поинтересовалась Ольга, разглядывая унылый пейзаж. — Они могли взять желаемое и убраться восвояси.

— Опять ты о каком-то «желаемом». Может, поделишься подробностями?

— Я уже говорила — никто не станет атаковать бронеколонну ради амуниции и проводов. Чушь же, и ты сам прекрасно это понимаешь.

— А как же мотоциклист, подорвавший Святых? — возразил я. — Он тут катался, два дня спустя после атаки. Так не делают, когда хотят побыстрее свалить.

— Мы даже не знаем, связан ли он с напавшими на колонну.

Придушить, да, совсем чуть-чуть, чтобы не задавалась.

— Мы мало что знаем — это факт. Но нельзя же просто сидеть и ждать манны небесной. И, если мои планы тебе не в жилу, так предложи свои, поумнее. А то только нудишь без дела.

— Вообще-то я к вам не напрашивалась, — прищурила Оля свои голубые глазки.

— При чём тут это вообще?

— При том! Ведёшь себя, как херов командир.

— Так у тебя есть план?

— Мы сотрудничаем на равных условиях.

— Твой план, не вижу, давай его сюда.

— Я обдумываю, — проскрежетала Ольга.

— Тогда заткнись и не действуй мне на нервы.

— Ублюдок.

— Павлов, тормози. Пошла вон из машины.

— Что?! — неподдельно удивилась она.

— Ты слышала. Давай, проваливай.

— Шутишь?! — ЗиЛ, остановившись, дёрнулся, и золотистый локон упал на наморщенный лоб.

— А похоже?

— Я из-за тебя лошадь продала! Выкинешь меня посреди пустоши?

— Надо было об этом раньше думать, до того, как гоношиться.

— Кол, я...

— На выход.

Оля нахмурилась, засопела и без лишних слов покинула нашу уютную кабину, хлопнув дверцей так, что чуть стёкла не повылетали.

— Счастливого пути, — любезно подал сидящий в кузове Станислав зачехлённую винтовку и вещмешок.

— Трогай, — махнул я Павлову.

— Думаешь, это хорошая идея? — со скрипом воткнул тот рычаг коробки передач. — Она вряд ли легко такое забудет. Как бы нам сейчас пулю в мост не схлопотать.

— Отъедь ещё чуток, — глянул я в зеркало на провожающую нас испепеляющим взглядом Ольгу. — М-м... Немного подальше. Да, думаю, ты прав. Возвращайся.

Павлов облегчённо выдохнул, и ЗиЛ покатился задним ходом к источнику прожигающих его лучей ненависти.

— Садись, — открыл я дверцу.

— С возвращением, — печально принял Станислав винтовку и вещмешок.

— Не делай так больше, — процедила Оля, забравшись в кабину, и со скрещёнными на груди руками немигающим взглядом уставилась вдаль.

Воспитательное мероприятие возымело эффект, и следующие минут пятнадцать мой план притворялся в действие никем не оспариваемый, в чудесной умиротворяющей тишине, нарушаемой лишь мерным рокотом двигателя, пока над самой моей головой не раздалась барабанная дробь. Станислав колотил кулаком по крыше кабины и указывал направо. Там, среди поросли засеявших пустошь осин, темнела вереница фигур, движущаяся с юга на север.

— Отклонись-ка, — подвинул я Ольгу и достал из бардачка бинокль.

Процессия насчитывала три десятка баб разных возрастов и пятерых вооружённых всадников, сноровисто гонящих своё стадо. Бабы одеты по погоде, с мешками и узлами в руках, побитых и раненых не заметно.

— Рабы? — спросил Павлов, отвлёкшись от того, что с трудом можно было назвать дорогой.

— Не знаю. Странно это всё, — опустил я бинокль. — Давай-ка к ним поближе, только не спеши, сегодня все такие нервные.

Оля молча достала «Вальтер» и проверила магазин.

Заметив, что наш грузовик отклонился от прежнего курса, всадники-конвоиры остановили бабью колонну и переместились за неё, автоматы и винтовки перекочевали со спин в руки.

— Стас, — стукнул я костяшками по заднему стеклу. — Будь добр, объясни этим господам, что мы пришли с миром. Не хотелось бы за неполную неделю убивать представителей сразу трёх бригад.

— Хорошего помаленьку, — пробурчал Станислав и, поднявшись в полный рост, обратился к погонщикам: — Мы не хотим проблем! Нам надо только побеседовать с вами! Сейчас мы подъедем ближе, чтобы не орать! Сохраняйте спокойствие, и никто не пострадает!

— Моя школа, — не преминул я отметить свои заслуги, в ответ на Олину кислую мину. — А что? Хорошо ведь говорит.

Павлов подкатил грузовик к процессии и поставил его правым бортом в их сторону, предусмотрительная сволочь.

— Оля, выпусти-ка, — попытался я перебраться через её ноги. — Вот вымахала, скоро меня перерастёшь.

В ответ на что получил лишь многозначительный вздох и проигрывание желваками.

— Приветствую, друзья! — вышел я к стоящим позади живой изгороди всадникам. — Вы чьих будете?

— Навмаш, — проблеял тот, что стоял по центру — худощавый тип с бородкой, обрамляющей чертовски не располагающую к общению острую как у хорька рожу.

— Я так и подумал, когда увидел этих прекрасных животных. Да и лошади у вас отличные. Откуда гоните, если не секрет?

— А тебе что за дело? — натянул он поводья своей чуть нервничающей кобылы, не снимая правой руки с автомата.

— Да чисто ради справки. Мы тут разыскиваем кое-кого, с личного благословения отца Фомы. Вот и хочу поинтересоваться, где вы были, что примечательного видели. Расходов-то вам с того никаких, а польза общему делу может быть велика. Ну так что, подсобите в богоугодном начинании?

Услыхав про Фому, хорёк чутка подрастерял спесь и сделался более открыт к общению:

— С Кадома ведём, если уж так интересно. А примечательного не видали ничего.

— С Кадома, говоришь?

— Какие-то проблемы?

— Ни малейших. Просто, странно это. Я слышал, Кадом у Навмаша под крышей, а тут вдруг такое. Давно ли всё поменялось?

— Не менялось ничего, — потрепал хорёк переминающуюся с ноги на ногу кобылу по холке. — Эти суки хитрожопые дань не шлют. Ну бригадир и дал им неделю сроку, а нас послал заложников взять, чтоб шевелились живее.

— Как интересно. А в чём же причина задержки?

— Да мне похуй в чём. Моё дело — приказы выполнять, а не в отмазах гнилых разбираться.

— Справедливо. Что ж, не смею более задерживать, доброго пути.

— И вам не помереть.

Я вернулся к машине и забрался в кабину.

— Что, так их и оставим? — поинтересовался лейтенант, провожая вереницу заложников сочувственным взглядом.

— Нет, конечно. Сейчас приотпустим чуток, а потом Оля разложит свою шайтан-трубу и поснимает негодяев одного за другим. Погрузим бабёнок в кузов, привезём в Кадом родной, на радость мужьям да детишкам малым. А там уж нас отблагодарят, пировать будем трое суток без передыху, герои ж, хуйли. Хотя, возможен и другой вариант — Семипалый пришлёт айнзацкоманду и зароет живьём каждого десятого селянина. И будет это не через трое суток, а завтра. И защитить их будет некому. И, зная об этом, встретят нас в Кадоме не хлебом-солью, а пулями да картечью. Но то уже детали, не забивай себе голову, едем.

Чем дальше на юг, тем гуще становилась молодая поросль деревьев, знаменуя передачу власти из сухих тощих рук пустоши в могучие длани уже показавшегося на горизонте леса. Ряды осин пополнили берёзы и сосны. Два первых представителя местной флоры легко гнулись под гнётом ЗиЛа и хлестали по днищу своими беспомощно тонкими веками, а вот сосёнки приходилось объезжать. Эти лохматые коренастые мерзавки стояли насмерть, сильно затрудняя наше продвижение. Временами приходилось останавливаться и браться за топор, так что к лесу мы подъехали уже затемно.

— Протиснешься? — спросил я, оценивая невеликую ширину просеки, уходящей из светового пятна фар в непроглядную для людских глаз черноту.

— Думаю, да, — кивнул Павлов, — если дальше не хуже.

— Вроде одинаково. Ну, давай помалу.

ЗиЛ рыкнул и покатил в негостеприимную чащобу, перепахивая колёсами тележную колею под аккомпанемент ломающихся веток.

К ночи ближе заметно похолодало. Печка в кабине работала говённо, если вообще работала, и я даже позавидовал Станиславу в кузове, забравшемуся под брезент.

— Оля, двигайся поближе. Чего к холодной двери жмёшься?

— Обойдусь, — не оценила она мою заботу.

— Так и простыть можно. Ну как знаешь.

— Не пойму, что с ним такое, — покрутил лейтенант регулятор обогревателя.

— Да забей. Меня хвори не берут, а нашей королеве и так сгодится.

— Вообще-то тут ещё и я сижу, — эгоистично возразил Павлов и продолжил вращать регулятор, держа руль одной рукой и искоса поглядывая на просеку. — Работай, кусок говна.

— Бля!!! — инстинктивно вскинул я руки в попытке уберечь голову от летящего в неё предмета. Тот появился из ниоткуда, саданулся о передок машины, подлетел и, прокатившись по капоту, свалился за левое крыло.

— Что это было?! — резко тормознул лейтенант.

— Нагнись! — придавил я Павлова к рулю, шаря стволом АПБ поверх его затылка.

— Какого хера творится? — недовольно поинтересовался из кузова Станислав.

— Мы только что сбили неведомую хуйню, — вытолкал я протестующего лейтенанта, так и не разглядев целей, и вылез следом.

— Может, олень? — предположила Ольга, разглядывая лесную чащу через приоткрытое окно.

— Не похоже, — снял я со слегка погнутой решётки радиатора клок светлой шерсти и продемонстрировал её подошедшему Павлову.

— Волк? — блеснул тот интеллектом.

— Возможно, если здешние волки ходят на задних лапах или размером с лося. Как бы он, по-твоему, перелетел на капот? Эта тварина выпрыгнула из лесу и оказалась почти в двух метрах над землёй, когда мы его ударил. Ни волки, ни даже волколаки так не прыгают. При этом он был не особо тяжёлым, решётку только чутка помял.

— Прям белка какая-то или заяц-переросток, — озвучил новую гипотезу Станислав.

— Думаю, это ближе к истине.

— Очень рад, что тебе нравится, — поправил он автоматный ремень, вглядываясь в темноту, — но у меня сегодня нет желания это выяснять.

— Не любишь зайчишек?

— Главное, чтобы зайчишки меня не полюбили.

— Огнём обжегшись, на воду дуешь, — не сдержался я.

— Молоком, — вклинился Павлов.

— Что, прости?

— Поговорка такая — молоком обжегшись, на воду дует.

— Ты просто не видел, это был огонь. Поехали.

Глава 10

Убить человека довольно сложно, не обладая должным опытом и навыками. Несмотря на всю свою ущербность, это весьма живучая дрянь. Скажем, если попытаться заколоть homo sapiens, будучи дилетантом, нужно приготовиться к тому, что работать ножом придётся очень интенсивно. Новички наносят по тридцать-сорок ударов, прежде чем жертва перестаёт сопротивляться. Их действия не скоординированы, хаотичны, они втыкают нож куда придётся. Клинок вхолостую колет мускулы и жировую ткань, утыкается в рёбра, в грудину, позвонки, скользит по черепу, вязнет в неподатливой гортани. Обилие крови и возможный шок жертвы зачастую вводят дилетантов в заблуждение, они, измотанные борьбой и напуганные видом содеянного, решают, что всё кончено, и спешат убраться подальше, а жертва, оклемавшись, встаёт и идёт зализывать бестолковые раны. С огнестрелом попроще, но и там нет гарантии. Пуля, как известно, дура, может отклониться, задев ребро, и обойти внутренние органы, может попросту не дойти до них, если цель заплыла жиром или нарастила здоровенную мышцу. Да что там, даже поражение мозга не гарантирует смерть. Иным сучьим детям по полголовы сносит, и живут потом, как ни в чём не бывало, а ведь казались совсем мёртвенькими. Если уж говорить о надёжности, то я бы порекомендовал гарроту. Как-то раз самолично подвергся удушению и могу сказать, что прикинуться усопшим там чертовски затруднительно. Для пущей эффективности хорошо бы применять абразивную струну, такая не только душит, но и режет, так что, если строптивый засранец изловчился просунуть пальцы между гарротой и своей шеей, достаточно лишь сделать несколько движений туда-сюда, чтобы они больше не стояли на пути. Коль паранойя расцвела совсем буйным цветом, и ночные кошмары присылают мстительных недобитков, ничего не стоит отпилить голову начисто, это укрепит здоровый сон. Но все вышеперечисленные способы умерщвления и рядом не стояли с наиболее эффективным, гарантирующим стопроцентный результат, жестоким как похмельный Сатана, и изощрённым как скучающий Господь. Ровесница самого человечества, эта штука не оставляет раненых, не промахивается, не даёт ни единого шанса на спасение, выедая нутро вчистую. Имя ей — обречённость.

Кадом встретил нас давно мёртвыми окраинами, от которых теперь остались лишь фундаменты — традиционная картина для «выживших» поселений. Человеческая стадность в тяжёлые времена заставляет людей сбиваться плотнее, но отнюдь не для того, чтобы помочь ближнему, а потому, что в тесной толпе шансы подохнуть распределяются равномернее. На миру и смерть красна. На счёт красоты можно, конечно, поспорить, но осознание того, что ты не одинок в своей беспомощности, помогает людям справиться со страхом и отчаянием. Абсолютно иррациональное дерьмо, но оно работает. Вероятно, причина в самой блядской натуре человека. Главная цель этих ничтожеств заключается не в том, чтобы выжить, а в том, чтобы пережить соседа. Соревнование длится уже более шестидесяти лет, и одиночкам в нём нет места.

Миновав поросшие лесом отголоски ушедшей эпохи, мы, наконец, выехали с просеки к полям.

— Ни вышек, ни заграждений, — с присущей ему сметливостью отметил лейтенант и кивнул на сиротливую хижину у дороги. — Странно это.

— Тормозни, осмотримся, — дал я Ольге знак выметаться из кабины.

— Может, не стоит? — поёжился Павлов.

— Сиди тут. Не глуши мотор. Станислав, — обратился я, выбравшись наружу, к обитателю кузова, — прикрывай, и...

— Не беспокойся, попытается свалить — пристрелю, — предвосхитил он мою просьбу и, стукнув кулаком в заднее стекло добавил: — Шутка.

Хижина, по-видимому, выполняла функцию сторожки. Вот только сторожей поблизости не наблюдалось. Дверь была распахнута, ставни выломаны, внутри ни огонька, рядом на погнутой железной штанге болтался набатный колокол с вырванным языком.

Судя по толстому нетронутому слою земли на порогах, сторожку оставили далеко не вчера. Внутри пахло плесенью и сушёным зверобоем, веники которого висели на верёвке вдоль печи. Нехитрая мебель была перевёрнута, будто оказалась в эпицентре яростной схватки, пол усеяли осколки кухонной утвари.

— Кто-то тут дал бой, — тронул я пальцем бурые мазки на холодном белёном кирпиче. — Только вот кому?

— Следов от пуль нет, — заметила Оля, — гильз тоже.

— А драка была славная, — указал я на тёмные пятна, испещрившие пол, стены, мебель и даже потолок местами. — Как считаешь?

— Считаю, надо убираться отсюда поскорее. Село в пяти минутах езды, там и поспрашиваешь, если такой любопытный.

— Неужто это та бесстрашная, сующая всюду свой нос непоседа, которую я когда-то привёз из глухого таёжного края?

— Не время для шуток, Кол. Ты знаешь, я разное дерьмо костями чую, и сейчас тот самый случай.

Это да, чутьё у Ольги и впрямь звериное. Такую врасплох не возьмёшь. Есть люди, которые ощущают взгляд в спину, есть те, кто по глазам шулера прочитает его карты, а Ольга... Она не раз опережала смерть, чуя дуновение от опускающейся на свою шею косы. Да и на мою тоже.

— Ладно, уходим.

— Ну, что там? — почти шёпотом спросил Павлов, как только мы вернулись к машине.

— В сторожке-то? Сторож, — ответил я, пристроив седалище на успевшее остыть кресло. — Повсюду.

— Не понял.

— Кто-то с ним здорово порезвился, раскрасил бедолагой избушку.

— Ритуальное убийство? — на полном серьёзе спросил лейтенант.

— Точно, — предпочёл я избежать долгих и мучительных пояснений. — Езжай уже.

— Час от часу не легче, — дал Павлов по газам.

Вдалеке, за полем, виднелись тусклые огни, но их было подозрительно мало для такого крупного села. Да и поле выглядело странновато, щедро утыканное свекольной ботвой в конце октября. Могло показаться, что Кадом вымер, если бы не струйки дыма, тянущиеся из печных труб. Безлюдная улица, освещаемая вот-вот затухнущим масляным фонарём, чёрные дома с плотно затворёнными ставнями, и настораживающая противоестественная тишина окружили наш медленно катящийся на нейтралке, с выключенными фарами, грузовик.

— Тормози, — засёк я какое-то шевеление в прогоне, и вылез проверить.

Возмутителем кладбищенского спокойствия оказался мальчуган лет двенадцати, прущий ведро с водой, и затихарившийся в кустах, как только приметил нас.

— Тебя видно, — присел я возле скрючившегося у забора пацана. — Вылазь, разговор есть. Да не ссы. Ну, как знаешь, можем и так перетереть. Что за херня у вас тут творится?

— Не троньте его!!! — раздался у меня за спиной полубезумный бабий крик. — Христом-богом молю! Не троньте! — бухнулась на колени и поползла так ко мне растрёпанная тётка, выскочившая из ближней избы. — Он один у меня! Кровинушка! Не губите! Сжальтесь!

— Спокойно, — поднялся я, разведя руки в стороны. — И не думал никого губить, пока.

Баба под прицелом двух стволов замерла в молитвенной позе.

— Всего лишь поговорить хочу, — продолжил я, удостоверившись, что истерика закончена и отметив про себя, что разыгравшаяся драма не побудила хоть к каким-нибудь действиям ни одного соседа.

— А вы кто? — прошлёпала баба дрожащими губами, продолжая стоять на коленях.

— Не те, кого тебе надо бояться, по крайней мере, сейчас.

Похоже, мой ответ её обнадёжил, и тётка принялась отбивать земные поклоны, беззвучно вознося молитву. Пацан тем временем выбрался из кустов и, забыв про ведро, опрометью залетел в избу.

— Так чего, дорогуша, может, прояснишь ситуацию?

— Сейчас, — поднялась умоленная на ноги и, часто кивая, приставными направилась в сторону крыльца, — сейчас, я только это... Я сейчас только вот, и сразу, ага... — С этими многозначительными словами она захлопнула дверь и клацнула замком.

— Эй! Что за дела?

— Хотите говорить — ступайте к старосте! — донеслось из-за двери.

— И где этот староста?

— По улице дальше, большой красный дом справа от церкви!

— Ненавижу людей, — вернулся я к машине и велел Оле двигаться: — Давай в серёдку.

— Чего это? — пересела она.

— Буду прохожим из окна по коленям стрелять, а уж потом разговоры разговаривать.

— Меня от этого Кадома в дрожь бросает, — поделился сокровенным Павлов. — Зря мы сюда сунулись.

— Согласна, — оперативно вступила в оппозиционную мне группировку Ольга. — Надо взять языка и убираться к чёрту.

— Чего вы разнылись? Мы тут не детей растить собираемся. Сейчас потолкуем со старостой, проясним картину, и всё кругом сделается милым и уютным. Вы же в курсе, что больше всего пугает неизвестность?

— Не, — помотал головой лейтенант, — лично меня пугает чокнутая нелюдимая деревенщина из глуши.

— Я давно подозревал, что у тебя проблемы. Во сне не мочишься?

— Дерьмо... — сокрушённо вздохнул Павлов и стукнул ладонями по рулю.

— В чём дело?

— Нам же здесь заночевать придётся.

— Рядом со мной не ложись. А вот и она.

Мрачное увенчанное чёрными куполами здание церкви соседствовало с обветшалой колокольней. На тёмной площади и расходящихся в стороны улицах ни души, только сидящие на крестах вороны намекали, что жизнь ещё не окончательно покинула это неуютное местечко. Двухэтажный дом из красного кирпича справа от церкви, как и сказала тётка, светился одним единственным окном наверху сквозь затворённые ставни.

— Староста! — постучал я в дверь, прикрытый бдительными товарищами, остающимися в машине. — Открывай, разговор есть! Оглох что ли? Лучше не заставляй меня ждать, сучёныш!

Немного погодя, наверху послышался скрип оконной рамы, а затем отворились и ставни, но в проёме никто не показался.

— У нас ещё неделя! — срываясь на визг, проорал нетрезвый голос.

— Если не откроешь, я тебя спалю нахрен! Считаю до десяти!

— Ладно-ладно! Уже иду... — раздался звон битой посуды и неразборчивые проклятия.

Я дал своим верным помощникам знак покинуть грузовик, вынул АПБ и навинтил глушитель.

Приоткрывшаяся дверь тут же получила ускорение, познакомившись с моей подошвой, и резко затормозилась, передав импульс бородатой физиономии позади неё.

— Грабли поднял! — схватил я за шиворот исходящего спиртовыми парами мужика лет пятидесяти в одном исподнем и приставил к его затылку ствол. — Пошёл! Кто ещё в доме?

— Никого, — проблеял тот, поливая половицы кровью из расквашенного носа.

— Давай наверх.

— И суток же не прошло ещё, — простонал он чуть ни плача. — Мы же договорились. Что за хуйня?

— Сейчас ты точно договоришься, двигай копытами! Заходи. На пол сел, — сориентировал я его пинком в угол отчаянно нуждающейся в уборе комнаты.

— Внизу чисто, — присоединилась к нам Ольга.

— Наверху тоже ни души, — вошёл следом Стас с лейтенантом.

— А вы... — вытянул староста указательный палец в направлении Оли, предварительно намотав на него красную соплю. — Вы кто такие? А?

— Давай-ка по порядку, не забегая вперёд, — сел я на койку, выбрав место почище. — Начнём с той стрёмной поебени, что у вас тут творится.

— Вы не от Семипалого! — не унимался староста. — Какого хуя?! Да вы знаете...?!

Возмущённая тирада резко прервалась, когда выпущенная из АПБ пуля легла возле левого уха говоруна.

— Бля! — шарахнулся он в сторону, лихорадочно ощупывая голову.

— Я ж говорил, что прицел сбился, — весьма кстати подыграл Станислав, — а ты не верил.

— Вот гадство, — повертел я в руках пистолет и снова прицелился.

— Не надо!!! — вскинул клешни староста, сжавшись, как мошонка на морозе. — Я расскажу! Мне жалко разве? Да ничуть не жалко, времени-то у меня теперь аж цельная неделя, а потом всё одно помирать.

— Вижу, ты, как можешь, ускоряешь этот процесс, — кивнул Станислав на пустые склянки, разбросанные по заблёванному полу.

— Давно бы до смерти упился, будь желудком покрепче, — привалился староста к стене и вытянул ноги.

— А что же пули в голову испугался?

— Так ведь без раскачки-то оно страшновато. Прежде подготовиться нужно, духом собраться, ну или наебениться в стельку. Я вчера ещё вздёрнуться думал, да так и не решился.

— И в чём же причина столь глубокой печали? — поинтересовался я.

— Сил уже нет, — развёл руками староста и безвольно уронил их. — Куда ни плюнь, везде какое-нибудь говно, и день ото дня его только больше. Семипалый продукт требует, заложников взял, а гнать не из чего, потому что свекла на полях не убрана, а неубрана потому, что народ туда выходить боится, а боится потому, что поп этот — сука треклятая — людей чертями пугает мне назло, а пугает потому, что черти эти и впрямь на полях наших водятся. Такие вот дела, — вздохнул он и, запрокинув голову, уставился в потолок. — Конец Кадому, и нам конец. В пекло это всё.

— Последний пункт разъясни-ка поподробнее. Что за черти такие?

— Обычные черти, — пожал староста плечами. — Хватают людей, да в ад утаскивают.

— Так поп говорит? — уточнил Станислав.

— Ну а кто ещё? И верят ему все. Но, по чести говоря, как тут не поверишь, когда вышло полсотни людей на поля, да ни одного не вернулось?

— И тел не нашли?

— Одно только тряпьё кровавое по земле раскидано.

— Это странно, согласен. Но почему именно черти?

— Видали их мельком у околицы. Страшенные, говорят, с рогами, копытами — ни дать ни взять черти.

— Полсотни человек, значит? — закрались мне в голову крупицы сомнения.

— Не за раз, конечно. Трижды это происходило. Но уж в четвёртый никто судьбу испытывать не желает. Лучше, говорят, с голоду помрём или от навмашевских, чем душу свою бессмертную чертям в лапы отдадим.

— А сам что на поле не вышел? — взяла Оля иконку из красного угла. — Разве староста не должен собственным примером людей на трудовые подвиги вести, да ещё в такие трудные времена? Если всем селом выйти, может и чертям тошно станет.

— А то я не звал! Звал, конечно. Не идёт никто. Они все теперь Емельяна слушают.

— Попа вашего?

— Его, будь он неладен. Этот гад давно на меня зуб точил, а как случай удобный подвернулся, так и привадил всех своими речами ядовитыми. Я уж и ходил к нему, и говорил с ним по-всякому, и денег сулил — ничего не помогает. Упёрся, как баран. О душах он, дескать, печётся, не до бренного мирского ему, понимаешь. Падла, — староста замолчал и обвёл нас вопросительным взглядом: — А вам-то это всё зачем?

— Чисто из академического интереса, — пояснил я. — Так-то нас твои проблемы вообще не ебут.

— А какого вам тогда от меня нужно?

— Слыхал про взрывы в пустоши?

— Ну, — прищурился староста.

— Что тебе об этом известно?

— Вы это что же, меня подозреваете?

— Как и любого в радиусе пятисот километров, — поделился деталями следствия Станислав. — Что необычного ты видел за последнюю неделю, не считая чертей?

— Чертей-то я и не видал, — усмехнулся староста как-то подозрительно. — А вот по вашей теме кое-чего подметил, и не я один. Мы тут, в Кадоме, безвылазно сидим, каждый куст, каждую ветку как родную знаем. И если чего непривычного случается, так это завсегда видать. Особенно тем, кто не только себе под ноги глядит. А вы, стало быть, тех лиходеев разыскиваете?

— Разыскиваем, — кивнул Стас. — И ты нам в этом поможешь.

— Как не помочь, помогу. Только сперва вы мне помогите.

— Поторговаться решил?

— А чего бы и нет? Хуже уж точно не станет.

— Я бы не был так уверен на твоём месте. Видишь этого мутанта? — указал Станислав на меня, как на какую-то ручную зверушку. — Он охотится на людей, и те, за кем его посылают, узнав об этом, сами идут с повинной. Наиболее умные из них. А те, кто поглупее, кто считает, что хуже уже некуда... Поверь, ты не желаешь оказаться на их месте.

— А я попробую, — оскалился староста и ткнул в мою сторону пальцем, заметив блеск покинувшего ножны клинка. — Предупреждаю! Я не переношу боль и расскажу всё! Но это будет неправда, — гадко захихикал он. — У меня богатая фантазия, я такого нагорожу — замучаетесь расхлёбывать. Но потом, конечно, я сломаюсь и скажу правду, — вскинул он ладони примирительно. — Или снова совру. А может правда была в самый первый раз? Как знать. Я человек слабый, из меня можно вытрясти всё, и даже больше, гораздо больше. Да с селянами вам поговорить — раз плюнуть, верно? Может, кто чего и видел. Управитесь за недельку? — снова принялся он полубезумно хихикать, обняв себя за плечи.

— Эта сволочь начинает мне нравиться, — убрал я кинжал в ножны. — Так чего же ты от нас хочешь?

Глава 11

Каковы основные желания человека? Что идёт следом за жизненно необходимыми кислородом, водой, пищей и сном? Быть может, это желание вписать своё имя в историю, или хотя бы оставить о себе добрую память? Ну, как то сомнительно, явно не для всех. Может это жажда любви и понимания, поиск родственной души? Навряд ли, такое я только в книжках видал. Покой? Большинство не доживает до возраста, сопутствующего таким желаниям. А вдруг это стремление к счастью и поиск неземного наслаждения, какими бы они кому ни представлялись? Нет, не думаю, что алкоголизм и наркомания настолько популярны, хотя примеры, безусловно, есть. А что же тогда? Секс? Хм, пожалуй, это куда как ближе к истине. Насилие? О да, я ещё не встречал человека, не желавшего смерти или членовредительства другому человеку. Власть? Без сомнения, этого добра никому и никогда много не бывает. Более того, власть — кратчайший путь к качественному сексу и невозбранному насилию. Кто же не мечтает стать вожаком стаи, чтобы трахать вожделеющих его самок и наказывать, под всеобщее одобрение, зарвавшихся самцов? Погружать клыки в загривок бета-кобеля и нежно покусывать альфа-сучку, упиваясь своим доминированием — вот оно, то самое истинное, в своей честной первобытности. «Стоп-стоп!» — скажут скептики. — «Мы ведь рассуждали о первостепенных желаниях человека». «Идите нахуй» — отвечу им я. — «Нет на свете занятия более неблагодарного, чем искать человеческое в человеке».

— Хочешь нашими руками избавиться от надоедливого попа? — задал я старосте наводящий вопрос. — Как его там?

— Емельян, — подсказал Стас.

— Да, точно. Укокошим Емелю по сучьему велению, по твоему хотению, и после этого ты поведаешь нам свой секрет. Так?

— Не, — ощерился староста, шмыгнув носом. — Вы такой штурм мне устроили, что вся площадь видала. У них хоть ставни и затворены, а глаза-то в каждую щель пялятся. Если Емельян копыта откинет, весь Кадом будет в курсе, что это я вас на него науськал. Так что убивать нельзя, как бы ни хотелось. А вот надавить на него можно.

— Так ведь ты уже давил, — припомнила Ольга, — да без толку.

— Одно дело — я, и совсем другое — вы. Емельян упрям и хитёр, но далеко не так религиозен, как хочет казаться.

— Не фанатик, — подытожил Станислав.

— Мягко говоря. И точно не святой.

— Говорят, истинная вера приходит через страдание, — воззрился Стас к потолку. — Сломаем ему ноги, для начала.

— Нет-нет, — потряс пальцем староста. — Так не годится. Я же говорю, любое насилие над ним сразу на меня укажет. Хотите из этого попа мученика сделать? Вы его ещё к кресту присобачьте! Чтобы меня потом на колокольне вздёрнули, — добавил он, погрустнев.

— И что же нам тогда делать прикажешь? — поинтересовался я. — Убивать нельзя, калечить — тоже. Может ему отсосать? — мой взгляд, ведомый первобытными инстинктами, сфокусировался на Оле, и кончики пальцев осторожно коснулись её бедра: — Детка, как на счёт теологического диспута с отцом Емельяном?

— Да пошёл ты, — наморщила она носик.

— Это вряд ли поможет, — усмехнулся в бороду староста, чем заставил Олю ещё больше нахмуриться. — Будь на его месте я, помогло бы, как пить дать! — вскинул он руки. — Но Емельян к женщинам холоден. Никто его никогда в женской компании не видал, окромя как на исповеди. И худят слухи, — прищурился староста, понизив громкость, — что...

— Пожалуйста, — не сдержал я мышечных спазм, превративших, должно быть, моё обаятельное лицо в гримасу отвращения смешанного с чудовищными душевными муками, — не надо этого. Драматург из тебя хуёвый, так что просто рассказывай без претензий на гениальность, мы не осудим.

— Ладно, — прокашлялся староста. — Есть мнение, что Емельян поёбывает мальчишку-звонаря.

— А вот это было уже чересчур грубо. Как вы считаете? — обратился я к почтенной публике. — Мог бы ведь выразиться и поизящнее. И что значит «поёбывает»? Время от времени, или всё же на регулярной основе?

— Да почём мне знать? Я свечку не держал. Говорю же — есть мнение.

— И чьё мнение? — поинтересовался Стас.

— Моё, в том числе, — с вызовом глянул на него староста.

— Слушай... Как тебя по батюшке?

— Тарас Вениаминович.

— Зря спросил. Слушай, Тарас, — поставил Станислав табуретку напротив старосты и сел, — ты ведь хочешь, чтобы мы тебе помогли?

— Хочу, — кивнул тот, ожидая подвоха.

— Тогда почему ты прилагаешь так мало усилий на благо нашего общего дела?

— Чего это я мало...?

— Ты постоянно недоговариваешь. Из тебя клещами надо информацию вытаскивать. Такое впечатление, что это не тебе нужно, а нам. Так вот я хочу прояснить ситуацию. У нас чертовски мало времени, и если ты намерен продолжать корчить из себя хитроумного интригана, мы, пожалуй, тебя свяжем, вставим кляп в рот, кинем в кузов и увезём в лес, а там примотаем к дереву и будем нечеловечески пытать, как и предполагалось планом «А». Тс-с-с! — поднёс Станислав палец к губам. — Ни слова мне, сука, не говори про свою богатую фантазию. С нашей коллективной фантазией она не сравнится. Единственное, что мне не нравится в плане «А», так это то, что тебя с твоим хрупким организмом может кондратий хватить от наших пристрастных расспросов. Рука-то частенько к сердечку тянется, да? Поэтому сохрани наше бесценное время и своё пошатнувшееся здоровье — расскажи всё без утайки, а мы уж решим, как с этим дальше поступить.

— Э-э... — начал было староста очередной куплет старой песни, но суровое лицо Станислава с пульсирующей на лбу веной послужило плохим источником вдохновения. — Ладно-ладно, про мальчишку — это больше слухи.

— Больше, чем что? — совместилась ось канала ствола АК-103 с коленом Тараса.

— Всё, понял. Извините. Просто слухи, ничего больше.

— И распускал их...?

— Я, да, я распускал. Одно время они были довольно неплохо подхвачены, так что осадочек-то остался, как ни крути.

— А мальчишку-звонаря поёбывал тоже ты?

— Нет! Да вы что?!

— Просто предположение по ходу логической цепочки.

— И закройте уже эти чёртовы ставни!

— Я слежу за машиной, — отозвался несущий караул возле окна Павлов.

— Тогда хотя бы говорите потише. В общем, — провёл Тарас ладонью по раскрасневшейся и вспотевшей роже, — очернить-то мне Емельяна особо и нечем, кроме этих слухов. А одних только их маловато. Но, — поднял он указательный палец, — если слухи подтвердятся...

— Это как? — приподнял бровь Стас.

— Мальчишка. Угу, — кивнул староста с видом бывалого заговорщика. — Заставьте его «сознаться». И тогда дело в шляпе.

— Почему сам этого не сделал?

— Не могу, — затряс башкой Тарас. — Малой себе на уме, взболтнёт лишнего, и конец. А вы, как-никак, люди пришлые, с вас и спрос меньше. К тому же, можете сказаться, будто от Навмаша тут по делам, сразу авторитет поднимите. А дальше-то и разбираться никто не станет, вы же бесчинств не чинили, просто назвались.

— Сколько лет пацану? — уточнил я.

— Четырнадцать-пятнадцать.

— Туповат он?

— Не сказал бы, башковитый стервец.

— И всё равно думаешь, что достаточно будет вида суровых дядек со стволами, сказавшихся, будто они от Семипалого, чтобы этот башковитый паренёк взял да и растрезвонил всей округе, как его поп под хвост жарит?

— Может и недостаточно, — согласился Тарас. — Но есть на этот случай козырь у меня. Мальчишка — его, кстати, Игнатом звать — не здешний, с бабкой из-за Оки приехал, родители его померли давно от чёртовой копоти, а бабка в последний год совсем хворая стала, ноги не ходят, на глаза ослабла, за хозяйством следить не в силах уже. Емельян паренька в церкви как разнорабочего пользует — и дров наруби, и воды наноси, приберись, помой, разные там дела плотницкие, не считая звонарства. И всё это за миску похлёбки да гнилой картошки куль. Думается мне, сбежал бы Игнатка отседа давно уже, кабы мог. Но куда ж ему без денег податься? А вы вот возьмите, да посулите, скажем, пять золотых за его... содействие.

— Может помочь, — покивал Стас. — Но золото лучше работает, когда оно перед глазами, а не только на языке. Ты ведь не собираешься кинуть пацана?

— Нет-нет, — затряс из стороны в сторону бородой Тарас. — За такое заплачу с превеликой радостью, даже два золотых авансом выдать готов. Но вы уж ему растолкуйте, что это, дескать, жест доброй воли, а не торг какой-нибудь, что выбора у него нету, и если чего не так пойдёт, то придётся по-жёсткому действовать, а не лаской да золотишком. Ибо тут не до шуток, дела политические, надо Кадом под единоначалие вернуть, смуту пресечь, так-то.

— Где мальчишка? — спросил я, вполне удовлетворившись озвученным планом действий.

— Тут недалеко. Как церковь пройдёте, сразу направо и до перекрёстка, а там налево, в прогоны не сворачивайте, идите прямо, до конца, и как в лесок у реки упрётесь, так вы и на месте, по правую руку их с бабкой дом будет.

Ольга и Павлов остались следить за старостой и нашим грузовиком, а мы со Стасом взяли аванс и двинули по означенному маршруту производить впечатление на стихийно вовлечённую в политику недоросль.

Искомая улочка, ведущая к реке с по-еврейски звучным названием Мокша, выглядела нежилой. Покосившиеся избы с пустыми оконными проёмами заросли терновником и берёзами, на печных трубах вороны свили гнёзда. Только один дом, словно контуженый среди мертвецов, подавал слабые признаки жизни.

— Вечер добрый! — постучал я в хлипкую дверь, затрясшуюся на разболтанных петлях, но ещё раньше о нашем приходе возвестили жутко скрипучие ступени крыльца. — Открывайте, мы по делу.

Едва слышный шорох по ту сторону моментально смолк, и воцарилась зловещая тишина.

— Игнат, — позвал Стас, наклонившись к щели между дверью и косяком, — у нас разговор к тебе. Открой, не заставляй ломать эту халупу.

В сенях скрипнули половицы, и ломающийся голос, с явными но тщетными усилиями казаться ниже произнёс: — А вы кто?

— Мы от Семипалого, — ответил Станислав без раздумий, — и я сейчас вышибу к херам эту дверь, а потом и дух из тебя, если не откроешь.

Лязгнула щеколда, и в приоткрывшейся щели блеснул испуганный глаз.

— Я ничего не знаю, — пролепетал его обладатель и отскочил назад, когда Стас по-хозяйски прошёл внутрь, ткнув Игната стволом под рёбра.

— Где бабка твоя?

— В избе, спит.

— Тогда здесь поговорим, садись, — указал он на скамью у стены.

— Хорошо, — медленно опустил парень седалище и перевёл взгляд на меня. — А о чём?

— О жизни твоей горемычной.

Выглядел Игнатка и впрямь достойным сострадания — кожа да кости, я таких на чёрно-белых фотографиях видал, в книжке про Вторую Мировую. Даже нищеброды Арзамаса, и те поупитаннее будут. На башке копна рыжих волос, на веснушчатой роже ещё и первый пушок не пробился. А глаза добрые-добрые. Там, откуда я родом, такие не выживают, их банально едят более сильные и агрессивные особи. Но Кадом ещё не переступил черту, за которой начинается безусловное торжество естественного отбора, и Игнат шагал по тонкой нити морального над тёмной пропастью первобытного, а мы должны были столкнуть его.

— О моей жизни? — спросил он, держась за ушибленные рёбра.

— Точно, сынок, — потрепал я его по костлявому плечу. — Вероятно, совсем скоро она резко изменится в лучшую сторону, или бесславно закончится.

— П-почему? — сглотнул Игнат подкативший к горлу ком. — Я ничего плохого не делал. Вы... Вы отца Емельяна спросите! Он за меня поручится!

— Вот как раз об отце Емельяне разговор наш с тобою и пойдёт. Точнее, о ваших с ним взаимоотношениях. Ты сиди-сиди, — посоветовал я, видя, что пятая точка Игната оторвалась от скамейки, а взгляд приобрёл оттенки ужаса и мольбы. — Что-то не так?

— Нет, — упал он обратно и задрожал, будто в горячке.

— А бабка твоя знает, чем её внучок занимается? — спросил Станислав, и у парня вся кровь от лица отхлынула, он побелел и беззвучно зашлёпал губами.

— Что ты там бормочешь? — склонился Стас, поднеся ладонь к уху. — Погромче, не слышу.

— Он... — всхлипнул Игнат, — заставил меня молчать. Сказал, удавит, если кому проболтаюсь. Умоляю, не говорите бабуле.

— Святоши, — не сдержал я трагического вздоха, — первейшие мерзавцы на свете. Как же ты до этого дошёл, дружок? И ведь не сказать, чтобы оно тебе сильно помогло по жизни. Задёшево продался.

— А что мне было делать? — утёр Игнат набежавшую слезу. — Зима скоро, у нас припасов никаких, только и перебиваемся тем, что отец Емельян даёт. Думаете, мне охота было такой грех на душу брать?

— Вот тебе и слухи, да? — глянул на меня Станислав.

— Слухи? — прошептал Игнат, чуть дыша. — Об этом уже судачат?

— А ты как думал? Шила в мешке не утаишь.

— Мне конец. Господи-боже милостивый, — перекрестился пацан, заливаясь слезами. — Мне конец, конец, конец...

— И что тебе светит? — поинтересовался я. — Сажение на кол, или раскалённая кочерга? Бывал я в местах, где таких негодников патокой обмазывали, да в муравейник связанными кидали. Жестокость людская не знает границ. Ну-ну, давай-ка без глупостей, — забрал я из трясущихся рук Игната снятый с гвоздя ржавый серп. — Всё не так уж плохо, как выглядит на первый взгляд. То, что перспективы у тебя здесь не радужные — это факт, однако из любой ситуации можно найти выход, и мы здесь как раз для того, чтобы указать правильное направление. Ты слушаешь меня? — парнишка дёрнул поникшей головой и снова впал в оцепенение. — Вот и славно. Слушай и запоминай, от этого сейчас зависит всё, что у тебя есть. Завтра воскресенье, в церкви будет служба. Так?

— Угу.

— Много народу на неё приходит?

— Много. В последнее время аж на улице стоят.

— Чудесно. Как увидишь, что толпа собралась, выходи к ней...

— Нет-нет, пожалуйста, — взмолился Игнат.

— Выходи к ней, — повторил я менее дружелюбным тоном, — и как на духу режь правду-матку про Емельяна и его непотребное поведение. Желательно с шокирующими подробностями. Начни с того, что больше не можешь носить такой груз на душе, и что каешься в своих прегрешениях на гране возможного. Толпа любит кающихся, так что сразу тебя не убьют. Давай-ка не раскисай, соберись. А знаешь, что толпа любит ещё сильнее? Нет? Она обожает наблюдать за грехопадением тех, кто задавал ей нравственные ориентиры. Потому что они падают свысока, в отличие от тебя — червя навозного. Поверь, весь гнев, вся праведная ярость толпы в тот момент будет обращена против Емельяна. А у тебя, пока все охуевают от услышанного, появится возможность улизнуть.

— И что будет дальше? Куда мне идти?

— А это уже этап номер два, — вложил я парнишке в холодную ладонь три золотых. — Приготовь всё к отъезду. Сразу после своей минуты славы получишь ещё столько же. Хватит обустроиться на новом месте. И помни о своей бабке, наложишь руки на себя — обречёшь её на голодную смерть. Ты всё уяснил?

— Да, — кивнул Игнат, заворожено пялясь на доселе невиданное богатство в своей руке, после чего поднял взгляд на меня: — Только я не пойму, вам-то всё это зачем.

— Политика, дружок, политика. Не забивай этим дерьмом свою юную голову. Увидимся на службе.

Глава 12

Вера... Никогда не понимал тех, кто верит в то, чего, по их же мнению, человеку не дано постичь. Они говорят: «Я слишком ничтожен, чтобы осмыслить Его замысел, ведь там всё такое странное, нелогичное, абсурдное и недоказуемое, но это правда, я верю!». Почему эти же люди не верят в других богов и их божий промысел — для меня загадка. Откуда такая избирательность? Более того, многие из адептов одной веры нетерпимы к адептам другой. Они не спорят промеж собою, не доказывают истинность своих убеждений, не аргументируют постулаты, они просто-напросто заявляют с обеих сторон: «Моя вера единственно истинная». Никто из них не добавляет «потому что...» или «не знаю почему», но если дать им достаточно времени, они поубивают друг друга, поубивают за то, чего им не постичь. Что толкает человека, худо-бедно пользующегося в повседневной жизни логикой, в руки священнослужителей с их замшелыми догматами, основанными на картине мира людей, тысячелетия назад пасших коз и подтиравших жопу песком? Да, у каждой религии есть общий рычаг давления на умы — объяснение происходящего с душой после физической смерти организма. И это мощный рычаг, ведь каждому хочется верить, что мясо на костях и требуха внутри — не всё, что он собой представляет, что есть ещё чудесное, вечное, неразрушимое, делающее своего обладателя человеком, ставящее его выше животных, приближающее к Богу. Этакая спасательная капсула, отделяющаяся от неизбежно терпящего бедствие тела. С ней спокойнее, с ней уютнее, с ней не так страшно умирать. Душу эксплуатируют все религии, эксплуатировали задолго до и будут эксплуатировать много позже. За это их нельзя винить, глупо не воспользоваться такой отличной идеей. Но — чёрт подери! — какого хера заворачивать сияющую жемчужину в выцветшие обветшалые века назад банальности и сказки? И это, когда человечество познало космос, расщепило атом, почти стёрло себя с лица Земли! Каждый Бог мне свидетель, рано или поздно я организую собственную церковь. Она будет светла и прекрасна. Никаких рабов, никаких грехов и страданий, только любовь, всепрощение и бессмертная душа. Её двери будут открыты для всех, кто в состоянии оплатить членские взносы, а место в раю будет гарантироваться по факту членства, безо всей этой утомительной галиматьи. Но сначала, всё же, надо скопить деньжат на плавучий бордель.

Переночевав в доме старосты, рано утром мы со Стасом уже дежурили возле дверей храма, сладостно предвкушая грядущий успех нашей маленькой пьесы под названием «Сейчас вы все охуеете». С половины девятого публика начала подтягиваться к подмосткам, доселе не видавшим столь смелых постановок. Ничего не подозревающие кадомовцы приходили семьями, и я едва сдерживал сатанинскую ухмылку, живо представляя себе, как эти тётушки в косынках, идущие под локоток со своими благоверными, пытаются одной рукой закрывать уши малолетним отпрыскам, а другой — беспрерывно крестятся, внимая каждому слову о содомитских проделках своего пастыря, и весь Кадом вдруг становится на шаг ближе к своему библейскому городу-побратиму.

— Никогда ещё так не ждал начала воскресной службы, — поделился я переживаниями со Станиславом.

— Причастимся? — спросил он, глянув на часы.

— О, кровь и тело тут сегодня точно будут, вот только не уверен, что Христовы. Пойдём-ка внутрь, пока лучшие места не заняты, я хочу видеть это во всём блеске.

— До сих пор не верю, что ты отговорил меня брать автомат.

— Прояви уважение к уходящим традициям.

В церкви было уже многолюдно. Воняло ладаном вперемешку с дешёвыми сальными свечами. Народ разбивался на группки по знакомствам и точил лясы в ожидании священного действа. Завсегдатаи то и дело искоса поглядывали на нас — пришлых — и шушукались, заслоняя рты. И вдруг всё стихло. Возле алтаря появилась высоченная фигура в чёрной рясе до самой земли, так, что подол волочился по полу. Фигура, стоя спиной к пастве, взяла расшитую золотом голубую епитрахиль и водрузила себе на шею, приподняв собранные в хвост смоляно-чёрные волосы.

— Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков, — прогудело под сводами и, готов поклясться, я задержал дыхание от этих звуков.

Есть разные голоса — те, которые заставляют слушать, которые заставляют верить, от которых бросает в дрожь. Но такого голоса я не слышал никогда прежде. Он, будто язык колокола, бил по черепу изнутри и заставлял его резонировать в такт своему потустороннему тембру. Да и внешность Емельяна была под стать его вокальным данным — вытянутое сухое лицо с острыми скулами и тонким горбатым носом обрамляла густая чёрная борода, доходящая аж до пояса, под косматыми нависающими бровями горели глаза-угли, глядящие так, будто Страшный Суд уже начался, и Емельян на нём прокурором. Представить себе, что этот двухметровый бородач с иерихонским горном вместо глотки охоч до мальчиков было тяжеловато. Но тем ошеломительнее должен быть эффект страшного разоблачения!

Пока Емельян повергал паству в благоговейный трепет, читая входные молитвы, на сцене возник наш протеже и нерешительно замялся, теребя витой ствол семисвечника. Глаза Игната, полные ужаса и влаги, бросали взгляд то на нас со Станиславом, но на спину Емельяна, будто ища поддержки. Первый выход на публику всегда такой волнительный.

— Пошёл! — зашипел ему Стас и коротко махнул рукой, но Игнат всё продолжал мацать церковную утварь. — Долго он — сука! — телиться будет?

— Дай парню собраться.

— Эй! — снова зашептал Стас сквозь стиснутые зубы. — Я сейчас сам выйду и всё скажу! Понял? И пеняй на себя!

— Не дави, — дёрнул я его за рукав. — А ну как в отказ пойдёт? Ничего не докажем.

Но толи вербальный посыл Станислава достиг цели, толи невербальный, в виде суровой рожи с пульсирующей веной, однако Игнат перестал теребить семисвечник и неверными ногами тихонько пошкандыбал навстречу публике. Поравнявшись с Емельяном, он сделал шаг в сторону и, уверившись, что святой отец до него не дотянется, воздел руки к небесам.

— Люди добрые! — проголосил он дребезжащим от волнения фальцетом. — Смилуйтесь надо мною!

Емельян замолчал и ошарашено уставился на своего подручного. Прихожане разинули рты.

— Я виноват, — продолжил Игнат, уронив руки, словно плети. — Страшно виноват перед вами, — и слёзы покатились по его впалым щекам. — Я так долго молчал.

— Игнат, — пробасил Емельян, не двигаясь с места, — ты нездоров. Пойди приляг, мы поговорим после службы.

Но пацан лишь мотал рыжей башкой.

— Не препятствуй богослужению, а нето... — пригрозил поп, но безуспешно, паренёк вошёл во вкус, и мандраж публичного выступления сменился куражом:

— А нето что?!

— Уймись! В тебя никак бес вселился!

— В меня?! Вот значит как, отче?! Так расскажите же этим добрым людям, как этот бес в меня проник!

— Пошла жара, — пихнул я Стаса локтем, посмеиваясь.

— Опомнись, Игнат, — повернулся «отче» к мальчишке и протянул руку.

— Не троньте меня! — отстранился тот. — Они должны знать!

— Ну давай уже, рожай, — буркнул Станислав.

— Ты сам не разумеешь, что говоришь, — отступил Емельян, приложив ладони к груди. — Вспомни, о чём мы беседовали с тобою, вспомни мои наставления.

— Наставления?! — заорал Игнат, присев, будто собрался прыгнуть на своего мучителя. — Молчать — вот все ваши наставления!

— Нет-нет, — замотал головой Емельян. — Я же объяснял. Будь благоразумен.

— Он лжёт вам!!! — гаркнул Игнат, тыча в священника пальцем.

— Заклинаю... — попятился тот, вцепившись в свою епитрахиль.

— Всегда лгал! Рядился попом! А сам...

— Нет, молчи.

— Он — чудовище! Чудовище!!!

— Эк мальца пробрало, — подивился я накалу страстей.

— Думаете, это черти в полях скачут?! — продолжил Игнат, полностью владея охуевшей от такого напора публикой. — Это его дети!!!

— Чего блядь? — вырвалось у меня само собой, и инстинкты подсказали, что пора двигать к выходу, ибо пацан ебанулся, а примерять гнев толпы на себя я желания не испытывал. Но то, что случилось дальше, заставило меня пересмотреть своё мнение о состоянии душевного здоровья Игната.

Отец Емельян, продолжавший весь второй акт пятиться вглубь храма, вдруг припал к земле и, сотряся своды душераздирающем воплем, прыгнул на иконостас, а с него — в окно, и был таков.

— Чтоб меня... — замер с раскрытым ртом Стас, нащупывая хлястик спрятанной под куртку кобуры.

— За ним! — пихнул я его в плечо и бросился к выходу, распихивая оцепеневшую паству. — С дороги, вашу мать!

Но наградой мне была лишь тень, скачущая по крышам изб и растворившаяся в утреннем тумане ещё до того, как я успел её толком разглядеть.

Тем временем из церкви донеслись звуки выстрелов. Станислав самоотверженно тащил через начавшую приходить в себя толпу Игната, паля в воздух и отвешивая люлей особо настырным, не забывая при этом разъяснять ситуацию:

— А ну съебли нахуй! Он свидетель! Куда сука лезешь?! Это дело Навмаша! Положу всех кхерам собачьим! Дорогу!

На пальбу примчались Ольга с Павловым и включились в процесс спасения «свидетеля».

— К старосте его, и держать оборону, — приказал я Оле, а сам взял на себя обязанности переговорщика с негодующим народонаселением, раскинув руки на манер несущего благую весть волхва: — Ну-ка все замерли на месте и слушаем меня, или будете слушать пулемёт! Вот так, да, не надо окружать, а то неслышно будет! Нет, сначала говорю я, а уж потом вопросы! Итак, друзья мои, сегодня вы все стали свидетелями феноменального явления, которое в научных кругах называется мимикрией. Чтобы всем было понятно, мимикрия — это такая хитрая наёбка, когда вы думаете, что перед вами отец Емельян, а на самом деле там неведомая хуйня в рясе. Но не стоит волноваться! — повысил я громкость, стараясь перекричать зароптавшую толпу. — Всё будет в порядке, для того мы и здесь! Операция по изобличению выродка-самозванца прошла блестяще, в чём все вы могли убедиться. И звонарь Игнат оказал в этом деле неоценимую помощь следствию. В связи с некоторыми вновь открывшимися фактами нам ещё предстоит допросить его и сделать соответствующие выводы. Однако в целом ситуация нормализована, и опасность миновала!

— Схуя ли она миновала?! — гаркнул кто-то смелый из задних рядов.

— Да! — подхватил ещё один. — Емельян-то утёк! И чего теперяча делать?!

— Ежели это его проделки, так теперь он вовсе осатанеет!

— Народ! — снова решил я воззвать к здравомыслию. — Вы чего разгалделись? Мы вам причину бед выявили? Выявили. Обстоятельства выясняем? Выясняем. Вот ты, да ты, горлопан, — выловил я из толпы одного зачинщика, — пойди-ка сюда! Ты чем недоволен?

— Да я-то что? — сразу погас в нём боевой задор. — Я ж только «за». Э-э... Спасибо вам.

— Вот то-то и оно! А теперь расходитесь по домам! О дальнейших планах вам сообщит староста, после того, как мы закончим дознание! Разошлись, я сказал!!!

Толпа ещё маленько пороптала себе под нос и начала рассасываться.

Удивительное, всё-таки, дело — стадность. Эгоистичные существа, больше всего озабоченные сугубо личными потребностями, собираются в кучу, и над ней сразу начинает витать дух коллективного разума. Они каким-то неведомым образом проникаются общей идеей и начинают выражать её, как один, дополняя друг друга. Заряженная целью толпа — страшная сила. Тупая, как скот, но чертовски эффективная, благодаря своему примитивизму. Ей не доступны такие штуки, как критическое мышление, тактика или стратегия, но она так же лишена сомнений, страха и морали. Каждый из толпы, сколь бы умён он ни был, превращается в примитивную клетку единого организма, его личное мнение перестаёт иметь значение, оно вообще перестаёт существовать, уступая место коллективному. Но в какой из множества голов это коллективное рождается? В той, которая громче всего кричала. Голос толпы всегда начинается с одного выкрика. И стоит только локализовать этот голос, как толпа из смертоносной стихии превращается в послушное стадо.

В доме старосты царил террор. Стас жёстко прессовал пацана, добиваясь разъяснений, как же так вышло, что все думали на безобидную содомию, а по факту вскрылся межвидовой заговор с геноцидом:

— Ты, сука, тупой?! Ты почему молчал?!

— Я думал, вы знаете! Вы же сами так сказали!

— Мы сказали, что знаем про твои шашни с попом!

— Нет! Не так было!

— Подсознание, Станислав, подсознание, — потрепал я дрожащего как осиновый лист Игната по голове, — иногда может сыграть злую шутку. Особенно, когда ты уверен, что говоришь об очевидном, а оно таковым не является.

— Как вы вообще могли подумать, будто я и отец Емельян...? — скривился Игнат.

— Эка невидаль.

— Кто такое говорит?

— Птичка напела, — глянул я вскользь на притихшего старосту. — Ладно, сейчас вам не о сексуальных предпочтениях думать надо. Так ведь, Вениаминыч? Давай-ка закроем сделку и не будем отвлекать тебя от решения насущных проблем.

— Как закроем? — выпучил тот глаза.

— Мы свою часть исполнили, дело за тобой, и будь здоров. Ты ведь хочешь быть здоров?

— Да, но ведь...

— Мне не показалось? Я сейчас действительно услышал «но»?

— Предлагаю приступить к плану «А», — сорвал Стас с подушки наволочку и соорудил очень милый кляп.

— Нет-нет, — замахал руками Тарас, — вы не так поняли! Я заплачу вам! Хорошо заплачу. Только помогите. У нас тут ведь и оружия-то нет. Не с вилами же на этих выблядков идти. Помогите, — сплёл он пальцы в замок, — Кадом в долгу не останется.

— И какова цена вопроса? — осведомилась Ольга.

— А сколько хотите? Я в таких расценках-то не силён, но мы заплатим, золотом, не сомневайтесь.

— Я против, — решил вдруг испортить всем настроение Павлов. — Это не наше дело и отвлекает от приоритетной задачи.

— Двадцать, — выдохнул Тарас. — По пять золотых каждому. А? Что скажите?

— Может, лейтенант и прав, — почесал я затылок. — За время дороже.

— Двадцать четыре.

— За меня одного больше давали, — усмехнулся Стас.

— Тридцать два, — увеличил шаг торгов староста, и голос его дрогнул, словно что-то лопнуло внутри.

— Погодите, — вскинул я руки. — Прежде, чем торговаться, не помешало бы узнать, что мы тут продаём. Игнат, будь добр, расскажи нам.

— Ну, — передёрнул он плечами, — а с чего начать?

— Начни с того, что у отче под рясой.

Малец залился багрянцем, подумав, видно, что я опять съехал на больную тему, но потом смекнул о чём речь и начал свой рассказ.

— То, что Емельян не человек — это точно. По крайней мере, не полностью человек. Я ни разу не видел его целиком без одежды. Только ноги. И они... Не знаю, как сказать. Я сперва даже не понял, что там. По-моему, их больше пары. А может то и не ноги вовсе. Когда Емельян понял, он будто озверел. Повалил меня, схватил за шею, думал, голову оторвёт. И лицо у него такое было... Никогда я таких лиц у людей не видал. Чисто Сатана.

— Но он тебя не убил. Почему?

— Сам не знаю. Может, подумал, что трудно будет такое объяснить.

— Это случилось до нападений в полях, или после?

— До. В прошлом году ещё. Емельян тогда сказал, что Бог сделал его непохожим на остальных, но душу вложил не хуже прочих. Просил меня молчать об увиденном. А я... До того раза от Емельяна мне худого терпеть не приходилось. Я послушался. Думал, всё по-прежнему останется. Но этой весной...

— Продолжай.

Игнат тяжело вздохнул и обхватил себя за плечи.

— Весной отче стал меняться. Он день ото дня делался всё более тучным, ниже груди. Сначала я думал, что это от еды, или от — прости Господи — газов. Но он всё продолжал раздуваться. Стал носить просторные рясы, чтобы скрыть это. А однажды, в начале мая, пропал на трое суток, и вернулся весь в грязи, измотанный и худой, как раньше. Сказался больным и лежал ещё сутки, будто неживой.

— Господи-боже, — перекрестился Тарас.

— Летом не реже двух ночей в неделю Емельян в келье у себя не ночевал. Когда возвращался, подол у него всегда в грязи был. А осенью... Осенью сами знаете, что началось.

— Плодовитый, опасный гермафродит и его агрессивный выводок, — изобразил Станислав, будто записывает это себе в блокнот. — Да тут не меньше сорока золотых выходит.

— Имейте же совесть! — вскочил староста. — Таких денег во всём Кадоме отродясь не водилось!

— Так раньше у вас и гермафродитов не водилось. Надо адаптироваться к ситуации.

— Тридцать два — край! Прям вот тута вот! — провёл Тарас пальцем по кадыку. — Сжальтесь, люди добрые. Проявите христианское сострадание. Последнее отдаём.

— Тогда точи вилы.

— А если серебром?! — протянул староста руки вперёд, будто в них уже тяжёлым грузом лежал благородный металл. — В храме серебра разного в достатке! Кресты, оклады, подсвечники! А?

— Кресты — это хорошо, — кивнул я. — Начинай собирать.

Глава 13

Охота — как много в этом слове. Говорят, до войны люди охотились не ради мяса и наживы, а чисто из спортивного интереса и в погоне за трофеями. Потратить неделю-другую, топча лес вслед за стадом оленей, чтобы подстрелить красавца-самца, отрезать его рогатую башку, набить её опилками и повесить над камином — вот это я понимаю энтузиасты! Заходя в лес, они, должно быть, чувствовали себя истинными царями природы. Минутные стволы и просветлённая шестнадцатикратная оптика против слуха, обоняния и голых инстинктов. Беги, всё живое, спасайся, ты в ареале человека! Благословенные времена. Можно было в своё удовольствие передёрнуть затвор хоть в дремучей чащобе, хоть в степи, хоть в горах, точно зная весь список местной фауны. Какого же хера случилось с этим миром, что по лесам и полям теперь скачут твари, сломавшие прежний баланс и низвергающие царей природы к подножию пищевой пирамиды? Кажется, я знаю ответ.

— Павлов, на два слова, — отозвал я лейтенанта в сторонку.

— Что?

— Ваша работа?

— Ты о чём?

— Не ломай дурочку. Та штука, что звалась отцом Емельяном, явно не плод запретной любви.

— Намекаешь на Легион?

— Слава богу, я боялся, что слишком тонко. Ещё один из отходов вашей лаборатории? Прежде, чем ответишь, хочу пояснить — мне по большому счёту похуй с какой человеконенавистнической целью вы дали ему путёвку в жизнь, но если он вдруг срёт гексогеном или мочится нитроглицерином, я должен об этом знать. Тш-ш-ш, молчи, не отвечай, ещё рано. Прежде уясни себе, что неся разную поебень про «закрытую информацию», как вы это любите, и скрывая жизненно важные факты о нашей диковинной зверюшке, ты даёшь мне веский повод отвести глаза, когда ей или её выводку вздумается тобою закусить. Мы ведь на охоту идём. А на охоте что самое важное?

— Чтобы за кабана не приняли?

— Доверие, друг мой, доверие и взаимовыручка. Без них не стоит и начинать. Так что отринь сомнения и говори, как на духу, что ещё эта пакость умеет.

— Слушай, — откашлялся Павлов, — я ведь простой солдат. Да, наше научное подразделение занимается генной инженерией, это не секрет, но над чем конкретно они там работают — не моего ума дело. Есть... слухи, что опытные образцы иногда тестируются в условиях, приближённых к естественным. Только не спрашивай, насколько сильно приближённых.

— Да уж и так вижу.

— Может быть ты и прав. Может быть. Я об этом знаю мало. Но одно точно — если этот «отче» вышел из пробирок Легиона, нам стоит быть максимально осторожными, потому что оттуда выходят либо культурные растения повышенной урожайности, либо биологическое оружие. А на огромную картошку он, по вашим описаниям, не похож.

— Да, но урожайность отменная.

— Скорее всего, в его геноме заложено жёсткое ограничение жизненного цикла, а второе поколение бесплодно. Оружие должно быть контролируемым.

— Всё это очень интересно, однако совершенно бесполезно.

Я, разочарованный и подавленный, вернулся к нашему единственному источнику потенциально ценной информации.

— А расскажи-ка нам, Игнат, что ещё необычного ты примечал в поведении отче.

— В каком смысле необычного? — шмыгнул тот носом. — Для человека?

— Нет, бля, для грёбанного мутанта, — огрызнулся Стас. — Тебе есть с чем сравнивать?

— Не с чем, — перекрестился Игнат. — Ей богу.

— Так было что-то необычное? — напомнил я перепуганному звонарю вопрос.

— Ну, так-то особо ничего и не вспоминается. Разве что, ел он много. Необычно много, — просветлел Игнат лицом, радуясь представившейся возможности ввернуть требуемое определение. — И больше всё на мясное налегал. Иногда, даже в пост. Я ещё думал: «Глисты у него что ли?».

— Ускоренный метаболизм, — поделился экспертным мнением Павлов. — Не исключено, что его тело всё ещё находится в процессе строительства.

— А как давно этот Емельян у вас завёлся? — поинтересовался Станислав у Тараса.

— Э-э... Да уж лет десять, если не больше.

— И никто до сих пор не обращал внимания, что он ноги прячет?

— Так ведь это... Погоди. Да были у него ноги. Точно были! Помню, сапоги он остроносые носил.

— Когда?

— Годов пять назад. Наверное. Точно не скажу, не заострял я как-то внимания на его обувке. Так это что же получается...?

— Получается, что у тебя под носом десять лет зрел и расцветал опасный мутант, проповедующий общечеловеческие ценности. Как — сука! — можно быть такими тупыми? Вам скоро черти грехи отпускать будут.

— Подытожим, — взял я слово. — В наличии у нас одна половозрелая тварь, сильная и чертовски прыгучая. Об остальных её талантах, кроме богословских, нам ничего не известно, а новые таланты могут открыться с минуты на минуту, ибо в сдерживании дальнейшей трансформации, если таковое имело место быть, нужда у отче отпала. Помимо того, имеется более чем жизнеспособный помёт этого бородатого красавца, ныне рыскающий по лесам и терроризирующий работников местного агропромышленного комплекса. Посему постановляю — в целях воцарения мира и спокойствия на вверенной территории, всех убить. Вениаминыч, собирай мужиков, будем устраивать облаву.

— Как облаву? — выдохнул Тарас. — Это что же, нам их на вас гнать надо?! Вилами да топорами?! Там ведь не волки, их флажками не обложишь и криком не напугаешь!

— Не кипишуй. Ты знаешь, где у них логово?

— Откуда?

— И ты не знаешь? — обратился я к Игнату.

— Господь миловал.

— Значит, загонной охоты у нас не выйдет. На живца они сейчас тоже не клюнут. Придётся цепью лес прочёсывать, а для этого нужно много народа, человек сорок, как минимум. Разобьёмся на группы, в каждой по одному из нас, чтобы вас горемычных в обиду не дать, и пойдём. Рации есть?

— Нету, — тряхнул бородой староста.

— Это я чисто ради порядка спросил. Не тяните со сборами, хочу до темноты управиться. Ветошь раздобудь, побольше.

— Сделаю. А зачем?

— Для факелов, если не вернёмся засветло.

Через пять минут зазвенел набат, и на площадь перед церковью начало стягиваться местное народонаселение. Многие пришли уже вооружившись.

— Все вы знаете о сегодняшнем происшествии! — начал староста, используя наш грузовик в качестве трибуны. — Поэтому обойдёмся без лишней болтовни, время дорого! Проблема требует немедленного решения! Эта тварь, и её выродки сейчас где-то в лесу, замышляют очередное нападение на наш родной город! И мы, как истинные кадомцы, должны сплотиться перед лицом новой угрозы! Только совместными усилиями нам удастся...

— Говори уже, чего хотел! — раздалось из толпы.

— Да. Нужны добровольцы для участия в облаве. Не меньше сорока мужчин, способных держать в руках оружие.

— И не усраться со страху, — дополнил кто-то вводную информацию старосты важным уточнением.

— Будет не лишним.

— А что мы с ними вот этим сделаем?! — взмыло над толпой ржавое пятизубое орудие труда и бунта.

— Этим вы сможете себя защитить! — вскарабкался на «трибуну» Станислав. — Большего не требуется! Задача по ликвидации целей облавы лежит на нас!

— Вас всего четверо!

— Этого хватит. А ваша задача — организовать живую цепь для прочёски леса! Цепь будет состоять из четырёх групп, в каждой группе будет по стрелку!

— Они полсотни народу сами извели, а тепереча с ними ещё и Емельян!

— А с вами четыре подготовленных хорошо вооружённых человека и знание о противнике! Какого хера я тут вообще распинаюсь?! Вы ещё вчера их чертями считали и боялись нос из дому высунуть! Вам нужны ваши поля или нет?!

— Нужны, оно конечно, скоро вся свекла помёрзнет, — зашуршала толпа.

— Тогда хватить сопли жевать! Выходи строиться, кто ещё яйца не растерял!

Из колышущейся биомассы мало-помалу стали вычленяться отдельные особи и выстраиваться кривой шеренгой. Набралось сорок восемь голов.

— Это всё? — гаркнул Станислав, пройдясь вдоль строя. — Больше желающих нет? Отлично, остальные могут расходиться, и продолжать своё бессмысленное робкое существование.

Толпа понуро растеклась с площади.

— Охотники есть? — спросил я оставшихся.

Поднялись шесть рук, все принадлежащие далеко не юношам.

— Хорошо. Ты, ты, ты, ты и ты, — отбраковал я подслеповато щурящегося старичка, — идите к машине. Павлов, выдай им стволы и патроны! С какого конца стрелять не забыли ещё?

— Разберёмся, — хмыкнул сухонький дед.

— Один «Бизон» мой, — заявила Ольга о своих правах на добычу.

— Эй, лысый! Вернись обратно, ты будешь полезнее с вилами. И помните — данное имущество переходит в ваше пользование лишь на время облавы, будьте с ним аккуратны и не тратьте боеприпасы почём зря! Так, пехота ближнего боя, на первый-одинадцатый рассчитайсь! Запомните, кто с вами в группе! Стрелки, по одному на группу! Группа один подчиняется Павлову. Давай, топай к личному составу. Группа два — Станиславу. Группой три командую я. Группой четыре — Ольга. И все вместе подчиняются мне! Рядовые выполняют приказы командиров группы чётко и беспрекословно! Даже если вам ошибочно показалось, что командир неправ, делайте, как он сказал! Это ясно?!

Нестройный хор голосов высказался утвердительно.

— Хорошо. Сейчас мы идём к лесу, там встаём цепью с интервалом два-три метра и начинаем прочёску! Приоритетная цель — найти Емельяна и его логово! Сопутствующая цель — уничтожить всех обнаруженных чертей! Вопросы? Вопросов нет. Напра-а-аво! Шагом арш!

Наш стихийно организованный отряд протяжно шаркнул и двинулся к линии фронта, покачивая вилами и рогатинами.

— Ты раньше командовал? — с гнусной ухмылкой спросил Павлов.

— Мною командовали, недолго, но врезалось в память.

— У тебя неплохо выходит, молодец.

— Давай-ка без фамильярности со старшим по званию. О машине договорился?

— Тарас обещал выставить охрану. Как вернёмся, осмотрю всё.

— Штабу доложился?

— Нет, — помотал головой лейтенант, будто нашкодивший пацан.

— Что так?

— Вряд ли они одобрят нашу подработку.

— Они не одобрят, а ты?

— Ну, с одной стороны, потеряем день, и это плохо. С другой — десять золотых. Покажется странным, но у меня никогда не было личных денег.

— Бедолага, — не кривя душой, посочувствовал я Павлову.

— Мы же на полном обеспечении. Еда, обмундирование, амуниция, крыша над головой — всё казённое. Но...

— Хочется своего.

— Да. Раньше я о подобном не думал, меня всё устраивало. Легион — моя семья.

— Глотнул свободы, и понравилось? Осторожно, лейтенант, свобода коварна.

— Но ты ведь никогда от неё не откажешься. Верно?

— Я родился с этим, а ты только сейчас вкусил.

— Мы оба знаем, что это не так.

— Поясни.

— Брось. Ты неспроста интересовался первыми образцами там, у Муромских ворот. Я не тупой, Кол, просто сдержанный, — добавил он с улыбкой.

— Ладно, продолжай.

— Нам всегда говорили, что мы — части единого целого, сильного и несокрушимого, а по отдельности у нас нет шансов. Но вот я вижу тебя, и задаюсь вопросом: «А правда ли?». Ты рос сам по себе, выжил, и продолжаешь оставаться одиночкой, успешным одиночкой. Это не даёт мне покоя. Ведь мы похожи.

— Мы совсем не похожи.

— Почему?

Рука сама выхватила кинжал.

— Вот почему.

Скрипнула щетина лейтенанта под острием моего клинка.

— Уверен?

Что-то легонько кольнуло меня в область печени. А он быстр. Чертовски быстр.

— Эй! Какого хрена у вас там происходит? — обернулся идущий впереди Стас.

— Всё нормально, — ответил я, убирая кинжал. — Разминаемся.

— Плечо тебя выдаёт, — поделился наблюдением Павлов.

— Ты видел и не защитился?

— Доверие, — улыбнулся он и ускорил шаг, догоняя свою группу. — Доверие и взаимовыручка!

Сукин сын.

Неровная, будто старая ржавая пила, полоска леса темнела за полем, ветер обжигал лицо, подёрнутая инеем земля хрустела под ногами, в белёсом небе весело мутным пятном Солнце, и чёрные птицы кружили под ним. Наше ополчение давно лишилось изначальной формации и брело вперёд со всё меньшим энтузиазмом, по мере приближения леса. Страх сквозил промеж тех деревьев, и все его чуяли. Боевой запал потух ещё на подходах, шли молча, вглядываясь в каждую кочку, каждую тень. Я успел пожалеть о розданных автоматах, глядя, как они рыскают стволами в трясущихся старческих руках, но без плотного огня было не обойтись. Успех нашей затеи становился всё менее и менее очевидным.

— Стой! — скомандовал я, не доходя полсотни метров до опушки. — Стройся цепью!

— Ещё не поздно отказаться, — прошептала Ольга, будто разгадав мои мысли.

— Опять дурные предчувствия?

— Со вчерашнего вечера ничего не изменилось.

— Что ж, значит, пора изменить. Цепь, вперёд!

Глава 14

Страх — что мы о нём знаем? Кажется, всё, что только можно, но это лишь кажется. То, что обычно принимается за страх, в действительности является тревогой, опасением, отвращением, боязнью, испугом, любой негативно окрашенной эмоцией, только не страхом. Он почти как смерть — штука, казалось бы, очевидная, но мало кому в действительности знакомая. И в тоже самое время, страх сродни счастью — так же иррационален и спонтанен. Но, в отличие от счастья, это не вспышка, и тепло, разливающееся по телу, страх — это ледяные тиски, сковывающие разум, это оторопь, капитуляция перед лицом опасности. Сопливые «ветераны», рассказывающие, что контролируемый страх помогает в бою, ни разу не попадали под перекрёстный огонь, не оказывались в котле или посреди минного поля, когда ноги отнимаются и слюна течёт по онемевшим губам. Страх — это аварийный сигнал, посылаемый мозгом в пустоту, безадресно, безнадёжно, последний крик, не о помощи... И его отголоски уже слышны.

— Смотри, куда наступаешь, — шикнул я на ополченца, попирающего сапогом трескучие ветки.

Тот кивнул и утёр с бровей набежавшую испарину.

Мы шли уже больше часа. Лес впускал нас всё глубже, как трясина впускает всякого, пожелавшего заглянуть в её недра. Вперёд, только вперёд. Никто из идущих рядом не оборачивался, словно страшился увидеть позади глухую стену. Жухлый мох шуршал под нашими ногами, чёрная хвоя колола кожу. Переплетение ветвей становилось всё плотнее, сучья цепляли одежду, паутина облепляла лицо. Цепь двигалась медленнее с каждым шагом, тяжёлое неровное дыхание слышалось по обе стороны от меня, и ни одного слова, будто это мы прятались, будто на нас велась охота.

Вскинутая мною ВСС моментально побудила ближайших ополченцев пригнуться и выставить на призрачного врага свои нехитрые средства самообороны.

— Почудилось, — опустил я ствол, и несколько пар лёгких снова заработали, выдыхая перенасыщенную углекислым газом смесь.

Чёртовы деревья раскачивались наверху под порывами ветра и скрипели, не давали вслушаться, а глаза в таком лесу не самый надёжный союзник. Промелькнуло ли что-то там, меж стволов, или приоткрывшееся на секунду Солнце бросило тень? Долго ответа ждать не пришлось.

— Ах ты ж!!! — почти коснулся земли пятой точкой мой сосед, когда короткая автоматная очередь разлетелась эхом по лесу.

Кто-то менее вдумчивый нажал спуск.

— На два часа! — проорал Стас, и ещё четыре одиночных выстрела ударили по ушам.

— Левый фланг, ускорить шаг! — скомандовал я, пытаясь развернуть цепь фронтально к цели. — Держать строй!

— Там, там!!! — донеслось с Ольгиного края, и к мягкому стуку девятимиллиметрового «Бизона» присоединился резкий цокот АК-74.

— Где?! В кого палят?! — закрутились на месте гордые обладатели вил и рогатин, цепляясь ими за ветки.

— Обошли нас! — донеслось с правого фланга. — Бля! Стреляй-стреляй!!!

Чей-то вопль резко оборвался, едва покинув глотку.

— Они на деревьях!!!

— Сука-а-а!!!

— Господи-боже!!!

— Бегите! Бегите!!!

Крики неслись с обоих флангов, а мы даже не видели атакующих.

— Все сюда!!! — заорал я, что есть мочи, стараясь перекричать паникёров и лупящие в белый свет автоматы. — Занять круговую оборону!!!

Но теперь у нашей цепи были другие командиры — паника и хаос. Строй рассыпался как солома на ветру. Многоголосие воплей наполнило лесную чащу.

— Сюда, мать вашу!!! Ко мне все!!! Дьявол...

Теперь и я их увидел. Или, скорее, почувствовал. Слишком уж быстро мелькали они меж стволов и ветвей. Чересчур быстро для человеческого восприятия. Но тепло уже тронуло мозжечок, сердце включило высшую передачу, надпочечники поддали в кровь изрядную дозу адреналина, и лёгкие принялись щедро насыщать этот коктейль кислородом. Раж явился на звуки веселья, постучал в дверь. Милости прошу, праздник только начался.

Мир вспыхнул и поплыл, будто его макнули в смолу. Визг и вопли сделались низкими и тягучими. Белые от ужаса лица, искажённые рты, руки, ноги, тела — всё завязло во времени. Затвор ВСС с протяжным «ту-у-у-к-к» откатился назад, горячая гильза плавно вышла из экстрактора, волоча за собою дымный шлейф, приклад медленно и нежно, как ласковая любовница, тронул плечо, пуля разорвала подёрнутый муаром воздух у дульного среза и полетела между голов, раздувая волосы. Она летела так красиво, так спокойно, наверняка зная, куда ей нужно, будучи уверена, что успеет точно к сроку. Оттолкнувшаяся от дерева тварь разинула пасть и растопырила лапы, готовые вцепиться в пульсирующее тёплое мясо. Она тоже знала, куда ей нужно, но не учла планов пули. Две судьбы сплелись в одну. Шестнадцать граммов свинца и стали, войдя под правую лопатку, сотрясли грудную клеть гидроударом, развернули тварь в воздухе и вышли с противоположной её стороны багровым облаком, перемешавшись с мясом, костями и потрохами. Я рванул на левый фланг. Олин «Бизон» опорожнил свой шестидесятичетырёхзарядный магазин и готовился приступить к следующей порции. Второй стрелок группы, стоя на карачках, фонтанировал кровью из разорванной шеи, рядом валялись два пустых рожка и дымящийся автомат. Ещё одно полумёртвое тело привалилось к дереву, безуспешно зажимая рану в груди. Пока что живые тела во множестве метались средь стволов, побросав хозинвентарь и истошно вереща. Ольга примкнула новую трубу к своему ПП и уже тянула затвор, когда один из отпрысков отца Емельяна свалился, будто с неба. Между нами оставалось не больше десяти метров. Выпустив из рук ВСС, я схватил «Пернач», но выстрелить не успел. Влекомая повисшей на плечах тварью Оля завалилась назад и перекрыла мне линию прицеливания грудью. А я люблю Олину грудь. Ствол «Пернача» очутился между оскаленных челюстей ещё до того, как те начали смыкаться. Кожух затвора сделал «клац-клац-клац», и безобразное рыло засветилось изнутри, как бумажный фонарик, а черепная коробка брызнула красно-серым конфетти. Атмосфера праздника накалялась. Слушая чарующую матершину из уст Ольги, отцепляющей от себя дохлое исчадие, я заприметил ещё одно, скачущее вслед за храбрым кадомцем, чьи штаны темнели быстрее, чем двигались его ноги. Мушка и целик сошлись посерёдке нечеловеческого силуэта. Три пули друг за другом отправились в полёт, сбросив гильзы, как бабочка сбрасывает сковывавший её кокон. Два милых маленьких существа, чья жизнь столь скоротечна, насладившись кратким мигом свободы, нашли последнее пристанище в крестце и позвоночнике твари, а третье — чья тяга к высоте была сильнее прочих — застряло в голове храброго кадомца. Мёртвые тела обмякли и почти синхронно, словно в танце, упали на землю. Шлейфы крохотных алых капель ненадолго зависли в воздухе, будто ягоды на невидимых ветвях. Дымящаяся латунь едва успела обжечь мох под моими ногами, как из-за елового ствола выскочила очередная образина, да так шустро, что я не успел навестись. Выпущенная очередь задела её лишь одной пулей, та угодила под левый глаз, раздробила часть верхней челюсти, срикошетила и ушла в сторону, забрав с собой ухо и кусок скальпа. Заметно похорошевшая тварь живым тараном сбила меня с ног, и мы, обнявшись, словно старые друзья после долгой разлуки, полетели на землю, а «Пернач» отправился собственным маршрутом, выскользнув из руки. Удар стряхнул кровь с раскуроченной морды и плеснул её мне в лицо. Медленный мир стал медленным, красным и чертовски мутным. Осиротевшая правая ладонь тут же прибилась к рукояти кинжала, левая — упёрлась в лоб докучливого товарища. Ещё до того, как моя спина коснулась земли, клинок с приятным влажным «крак» пробил череп твари. Её левый глаз дёрнулся в сторону, рассинхронизировавшись с правым, лопнувшие сосуды окрасили белок алым.

— Вот мразь, — отбросил я тушу и кое-как стёр рукавом с лица липкую смесь крови и слюны, после чего подобрал пистолет.

Раж начал угасать, и сопутствующая ему эйфория быстро уступала место меланхолии. Так было всегда, сколько себя помню. Наверное, это состояние можно было бы сравнить с похмельем, кабы дело ограничивалось только головной болью и тошнотой. Увы, нет, раж обходился куда дороже. Я никогда не испытывал наркотической ломки, но предполагаю, что её симптомы схожи с моими, разница лишь в продолжительности. Ощущение такое, будто тебя подвесили за шею на дереве и с полчаса лупили арматурой, а потом содрали кожу и облили щелочью. Невозможно сказать, где болит, потому что болит везде. Мало кто знает, сколько в нём мускулов, я знаю, потому что чувствую каждый. Простая ходьба в первые секунды после ража — феерия боли. С возрастом отходняк становится только тяжелее, и бороться с ним нельзя, можно лишь принять его и постараться извлечь удовольствие. Очень специфическое, но такое сладостное, если распробовать.

— Ты в порядке? — поинтересовалась Ольга, пока я разминал шею, отчего несколько лицевых мышц одновременно свело судорогой.

— Угу, — не удалось мне разомкнуть губы с первой попытки. — Ка... Как... Каковы потери?

— Нам лес придётся от края до края прочесать, чтобы ответить. Эти ублюдки разбежались во все стороны, не больше дюжины осталось. И ещё с десяток убитыми.

— Собери уцелевших, — глотнул я из фляги, стуча горловиной по зубам.

— Эй!!! — крикнула Ольга, сложив ладони рупором. — Сюда все! Живее!

На зов, вопреки оптимистичным реляциям, пришли девятеро. Радовало, что среди них оказались невредимые Стас и Павлов, огорчало, что трое из семи оставшихся были ранены, один — тяжело.

— У нас пять убоин, — опустил Станислав на землю АК-74 и залитый кровью «ливчик» с двумя рожками. — А вы сколько настреляли?

— Один, — проскрипела зубами Оля.

— Четыре, — кивнул я на застывшую в нелепой позе тварь, только сейчас как следует рассматривая.

И чем дольше я смотрел, тем сложнее было описать её самому себе в привычных аналогиях. Существо определённо не являлось примитивным гибридом известных мне видов. Верхняя часть его тела напоминала то ли кошку, то ли крысу, покрытая светлой шерстью, с не особо длинными почти лишёнными волос пятипалыми конечностями, вооружёнными острыми, как бритва, втягивающимися когтями. Мощная шея соединяла туловище с продолговатой лысой головой, вытянутой в конусообразную морду с тупым рылом. Застывшие в вечном оскале губы обнажили ряды острых зубов треугольной формы. Мочка носа, почти как у летучей мыши, задралась кверху, единственное уцелевшее ухо так же напоминало перепончатокрылых. А вот глаза... глаза были человеческими, если не считать слишком уж тёмной, почти чёрной, радужки, как у родителя. На звериной морде они смотрелись инородно, будто глядели сквозь прорези безобразной маски. Что же до нижней части тела, то там всё было ещё сложнее. Мои познания в биологии оказались слишком скудны, чтобы подобрать достойный пример для сравнения. На ум пришло лишь одно. Много лет назад, на безжизненном каменистом берегу северного моря я повстречал чудовище. Оно было мертво, и вонь разлагающейся туши привлекла десятки чаек. Птицы превратили труп в бесформенную массу, и только громадные щупальца указывали на принадлежность гниющих останков. Это был гигантский кальмар — доисторический монстр из тёмных холодных глубин. Именно его тентакли больше прочего походили на то, что обнаружилось у отродья вместо ног, если опустить их количество и факт наличия суставов. Нижних конечностей было шесть. Их непропорциональность относительно размеров туловища, объяснялась, по-видимому, тем, что «ноги» большую часть времени находились в полусогнутом состоянии, а полная длина использовалась только для прыжков. Этакие органические пружины. Листообразная «стопа» каждой конечности была усеяна мелкими шипами, позволяющими без труда цепляться за деревья или другую податливую поверхность, в том числе живую плоть, на что ясно указывали сорванные лица и скальпы жертв этого продукта генетической революции.

— Значит, — нарушил ход моих мыслей Станислав, — этой мразоты стало на десяток меньше.

— Знать бы ещё, сколько их всего, — размазал лейтенант по щеке кровавые брызги и скривил рожу, глядя на перепачканную ладонь. — Я видел двух или трёх, которые поскакали за дезертирами.

— Дезертирами? — усмехнулся бородатый мужик лет пятидесяти, помогая сесть одному из подранков. — Вот, значит, кто они такие?

— Покинул поле боя без приказа — дезертир, — встал в позу Павлов.

— Нам, мил человек, поле боя не покинуть, — поправил бородач висящий на плече автомат. — Кругом оно, поле это, куда ни плюнь. А люди просто жить хотят, страшно им помирать, да ещё такой смертью, оттого и побежали.

— А тебе, — взглянул я в остро глядящие из-под надвинутой шапки серые глаза, — стало быть, не страшно?

— Не страшно будет, только когда боженька за руку возьмёт, да сам к райским вратам поведёт. А до той поры лишь у дурака страху нет.

— Отчего же не побежал со всеми?

— Жена у меня с дочерьми в заложниках. И у них тоже домашних похватали, — кивнул мужик на троицу своих фортовых земляков. — Если уж мы слабину дадим, значит, всему конец.

— Ясно. Емельяна кто-нибудь видел?

Лишь скорбная тишина была мне ответом.

— Понятно. Где искать его, мысли есть?

— Есть одна, — снова взял слово отец пленённого семейства.

— Как звать, — поинтересовался я.

— Николаем нарекли.

— Что ж, Николай, изложи нам свою точку зрения.

— Излагать-то недолго. Тут поблизости деревенька брошенная, Семёновка. Да не деревенька даже, пять домов там всего. Емельян ведь не зверь, нору рыть не станет, он к стенам да к крыше привычен. Для логова места лучше не сыскать, как по мне. Вокруг лес глухой, и до Кадома рукой подать.

— Добро, — согласился я с выводами. — Наведаемся в Семёновку.

— А что будем делать с ранеными? — озвучила Ольга вопрос, который и так вертелся у всех на языке.

В другой ситуации этот вопрос, если бы и возник, означал бы лишь проблему выбора между пулей и ножом, но возложенная на наши плечи благородная миссия по спасению угнетаемых кадомцев вносила свои коррективы в привычный уклад. Не говоря уж о четырёх представителях облагодетельствованного нами населения, на чью дальнейшую помощь вряд ли пришлось бы рассчитывать, прояви мы разумное пренебрежение нормами морали.

— Сопровождающего выделить не сможем, — «огорчённо» констатировал я. — И без того людей мало. Но можем дать автомат и немного патронов.

— У нас стволов как раз на восьмерых, — возразил Павлов.

— Ничего, «Кедр» свой одолжишь.

От такого непристойного предложения лейтенант вспыхнул, как схваченная за жопу девица. Но казавшийся неминуемым скандал неожиданно предотвратил один из подранков:

— Без надобности нам автомат. Бог даст — доберёмся живыми, а нет — так тому и быть. Ступайте.

— Дело ваше, — пожал я плечами. — Все слышали последнюю волю героя? Выдвигаемся.

Глава 15

Мутант. Лет тридцать назад это слово заменяло собой целую уйму эпитетов, включая такие как: выродок, дегенерат, отброс, погань, мразь, урод. Я рос в Арзамасе, где, слыша «мутант» от лаца в свой адрес, не стоило и предполагать, что человек пытается указать на твои исключительные способности. Любое физиологическое отклонение от стандарта автоматически переводило в разряд отребья. Это могла быть и не мутация, а увечье, болезнь или родовая травма. Кому охота разбираться, гидроцефал ты, или чёртов мутант? И так ведь понятно, что твоё место в канаве. Но с той поры многое изменилось — в Арзамасе съели почти всех лацев; В Муроме нелюдь, которую прежде расстреляли бы со стены, утилизирует трупы местных ханжей; и всюду, куда доходя новости, слово «мутант» звучит всё более угрожающе. Из деклассированного элемента мы превращаемся в квазирасу. Среди нас нет русских, нет евреев, татар или мордвинов. У нас нет единой религии, нет культуры, нет истории. Кое у кого нет даже предков. Но мы имеем нечто большее, что объединяет нас, делает нечужими друг другу. Мы — не люди. И, как знать, возможно, скоро «человек» станет бранным словом. А ещё мы чуток склонны к патетике. Не все, конечно. Ладно, лично я склонен. И да, то, что мне знакома этимология этого термина, уже ставит меня выше большинства соплеменников, которые, говоря по правде, в большинстве своём — генетический мусор, едва способный связно изъясняться. Но ведь верхи и низы должны быть в любом обществе, социальную иерархию никто не отменял. И что плохого, если новые элиты встанут у руля возрождающегося государства? Прогресс требует лучшего, и это лучшее — мы! А братья-мутанты из родного Арзамаса... Я буду с теплотой вспоминать о них томными вечерами, куря сигару на балконе своего особняка.

— Скажи-ка, дружище, — обратился я к Павлову, немного подотстав вместе с ним от группы, — а капитан Репин, он тоже... из наших?

— Ты о генных модификациях?

— Я старался придать вопросу неформальности, но да.

— Все, кто родился в Легионе после двадцатого года, так или иначе, подверглись вмешательству в геном.

— И какого рода вмешательству? Старички ведь не такие, как мы.

— Нет, не такие. Насколько мне известно, ранние модификации носили, грубо говоря, общеукрепляющий характер. Улучшение иммунной и нервной систем, минимализация вероятности врождённых пороков, усиление органов чувств и так далее.

— Почти как люди, но немного лучше.

— Почти? — нахмурился лейтенант. — Мы и есть люди.

— Ты, правда, так думаешь?

— Разумеется! Что за странные вопросы? По-твоему, если дикую яблоню привить и окультурить, она перестанет быть яблоней?

Похоже, он без шуток считает себя человеком. Это отвратительно, нужно его спасать.

— Кто твои родители, Павлов?

— У меня их нет, ты сам знаешь.

— Но разве не у каждого человека есть родители? Мама и папа, не говоря уж о любимых бабулях, суровых дедах и прочей единокровной лабуде.

— Как видишь, не у каждого, — бросил он через губу.

— То есть, твоим предком был не человек. Как же ты можешь называть себя человеком?

— Меня соз... я сотворён из человеческих биоматериалов, с применением генной инженерии, — слегка раздражённо пояснил лейтенант. — Так понятно?

— У тебя глаза горят от тапетума. Я правильно назвал? Они отражают свет, и ты видишь ночью, не хуже чем днём. Скажи, из какого человеческого места был извлечён сей биоматериал.

— Это всего лишь глаза. Они не определяют, человек ты, или нет.

— А что определяет?

— Совокупность биологических признаков.

— Совокупность... Как интересно. А наш отче — человек? Думаю, по совокупности биологических признаков он более чем на половину хомо сапиенс. Тебе вот глаза под очками скрывать приходится, а Емельянушка долгие годы жил среди людей, не таясь, и не вызывал подозрений. Стало быть, человек он, не меньше нас с тобою. Слегка необычный, но у всех свои странности. Да и Сатурн — простой шестнадцатилетний парнишка с хорошим аппетитом. Ты же умный, Павлов. Ваши генетики не зря свой хлеб едят. Нахуя ты несёшь эту чушь про человечность? Тебе, в самом деле, охота быть среди неудачников?

— Считаешь себя представителем доминирующей формы жизни на Земле?

— Нас, я считаю нас доминирующей формой.

— Ты же утверждал, что мы совсем не похожи.

— Я передумал. Наше превосходство очевидно, а вместе с ним и родство. Человечество слишком давно остановилось в своём развитии, не будучи настолько совершенным, чтобы себе это позволить. Естественный отбор не работал тысячелетиями, евгенику заклеймили лженаукой, эксперименты с человеческой ДНК и клонирование объявили аморальными. Чёрт подери, эти идиоты спорили об этических аспектах эфтаназии и пересадки органов, а потом взяли и разъебали весь мир ракетами. Не мы, нас не было, когда они устроили Армагеддон. И вот теперь ты — представитель нового вида, рождённый не по случаю пьяного перепихона, а в результате грандиозного труда мощнейших умов — говоришь мне: «Я — человек». Можно ли придумать худшее оскорбление для твоих создателей? Неужели эта поебень и есть официальная идеология Железного Легиона? Да, конечно, с трибун можно кричать, мол, все мы братья, но я горячо надеюсь, что такое дерьмо не для внутреннего потребления. Ну же, — по-дружески пихнул я лейтенанта кулаком в плечо, — расскажи брату-сверхчеловеку об истинных планах Легиона на эту планетку с её примитивными аборигенами.

— Хочешь карьеру сделать?

— Почему нет? Я вижу в вас потенциал и не хочу упускать шанс занять достойное место в новом мироустройстве. Думаю, в Легионе для меня найдётся работа.

— Когда мы завершим миссию, ты будешь купаться в золоте. Зачем тебе работа?

— За годы ударной трудовой деятельности я понял одну простую вещь, которая, тем не менее, не каждому даётся — обрести богатство гораздо проще, чем удержать его. Какой толк в деньгах, если не можешь наслаждаться ими без оглядки? И чем больше денег, тем крепче должны быть тылы, иначе состояние весьма скоро меняет хозяина. Наше партнёрство станет взаимовыгодным, как ни погляди. Кроме того, я люблю свою работу.

— И как ты себе это представляешь? Что изменится? Будешь выполнять заказы, щеголяя лычками Легиона? — усмехнулся Павлов.

— Знаешь, меня трудно обидеть, но тебе сейчас почти удалось. Я остро чувствую недооценённость с твоей стороны, и это удручает. Неужели после всего, что мы пережили вместе, ты ещё сомневаешься в моих способностях к командованию? Нет-нет, я не прошу выделить мне мотострелковую роту, всё должно быть скромно и по-домашнему. С десяток отобранных лично мною бойцов, достойная, но без излишеств, материально-техническая база, разумный бюджет на текущие расходы, относительная свобода в плане решения поставленных задач — и я покажу Легиону, как нагнуть этот строптивый мир.

— Хм. А от меня ты чего хочешь? Рекомендаций?

— Точно!

— Ну, предположим, я за тебя поручусь. Что я буду с этого иметь?

— Вот видишь, мы нашли общий язык, значит, сработаемся. Будешь моей правой рукой. Не буквально, конечно, расслабься, со своими функциями она и сама отлично справляется. Но ты ведь хочешь свободы?

— Да, — принял голос лейтенанта менее насмешливый тон.

— Так вот, в моём ведомстве свободы будет, как ни в одном другом. При этом ты останешься в любимом Легионе. Сами себе хозяева на службе великой цели, острие копья, опасность, романтика, дух авантюризма — вот это всё. Заинтересован?

— Ты меня вербуешь?

— Ну а что ходить вокруг да около? Вербую. Будешь работать на меня — не пожалеешь. Наша маленькая уютная конторка — только начало.

— Вижу, у тебя большие планы. Ты всё это придумал, пока мы по лесу шли?

— Нет, разумеется, ещё в поле начал обдумывать. Дело-то серьёзное.

— Не пойму, ты сейчас шутишь, или...?

— Я никогда не шучу, если речь о моём будущем. О твоём могу, но не в этот раз. Так что скажешь, по рукам?

— Признаться, — нахмурился Павлов, так что очки сдвинулись ближе к кончику носа, — твой план не лишён привлекательности. Но всё это слишком уж неожиданно.

— Понимаю, тебе нужно всё как следует обмозговать. Не торопись, времени у нас много. Но и не затягивай особо.

— Почему?

— Ты не единственный объект для вербовки.

Идущий метрах в десяти перед нами Станислав остановился и поднял сжатую в кулак руку.

— Пришли? — догнал я его.

— Там, — прошептал Николай, указывая промеж деревьев на едва различимые в зарослях дома.

— Разделимся. Мы с Олей и вы двое, — кивнул я на пару бледных ополченцев, — заходим слева, остальные — справа. Стрелять только наверняка, не спугните. Поехали.

Семёновка, как и говорил Николай, оказалась пятью домами, стоящими с промежутком в полсотни метров по одну сторону заросшей бурьяном и кустарником дороги. Плохо просматриваемый участок в четверть километра с пятью укрытиями — не лучшее место для штурма силами восьмерых.

— Видите крайний дом? — подойдя ближе, указал я в сторону покосившейся бревенчатой хибары, замыкающей Семёновку с левого фланга и окружённой примятым в нескольких местах сухим бурьяном, который я заприметил ещё из лесу. — Мы идём внутрь, вы двое стоите снаружи — один у крыльца, второй со стороны двора. Если съёбывать оттуда будет кто-то кроме нас, постарайтесь усложнить ему задачу, нагрузив свинцом. Всё понятно? Вперёд.

Наверное, я всё же не настолько хороший командир, как расписывал Павлову. У меня есть изьян. Да, подумать только, скажи кому — не поверят. Дело в том, что убийство с течением времени перестало быть моей работой, и стало средством самовыражения. Знаю, это прекрасно, когда человек, или сверхчеловек, как в моём случае, находит отдушину в творчестве, но... Всегда есть это блядское подлое «но». Тяжело о таком говорить, чувстую себя ущербным, однако врать себе — последнее дело. Итак... Ладно, к чёрту! Я не люблю делиться! Нет, это не вся правда. Я ненавижу делиться! Меня корёжит от осознания, что кто-то может меня обойти, до зубной — сука — ломоты, до нервного зуда. Моя добыча — это два слова, с которых начинается мой словарь, они выведены огромными золочёными буквами на форзаце и колонтитулах. Моя добыча священна, сокральна и неприкосновенна. Веля этим деревенским увольням стрелять по отче — нашемуижеисинанебеси — Емельяну, я надругался над сутью себя. Да, в глубине души, если эта хрень существует, я знал, что они не справятся, что расходный материал на то и расходный, но моё сердце разрывалось, будто я бросил хрустальную мечту на дно выгребной ямы. Давненько уже я не отрезал большие пальцы, заслуживающие внимания. Дикой, можно сказать, не в счёт. А вот Емельян... О, его фрагмент станет украшением коллекции. И зимними вечерами, сидя у потрескивающего углями камина, со стаканом дорогущего пойла в руке, я буду смотреть на жемчужину этой ветрины собственного тщеславия и наслаждаться. Или же, каждый раз пробегая взглядом по её посредственным экспонатам, мне придётся горько сожалеть об упущенном шедевре, о бесценном артефакте, которого меня лишили, украли у меня.

Дом — обычная пятистенная изба — перекосился, десятилетие за десятилетием уходя в землю. Запахи плесени и сырости соседствовали с отчётливыми но едва ли различимыми человеческим обонянием нотками чужой белковой жизнедеятельности. Гнилые половицы угрожающе скрипели под ногами, ветер трепал обрывки истлевших занавесок и выл промеж потолка и худой крыши, чёрная от лишайника печь дышала вековечным холодом.

— Никого, — чуть опустила ствол Ольга, осмотрев вторую комнату.

— Мы его недооценили, — сдвинул я носком ботинка расползающийся от касания половик, под которым ожидаемо оказался люк подпола. — Если он здесь и был, — направил я «Пернач» в пол, — то теперь уже далеко. Проверь-ка ещё раз спальню, и пойдём.

Облако древесной щепы и пороховых газов заполнило дом. Пол задрожал, сотрясаемый градом пуль. Прежде, чем магазин «Бизона» опустел, со стороны двора донёсся короткий вскрик, и тень пронеслась к крыльцу.

Высадив ногой раму, я прыгнул в окно, и то, что открылось снаружи взору, повергло в меня шок. Я был готов ко всему, но только не к такому. Емельян взял заложника.

Наш расходный материал стоял, растопырив обезоруженные ручонки, и трясся, удерживаемый за шею. Глаза-угли горели за его левым плечом, ноги-тентакли начали медлено отступать, понуждая живой щит следовать за ними.

Шок от увиденного был настолько сильным, что я даже не выстрелил. Я просто стоял и смотрел на эту восхитительную сцену, достойную отдельной главы в энциклопедии по психиатрии. Подоспевшая тремя секундами позже Оля едва не прыснула со смеху, чем заметно смутила как заложника, так и его пленителя.

— Я хочу уйти, — пробасил, наконец, отче. — Только и всего. Уйду и никогда больше не вернусь. А его отпущу, обещаю, отпущу, как только вы потеряете меня из виду.

— И мы должны доверять тебе? — не удержался я от того, чтобы подыграть нашему террористу. — После всего, что ты наделал?

— Не моя вина, что Господь сотворил меня таким. Я никому не навредил в своей жизни, я был праведен и богобоязнен.

— Но ты только что совершил убийство, и угрожаешь убить снова, не взирая на свои красивые слова.

— Вы меня вынудили! — прорычал отче. — Я лишь защищался!

— А твои дети? Они тоже защищались?

— Я не... — запнулся Емельян. — Я не смог. Не смог остановить их. Этот грех вечно будет на моей душе. Но детей больше нет, а вы можете спасти ему жизнь, — один из тентаклей поднялся из-под разодранной грязной рясы и впился в лицо заложника.

— Умоляю, — просипел тот, поливая слезами чужеродную конечность. — У меня семья.

— Да вы что — мать вашу! — сговорились?! — не сдержал я нахлынувших эмоций и поставил переключатель огня ВСС в автоматический режим.

— Я убью его!!! — запаниковал отче.

— А успеешь раньше моего?

— Нет-нет-нет!!! — принялся причитать захваченный семьянин. — Что вы за люди такие?! Сжальтесь!!!

— Да пристрели их уже, — скривила губки Оля.

— Ладно!!! — неожиданно отшвырнул от себя заложника Емельян, и вскинул руки. — Ладно. Хватит смертей.

— Ты серьёзно? — не поверил я своим глазам. — Хочешь умереть вообще зазря? Господи... Детка, будь добра, избавь мир от этой дешёвой некчёмной твари.

Короткая очередь прошила грудь отче по диагонали. Емельян покачнулся и рухнул на спину. Несколько хриплых судорожных вдохов заполняющимися кровью лёгкими, и жизнь покинула столь совершенное тело, обременённое столь неразумной головой. Глаза-угли застыли, глядя в хмурое холодное небо с безмятежно расслабленного лица, кажущегося счастливым.

Глава 16

Доверие. Сколькие могут похвастать его наличием в своей насквозь фальшивой притворной жизни? Зуб даю, что таких крайне мало. Мир, где мужья изменяют жёнам, а жёны травят мужей, где дети только и ждут, когда их опостылевшие старики откинуться, где честь и достоинство потеряли всякую цену, а степень откровенности зависит от количества вырванных ногтей... Нет, этот мир не для доверия. Ни об одной двуногой прямоходящей особи, населяющей нашу конченую планетку, мне, при всём желании, не удастся сказать: «Я ему доверяю», равно как и «ей». Я слишком хорошо знаю их, этих разумных существ с инстинктами стервятников. Но иногда случаются... казусы. Отчего-то вдруг может показаться, что вот сейчас-то всё пройдёт как надо, что можно повременить с вырыванием ногтей и обстряпать дельце более изящно, более цивилизованно даже. Это противоречит всему, чему учила тебя жизнь, но ты такой: «Да ладно, не параной!», и идёшь ей наперекор, сажая себе на плечо стервятника. Но жизнь — злобная сука, она не терпит дураков.

В Кадом мы вернулись ещё до полудня. Воодушевлённый победою света над тьмой Николай гордо вышагивал по родным улицам, размахивая направо и налево отпиленной головой Емельяна. Однако всенародного ликования и вполне заслуженного чествования героев вокруг не наблюдалось.

— Что-то не так, — будто заглянула в мои тревожные мысли Ольга.

— Тебе тоже обидно? Ну, Геракл в своё время совершил не один подвиг. Будем твёрдо придерживаться героического пути, и слава обязательно найдёт нас, когда-нибудь. Ладно, не надо так смотреть, держи, — передал я насупившейся Оле ВСС и подсумок с магазинами. — Лейтенант, составь-ка даме компанию, не хочу, чтобы торжественная встреча омрачилась непредвиденными проблемами. Действуйте по обстоятельствам, старосту не убивать, пока.

Павлов молча кивнул, и оба исчезли в прогоне.

— Станислав, будь добр, собери инвентарь у наших бравых ополченцев. Не возражаешь? — отомкнул я магазин и извлёк патрон из ствола автомата на шеи Николая.

— Да пожалуйста, — нахмурился тот. — А что такое?

— Ничего. Простая мера предосторожности.

— Держи-ка, — сунул ему Стас ещё два разряженных АК, вручив мне «Бизон».

— А вы трое, — обратился я к обезоруженным борцам с чертями, — можете ступать по домам. Лучше огородами, в полной тишине, целее будете.

— Да что происходит? — пуще прежнего обеспокоился Николай.

— Куда делись два моих человека? — задал я ему встречный вопрос.

— Чего? Они же только что ушли в прогон, вон туда. Ты сам их послал.

— Неправильный ответ. Они погибли. Пали смертью храбрых от бесовских лап Емельяшки, — возложил я руку на остывший лоб убиенного отче.

— А-а... — начал смекать бородатый. — Думаешь...?

— Думаю. А теперь шагай дальше и радуйся тому, что смог выжить в этой адской бойне. Лишний повод ценить жизнь, ведь шансы потерять её всегда велики. Да-да, особенно сейчас.

Когда мы трое неспешным прогулочным шагом подошли к площади, тишина там стояла такая, что казалось, будто Кадом вымер много лет назад. Для полноты картины не хватало только обглоданных костей на земле да намалёванных известью крестов на дверях. А ещё там не было нашего грузовика. Вот народ, ничего святого. За неимением по месту святотатства профессионального попа, я мысленно уже отпустил Павлову грехи, которые он непременно возьмёт на душу, когда поймает в прицел виновного.

— Что-то твоя идея кажется мне всё менее разумной, — поддался сомнениям Станислав. — Лучше найти укрытие.

— Сначала надо поговорить.

— Вот из укрытия и поговорили бы.

— Да брось. Денёк с самого утра выдался унылый, хоть немного нервы пощекочем.

— Он шутит, — любезно пояснил Станислав Николаю в ответ на его непонимающий и всё более испуганный взгляд. — Не будет никаких нервов, нас сейчас просто перебьют кхуям. Тщ-тщ-тщ, — прихватил психолог-самоучка отклонившегося в сторону Николашу под локоток, — не торопи события.

— Мужики, а может вы того, — взмолился хранитель трофея, едва не выпавшего из ослабших рук, — без меня управитесь?

— Ну а как без тебя-то? Нет, без тебя нам не поверят.

— Голова же есть, — не сдавался Николай.

— Голова — головой, а свидетель тоже быть должен, — стоял на своём Станислав.

— И о чём я тут насвидетествую? Вот скажите, пожалуйста. На убой ведь ведёте, братцы.

— Не ной, ты и так долго протянул.

— Господи-боже милостивый...

— Главное помни — жив ты будешь или помрёшь — зависит сейчас во многом от того, как станешь говорить.

— Так ведь ежели совру, мне потом голову снимут.

— Я же сказал «сейчас». А про «потом» будешь потом думать, или не будешь вовсе.

— Понял-понял. Пресвятая Богородица...

— Ну всё, — ободряюще хлопнул я Николая по плечу, приближаясь к центру площади, — яйца в кулак! Ты ж герой, сука! И смотри у меня, без выкрутасов.

Первым на сцене появился староста, вылетел из двери своего дома, споткнувшись о порог, и едва удержался на ногах, чем сразу же добавил этой маленькой пьесе изрядного драматизма.

— Здорова, Вениаминыч! — поприветствовал я заметно нервничающего рыскающего глазами Тараса. — Гляди-ка, аж запыхался, как спешил героев поздравлять. Так и убиться недолго. А мы тебе гостинец принесли, — забрал я голову Емельяна и бросил к ногам заказчика. — Угощайся.

— Эк! — крякнул староста, отскочив от катящегося на него гостинца, и перекрестился.

— Рад, что понравилось. Ну, ждём от тебя ответного жеста. И... — оглянулся я по сторонам, — где наш прекрасный грузовик, что был доверен тебе на хранение?

— С ним всё в порядке, — проблеял Вениаминыч, срываясь на фальцет, и откашлялся. — Он в надёжном месте под охраной.

— Что ж, рад это слышать. Тогда продолжим обмен дарами.

— Вас что-то негусто. Где остальные?

— Увы, два моих боевых товарища не пережили встречу с вашим попом и теперь погребены без отпевания близ Семёновки.

— Страшная была бойня, — механически выговорил Николай, поймав на себе вопросительный взгляд старосты. — Упокой господь.

— Значит, вас только двое? — уточнил Тарас.

— Не пойму, — поскрёб я щетину, — ты тупой, или хочешь зажать их доли? Что, впрочем, равносильно первому. Я разочарован. Может тебе колено прострелить для профилактики?

— Давай лучше глаз выдавим, — предложил Станислав. — А то таскать его потом хромого...

— Я бы на вашем месте поостерёгся бросаться угрозами! — встал вдруг в позу Вениаминыч. — Свои бандитские замашки оставьте для той дыры, из какой выползли, а здесь — территория закона! И этот закон — хвала Богу — ещё есть кому защитить!

— Ты чего, шкура, совсем пизданулся на старости лет? — поправил Стас автомат, после чего в диалоге возникла неловкая пауза.

Вениаминыч откашлялся, зыркая по сторонам, и нелепо, словно актёр погорелого театра, вновь заголосил: — Ещё есть! Кому защитить!

По окончании второй зачитки сего знакового монолога в окнах двух близлежащих домов наконец-то появились направленные в нашу сторону стволы, и староста облегчённо выдохнул.

— Так-так, — сосчитал я аргументы своего визави, коих оказалось не меньше восьми. — Стало быть, мы в явном меньшинстве? Время для переговоров.

— Что, поубавилось спеси? — оскалился коварный интриган.

— С кем имею дело? — прокричал я, обращаясь к стрелкам.

— А сам кто будешь? — донеслось из крайнего окна старостиного дома.

— Друзья зовут меня Коллекционером. Может, слыхали?

— Доводилось, — прозвучал ответ после недолгого молчания.

— Вы ведь из Навмаша, я прав?

— Прав.

— Сюда от Навашино дорога неблизкая. Давно этот пидор вас вызвал?

— Ночью дело было.

— Вот как? Сразу после нашей сделки.

Слушая разговор, Вениаминыч даже не пытался сдерживать ухмылку, явно довольный собою.

— Никаких сделок между тобой и Кадомом быть не может, — парировал мой таинственный собеседник. — Хотел сделку — надо было базарить с Семипалым.

— Если ты не понял, мы только что по сходной цене решили вам невъебенно большую проблему.

— Да, знаю. Благотворительность нынче — штука редкая. Лично я это ценю, и потому ограничусь устным предупреждением. Но в следующий раз на такую доброту не рассчитывайте.

— Весьма великодушно, — отвесил я короткий поклон.

— Ага. А теперь кругом, и пиздуйте нахуй.

— Мы бы с превеликим удовольствием, вот только грузовик свой заберём.

— Грузовик больше не ваш. Считайте это платой за доставленное Навмашу беспокойство.

В тот самый момент, когда мой наделённый полномочьями собеседник договорил «считайте», из дальнего окна противоположного дома исчез один ствол.

— Так не годится.

— Охуеть ты борзый. Мне говорили, думал — брешут, а оказалось — правда. Уясни, борзый, ты всё ещё жив только благодаря своему имени. Кое-кто из бугров, возможно, расстроится, узнав о твоей кончине.

Ствол номер два аккуратно покинул соседний оконный проём.

— Приятно слышать.

— Но горевать они будут недолго и несильно, так что я готов рискнуть.

— Всё ясно, мы не ищем проблем. Только одна просьба, — тянул я время, как мог.

— Чего ещё?

— Разреши забрать кое-что из машины. Понимаю, это может показаться глупым, но там, в бардачке, лежит одна очень личная вещица, которая дорога мне и ни для кого больше ценности не представляет. Более того, мир будет благодарен, если я оставлю это сокрытым от чужих глаз. Серьёзно, однажды несколько человек её увидали — пришлось убить всех, из сострадания. Их глаза кровоточили, а желудки выворачивались наизнанку. Мои вкусы слишком далеки от общепринятых норм. Но, с другой стороны, именно они — больные и извращённые — позволили дать начало новой жизни. А это ведь всегда прекрасно. Согласен?

— Во даёт, — усмехнулся уполномоченный. — И что же там?

Шипение ВСС дало команду «На старт!», раскатистый хлопок «Скаута» скомандовал «Марш!».

Мы со Стасом метнулись в разные стороны. Оставшийся стоять столбом Николай утонул в поднятой шквальным огнём пыли. Впрочем, безудержный треск четырёх автоматов в доме старосты довольно быстро сделался сольным, а секундой позже и вовсе смолк, сменившись бурным, рвущим голосовые связки потоком проклятий:

— Суки!!! Вы в конец берега потеряли!!! Против кого прёте, уёбки?!!! На Навмаш вздумали прыгать?!!! Вы хоть знаете, что с вами сделают?!!! Вы молить о смерти будете, сучары!!!

— Утомил, — достал я из подсумка Ф-1, выдернул чеку и удивительным по красоте броском отправил чугунный подарок в оконный проём к шумному охранителю закона.

— Бля! — донеслось оттуда растеряно, а потом хлопнул взрыв, и куски домашнего уюта вылетели из квартиры Вениаминыча наружу.

Сам же виновник торжества, всё это время прилежно лежавший на пузе, смекнул, что закон остался без защиты, и предпринял робкую попытку покинуть территорию бандитского разгула, но к несчастию Вениаминыча, одна из выпущенных мною пуль легла аккурат за его правое колено. Нога вывернулась под непредусмотренным изначальной конструкцией углом, и староста с трогательным «Ой» вернулся в горизонтальное положение. Боль пришла мгновением позже.

Поборов жгучее желание насладиться корчами и завываниями Вениаминыча, я на пару с Ольгой пошёл убедиться в отсутствии признаков биологической активности на занимаемой им при жизни площади.

Трое стрелков, с коими я не удостоился чести пообщаться, отмокали в лужицах своего богатого внутреннего мира, обзаведясь новыми технологическими отверстиями в черепах. Болтуну же повезло меньше. Теперь растерянные интонации в его прощальном слове стали понятны. Трудно оставаться собранным и чётким, когда внезапно ощущаешь ягодицами рёбра подкатившейся гранаты. Причудливо сплетённые ноги соединялись с осыпанным пылью торсом посредством жидкой кашицы, до сих пор пульсирующей под мокрыми изодранными тряпками.

— Ну здравствуй, — отпихнул я подальше оброненный автомат. — Дай хоть посмотрю на тебя, защитник закона.

Тот хрипло усмехнулся и оскалил красные зубы:

— Постой, — неловко вскинул он руку на линию направленного ему в голову ствола. — Последняя просьба.

— Я слушаю.

— Скажи, что в бардачке.

— Фото твоей мамаши, сынок.

Всё-таки приятно отправлять людей в небытие, дав ответ на их сакральные вопросы. Это придаёт действу некой осмысленности, завершённости. Молчаливое нажатие на спусковой крючок переводит убийство в категорию тупой механической работы. Нельзя быть виртуозом, забивая скот, но можно быть им, ставя логическую точку над экзистенциональным «и».

— Поумнее ничего придумать не мог? — фыркнула Ольга.

— Не любишь шутки про мамок? — забрал я свою ВСС.

— Почему никто не шутит про уродливых папаш?

— Наверное, это не так обидно. Откуда мне знать?

— А по-моему, всё дело в мужском шовинизме. Никогда не слышала шуток про мамку от женщин.

— Что ты привязалась? Он тебя вообще сукой обозвал. Лучше возьми Павлова и пригоните машину, нам ещё серебро грузить. Эй! Какого хрена?! — открыл я входную дверь и застукал Станислава сидящим верхом на Вениаминыче.

— Говори, падла! — держал он извивающегося старосту за уши и давил большим пальцем на его левый глаз. — Давай, ну! У тебя же охуенно богатая фантазия! Спиздани мне красиво!

— Стас-Стас, остановись, — поспешил я на выручку визжащей как свинья жертве допроса. — Он так откинется раньше времени.

— Отвали! — огрызнулся дознаватель-энтузиаст. — Ты ему колено отстрелил. Теперь моя очередь.

— Ладно. Как знаешь. Но если он сдохнет, сам будешь население обрабатывать.

Станислав довольно ощерился и продолжил с удвоенным рвением. Глазное яблоко под его пальцем сместилось к переносице, деформировалось и, в конце концов, лопнув, брызнуло как тухлое яйцо. Вениаминыч сорвал голос и теперь только хрипел, задыхаясь.

— Давай, — стёр Станислав ошмётки о его рубаху, — пой. Страсть как охота послушать, — достал он нож.

— Я скажу, — засипел староста. — Всё скажу, всю правду, богом клянусь.

— Смотри, шкура, почую враньё...

— Нет-нет, никогда. Я на вашей стороне, я...

— Враньё!

Нож пошёл в ход, и площадь вновь огласилась клокочущими хрипами.

— Ну всё, — махнул я Ольге с Павловым, — хватит глазеть, тут надолго, а работа сама себя не сделает.

Глава 17

Что нужно предпринять, дабы расположить к себе человека, расположить настолько, чтобы тот смог без стеснения и утайки рассказать о самом потаённом? Разумеется, его нужно пытать. Но просто это лишь на словах. Специалисты знают, насколько бывает тяжело выудить нужную информацию, особенно когда эта информация — единственное, что стоит между допрашиваемой особью и мрачным жнецом в чёрном балахоне. Да, рано или поздно говорить начинают все, но далеко не всегда можно позволить себе такую роскошь как неспешность. Первая ошибка новичка — обозначение своих целей допрашиваемому. Сделаете это, потребуете чего-то конкретного, и у вашего визави тут же появится собственная цель — продать свой товар подороже. Целеустремлённый человек — сильный противник в такой игре. Наличие цели порождает надежду, а уничтожить надежду — дело не быстрое. Нельзя примерять на себя роль покупателя, нужно быть продавцом, а информация не должна быть товаром, она — средство платежа. А что же тогда мы продаём? Смерть, конечно же. И, как перед любым хорошим продавцом, перед нами стоит задача внушить покупателю мысль, что без нашего товара ему никак не обойтись. О да, он должен влюбиться в наш товар, вожделеть его всеми фибрами души. Ничего, что вначале клиент шарахается и категорически отказывается платить, ведь мы монополисты на его рынке. Слишком сильно расхваливать не стоит, клиент сам должен придти к нужному решению, мы его лишь легонько подталкиваем, направляем. Нам как бы не очень-то и хотелось продавать, товар-то отменный, покупателя найдёт, и между делом расписываем его достоинства. Если всё делать с умом, вскоре клиент полезет в кошелёк. Но нет, рано брать плату, мы рассказали ещё не обо всех прелестях товара, да и цену пока не называли, а та, что предложена, нас совершенно не впечатляет. Покупатель наш, теперь осталось только раскрутить его на максимум. Пусть продолжает предлагать больше и больше, пока не вывернет все карманы, пока портки не скинет, пока не выдерет себе коронки изо рта, пока не отпишет нам дом, жену, детей и любимую канарейку. Только тогда мы готовы будем его осчастливить.

Не могу назвать Станислава новичком в нелёгком деле допроса, базовые навыки у него определённо имеются, но одна единственная ошибка свела все старания на нет. Более того, ещё вчера готовый дать расчёт этому жестокому миру, отчаявшийся и пропащий Вениаминыч так вцепился в свою всё менее и менее качественную жизнь, что теперь, казалось, даже начал получать удовольствие от процесса. Сердце у старосты оказалось на удивление крепким. Да, он выл, хрипел, исходил кровавыми соплями, блевал и ссался, но всё, что слетало с его языка, не имело ни малейшего отношения к интересующему нас делу. Если бы я был чуть менее скверного мнения о людях, как о биологическом виде в целом, то мог бы поклясться, что Вениаминыч над нами издевается. Когда в ответ на шестой сломанный палец он начал рассказывать о том, как подсматривал в бане за своей сестрой, я его почти зауважал. Хотя, возможно, сказались последствия шока, и он сам уже не соображал, что несёт. Станислав же всё больше уставал и бесился, плохо соизмерял прилагаемые силы и рисковал продать наш чудесный товар за бесценок.

— Дружище, — положил я руку на его поникшее плечо, — давай-ка я тебя сменю.

— Справлюсь, — огрызнулся Стас.

— Если решил его угробить, то конечно, ты движешься в верном направлении. Но если хочешь добиться действительно нужного результата — мои соболезнования, ты облажался.

— Да и хер с ним, забирай, — тяжело поднялся он с истерзанного Вениаминыча после непродолжительной внутренней борьбы.

— Привет, — опустился я на корточки рядом со старостой. — Пить хочешь?

Тот постарался сфокусировать на мне свой единственный глаз и чмокнул превращёнными в багровую кашу губами.

— Знаешь, — полил я сверху из фляги, — ты потратил почти всё наше время. Как ни грустно, но скоро нам придётся покинуть ваш милый городок. Поехали с нами, а?

Вениаминыч перестал облизывать остатки губ и замер.

— Да не переживай так, о здоровье твоём мы позаботимся. Лишнее отрежем, нужное забинтуем, вкатим промедола и будешь как новенький. У нас и пила, и лампа паяльная есть. Поехали. Кормить будем хорошо, обещаю. Да тебе много и не понадобится при новом-то весе. Килограммов сорок, думаю, — сложил я из пальцев рамку, отсекающую конечности Вениаминыча от его дородного торса. — Покатаешься в вещмешке, мир посмотришь. Да, кататься нам предстоит много, зацепок-то нет. А походная жизнь сурова. Трое злых мужиков в машине, холод, грязь. А иногда ведь так хочется теплоты и близости. Нет-нет, про Оленьку не думай, она не для того. Но вот ты, — ущипнул я Тараску за бочок, — ты мне по нраву. Да и с остальными подружишься. Станислав — он хоть и бешеный, но тоже не лишён чувств. А лейтенантик — тот вообще, такой душкой иногда бывает, ну ты его видел. Тебе и делать-то ничего не придётся, только о нужде вовремя сигнализировать. Не жизнь, а сказка. Соглашайся.

Вениаминыч округлил глаз и беззвучно зашлёпал лохмотьями вокруг ротовой полости.

— Я так понимаю, это означает «да». Вот и славно! Станислав, мой верный ассистент, неси инструменты и жгуты, в нашей команде пополнение! И промедол, промедол не забудь! — крикнул я ему вслед.

— Не надо, — прошепелявил Вениаминыч сквозь кровоточащие лишившиеся зубов дёсны.

— Что, прости? — склонился я. — Хочешь без наркоза? Уважаю твой выбор.

— Я скажу, только не надо. Просто убейте. Пожалуйста.

— О... Тарас, дружок, зачем же так мрачно? Ты хоть попробуй прежде, чем отказываться. Понимаю, всё в новинку, страшновато, но чем чёрт не шутит. Возможно, именно в этом амплуа ты и найдёшь своё истинное призвание. Вот, не сочти за труд выслушать, знавал я в своё время одну проститутку, которая раз по зиме обдолбалась и отморозила обе ноги, пришлось чуть не под корень отрезать, так она — поверишь ли — этими своими культями...

— В небе. Что-то было в небе.

— Ты о чём?

— Что-то большое, похожее на птицу.

— Большая птица в небе? Как... занимательно. Ну так вот, у шлюхи с того случая от клиентов отбоя не было, потому что своими культями эта жрица любви умудрялась...

— Она парила. Очень высоко, под самыми облаками.

— Знаешь, если ты намерен и дальше меня перебивать...

— В тот самый день, когда уничтожили колонну.

— Совпадение? Возможно, знак свыше.

— Летела со стороны леса в пустошь.

— Уральские шаманы наверняка смогли бы это как-то трактовать, но не я, извини.

— А потом вернулась обратно.

— Обратно, говоришь? Хотелось бы чуть большей конкретики. В какой стороне это «обратно»?

— Точно не знаю.

— Тогда какой мне с тебя прок? О! Наш друг Станислав вернулся с инструментом. Сейчас и прок организуем.

— Промедола только две ампулы, — буркнул мой ассистент.

— Сэкономим, Тарас любит без наркоза. Прокали пилу пока, будь любезен.

— Смирнова. Анна... — прошептал Вениаминыч, сглотнув.

— Это прекрасное русское имя должно мне о чём-то говорить? — осведомился я.

— Её девчонка видела ту птицу.

— Где найти?

— Седьмой дом слева по улице.

— Стас, отложи пилу. Приведи-ка нам юного орнитолога.

Тот затушил паяльную лампу и, недовольно бубня себе под нос, отправился по означенному адресу. Спустя минуту улица огласилась истеричным бабьим криком:

— Пустите её!!! Смилуйтесь!!! Лучше меня возьмите!!!

— Да отвали!

— Она же детё совсем!!! Что же вы делаете, ироды?!!! Креста на вас нет!!!

— Отъебись! Ничего с твоей девкой не случится!

— Умоляю!!!

Взмокший от трудовых подвигов, забрызганный кровью и покрытый пылью Станислав тащил, схватив за плечо, упирающуюся девчонку лет десяти и отгонял от себя стволом норовящую вцепиться в штаны всклокоченную и голосящую как недоеная коза тётку.

— Ты тупая что ли? Я же сказал — поговорим только!

— О чём с ней говорить?!

— Отцепись, ведьма!

— Пусти её!!!

— Эй! — вынул я пистолет, утомившись избытком трагизма. — Заткнулась и села на землю, а то пристрелю обеих. Вот так. А ты, детка, подойди ближе. Не бойся, мы просто поговорим, и вы с мамой вернётесь домой. Ну же.

Дрожащая как осиновый лист девчонка подошла, стараясь отвести глаза от старосты, но то и дело возвращая на него испуганный взгляд.

— Расскажи мне, детка, что за птицу ты видела.

— Про большую птицу? — утёрла она рукавом сопли.

— Да, про неё. Помнишь, когда это произошло?

— С неделю назад.

— Что конкретно ты видела? Постарайся вспомнить все детали, ты нам очень поможешь.

— Ну, птицу. Большую. Раньше я таких не видала.

— Насколько большую?

Девчонка раскинула руки, стараясь вытянуть их как можно дальше:

— Нет, ещё больше она была.

— А как ты поняла это? Ведь птица была не близко?

— Совсем не близко, — помотала головой девчонка. — В самые облака ныряла. Я потому и поняла, что она большая. Малых-то птичек под облаками и не разглядишь.

— Верно. Ты умная девочка. А крылья этой самой птицы двигались?

Она снова помотала головой.

— Совсем-совсем, ни разу не взмахнула?

— Ни разу.

— Куда она летела?

— Туда, — махнула девчонка на север.

— А возвращалась?

— Ага. Вон туда, — указала она на юг.

— Можешь вспомнить более точное направление? Где ты находилась в тот момент?

— На двор вышла кур покормить.

— Покажешь?

Придя на место последнего контакта с неопознанным летательным объектом, девчонка быстро сориентировалась и ткнула куда-то пальцем.

— Прямо туда? — присел я рядом и приложил глаз к обозначенной прицельной линии.

— Ага. Где высокая ёлка, туда полетела. А потом я не видала уже.

— Почему не видала?

— Пропала она за лесом.

— Птица снизилась?

— Ага. Наверное, у неё гнездо там. Здоровущее, должно быть.

— Я надеюсь. Спасибо тебе за содержательный рассказ.

— Дяденька, — окликнула девчонка, когда я собрался уходить. — А вы убьёте птицу?

— Нет, просто изучим. Таких редких птиц беречь нужно.

Она улыбнулась и рванула в объятия сидящей всё это время как на иголках мамаши.

Вернувшись на площадь, я застал Стаса стоящим возле подогнанной машины и смотрящим как удав на неподвижно лежащего старосту.

— Он всё ещё цел? Вот что я называю силой воли. Впечатляет, — хлопнул я Станислава по плечу.

— Что узнал? — проигнорировал он комплимент.

Ольга и Павлов, оторвавшись от копошения в кузове, тоже высунулись послушать.

— Похоже на какой-то планер, возможно беспилотник.

Лейтенант присвистнул.

— Ясно примерное направление поисков, — продолжил я.

— Уже кое-что, — одобрила Ольга.

— Да, но не совсем ясна их дальность.

— Если и правда беспилотник, вряд ли его запускали сильно издалека, — поделился гипотезой Павлов. — И там должна быть взлётная полоса. А учитывая, что беспилотник ударный и нёс нешуточный боекомплект, полоса должна быть внушительной длины. Если с направлением всё верно, мимо не проскочим.

— Что будем делать, когда найдём? — спросил Стас.

— Свяжемся со штабом и будем ждать подкрепления, — ответил Павлов с таким видом, будто это само собой разумеющийся факт, и развёл руками, видя вопросительный взгляд Станислава, обращённый в мою сторону: — Я чего-то не знаю относительно поставленной нам задачи?

— Нет, ты всё знаешь, — поспешил я успокоить лейтенанта. — Однако жизнь частенько плюёт на наши планы, и их приходится менять. Пока нам практически ничего не известно. Станет известно больше — тогда и решим, как быть дальше. Что там с серебром?

— Кот наплакал, — ответила Ольга. — На сорок золотых явно не потянет.

— И тут надул, сука, — усмехнулся Стас. — Слышь, мудило брехливое, — подошёл он к Тарасу и пнул его. — Куда золотишко своё заныкал?

— Нет ничего, — с трудом разлепил Вениаминыч схватившиеся коростой губы.

— С самого начала нам в уши заливал?

— Тот аванс. Всё, что было.

— Ого. Значит, Игнатка теперь в Кадоме первейший богач?

— Выходит что так.

— И ты, сука, думаешь, я этому поверю?

— Дело твоё. Мне добавить нечего.

— Стас, — окликнул я, — кончай и поехали. Больше из него ничего не вытянешь. Инструмент захвати.

Наш дознаватель-максималист поднял с земли паяльную лампу и включил её:

— Точно ничего больше не хочешь сказать, Вениаминыч?

— Денег нет. Клянусь.

— Ну, может оно и к лучшему.

Голубое пламя приблизилось к лицу Тараса, отражаясь в выкаченном глазу. Запахло палёным. Криков почти не было.

— Как дитё малое, ей богу, — попенял я закончившему с глупостями Станиславу. — Наигрался?

— Когда я плачу за билет, — прыгнул он в кузов, — аттракцион должен работать.

Глава 18

Одно время, очень давно, мне в голову приходил вопрос: «А я хороший парень, или не очень?». Ведь гнобить окружающих легко, да и — что греха таить — приятно, однако, есть ли у меня право на это? Чем я лучше тех ничтожных ублюдков, что копошатся вокруг? Но в силу нежного возраста мне было трудно на него ответить. Сомнения терзали меня. И вот как-то раз в одном из довоенных красочных журналов, скользкими страницами которых так неудобно подтираться, я прочёл, что первый шаг на пути познания себя — прохождение теста, заботливо напечатанного абзацем ниже. Дело вроде несложное, нужно только помнить, что тест проходишь для себя, и отнестись к этому с предельной честностью. Не вопрос. Я глубоко вздохнул, заглянул в свою душу, взял карандаш и уткнул его в отторгающий говно глянец с твёрдым намерением дать чистосердечный ответ на девять предложенных автором вопросов. Первым из них значился: «Часто ли Вы говорите приятное людям, чтобы поднять им настроение?». Постоянно. От фразы «А ты умеешь яйца выкручивать» тает любой торгаш и наниматель. Дальше. «Товарищ рассказывает Вам о своих невзгодах. Дадите ли Вы ему понять, что Вас это мало интересует, даже если это так?». Я скорее велю ему заткнуться, начни он пиздеть о своих успехах, а про невзгоды послушаю с удовольствием. Следующий. «Если Ваш партнер плохо играет в шахматы, будете ли Вы иногда ему поддаваться, чтобы сделать приятное?». Дать почувствовать себя гроссмейстером в партии-другой, повысить ставки и поставить мат в три хода? Мой ответ — «Да». «Любите ли Вы злые шутки?». Ненавижу, и вообще не рекомендую надо мной шутить. «Вы охотно выполняете просьбы?». Само собой, но сперва беру аванс. «Вы злопамятны?». Нет, слыхал, от этого карма портится, потому стараюсь побыстрее убить и выбросить из головы. «Если Вы уверены в своей правоте, отказываетесь ли выслушать аргументы оппонента?». Пускай аргументирует, коль неймётся, пиздёж — делу не помеха. «Бросаете ли Вы игру, когда начинаете проигрывать?». Нет, я кладу карты, достаю нож, и игра продолжается. «У Вас появились деньги. Могли бы Вы потратить все, что у Вас есть, на подарки друзьям?». А как иначе? Вот с месяц назад купил втридорога четыре пачки СП-6, до сих пор раздаю. Уф! — вытер я со лба холодную испарину и приступил к анализу собранных данных. Но мои опасения относительно собственного морального облика оказались абсолютно беспочвенны. По результатам теста выходило, что парень я не просто неплохой, а прямо-таки замечательный, добрый, отзывчивый, умеющий находить общий язык с людьми, а порой даже слишком уж увлекающийся самопожертвованием. Автор по этому поводу выражал обеспокоенность и рекомендовал себя поберечь. Неожиданно? Пожалуй. Но кто я такой, чтобы не верить довоенным специалистам? Пришлось принять неопровержимую истину — я великолепен.

— Господи-боже, — отвернулась Оля к окну, сморщив носик. — Какая же ты всё-таки сволочь, Кол. Павлов, опусти стекло.

— Уже опустил, не помогает.

— Глупо винить меня за то, что заложено самой природой, — попытался я перевести стрелки. — К тому же, это были твои консервы.

— Как так можно? Тебе просто насрать на всех вокруг, — не подействовал на Ольгу мой аргумент. — Ты с этого кайф ловишь?

— Иди в кузов, там свежо.

— Знаешь, ты состаришься и умрёшь в полном одиночестве. Вся эта херня с социопатией именно так и закончится.

— Дожить до старости — неплохой конец. Спасибо, социопатия.

— Посмотрим, как ты будешь шутить, когда не останется никого, кто захотел бы иметь с тобой дело.

— Что ты разошлась из-за пустяка?

— Это не пустяк, Кол. Это твоя суть — лезть из кожи вон ради себя ненаглядного, и ничуть не напрягаться ради тех, кто рядом. Ни малейших усилий, — зло зыркнула она сквозь щёлку между сведёнными вместе большим и указательным пальчиками.

— А кому я, интересно, сегодня в лесу жизнь спас?

— Ой, брось. Ты это сделал исключительно ради ствола в умелых руках. Кроме того, я бы и сама справилась.

— Ну прости, больше не буду.

В животе снова заурчало и...

— Кол!!!

— Я имел в виду непрошеное спасение.

— Ты настоящая скотина!

Так, коротая время за непринуждённой дружеской беседой и милыми розыгрышами, мы катили прочь от Кадома, навстречу неведомому, что ждало нас за высокой елью посреди дремучего леса. Просека, связывавшая когда-то населённые пункты, лишившись одного из них, утратила практическую ценность и уже лет семь-восемь не видала человека с топором, а уж как выглядит десятитонный грузовик и вовсе позабыла. Павлов, впрочем, был настроен решительно и со сноровкой настоящего мастера проталкивал свою машину в узкий заросший коридор.

— Зря мы всё-таки не взяли Тараса Вениаминыча, — неожиданно возникло у меня романтическое настроение.

— Зачем? — поинтересовался лейтенант.

— Ну так, для разнообразия.

— Не понял. Какого ещё разнообразия? — нахмурился Павлов.

— Ты не отвлекайся от дороги.

— Самовар хотел сделать? — разгадала Оля мой нереализованный план.

— Возражаешь?

— Это гадко. Можно убивать людей, можно пытать, но превращать их в вещи и пользоваться ими...

— Что за самовар? — попытался встрять Павлов.

— А ты, — тронул я золотистый Олин локон, — как погляжу, за время моего отсутствия понахваталась всяких глупостей. В былые времена тебе нравилось.

— Никогда мне это не нравилось, — повела она головой в сторону. — Для такого надо быть больной. И я умею отделять работу от остального.

— Что за самовар? — не унимался Павлов.

— Да брось, — приобнял я Олю. — Неужели ты в само деле поверила, что я стал бы возиться с этим старым, обрюзгшим, совсем не симпатичным и дурно пахнущим паразитом?

— Даже сомнений не закралось.

— Он бы в любом случае не выжил. А вот взять с Кадома какую-нибудь справную миловидную бабёнку помоложе...

— Специально бесишь меня?

— А для чего ещё нужны женщины? Я, разумеется, остальных имею в виду, ты — моя муза.

— Ладно, проявлю благоразумие и постараюсь тебя игнорировать.

— На мой вопрос кто-нибудь ответит? — продолжал заполнять фон Павлов.

— По сути, — размял я затёкшую шею, — функции у неё остались бы прежние, но при этом она занимала бы меньше места и не доставляла бы проблем, даже гипотетически. Не знаю, кому как, а по мне так это идеал женщины. Даже античные скульпторы, ваяя своих Венер, лишали их рук.

— Я тебя не слу-ша-ю, — уткнулась Оля в карту, делая вид, будто может прочесть что-то при такой тряске.

— А всякие народы севера тотемных баб не только без конечностей, но и без голов изображали. Считаю, такой подход является следствием глубокого понимания природы женщины и её роли в обществе.

— Это ужасно, — скривился Павлов.

— Чья бы корова мычала. Вы их в качестве инкубаторов пользовали. Из одного такого ты и вылез.

— Я не о женщинах конкретно, а вообще. Трудно даже представить, что чувствует человек в подобных обстоятельствах, насколько полным должно быть его отчаяние.

— Поверь, более сильный катализатор отчаяния найти сложно. И я не знаю никого, кто успешно справлялся бы с этим. Большинство теряет рассудок почти сразу, они абстрагируются от реальности, уходят глубоко-глубоко в себя, настолько глубоко, что даже болевой порог снижается в разы. Единственной их целью становится смерть. Они отказываются есть, приходится заталкивать пищу по вставленной в пищевод трубке. На первых порах до них ещё можно достучаться, прибегнув к препаратам или гипнозу, но спустя некоторое время личность попросту отмирает, остаётся пустая оболочка. Эта оболочка при самом минимальном уходе может исправно функционировать долгие годы, в чисто биологическом смысле, питается самостоятельно, ровно дышит, крепко спит, потому что у неё больше не осталось целей, даже цели умереть. Мясная вещь, столь же одушевлённая, как бифштекс. Звучит жутковато, но, если подумать, это всего лишь гиперболизация жизненного пути подавляющего большинства человеческих особей вне зависимости от пола и вероисповедания. Взять, для примера, какого-нибудь крестьянина, что пашет с утра до ночи на своей жалкой делянке и отдаёт половину выращенного городским боссам, благосклонно позволяющим ему пахать в обмен на эфемерную защиту. Этот крестьянин — полноценное разумное одушевлённое существо? Что наполняет его бытие, помимо тяжёлого физического труда и постоянной боязни всё потерять? Что он видел, о чём знает, к чему стремится? Его жизнь фактически закончилась лет в десять. Детство — вот всё, что у него было, в лучшем случае. Тогда он мог похвастать хотя бы мечтами. Но детство проходит, и наступает беспросветное скотское существование, в котором все мечты похоронены, гордость и самолюбие растоптаны, унижение стало нормой, собственная ничтожность — аксиомой. Быть может, отнять у него последние крохи человеческого — милость, а не жестокость? Как отсечь некрозную ткань от организма. Ведь ничего кроме боли и страдания она не приносит... Забей, — хлопнул я по плечу беззвучно раскрывшего рот Павлова, — охота иногда языком почесать.

— Да, — вздохнула Оля утомлённо, — привыкай, это его обычные загоны. Может даже показаться, что он ищет себе оправдание, но на самом деле ему глубоко насрать. Иногда он проделывает такие штуки ради своих псевдонаучных гипотез, но чаще всего — от скуки. И, если думаешь, что выпилить из человека обезумевший чурбак — вершина извращённой жестокости, у него для тебя ещё мно-о-ого сюрпризов.

— Давай не будем утрировать, — засмущался я от такого потока комплиментов, — а то лейтенант ещё подумает бог знает что обо мне.

— Однажды этот философ, — продолжила Оля, не вняв моей просьбе, — притащил какого-то бедолагу и запытал его до такой степени, что тот стал на полном серьёзе отождествлять себя с крысой.

— Не «какого-то бедолагу», — решил я внести важное уточнение, — а вполне конкретную особь, заказанную мне одним уважаемым представителем арзамасского истеблишмента. И он чрезвычайно щедро оплатил услуги.

— Настолько щедро, что наш инженер человеческих душ, не раздумывая, потратил два месяца, чтобы переделать человека в крысу. Считаешь, он занимался этим без удовольствия? Думаешь, ему было противно, мерзко? Да он, просыпаясь каждое утро, трясся от предвкушения, как мальчишка в рождество, бежал «работать», глотая завтрак на ходу.

— Славное было время.

— И я чертовски сильно сомневаюсь, что такое пришло в голову заказчику. Тот обычно ограничивался отрубанием рук и кастрацией.

— Ну, на сей раз речь шла не о мелкой шалости. Мужик кинул босса по-крупному и с особым цинизмом. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что заказчика это сильно обидело. Он посчитал, что членовредительства, смерти, или мучительной смерти через членовредительство будет маловато, хотел сделать из наглеца живой тотем устрашения. Можно ли винить его за столь невинную прихоть? Но вот с фантазией у босса было неважно, поэтому он пригласил меня и по-отечески строго, отложив плоскогубцы, сказал: «Сынок, видишь эту крысу? Я кормил её, а она у меня крала, делала из меня дурака. Слыхал, ты знаешь подход к таким неблагодарным тварям, умеешь превратить их никчёмную жизнь в пример для остальных. Сделай это, и будешь щедро вознаграждён». «Что конкретно вы хотите видеть, когда закончу?» — спросил я. «Доверюсь твоему вкусу» — ответил он. Быть может, постановка задачи была воспринята мною слишком буквально, но кто упрекнёт художника за его взгляд на искусство. Мужик оказался крепким и это меня дополнительно подстегнуло. Я сломал его за три дня, утром четвёртого это была уже глина, мягкая и податливая. Пожалуй, даже слишком мягкая. Всё время норовил впасть в прострацию, приходилось взбадривать его током, чтобы не сильно повредить. Не люблю использовать электричество, оно эффективное, но такое... банальное. Тем не менее, благодаря силе движущихся электронов, мне удалось удержать материал от распада, закрепить его, и сотворить нечто прекрасное. Понадобилось невероятное количество времени, терпения и аккумуляторов, но это того стоило. Когда я представил своё творение заказчику, он едва не прослезился. Безупречная работа над нервной системой вкупе с тщательно выверенной хоть и грубоватой пластической хирургией породили шедевр. Пришлось указывать на сохранившиеся от исходного материала татуировки, чтобы доказать подлинность.

— До чего же ты себя обожаешь, — растянулись Олины губки в саркастичном оскале.

— Так ведь есть за что.

— Да уж, — хмыкнул Павлов, — само обаяние.

— Все так говорят, — пожал я плечами. — Так что, если жаждешь ответных проявлений симпатии, становись в очередь.

— Спасибо, не люблю быть крайним. А что с человекокрысой дальше-то было?

— Да ничего особенного, жил в своей клетке, жрал помои, развлекал гостей.

— И долго?

— Увы, не так долго, как хотелось бы. Слышал, прошлой зимою издох. Всё-таки электричество не особо полезно для здоровья, а может диета подвела. Жаль, конечно, он мне практически как родной стал.

— С этим не поспоришь, — согласилась Оля. — Унаследовал твои лучшие черты.

— Ревнует, — кивнул я на уязвлённую таким откровением любимицу. — Это нормально, между отпрысками великого родителя должна быть конкуренция.

— А вы что...? — сделал Павлов круглые глаза.

— Нет! — как-то слишком уж энергично поспешила разуверить его Оля. — Спятил?

— Это было фигуральное выражение, — пояснил я, ощутив лёгкий укол обиды. — И незачем орать мне в ухо.

— И что, эта крыса, — снова вернулся Павлов к запавшей в душу теме, — прям вот как настоящая себе вела?

— Представь себе. Усиленные тренировки, подкреплённые хорошим стимулом, способны привить новые рефлексы. А что до инстинктов — они всегда с нами, нужно лишь поднять их на поверхность из-под слоя наносных условностей.

— Он и пищал как крыса? — продолжал лейтенант отравлять атмосферу своим скепсисом.

— Разумеется. Хорош был бы из меня мастер, заговори крыса по-человечески. Пищал, и чертовски убедительно пищал, настоящая не смогла бы лучше.

— Скажи, а если дать тебе всё необходимое, ты смог бы завербовать человека так, чтобы он даже подумать не мог о неподчинении, но при этом остался для окружающих вне подозрений?

— Хм. Тут одним электричеством да лаской не обойтись, понадобятся препараты.

— Так смог бы?

— Думаю, да. Почти уверен в этом. А что?

— Просто мысли.

— Тормози.

— В чём дело? — остановил лейтенант машину, и погасил фары.

— Впереди что-то есть. На выход оба. Лейтенант — охраняй, Стас, Ольга — за мной. Сдаётся мне, наши поиски увенчались успехом.

Глава 19

Прошлое. Как, должно быть, приятно жить в мире, где это слово ассоциируется лишь с чем-то отсталым, примитивным и заслуженно позабытым, на что готовы тратить время только историки да антиквары. Мир, где каждое завтра сулит новые открытия и прорывы, а вчера отправляется в пыльный архив без малейших сожалений — прекрасный мир. О, как бесконечно много человечество потеряло, сколького лишилось из-за своей глупости, алчности и гордыни. Сегодня люди должны были бороздить космос, колонизировать планеты далеко за границами солнечной системы, а вместо этого они жгут лучины и справляют нужду на дворе, подтираясь лопухом. Тридцать минуть обмена ударами перечеркнули труд десятилетий. Вещи, бывшие само собой разумеющимися и обыденными до степени незаметности, стали полумифическими артефактами довоенной эпохи. То банальное, без чего людям невозможно было обойтись, превратилось в атрибуты сказок и легенд. Будущее осталось позади, а каждый новый день ведёт человечество всё глубже в прошлое — тёмное, мрачное, полное боли и ужаса. Хм, неплохое начало для пьесы, да и окончание сразу напрашивается, одна проблема — между ними нечего добавить. Эй, человечество и производные от него, как насчёт кульминации, есть кто смелый? Тишина. Постойте-постойте, кажется, я слышу чей-то робкий голос, слабенький, едва различимый за шелестом переворачиваемых страниц истории. «Железный Легион» — шепчет голос, и крошечная дрожащая ладошка поднимается на задних рядах. О-о, как это мило. Давай, малыш, выходи на сцену, расскажи нам о себе. И он встаёт, неловко переставляя худенькие ножки, шагает по проходу, а все пялятся, с недоверием, со злобой и боязнью: «Кто этот чужак? Только посмотрите какие зубы. Настоящее чудовище. Он опасен, он погубит нас всех». И лишь один из зала не вторит толпе, он качает головой и идёт к выходу, посмеиваясь, он явно не впечатлён кандидатом на главную роль. А наш малыш тем временем поднимается на сцену: «Привет, будем знакомы». Но вдруг внезапное чувство пустоты охватывает его, малыш лезет в карман, и... Потерял что-то? Ну-ну, не плачь, постой здесь, а я пока догоню того, кто ушёл, посмеиваясь. Возможно, он справится с ролью лучше.

— Охуеть... — убрал Стас от глаза окуляр прицела, сидя в кустах на краю просеки, вливающейся в расчищенную площадку метров эдак пятьдесят на триста.

Выкорчеванные деревья сгрудились по периметру, будто смахнутые ладонью спички. Кое-где поваленные стволы перемежались гнилыми брёвнами и кусками кирпичной кладки, а снизу эту жутковатую стену подпирал отвал грунта в пару метров высотой. Второе, что бросалось в глаза — ровная полоса утрамбованной земли почти на всю длину площадки. И третье — полная безжизненность.

— Похоже, мы опоздали, — достал я фонарь и посигналил Павлову, чтобы двигал к нам.

— Если они свернулись сразу после атаки, — поправила Оля водружённую на ствол поваленной сосны ОСВ, — у них неделя форы.

— Надо осмотреться. Ты оставайся тут, действуй по обстоятельствам. Стас, Павлов — вы со мной.

Взлётно-посадочная полоса шириной в восемь метров — если верить лейтенанту с его шагомером — была выровнена почти идеально и, судя по оставшемуся на поверхности рельефу, чем-то защищена раньше.

— Вероятно, резиновое или какое-то другое покрытие, достаточно плотное для сопротивления массе аппарата, — предположил Павлов.

— Тут около двух тысяч квадратов, — прикинул Стас. — Это ещё нужно суметь привезти и вывезти. Техника у них, похоже, серьёзная.

— Инженерные танки, судя по тому, как тут всё расчистили и сравняли.

— Что за чудо такое?

— Их ещё называют инженерными машинами разграждения. Последняя, состоявшая на вооружении — ИМР-3М — здоровенная пятидесятитонная штука на шасси Т-90. Бульдозер, грейдер, экскаватор и минный тральщик в одной упаковке, плюс отличная противорадиационная защита.

— У Легиона такие есть? — поинтересовался я.

— Да, один. Но не на ходу.

— А тут, как видно, поболе одного трудились. Что скажешь про полосу, для чего готовили?

— Длина приличная, — поскрёб лейтенант щетину задумчиво. — Что-то тяжёлое взлетало и садилось. Ударный дрон вполне подходит, как мы и предполагали. Единственное, чего не пойму — на кой чёрт было строить ВПП в ста пятидесяти километрах от зоны атаки. Такие дроны полторы-две тысячи пролетать могут.

— Поди непросто было бы скоординировать удар по движущейся колонне и вывоз груза, запусти они свой шайтан-самолёт с тысячи километров. Он ведь наверняка ещё какое-то время круги нарезал над местом атаки, топливо жёг. Я бы так и сделал, не полагаясь на пунктуальность Легиона. Хотя, думаю, наши таинственные друзья точно знали время и место прохода колонны. Такие операции наудачу не затевают.

— Думаешь, в Легионе шпион?

— Даже не сомневайся.

— Командир колонны?

— Тот лейтенантик? Вряд ли, слишком мелкая сошка. Не в обиду.

— Всё нормально.

— Вам, небось, задачу прям накануне доводят, а тут вон какие приготовления. Нет, лейтенанту просто повезло выжить, а информацию слил чин повыше, тот, кто участвовал в планировании этой перевозки.

— Кто-то из капитанов...

— Репина можно исключить. Если бы он саботировал поиски, то не привлёк бы нас, отправил бы ваших солдатиков растворяться в пустоши.

— Ну, — цокнул языком Стас, — либо так, либо Репин крайне невысокого мнения о наших способностях. Что, даже мысли такой не допускаешь? А ведь он довольно легко согласился утроить гонорар. Мертвецам платить не нужно.

— И сколько пообещал? — заинтересовался Павлов.

— Семьсот двадцать золотых.

Лейтенант лишь присвистнул, не найдя подходящих слов, и эхо повторило за ним. Или...?

— Вы это слышали? — приложил я ладонь к уху.

— Что? — вскинул ствол Павлов

— Опусти. Не дёргайтесь, ведите себя непринуждённо, будто мы продолжаем разговор, ни о чём не подозревая. Он прямо передо мной. В кустах, возле печной трубы.

— Вижу его, — кивнул лейтенант.

— Хорошо вам, — прищурился Стас, — а я нихрена не вижу.

— Просто поверь, — дал я совет представителю тупиковой ветви эволюции. — Без резких движений по моей команде начинаем расходиться, Павлов — налево, Станислав — ощупью направо, я — по центру. Берём в клещи. Без острой нужды не стрелять.

— Кто хоть там, чтоб по нему не стрелять?

— Иисус. Шучу. Но выглядит безоружным. Павлов, свисни-ка снова, как в тот раз.

Лейтенант облизал губы и выдал ласкающую слух трель. Из кустов с небольшой задержкой прозвучал отзыв.

— Отлично, раз вы спелись, — пихнул я Павлова локтем, — пойдёшь по центру, а я слева. Похоже, ты ему понравился. Насвистывай, держи связь.

— Понял.

— Ну всё, погнали.

Разойдясь в разные стороны, мы приступили к окружению. Лейтенант убрал карабин за спину и шагал, насвистывая, с раскрытыми объятиями, что со стороны выглядело жутко глупо, но вполне миролюбиво. Таинственный наблюдатель негромко отвечал ему из своего укрытия, а мы со Стасом без лишнего шума заходили с флангов.

Перебравшись через отвал, я тоже пристроил ВСС на спину, чтобы не мешала обниматься, и почти на четвереньках покрался в сторону свистуна. Издали этот музыкальный тип показался мне горбуном — небольшого роста, с широкой костью. Но, подойдя ближе, я не без удивления обнаружил, что это ребёнок. Искорёженное мутацией тело обладало несоразмерно короткими ногами и удивительно развитыми руками, которыми сие дитя полураспада опиралось о землю, на манер обезьяны. Крупная лысая голова с будто приклеенным к ней детским лицом, казалось, росла прямо из плеч, без намёка на шею. Несмотря на холод, малец был почти голым, грязные лохмотья, каким-то чудом держащиеся на нём, едва ли попадали под определение одежды. Мелкий уродец сидел на корточках и заворожённо пересвистывался сквозь свою заячью губу с медленно приближающимся лейтенантом. Возможно, Павлову даже удалось бы справиться с поимкой диковинного аборигена собственными силами, но тупиковая ветвь эволюции, подсознательно стремящаяся мешать всему светлому и прекрасному, реализовала свою деструктивную функцию, наступив на сухую ветвь под ногами. Та ожидаемо хрустнула, не в силах противиться разрушительному воздействию слепого анахронизма называющего себя Стасом, и свистун сорвался с места, будто ему скипидаром под хвост мазнули.

— Держи-держи его!!! — рванул я следом, крича непонятно кому, потому как Павлов только перебирался через отвал, а Станислав не спешил, опасаясь намотать в темноте кишки на сук. — Стой, засранец! Ай бля! — ветки, продолжая необъявленную войну с нашим маленьким отрядом, немилосердно хлестали меня по лицу и прикрывали свистуна, несущегося на уровне не выше подлеска.

Несмотря на колченогость, малец двигался с удивительным проворством, активно помогая себе руками и с лёгкостью перемахивая через препятствия. При этом из его горла по-прежнему не вырывалось никаких звуков кроме свиста, сменившего опасливо-любопытствующий тон на испуганно-панический, так как расстояние между нами всё же сокращалось, не взирая на отчаянные старания мелкого паскудника.

— Стой, говорю! Сукин сын!

Отчаявшись разорвать дистанцию на прямой, гадёныш принялся скакать промеж деревьев, цепляясь за них своими ручищами и резко меняя направление.

— Я тебя не обижу! Лежать! — улучил я, наконец, момент и метким пинком отправил беглеца в неконтролируемый полёт, после чего в грациозном прыжке, достойном кисти художника-анималиста, настиг поверженную жертву. — Уймись, пока башку не проломил! Тихо! — прижал я его к земле, ухватив за запястья.

Но подлец продолжал демонстрировать отсутствие готовности к диалогу, сучил ногами и норовил дотянуться зубами до моей руки пока не схлопотал по роже. Этот дипломатический трюк возымел действие, строптивый квазимодо затих, сжался, приготовившись отхватить ещё, но, не дождавшись продолжения экзекуции, немного расслабился и уставился на меня голубыми глазами.

— Порядок? — прибежал, наконец, Павлов, а за ним и Стас.

— Да. Свяжи, — поднял я свой трофей и протянул его обмякшие руки лейтенанту.

Весил малец кило под тридцать. Настоящий комок мускулов, даром, что с лица ему было не дать больше пяти лет. Если не считать заячьей губы, рожица выглядела совершенно обычно. Глядя на неё, я поймал себя на мысли, что хочу достать нож и вырезать пацана из поглотившей его чужеродной плоти.

Слегка ебанувшаяся после ядерной заварушки природа ударилась в творчество и за прошедшие десятилетия наваяла множество «шедевров». Ничтожно малую часть из них можно назвать таковыми без кавычек, но остальные следует отнести к неудачным плодам творческого поиска. Откровенный брак отправляется в утиль, не выйдя из младенческого возраста. Те, кто прожил дольше, уже чего-то стоят в плане экспериментальной ценности. Сумевшие повзрослеть и отстоять право на существование могут считаться годными в быту ремесленными поделками. И я, без лишней скромности, редко ошибался насчёт будущего увиденного мутанта. Но пойманное создание внушало мне странное чувство неопределённости, что-то не так было с этим парнем. И дело не в лице, единственно не затронутом мутацией, он весь выглядел... Противоестественно. Да, чертовски странное определение для мутанта, но так и есть. Я даже бегло проверил, нет ли на его теле послеоперационных шрамов, до того оно было похоже на творение безумного хирурга, надёргавшего куски отовсюду понемногу. В то же время это тело — кособокое, уродливое, с конечностями четырёх разных длин — отлично функционировало и не выглядело погибающим в условиях, куда более далёких от идеала, чем те, в которых рос я сам, а они были отнюдь не райскими. Мимолётное предположение о пробирках Легиона отпало сразу же — слишком не похоже на выверенный лабораторный продукт. Но и на каприз природы он тоже не походил. Хаос — вот, что лезло в голову при виде этого существа. Дитя восторжествовавшего хаоса, живущее и сражающееся вопреки логике. Чертовщина...

— Твою же мать, ну и урод, — дал свою бесценную экспертную оценку Станислав. — Нахера мы его ловили, он же абсолютно дикий?

— Эй, — пощёлкал Павлов у исчадия перед носом пальцами. — Ты меня понимаешь? Понимаешь, что я говорю?

— Таблицу умножения у него ещё поспрашивай.

— Если понимаешь, свисни два раза, это будет означать «да». Один раз — «нет». Ну, давай, у тебя получится.

— Как он тебе свиснет «нет», если нихера не понял? — резонно заметил Стас.

— Может, сам попробуешь расспросить?

— Чего ради? Это потеря времени.

— Тогда просто не мешай. Хорошо? — вкрадчиво выговорил лейтенант и снова вернулся к лишённому взаимности диалогу: — Ты живёшь здесь? Один? Дом, — изобразил Павлов руками крышу. — Здесь раньше стоял твой дом, да?

Неожиданно малец встрепенулся и часто задышал, будто подавляя подступающие слёзы, а потом свистнул, дважды.

— Молодец! — обрадовался лейтенант. — Видишь, это не сложно. Здесь ещё кто-то есть, кроме тебя?

Одиночный свист был ответом.

— Что случилось? Они погибли?

Мелкий всхлипнул и просвистел два раза.

— Люди на машинах убили тех, с кем ты жил?

Увлажнившиеся глаза сузились и глянули так, что никакого свиста не потребовалось, чтобы понять.

— Эти люди, они были похожи на нас, в такой одежде, с оружием? — указал лейтенант на свой «Скаут», но свидетель геноцида на сей раз не спешил с ответом, внимательно осматривая нас троих, после чего, наконец, свистнул.

— Нет? — удивился Стас. — И что же с ними было не так?

— Другая одежда? — спросил Павлов, на что получил утвердительный свист. — Не как у нас, да? Одинаковая на всех? И оружие одинаковое? Ясно. Ты наблюдательный малыш, — потрепал лейтенант дитятку по лысой бугристой башке. — Есть хочешь? — достал он из подсумка ломтик сушёного мяса, чем незамедлительно вызвал у «малыша» обильное слюноотделение. — Держи.

Отродье схватило мясо, запихало в рот и принялось интенсивно пережёвывать, так тщательно, будто боялось, что это последняя попавшая к нему на зуб еда.

— У меня есть ещё, — улыбнулся Павлов. — Я поделюсь с тобой, если и дальше будешь отвечать на мои вопросы. Договорились?

Отродье осклабилось и растопырило пальцы, готовые хватать новую подачку.

— Сначала вопросы. У этих людей в одинаковой одежде была летающая машина? С крыльями. Хорошо, — достал лейтенант ещё ломтик но не отдал. — Насколько большая она была? Скажем, вот от этого дерева докуда, можешь показать?

Мутант сглотнул слюну, встал и, неловко проковыляв с десяток метров от указанного ориентира, остановился с протянутыми руками.

— Хороший малыш, — отдал Павлов мясо. — А теперь ответь, сколько у них было машин, которые передвигались по земле. Знаю, этот вопрос сложнее предыдущих. Смотри, — растопырил лейтенант пятерню, опустившись перед прилежным учеником на корточки, — здесь пять пальцев. Один палец — одна машина. Столько машин было? Меньше? — согнул он два пальца. — Больше? — разогнул один.

Мутант протянул связанные руки к ладони Павлова, разогнул ему оставшийся палец и, подумав, приставил сбоку собственный указательный.

— Шесть, да? Столько было машин, которые ездят по земле, уверен? Хорошо, держи угощение.

— А это чудо лесное смышлёнее, чем кажется на первый взгляд, — отметил Стас. — Может, оно и личный состав с имуществом пересчитало?

— Он, — поправил лейтенант. — Это ребёнок мужского пола, не обезличенное нечто, не вещь. И да, не исключено, что пересчитал. Но на выяснение всех деталей понадобится время, а его у нас нет. Мы должны взять ребёнка с собой.

— Ты шутишь?

— Нисколько. Он — ценный источник информации, к тому же единственный.

«Ребёнок» прочухал, о чём речь, и прижался к ноге Павлова, всем своим видом демонстрируя кротость и послушание. Маленькая хитрая тварь.

— Это плохая мысль, — принял я сторону Стаса. — Мы понятия не имеем, чего от него ждать.

— Странно слышать от тебя подобное.

— Знаю. Но мы не станем сажать это в машину.

— Хочу прояснить кое-что, — встал в позу лейтенант. — Мы трое выполняем приказ Легиона. Я не возражаю против твоего оперативного командования. Я не возражал против твоих сомнительных методов. Я не возражал даже тогда, когда ты взял в команду человека со стороны. Но представитель Легиона здесь — я, и последнее слово будет за мной.

— Неужели? — слегка растерялся я с таких фортелей. — Вы только посмотрите, кто отрастил яйца. Стало быть, ты тут главный?

— Именно так.

— Нда... Послушай, лейтенант, я ведь против мутантов ничего не имею, сам знаешь. У меня дома один живёт, вот Станислав не даст соврать. Страшный, что пиздец, жрёт людей и кобыл сношает. Но у него есть одно свойство, на котором строится доверие между нами двумя — он понятный. А про этого... я так сказать не могу.

— Что ты имеешь в виду?

— Трудно объяснить, на уровне подсознания. Представь, для примера, что ты сделал десять чернильных клякс, они все разные, но ведь это кляксы, так и должно быть, чёрт знает, куда полетят брызги. В общем, кляксы как кляксы, но одна из десяти разбрызгалась так, что вместо абстракции, отдалённо напоминающей деревце или солнышко, получилось «сдохнисуканахуйтварьбудьпроклят». Так вот, он — эта самая клякса. И мне такое не по нутру.

Лейтенант нахмурился, обдумывая мою блистательную метафору, но вместо раскаяния и отречения от притязаний на власть только хмыкнул и потряс башкой:

— Нам пора ехать, нет времени на всякую суеверную чушь.

— А может мне просто пристрелить твоего нового знакомого? — предложил я. — Чтобы не вносил раздора в наш сплочённый коллектив.

— Поставишь операцию под удар из-за какого-то полудикого мутанта? — поправил очки лейтенант.

— Может и поставлю, — шагнул я вперёд.

— Сделаешь это, и никаких договорённостей между нами не останется. Более того, я приложу максимум усилий, чтобы задуманного тобою никогда не произошло.

— Ты о чём толкуешь? — встрял Станислав.

— А разве они есть, договорённости? — уточнил я.

— Есть, — кивнул Павлов.

— Так ты принял решение?

— И оно положительное.

— Хм. Ладно, в этот раз пусть будет по-твоему, лейтенант. Но приглядывать за этим сукиным сыном будешь сам.

— Договорились.

Глава 20

Добро и зло — два мифа, из множества выдуманных человеком. Природе такие понятия неведомы, она творит и разрушает, руководствуясь лишь прагматизмом, по большей части. Человеку эта метафизическая поебень тоже была без надобности, пока грубая физическая сила позволяла добиваться покорности. Пещерные лидеры с помощью дубины и агрессивной жестикуляции успешно держали в узде дюжину соплеменников. Когда соплеменников становилось больше, пещерным лидерам приходилось набирать себе помощников из их числа и раздавать дополнительные дубины. Но когда племя разрастается ещё, помощников с дубинами становится недостаточно. На определённом этапе власть сильного перестаёт быть аксиомой, и тогда её требуется облечь в сияющие одежды законности, объяснить толпе, что «сильная рука» — суть добро, а вот это ваше самоуправление и нежелание подчиняться хуй пойми кому — зло в чистом виде. «Почему?!» — вопрошает толпа. «Так говорит Закон!» — отвечает лидер. «Ты сам его и придумал!» — кричит толпа. «Нет-нет», — отвечает лидер. — «Вся власть от Бога. Вот его служители, благочестивые старцы, не дадут соврать». «Точно», — кивают старцы. — «Чтите Закон, не творите зла, а то сожжём нахуй, во имя добра, разумеется». Некоторые скажут, что «добро-зло», «хорошо-плохо» — механизмы саморегулирования общества, ограничительные рамки, не дающие скатиться в беспредел. Чушь. Это механизмы, да, но работают они исключительно ради подчинения легковерного большинства беспринципному меньшинству, которое никогда не соблюдает установленных им же правил. И тут мои симпатии однозначно на стороне меньшинства, ведь оно хотя бы себе не врёт. Одураченное большинство же, приняв навязанные морально-этические нормы, становится их заложником. Его, как овцу, завели в стойло со всех сторон ограниченное постулатами, стригут и доят. И ладно бы стойло было сухим да тёплым — нет, там ветер свищет и дождь льёт, ведь вся эта хуйня про добро и зло так и осталась голым каркасом запретов без единой доски истинного человеколюбия. А как иначе, когда родители, учащие отпрысков, что врать — плохо, врут всем и каждому, потому что только так и можно выжить? Все эти обыватели, маленькие людишки под пятой Закона, рядятся в белое друг перед другом и перед барином каждый день, всю жизнь, так привычно, что уже не замечают, как белое затаскалось до черноты, и от пары добро-зло осталось лишь окончание. Воистину, дай людям рай на Земле — они и его заселят чертями.

— Ты только посмотри, — поправил я расколотое зеркало заднего вида, чтобы чувство умиления ещё хоть на секундочку задержалось в моей заскорузлой изувеченной жизнью душе, — какая прелесть.

— Блевать тянет, — согласился Станислав, отвлекшись на мгновение от дороги.

Взявший на себя повышенные социальные обязательства Павлов с началом патронажа над неведомой лесной квазимодой общим решением был выселен из кабины в кузов и теперь наслаждался обществом своего протеже на свежем воздухе, беспрестанно артикулируя, жестикулируя, и награждая мелкого урода за отзывчивость вербальными и тактильными ласками.

— Как думаешь, они поженятся?

— С взаимопониманием у них полный порядок, а в браке это главное.

— Ещё не устали упражняться в остроумии? — вздохнула Оля, пресытившись искромётным юмором. — Как бы там ни было, он всё же ребёнок, и то, что лейтенант с ним ладит, характеризует Павлова только с положительной стороны. Хватит насмехаться.

— Ого, какая длинная и выверенная фраза! — оценил я. — Вижу, ты долго её готовила.

— Не всем дано шевелить языком быстрее, чем мозгами, — парировала Оля. — Вообще не понимаю, чего ты доебался к мальчишке, он ничего плохого не сделал.

— Конечно, это ведь ребёнок, — сплюнул я выковырянный из зубов кусок мяса.

— Да, ребёнок, и его вины в том, что у тебя паранойя, нет.

— В тебе сейчас говорят женские гормоны, а не разум. Давай спросим мнения независимого эксперта. Станислав, как ты относишься к детям?

— Мелкие говнюки.

— Вот!

— Но они куда чище взрослых, и заслуживают снисхождения.

— Да вы что, сговорились? Ты же сам не хотел его брать!

— Я не хотел его брать не потому, что он мне не нравится, а потому, что рано или поздно от него придётся избавиться, выкинуть не пойми где, в незнакомом ему месте. Теперь вот он ещё и к Павлову привязался... Думаешь, каково ему будет?

— Да мне насрать. Уясните себе — дети опасны! А непонятные дети опасны вдвойне! У мелких зверёнышей нет ни авторитетов, ни тормозов, они непредсказуемы и жестоки, а этот ещё и подозрительно смышлён. Знаете, скольких я убил, когда они считали, что находятся рядом с милым безобидным пацанёнком?

— У тебя удивительный дар — ровнять всех по себе, — ткнула мне в плечо пальцем Ольга. — Но мир намного разнообразнее и населён не только убийцами и жертвами.

— Ага, скажи ещё, что Земля стоит на китах. Когда ты успела так поглупеть? Знаете, после того как он зарежет вас спящими, я оставлю его в живых, потому что он всего лишь следовал естественному ходу бытия, и вообще, он же ребёнок.

Наш грузовик, ведомый на глазах набирающимся шоферского мастерства Станиславом, неспешно катил по расширенной отвалами и перепаханной траками просеке в направлении того, что раньше звалось трассой М-5 «Урал». Сейчас этот путь, соединяющий полуживой восток с полумёртвым западом, известен под названием Карачун-тропа, и на то есть причины. Отсутствие силы, способной хоть немного поддерживать порядок на огромной протяжённости практически безальтернативной транспортной артерии превратило её в кормушку для бесчисленных стервятников, шныряющих по окрестным лесам. От кого-то можно откупиться, но от большинства — только отстреливаться, поэтому рисковые торгаши в погоне за барышом объединяют ресурсы и идут по Карачун-тропе большими обозами с серьёзной охраной. Некоторые гильдии могут похвастать даже собственной бронёй, в основном БТРами разных модификаций. Но и такая техника не спасает от нападений. Потери есть всегда, в каждом походе, от обоза откусывают понемногу раз за разом на всём пути туда, а потом обратно — плата за сверхприбыли, с которой приходится мириться. Попадаются на этой дороге смерти и отчаянные одиночки, поставившие всё на кон, но не сумевшие заплатить гильдии или логистам — в большинстве случаев их кости остаются на обочине.

Раньше М-5 соединяла с запада на восток Москву, Рязань, Пензу, Самару, Уфу, Челябинск и резко уходила севернее — на Екатеринбург. Из этого списка выжила лишь Пенза, ставшая теперь срединным городом на пути от Шацка до Сызрани, где большинство обозов разворачивается, и лишь немногие храбрецы отваживаются продолжить путешествие — по окраинам мёртвого Тольятти, в объезд разрушенной Самары, дальше на северо-восток, к татаро-башкирскому конгломерату пяти городов во главе с возрождённым Альметьевском. Таких храбрецов можно узнать ещё до того, как они переправятся на левый берег Волги, есть у этих отважных людей одна черта, выделяющая их из сонма малодушных перестраховщиков, которая не ускользнёт от опытного глаза — огромный бронированный бензовоз. Многотонные стальные монстры, обвешанные противокумулятивными экранами и ощетинившиеся пулемётными турелями, давно стали визитной карточкой Карачун-тропы. Чаще всего именно они служат основой большого каравана — колёсные крепости, храмы чистогана-на-крови. Как флагманы негоциантов бороздят они бурные «воды» среднерусской полосы во главе торговых флотилий, грозя флибустьерам жерлами пушек.

Да, торговля ГСМом — бизнес для серьёзных ребят, это вам не баловство с рабами, оружием или наркотой, тут совсем иной коленкор. Наценки для бензина и соляры в рознице доходят до пятнадцатикратных от закупочной цены. Полторы тысячи процентов прибыли, сука! Вот где деньги. Но и риски недетские. Торговцы горючкой называют себя логистами — забавно, потому что по факту это маленькие мобильные армии. Попасть в одну из таких — мечта любого наёмника. Туда не берут людей с улицы, только проверенных — слишком велик риск саботажа — но платят щедро и стабильно, ведь работа постоянная, уходят с такой обычно вперёд ногами. Содержать армию, хоть и маленькую — удовольствие не из дешёвых, и это заставляет крутиться, ведь каждый день простоя вылетает в копеечку. Большинство логистов сокращают издержки, беря под крыло разную мелкую шушеру, не имеющую собственной охраны. В городках, примыкающих к Карачун-топе, и особенно в Пензе, вечно выстраивается очередь ожидающих следующего бензовоза — прямо как пассажиры на вокзале в былые времена, только надо собственный «вагон» иметь, да не абы какой, а чтобы за «локомотивом» поспевал. Бензовоз приезжает, охрана шмонает ожидающих на перроне «пассажиров», отсеивает подозрительных с неблагонадёжными, остальных ставит в хвост колонны, собирает за билет, и поехали. Отсеянные же остаются ждать следующих товарищей по несчастью, чтобы сколотить собственный караван неудачников на скрипучих телегах и покормить собою дорожных лиходеев.

— Ты в курсе, куда мы едем? — сложила Ольга карту.

— Не груби, детка. Это ведь я обучал тебя топографии.

— И?

— Что ты хочешь от меня услышать? Да, они наверняка двинули дальше по Карачуну. Направо или налево — без понятия.

— Склоняюсь к «лево», — поделился Станислав своим бесценным мнением.

— Обоснуй.

— Много прожорливой техники, много людей, хорошо организованы, отлично оснащены и информированы — они не могут базироваться у чёрта на рогах, как какие-то племена одичавших дегенератов. Следовательно, они едут на восток.

— Соглашусь, — кивнула Оля. — На западе они себя просто не прокормят.

— А на юге? — дал я пищу для размышления. — Что если они двинули до Шацка, а оттуда по А-143 на Тамбов?

— Шутишь? Ты давно был в Тамбове?

— Ещё до нашего знакомства. А что?

— Он почти вымер. Чёртова копоть, года три назад только об этом и судачили везде. Говорили, что зараза с Липецка пришла.

— Как?

— Мародёры. Залезли, куда не стоило, и вернулись с подарком.

— С липецкого мора уже лет тридцать минуло, — припомнил Стас изустные предания старожилов. — Я слышал, там фосфором всё выжгли.

— Всё да не всё, как видно. Короче, в те края теперь только совсем отмороженные суются, а наши ребята на отморозков не похожи. Я сама от одного аппетитного заказа отказалась, когда узнала, куда объект рванул.

— Да, чернота тебе не к лицу, — провёл я пальцами по шелковистой Олиной щеке. — Видала когда-нибудь заражённых, вдыхала их запах?

— Нет, — отстранилась Оля, сморщив носик. — Но ты ведь мне сейчас расскажешь, и я никак не смогу этого избежать, верно?

— Они пахнут прокисшими щами. Это из-за бактерий, которые плодятся в гнойниках. Сначала поражаются слизистые: рот, нос, глаза, гениталии краснеют, изъязвляются. На коже проступают сосудистые бляшки, потом возникает нарыв, тёмно-лиловый, он растёт, пока не лопнет. Края опадают и чернеют вместе с очагом, из которого продолжает сочиться гной. Напоминает кратер затухающего вулкана. Плоть вокруг воспаляется, отекает, становится очень болезненной для любого прикосновения, любого движения. Суставы начинают жутко ныть, как у столетнего артритика, они размягчаются, хрящи гниют, суставная жидкость утекает из сумок. Лезут волосы, ногти сходят, зубы вываливаются из воспалённых кровоточащих дёсен. Разрушаются сосуды, по всему телу появляются гематомы, прямо как трупные пятна. Органы начинают отказывать один за другим, пища выходит непереваренной, моча с кровью, лёгкие заполняет слизь. Прижизненное разложение. Неделя-две, у кого как. Они стонут, хрипят, захлёбываются кровавой мокротой... И бинты, эти бинты повсюду, бурые, с кусками присохшей плоти, в тазах, на бельевых верёвках, изголовьях коек, полу. Мокрыми они воняют ещё сильнее. Запах горя, отчаяния и смерти. И, что интересно, мозг у большинства инфицированных продолжает функционировать на удивление исправно, редко какой счастливчик впадает в забытье. Они всё чувствуют, всё осознают и ничего не могут с этим поделать.

— Закончил? — сглотнула Оля подкативший к горлу ком.

— Нет, я ещё хотел рассказать про отхожие места при полевом госпитале с заражёнными. Видели когда-нибудь гору...?

— Пожалуйста, давай прервёмся. Если рассказывать даже такие чарующие истории больше одной за раз, они теряют свою волшебную изюминку.

— Полевой госпиталь? — спросил Станислав, приподняв бровь. — Я думал, с чёртовой копотью сразу в яму и сверху напалмом в два слоя.

— Ах, мой юный друг, — вздохнул я, — то было в давние времена, на землях вам неведомых, где люди ещё помнили о врачебном долге и почитали такую рутинную ныне процедуру, как сожжение пациентов живьём, за зло.

— Не пизди, ты не настолько старый.

— Но повидать успел побольше твоего.

— И как сам не заразился?

— Оля, — указал я на мою прекрасную помощницу, призывным жестом, — давай! Озвучь нам свою блистательную гипотезу, перевернувшую мир медицины с ног на голову. Или наоборот? Ну!

— Зараза к заразе не пристанет, — возвела она светлый взор к небесам.

— Молодец!

— У тебя что, иммунитет? — не удовлетворился полученным разъяснением наш охочий до науки шофёр.

— Возможно. А может повезло. Как бы там ни было, я не намерен специально это проверять.

— Они все умерли? Те, кто был в том госпитале.

— Скорее всего. Перед моим уходом симптомы отсутствовали только у двух медиков из дюжины.

— Но они всё равно продолжали ухаживать за больными?

— Да. Ухаживали и хоронили.

— Считаешь, это правильно? Врачебный долг и всё такое. Сжигать пациентов живьём — зло, а поддерживать им жизнь, когда зараза набирает силу и грозит убить миллионы — добро?

— Нет никакого добра и зла, Станислав. Это были контуженные моралью люди, они поступали глупо. Но — чёрт подери — такая глупость достойна уважения. И знаешь, если уж говорить о заразе, то все мы — не более чем педикулёз на теле планеты. Она существовала без нас миллиарды лет, и, думаю, только недавно почесалась, заподозрив неладное. Так какая по большому счёту разница, сгинем мы или продолжим докучать матушке-Земле? Те люди хотя бы умерли, не изменив своим принципам. Они знали, ради чего жили. А ради чего живёшь ты? За что готов умереть?

Стас задумался, но не найдя ничего достойного для продолжения диалога, снова сконцентрировал внимание на дороге.

— Что? — поймал я осуждающий взгляд Оли.

— Ничего, — отвернулась она и кивнула вперёд: — Мы доехали.

Прямо по курсу показался просвет. Наш дискуссионный клуб на колёсах оставил позади просеку и, перемахнув небольшой ручей, выкатил на середину дороги.

— Ну, — ударил по тормозам Стас, — с направлением вопрос решён, или как?

— Выпусти, — пролез я мимо поджавшей ноги Оли.

Широкая относительно ровная лента утрамбованной грязи уходила в обе стороны и терялась в утреннем тумане зажатая чёрными деревьями. Никаких следов вокруг, кроме наших.

— Что думаешь, лейтенант?

— Мне об этих местах известно гораздо меньше, чем тебе, — пожал плечами Павлов, кутаясь в плащ-палатку.

— А ты спроси у своего приятеля.

— Знаешь, куда они поехали? — без шуток обратился лейтенант к квазимоде, на что тот отрицательно свистнул. — Он не знает.

— Толку с вас, как с говна патоки, — вернулся я в кабину. — Восток. Мы едем на восток.

Глава 21

Автомобиль. Говорят, раньше, до войны, в городах трудно было найти свободное место, чтобы припарковать своего железного коня. Автомобили повсюду, от крохотных микролитражек до громадных фур с пятисотсильными тягачами сверкающими хромом и лаком, улицы гудели от моторов и покрышек, нужно было смотреть по сторонам, чтобы не угодить под колёса. Сейчас, дабы увидеть автомобиль, нужно зайти в приличный город и как следует поискать, но и тогда шансов на успех не слишком много. Скорее всего, на глаза попадётся нечто сваренное из ржавых труб и мятой жести, на лысых разногабаритных шинах, тарахтящее что тот дед после гороховой похлёбки. Машина? Да. Автомобиль? Нет. Реликты вроде нашего ЗиЛа — городские достопримечательности, если не легенды. Думаю, стелющиеся по асфальту ослепительно эффектные четырёхколёсные агрегаты, похожие скорее на шоссейную ракету, нежели на автомобиль, производили в своё время меньшее впечатление, чем ныне производит неказистый видавший виды ЗиЛок с примотанными проволокой зеркалами и покрытым паутиной трещин лобовым стеклом. Точить стволы и клепать патроны в условиях постинформационной эпохи глобального пиздеца оказалось значительно легче, чем делать блоки цилиндров и карданные валы, не говоря уж о коробках передач и прочей сложно сочленённой хуете. Вымирающие железные динозавры, казалось, чувствовали близкий конец и, стараясь взять от жизни по максимуму, жрали бензин с солярой как не в себя.

— Пустеем, — постучал Стас ногтем по датчику топлива. — Как бы не заглохнуть посреди дороги. Надо было брать две бочки, а лучше три.

— Три — лучше двух, два — лучше одного, запиши, — толкнул я локтем задремавшую Ольгу.

— Что? — вздрогнула она и схватилась за «Бизон».

— Эта мудрость должна быть увековечена, ради наших потомков.

— Каких ещё потомков?

— Я думал, ты спросишь «Какая мудрость?».

— К чёрту мудрость, просто скажи, что не хочешь от меня детей.

— Кошмар приснился?

— Где мы сейчас?

— Судя по тем гнилушкам, только что проехали мимо Спасска. И это значит, — встряхнул я карту, — что мы примерно в пятидесяти километрах от Нижнего Ломова — прекрасного русского города, славящегося... Не знаю чем, может, самогоном и блядями на перевалочном пункте, я надеюсь.

— А я надеюсь, что там есть солярка, — пробурчал Станислав. — На самогоне мы далеко не уедем, а на блядях тем более.

— Не скажи, имею опыт эксплуатации гужевых женщин, и вполне успешный. Правда, тогда лежал снег, и они тянули сани, но такими темпами...

— Не нравятся темпы, можешь сменить меня за рулём. Посмотрим, как ты помчишься по этим буеракам.

— Сбрось-ка газ.

— Да я и не прибавлял, больно надо перед тобой выёживаться.

— Сбрось, сказал! — протёр я рукавом запотевшее стекло и вгляделся в туманную даль. — Чёрт...

Звук выстрела СВД проник в кабину через долю секунды после того, как на лобовухе образовалось кружево трещин с дырой по центру. Подголовник водительского кресла взорвался набивкой, приняв энергию пули на себя вместо шоферской башки, которая, следуя за отпихнутым мною туловищем, качнулась влево.

— К бою!!! — проорал я, сам не знаю зачем, и вывалился из пошедшего юзом грузовика, повторяя только что совершённый Стасом кульбит. — За колёса! За колёса все!

Машина скользила по грязи, всё сильнее разворачиваясь правым бортом к линии огня. Оставшаяся в кабине Ольга упала на сидушки и поползла к водительской двери осыпаемая брызгами стекла.

— Живее! — выдернул я её наружу, ухватив за руки.

К СВД присоединился ПКМ. Деревянные борта затряслись, прошиваемые короткими очередями, но Павлов со своим питомцем уже успел перебраться за заднее колесо. Дорожная грязь под днищем остановившегося ЗиЛа взвилась чёрными фонтанами. Метко пущенная пуля высекла сноп искр из капота.

— Бля! — вернулся Станислав в укрытие, предприняв не слишком успешную попытку оглядеться, и тронул шею, только сейчас заметив поток крови из потерявшего мочку уха. — Что делать будем?!

— Разбегаться по флангам, иначе нас возьмут в клещи! Ольга, Павлов — правый! Я, Стас — левый! Одновременно! Пошли!

На четвереньках, помогая себе руками не ударить в грязь лицом, я сорвался в секунду назад обозначенном направлении и, как заяц под прицелом охотника, сиганул в придорожные кусты.

Удивительная штука мозг, навернув изрядную порцию адреналина, он становится гораздо расторопнее, даже у примитивного человека, не говоря уж обо мне. И, тем не мене, о притуленной промеж дивана и водительского кресла ВСС я вспомнил только когда зашлёпал пустыми ладошками по грязи, а вот ушлый Станислав, покидая кабину под внезапным давлением внешних факторов, каким-то хуем умудрился выдернуть свой «калаш». Обидно.

Чутьё меня не подвело, едва бренное тело попрало собою первозданную растительность, над головой засвистели пули, присланные второй группой организаторов торжественной встречи. Должно быть, они рассчитывали, что мы дадим задний ход, не покидая машины, такую горе-мотопехоту даже самый рукожопый стрелок с обочины без труда нашпигует свинцом. Не тут-то было, суки. Теперь поглядим, кто кем поживится.

Раж проснулся, и он не заснёт голодным. Гипервентиляция бодрит лучше любой дури. Я бегу по лесу, уклоняясь от лениво рассекающих туман пуль. Их тёплые шлейфы можно пощупать, окунуться в них лицом, но на милые глупости нет времени, этот воздух слишком хорош, чтобы им дышало столько пар лёгких. Я лечу в тумане, сквозь туман, я и есть туман...

Передо мной трое. Автоматы в их руках горячи, от стволов валит пар. Ноздри втягивают не успевший развеяться сизый дым бездарно сожжённого пороха, пальцы нервно трут дерево рукоятей и цевья, языки облизывают сухие губы. Взгляд одного из троих на мгновение фокусируется на мне, и страх застывает в стекленеющих глазах. Туман становится алым, напитываясь новой влагой, бьющей из вспоротой артерии. Я слышу, как втягиваемый воздух свистит в лёгких второго, что стоит рядом, но этому воздуху не суждено выйти наружу криком. Мой клинок пробивает левую лопатку, и украденный у природы газ возвращается расфасованный в кровяных пузырях. Третий жмёт на спуск, жёлтые всполохи вырываются из ствола, опаляют терзаемое пулями тряпьё двух ещё не упавших трупов. Свинец проходит сквозь них, не чуя преграды. Куртки взрываются пером. Белое и красное разлетается повсюду, словно чахоточный харкнул на одуванчик. Стрелок визжит как свинья, визжит и давит на спусковой крючок, даже тогда, когда пустеет магазин, и затвор открывает дымящееся окно экстрактора. Пальцы побелели, впившись в автомат, мокрота пылью хлещет из раздираемой глотки, покуда холодная сталь не погружается в мясистую заросшую бородой шею. Совсем немного, лишь обозначить намерения.

— Сколько? Где?

Слова даются мне с трудом, я не узнаю свой голос, но его звуки — скрипучие и надрывные — достаточно убедительны, чтобы получить незамедлительный ответ.

— Двое впереди, двое справа, не уб... — скороговоркой тараторит стрелок, расходуя оставшийся газ в лёгких.

Он не вдохнёт нового, никогда больше. Сталь продолжает погружение, и недоношенные слова, нежеланные, зачатые без любви, покидают его рот бурлящим алым выкидышем.

Справа выстрелы. Разберутся без меня, я спешу назад, туда, откуда прилетела первая пуля. Этот снайпер хорош, он умрёт последним, ощутив всю полноту своей исключительности.

— Прикрой! — кричу на бегу Стасу, он едва замечает, но устремляется следом, так медленно...

Поперёк дороги бревно, метрах в двухстах от грузовика. Сошки ПКМа обдирают кору, нервно ёрзая. Пулемётчик трогает снайпера за плечо, ему есть, что сказать. Я не разбираю слов за шумом собственного дыхания, но снайпер явно не согласен, он водит головой из стороны в сторону, едва оторвав глаз от резиновой накладки окуляра. Пулемётчик настойчив, он больше не слышит выстрелов, не видит своих людей, и это его не радует. Он хочет уйти, нестерпимо хочет. Захожу им за спины. Десять метров. Пулемётчик встаёт. Пять метров. Поднимает ПКМ за ручку переноски. Два метра:

— Нахер всё.

Один. Наши взгляды пересекаются, мы оба понимаем, что случится дальше. Ствол ПКМа взмывает вверх, пламегаситель утыкается под нижнюю челюсть, большой палец моей руки ложится на спусковой крючок. Отдача сотрясает массивное тело пулемёта, дуло ёрзает вдоль шеи, пять выстрелов веером. Первая пуля входит в голову справа от кадыка. Избыточное давление взрывает содержимое черепа, проникающие следом пороховые газы заставляют плоть светиться. Правая часть лица приходит в движение вместе с перемещающимися разрушенными костями, лоб плывёт, скула опускается, хлещет изо рта, носа, уха, лишившейся яблока глазницы, а потом шапка улетает в хмурое осеннее небо. Это красиво — шапка-ракета, оставляющая шлейф из крови, мозга, ошмётков скальпа, кусков черепной коробки и брызг гнойного гайморита. Вторая пуля ложится под язык, щёки вспыхивают изнутри, верхняя челюсть распадается на множество фрагментов, нос отлетает в сторону, сальные прилипшие ко лбу патлы вздымаются вместе со лбом и отправляются догонять шапку. Третья пуля восстанавливает милую природе симметрию, практически уничтожая левую половину головы. Окровавленный лоскут, кое-как связывающий остатки нижней челюсти, немного лица и левое ухо, ложится на плечо, будто опущенный ворот.

Снайпер начал разворачиваться, когда четвёртая и пятая пули ушли ввысь, едва потревожив результаты неосторожного обращения с оружием, уцелевшая часть которых теперь плавно оседала на подгибающихся ногах, фонтанируя расцикленной кровеносной системой. Длиннющий ствол СВД направлялся в мою сторону до того неспешно, что я не смог отказать себе в удовольствии удивить снайпера ещё разок, перед тем, как раж, насытившись, снова отправится в спячку.

— Ах... — выдохнул убийца подголовника и, балансируя вмиг опустевшими руками, стал осторожно подниматься со своей огневой позиции. — Сдаюсь, я сдаюсь, — прогнусавил он, шевеля одними только губами.

Кончик клинка помутнел от тёплых испарений.

— Серьёзно? Так просто? Я надеялся, ты дашь мне бой.

— Нет-нет, — поднялся снайпер на носочки, не хуже какого-нибудь болеро с подмостков ушедшей эпохи высокого искусства. — Не надо.

Он был симпатичный. Редко говорю такое о мужиках, но этот реально глаз радовал — волевой подбородок, высокий лоб, строгие черты, а нос... О, такие носы нужно чеканить на монетах. Наверняка он очень им гордился. Я бы гордился. Картину немного портил лишь кончик кинжала, засевший в левой ноздре.

— Не надо? Считаешь, это лишнее?

— Что?

— Вот это, — повёл я импровизированным рычагом в сторону.

— Мы можем договориться! — засеменил болеро следом, аки маленький лебедь.

— Знаешь, я сегодня здорово уморился, убивая твоих подельников, и неважно себя чувствую, руки начинают трястись. Так что сэкономь мне время, это будет взаимовыгодным решением.

— Да-да, спрашивай, я-я-аааа... всё скажу!

— Сколько вас ещё?

— Всего семеро было. Правда. Мы тут недавно, да и разбежаться собирались после... Ну, ты понял.

— А дальше по дороге, до Нижнего Ломова?

— Там вадинские промышляют.

— Кто такие?

— Большая банда, человек двадцать. Но их недавно потрепали как следует, вряд ли успели оклематься.

— Эй, погляди-ка, — развернул я своего информатора в направлении грузовика и появившихся на его фоне фигур, — мои друзья-товарищи возвращаются. Похоже, от семерых остался только ты. Походки резковаты. Не находишь? Кажется, они очень сердиты на тебя.

— Мы же никого не убили, — втянул герой наплывающую на клинок соплю.

— Это правда. Постреляли немного, только и всего. Я бы тебя отпустил, серьёзно, но, боюсь, товарищи будут против. Они странные, не любят тех, кто по ним стреляет.

— Господи-боже... Я... Пожалуйста. Я никогда больше... Умоляю.

— Всё это очень мило, но советую приступить к более связному и информативному изложению полезных фактов, чтобы у меня возникла к тебе стойкая симпатия, стимулирующая к использованию собственного авторитета в целях предотвращения фрагментации твоего организма посредством разрывания последнего на куски кхуям.

— А что... Что сказать?! Схрон!!! У нас схрон есть! Там всякого полно! Точно! Я отведу! Всё ваше!

— Всякого, говоришь?

— Да-да-да! Мы на прошлой неделе обоз взяли! Богатый! Как начали палить со всех сторон, так они сиганули кто-куда! Побросали всё! А там и сахар, и крупы, тряпки разные, даже бухло есть! У вас же грузовик! В Ломове продадите в два счёта! Хороший барыш будет! Пожалуйста!

— Убедительно излагаешь.

— Христом-богом клянусь! Чтоб мне... — запнулся клятводатель, сообразив, видимо, что кара может настигнуть его раньше, чем он договорит.

— Ах ты сука! — вскинул автомат Станислав.

— Стоп, погоди, — отвёл я мишень в сторону.

— Ты глянь, что эта мразь сделала! — продемонстрировал негодующий мститель своё купированное ухо.

— Да, серьги тебе больше не носить.

— Нихуя не смешно. Он мне в башку целил! И какого чёрта ты его защищаешь?

— Я защищаю не его, а нашу общую потенциальную прибыль.

— Покажу схрон! — опасливо пискнул висящий на клинке переговорщик.

— Вот видишь, он покажет схрон. Разве можно его не любить?

— Пусть заодно покажет, где взять новый ремень для вентилятора, — насупился лейтенант. — Закипим по дороге.

— И далеко ли это немыслимое сокровище? — поинтересовалась Оля, игриво тронув кудри нового знакомого стволом.

— Да совсем близко! — встрепенулся тот. — Клянусь, не пожалеете!

Глава 22

Люди глупы. Примерно девяносто процентов тех, с кем мне довелось общаться, нельзя назвать даже смышлёными. Две трети из их числа едва-едва дотягивают до звания «разумных», оставшиеся — откровенные дегенераты разной степени имбецильности, кретинизма и идиотии. Иногда диву даёшься, как тот или иной олигофрен умудряется существовать в социуме, общаться, взаимодействовать с окружающими, занимать какую-никакую нишу, но потом знакомишься с этим социумом поближе, и всё становится понятно. Общество деградирует, с разной скоростью, но с завидной стабильностью. Ситуация усугубляется дезинтеграцией. Города, городишки, сёла, деревни, форты — всё это куски общества, слабо связанные между собой, замкнутые мирки, варящиеся в собственном соку. А глупость как чума — в стеснённых условиях распространяется поразительно быстро. Горстке умников не выжить в стаде идиотов, поэтому они либо погибают, либо стадо абсорбирует их. Есть, правда, и третий вариант — «Если процесс невозможно остановить, его нужно возглавить», но в данном случае он редко претворяется в жизнь. Умные, действительно умные, нечасто бывают агрессивными. Это не значит, что им не хочется ежесекундно кого-то убить или покалечить, всем хочется, но умные на то и умные, чтобы находить альтернативные пути решения конфликтных ситуаций. Незаменимый навык, позволявший двигаться к верхушке социальной пирамиды до войны, сегодня стал помехой. В споре с дегенератом умный проиграет, просто потому, что пока умный говорит, запуская очередь весомых аргументов в глухую стену непонимания, дегенерат бьёт. Вот так по-простецки наотмашь в интеллигентное ебало. Будто сама природа желает, чтобы человечество поскорее встало обратно на четвереньки, или... Да, похоже, есть только два пути: либо потомки нынешнего жалкого подобия людей вернутся туда, откуда вышли; либо Землю унаследуют циничные, чертовски умные и жестокие твари, которые ввергнут планету в нескончаемую эру тотальной войны, просто потому, что не могут жить, не убивая. Мечты-мечты...

— Как тебя звать? — поинтересовался Стас у снайпера, печально разглядывая два отсыревших дико воняющих тюка на дне ямы в лесной чаще.

— Саня, — шмыгнул тот своим правильным носом.

— Так это и есть твой богатый схрон, Саня?

— Я... сам не пойму. Никак перепрятали. Витька — сука! Точно, он перепрятал! Богом клянусь, здесь добра было немеряно! Я не врал. Надо поискать. Говорю вам — где-то рядом заныкано. Не убивайте, — упал он на колени, сложив ладошки, будто кающаяся блудница.

— Мы теряем время, — направил Стас дуло автомата в голову мастера щедрых обещаний.

— Десять минут, — предложил я. — А потом делай с ним, что хочешь. Всё равно Павлов с Ольгой пока грузовик латают. Годится?

— Десять? — вопрошающе округлил глаза кладоискатель и перевёл увлажнившийся взор с меня на Станислава. — Десяти мало. Я ведь даже не знаю где.

— Тогда тебе лучше поторопиться, — сверился Стас с часами, — время-то идёт. Но сначала...

Он достал нож, присел и резким ударом весьма технично, сквозь голенище, подрезал ахиллово сухожилие на левой ноге будущего спринтера, после чего, проявляя бесчеловечное равнодушие к воплям и корчам последнего, поднялся и постучал ногтем по стеклу циферблата:

— Девять.

Однажды мне посчастливилось наблюдать за довольно своеобразной казнью — приговорённого обмазали сладким сиропом и разбили о бренное липкое тело осиное гнездо. О, как же быстро он бежал, пытаясь обогнать рой, никогда прежде не видел такой прыти... до сего дня.

Кладоискатель, вопя и чавкая кровью в сапоге, припустил так, что меня взяли сомнения — а сможем ли угнаться. Выжимая из оставшихся здоровых конечностей весь их доселе нереализованный потенциал, стремительная бестия металась по лесу и почти буквально рыла носом землю. Не скрою, такая тяга к жизни воодушевила меня, было что-то прекрасное в этой бешеной гонке со смертью. Движение, боль, страх и надежда у самой кромки, где бытие соприкасается с небытием.

— Семь! — сообщил я, желая ещё больше подогреть энтузиазм нашего неунывающего товарища. — Во даёт! Ты видел?! Может, отпустим его? Гляди, какой забавный.

В ответ Станислав лишь уничтожающе зыркнул на меня и принял вправо:

— Расходимся, а то уйдёт.

Саня гнал во весь опор, с удивительной грацией перемахивая через валежник и оглашая лес преисполненными чувств воплями, когда очередной сук вспарывал чересчур низко пролетающее над ним мясо, или покалеченная нога сталкивалась с помехой. Но вопли эти быстро смолкали, на них не было времени, ведь заиндевевшие листья и ветки сами себя не расшвыряют. Санёк остервенело скрёб мёрзлую землю ободранными пальцами, поливал её соплями и, пережив очередное разочарование, нёсся к следующему месту раскопок. Крови в сапог натекло уже столько, что она время от времени выплёскивалась из прорехи в голенище и оставляла багровый след.

— Всё, Сань, закругляйся! — остановил Стас свой хронограф. — Тормози, сказал! Или кишками пулю словить хочешь?

— Прошу, прошу... — хрипел кладоискатель-неудачник, завалившись на спину и вскинув лапы, как получившая трёпку собака. — Нельзя...

— Прости, что? — встал Станислав наизготовку.

— Нельзя меня убивать! — выпалил Саня, набрав в грудь воздуха. — Я стою денег!

— Знаешь, сочинитель из тебя так себе.

— Нет-нет-нет!!! — замельтешил Санёк руками перед дулом автомата. — Это правда! Слыхали про «Девять Равных»?

— Работал на них, — припомнил я. — Это гильдия торговцев, крупная и платит хорошо.

— Ага, — расплылся Саня в счастливой улыбке.

— К тебе-то они каким боком? — не опуская автомата, поинтересовался Стас.

— А сам как думаешь? Награду за меня объявили.

— Гильдия? За тебя?

— Вот представь, — осмелел Санёк, почуяв, что смог завладеть вниманием публики. — Я ведь не всегда с этими неудачниками по лесу шароёбился, да телеги обчищал, бензовозами добычу мерил раньше. Ветерок — моё погоняло. Банда у нас была в шестьдесят стволов. Вот так всех держали! — поморщился он, сжав в кулак ободранные пальцы.

— И где ж теперь та банда?

— Кто в земле, кто в тюрьме, кто по шайкам мелким разбежался.

— Ну, тебе-то при таких раскладах тюрьма не светит, — посчитал я нужным проинформировать ходячий кошель золота о последствиях. — Знаешь, как поступает гильдия с теми, кого оценила?

— Да, слыхал носы им режут, уши, руки по плечо, зенки выжигают и ставят клеймо на лоб, чтоб другим неповадно было.

— Чисто ради академического интереса спрошу, — присел я рядом, — перспектива получить пулю в жбан кажется тебе менее привлекательной, чем это?

— Так ведь пуля — вон она, — кивнул Ветерок на ствол калаша возле головы, — а до той поры, когда меня на гуляш строгать начнут, ещё не близко.

— Оптими-и-ист, ой оптимист. Ладно, — достал я из подсумка бинт. — Держи. Перевяжись и найди себе ветку какую-нибудь под костыль. Сколько хоть за тебя посулили-то, расходы окупятся?

— Двадцать золотых, — не без гордости ответил Ветерок, выливая кровь из сапога.

— Сносно. И, раз уж ты всё ещё жив, не могу не спросить... Почему мы не сделали этого раньше? — обратился я к Стасу, внезапно осознав вопиющую степень нашей коллективной глупости, на что тот пожал плечами:

— Как-то из головы вылетело.

— Гнев, — назидательно потряс я пальцем, — первейший соратник скудоумия.

— О чём спросить? — непонимающе повертел башкой Ветерок.

— Ты ведь со свой шайкой на Карачуне не первую неделю кормился?

— Нет, не первую.

— А ничего странного в последние дни не наблюдал, или, может, подельники рассказывали?

— Наблюдал! — энергично кивнул Ветерок. — Ещё как наблюдал, и дохуя странное! Пять дней назад это было, как сейчас помню. Иду я, значит, на ночь глядя посрать в овражек, без ствола, конечно. Луна полная светит. Только портки спустил — шасть! — тень чья-то меж деревьев промелькнула, да быстро так, и ни сучок, ни ветка не хрустнула. А я присесть-то успел, процесс идёт, чё делать — ума не приложу. Удирать несподручно, на помощь звать — а ну как только привлеку напасть эту? Сижу, значит, почву удобряю, и слышу — дышит кто-то позади, сильно так дышит, с присвистом. У меня аж волосы на затылке зашевелились. Ну всё, думаю, вот и конец мой пришёл, и такая, сука, обида взяла. А присвист тот всё ближе-ближе, шеей уже тепло чую. Нет, думаю, нахуй это, рвать отсюда надо. Пускай в говне, зато живой, авось, останусь. Вперёд, значит, наклонился слегонца, низкий старт принял, да как дам по газам! Бегу, портки руками придерживаю, оглянуться боюсь. А по лесу за спиной: «У-у-у-у-у». В лагерь примчался, винтарь хвать... Да только нет вокруг никого, кроме корешей моих заспанных. Глядят на меня, нихуя не понимают, а я стою посреди поляны с СВД в руках, штаны обосранные на землю упали, и чую — горло дерёт нестерпимо. Только тогда понял, что ору дурниной. Такие дела.

— Что ж... Весьма занимательно, но обстоятельства твоих дефекаций лежат несколько в стороне от области наших интересов. Без обид. Я спрашивал о странном на дороге.

— А, — слегка расстроился говноспринтер. — Было и на дороге странное. Да-да, как раз за день до того. Сидели мы, значит, в засаде, вот прям как сегодня, бревно поперёк дороги кинули, ждём. Утро тогда было тихое-тихое. Слышу, гул мотора, да не одного. Я-то сразу смекнул, что надо когти рвать, а Витька — долбаёб — погоди, говорит, погоди, сейчас как шуганём, побросают всё, вот улов-то будет. Ладно, сидим дальше. И тут показывается из-за поворота целая колонна. Я в прицел гляжу, не пойму, что за машины такие, танк-не танк, без башни, а с отвалом, на манер бульдозера, и сзади тоже херня какая-то, типа строительной. А за тем недотанком, что в голове, пара грузовиков с кунгами, следом здоровенная фура, и цистерна предпоследней, бензовоз, наверное. Но не такой, какие логисты тут гоняют, небольшой, наверное, только чтоб самой колонне заправляться было чем. Ну и ещё один недотанк замыкающим. Короче, идёт та колонна на всех парах в нашу сторону, а я эту бронированную дуру в прицел разглядываю, и хуй проссышь, куда ей шмалять-то. Разглядывал-разглядывал, и тут: «Та-та-та-та-та!!!», метров с двухсот пятидесяти крупняком зарядили, я чуть в штаны не навалил! Извиняюсь. Как вы все нас видите-то, а?! В общем, я направо, Витька налево, в кусты закатились, я оттуда за пенёк, на пристреленную позицию. Думаю, тормознут ведь сейчас, никуда не денутся. Ага, бревно наше с дороги улетело, как спичка, даже ходу не сбавили. А из кунгов в обе стороны так ебанули, что пень мой чуть в труху не развалился. Витьку чудом не зацепило. Не абы как лупили, прицельно. Чертовщина какая-то. Я ещё тогда подумал, что пора с этой хуйнёй завязывать. Вот кабы вас не повстречал, глядишь, и зажил бы честной жизнью.

— Ну прости, — усмехнулся Стас, — что нарушили твои благородные планы. А людей из той колонны видел?

— Нет, все внутри сидели. А у них и грузовики со лба бронированные, водителя не видать.

— Опознавательные знаки на броне?

— Передок точно чистый, а уж борта не разглядывал, не до того было. Машины все тёмно серым крашены в чёрных пятнах, с виду как новенькие.

— А что за грузовики, как наш, или, может, «Уралы», «КамАЗы»?

— Я в этих делах не мастак. Вроде, без капотов были, высоченные, трёхосные, снаружи решётками обвешаны.

— Опиши фуру и бензовоз.

— Этих я не шибко рассмотрел, только издали. Тягач под фурой капотный, сама, вроде, не фабричная, к крыше сходится, типа гроба кверху дном перевёрнутого. А бензовоз на два первых грузовика похож, цистерна у него каркасом защищена с решётками, от РПГ, видать. Да у них всё в этих решётках. В общем, серьёзная техника, до такой и логистам далеко. А вам зачем?

— Много будешь знать, скоро... Хотя, тебе это не грозит. Ну, перевязался?

— Ага, сейчас, — натянул Саня сапог, — костыль только подыщу.

— Лови, — кинул я ему толстую ветку с сучком на высоте плеча.

— Благодарствую, — поднялся Ветерок на ногу и опробовал свою деревянную конечность. — Во, жизнь налаживается, — улыбнулся он печально, и посмотрел на нас глазами голодного щенка: — Слушайте, братаны, а может ну его, чего вам со мной из-за двадцати монет возиться? У вас же дела. Отпустите.

— Двигай, — непреклонно повелел Станислав и зашагал в сторону дороги. — Умник херов.

К нашему возвращению Павлов с Ольгой только-только закончили колдовать над ЗиЛом.

— Дело-дрянь, — обтёр лейтенант руки ветошью, — радиатор пробит. Я сделал что мог, но всё на соплях держится, как бы толкать ни пришлось. Нужен серьёзный ремонт.

— Почему пустые? — кивнула на нашу троицу Ольга, оторвавшись от укладки новых трофеев в кузове. — И на кой чёрт этого притащили? Он что-то знает?

— Всё, что знал, рассказал, — ответил я, положив руку новому товарищу на плечо. — Так ведь?

— Как на духу, — перекрестился тот.

— Тогда пристрели его, — вернулась Оля к сортировке нечаянной добычи.

— Этот козёл, — взял слово Станислав, — клянётся, что стоит двадцать золотых. Ветерок — его кликуха. Слышала о таком?

— Ветерок? — спрыгнула Ольга не землю и подошла к максимально дружелюбно лыбящемуся Саньку. — Хм, — взяла она его за подбородок и повертела, оглядывая. — Ну надо же, Александр Ветров из банды «ДПС», он в списке «Девяти Равных». Поистрепался, так бы и не узнала.

— Весьма рад личному знакомству, — предпринял Саня неловкую и безуспешную попытку поцеловать Олину руку.

— Да? Не припомню нашей переписки.

— Это ведь ты застрелила Пашу Беспредела? Я был рядом, когда у него спина наизнанку вывернулась. Очень впечатляет. Метров семьсот, больше?

— Почти километр.

— Ничего себе! Чем шмаляла, 7Н34?

— Им самым.

— Обалдеть! Винтовку покажешь?

Сукин сын, знает подход к женщинам.

— Ну всё, — решил я прервать этот флирт, — хватит болтать, лезь в кузов.

— Да я просто...

— Пошёл живо! Стас, помоги ему забраться, Павлов за рулём. Все на борт! Ух, — упал я на сиденье, — если день так начинается, спокойного вечера не жди.

— Нам бы хоть к ночи до города добраться, — захлопнул дверцу лейтенант.

— Господи-боже!!! — донеслось из кузова. — Это что за хрень?! Отвали! Отвали, урод! Пресвятая дева Мария!

— Ну, не подведи, — повернул Павлов ключ в замке зажигания, и мотор, чихнув, потащил этот цирк-шапито дальше на восток.

Глава 23

Алкоголь. Трудно найти субстанцию, обладающую большим влиянием на человечество. Пожалуй, даже материнское молоко соснёт в споре с ним. Сколько великого, прекрасного и кошмарного было совершено по пьяной лавочке, сколько ярчайших личностей явилось миру благодаря зелёному змию, и скольких мир лишился, благодаря ему же! Весёлые пиры заканчивались объявлением войн, дружеские попойки — роковыми дуэлями, свадьбы — похоронами, поминки — оргиями, одиночные запои — философскими откровениями, тосты за здравие — петлёй и опрокинутым табуретом. Человечество и алкоголь шли рука об руку с начала времён. Доисторическая обезьяна встала на путь эволюции, навернув забродивших фруктов и под градусом впервые задумавшись о чём-то большем, нежели примитивное выживание. Она поднялась, расправила плечи и, обратив взор к звёздам, подумала: «Какого хуя? Пора творить историю!».

В Нижний Ломов наш ЗиЛ вкатился за пять минут до полуночи, на нейтралке, бесшумно, окутанный облаком пара, словно призрак, и остановился возле наиболее приметного здания, являющегося заодно единственным источником освещения одной из безымянных улиц этой придорожной клоаки, по недоразумению или чьему-то злому умыслу именующейся городом.

— Эй, ты, — открыла Ольга дверцу и поманила прилёгшего у стены забулдыгу. — Да, ты, иди сюда. Где автомеханика найти, знаешь?

Синяя особь боязлива кивнула и указала трясущейся рукой на северо-запад.

— Будешь дорогу показывать, — бросила Оля на землю «маслёнка». — Куда ты нахрен лезешь? — выпихнула она ногой воспылавшего энтузиазмом алкаша. — Пешочком.

— Думаю, всем нам туда переться без надобности, — поделился я светлой идеей. — Вы с Павловым договоритесь о ремонте, и возвращайтесь, а мы вас в кабаке подождём. Тут наверняка и комнату снять можно.

— Что с Квазимодой делать? — задал лейтенант не лишённый актуальности вопрос. — Не оставлять же его в машине.

— Неси с собой. Только заверни во что-нибудь, не свети, от греха подальше. И патроны из кузова забрать не забудьте. Ну, давайте, ни пуха, ни пера. — Протиснулся я мимо Ольги к выходу. — А мы возьмём на себя самое трудное. Стас, подай короба с крупняком, хватай серебро и выволакивай калеку. Здешние яства с винной картой ждут нашего вердикта.

Местное заведение общепита встречало посетителей скрипучими ступенями в тёмных пятнах органического происхождения и звучной вывеской «Дикий Капитализм» над крыльцом.

— После вас, — пропустил я вперёд Станислава, толкающего перед собой ухваченного за шиворот Ветерка, и прошёл следом.

— Мы закрыты! — весьма нерадушно откликнулся на наш визит гражданин за стойкой и опустил руки под оную, не забыв вызвать подкрепление: — Гриша! Гриша, разберись!

На призывный крик из соседней двери появился двухметровый амбал с обрезом в одной руке и фомкой в другой.

— Мира и добра вам, — поприветствовал я аборигенов, плавно опустив короба на пол и демонстрируя пустые дружелюбные ладошки. — Неужто два усталых путника, явившихся во внеурочный час, не снищут гостеприимства в сим храме чревоугодия и цирроза, сделав подношение Бахусу звонкой монетой, или патроном сияющим?

— Ебанутый что ли? — нахмурился Гриша.

— И... вас же трое, — кивнул на нашу компанию человек за стойкой.

— Это багаж, — улыбнулся я, возложив руку на плечо Ветерка. — Но даже его нужно кормить. Кстати, чуть позже к нам присоединяться ещё два голодных платежеспособных клиента. И, кроме того, мы жаждем одарить вас материальными благами в обмен на постой. Планируем погостить сутки, но, возможно, задержимся дольше. Полагаю, хозяин заведения со столь прекрасным названием сможет произвести необходимые расчёты и не упустит шанса поправить своё... — окинул я взглядом аскетичное внутреннее убранство кабака, — не слишком блестящее финансовое положение.

Человек за стойкой ненадолго задумался, опустил, стараясь не создавать шума, то, что держал в руках, и натянул рабочую улыбку:

— Присаживайтесь.

— Премного благодарны, — выбрал я большой круглый стол в углу, подальше от окон.

Гриша вздохнул, сунул фомку за ремень и понуро скрылся за той же дверью, из которой появился.

— Вели Нюрке задержаться! — крикнул ему вслед человек-чегоизволите и подошёл к нашему столу с блокнотом и карандашом: — Итак, сегодня в нашем меню картофель жареный, картофель варёный в мундире, картофельное пюре с маслицем, картофельные биточки, запеканка картофельная, картофель с чесночной начинкой, салатик картофельный, отбивные...

— Не может быть! — вскрикнул вдруг Станислав. — Не бывает картофельных отбивных.

— Зачем вы так? — изобразил обиду наш радушный хозяин. — Нежнейшая свинина. А ещё из мясных блюд у нас сегодня ножки, запечённые в яблоках, вкуснейший рубец, ушки палёные — под водочку рекомендую, оладушки печёночные, жареные почки, сердце в кисло-сладком соусе, исключительная головизна, и для настоящих ценителей наше фирменное блюдо — «альфа-самец», только одна порция.

— А есть у вас что-нибудь, приготовленное из останков другого животного? — поинтересовался я, немного взгрустнув над судьбиной несчастного хряка.

— Разумеется. Могу предложить чудесное рагу из зайца, добытого буквально вчера нашими охотниками.

— Точно из зайца? Не белка какая-нибудь?

— Как можно? — пожал плечами ресторатор.

— А то белок я не перевариваю.

— И это говорит тот, кто на моих глазах заливал себе в глотку кровь из свежеобезглавленной крысы, — встрял Станислав в наш гастрономический диалог.

— Крысы — совсем другое. Эти милые грызуны ведут неспешный размеренный образ жизни, поэтому мясо у них, хоть и суховатое, отличается нежным деликатным вкусом, как и кровь, впрочем, в отличие от вонючих гадких белок. Никаких белок, — строго-настрого велел я ресторатору, закончив с просветительской лекцией для Станислава.

— А мне отбивную, — заявил тот, — и пюре, две порции.

— Я бы тоже взял пюре и... — начал было Ветерок, но умолк, поймав на себе наши недоумённые взгляды. — Нет?

— Что у вас есть самого дешёвого? — обратился к нашему кормильцу Стас, отчего тот заметно приободрился, уверовав, что платить мы таки намерены.

— Картошка, слегка помёрзшая, но съедобная, — рекомендовал он. — И куриные потроха. Пару девяток за всё удовольствие.

— Годится, — кивнул Стас.

— Спасибо, ребята, — без малейшего сарказма и с пугающей искренностью поблагодарил Ветерок. — Позабыл уже, когда за столом ел, да ещё и горячее.

— Желаете аперитив? — чуть склонился к столу ресторатор. — Есть сливовая наливочка двадцати градусов.

— Нет, — отклонил я неуместное предложение. — Неси водку. Пол-литра, для начала. Только холодную. Кстати, звать тебя как?

— Иннокентий.

— Кеша, стало быть. Вот что, Кеша, — выудил я из мешка с трофеями небольшой серебряный крест и взвесил на руке, — думаю, тут граммов двести, не меньше. Это тебе в качестве аванса и в знак наших добрых намерений. Держи. У нас, как ты мог заметить, тут много всякого добра. А люди мы в вашем городке новые, и у тебя, чисто гипотетически, могло возникнуть вполне объяснимое желание прибегнуть к услугам местных экспроприаторов, дабы облегчить нам ношу.

— И в мыслях не было! — отпрянул Иннокентий, изменившись в лице и приложив новообретённый крест к сердцу.

— Очень хорошо, потому что всё это добро, — пнул я мешок, — ранее принадлежало тем, у кого такие мысли проскакивали.

— Понял.

— А ты приятный мужик, Кеша. Ну давай, не стой столбом.

— Э-э... Со съестным придётся немного обождать.

— Сколько?

— С полчаса.

— Херово. А этого твоего «Альфа-самца» долго ждать?

— Буквально пять минут! — воспрял духом слегка потерявшийся Иннокентий. — Кроме того на закусочку могу порекомендовать грибочки, огурчики, капустку, разносолы разные в ассортименте.

— Что ж, в таком случае накрывай на стол. А, знаешь, присовокупи ещё ушей палёных. И стопки. Не люблю водку стаканами хлестать. Найдётся?

— Для вас всё самое лучшее.

Через пять минут, как и было обещано, на нашем столе появились: запотевший графин, три стопки, три комплекта приборов, сложенные треугольником салфетки, миска лапши из свиных ушей, большая салатница полная разносолов и фирменное блюдо «Дикого Капитализма» — два коричневатых предмета неидеально сферической формы, украшенные луковыми колечками.

— Ну, кто смелый? — закончил я с осмотром деликатеса.

— А сам чего не ешь? — спросил Стас, примеряясь к наструганным ушам. — Ты ж человечину трескал, а свиными яйцами брезгуешь.

— В свою защиту должен пояснить, что человеческих гениталий я в пищу никогда не употреблял. Украшения изготавливал, по молодости, да, но на зуб пробовать не доводилось. А учитывая, что свинья по своим физиологическим характеристикам очень близка к человеку, у тебя есть отличный шанс узнать, каково на вкус твоё богатство.

— Я как-нибудь проживу без этого знания.

— А я бы попробовал, — робко заявил о себе Ветерок, — только вот... — пошевелил он плечом, напоминая о связанных за спиной руках.

— Надеюсь, ты не нафантазировал себе блистательный план побега, — достал я нож.

— Ни в коем разе, — помотал Ветерок головой. — Да и куда я с больной ногой убегу, даже если от вас вырвусь, что тоже навряд ли.

— Рад, что ты это осознаёшь, — разрезал я путы.

Станислав, тем временем, забрал у дегустатора вилку и нож.

— По запаху что-то среднее между курицей и рыбой, — разломил ветерок ложкой один из сферических деликатесов, после чего самоотверженно отправил половину в рот. — М-м, весьма недурно, соли не хватает.

— Запей, — плеснул я ему в стопку из графина и себе со Стасом наполнил. — Ну, предлагаю тост — за мужское достоинство, чтобы наши бубенцы не закончили как эти.

— Да уж, — опрокинул стопку Станислав и закусил ухом. — Хотя, справедливости ради, должен заметить, что видал расклады и похуже.

— В бою каких только неожиданностей не бывает, — согласился с ним Ветерок, вытряся из стопки в рот последнюю каплю.

— Не уверен, что оскопление прикладом можно отнести в разряд «неожиданностей», а вот собачьими зубами — пожалуй. До сих пор что-то внутри шевелится, как вспомню. И собака-то небольшая, но, сука, вцепилась прям под корень и давай башкой из стороны в сторону трясти. Всё хозяйство в лоскуты секунд за пять. Чёрт, ну и кровищи же там было, хлестала как из дырявого ведра. И ведь непонятно, как её остановить, жгут-то не наложишь. Сбежались все, давай на разные лады советовать — кто говорит прижечь надо, кто воском залепить. Тряпки прикладываем, зажать пытаемся, а они тут же мокрые насквозь, прям через них течёт, с боков, отовсюду. В общем, пока вокруг копошились, умер мужик от кровопотери. Не кричал даже, из-за шока, наверное.

— Херовая смерть, — потупил глаза Ветерок, хрустя огурцом.

— Ой ли? — закусил я половинкой яйца. — После того, как гильдия за тебя возьмётся, ты о подобном мечтать будешь. Нет, ну серьёзно, как ты себе дальнейшее существование представляешь? Рук нет, глаз нет, про нос, уши и клеймо я уж молчу — сущая ерунда. Вот выпустят тебя — шиш-кебаб на ножках — из застенка, и что дальше? По мне так лучшее решение — шагать и шагать, пока в какую-нибудь реку не забредёшь, или озеро, чтобы там утопиться. Тут ведь не то, что мозги себе вынести, а и вскрыться не выйдет. Ты даже перегрызть себе вены не сможешь, ручек-то нету, а ещё куда-то хер дотянешься. Вот и будешь вспоминать историю неразделённой любви собачьих зубов к человечьим гениталиям в своих влажных мечтах.

Ветерок поставил стопку на стол и судорожно сглотнул:

— Можно мне ещё?

— Даже не знаю, — налил я себе и Стасу. — Водка не дармовая, а мы на твою шкуру ещё покупателя не сыскали. Кеша! Иннокентий, мил человек, не сочти за труд просветить иноземцев. Есть ли в вашем славном городе представитель «Девяти равных»?

— Как не быть, — пожал тот плечами, протирая стойку. — Тут все только дорогой и живут, гильдийцы у нас — первейшие люди. Их контора на Октябрьской, возле стадиона. Но после двадцати там закрыто, в восемь утра отпирают.

— Славно, — кивнул я Кеше в знак благодарности, и налил Ветерку. — По такому случаю предлагаю второй тост — за ценные кадры. Не чокаясь.

— За кадры так за кадры, — выдохнул тот и осушил стопку первым.

— А скажи-ка мне, дорогой друг Александр Ветров, — прожевал я второе яйцо, распробовав пикантный вкус, — от кого ты слыхал про нашу общую знакомую.

— Про Белую Суку? — уточнил Ветерок.

— Теперь ты понимаешь, отчего Оленька так нервно реагирует на употребление данного зоологического термина? — адресовал я Стасу риторический вопрос и вернул своё внимание Ветерку: — Да, про неё.

— А от Паши Беспредела и слыхал. Он, когда узнал, кому заказ выдали, грозился её изловить и посадить на цепь, — Ветерок усмехнулся, и поскрёб подбородок. — Сказал, мол, раз сука, место ей на цепи, возле моей койки. Лаять, говорил, научит и скулить, чтоб вся округа знала, когда хозяин домой вернулся и напряжение снимает. Спустя два дня у него всё нутро через спину вылетело. Паша броник поверх бушлата носил из стальной пластины, на груди, так её воронкой внутрь вогнуло, а рожу осколками посекло. Свинцовая рубашка с пули видать сорвалась при ударе, и разлетелась, — Ветерок хмыкнул и покачал головой, о чём-то размышляя. — Если выстрел был почти с километра, это ж просто охуеть какое терпение нужно, чтобы дождаться выхода цели на прямую линию. Дело-то в Каменке происходило, там высоток раз-два и обчёлся, а Паша квартировал метрах в семистах оттуда. Я потому и спросил. Мы потом трос нашли с крыши по стене до земли спускающийся, растяжки на лестнице, ну и следы, так сказать, жизнедеятельности...

— Что, думаешь, привирает наша Сука про дистанцию? — не без удовольствия поинтересовался Станислав.

— Для снайпера это нормально, — улыбнулся Ветерок. — А как ещё марку держать, когда окромя тебя никто твоего искусства не видит? Результат-результатом, но это ведь дело секундное, а часы-дни подготовки, выбор позиции, просчёт траектории... Обидно. Да и на чужом фоне чтобы не теряться, надо приукрасить. Все так делают.

— Ну, тогда за искусство, — предложил я очередной тост и наполнил тару.

— А у тебя, как погляжу, опыт имеется, — опорожнил Стас свою, уже не закусывая.

— Так ведь с шестнадцати лет щекой приклады шлифую, — бесцеремонно взял Ветерок ломоть уха из стоящей перед Станиславом тарелки. — За искусство.

— Без него жизнь блёкла и слишком продолжительна, — согрел я внутренности водкой. — Почему с бандой связался? Мог ведь и иначе заработать.

— Поначалу и зарабатывал, охотой промышлял. Сам-то я из-под Череповца, там леса дичью богатые. Даже слишком.

— В смысле?

— Забредает время от времени с юга мразь всякая, до Москвы-то триста пятьдесят километров по прямой. Но в целом жить можно. Мы же с дедом охотились, земля ему пухом, он меня всему и научил. А как дед помер... — Ветерок приуныл и уставился в дно стопки. — Короче, не заладилось у меня с той поры. Тоскливо одному по лесам ходить, не такой я человек. В девятнадцать прибился к отряду и с ним на восток двинул. Поначалу всё шло неплохо, работали, охраной в основном, деньги водились... А потом, как это бывает, нежданно-негаданно случилась хуйня. Хорошо помню, под Котельничем остановились. Есть у них там посёлок рядышком, Караул называется — вот уж действительно говорящее название. Сидели с ребятами в кабаке тамошнем, мирно выпивали. Ну как мирно, шумели, конечно, получку же обмывали, но никого не трогали. Кстати, не накатить ли нам по новой?

— Это можно, — разлил я, заинтересовавшись историей.

— Ну, — поднял стопку Ветерок, — за деда моего, Архипа Петровича, храни Господь его душу. Так вот, празднуем, значит, культурно отдыхаем, и тут подваливает в тот кабак компания, рыл в десять-двенадцать, точно не скажу, хмельной уже был. А нас семеро. Сразу видно, что местные, с хозяином заведения вась-вась, смехуёчки. Сели за столы в противоположной стороне, заказали, сидят, пьют, и на нас косятся. Ну а мы на них. Хули, такая кодла, при стволах опять же. Понапрягали так друг-дружку чутка, вроде пригляделись, успокоились. И тут, — звонко хлопнул Ветерок тыльной стороной правой кисти о левую ладонь, — дёрнул чёрт за язык одного из наших ляпнуть, что мол, местные припизднутые какие-то, а из нужника как раз в это время ихний возвращался, аккурат мимо нашего стола. Ну а дальше несложно догадаться, как события развивались. Вся кодла отрывает жопы от скамеек, суёт ручонки за пазухи, и тут нам бы обстрематься, сделать бы хоть попытку всё на тормозах спустить, но нет. Это по трезвянке жить хоцца, а в пьяном угаре совсем другое на уме. Тоже берёмся за стволы, ёптыть, нашли лохов. Немая пауза. Их с дюжину, нас — шестеро встало. Один только сидит — Семёныч, пулемётчик наш. Почему сидит? Да у него ПКМ на полу, под ногами. А кабак цивильный, столы со скатёрками длинными. Нагибается Семёныч, значит, приподнимает свою бандуру и... Красиво, конечно, вышло, — усмехнулся Ветерок, постукивая стопкой по столешнице. — Скатёрка кверху фух! По ногам да по животам из-под стола очередью. Ну и мы присоединились к расстрелу, куда деваться. Пять секунд — гора трупов. С нашей стороны, правда, тоже двоих коцнуть успели, одного слегка, а другому в грудь прилетело. Хозяин ещё с дробашом своим... Тоже вальнуть пришлось. Обшмонали всех по-бырому, кассу сняли — а чего терять-то? — похватали раненых и к лесу. Кабы всё это мимоходом приключилось — да и хуй с ним. Но вот беда — работали мы в Котельничем, рожи наши хорошо там примелькались. А тут ещё и жмуры эти оказались не абы кем, а дружками сынули местного сельхоз-воротилы, да и сам сынулька у той расстрельной стены кончился. Это я уж потом узнал, когда из лесу, шарфом по глаза замотавшись, на деревни окрестные набеги совершал, картошку воровал, чтобы с голоду не подохнуть. На каждом, сука, сарае рожи наши расклеили, и так везде, куда ни сунься. И как тут прикажете крутиться? Связи у воротилы оказались будь здоров, и на награду он не скупился, — Ветерок ненадолго замолчал, посмотрел нам в глаза и добавил: — Это было давно, но вы можете попробовать. По сорок золотых за голову давал. Только меня надо живым доставить, иначе не поверит.

— Не по пути, — огорчил я ушлого продавца собственной головы и развёл руки, обрадованный долгожданным визитом Иннокентия, гружёного блюдами. — А вот и горяченькое подоспело! Налетай, нам ещё есть что обсудить.

Глава 24

Дорого ли стоит человеческая жизнь? Лет семьдесят назад этот сакраментальный вопрос породил бы уйму не менее сакраментальных в своей затасканности ответов, но — хвала немирному атому! — сегодня, отвечая на него, нет нужды упражняться в софистике и демагогии. В среднем человеческая жизнь стоит двенадцать золотых. Разумеется, многое зависит от цели, исполнителя, нанимателя, сроков и обстоятельств, но средневзвешенная цена за устранение двуногого раздражителя такова. Учитывая, что подавляющее большинство людей и даром никому не спёрлось, двенадцати золотых хватит, чтобы избавиться от любой особи из девяносто девяти и девяти десятых процентов их общей массы. Человеческая жизнь — товар ходовой, благо ассортимент всё ещё богат, и перед клиентом широкий выбор. Продавцов чужой жизни принято называть охотниками за головами, многим кажется, что это звучит благороднее, чем «убийца», но суть та же — ты берёшь деньги за то, что тебе никогда не принадлежало, и отправляешь это в великое Ничто. Уникальная экономическая модель, но она работает. Некоторые мои коллеги возразят, мол, они не такие, они выслеживают и убивают приговорённых, творят правосудие. Лицемеры. Пригоршня золотых приговорит любого, в том числе и палачей. Идя на охоту, следует помнить, что твоя цель — не олень, и вполне может нанять собственного охотника, или двух, или отряд, да хоть армию, весь вопрос в платёжеспособности. Правосудие? Как бы не так. Деревенский парень, впервые сорвавший со стены портретик с ценником, ещё может пребывать в романтических заблуждениях относительно справедливости и прочей хуеты, но если взрослый мужик, не один год промышляющий отстрелом двуногих за награду, начнёт втирать мне подобное, я отрежу ему башку и постараюсь найти на неё покупателя. Это будет несложно. Да, как не парадоксально, охотники за головами — один из самых желанных товаров охотников за головами. В моей практике были случаи, когда приходилось жёстко конкурировать с коллегами за право первого выстрела по нашему общему старому знакомому, настолько жёстко, что некоторые коллеги становились сопутствующими жертвами. Я и сам давно бы пополнил чей-то кошелёк, кабы ни позволил однажды задержаться, а затем и остаться навсегда в своей голове одной простой параноидальной идее: «Никому нельзя верить. Ни-ко-му».

Ольга и Павлов подтянулись в кабак только к половине второго, когда мы трое были уже вполне довольны жизнью, и даже Ветерок начал строить планы на будущее:

— А знаете, — откинулся он назад и мечтательно уставился в потолок, — спроси меня кто сейчас: «Чего ты, Саня, от жизни хочешь?»; так отвечу без запинки — бабу хочу, горячую, ненасытную, чтоб досуха выдоила, а потом и помирать можно. О... — сконфузился Ветерок, заметив вошедших.

Ольга и лейтенант с хмурыми физиономиями молча прошли к столу. Оля бросила в угол сидор и поставила рядом зачехлённую винтовку, Павлов нежно опустил едва заметно шевелящийся брезентовый куль и подпёр его своим вещмешком.

— Чего так долго? — поинтересовался я.

— Торговались, — сухо ответил лейтенант, пристраивая задницу на стул.

— И?

— Пришлось отдать один «Корд».

— Целый «Корд»?! Вы ебанулись?!

— Я пытался сторговаться на затворную группу, но не вышло, — пошутил Павлов, а может и нет.

— Когда починит?

— Завтра к полудню.

— Ну, могло быть и хуже.

— Ты сегодня удивительно позитивен, — смахнула Оля крошки со своей части стола на мою.

— Перенимаю опыт у нашего нового знакомого. Есть будете?

— Не откажусь, — устало вздохнул Павлов, расплывшись по стулу. — Мне... не знаю... картошки с мясом.

— Нихера себе запросы! Но сегодня тебе повезло, шеф-повар как раз специализируется на подобной экзотике. Кеша, дорогой, неси свою лучшую картошку с мясом. Две порции! — добавил я, глянув на пустой стол перед Олей. — И водку не забудь, в горле уже пересохло!

— Я бы и сама заказала, — нахмурился мой ангел.

— Брось, дай старику немного побаловать свою ненаглядную девочку.

— Но ты даже не спросил, чего я хочу.

— Я подумал...

— ...что и так сойдёт, — закончила Оля начатую мною фразу, совсем не так, как я собирался это сделать. — Действительно, накой чёрт тебе ещё чьё-то мнение.

— Оленька, солнце моё, что с тобой сегодня, недоёб или месячные?

В воздухе повисла немая пауза.

— Это пошло и совсем не смешно, — выговорила Ольга после глубокого вдоха-выдоха, наверняка успев сосчитать в уме до десяти, и уставилась испепеляющим взглядом на Стаса, тщетно пытающегося побороть смех, от чего тот превратился в забавное хрюканье.

— Нет, — прокашлялся Станислав, взяв себя в руки, — всё-таки чуть-чуть смешно. Не прям вот оборжаться, но пробрало немного. А ты как считаешь? — взглянул он на растеряно улыбающегося Ветерка. — Смешно ведь?

— Ну, — опустил Саня глаза, — я бы предпочёл воздержаться от комментариев.

— А что так? — всплеснул руками Станислав, изобразив недоумение. — По-моему, Кол хорошо пошутил. Оленька, солнце, недоёб... Чувствуешь, какая игра слов, сколько экспрессии? Почему не посмеяться над хорошей шуткой? — весёлость на лице Станислава резко сменилась нарочитой серьёзностью, он пододвинул свой стул ближе к Ветерку и, заглянув ему в глаза, прошипел: — Почему?

— Кхм... Ладно, — кивнул Саня, недолго поразмыслив, — ты прав, шутка неплохая. Но, — поднял он палец вверх, переведя взгляд на всё более румяную Ольгу, — немного злая. Да, как и любая шутка, оскорбляющая чужие чувства.

Ветерок замолчал, надеясь, что такая сомнительная дипломатия позволит съехать с базара, но теперь уже все за столом молча уставились на него, и Саня вынужден был продолжить:

— К тому же, мне так кажется, эксплуатировать тему женской физиологии и недо... недостатка мужского внимания не совсем честно, отчего качество шутки снижается. Наверное.

Румянец на Олиных щеках приобрёл такую интенсивность, что почти растворил в своей палитре веснушки:

— Думаешь, у меня недостаток внимания?

— Нет-нет, такое только слепой мог бы предположить, — улыбнулся Ветерок заискивающе.

— Значит, я, по-твоему, слепой? — уколола меня холодная игла обиды.

— Боже упаси! Я совсем не то сказать хотел. Как же вам объяснить?

— Да уж будь любезен, растолкуй нам тупеньким.

— Зачем переводить всё в такую плоскость?

— Кол слепой, у Ольги запущенный недоёб, мы все тупые, и шутки наши — говно, — мастерски подытожил Станислав, плеснув себе в стопку остатки содержимого графина. — Спасибо, Сань, грамотно всё разложил. Давай, твоё здоровье.

— Хватит это повторять, — проскрежетала Оля, едва разлепляя губы.

— Про недоёб? — уточнил Станислав.

— Да.

— Но ведь правда же. Вспомни, как давно ты с мужиком была. Э нет-нет-нет, — помотал Стас головой, — тот раз не в счёт.

— Кто сказал, что я считаю тот раз, — осклабилась Оля. — Ты же про мужиков толкуешь.

— Бросьте собачиться, — устало выдавил из себя Павлов. — И так день был говённый, вы ещё и ночь портите.

— Нет уж пусть договорит, — полез в бутылку Стас. — Я, значит, не мужик, да?

Ветерок, сидящий между двумя бузотёрами, сложил руки на коленях, прижался к спинке стула, будто это делало его менее заметным, и тихо радовался тому, что выпал из фокуса.

Ольга вместо ответа на каверзный вопрос лишь снисходительно улыбнулась.

— А кто же тогда мужик? — не унимался Стас. — Такой прям ух! Такой, чтобы и в огонь, и в воду, и точно в цель с километра! Может, ты, а? Что молчишь, в точку попал? Хочешь быть мужиком, да, чтобы тебя боялись и уважали, чтобы в глаза смотрели тебе, а не на сиськи и жопу?

— Какого хера ты несёшь? — попыталась Оля сохранить ровный голос, но он дрогнул металлическими нотками.

— Научилась у Кола людей убивать и возомнила, что сам чёрт тебе не брат. Может и так, может и так... Только пойми, сколько бы трупов ни было на твоём счету, яйца это тебе отрастить не поможет. Для всех, — обвёл Станислав дланью незримо присутствующее в полном составе человечество, — и всегда ты — всего лишь пизда с винтовкой.

Есть в жизни моменты, когда тишина приобретает физико-химические свойства нитроглицерина — такая же нестабильная и взрывоопасная. Её рождают слова, разные слова: неосторожные, резкие, грубые, честные... Но у всех у них один результат — каждая сторона противостояния одновременно осознаёт, что слова больше не нужны. Руки обоих дуэлянтов уже лежали возле кобуры, пальцы тянули хлястик, медленно и осторожно, словно это был детонатор на обезвреживаемой бомбе. Борьба двух человеческих страстей — желания убивать и нежелания быть убитым. И в этой тишине я отчётливо слышал, как бьются сердца, отстукивая, возможно, свой последний ритм — тук-тук, тук-тук, тук...

— А вот и картошечка с мясцом, как заказывали, в лучшем виде! — пропел невесть откуда материализовавшийся Иннокентий и, поставив две тарелки с приборами, водрузил в центр стола новый, истекающий конденсатом графин ледяной водки. — И стопочки для дорогих гостей. У вас всё хорошо? — поинтересовался Кеша, окинув взглядом молчаливых клиентов.

— Спасибо, — кивнул Павлов. — Лучше не бывает.

— Весьма рад. Если что-то ещё пожелаете — обращайтесь, всегда к вашим услугам.

— Ух, — нервно улыбнулся Ветерок и поднял руки, после того как Кеша удалился. — Знаете, даже несмотря на мои херовые перспективы по жизни, я сейчас чувствую себя крайне неуютно промеж вами. Если собираетесь продолжить, давайте я сначала пересяду и...

— Заткнись, — прорычал Стас, не отводя испепеляющего взгляда от глаз Ольги, отвечающей ему полной взаимностью.

— Ладно, — отклонился Ветерок от предполагаемой линии огневого контакта, балансируя на задних ножках стула. — Но вы совершаете ошибку. Если устроите стрельбу, сюда быстро подтянутся местные, и отнюдь не для разговоров.

— Он прав, — согласился я. — Хотите стреляться — дождитесь хотя бы, когда наш грузовик починят.

— И это всё, что ты можешь сказать? — фыркнула Оля, не оставляя попыток прожечь взглядом дыру во лбу Станислава.

— Детка, я же знаю, как тебя раздражает моя опека. И потом — давай будем честны — ситуация не стоит таких нервов. Ну сцепились языками, ну повздорили, убьёшь его позже. Зачем портить всем ужин?

— Не верится, что я слышу такое от тебя.

— Да? И как прикажешь это понимать?

— Должно быть, годы берут своё.

— Я стал мудрее?

— Нет, — Ольга медленно подняла руки и встала.

— Ты куда? Еду же только принесли.

— Рассчитайся со мной.

— Да что за херня? Куда ты собралась?

— Не твоё дело. Отдай мою долю за трофеи.

— У тебя в сидоре достаточно патронов, оставь их себе и мы в расчёте.

— За дуру меня принимаешь? У вас два «Корда» с полными коробами, ПКМ, СВД, куча АК и мешок с серебром из Кадома, а ты хочешь отделаться тремя сотнями «пятёрок»?

— Один «Корд», — внёс уточнение Павлов.

— Два. Я не собираюсь оплачивать ремонт вашей машины.

Вот же меркантильная сука.

— К тому же, — положила Оля руки на плечи Ветерка, отчего тот поёжился, — мне причитается пять золотых за его голову.

— Да неужели? — облокотился я о стол, едва не угодив локтём в тарелку с капустой, чем слегка смазал эффект своего многозначительного вопроса. — Напомни-ка, в чём заключалась твоя роль при его поимке. А то, знаешь ли, годы берут своё, память меня временами подводит. В этот раз она запечатлела, как я один-одинёшенек захожу супостатам за спину, отстреливаю башку пулемётчику, вешаю снайпера на кончик своего кинжала, и тут — фанфары! — появляетесь вы, преисполненные восхищения и благодарности от проделанной мною работы. Поправь, если старческое слабоумие сыграло со мной злую шутку.

— Можешь паясничать, сколько хочешь, — не произвели должного впечатления на Олю мои доводы, — но всем известно — если трофей взят группой, он делится поровну. Это была не твоя охота, а эпизод боя, в котором все приняли участие. Так что с тебя пять золотых. Или мне стоит обращаться к лейтенанту, — перевела она взгляд на Павлова. — Кто тут главный?

— Что ж, думаю, — расправил тот плечи, постукивая вилкой по столешнице, — с учётом всего вышеизложенного, никто не станет возражать против передачи тебе трёхсот патронов и кадомского серебра. По-моему, это честная оплата.

— Угу, — кивнула Ольга, закусив губу. — Понятно, — после чего подняла мешок с церковной утварью и заглянула в него. — Где крест?

— Твою мать, обязательно быть такой стервой? — не стерпел я подобного надругательства над нашими добрыми отношениями. — Отдал в счёт застолья. Помрёшь теперь без него?

Ольга уверенным шагом проследовала к стойке и протянула руку раскрытой ладонью в сторону озадаченного Иннокентия:

— Крест, живо.

— Прошу прощения...

— Верни мой крест.

— Отдай ей, Кеша, — ответил я на немой вопрос нашего кормильца. — Сочтёмся, не переживай. А ты, — обличительно указал на Ольгу мой подрагивающий от негодования перст, — раз уж на то пошло, оплати свою порцию!

— Я это не заказывала, — повесила она на плечо винтовку и подобрала мешки. — Счастливо оставаться.

— Проваливай!

— Знаешь, — остановилась Ольга в дверях, — когда-то я равнялась на тебя. Но это было давно. Того Кола больше нет.

— Да катись уже к чёрту! И не попадайся мне на глаза, от греха подальше! Тварь небла... — слова застряли в горле, сочась жгучей желчью, к тому же входная дверь давно закрылась и продолжать было глупо. — Налей мне, — махнул я Ветерку. — Всем налей, ешьте, пейте, веселитесь. Иннокентий!

— Чего изволите?

— Кеша, друг сердешный, подскажи, не найдётся ли в твоём роскошном заведении апартаментов без окон.

— Совсем без окон?

— Да, Кеша, глухие непроницаемые стены.

— Есть комната в подвале...

— Прекрасно!

— Но там будет не совсем комфортно.

— О, Кеша, комфортнее сейчас навряд ли где сыщешь. Распорядись подготовить четыре спальных места. Да побыстрее.

— Сей момент.

— Ты серьёзно? — нахмурился Стас.

— Нет, блядь, разыграть тебя решил. Смешно?

— Надо бояться?

— Опасаться, Станислав, надо опасаться. Это никогда не бывает лишним, а сегодня так особенно. До утра никому здание не покидать.

Глава 25

Когда пуля серьёзного калибра проникает в голову, она не просверливает в ней аккуратную дырочку, она создаёт внутри черепа давление, моментально превращающее мозг в пюре, разрушает структуру тканей в области многократно превосходящей собственный диаметр. Если калибр более чем серьёзный, попадание в голову аннигилирует последнюю, преобразует на доли секунды в огромное красное облако и распыляет по окружающим поверхностям тонким слоем. Когда мне хочется ощутить бренность всего сущего, я размышляю об этом. Ведь что такое личность, что такое «Я» — всего лишь электрические импульсы в сером веществе. Прерви их распространение, и всё исчезнет — ни мыслей, ни эмоций, ни памяти. Чисто поймавший головой пулю даже не узнает об этом, ему не будет больно, не будет страшно, обидно или неожиданно, плохо или хорошо, совсем нет, он попросту прекратит своё существование в один миг, и от мыслящего существа с багажом самого разного жизненного опыта останется лишь гниющая органика. И всякая чепуха про наследие, оставленную память, сраных потомков — она сразу теряет смысл. Многократно прокручивая эту мысль, начинаешь лучше понимать фанатиков из Рваных Ран, удобряющих собою землю ещё при жизни. А потом возникает желание лечь на спину, закрыть глаза и свести бесполезные электрические импульсы в сером веществе к минимуму.

Не спалось. Стас нажрался и храпел, как сволочь, что, впрочем, не мешало пребывающему в аналогичном состоянии Ветерку и дёргающему конечностями в попытке спастись от собственных демонов Квазимоде.

— Скажи, лейтенант, — начал я, глубокомысленно глядя в заплесневелый потолок облюбованного нами на ночь подвала, — ты когда-нибудь задумывался, для чего вся эта возня?

— В смысле? — повернул он голову в мою сторону.

— Для чего мы месим говно по жизни, страдаем от ран, холода, голода, обид, разочарований, спим в обоссаном крысами подвале, когда могли бы наслаждаться своим кратким пребыванием в этом мире, вкушая все удовольствия, какие он только может предложить?

— Ты что-то принял, помимо водки?

— Ну почему сразу принял? Нет. Просто, это ведь так глупо — просерать жизнь, занимаясь всякой неприятной хернёй. Она неминуемо закончится, и мы пожалеем, если успеем, что прожили её так, а не иначе.

— И что ты предлагаешь, устроить оргию, наширяться, уйти в запой?

— У тебя не самая богатая фантазия, но в целом да. Плюнуть на всё и веселиться без оглядки.

— Ну, предположим, повеселишься неделю-две. А что потом?

— Да к чёрту это «потом». Зачем оно? Предадимся безудержному празднику жизни, неистовым страстям и извращённым утехам, на полную катушку, а потом просто... — щёлкнул я пальцами. — И всё.

— Что «всё»? — приподнял бровь лейтенант.

— Конец, всему конец. Его так и так не избежать. Зачем же оттягивать и мучительно ползти к неминуемому финалу, раздираясь в мясо об острые камни бытия, когда можно пролететь с ветерком, под песни, пляски, бухлишко и разврат, да на полном ходу и вмазаться, чтоб чертям тошно стало? Вот представь себе, Павлов, что знаешь день своей смерти. Скажем, послезавтра. Как бы ты потратил оставшееся время? Только не говори, что отправился бы творить добро направо и налево.

— Почему нет?

— А смысл?

— Совесть облегчить, — пожал лейтенант плечами. — С чистой совестью и умирать легче.

— Откуда знаешь?

— Так говорят.

— Кто? Покойники? Где ты этой хуйни понабрался? Взрослый, вроде, мужик, а слушаешь шарлатанов. Слушай меня, я о смерти знаю столько, сколько никто из живых не расскажет. И, анализируя богатейший научный материал в области психологии, что был получен мною за годы ударной трудовой деятельности, могу сделать один неоспоримый вывод — на смертном одре каждый становится эгоцентриком. Пред ликом грядущей пустоты всем посрать на то, что они сделали, их заботит лишь то, чего сделать и познать не успели. И если ты полагаешь, что речь про общественно полезные дела, я тебя разочарую. Близость смерти поднимает из пучины разной переоцененной хуеты самое важное и кристаллизует его, вешает прямо у тебя перед глазами — вот, смотри, смотри, что ты упустил, от чего отказался ради всякой поебени, о которой теперь и не вспомнишь. Жить «по-людски», сохранять добрососедские отношения, откладывать в кубышку на чёрный день, довольствоваться малым — и так год за годом, десятилетиями, до самого конца. Зачем? Какова цель?

— А по-твоему какова? Ради чего стоит жить?

— Думаю, ради момента, когда с полной уверенностью скажешь: «Вот и всё, я взял от жизни, что хотел, больше она ничего не может мне дать, пора двигаться дальше».

— Недостижимо, — поджал губу лейтенант. — Для этого нужно быть аскетом, которому довольно чистой воды и подножного корма. Иначе желания будут лишь множиться.

— Я составлю список, и стану вычёркивать пункты по мере исполнения.

— Захочется вписать новые.

— Пусть так, но я буду знать, ради чего живу и страдаю. А когда надоест, поставлю жирную точку.

— И что, уже есть пункты?

— Пока всего три: воздушный шар, плавучий бордель и собственная церковь. Подумываю над четвёртым — завоевание мира.

— Ты точно что-то принял, — вынес Павлов свой вердикт и перевернулся на другой бок, оставив меня наедине с тягостными мыслями.

Утром, позавтракав остатками ужина, мы вдвоём с лейтенантом отправились разыскивать контору «Девяти Равных», чтобы обналичить свои натуральные активы. Сами активы, дабы минимизировать риск внезапной потери ими ликвидности, остались в подвале под присмотром полусонного Станислава и всегда бодрого Квазимоды.

Вчера мы толком-то с городом не познакомились, а уж сегодня не отвертеться, как бы этого ни хотелось. Нижний Ломов был из тех населённых пунктов, пребывание в которых, даже проездом, вгоняет в такое глубокое уныние, что хочется встать посреди пустой улицы, запрокинуть голову и выть на свинцовое осеннее небо. Малоэтажная застройка позапрошлого века, провалившиеся крыши, заплесневелые стены, пни пошедших на дрова лип, грязевое месиво вместо дорог, и особенно редкие копошащиеся среди всего этого дерьма людишки, похожие на червей в старом гниющем трупе. Здесь даже воздух пах сырой могилой.

— Ночью выглядело лучше, — накинул я капюшон, застегнул ворот под самый нос и невольно поёжился.

— Восемь тридцать, — сверился с часами Павлов, — а уже хочется накатить.

— Надо было опохмелиться перед выходом, — поправил я ВСС, скользя глазами по окнам и крышам.

— Что ты всё головой крутишь? — не осталось это незамеченным. — Брось. Не верю, что она пойдёт на такое. Зачем ей?

— Ради удовольствия. Ну, знаешь, разрядиться, стресс снять, хорошо помогает.

— Нельзя же убивать ради этого, — на полном серьёзе заявил Павлов, насупившись.

— Почему?

— Что значит «почему»?! Просто нельзя, и всё.

— А кто ей запретит? Ты? Вот видишь, стало быть, можно. А то, что делать можно и приятно — делать нужно. Я сам её этому учил. Хер ли удивляться? Сейчас вот идём, болтаем с тобой, а впереди линия прицельная, шаг-другой — бах, и одной пулей обоих в лоскуты.

— Твоё состояние беспокоит меня в последнее время.

— Серьёзно?

— Да. Эти депрессивно-суицидальные разговоры...

— Какая ирония. Я сегодня потерял единственного, кого беспокоило моё состояние, и тут же обрёл нового... Как это называется, доброжелатель?

— Я бы сказал — друг.

— Не, мне больше нравится «доброжелатель».

— Почему ты стараешься отгородиться? Мы же на одной стороне, делаем одно общее дело. Я не навязываюсь, но твоя манера взаимодействия с людьми... Вот зачем ты сказал Ольге, что она сможет убить Стаса позже? Это ведь была не шутка, я худо-бедно научился распознавать твой специфический юмор.

— Потому что так и есть, она сможет. В чём проблема?

— Вместо констатации очевидного ты мог бы попытаться их примирить. Они — наша команда... Теперь уже не оба, к сожалению. Почему ты этого не предотвратил?

— О, мой наивный падкий на женские прелести доброжелатель, запомни — «Ольга» и «команда» — слова-антонимы. Помимо «команды» можешь с тем же успехом ставить к ней в пару «честность», «открытость», «терпимость», «компромиссность», «щедрость», «доброту» и ещё много-много прекрасных слов, которыми обычно описывают типичного хорошего человека.

— Но ведь...

— Я с ней работал? Да, но это было давно. Той милой девчушки, что смотрела на меня, как на бога, больше нет. Мы разбежались, и каждый раз, когда судьба сводит нас вместе, становится лишним подтверждением правильности такого решения. Рано или поздно она бы взбрыкнула, тут даже думать нечего. И эта стервозная дрянь ещё рассуждает о моей социопатии.

— Тут она права. Но тогда зачем ты взял её в команду?

— Хотел держать поближе, сколько получится. Ольгу наняли Святые, а у меня с ними в последнее время отношения так себе.

— Что значит «так себе»? — нахмурился лейтенант.

— Мы со Стасом и твоим тестостероновым сослуживцем провели нескольких святош к Господу вне очереди.

— Когда?

— По дороге в Муром.

— Сатурн не рассказывал.

— Не удивительно. Этот кусок модифицированного мяса разорвал в клочья их патруль и цинично надругался над останками.

— Сатурн?!

— Да, пытался сделать тотемы из черепов. Не знаю, кто научил мальчонку такому, но вышло паршиво. Обнаружив сие безыскусное поделие, Святые решили догнать халтурщика и предъявить претензии к качеству продукта. Пришлось отстреливаться. Теперь у Фомы на меня зуб. И нет причин рассчитывать, что этот жирный мудак не предложил Ольге награду за мою голову, а посулить он вполне может столько, что я и сам бы на её месте задумался.

— Час от часу не легче.

— Полагаю, она всё же не поддастся соблазну прямо сейчас, увяжется за нами, чтобы летучих плохишей найти, а уж потом видно будет.

— Но ты всё равно оглядываешься.

— Так полагаю я, что у Оли в голове — один чёрт знает.

— Сможешь убрать её, если потребуется?

— Гипотетически?

— Нет.

— Будет тяжело. Со снайперами всегда тяжело.

— Проблема только в этом? — поправил очки лейтенант. — Никаких душевных метаний?

— Хочешь знать, не распущу ли я нюни, когда её шея окажется под лезвием? Поверь, у меня есть опыт в таких делах.

— Да, помню... Ты правда вырезал свою семью?

— Брехня. Одному проломил голову камнем, двоих застрелил.

— Не передёргивай. Я должен быть уверен, на чьей ты стороне окажешься, когда до этого дойдёт. Если до этого дойдёт.

— Ага.

Хотел бы я сам быть в этом уверен.

Контора гильдии обнаружилась ровно там, куда и указывал Кеша — на улице Октябрьской, возле стадиона. Правда, сие монументальное сооружение давно позабыло, когда в последний раз видело состязающихся атлетов и слышало рёв толпы. Огромный эллипс, окружённый бетонными ступенями разобранных трибун, был частично заполнен ожидающими формирования следующего каравана машинами и гужевыми повозками, хорошо видными снаружи через широкие ворота. Сама контора располагалась по соседству в двухэтажном кирпичном здании, когда-то, вероятно, выполнявшем хозяйственные функции при стадионе. Возле входной двери красовалась бронзовая табличка: «Девять Равных. Трансрегиональная торговая гильдия. Часы приёма: 8:00 — 20:00. Без выходных». И от этой таблички прямо-таки веяло старомодной основательностью и строгим порядком, что на фоне окружающего упадка и разрухи рождало труднопреодолимое желание прижаться щекой к гладкому обманчиво тёплому металлу, дабы стать частью уютного мирка.

— Уверен, что хочешь его сдать? — спросил зачем-то Павлов, придержав открываемую мною дверь.

— За двадцать золотых-то? Да я его бантом перевяжу и цветами украшу.

Внутри было натоплено и веяло ароматами трав, поднимающимися паром из кружки дежурящего у входа престарелого вахтёра.

— Вы по какому делу? — оторвался он от чаепития и уставился на нас из-под косматых бровей.

— У вас тут мои золотые завалялись, — ответил я, осматриваясь, — хочу получить. Кто здесь за выплату наград отвечает?

— Ишь, какой резвый, — усмехнулся дед и, напялив очки, взялся нас разглядывать. — А за кого награда-то, за этого что ли? — кивнул он на Павлова.

— Нет, но... Сколько дашь?

— Шутник, — погрозил вахтёр пальцем, хихикая. — Так с чем конкретно пожаловали?

— А тебе подробности-то по чину вызнавать?

— Мне нынче всё по чину, — не стушевался дед. — Начальство с чахоткой слегло, незнай когда оклемается. Но ежели мой чин вам не по масти, можете с охранниками нашими потолковать. Или вот, — поднял он за шкирку и выложил на стол жирного чёрного кота, явно недовольного столь бесцеремонным обращением, — с Василием дела свои порешайте, он у нас тут самый солидный. А то ещё...

— Ладно, хватит, — прервал я скомороха-самоучку. — Слишком много юмора для столь раннего часа. Хочу получить награду за Александра Ветрова. Можешь выдать?

— Ветров... — повторил дед задумчиво. — Что-то не припомню такого.

— «Ветерок» его кличка, — уточнил лейтенант.

— М-м... Не та, не та уже память, — полез бюрократ в шкаф и выудил оттуда толстенный альбом с буквами «В-Г» на обложке. — Так, Ветров, говорите, Александр... Ага. Этот? — развернул он свой фолиант к нам и ткнул пальцем в довольно невыразительный, но всё же узнаваемый портрет Ветерка, сделанный, вероятно, со слов выжившего участника трагических событий, произошедших при деятельном участии нашего натурального актива.

— Он, — утвердительно кивнул лейтенант.

— Погоди-погоди, — пригляделся я к сопроводительной информации лота. — А это что за херня?!

— Где? — перегнулся через стол дедуля, придерживая пальцем очки.

— Вот! Какого хуя я вижу здесь цифру пять, просто «пять»?! Ты тоже это видишь? — обратился я к Павлову, дабы засвидетельствовать правоту моих глаз. — Это что такое? Он стоил двадцать золотых! Столько, столько, столько и ещё раз столько, мать твою! — объяснил я на пальцах алгоритм расчёта деду.

— Спокойно, — отошёл тот к стене, подняв руки. — Прошу не забывать, где вы находитесь.

— А ты напомни. Может, вывеска устарела, и тут теперь блядский цирк, а не «Девять Равных»? Вы с каких пор наебаловом занимаетесь?

— Давайте-ка не будем усугублять, и разберёмся в этом... ценообразовании. Так, — сел он и развернул альбом к себе, — что мы видим...

— Залупу конскую!

— Остынь, — тронул меня за плечо Павлов и кивнул наверх, где бесшумно появились две фигуры со стволами.

— Э-э... — повёл книжный червь пальцем по строкам печальной летописи Ветерка. — Ну вот! Как я и думал — всё просто и без затей. Просрочка.

— Чего, блядь? — не сдержался я.

— Сроки давности почти вышли, вот чего. Непонятно? Долго ваш Ветров дров не ломал и гильдии не пакостил, вот его и уценили. Так дошло? — пояснил дерзкий старикан.

— Это что за новые ебанутые правила?

— Да уж почитай лет пять им. Ежели голова за ум взялась и в преступных деяниях долгое время не уличена, цена её ежегодно пересматривается в сторону понижения, — отчеканил дед, и расправил замявшийся край страницы. — Этого отребья одно время столько развелось, что никакого золота не напасёшься. И терять-то им нечего было, знай себе грабь да убивай. А ту вроде как амнистия, через годик вычеркнем Ветерка вашего из наградных списков, и поминай, как звали. Ну так что, сдавать будете?

— За пять золотых? Да я его на мясном развале дороже продам.

— Дело хозяйское, — пожал старый хрен плечами и захлопнул альбом.

— Был о вашей гильдии лучшего мнения, — обличительно ткнул я пальцем в деда.

— Вот незадача, — скорчил тот огорчённую физиономию. — И как мне с таким грузом стыда теперяча жить? Ты подумай, Василий, конфуз-то какой приключился, не оправдали мы с тобою надежд.

— Пойдём отсюда, — схватил я Павлова за плечо и потащил к двери.

— Когда следующий бензовоз? — успел он выкрикнуть, уходя, на что получил ответ:

— У нас тут не вокзал! Приедет — узнаете.

Обычно, дерьмово начавшийся день имеет тенденцию на сохранение, а чаще — на рост глубины погружения в каловые массы, и вектор развития событий ясно давал понять, что мы движемся по второму сценарию.

— Куда катится этот мир? — искренне недоумевал я, возвращаясь несолоно хлебавши в «Дикий Капитализм». — Просрочка! Ты только подумай! Ничего святого! Они хоть представляют, что людей можно годами выслеживать? Абсолютное неуважение к профессии. А слышал, что этот хер про амнистию нёс? Амнистию, блядь! Это же полный пиздец. Типа за хорошее поведение что ли? Нет, раньше такой хуйни не было, раньше порядок был. Объявил награду — заплатил награду. И никаких — сука — амнистий.

— Ну, раз они так поступают, значит, это работает, — пролепетал Павлов, до тошноты спокойным тоном, вместо того, чтобы поддержать меня в праведном гневе. — К тому же, может оно и к лучшему. Снайпер нам не помешает. На время.

— Ой, только не клянчи, у тебя уже есть зверушка. Кстати, как там она?

— Он, — поправил лейтенант. — Не лучше всех, это точно. У парня была семья — мать, брат и две сестры. Все погибли, когда пытались защитить свой дом. Малец спасся в лесу, хватило ума. Соображает он вообще отлично. Возраста своего не знает, но, кажется ему около пятнадцати.

— Да ты заливаешь!

— В нашу первую встречу он мне тоже не показался настолько взрослым, наверное, из-за стресса притормаживал. Да, парень и сейчас не всё понимает, но нужно учитывать, что он родился и рос в изоляции. Если ему растолковать, он схватывает на лету.

— Ты так говоришь, будто решил растить его как родного.

— Я подумываю использовать Квазимоду в качестве разведчика.

— Уже и имя дал.

— Имя придумал ты.

— Нет, это был всего лишь оскорбительный ярлык, подчёркивающий физическое уродство. Мне не нравится эта тварь.

— Это я уже понял. И перестань его так называть.

— А то тоже обидишься и уйдёшь?

— Не понимаю, — улыбнулся лейтенант, безуспешно пытаясь скрыть раздражение, — зачем ты постоянно провоцируешь конфликт.

— Нихера я не провоцирую. Всё дело в том, что вокруг меня беспрерывно крутятся недоговороспособные, занудные, упёртые, наглые, с раздутым самомнением, лишённые здравого рассудка типы, одним своим существованием уже создающие невыносимую атмосферу глубокой депрессии. Они повсюду. Летят, как мухи на мёд.

— Мухи летят не на мёд.

— Вот видишь?! Видишь, что ты делаешь прямо сейчас? И это я тут провоцирую конфликт?

— Ладно, понял. Зря мы начали этот разговор.

— Да, лучше заткнись.

К моменту нашего возвращения жизнь в подвале «Дикого Капитализма» только-только начала вырываться из плена Морфея, мучительно и безобразно. Бледный как полотно Станислав сидел на тахте и мычал, обхватив свой тесный череп руками, Ветерок, сложившись пополам над парашей, отторгал туда содержимое пищеварительного тракта. Квазимода тихо притаился в углу, боясь, видимо, нарушить эту идилию.

— Ну хоть у кого-то утро выдалось добрым, — поприветствовал я присутствующих.

— Уже пора? — не оборачиваясь, спросил Ветерок голосом живого мертвеца.

— Да, собирайся. Надо тебя врачу показать.

— Зачем? На органы пустить хотят?

— Идея неплохая, но нет. За ногу твою беспокоюсь, от хромого снайпера проку меньше.

— О чём ты? — оторвался наконец Ветерок от параши и посмотрел на меня красными слезящимися глазами.

— Я передумал.

— То есть как? — перестал Стас мычать и подал более явственные признаки жизни.

— А вот так. Не всё решается деньгами. Есть на этом свете и более важные вещи, человечность, например. Человечнее надо быть, Станислав, милосерднее.

— Что... что за хуйню ты несёшь?

— Не пытайся понять, это не многим дано. Короче, Саня, фортуна снова повернулась к тебе лицом. С этого самого момента зачисляю тебя в наш отряд на место штатного снайпера.

Ветерок сглотнул, поднялся с карачек и, превозмогая боль в купе с рвотными позывами, вытянулся по стойке смирно. Уверен, баловень судьбы щёлкнул бы каблуками, если б мог.

— Я этого не забуду, Кол, — прохрипел он сквозь накатившее чувство безмерной признательности. — Богом клянусь, не забуду.

— Ладно, дружище, — хлопнул я своего бравого солдата по плечу, ощущая затылком осуждающий взгляд Павлова, — как скажешь, только не дыши в мою сторону.

— Да, извини.

— Хватай костыль, пора заняться твоим здоровьем.

Глава 26

Некоторые называют меня психом, опасным шизофреником, маньяком с болезненными садистскими наклонностями. За глаза, конечно, но я-то знаю. А те, кто не называет, либо осторожничают, либо попросту не знакомы со мной. Можно ли винить их за это? Разумеется. Но я не стану, я понимаю, отчего такое происходит. Виной всему — невежество. А винить человека за невежество в мире, где оно является нормой, слишком просто и до пошлости банально. Тем не менее, они неправы. Любой психопат, потрошащий людей, делает это потому, что испытывает непреодолимую тягу к данному процессу, и только. Да, он может утверждать, что его ведёт Сатана, что голоса в голове вещают крайне убедительно, что жертвам так будет лучше, ибо они, его стараниями, отправляются в рай, и прочую хуету. Но истина в том, что это всё — оправдания. Каким бы жестоким мясником ни был этот психопат, он, в глубине своей больной натуры, осознаёт неправильность совершённого, его уродство, грязь и мерзость. Мастурбирует он на разделанные трупы, или рыдает над ними — не важно, психопат всегда является жертвой собственной одержимости и не бывает удовлетворён. Всё его никчёмное существование вращается вокруг этого, он живёт своими жертвами, остальное — тлен. Маньяк — он как дебильный ребёнок, которому дали краски, а тот макает в них шаловливые ручонки и мажет ими по холсту, успокаиваясь на время, но потом видит, что за нелепую мазню сотворил, и впадает в депрессию, пока не получит новые краски взамен испорченных. Но довольно о психах, поговорим теперь обо мне. Ощущаю ли я тягу к физическому уничтожению прямоходящих форм белковой жизни? Постоянно. Получаю ли я удовольствие от процесса? Зачастую. Помню ли я тех, кого убил? Очень немногих. Является ли убийство самодостаточным? Крайне редко. Сожалею ли я о содеянном? Никогда. Я — художник, и творю шедевры. Они редки, но прекрасны, это искусство. В остальное время приходится заниматься ремеслом, лубочными картинками, чтобы свести концы с концами. Может ли художник жалеть о потраченных красках, должен ли задумываться об их судьбе, выдавливая из тюбика на палитру? Вопрос риторический. Никто ведь не называет повара больным ублюдком за то, что он разделывает зверей и превращает их в чудесные блюда. Никто не считает маньяком столяра за срубленные распиленные деревья. Разве же это справедливо — клеймить меня унизительными эпитетами, лишь за то, что не зарыл в землю дарованный свыше талант? Откуда столько нетерпимости и злобы? Люди так жестоки...

— Целую неделю?! — не на шутку возмутил меня медик своим диагнозом.

— Быть может, дней пять, но не меньше, — закончил старый шарлатан с перевязкой. — Ноге нужен покой.

— А кому он не нужен?

— Я обычно сидя работаю, — попытался Ветерок реабилитироваться. — До позиции доковыляю как-нибудь.

— А что если её отрезать? — предложил я альтернативный вариант лечения. — От культи меньше хлопот.

— Могу предложить временный протез, — поднялся медик, игнорируя озвученный мною прорывной метод терапии, и достал из шкафа видавшую виды деревяшку с ремнями. — Крепится на колено, и руки свободны.

— Сколько? — с тяжёлым сердцем прикинул я в уме общую сумму.

— Восемь серебром.

— Пять.

— Нет, восемь.

— Шесть, и по рукам.

— Восемь.

— Ладно, уболтал, семь так семь.

— Я сказал — восемь.

— Господи-боже, кто учил тебя торговаться? — отсчитал я монеты и положил на стол. — Запрягай.

Вымогатель от медицины согнул Ветерку ногу и, подсунув под колено протез, притянул его ремнями к бренной плоти:

— Не туго? Пройдитесь.

Ветерок потоптался на месте, примеряясь к новой конечности, и весьма резво промаршировал туда-сюда по кабинету:

— Как родная, доктор, — расплылся инвалид в улыбке, абсолютно не отягощая себя переживаниями о моих финансах. — Спасибо вам огромное!

— Вот и славно, — сгрёб прохиндей монеты со стола. — Не забывайте менять бинты.

— О! — развёл руками Стас, встречающий нас на пару с лейтенантом у крыльца, когда деревянная нога застучала по ступеням. — Тебе прямая дорога на паперть, состояние сколотишь.

— Да, видок жалкий, — согласился Павлов. — Надо хоть штаны драные сменить.

— И берцы не помешают, — раскатал губу Саня, — а то сапог при ходьбе сваливается.

— А пинджак бархатный тебе не справить? — поинтересовался я возможными предпочтениями колченогого франта.

— Да это ж так, к слову пришлось, — смутился тот.

— Ладно, пора проведать нашего железного друга. Жутко интересно, что за работы там обошлись в целый «Корд».

Мастерская располагалась в пяти минутах ходьбы от стадиона и облюбовала старую пожарную часть — колоритное здание с тремя арочными гаражными воротами и небольшой каланчой из красного, потемневшего от времени и грязи кирпича. Запах бензина и машинного масла сигнализировал о верном выборе курса лучше всяких вывесок и указателей. Ну, сейчас мы узнаем, как выглядит существо, берущее за несложный ремонт «Кордами». Удивлюсь, если не увижу рогов, или хотя бы трёх шестёрок за ухом.

— Хозяева! — ударил я несколько раз кулаком в низкую дверцу на одной из створок ворот, отчего вся конструкция заходила ходуном, звеня металлическими деталями, неплотно прилегающими к рассохшимся доскам. — Открывайте, мы за ЗиЛом! Оглохли что ли?!

— Ты не думаешь, — скорчил недовольную рожу Павлов, — что стоит проявлять чуть меньше агрессии при контакте с незнакомыми людьми, которые не сделали тебе ничего плохого?

— Нет. Ёбаный в рот! Мне что, дверь выломать?!

В ответ на мой уточняющий вопрос изнутри донеслось шебуршание, и нетвёрдый голос с хрипотцой ответил:

— Кхе-кхе... Выламывать-то без надобности, тут я. А в чём дело? Что с машиной не так? И кто спрашивает?

— Он издевается? — поинтересовался я у лейтенанта.

— У машины был пробит радиатор, порван ремень вентилятора, разбиты стёкла. А спрашивают те, кто заплатил тебе «Кордом» за ремонт, — включился в сложный переговорный процесс Павлов, и это принесло свои плоды.

Дверца со скипом отворилась, и на фоне полутёмных внутренностей гаража показалась чумазая бородатая харя в слесарных очках на лбу, служащих поддержкой седым патлам норовящим закрыть щурящиеся толи от света, толи он избыточной хитрожопости глаза.

— Ну, узнал? — спросил Павлов, спустя десять секунд игры в гляделки.

— А! — будто вышел из анабиоза механик и, убрав руку от сердца, призывно замахал ею, направившись внутрь своей тёмной дурно пахнущей берлоги. — Заходите-заходите живее. И дверь затворите! Да, а то тепло... тепло-то утекает. Холодища такая нынче, угля не напасёшься. Утром девка ваша приходила, хотела машину забрать, так она ещё не готова была.

— Вот же сука, — усмехнулся Станислав.

— Да как нам успеть-то?! — всплеснул руками механик, после чего снова схватился за сердце. — И так всю ночь вкалывали без продыху. Договорились ведь на после обеда.

— Не кипишуй, — ободряюще хлопнул я седого по плечу. — Он не про тебя. Хотя... Цену ты, старый, заломил конскую.

— Так ведь по работе и цена.

Изнутри помещение гаража выглядело куда просторнее, нежели снаружи. Разделённое поддерживающими высокий потолок колоннами, оно тянулось на добрых два десятка метров, а в ширину занимало не меньше семи. Большая печь-буржуйка потрескивала возле забитого досками и фанерой бокового окна, несколько керосиновых ламп, расставленных и развешанных в хаотичном порядке, скупо освещали внутреннее убранство, состоящее из металлических шкафов, ящиков, верстаков, слесарных станков и стеллажей с инструментами. Дочерна запачканный бетонный пол проваливался двумя похожими на свежевырытые могилы смотровыми ямами, третью было не разглядеть, потому как над ней стоял грузовик, и я не сразу признал в нём наш ЗиЛ.

— Это что за...? — подошёл я ближе и только сейчас заметил шебаршащиеся под днищем руки.

Худосочный парнишка в засаленном комбинезоне вылез из ямы, сунул гаечный ключ в карман и обтёр ладони подобранной с пола ветошью:

— Здрасьте, — кивнул он учтиво. — Ваша машина?

— Не уверен, — пригляделся я к новым обводам кабины, лишившимся прежней элегантности.

— Ну да, пришлось кое-что переделать, — развернулся пацан лицом к угловатому монстру и почесал взъерошенный затылок. — Глядите, — указал он на то место, где раньше было лобовое стекло, — тут сталь семь миллиметров. Под большим углом поставил. Видите, как под крышу заходит? Рикошеты давать будет хорошо, если с земли в лоб лупят из стрелковки некрупной. От лобовухи мало что осталось, а новую не найти. Но я сумел выкроить куски из уцелевшего. Водителю смотровую щель побольше вырезал, дорогу без проблем видать, уплотнил всё, чтоб не продувало. А пассажиру бойницу ещё сделал, и по сторонам тоже, — отодвинул он прямоугольную заслонку под смотровой щелью на стальном листе, заменившем боковое стекло. — Сейчас все круглые вырезают, но по мне так неудобные они, ствол толком не развернёшь, а тут под любым углом стрелять можно и высоты для прицельных достаточно. Да и задвижка надёжнее, чем кругляшёк на соплях. Дверцы теперь толстые, можно не бояться, что жопу прострелят. Передок тоже укрепил, — подошёл он к обновлённой решётке радиатора и провёл сверху вниз гаечным ключом по её стоящим под углом в сорок пять градусов рёбрам, отчего те издали жутковатый звук. — Пулю, даже если не остановит, разобьёт и замедлит точно. Ну и таранить если кого надумаете — переживаний меньше. Но самая главная штука у нас вот где! — гордо вскинув голову, проследовал рукастый мальчонка к кузову и, запрыгнув в оный, ловким движением сорвал брезент, укрывающий возвышающуюся позади кабины конструкцию. — Как вам?

— Ого! — дал свою экспертную оценку Стас.

— Нравится?

— Ну-ка посторонись, — залез он в кузов и приложился к водружённому на станок-столб «Корду».

— Пулемёт на все триста шестьдесят градусов свободно вращается, попробуйте. Впереди, конечно, будет мёртвая зона из-за кабины, но тут уж ничего не поделать. Если только совсем высоко поднимать.

— Не нужно, — описал Станислав круг стволом вокруг оси. — Цели по большей части с флангов возникают, и позади. Ты глянь! Его даже как зенитку использовать можно.

— Ход позволяет, — кивнул мальчонка. — А зачем?

— На всякий случай. И щиток противопульный грамотно сделал, — постучал Стас по гнутому листу стали, приваренному к лафету и закрывающему стрелка от колена до плеча. — Борта, смотрю, тоже укреплены.

— Не по всей длине, только в радиусе вращения. Баки ещё армировал. Ну и каркас сделал, чтоб укрыться. Брезент сверху накидываете, и типа полукунга получается.

— Молодец-молодец, — приговаривал Стас, любовно поглаживая левой ладонью трубу приклада, после чего дёрнул ручку досылателя и, развернув пулемёт дулом в мою сторону, нажал спуск. — Мне нравится.

— Ну, это самое главное, — не сдержал я счастливой улыбки, воодушевлённый положительными эмоциями дорогого соратника. — Ради такого и «Корда» не жалко. Поломки-то устранили?

— Само собой, — пожал плечами мальчонка.

— Нам бы ещё баки наполнить и в бочку пятьдесят литров. Есть у вас?

— Как не быть, — блеснул металлическими зубами седой, явно подсчитав в своём алчном уме наклёвывающийся барыш. — Но солярочка — удовольствие не дешёвое.

— Давай уже, режь по живому.

— Два бака по сто семьдесят плюс пятьдесят... Выходит двести шестьдесят серебром.

— Да ты охуел!

— Почему охуел? Три литра за две монеты, триста девяносто литров, вот и считайте.

— Да у вас водка дешевле!

— Может и так, только на водке далеко не уедешь, — покрякал седой, весьма довольный своим остроумием. — К тому же спрос велик, сами, небось, разумеете. Не сегодня-завтра последнее откачаем, а следующий бензовоз с востока ещё дождаться надобно. И, скажу сразу — стволами не возьму. Если только второй «Корд»...

— Нет.

— Жаль. На крупняк-то покупатели быстро находятся, а калаши тут сбыть — целая проблема. Да и с патронами таже история. У нас тут либо серебром, либо горючкой принято рассчитываться. Горючки у вас нету, так что...

— Складно. Но, знаешь, почему-то меня всё равно не покидает ощущение, будто-кто-то пристроился с тыла и настойчиво пытается присунуть. Стыдно должно быть, в твои-то годы.

— Да я и не...

— Сколько стукнуло?

— Шестьдесят два, — буркнул седой, насупив брови. — А что?

— Работа-то не в тягость? Небось, и зрение уже не то, артрит, радикулит, маразм навещает всё чаще, сердечко пошаливает?

— Ну, годы никому здоровья не добавляют.

— Хорошо, что смена молодая подрастает, — кивнул я на мальчонку. — За двоих пашет? Правильно, так и надо с ними. Кем тебе доводится?

— Да не родной он. Беспризорничал тут, я и подобрал. Работает на совесть, так что вы не беспокойтесь.

— Я и не беспокоюсь.

Короткий удар кулаком под сердце заставил старого механика покачнуться и вытаращить глаза.

— Вы что?! — дёрнулся было молодой, но уткнувшийся в затылок глушитель ПБ быстро отрезвил горячую голову.

— Знаешь, — присел я возле упавшего на спину старика, — мы в вашем сраном городке меньше суток, но он так заебал, что у меня кончилось терпение. Это не твоя вина, просто, на тебя пришлась последняя капля.

Лицо механика посинело, прерывистое дыхание стало похоже на разевание рта выброшенной на сушу рыбы.

— Твою мать, — отвернулся Павлов.

— Не надо, — поправил я упавшие на вытаращенные глаза седые пряди. — Не сопротивляйся. Это твой конец, прими спокойно, он лучше многих.

Панический взгляд, устремлённый в пустоту, сфокусировался на мне и остекленел. Серые губы застыли в безуспешной попытке произнести последние слова. Хватающиеся за отказавшее сердце руки ослабли и устало сползли на пол.

— Как тебя зовут, пацан? — обратился я к подросшей смене.

— Денис, — прошептал тот, сглотнув.

— Поздравляю, Денис, теперь это всё твоё. И прими мои соболезнования в связи с кончиной старого друга. Он умер быстро и почти без мучений. Просто, время пришло. Так ведь? Так ведь? — повторил я вопрос, не дождавшись ответа.

— Да, — кивнул Дениска, — всё так. Время...

— Ай молодец, далеко пойдёшь. Если только мне не придётся возвращаться и делать это место бесхозным. Поверь, не все смерти одинаково легки.

— Вам не придётся, нет.

— Хорошо. А теперь заправь нас.

— Да, — снова кивнул хозяин гаража и снял со стены шланг.

— Господи, Кол, — зашептал Павлов мне на ухо, будто боялся, что мертвец услышит, — мы же могли заплатить.

— Конечно могли, лейтенант, — хлопнул я его по плечу. — Проследи за пацаном. Как закончит... Да шучу я, шучу. Не будь таким занудой.

Глава 27

Будучи мелким пиздюком, я пытался рисовать. Шкрябал угольком по бетону, изображая нечто, отдалённо напоминающее автоматы, пистолеты, ножи, кровищу и прочие милые глупости, близкие сердцу каждого арзамасского шкета, иногда даже пририсовывал к этому антропоморфные фигуры. Тогда мне казалось, что ещё чуть-чуть, маленько практики, и пора подыскивать незамаранные своды новой Сикстинской капеллы. Росту чувства собственного величия активно способствовали случайные и неслучайные созерцатели того великолепия, что выходило из-под моего угля, мела и колотого кирпича. Обычно, пока я трудился над новым шедевром, зеваки стояли за спиной и, присвистывая, выражали всяческое почтение моему таланту. Не могу сказать, что это было приятно. Это было охуенно! Находиться в центре внимания и при этом не служить ни для кого мишенью — удивительное чувство. Даже не знаю, с чем сравнить... Будто подрочить взялся, а вокруг от этого все кончают, сыплют комплиментами и просят ещё. И вот однажды, находясь на пике дворовой славы, я решился сделать следующий шаг, шаг дерзкий, рискованный, но назревший. Ведь если хочешь добиться чего-то большего, нежели признания соседской шпаны, понадобятся связи и покровительство сильных мира сего. Недолго думая, я выбрал подходящий фрагмент стены нашего бункера и превратил серый бетон в эпичнейшее полотно. Я работал над ним четыре дня, пока наш патрон находился в разъездах, вложил всё, на что был способен, стёр пальцы в кровь, и результат того стоил. Великое произведение искусства эпохи постядерного ренессанса запечатлело самого Валета, стоящего в преисполненной пафоса позе со своим ИЖом в руках на фоне полыхающего Арзамаса. Первым увидевший это рукотворное волшебство Фара едва не задохнулся от восторга, после чего, насилу отдышавшись, разродился кратким, но ёмким вердиктом бывалого искусствоведа: «Ебать ты художник!». Следующим утром вернулся Валет. Я ждал его, переминаясь у двери с ноги на ногу, буквально сгорая от нетерпения показать свой шедевр. И я показал. Его лицо, из того самого мгновения, когда он увидел, до сих пор стоит у меня перед глазами.

— Нда... — Валет прочистил горло и смачно харкнул прямо в центр шедевра, после чего растёр плевок пальцем. — Вроде, не всё ещё потеряно. Живо взял ведро, тряпку, и смыл эту поебень.

С тех пор я больше не рисую. Страшно подумать, как могла бы сложиться судьба, отнесись Валет схожим образом к результатам моей основной деятельности, но, слава богу, ими он всегда был доволен.

— До сих пор не могу поверить, что ты убил этого старика, — продолжал сокрушаться Павлов, ведя наш обновлённый ЗиЛ к стадиону. — Зачем? А если бы там была охрана?

— Охрана? — слегка опешил я от такого поворота.

— Да, Кол, охрана, ребята со стволами, которые следят за порядком на вверенном объекте. Что если этот малец позвал бы...?

— Нет, погоди. Так тебя только это беспокоит?

— Меня беспокоит всё, что может стать помехой для выполнения нашей миссии. А такие... невынужденные эксцессы ставят под удар само её продолжение. Я разочарован.

— Ох ебать! Неужели?

— Как ты не понимаешь, что нужно быть осмотрительнее? Мы на чужой территории, по сути, в тылу врага, сейчас не место и не время для импульсивности.

— А знаешь, что меня разочаровывает? Хотя...

— Что?

— Забей.

— Говори. Между нами не должно быть недомолвок. Смелее.

— Уже неважно. Просто, на секунду показалось...

— Ты издеваешься?

— Да. Следи за дорогой.

На стадион мы въехали эффектно — в брызгах грязи и лучах проглянувшего солнца на ржавой броне. Торчащий из-под навеса ствол «Корда» органично дополнял брутальную картину. Меся протекторами футбольное поле, наш танк глумливо брызнул слякотью в сторону кавалерийского сектора и свернул направо — в сектор элитной мотопехоты — где занял пустующее место между полусгнившим «Уралом» и каким-то самодельным чудищем, разукрашенным крестами. Я вылез из кабины, со скрипом открыв раза в два потяжелевшую дверь, и направился к парнишке, занимающему пассажирское сиденье внутри молельного дома на колёсах.

— Здорова! Как жизнь молодая? — поприветствовал я отрока лет семнадцати, держащего в руке огрызок карандаша, а на коленях — кусок фанеры с листком бумаги поверх него.

— Батя сейчас подойдёт, — отложил парнишка свои художества и глянул краем глаза на торчащий промеж сидений приклад.

— Да не боись, я только поболтать хотел. Известно, когда бензовоз подъедет?

— Нет, — помотал он головой, сдвинув левую руку ближе к прикладу. — Этого никто заранее не знает.

— Ну, хоть примерно?

— Сегодня-завтра, скорее всего. Вы в первый раз?

— Да, черти дёрнули. Почём билет-то?

— От машины зависит. У вас, смотрю, пулемёт там. Двенадцать и семь? Круто. Большую скидку сделают.

— А ты, значит, бывалый уже? Много по Карачуну ездил?

— Четыре рейса, — не без гордости сообщил отрок.

— И как оно?

— По-разному, — парень слегка успокоился и снова взял свой импровизированный мольберт. — Однажды вообще без проблем проехали, а в другой раз под такую раздачу угодили, что вся выручка на ремонт ушла, даже больше. Спасибо добрым людям — на буксир взяли... за часть груза, а то бы Серафим наш, — ласково пнул он железного монстра, — на обочине гнил.

— Серафим, говоришь?

— Это батя его так назвал. Он у меня верующий очень. Кресты вот заставил нарисовать, для защиты.

— Не разделяешь, стало быть, батиных взглядов?

— Да не особо, — пожал парнишка плечами и взялся черкать карандашом. — По мне так пулемёт надёжнее. Хотя, кто его знает. Видал я, как и в броневиках народ крошили, а мы с батей вот целы до сих пор, — сделал он не по возрасту глубокое умозаключение и, замолчав ненадолго, добавил: — Хотите, и вам кресты нарисую?

— Нет, пожалуй, но за предложение спасибо. А ты сам откуда?

— С Касимова. Неделю назад выехали. Думали, как раньше, в Муроме бензин сбыть, и только тут узнали, что власть сменилась. Теперь, наверное, придётся в Коврове покупателей искать. Слыхали, что с Муромом-то стало?

— В общих чертах.

— Говорят, газом всех потравили, а трупы на стене развесили, и вороны их клюют теперь. Правда, нет?

— Всякое может быть. Чего рисуешь-то? — кивнул я на листок.

— Да так, — смутился парень.

— Покажи. Ладно, не ломайся, я разного повидал, смеяться не стану.

Парень вздохнул и протянул мне бумагу. На мятом покоробленном от влаги листе красовался плечистый мужик в рогатом шлеме, взгромоздившийся на гору черепов и держащий на плече огроменный меч, по виду тяжелее его самого.

— Книжку тут одну прочитал, — потупив глаза, пояснил юный иллюстратор, — захотелось нарисовать.

— А неплохо.

— Правда?

— Определённо. У тебя талант, развивай, хороший рисовальщик без работы не останется. Глядишь, и по Карачуну мотаться не надо будет, — я протянул рисунок обратно, и только тогда заметил на обратной стороне перегнувшегося листа подозрительно знакомое изображение.

— В Муроме сорвал, — виновато поджал губу парнишка. — Бумагу раздобыть непросто. А вы знаете, за что его разыскивали?

— Старосте на сапог плюнул?

— Не, говорят, он двух безопасников убил — одного застрелил, прямо в лоб, а второму прикладом голову снёс подчистую. И всё из-за женщины, — добавил желторотый романтик со вздохом. — Он думал, безопасники её убили, а она живая оказалась, только без сознания.

— Откуда знаешь? — оглянулся я и, сам того не ожидая, заговорил шёпотом: — В Муроме слышал?

— Там с неделю только об этом и было разговоров. Награда-то видали какая? Люди разное болтали, говорили, что сорок золотых за простого убийцу не платят, хоть он всех безопасников перебей. Вроде как украл он что-то у муромских. А потом газ, и трупы на стенах... Чудно всё.

— Чудеса случаются. А с женщиной той, что дальше приключилось?

— Слышал, в госпиталь её положили, — парень хмыкнул и добавил несколько штрихов к своему рисунку. — Только вряд ли ей это помогло.

— Да уж. Ты вот что... Как бы сказать? Не распространяйся об этом, пока мы здесь. Лады?

— Лады, — приподнял бровь мнительный малый. — А почему?

— Просто не распространяйся. Вот уедим, и можешь хоть...

Пока я это говорил, смотрящие поверх моего плеча глаза носителя изустных преданий плавно округлялись, а челюсть опускалась, заставляя нервно подрагивать оставшуюся без опоры нижнюю губу.

— О чём не распространятся? — раздался вдруг за спиной голос Станислава.

Сука, что за манера подкрадываться!

— Ни о чём, — обернулся я, не успев придумать ничего умнее. — Меньше болтаешь — дольше живёшь.

— Да ну? А при чём тут наш отъезд? — Стас, глядя на оцепеневшего парня, включил страшное лицо номер два «кажется, меня хотят наебать, убью к хуям, на всякий случай», — Хер ли ты пялишься?

— Я не пялюсь, — потупил взгляд побледневший сказитель и сделал попытку избавиться от улики в руках.

— Что у тебя там?

— Да это ничего...

— Дай сюда!

Не тратя времени на оценку художественных достоинств произведения, Стас перевернул листок и хмыкнул:

— Про меня, значит, разговор.

— А про кого ещё? — пожал я плечами. — Слава бежит впереди тебя.

— Зубы мне не заговаривай. О чём он не должен распространяться?

— Если я скажу, тебе не понравится.

— Мне уже не нравится, и всё сильнее.

— Вижу, но тогда тебя прям корёжить начнёт, до того будет мощная неудовлетворённость услышанным. Я не могу так рисковать твоим психическим здоровьем, которое, по правде говоря, и без того не в лучшем состоянии.

— Что происходит? — подключился к нашему врачебному консилиуму Павлов.

— Какая-то херня, — поделился с ним авторитетным мнением Станислав. — Эти двое тут перетирали обо мне и не хотят говорить что.

— Некрасиво, — поставил диагноз лейтенант. — Я предлагаю прояснить тему ваших разговоров.

— Уверен? — поинтересовался я. — Ведь, следуя твоим рекомендациям...

— Говори уже! — вспылил Стас.

— Ладно, ты сам этого хотел. Помнишь ещё ту... Катерину, кажется?

Напряжённое лицо Станислава обмякло и вытянулось.

— Так вот, — продолжил я, — есть мнение, что она была не такой уж и мёртвой на момент вашей последней встречи. Мне продолжать?

— Да...

— Если верить источникам этого молодого человека, — указал я на дышащего через раз собирателя фольклора, — после твоего спешного отбытия Катерину поместили в муромский госпиталь. Я правильно говорю?

— Угу, — кивнул парнишка.

— Продолжай, — ответил Стас на мой немой вопрос.

— Госпиталь находится внутри периметра, — развёл я руками. — Собственно, на этом наша увлекательная история подошла к концу. Спасибо за внимание, до новых встреч.

— А как...? — вцепился Стас парню в плечо. — Как давно ты об этом слышал?

— Я не помню точно, — поморщился тот от боли. — Больше недели назад. Может, дней десять-двенадцать.

— Между тем, как я видел её в последний раз, и тем, как Муром... — запнулся Станислав. — Сколько мы в пути?

— Неделю, — ответил Павлов.

— Неделю, — повторил Стас, нервно улыбнувшись, и начал загибать пальцы: — Два дня перед этим Муром был в блокаде. Значит, есть минимум один день.

— Что за день?

— День, в который её могли выписать!

— А случай-то потяжелее, чем думалось, — насилу удержался я от того, чтобы садануть себе ладонью по лбу.

— Ты не понимаешь! — схватил Стас меня за плечи, и я приготовился уклоняться от лобызаний, но дело по счастью ограничилось горящими глазами и безумной улыбкой. — Катя! Она может быть жива! — он тряхнул меня, словно надеялся, что это поможет бредовой идее проникнуть в мой мозг, а потом отпустил и схватился за свою голову, безусловно, в этом нуждавшуюся: — Я должен вернуться в Муром.

— Бога ради, что ты несёшь?

— Ей может требоваться помощь, моя помощь. У неё никого больше нет.

— Эй, Стас. Стас, посмотри на меня. Ты помнишь, как она выглядела в тот, последний, раз?

— Она лежала на полу. Без движений. В луже крови под головой. Я решил, что она мертва, что её убили, — спрятал он лицо в ладонях. — Я оставил её там, одну. Даже пульс толком не проверил.

— Ты понимаешь, что это здорово похоже на тяжёлую черепно-мозговую травму? Ей проломили голову, она потеряла много крови. Как думаешь, в Муроме дохуя специалистов, способных после такого поставить её на ноги за считанные дни? Нет, лучше не отвечай, не беси меня. Я сейчас скажу кое-что, и ты должен как следует над этим поразмыслить. Ладно? Её шансы дожить до атаки были минимальны, а шансов пережить атаку не было вовсе. Что бы там её ни убило, оно это сделало наверняка.

— Нет, — помотал Стас головой. — Ты неправ.

— Конечно же прав. Тебе любой это подтвердит.

— У неё был шанс.

— Ни малейшего. Ты ни одного не оставил. Забавно, если бы я не знал, что эта... Катя — твоя большая и чистая любовь, то решил бы, что её-то смерти ты и хочешь больше всего. Ты был так настойчив и изобретателен в этом.

— Заткнись, — растерянность и муки совести на лице Станислава вдруг резко сменились раздражением и пульсирующей на лбу веной.

— Почему? Ты же сам корил себя за первый эпизод. Сокрушался о том, как подставил эту манду. Погорюешь теперь о втором. Плёвое дело.

— Она тебе не манда, — прорычал наш благородный рыцарь.

— Она мне вообще никто и ничто, меньше, чем плевок под каблуком. Мне срать, сдохла она от треснувшего черепа или её вывернуло наизнанку от газа. Даже если её распухший зловонный труп отколупают из общей кучи и будут драть всем Легионом — мне глубоко похуй.

Рука Стаса легла на кобуру.

— И, если тебе так хочется к ним присоединиться, — продолжил я, — мне тоже похуй. Не придётся делить долю.

Палец снял хлястик, прошуршав по ребристой накладке ПБ.

— Но есть одна проблемка — не престало носителю секретной информации разгуливать, где вздумается, в поисках своей дохлой шмары. Поэтому, дорогой друг, ты сейчас успокоишься, утрёшь слёзы, проглотишь сопли, и будешь делать свою работу. Либо я перережу тебе сухожилия, вскрою печень, откупорю фляжку для особых, трогательных случаев и, потягивая брусничную настоечку, буду наблюдать, как ты подыхаешь в этой грязи.

Ой, зря я начал педалировать эту тему. Но когда цепляешь кого-то за живое, чертовски трудно ослабить хватку. Не покинувшая меня детская любознательность так и подзуживает выяснить, что же произойдёт в конце — лопнет терпение оппонента, или инстинкт самосохранения убережёт его. Я выяснил.

Стас выхватил пистолет из кобуры. Пока правая рука нетерпимого к критике бузотёра меняла вектор ствола, ориентируясь на моё беззащитное тело, я, повинуясь рефлексам, рванул навстречу и всадил кинжал во вражескую грудь.

Могу поклясться, что за мгновение до того, как клинок встретился с тканью разгрузки, где-то в спинном мозгу возникло странное парадоксальное желание — остановить это всё. Но над законами физики наши желания не властны. Семнадцать сантиметров холодной острой как игла стали, разогнанные массой летящего вперёд тела, пробили плотные волокна и... завибрировали, напоровшись на что-то твёрдое.

«Бля!!! Не может быть! Я попал точно между рёбер, сантиметром левее грудины! Ни рожков, ни молний!» — пронеслось в голове, пока превращённое в метательный снаряд тело продолжало нагружать встретившейся с непредвиденным препятствием клинок.

Ноги Стаса оторвались от земли, и мы оба полетели в грязь. Над моим левым ухом хлопнуло, лязгнуло и обдало кожу теплом. Ещё раз, и ещё — ближе, громче, теплее. Пока левая рука боролась со стремящимся разрядиться мне в голову ПБ, правая — взметнулась и, что есть сил, опустилась чуть выше прежней точки соприкосновения. Клинок «Гербера» дрогнул и раскололся пополам.

«Чёрт...»

Предательски треснувшее в районе «талии» лезвие теперь годилось разве что для нанесения ритуальных порезов, но тяжёлая рукоять всё ещё оставалась мне верна. Изловчившись, я обогнул выставленное предплечье Стаса и зарядил навершием ему в бровь. Но удар вышел слабоват, и алый от бешенства подонок, ухватив меня за ворот, сунул лбом в нос. Перед глазами сделалось темно и депрессивно, по телу прокатилась гадкая волна слабости. Ещё раз, вслепую, махнув импровизированным кастетом, я переключился на вооружённую руку супостата, не прекращающую попыток совместить ось ствола ПБ с моей драгоценной черепной коробкой. Но меня опередили. Чья-то нога прижала правое запястье Стаса к земле, чей-то локоть сдавил мне шею и потянул назад, а моя правая рука с останками кинжала оказалась за спиной.

— Хватит!!! — зазвенело в ухе. — Это приказ!

— Убью, мразь! — рычало перед моими слезящимися глазами размытое приземистое пятно.

— Всегда к твоим услугам, — прохрипел я, чувствуя вкус железа на губах.

— Успокойтесь оба! — гаркнул Павлов и ещё сильнее заломил мне руку.

В глазах немного прояснилось, и я разглядел, что Ветерок сидит верхом на трепыхающемся в грязи Стасе, упираясь коленом здоровой ноги тому в поясницу и удерживая руки.

— У тебя что, кираса? — пробило меня на смешок.

— Не ожидал? — поднял Станислав рожу из грязи. — Мудак ты охуевший!

Мы, в ни кем не нарушаемом молчании, ещё какое-то время играли в гляделки, думая каждый о своём, пока эту напряжённую сцену не испортил доносящийся от ворот крик:

— Бензовоз! Бензовоз приехал!

Глава 28

Счастье — о, как много раз я слышал это слово, по поводу и без. Счастье то, счастье сё, желаем, ищем, ждём, приближаем... Но что такое счастье в действительности? Как оно выглядит? Может, есть какой-то список компонентов, собрав который, пора строить эту вожделенную штуку? О стариках, мирно почивших в окружении скорбящих детей и внуков, говорят: «Он прожил счастливую жизнь». Серьёзно, целую жизнь? Неужели это слово настолько обесценилось? Или люди, использующие его таким варварским образом, не представляют, о чём говорят? Я был счастлив, я знаю. И «счастливая жизнь» для меня так же абсурдна, как «шестидесятилетний оргазм». Хотя нет, даже он более реален. К оргазму можно применить настоящее время, к счастью — только прошедшее. Этот миг столь краток, что ни секундой раньше, ни секундой позже уже нельзя назвать себя счастливым. Это вспышка, необъяснимое, иррациональное чувство, возникающее под воздействием множества самых неожиданных, непредсказуемых, пересекшихся здесь и сейчас факторов. Проснуться от упавшего на веки солнечного луча, ощутить щекой чистую крахмаленую наволочку, вдохнуть идущий с кухни запах яблочных пирогов, потянуться, скинуть с себя дрыхнущую шлюху... Всё, волшебство ушло. А ведь ничего радикально не изменилось, за окном всё то же солнце, с кухни всё тот же запах, наволочка так же свежа. В чём же дело, как вернуть счастье? Затащить шлюху обратно? Глотнуть воды, чтобы побороть сушняк? Пойти поссать и вернуться? Нет-нет-нет, всё уже не то, оно испарилось. Осталось лишь сладкое послевкусие, которое будет время от времени подниматься из глубин подсознания, разбуженное солнечным лучом, крахмаленой наволочкой или запахом яблочных пирогов. Но сам миг счастья, того самого счастья, никогда больше не повторится. Его бессмысленно искать, к нему невозможно стремиться, и уж точно — его не получится построить.

Весть о прибытии бензовоза произвела на моторизованную часть постояльцев стадиона эффект пожара в спящем муравейнике. Около трёх десятков экипажей разом перестали ковырять в носу и кинулись приводить свои груды мобильного металла в товарный вид, расчехляя бортовые орудия, выпроваживая местных шалав и выметая грязь из кабин.

Вестником оказался обещанный батя юного дарования — бородатый мужик в видавшей виды кожанке и чудной шапке, похожей на меховую пилотку, которую тот придерживал на бегу, чтобы не потерять.

— Ёб твою ж!!! — резко затормозил он перед нашей дружной компанией, отчего «пилотка» таки слетела и упала в грязь. — Вы чего тут? — осторожно поднял модник головной убор, обозревая неожиданную картину возле своего грузовика. — Жека, ты цел?

— Цел, — отозвался из кабины паренёк.

— Всё в порядке, — заверил Павлов. — Небольшая потасовка.

— Потасовка, — покивал батя, оценивая наши разбитые ёбла. — Сюда кондуктор идёт, будет колонну набирать, а вы тут со своими потасовками! А ну съебли от моей машины!!!

— Тише-тише, отец, — высвободился я из цепких объятий лейтенанта и убрал поломанный кинжал в ножны, что не ускользнуло от батиных глаз. — Нам проблемы тоже без надобности.

— Тогда умыться не помешало бы. А ещё лучше — в кузов вам двоим убраться и лишний раз не отсвечивать. Логисты бузотёров не жалуют. Вы с одной машины?

— Да, — кивнул, утирая грязь с рожи, поднявшийся на ноги Станислав, — к несчастью.

— У них «Корд», — проинформировал батю Жека.

— «Корд» — это хорошо, а разлад в экипаже — хуёво. Спросят — скажите, мол, бортом приложило по недогляду.

— Обоих? — с серьёзным видом поинтересовался лейтенант.

— Сами придумайте, я вам не сказочник! И чтоб нас даже близко к своим разборкам не приплетали. Ясно?

— Так точно, — кивнул Павлов, после чего отошёл к передку ЗиЛа и махнул нам рукой: — За мной оба.

— Да отцепись ты, — вырвал Стас свой рукав из пальцев повисшего на нём Ветерка. — И пистолет отдай. Пригрели на свою шею...

— Значит так, — упёрся лейтенант кулаками в бока, отчего визуально увеличился в размерах, как нахохлившийся воробей, — с этого момента я беру командование на себя, целиком и полностью. Это понятно?

— Да, — с готовностью кивнул Стас.

— Это понятно? — вкрадчиво повторил лейтенант, обращаясь уже непосредственно ко мне, добросовестно пытающемуся привести себя в божеский вид, поглядывая при этом краем глаза на боевого товарища.

— Прости, что? Я не слушал.

— Ты отстранён от командования, — проскрипел Павлов сквозь зубы.

— А, это... Не больно-то и хотелось командовать вами, ебланами. Ой, виноват, господин офицер. Не больно-то хотелось командовать вами, Ветерком и ебланами. Да, теперь правильно. И, кстати, господин офицер, вы бы полегче тут со своими «так точно». Мы же в тылу врага, помните? Не время козырять и щёлкать каблуками.

— Хватит паясничать. Приведи себя в порядок и марш в кузов. Ты тоже, — сердито кивнул наш главнокомандующий на чумазого Станислава. — С логистами буду говорить сам.

— Ну теперь-то успех гарантирован, — сморкнул я кровью чуть левее офицерского ботинка и полез в кузов. — Твою мать!

Совсем запамятовал про мерзкого дружка лейтенанта. Тварь, видно, задремала под брезентом, а я на неё наступил, чем вызвал настолько бурную реакцию, что едва не обосрался от увиденного. Квазимода, завизжав, как подстреленный заяц, вскочил и принялся размахивать своими разногабаритными конечностями — чисто демон из ночных кошмаров!

— Сука, напугал. А ну сдрисни обратно! — я отпихнул мелкого урода ногой в сторону и только достал канистру с водой, как в кузов забрался ещё один, покрупнее. — О, Станислав, подсоби-ка.

— Иди нахуй, — огрызнулся бронированный товарищ.

— Да брось дуться, полей водички.

— Дуться? Дуться, блядь?! — встал он в позу. — Ты меня минуту назад зарезать пытался, ублюдок больной!

— Не зарезать, а заколоть, и прошло уже значительно больше минуты, а ты всё обиженку из себя строишь. Кто за пекаль первым схватился? И это я тут больной ублюдок? Окстись, ведёшь себя как конченый неадекват, посреди безобидного разговора конфликт провоцируешь. Гербер мне сломал...

— Зачем я вообще это слушаю? — прошёл он мимо, качая головой.

— Потому, что это правда. Нельзя игнорировать правду, какой бы горькой она ни была, — я изловчился и, согнувшись, поплескал из канистры себе на голову. — Ты не бесился бы, будь я неправ.

— Чего ты добиваешься?

— Ничего особенного, лишь хочу быть с тобой честен. А ты не ценишь.

— Серьёзно? Ты в самом деле считаешь, что делаешь мне одолжение, смешивая с говном память о единственном дорогом для меня человеке?

— Тебе так только кажется. Ты сам себе это внушаешь. Думаю, ты пытаешься заполнить эмоциональный вакуум после Ткача.

— Про Алексея мы ещё потолкуем, — Стас угрожающе навёл на меня палец. — Не думай, что я забуду. А про Катю больше не заикайся. Понял?

— И чем же она тебе так дорога?

— Ты вообще меня слушал?

— Да, — обтёр я свой освежённый лик, — но без особого интереса. Знаешь, чего не хватает твоей речи? Искренности. Ты кипятишься, пыжишься, психуешь, будто пытаешься что-то доказать. А тот, кто в своей правоте уверен, ничего никому без нужды доказывать не станет. Какая тебе нужда меня убеждать? Никакой. Стало быть, не мне эти жалкие аргументы адресованы. Но ты ведь и сам им не веришь.

— Она была лучшим... — поперхнулся Станислав собственной патетикой, — лучшим, что со мной в этой поганой жизни случалось. У меня надежда с ней появилась, на счастье. Понимаешь ты? Нет, как тебе понять, когда у тебя роднее собственной жопы никого не было.

— Жопа небезразличен мне, но не настолько.

— Да, язви, ёрничай. Что есть у тебя за душой, кроме этого паскудства? Кто всплакнёт по тебе, когда в землю ляжешь? Никого, ничего нет. Как и у меня. А я хочу по-другому!

— Тебя хватило бы на год, может чуток больше, а потом всё бы остоебенило. Думаешь, ты один такой — искатель счастья? О, Станислав, судьба уберегла тебя от громадного разочарования, будь признателен ей за это. А ведь мог бы пополнить армию бедолаг, ищущих спасения от своей «счастливой» доли на дне стакана. Чего ты там хотел, нарожать со своей зазнобой кучу спиногрызов и пахать до гробовой доски, чтобы их на ноги поставить? Хотел честно трудиться, мараясь в грязи и говне, лишь бы не в крови? И что бы тебе всё это дало, м-м? Удовлетворение, успокоение, уважение? Да нихуя. Очень быстро, или, может, с некоторой задержкой, в зависимости от умственных способностей, ты бы понял, что желал вовсе не этого, что тебя наебали, вот только непонятно, кто и как. Больше скажу, твоя любовь, — сложил я пальцы сердечком, — скоро выродилась бы в безразличие, а затем превратилась бы в ненависть. Ты стал бы винить «единственного дорогого человека» во всех своих бедах, вначале подспудно, затем открыто, сломал бы ей жизнь, и на своей бы крест поставил. Сейчас у тебя есть приятные воспоминания, светлый образ, ты дорожишь им — хорошо, я больше не прикоснусь к нему холодными лапами цинизма. В конце концов, человек слаб, ему нужна опора, ты — не исключение. Но помни — ищущий счастье обречён страдать. Если только горькая ирония ни забавляет тебя, это немного смягчило бы боль душевных ран. Так что, я искренне не рекомендую возвращаться в Муром.

— Согласен, — неожиданно кивнул Стас. — Не сегодня. Сперва найдём то, за чем пошли. А потом я вернусь, с деньгами.

— Последнее омовение кровью? Вот это по-нашему. А ещё не повредит омыть водицей твоё грязное ебало, — швырнул я ему полупустую канистру.

Станислав закончил с наведением марафета аккурат к приходу кондуктора. Расшибленная бровь схватилась коростой и почти не выглядывала из-под натянутой до самых глаз шапки. Мне с разбитым шнобелем пришлось сложнее — переносица распухла, а ближние края век приобрели загадочный лиловый оттенок. Ветерок, пользуясь богатыми возможностями трансформации, отстегнул деревянную конечность и уселся в кабину, как ни в чём не бывало.

Кондуктор — похожий на воблу тип, вооружённый карандашом и планшетом — в сопровождении трёх сурового вида автоматчиков ходил от машины к машине, базарил с экипажами, лазил по кузовам, делал пометки и взымал плату за проезд, пока не добрался до нашего сплочённого коллектива, представителем которого выступал сам лейтенант — его благородие — Павлов. Я устроился возле борта и обратился в слух, внимая каждому слову командира.

— День добрый, — поприветствовал он служивых. — Как ваше «ничего»?

Это что ещё за хуйня? Теперь про погоду их спроси, хорошо ли добрались.

— Докуда ехать планируете? — оставил кондуктор любезность без внимания.

— До Альметьевска, — обошёлся на сей раз Павлов без заигрываний.

— Цель?

— Деловая.

Ну пиздец, а они, небось, думали, ты на курорт решил махнуть, продуктами нефтепереработки подышать для профилактики респираторных заболеваний. Слал бы уж сразу нахуй что ли.

— Не понял.

— Посмотреть хотим, что к чему, выгорит ли затея с бензином. Думаем торговлю наладить. Бензином. За Окой.

— Без цистерны? — спросил кондуктор после небольшой паузы, и я живо представил его каменную рожу, подвергающую Павлова жестокому психологическому террору.

— На месте купим, если ожидания оправдаются, — нашёлся лейтенант, чем вызвал многозначительное хмыканье всего возглавляемого кондуктором коллектива.

— Порожняком, значит, идёте?

— Всё, что везём — не для продажи.

— И что это? — острие карандаша ткнулось в планшет.

— Амуниция, вода, провизия на четверых.

Ой-ёй-ёй, лейтенант, нехорошо обманывать. Они же сейчас в кузов полезут, везде свой нос станут совать, прослывёшь лгунишкой.

— Так вас четверо?

— Да, ещё двое в кузове отлёживаются, авария случилась, слегка пострадали.

Бля, уж лучше бы легенду с упавшим бортом вставил или вообще молчал, рассказчик херов.

— Что за авария?

— Обстреляли нас, восточнее по дороге, пришлось резко тормозить, вот и вмазались головами. Небольшая банда, засаду устроили, но нами не так-то легко поживиться.

Ты ему ещё все наши боевые заслуги перечисли, а потом хуями померься.

— Мы видели свежий труп на дороге. Давно перестрелка случилась?

— Вчера, утром.

— Значит, сюда под вечер приехали, попав до этого на машине в засаду, и без ремонта? Не вижу следов от пуль на вашем грузовике. Одну минуту, — кивнул кондуктор, как-бы извиняясь, и снял с плеча затрещавшую рацию: — Да, приём, — отошёл он на десяток метров и развернулся спиной, чем заметно приглушил разговор, но только не для меня.

— Мы в мастерской Григорича. Григорич мёртв. Малой говорит — инфаркт. Но там здоровенный кровоподтёк в области сердца. Да и ведёт себя пацан странно, больно уж дёрганый. Я подумал, тебе стоит об этом знать. Приём.

— Охрана что говорит? Приём.

— Нет охраны, уволились неделю назад. Но пацан такого сотворить не мог, а на несчастный случай не похоже. Приём.

— Я тебя понял. Конец связи.

Кондуктор повесил рацию и вернулся к лейтенанту.

— Какие-то проблемы? — с трогательной невинностью в голосе поинтересовался тот.

— Нет, никаких, — заверил кондуктор. — Так что по поводу пулевых следов с засады? Неужели в машину не попали?

Да, чёрт тебя подери, да, скажи, что не попали. Что угодно гони, только не про мастерскую.

— Ещё как попали, еле докатились с пробитым радиатором. Сегодня вот только из ремонта, — хлопнул Павлов ладонью по нашей проклятой броне.

— Сварка совсем свежая, — заметил «невзначай» кондуктор. — Наверное, недёшево влетел такой обвес?

— С одним «Кордом» пришлось расстаться.

— Ясно, — кондуктор замолчал, а потом продолжил, обращаясь в сторону кабины: — Знакомое лицо. Мы прежде не встречались?

— Вряд ли, — ответил Ветерок. — Я не здешний.

— Хм... Заглянем-ка в кузов.

— Если это необходимо, — пробубнил явно надеявшийся избежать досмотра наивный лейтенант. — Прошу.

Кондуктор лихо, с явным знанием дела забрался в наш мобильный госпиталь для жертв страшных последствий резкого торможения, и, разумеется, наступил на Квазимоду. Да, я мог бы засунуть его куда-нибудь под пулемёт, или даже в ящик, но зачем брать на себя функции не по чину, когда рядом такой командир.

— Бля!!! — в совсем не свойственной для своей нордической внешности манере вскрикнул кондуктор и отпрянул, схватившись за пистолет. — Это что ещё за тварь?!

Да, я мог бы задвинуть в меру правдоподобную историю о доброй неразумной зверушке с обманчиво пугающей личиной, которую мы спасли и пригрели в качестве талисмана, но зачем, когда рядом такой командир.

— Это.. — залез Павлов следом и оттеснил не на шутку взволнованного Квазимоду к борту. — Это так, прибился по дороге, он безобидный, напугался просто. Всё-всё, успокойся, — присел лейтенант и потрепал Квазимоду по голове, — этот человек не обидит тебя, он хочет только осмотреться.

Квазимода действительно угомонился и согласно взвизгнул.

— Он ещё и разумный, — выдохнул кондуктор и жутковато захихикал, прикрывая рот ладонью. — Ух, прямо вишенка на торте из говна. Думаю, нам есть, что обсудить.

— Сколько? — с трудом отказал я себе в удовольствии понаблюдать за неловкой беседой лейтенанта с этим алчным прихвостнем хищнического капитализма.

— Тридцать, золотом.

— За что?! — бездарно попытался изобразить удивление Павлов. — Это всего лишь маленький калека!

— Вы правы, — сплюнул кондуктор. — Пусть будет тридцать пять.

— Но...

— Заткнись, — не смог я выдержать субординацию. — Выгребайте, что есть.

Вывернув последнюю подкладку, мы набрали в общей сложности на тридцать две монеты в золотом эквиваленте.

— Годится, — нехотя, будто делая великое одолжение, ссыпал кондуктор мзду себе в подсумок. — Эти четыре калаша и восемь магазинов беру как плату за проезд. Сань, прими, — свесил он за борт экспроприированное имущество, после чего открыл планшет, вырвал оттуда картонный прямоугольник с печатью и протянул его Павлову: — Спасибо, что воспользовались услугами нашей логистической компании. Сбор и прослушивание инструктажа в шесть тридцать утра. Ровно в семь колонна выдвигается. Опоздавших не ждём, плату за проезд не возвращаем. Всего доброго.

Глава 29

Нужно работать над собой, никогда не останавливаться на достигнутом, стремиться к идеалу — только это спасёт от деградации. Сука, как же отвратительно. Чувствую себя ничтожеством, жалким рабом... Нет, не совести, она похоронена и отпета мёртвыми соловьями в Арзамасе многие годы тому назад. Но метастазы этой тлетворной дряни остались, глубоко сидят, их не намотаешь на кулак, не выдерешь с корнем, они как непроходящий гнойный нарыв, который, даже засохнув на поверхности, не лишается очага внутри и вскрывается от неловкого прикосновения. Имя ему — вина. Обычно этот гнойник удаётся нейтрализовать такими прекрасными легкодоступными средствами первой помощи, как злоба, обвинение, отрицание и незаменимый похуизм, но только не сейчас. Ни одно из проверенных временем лекарств не справлялось, наглухо блокируемое самобичеванием моих простодушных компаньонов. Оставалось лишь одно — принять горькую пилюлю признания. Раньше мне ни разу не доводилось прибегать к столь радикальным методам терапии, и я даже отдалённо не представлял последствий. Да что уж там, мне было страшно, первобытный ужас охватывал всё моё существо при одной только мысли о чистосердечном признании. Нет-нет, должен быть более щадящий способ. В конце концов, всегда есть время — оно вылечит от чего угодно.

— Ладно, не спорю, — легко сдался Павлов под натиском аргументации Стаса, — это было безрассудно. И да, это слишком дорого нам обошлось. Но теперь уже нет необходимости от него избавляться.

Квазимода округлил глаза в немой мольбе, таращась на Станислава, требующего незамедлительного увольнения богомерзкого мутанта из наших сплочённых рядов.

— Ну конечно, нет, до следующей херни. Если он тебе так нужен, научи его шкериться получше.

— Да будет вам спорить, — тяжело вздохнул Ветерок, крутя в руках патрон. — Понятно же, что не из-за мальца вас... нас обобрали как липку. Узнал он меня, как только заявился, так сразу и узнал. У этих паскуд глаз намётан. Ладно, чего уж там, был должен двадцать, теперь — пятьдесят два. Отработаю. И спасибо, что не сдали. Опять.

О, как же это трогательно. И разве можно остаться в стороне, когда каждый норовит взять на себя ответственность за косяки?

— Слушайте, — начал я, скрепя сердце, — хуйня случается, без неё никуда. Но — вашу ж мать! — как можно так обосраться?! Павлов, да, твоё — сука — благородие, кто обещал присматривать за этим выблядком? А ведь я предупреждал, что от него будут проблемы. Но нет, схуя ли верить мне на слово, что я вообще знаю, чего не знает целый командир! И вот результат! Саня, эх Саня-Саня, о тебе-то я был лучшего мнения. Ну соображаешь ведь, что рожа у тебя приметная. Ну так сделай с ней чего-нибудь, бороду отпусти, усы хотя бы. А ты что? Поглядите только, до синевы, бля, выбрился! А потом удивляется, что признали его. На лбу себе ещё ценник нарисуй! А по итогу мы из-за вашего долбоебизма, — указал я на двух добровольцев обличающим жестом, — остались с голой жопой!

— А чего это ты так развозмущался? — пришёл единственному не пристыженному мною товарищу в голову совершенно лишний вопрос. — Не ты ли сразу согласился тридцать пять золотых отвалить? — каверзно прищурился Станислав. — Схера ли, кстати? Могли бы и соло прокатиться за такую-то цену. Ан нет, сразу карманы вывернул.

— Не люблю торговаться с теми, кто только повышает. У тебя возражения имеются?

— А может и имеются, — подошёл он почти вплотную и глянул с вызовом. — Ты чего-то не договариваешь. С какой стати этот мудак до нашего грузовика доебался, почему про ремонт расспрашивал?

— Мне почём знать?

— А не потому ли, что кое-кто тут дня прожить не может, чтобы не замочить кого-нибудь под настроение?

— Давай-ка с больной головы на здоровую не переваливай. Я тут вообще единственный, кто о казне радеет. Я, между прочим, свои кровные на общее дело отдал, и побольше любого из вас нищебродов. Кстати, — кивнул я Павлову, — не забудь возместить по возвращении. И что же я получаю за все заслуги? Да только лютую неблагодарность и пустые обвинения. Знаешь, Станислав, в следующий раз я крепко подумаю, прежде чем приходить на выручку, жертвуя собственными корыстными интересами.

— Можно подумать, ты меньше остальных в успехе дела заинтересован. Прям меценат, поглядите на него, одолжение оказывает. Да я скорее в непорочность кабацкой шлюхи поверю, чем в твои благие помыслы. И не тяни на себя одеяло, прикидываясь благодетелем. Здесь командует лейтенант. А ты — обычный наёмник. Знай своё место.

Вот же мудак! Неужто думает, я опять в кирасу суну?

— Ох, дружище Станислав, — поставил я правую ногу на ящик и облокотился о колено, чтобы рукоять засапожника была поближе к ладони, — до чего же ты, сука, лицемер. Ведь на голубом глазу заливал, что нету у тебя ни единой мутации, а погляди ж ты какой язычище длинный, за зубами совсем не держится — явное отклонение. Но ничего, не переживай, это легко исправить.

— Ну всё, прекращайте, — пробурчал лейтенант с куда меньшей уверенностью в голосе, нежели раньше. — Только замяли и опять в бутылку лезете оба. Кол, иди в кабину, от греха подальше. Пожалуйста.

— Я тоже пойду, — робко двинулся Ветерок вслед за мной, — ноге отдохнуть дам.

— Ага, — кивнул Павлов, да так и остался сидеть, не поднимая головы.

— Отличная всё-таки штука, этот протез, — забрался Ветерок на пассажирское место и пристроил рядом отстёгнутую деревяшку. — Спасибо.

— Чего хотел? — не нашёл я в себе терпения для светской беседы.

— Не любишь, когда вокруг да около? Ладно, давай сразу к делу, собственно, о нём я и хотел расспросить. Что за дело-то такое? То, что вы тех ребят на крутых тачках ищите, я уже понял. Но вот зачем они вам — ума не приложу.

— Тебе и не нужно.

— Ну, как сказать, — усмехнулся Ветерок.

— Если есть что — выкладывай, нет — заткнись, не беси.

— Думаю, есть. Только вначале надо бы за долю мою перетереть.

— За долю, говоришь? А как же клятвенные обещания вечной признательности?

— Всё в силе, моё слово — кремень. Но чутка монет сверху не помешало бы.

— За кота в мешке цену не назначаю. Рассказывая, а там видно будет.

— Лады, но, прежде чем начну, ответь на один вопрос. Кто он, этот Павлов, почему лейтенантом его кличете?

— Про Железный Легион слыхал?

— Тот, что в Муроме теперь заправляет? Слыхал краем уха. Так Павлов... Ого, на серьёзных ребят работаем.

— Да, — повернулся я и посмотрел Сане в глаза, — я достаточно серьёзен, а ты работаешь на меня, пока голову свою не окупишь. Советую об этом не забывать.

— Никогда, — поднял Ветерок левую ладонь, а указательным пальцем правой начертил крест возле сердца. — А сильно ли нужны эти двое для успеха нашего дела? Не подумай дурного, — всплеснул Саня руками. — Просто, вы в последнее время не шибко ладите, а я по опыту знаю, чем такое заканчивается, когда до цели последний шаг.

— Неужели?

— Вызубрил как «Отче наш», потому и живой.

— Ты живой потому, что я так решил. Но сегодня я переменчив, как юная дева погожим майским вечерком после стакана сивухи, так что не дёргай судьбу за яйца, говори по делу.

— Хорошо, — Ветерок зачем-то оглянулся и проверил, плотно ли закрыта бойница. — Есть кое-что, о чём я умолчал, но не намеренно. Просто, тогда это в голову не пришло даже. Стресс, шок... понимаешь? А сегодня вот сижу себе, вспоминаю тот разговор наш на дороге, и — бац! — как молнией шибануло. Вот же! — думаю. — Вот оно, сходится ведь, как дважды два четыре! Та история, про Самару... Я её года три назад слышал, уже и подзабыть успел, да и вообще думал — брехня это всё, а поди ж ты. Нет, не может быть таких совпадений.

— Если ты сейчас же не перейдёшь к сути, я совершу нечто ужасное и непоправимое.

— Ладно-ладно, минуту терпения. Тут ведь вся суть в контексте сокрыта, оттого и изложения требует обстоятельного. Ты про Самару много слышал?

— Слышал, что мёртвый город, а отчего мёртвый — не знает никто. Стоит нетронутый с самой войны. Байки ходят всякие, будто вирус там всех покосил, оружие бактериологическое. А ещё про призраков слышал, про огни блуждающие, и про то, что мало кто оттуда возвращался.

— Точно, — покивал Ветерок весьма довольный моим знанием фольклора. — А мне вот посчастливилось одного возвращенца лично повстречать. И, скажу я тебе, байки он травил такие, что до нужника потом ссыкотно в одиночку ходить было. Рассказывал про демонов огненных, сквозь стены проходящих; про чертей с дома на дом скачущих, будто их земля к себе не тянет; про огни в небе и звук, от какого в уши себе стрелять охота, лишь бы не слышать. Я тогда сказочника этого в умом тронувшиеся записал. Ну не может такой хуйни взаправду быть. А он так рассказывал, что не хочешь, а поверишь, у него ком в горле вставал, слёзы наворачивались. Говорил, что двинули отрядом в дюжину стволов. Долго людей искали, многие отказались наотрез, да и тех смельчаков каждый встречный-поперечный отговаривал, прослышав, куда собрались. Не послушали. На двух машинах поутру въехали в город. А там — мама дорогая! — в домах барахла всякого, в рамах стёкла целые, хрусталь, сервизы, проводка медная! А от хозяев только кости по полу валяются. Обрадовались, давай таскать тюками да ящиками. Весь день машины забивали, а как стемнело... так и началось. Из дюжины только один вернулся.

— Как они погибли? — поймав себя на мысли, что не хочу перебивать рассказ, спросил я, только когда Ветерок замолчал.

— А он и не понял, как. Говорит, сначала огни в небе появились, а потом такой пиздец вдруг начался, что не знал, куда метнуться, бежал, пока ноги несли, через неделю полуживой вышел к Волге, а потом в Сызрань. С месяц ещё про дружков своих выспрашивал — не видел их больше никто. Одну только смерть помнит. Говорит, мол, дружбан его рядом в кустах затихорился, оба сидели, как мыши, дышать стремались. А ночь темнющая, безлунная, на два метра перед собой уже хер чего разглядишь. И тут, — сделал Саня пугающий жест растопыренными клешнями, — у дружбана на макушке будто светлячок зелёный замаячил, а потом — бах! — и полбашки как не бывало. Тут-то счастливчик наш и драпанул. А светлячки за ним. По рукам, по плечам ползают, под ногами мельтешат. Ну, думает, пиздец, порвут сейчас на лоскуты. Ан нет, не тронули.

— Будто бы специально отпустили, — упала на язык родившаяся мысль.

— Чудно, да? А знаешь, что ещё чудно? Когда та колонна серая нас на Карачуне обстреляла, я такого же светлячка словил. Тогда не придал этому значения — мало ли что в суматохе привидится — а теперь из головы выкинуть не могу.

— ЛЦУ.

— Чего?

— Лазерный целеуказатель. Параллельно стволу крепится и светящейся точкой показывает примерное место попадания. Штука-то не шибко мудрёная, но хрен у кого встретишь, батарейки нужны. А эти ребята, похоже, ни в чём нужды не знают. Дьявол, да кто они такие?

— Во-во. И накой они вам сдались? — снова поднял Ветерок животрепещущую тему. — Эти уроды явно не расположены к тёплому общению, а вот пиздюлей отвесят запросто, ещё и на дорожку завернут. Какие к ним дела у Легиона?

— Хотят вернуть кое-что ценное.

— Так эти лазерные уже и Легион прессануть успели?

— Ещё как успели, точно к сроку, — услышанное от Ветерка погрузило меня в пучину тягостных раздумий: — Если тебе верить, получается, что они держат Самару с самой войны, застращали всех до усрачки, превратили громадный город в мифическую хуету с призраками да чертями, и по сей день умудрялись в тени оставаться, наращивая силы. Но отшельничество им явно не мешает быть в курсе всего, что в округе происходит. Очень-очень сильно в курсе. Сука, да у меня от этих паскуд мурашки по жопе. Похоже, Легион, выбравшись из своей норы, расшевелил ещё одного зверя, и как бы нашему волку не попасть ко льву на блюдо.

— Не понял.

— Это из басни. Забей.

— Так что скажешь по поводу лейтенанта со Стасом, есть нам от них прок в этом деле, или на двоих с тобой порешаем?

— Знаешь, Сань, ты начинаешь мне нравиться. Если не напиздел с три короба, будет тебе доля.

— Да чтоб мне сдохнуть, если соврал.

— О, в этом не сомневайся. Но вот товарищей наших придётся пока поберечь, есть у меня на них планы.

В ночь перед дорогой я спал как младенец и видел чудесные сны. Мне снились бабочки. Они порхали в танце любви под лучами полуденного солнца. Прекрасные хрупкие создания, готовящиеся дать начало новой жизни на закате собственной. Их бурые крылья с изящным серым узором бешено бьют по раскалённому воздуху, пока мясистые мохнатые брюшки трутся друг о друга в порыве страсти. Тысячи крыльев, они шуршат как мятый пергамент, осыпаясь крошечными чешуйками на питательную среду будущего поколения. Наконец, завершив ритуал, влюблённые пары опускаются, и их детородные органы сливаются воедино. Несколько минут медитативного совокупления, и блестящая слизью кладка вытекает на чёрную размякшую под солнцем кожу гниющего трупа, чья плоть уже стала пристанищем множества божьих тварей. Он лежит здесь давно и некому потревожить вечный покой. Его голова стала единым целым с искорёженным куском металла, зарывшегося рваными краями в сочащийся трупной жидкостью череп. Его глаза склевали птицы, в его ноздрях лениво копошатся белёсые черви. Поперёк его груди, на заскорузлой от гнилья одежде лежит винтовка, сжимаемая мёртвыми руками. Закопчённая гильза стоит клином, разлучив затвор с патронником. Вытекшая из тела чёрная жижа засохла на красной глине, утоптанной множеством подошв. Россыпи латуни поблёскивают тут и там по гигантскому перепаханному воронками лабиринту траншей, иссохшие мертвецы подпирают их стены своими костлявыми спинами. Сотни мертвецов, тысячи. Их смрад удушливым облаком поднимается в синее небо, изрезанное конденсационными следами и обезображенное дымными кляксами взрывов. Новое небо нового мира...

Утром, попрощавшись с гостеприимным Нижним Ломовым, мы вместе с другими сорвиголовами выехали на Карачун и встроились в немалой протяжённости автоколонну, как вагоны за локомотивом-бензовозом. Монструозного вида пятиосный тягач, похожий больше на передвижной ДОТ с устрашающих размеров отвалом спереди и двумя подъёмными минными тралами по сторонам от него, тащил за собой циклопическую цистерну, напоминающую бронированный детородный орган в сетке противокумулятивных экранов, лестниц и пулемётных турелей. Два БТРа сопровождения шли следом, готовые в случае форс-мажора прикрыть своими телами и автопушками хоть и бронированное, но всё же уязвимое достоинство логистической компании со звучным именем «Тузы», красовавшемся на нашем билете.

— Порядок, — вернул билетёр прокомпостированный проездной документ. — Слушай инструктаж. Значит так, во-первых, не растягиваться, держать дистанцию не более десяти метров и не менее трёх метров. Никто же не хочет въебаться в зад впередиидущему? Вот и славно. Если колонна будет останавливаться, бензовоз заблаговременно подаст три коротких звуковых сигнала. Перед тем, как начнёт движение — четыре коротких. Никаких самовольных остановок, перестроений и так далее. Вы — составная часть колонны, звено единой цепи. Исключение одно — поломка. В таком случае заблаговременно подаёте три коротких звуковых сигнала, если клаксон есть, или громко орёте «Поломка-поломка-поломка», после чего аккуратно, без резкого сброса скорости выруливаете к обочине. Если начнётся заваруха, по дороге не вилять, двигаться прямо. Ответный огонь вести из всех стволов, патронов не жалеть, а то знаем мы таких хитрожопых халявщиков. Гранаты не кидать! И с крупняком своим поаккуратнее, хвост нам не отстрелите. Вопросы есть?

— Да, — поднял руку Павлов, — про поломку. Что делать, когда на обочину съехал?

Билетёр переглянулся со своим напарником и недобро ощерился:

— Что делать? Руки из жопы вынимать и приводить свой агрегат в рабочее состояние, а потом гнать на всех парах и молиться о спасении души. Ждать вас никто не будет. Ясно?

— Вполне.

— Вот и хорошо. Следующая остановка — Пенза. Счастливого пути.

Глава 30

Однажды меня спросили: «Зачем ты продолжаешь? Столько лет в деле, живёшь без шика, наверняка скопил целое состояние. Выходи, наслаждайся плодами. Зачем ты продолжаешь?». И я тогда не нашёл, что ответить. Долго размышлял, даже строил планы на своё светлое будущее. Подумывал вложиться в бакалейные лавки или ткацкий цех на паях. Пусть другие рулят, а я буду забирать долю выручки. Кому придёт в голову кидать бывшего охотника на людей? Уверен, у меня бы всё получилось, но я не стал. Попросту не смог представить свой день, не смог дать себе ответ на вопрос: «Чем займёшься после утреннего перепихона и завтрака?». Все приходящие в голову варианты — от игры на гитаре до плетения макраме — пугали меня, грозя неумолимой деградацией, ожирением, алкоголизмом и наркозависимостью. Одно дело — сгореть как комета в безумном полёте сквозь сладостные пороки и воплощение больных фантазий, совсем другое — гнить в болоте сытой праздности. Я стал размышлять — чем бы занять себя в отставке, от чего не захочется свести счёты с жизнью. Нужна была работа, которая не даст мозгу и телу простаивать. Я перебрал множество профессий, но, в конце концов, вынужден был признать неоспоримый факт — ничего, кроме как находить, пытать и убивать людей, я толком делать не умею, и более того — не хочу. Все эти традиционные способы заработка либо чертовски скучны, либо невероятно тяжелы, либо противны моей натуре, а на плавучий бордель всё ещё не хватало значительной суммы. Бессмысленно пытаться найти себя в чём-то ином, когда рождён лишь с одной миссией. Зато теперь я знаю, что отвечать.

— В смысле, «ещё не выполнена»? — поднял бровь лейтенант и понизил передачу, стараясь соблюсти предписанный интервал между звеньями нашей автомобильной цепи. — Что за миссия такая?

— Сделать этот мир лучше.

— Каким образом?

— Единственно верным — путём сокращения популяции прямоходящих приматов, паразитирующих на теле нашей многострадальной планеты. А, как известно, если хочешь, чтобы что-то было сделано на совесть — сделай это сам. Таково моё призвание.

— Убивать людей?

— До чего смышлён!

— Но ты убиваешь их за деньги.

— Счастлив тот, чья работа позволяет совмещать приятное с полезным.

— А скольких ты уже убил? Не думаю, что и тысяча наберётся. Это как пытаться удочкой выловить всю рыбу из реки.

— Тут ты прав, — признал я с неохотой. — Удочкой проблему не решить. Но у меня есть кой-какие мысли по поводу хорошего бредня, способного пройтись от истока до устья.

— Вот как? Интересно, и что же за «бредень»? Не поделишься?

— Я ещё прорабатываю эту идею.

— Радиация, вирус? — съиронизировал Павлов.

— Нет, это всё полумеры. Ничто так эффективно не уничтожает людей, как сами люди. Они делают это непрерывно, нужно лишь подтолкнуть их в правильном направление, чтобы повысить КПД.

— Для начала их неплохо бы организовать в, по меньшей мере, две группы, а уж потом сталкивать.

— Верно мыслишь.

— И группы должны быть примерно равными по силам, иначе одна другую попросту задавит или поглотит, — увлекла лейтенанта разработка моих идей нового мироустройства. — А это задача практически невыполнимая. Какие сейчас крупные группировки есть? Бригады — их только голод объединял, религия так, для галочки. Между собой без остановки грызутся, недоговороспособные — как ты любишь выражаться — маргиналы, единым фронтом выступить не смогут, а порознь слабоваты. Города? Они все на оборону ориентированы. Есть, конечно, конгломераты, вроде Альметьевска со спутниками, там силёнок побольше, но им война нужна, как собаке пятое колесо. Банды и наёмнические отряды в расчёт не беру — не за что им сражаться, кроме навара. Слышал, на севере, в районе Архангельска, есть несколько мощных кланов, но у них там свои разборки, к тому же, где мы и где Архангельск. Так что не выйдет у тебя нихрена с этими манипуляциями.

— Может ты и прав, — подавил я желание продолжить сей небезопасный диспут. — Поживём — увидим. Расскажи-ка лучше, как вы собираетесь...

Моя попытка ненавязчивого перехода на другую тему была сорвана утробным рёвом сирены, доносящимся от головы колонны.

— Какого хрена? — лёг Павлов грудью на руль, стараясь обозреть побольше из своего лобового оконца.

Не могу сказать, что тембр прервавшего нашу беседу звука обещал покой и безмятежность, но звуки, последовавшие за ним, окончательно расставили все точки над «и». Впереди почти одновременно хлопнули два взрыва, и началась шквальная пальба.

— Твою мать! Только отъехали же!

— Разорви дистанцию, — посоветовал я, наблюдая в свою смотровую щель вихляющий зад впереди идущей колымаги, и оказался чертовски прозорлив. Ближе к середине колонны ухнуло, дорогу заволокло чёрным дымом, и наша до того стройная вереница чрезвычайно быстро превратилась в подобие раздавленной агонизирующий гадины. — Влево-влево бери!!!

Что-то с грохотом врезалось в лобовую броню, по правому борту заскрежетало, впереди было черным-черно, но машина продолжала движение, раскачиваясь на множащихся неровностях под колёсами, пока...

— Бля!!! — вжался Павлов спиной в сиденье и напрягся, будто хотел продавить ногой пол.

Вот теперь я понял всю суть словосочетания «резкое торможение». Закрыть голову руками — лучшее, что пришло в неё. Неумолимая инерция швырнула моё бренное тело вперёд, как ссаную тряпку, я саданулся... кажется, всем, что было в наличии, и сгруппировался в позе зародыша под торпедой. Сквозь звон и тоненький писк до слуха добрался стук шарашащего из кузова «Корда», быстро превращающийся в раскатистый «бах-бах-бах». Закрывающий правое окно лист стали, приняв вражескую очередь, пошёл крупными волдырями и осыпал меня рыжей пылью. Павлов лежал на руле, проиграв тому в соревновании на прочность конструкции, но ещё дышал. Стащив лейтенанта на диван, я отыскал улетевшую под педали ВСС, и открыл бойницу, правда, толку это не принесло — чёрная копоть застлала дорогу непроницаемой завесой. Правая дверь оказалась заблокирована. Перебравшись через бесчувственное тело командира, я отодвинул заслонку левой бойницы — тут картина оказалась получше, копоть была не столь жирной и за ней, в прозрачном ноябрьском березнячке копошились несколько фигур, перемещающихся от дерева к дереву и постреливающих в нашу сторону.

Упершись задницей в светлую командирскую голову, я загнал патрон в патронник, прицелился, и уже готов был потратить дорогущий ПАБ-9 на совершенно не стоящую подобного расточительства особь, как та вдруг вылетела из-за пробитой насквозь берёзы сантиметров в тридцать толщиной, и грохнулась на заиндевевший подлесок, лишившись правой руки вместе с ключицей и куском шеи. Изрыгающий свинцовые проклятия ствол «Корда» херачил так, что перенаправленная ДТК мощь 12,7×108 заходила теплом в кабину через бойницу. Пули прошивали дерево за деревом. Берёзки потоньше валились, потолще — обзаводились сквозными дуплами. А пройдя сквозь древесные волокна, обезображенные бесформенные комья свинца, висящие на металлокерамических сердечниках, вгрызались в сочное мясо.

По собственному опыту знаю, насколько это неприятно — быть уверенным, что имеешь укрытие, а по факту оказаться защищённым, как юная монашка на сатанинском шабаше. Хочется стать маленьким, крошечным, чтобы поместиться за камушек, распластаться по дну ямки, зарыться в корнях, лишь бы смерть прошла мимо, лишь бы сожрала другого.

Люди в лесу, испытав, должно быть, схожие чувства, попадали наземь и предприняли попытку отползти задним ходом с линии огня. Одиночные выстрелы «Корда» звучали вперемешку с СВД, но авторство попаданий определялось безошибочно. Там, где «весло» Ветерка и моя ВСС заставляли ползунов лишь клюнуть носом, максимум, сорвав шапку с пробитой головы, любимец Станислава обезглавливал, корёжил и всячески нарушал задуманную природой конструкцию антропоморфных организмов. Один такой, утюжащий пузом небольшой холмик, схлопотал пулю в лоб и та, благодаря настильной траектории, вышла с противоположного конца. От черепа осталась нижняя лицевая часть, свободно расстелившаяся по земле, остальное раскидало, как арбузные корки. Пуля, судя по всему, перепахала почти весь позвоночник, и тело выгнулось едва ли не под прямым углом. Вырванная из таза нога отлетела за холмик так легко и непринуждённо, будто была пришита гнилыми нитками и набита соломой. Внутри закутанного в бушлат кожаного мешка образовалось ливерное пюре, которое ещё долго будет сочиться из развязанной горловины и других прорех. Зрелище не сказать чтобы приятное, но оно как нельзя лучше демонстрирует, что в действительности представляет собою человек. Такое нужно показывать детям, дабы раз и навсегда запомнили своё место в мироздании и не забивали головы разной духовной хуетой.

Ошибившиеся с выбором укрытий охотники до чужого добра на левом фланге довольно быстро закончились, и «Корд» взял передышку, а я попытался вернуть пропустившего всё веселье командира в чувства.

— Эй, — влепил я лейтенанту оплеуху, размахнувшись так сильно, как только сумел в стеснённых условиях кабины, — вставай.

Павлов поморщился и что-то прошлёпал губами.

— Вставай, говорю, царевна спящая! — добавил я оплеуху с другой стороны, для симметрии. — Решай проблемы!

— Да... — захлопал лейтенант глазами. — Что слу..? Блядь! Хватит!

Третья оплеуха была, наверное, лишней, но я не смог отказать себе в удовольствии.

— Мы во что-то въебались и стоим. Вокруг враги.

— Все целы? Машина на ходу?

— Вроде. Мотор работает.

— Что с колонной? Как дорога? — сел Павлов, потирая украшенный фингалом лоб.

— Эй, кузов! — стукнул я кулаком в заднюю стенку кабины, крича в бойницу. — Что на дороге?!

— Полная жопа! — крикнул в ответ Стас. — Не проехать!

— Полная жопа, не проехать, — передал я разведдонесение командиру.

— Слышал. Машину бросать нельзя, без неё кранты. Я вылезу, осмотрюсь и... может, чего придумаю.

— Удачи, — не стал я разубеждать и снова стукнул в заднюю стенку: — Павлов выходит! Не замочите!

Снаружи ещё раздавалась стрельба. Стреляли всё больше одиночными, это не было похоже на штурм или ожесточённое сопротивление. Колонну добивали.

Лейтенант схватил свой карамультук и приоткрыл дверь:

— Если со мной что случится, — замешкался он, и вынул из кармана листок бумаги с цифрами, — тут частота для связи со штабом.

Мне бы хлопнуть его по плечу и сказать, мол, да ничего с тобой не будет, ты ж живучий сукин сын. Но вместо этого меня пробило на смех.

— Что? — улыбнулся Павлов растеряно.

— Некоторым, — взял я листок, — надо как следует въебать по голове, чтобы осознали свою смертность. Вперёд, прикрою.

Я вылез следом и взял наизготовку, не отходя от кабины.

— Что он делает? — перегнулся Ветерок через борт и кивнул вслед лейтенанту.

— Пытается быть героем.

Картина на дороге оптимизма не внушала. Удар из засады перерезал колонну надвое, голова ушла вперёд — во всяком случае, бензовоза видно не было — а отрубленный хвост скорчился посреди Карачун-тропы и слабо агонизировал. Кто-то молил о пощаде, кто-то отстреливался, но большинство уже ни о чём не беспокоилось.

Перед носом нашего ЗиЛа, чуть правее, застыл обеспечивший нам резкое торможение агрегат, который, в свою очередь, въехал в зад впередиидущего, а тот протаранил здоровенный «Урал», отчего эту громадину развернуло поперёк дороги, не оставив никому позади шансов на проезд. Ещё один видимый с моей позиции тарантас объехал нас слева и попытался проскочить, но его нынешнее положение кверху брюхом в кювете ясно демонстрировало результат этой попытки.

Лейтенант в полуприсяде миновал две ставшие изваяниями машины, добрался до «Урала», открыл дверь и вытянул наружу водилу-жертву военно-полевой трепанации. Пока тот вальяжно вываливался из кабины, содержимое его черепа решило эвакуироваться и шмякнулось на подножку, чем едва не спровоцировало очередную травму Павлова, наступившего на эту слизкую субстанцию. Только чудо и вовремя выставленная вперёд рука спасли лейтенанта и позволили-таки добраться до педалей. «Урал» взревел, харкнул чёрным выхлопом и покатил прямиком в кювет, теряя на ходу вновь обретённого водителя и давя задними колёсами тушку предыдущего. Та влажно захрустела и потекла, будто разбитое яйцо.

Гул двигателя и звук корёжимого металла тут же привлекли внимание противников свободы перемещения, о чём они недвусмысленно дали понять несколькими длинными очередями и интенсивным вербальным общением стандарта «Туда-туда, блядь!!! Мочи эту хуету!!!».

Средь стихийных баррикад замелькали фигуры, и мне пришлось расстаться с ещё несколькими патронами, подсчитывая в уме убытки. Из кузова к прикрытию лейтенанта присоединился Ветерок. Похожие на щелчки хлыстом выстрелы СВД разнеслись по дороге, став последними для ещё двух опрометчиво кинувшихся в погоню ребят.

Лейтенант тем временем, согнувшись и прикрывая голову руками, добежал до ЗиЛа и забрался на водительское кресло:

— Чёрт, их там полно! Надо развернуть машину. Кол, давай в кузов.

Надо так надо, не вопрос. Лейтенант сдал назад, потом вырулил вправо и поставил нашу крепость на колёсах так, что левая сторона и лоб кабины оказались закрыты соседними машинами, а кузов торчал снаружи, позволяя «Корду» контролировать сектор в сто восемьдесят градусов, вне которого остался только правый, относительно движения колонны, забитый металлоломом фланг.

Несомненно обрадованный такой перегруппировкой Стас сразу же дал волю удовлетворению своей природной любознательности и обнаружил, что фабричные пули калибра «двенадцать и семь» с лёгкостью пробивают не только милые сердцу берёзки, но так же много слоёв стали и представителей белковой формы жизни за ними. Повезло, что в коробах деповского патруля лежал не самопал без сердечника, иначе пришлось бы отбиваться брызгами горячего свинца. Стоило очередному силуэту перекрыть брешь между железками или мелькнуть над ними, Станислав давал туда два-три выстрела, после чего частота мельканий резко снижалась, а интенсивность и экспрессия вербальных средств самовыражения со стороны противника выходили на новый уровень:

— Сука!!! Пашку... Пашку убили!!!

— Пидоры, блядь!!! Пизда вам, живьём шкуры с вас сдирать будем, хуесосы ебаные!!!

После этого Станислав делал ещё два три выстрела, ориентируясь на чарующие звуки, и те на время смолкали, но лишь для того, чтобы возобновиться из более укромных мест, сильно приглушённые толщиной преграды, разделяющей их источник и адресата.

Гранат у лиходеев по счастью не оказалось. Видимо, истратили всё взрывчатое на остановку колонны. А вот живой силы было в достатке. Потеряв с десяток мастеров русской словесности, банда предприняла попытку обойти неуступчивого оппонента с неприкрытого «Кордом» тесного правого фланга, но к их безмерному удивлению у нас-то гранаты были, и они как нельзя лучше сделали своё дело. Деморализующие крики и мольбы раненых ещё долго звучали над Карачун-тропой.

Наконец, спустя минут сорок словесно-огнестрельной пикировки, по ту сторону железного фронтира зазвучал зычный баритон, до того контрастирующий со всем ранее слышанным, что не оставалось сомнений — он мог принадлежать только главарю:

— Какого хуя вам надо?!

Вот это поворот. Быть может, пришло время выдвигать требования?

— Какого хуя нам надо?! — без спроса нарушил я субординацию, взяв слово, впрочем, Павлову всё равно несподручно было орать из кабины. — Это какого хуя вам надо?!

— Уёбывайте назад!

— Да прям! А поебаться тебе не завернуть?!

— Рано или поздно, мы вас выбьем! Ты сам знаешь!

— Неужели?! А силёнок хватит?! Сдаётся мне, твои орлы обосрались не на шутку! И это правильно! Сколько ты потерял?! Половину банды?! Больше?!

Ответом было скорбное молчание.

— Мы уйдём! — продолжил я, выдержав тревожную паузу. — Но только вперёд! И только на моих условиях!

— Каких ещё условиях?!

— А вот о них мы сейчас и потолкуем!

Глава 31

Переговоры без оружия — что музыка без инструментов. Стрельба и трупы — аперитив перед основным блюдом, только после них и стоит садиться за стол. В коммерции с той же целью используют финансовое давление, угрозы, захват заложников... Но у нас тут не базар, у нас большая политика, поэтому только стрельба, только трупы, всё по классике. А какая основная цель переговоров? Конечно же — наебать оппонента или принудить к принятию невыгодного для него решения. Если обе стороны остались довольны исходом переговоров, значит, кто-то из них — идиот. Ну а если оба — искушённые дипломаты, то, скорее всего, победителем выйдет тот, чья заинтересованность в самих переговорах ниже. Он попросту может позволить себе чаще говорить «нет», вынуждая противную сторону идти на уступки. Но мало знать хрестоматийные истины, нужен талант для умелого применения их на практике. И, говоря откровенно, таковым я похвастать никогда не мог. Дело тут не в ораторском искусстве или психологии, мне просто не хватало терпения. Первое время я честно пытался, торговался, выбивая себе выгодные условия, но по факту всегда получал меньше, чем хотел, либо и вовсе лишался потенциального работодателя по причине его безвременной кончины. Продавать смерть конечному покупателю — это совсем не то же самое, что продавать заказчику услуги её официального представителя. Поэтому в итоге я выработал простую и эффективную тактику — озвучиваешь цену, при первых попытках клиента торговаться разворачиваешься к нему спиной и двигаешь в сторону выходу. Один умный человек сказал: «Условия сделки редко ухудшаются, когда покидаешь стол переговоров», и он чертовски прав. Другое дело, что покинуть стол сейчас никак не выйдет.

— Переговоры буду вести я! — протиснулся лейтенант в щель между кабиной и соседним металлоломом, в который упёрлась приоткрытая дверца. — Кол, ты слышишь?

— Да пожалуйста, — изобразил я лёгкую обиду, хотя на самом деле выдохнул с облегчением. — На обе почки не соглашайся, оставь нам хотя бы по одной.

— Очень смешно, — кряхтя, вскарабкался он в кузов и заорал, сложив ладони рупором: — С вами говорит командир группы! Предлагаю встретиться на нашей территории и обсудить условия мира!

О, возможно, я был слишком строг, когда отказал себе в талантах переговорщика. После лейтенантской речи даже осторожный Ветерок прыснул со смеху.

— Какого хуя ты несёшь? — утёр я слюну с подбородка.

— Заткнись.

— Может, отправим ему бутылку вина и надушенное письмо с заверениями в нашей вечной дружбе?

— Я хочу договориться, а не увязнуть тут на сутки, а то и больше.

— У них нет суток. Следующий обоз они не сдюжат. А будешь так расшаркиваться — тебя на хую повертят.

— Я не расшаркивался.

— Почти отсосал, — любезно уточнил Станислав. — Для этих ребят вежливость равна слабости.

— Хочешь сам договариваться? — надул щёки лейтенант.

— Я мог бы.

— Тащи свою жопу сюда!!! — получил, наконец, Павлов, ответную дипломатическую ноту. — Вы не в том положении чтобы выёбываться!!!

— Вот видишь, — принял Стас сочувственно-укоряющее выражение лица. — Ну что, беру слово?

Павлов фыркнул и дал отмашку.

— Слушай меня очень внимательно, — приступил Станислав, — потому что скоро я устану орать и снова начну убивать вас!!! Мы проедем, так или иначе!!! Вопрос только в количестве трупов с вашей стороны!!! Можем добавить их, а можем остановиться на достигнутом!!! Но не даром!!! Ты слушаешь?!!

— Не борзей!!! У нас хватит сил вас выбить!!!

— И сколько людей ты готов на это положить?!! А времени?!! Подождём следующей колонны?!!

— Почему бы и нет?!!

— Мы оба знаем, что вас мало!!! Хочешь лишиться добычи?!! А орлы твои хотят?!! Может, мне поговорить с кем-то более вменяемым?!!

— Хорошо, мы обсудим условия!!! — проорал наш оппонент после некоторой паузы.

— Чудесно!!! Ждём!!!

— Нам нужен заложник!!!

— Коммерция, — усмехнулся я.

— Кто пойдёт? — спросил лейтенант, обведя всех взглядом, и остановил его на Ветерке.

— Меня не возьмут, — поморщился тот. — Кажется, я знаю, чья это банда, и они меня знают. Да и нога... Короче, заложник из меня херовый, таким медяк за пучок цена. Извините.

— Сам пойду, — отложил я ВСС и пистолет.

— Уверен? — заботливо поинтересовался Павлов.

— А есть варианты? Да не волнуйся, посидим с ребятами, перетрём за жизнь, пока старшие решают. Давай, Станислав, командуй обменом.

— Будет заложник!!! — проорал тот. — Выходи в зону прямой видимости, и мы его отправим!!!

— Лады!!!

По ту сторону фронтира робко показались несколько силуэтов, блеснула оптика.

— Не нравится мне это, — пристроился лейтенант у борта со своим карабином. — А что, если не того пошлют? Их больше, им можно в размен идти.

— Не паникуй, — присмотрелся я к своему будущему маршруту, отмечая возможные укрытия на случай дипломатических неурядиц. — И вообще поаккуратнее тут, а то спровоцируете новый виток эскалации.

— Чего? — спросил Ветерок, не отрываясь от прицела.

— Эскалации. Это когда ты с усёру стрельнул, а меня замочили. Понятно?

— Ага, я только в ответ если что.

— Вон он, — прищурился Павлов, — выходит. Кол, давай. И держи там себя в руках.

— Обижаешь, — перемахнул я через борт. — Буду паинькой. Вы только не забудьте про меня на радостях.

Путь был неблизкий — с полсотни метров — и пройти его предстояло не торопясь, легко да плавно, аки лебедь белая по глади озера, чтобы ни у кого по обе стороны ничего не дрогнуло. Мой визави это тоже понимал, и шагал прогулочной походкой, всё более замедляющейся по мере нашего сближения. Рослый крепкий мужик с бритой на лысо головой и запущенной бородищей, торчащей во все стороны, будто старая метла — он смотрел на меня не отрываясь и сильно нервничал, судя по часто вздымающейся груди.

— Как жизнь? — поравнялся я с ним, и получил в спину:

— Хуйня.

Тезисы верные, баритон вроде тоже правильной тональности, надежда на продолжение двустороннего диалога имеется.

Позиции противоборствующей стороны медленно, но верно приближались. Среди дымящихся изорванных пулями железяк замельтешили фигуры.

— Руки! — донеслось откуда-то из-под колёс.

— Вот они, — продемонстрировал я свои неотягощённые лишним грузом конечности.

— Повернись!

— Нечё так, да? — эффектно крутанулся я на месте. — Любишь брутальных мужиков?

— Сейчас допиздишся. Двигай сюда.

За автобаррикадами меня ожидали семеро головорезов, ещё двоих я заприметил чуть поодаль, на огневых позициях, и ещё троих — частично фрагментированных — в братской могилке под соседним грузовиком.

— Девять? Сука, а ерепенились, будто тут дивизия.

— Не борзей, — придвинулся ко мне из кольца окружения долговязый хлыщ с заплетёнными в косу волосами, и бесцеремонно экспроприировал Гербер. — Это чё такое? Хе, а на целый лавэ не хватило?

— Если б у меня был целый, мы с вами оказались бы в неравных условиях, а я являюсь редчайшим обладателем обострённого чувства справедливости.

— Ты забавный, — швырнул он сломанный Марк II через плечо, и вынул из нейлоновых ножен внушительной длины клинок с потёртым чёрным покрытием. — А такой видал когда-нибудь? — поднёс лесной найфоман игольчато острый кончик к моему носу.

— Экстрема Ратио, — пригляделся я. — АДРА Оперативо?

— Чё? — немного сконфузился найфоман. — Да я не ебу как там... адра-хуядра, блядь.

— Это он, точно, — подтвердил я, убедившись. — Хороший кинжал. Но всё же не лишён одного серьёзного изъяна.

— Какого? — сплюнул долговязый сквозь щербатые зубы.

— Вот смотри, на рукояти. Да-да, здесь, — указал я на грязные мозолистые пальцы, — видишь, какой-то долбоёб. А окажись тут нормальный пользователь, цены бы такому кинжалу не было.

Мой малограмотный друг резко изменился в лице, растеряв былое радушие, и прижал кончик клинка к моему нижнему веку:

— Думаешь, раз ты в заложниках, а наш старший у вас, так тебе всё до пизды?

— Языком хоть хуй оближи, а рукам воли не давай, — напомнил я основной принцип дипломатии.

— А то что? — чуть сильнее надавил долговязый на веко, и по щеке заструилось тепло, а где-то в глубине недовольно заворчал потревоженный раж.

— А то наша только-только завязавшаяся и такая зыбкая дружба не выдержит испытания. Или ты своему командиру зла желаешь?

— Коса, остынь, — подключился к нашей интеллигентной беседе дед, похожий на доброго и незаслуженно побитого жизнью лесовика. — Тихой же тебе ясно сказал.

— Защищаешь? — зыркнул на не него изъян. — Только что по Коляну нюни распускал, а теперь этого защищаешь, да?! Короткая же у тебя память.

— Ты за память мою не переживай, лучше о себе подумай. За тобою и без того уже косяков немеряно.

— А ты, оказывается, озорник, — улыбнулся я добродушно, но, по-видимому, Косе так не показалось, и он решил загнать кончик клинка чуть поглубже, в глазное яблоко.

Я готов многим пожертвовать ради мира во всём мире, но только не собственным здоровьем... а также деньгами, вещами, привычками, временем и усилиями, превышающими шевеление мизинцем.

Резко отклонившись назад, я спас глаз, но бровь уберечь не смог. Боль обострила чувства, а всё дальнейшее произошло на чистом автомате. Секунда, может две, и единственный изъян кинжала был устранён, переместившись с рукояти на клинок. Теперь мои пальцы сжимали приятно липнущий к коже форпрен, а восемнадцатисантиметровая полоса стали на две трети погрузилась в мякотку подъязычной области самонадеянного озорника, проткнула язык, и остановилась в глубине верхнего нёба.

— Тщ-щ-щ, — приложил я палец к губам, глядя в направленные на меня стволы. — Самооборона, чистая самооборона. Вы же сами всё видели. Эй, давай-ка не балуй, — забрал я ПМ из расстёгнутой озорными ручонками кобуры, и снял с поникшего плеча АКСУ. — Ещё поранишь кого-нибудь.

— А ну отпусти его, — тряхнул СКСом дед-лесовик.

— Не могу.

— Это почему ещё?

— Он неадекватный. Как только сниму с пера, он же сразу чего-нибудь отчебучит, и все наши дипломатические достижения пойдут прахом.

— Отпусти, сказал, — не подействовали на деда мои аргументы. — Живо, а не то башку прострелю.

— И что тогда будет? Ну, подумай. Ты стрельнешь, они стрельнут, все начнут стрелять, погибнет много хороших людей, и всё из-за одного долбаёба, не умеющего держать руки при себе. Ты, в самом деле, этого хочешь?

Коса попытался сказать что-то в свою защиту, но пришпиленный к нёбу язык плохо слушался. Из наполненного кровью рта полилось, согревая мои замёрзшие пальцы.

— Нельзя так, — помотал башкой дед. — Он же кровью истечёт.

И в самом деле, Косе заметно поплохело, глаза начали закатываться, а кожа лица обрела нездоровую бледность.

— Ничего, переживёт, — соврал я. — Если выну, будет только хуже.

Двое крайних в разомкнутом круге начали медленно передвигаться мне за спину.

— Сынок, — зашёл дед с козырей, — я тебя по-хорошему прошу, отпусти его. Иначе, богом клянусь, выстрелю.

— Ладно, — пожал я плечами и вынул клинок из Косы.

Тот захрипел, бухнулся на колени и попытался зажать рану, но кровь хлестала промеж пальцев, стремительно покидая прохудившийся организм.

— Должно быть, промазал немного, — сделалось мне как-то неловко. — Баланс непривычный, — взвесил я кинжал, будто оправдываясь, чего сам от себя не ожидал.

Коса тем временем завалился набок и принялся пускать пузыри в ширящейся красной луже.

— Он умирает, — блеснул неслыханной прозорливостью один из моих угнетателей. — Эта мразь его убила!

Запах крови защекотал ноздри. Колючий озноб прокатился по телу.

— Не суети, — отступил дед-лесовик, продолжая держать меня на прицеле, как и остальные пятеро. — Сынок, положи волыны на землю. Положи их. Медленно.

Ме-е-едле-е-енно-о-о.

Щелчок УСМа за спиной дал сигнал на старт. Резко вниз. Три горячих трассы над головой. Хруст пробитого клинком колена. Зарождающийся крик. Хлопок ПМа, ещё, ещё, ещё. Мой палец жмёт на спуск снова и снова, после томительного ожидания, когда эта чёртова пружина вернёт затвор на место. Слишком медленно. Приятная тяжесть кинжала в правой руке намекает: «можно и побыстрее». Холодная сталь — продолжение меня — погружается в мясо. Раз-раз-раз. Быстро. Так быстро, что сердце не успевает выплюнуть кровь. Пах, локоть, шея, колено, печень, висок... Горячий воздух дрожит, разрываемый пулями. Во все стороны. Несколько криков сливаются в один утробный вой. Крохотный пятачок посреди дороги охвачен бурей хаоса, ужаса, безумия, и я в её глазу.

Шесть тел всё ещё стоят, когда клинок выходит из своей последней жертвы, и кровь срывается с гладкого металла, будто масло со стекла. Алые капли опускаются как снег в пороховом тумане. Раж отступает, и мир снова обретает вес. Тела тяжело оседают на землю. Некоторые ещё трясутся в агонии, хрипят. Но они уже мертвы, просто... смерть чуть отстаёт от меня.

— Не против? — отцепил я с Косы ножны, и примерил себе на правое бедро. — Красота.

За время моего тесного общения с шестью воинами дороги, парочка стрелков на огневом рубеже успела обзавестись новыми отверстиями и оставила позиции по причине ухудшившегося здоровья. А со стороны родного ЗиЛа доносился надрывный вопль, полный тревоги и отчаяния:

— Ко-о-ол!!! Ко-о-ол, ты живой?!!

— Порядок!!! — заорал я в ответ и поморщился от резанувшей по глазам мигрени. — Я иду!!! Не стреляйте!!!

Чёртово похмелье. С каждым разом всё хуже.

Стас и Ветерок вели неусыпное наблюдение за вражескими позициями, Павлов стоял, приставив ствол своего «Скаута» к башке главаря.

— Цел? — проявил трогательную заботу лейтенант, когда я заполз в кузов и привалился к борту.

— Бывало и целее.

— Чё за хуйня случилась? — поинтересовался Станислав, не отрываясь от прицела своей новой пассии.

— Хуйня... — повторил я, впав в постражевую меланхолию. — Это жизнь, дружище. Вся наша жизнь... Можете расслабиться, больше никого не осталось.

— Как? — выдохнул главарь, будто его только что жёстко наебали.

— Хуйня случилась. Ты же слышал. Про упакованных ребят на крутых серых тачках знаешь что-нибудь?

— Про кого?

— Господи, как тошно... Тихой, так звать?

— Да.

— Тихой, пять минут назад ты был старшим хоть и говённой, но банды. Теперь ты просто язык. Начинай работать, не действуй на нервы.

— Но, — обмяк он, и заблестел глазёнками, будто бородатый младенец, — что за ребята? Какие тачки?

— Не знаешь?

— Не знаю, — помотал он головой, чуть не плача.

— Тогда нахуй ты нужен?

ПМ хлопнул, и во лбу Тихого появилось аккуратное отверстие.

— Грузите хабар. Ветерок.

— Да.

— Найди выпить.

Глава 32

Раж. Наверное, не будь его, не было бы и меня. Не знаю, откуда он берётся, не знаю, что есть во мне такого, чего нет в других. Это данность, с которой я вырос и живу. Кому быть за него благодарным — матушке-природе или генетикам Железного Легиона? Я не знаю. Возможно, виной всему случайность — грязная чашка Петри, похмелье лаборанта, выброс плазмы в солнечной короне. Так или иначе, раж во мне, и с этим ничего не поделаешь. Иногда я считаю его даром, иногда — проклятием. Иногда убеждаю себя, что контролирую стихию, иногда стихия убеждает меня в обратном. Он забрал десятки жизней и заберёт ещё. Но чем дальше, тем яснее я понимаю — последней из них будет моя.

— Последствия форсажа? — поморщился Павлов сочувственно.

— Форсаж... — попробовал я на вкус новое определение комплексного изнасилования организма и лёг на пол кузова, надеясь, что это поможет голове не взорваться. — Хм, забавно.

— Что ты чувствуешь? — присел лейтенант рядом.

— Бывал внутри работающей камнедробилки?

— Херово, должно быть. Голова трещит, все мышцы ноют?

— Мне кажется, или этот разговор в самом деле доставляет тебе удовольствие?

— Нет, конечно, — потрепал лейтенант по голове ищущего ласки Квазимоду. — Просто интересно, во что оно обходится.

— Тебе не по карману. И, знаешь, твой бубнёж мне отнюдь не помогает.

— Нашёл! — донёсся снаружи радостный возглас Ветерка, а затем и сам он появился в кузове, стуча костылём и победно тряся бутылкой с коричневатой жидкостью. — Во! Там этого добра четыре ящика целых! И в побитых ещё набрать можно!

— А вот это должно помочь, — приподнялся я на локтях и откупорил сосуд с зелёным змием. — Сам-то пробовал?

— Хлебнул чутка, — ухмыльнулся Ветерок в свойственной себе придурковатой манере.

Скользкий же тип. С ним надо аккуратнее.

— Хлебни ещё, — протянул я ему бутылку. — Сегодня заслужил.

Саня шмыгнул носом и, приложившись, сделал три внушительных глотка, после чего довольно крякнул и занюхал рукавом:

— Хороша, зараза. Дубом отдаёт.

— Да ты ценитель, — забрал я бутылку, обтёр горлышко и залил изрядную долю содержимого себе в глотку.

Коричневая отрава и впрямь оказалась на высоте — крепкая, но мягкая, с приятным терпким послевкусием. Отдышавшись, я незамедлительно повторил приём лекарства, а потом ещё разок, и жизнь начала налаживаться:

— Чёрт подери, — распространилось по страдающему телу приятное онемение. — А за это дерьмо можно немало выручить. Ну, чего встали? Грабь награбленное.

А грабить было что. Отрубленный хвост колонны, как выяснилось, мог похвастать не только малопривлекательным в соотношении вес-цена зерном, хмелем и прочей ерундой низкой степени переработки, но и вполне ликвидными табаком, выделанными кожами, уже упомянутым бухлом и даже партией хирургических инструментов. Довольно скоро мне пришлось потесниться на своей больничной «койке», чтобы уступить место тюкам и ящикам. Но вместимости кузова нашего ЗиЛа всё равно оказалось недостаточно, пришлось разжиться прицепом. Благо — никто из его бывших владельцев не возражал. Старые знакомые — отец и сын из Касимова — на сей раз не дождались божественного покровительства, как, впрочем, и размалёванный крестами «Серафим». Папашу смерть застала за баранкой, одарив десятком пуль, пацан лежал метрах в двадцати, на обочине, со спущенными штанами и проломленной прикладом головой. Но прицеп — хвала Господу — даже не помялся. Помимо осиротевшего груза, нам удалось взять в добрые руки восемь канистр с бензином, целый арсенал огнестрела, около трёх сотен монет серебром, а также изрядное количество драгметалла в виде ювелирки и коронок. Против последнего лейтенант всячески возражал, но по итогам референдума остался в абсолютном меньшинстве и предпочёл сохранять «человеческое достоинство» молча. Именно это он и сказал: «человеческое достоинство»! Иисус-мария-иосиф, да что с ним такое?

Сливки сняты, остальной падалью поживится Нижний Ломов. Сжечь бы всё кхерам, да бензина жалко. Уверен, ещё до темна трупы покидают в канаву у обочины, сняв всё, что снимается, а всё, что худо-бедно может катиться — отбуксируют и разберут. Жизнь идёт своим чередом, рука об руку со смертью.

Следующей остановкой на нашем пути значилась Пенза — большой город, когда-то там проживало полмиллиона человек, сейчас — раз в десять меньше. Как и большинство областных центров, уцелевших в войне, долгое время Пенза жила по принципу спасительного усыхания: перераспределение ресурсов с не жизненно важных сфер хозяйствования на жизненно важные; отказ от лишних социальных обязательств, вроде поддержки нетрудоспособного населения; упразднение старых прав и введение новых повинностей. В то время такой регресс — фактически откат к феодализму — казался единственно возможным вариантом спасения от полного и всепоглощающего пиздеца, шагающего по уничтоженной стране семимильными шагами. Действительно, кому нужна электроника, когда жрать нечего? Кому нужны толстенные кодексы и долгие суды, когда есть перекладина и моток верёвки? Простота есть надёжность, надёжность есть устойчивость, устойчивость есть выживание. Проблема лишь в том, что из феодализма, который так легко построить, чертовски сложно выкарабкаться. Более того — новые феодалы всеми возможными и невозможными средствами будут противодействовать попыткам сделать это, ведь они — главные и единственные выгодоприобретатели искусственной деградации. Из множества промышленных предприятий Пензы теперь работал только «Маяк» — фабрика, производящая бумагу. Остальное либо сгинуло, брошенное, либо было продано на корню, как два завода нефтегазового оборудования, купленные Альметьевском, по слухам, едва ли не за бусы. Крупный промышленный центр стал аграрной провинцией, по сути, перестал существовать. И сделали это не прилетевшие из-за океана боеголовки, не чума, не орда варваров, это сделали глупость и трусость самих пензяков. Многие возразят, мол, трудные времена требуют непопулярных решений. Хуйня. Погружение в средневековье — как раз и есть самое популярное решение, наверняка, поддержанное большинством горожан. Потому что у каждого сучьи голодные выблядки дома плачут, а цивилизацию на хлеб не намажешь. Взяться за соху проще, чем пытаться сохранить наследие предков. Прожрать всё легче, чем сберечь и приумножить. Жалкие никчёмные людишки за десяток лет проебали то, что создавалось поколениями. Оправдывать такое заботой о детях — всё равно, что оправдывать ампутацию полученной гематомой. Сейчас потомки этих слабаков способны только грязь пахать, да коров за вымя дёргать, а ведь их прадеды отправляли ракеты в космос.

Границу старого города мы пересекли уже в сумерках. Свернули с М-5 направо и покатили по проспекту Победы... Высший разум, если он существует, мне свидетель — я никогда никого не винил в отсутствии совести, но всему есть предел. Оставлять таблички про «Победу» на многоэтажных надгробиях просранного всего... О, для подобного нужно быть не просто дьявольски саркастичным ублюдком, на подобное могут быть способны только конченые злодеи, от которых даже у меня мурашки по коже. Огромный район, самый густонаселённый когда-то, полностью обезлюдел. Многоквартирные дома, так привлекавшие людей до войны своими удобствами, везде пустели в первую очередь. Стоило только распрощаться с центральным отоплением и водоснабжением, как обитатели бетонных муравейников расползались по частным секторам. Недостатка в таковых Пенза не испытывала, но вместить всех страждущих частники не могли. Говорят, на почве дележа жилплощади в первый год коллапса тут даже случилась небольшая гражданская война, которая здорово помогла оптимизировать население. Теперь облюбованные вороньими стаями многоэтажные коробки разрушались от времени и корней берёз, насеявшихся по балконам, крышам, подъездам...

— Как же больно, — отвёл я взгляд.

— Опять ломает? — перегнулся Павлов через баранку и поводил рукавом по запотевающему стеклу. — Может, врачу покажешься?

— Эту боль не исцелить припарками. Эта боль — моя вечная ноша, крест, возложенный мне на плечи блядским человечеством, терновый венец их скудоумия и малодушия. Посмотри вокруг. Разве достойны они дышать одним воздухом с нами?

— Ты опять за своё.

— Не за своё, за наше. Как ты не понимаешь? Поработить человечество — не выход. Его следует уничтожить и создать заново, с чистого листа, лучшее, прекрасное. Мы станем новыми Адамом и Евой... Не буквально, конечно, расслабься. Мы заселим очищенные от биомусора земли совершенной расой, у которой тяга к созиданию будет в геноме. А следом и сами сгинем более не нужные этому дивному новому миру, но оставившие великое наследие. Как тебе такой манифест?

— Боюсь, народ за тобой не пойдёт.

— А мы заставим. Либо за нами, либо за биомусором. По-моему, так будет честно.

— А, по-моему, идеолог из тебя хреновый. И Железный Легион не собирается никого порабощать, если уж на то пошло. Мы собираемся возглавить людей.

— Пастух тоже возглавляет овец, пока не пришла пора их забивать. Я же не говорю, что надо немедля формировать айнзацкоманды и зачищать города. Нет, нужно действовать хитрее, из тени, чужими руками, постепенно, но методично и неуклонно, плодить сверхлюдей и сокращать поголовье биомусора, пока наша чаша не перевесит их чашу на весах истории, и вот тогда...

— Айнзацкоманды и зачистка городов?

— Ты наконец-то начал меня понимать! Дай поцелую!

— Нет, не начал, — уклонился Павлов от моих объятий. — То, что ты предлагаешь, однажды уже пытались претворить в жизнь. Закончилось там всё херово.

— Если ты про события середины прошлого века, то это сравнение не выдерживает никакой критики. Там по обе стороны были одинаковые людишки, просто, одни возомнили себя лучше других, а в нашей истории расовое превосходство очевидно и научно обосновано. Павлов, ёб твою мать! Само мироздание глядит на наш род с надеждой, нельзя просрать такую возможность, это священный долг перед грядущими поколениями!

— Ты просто издеваешься, да? — с прищуром глянул на меня лейтенант. — Скучно стало, решил языком почесать?

— Я вообще-то про серьёзные вещи говорю. За мамку прости, хоть у тебя её и не было. О, а вот и твой любимый биомусор, — ткнул я пальцем в сторону забрезжившего впереди света.

Октябрьский район остался позади, и улица Луначарского привела нас к КПП возле Большого Сурского моста, соединяющего берега одноимённой реки. Подступы к мосту украшали здоровенные железобетонные блоки, установленные на дороге в шахматном порядке, но с гораздо большими интервалами нежели обычно — в расчёте на длиннющие бензовозы. Малоэтажная застройка по сторонам так же щеголяла облицовкой из этого благородного материала. Представители местного биомусора, облюбовавшие пару сторожевых вышек на въезде — метров в пятнадцать высотой каждая — старательно слепили нас, направленными в лоб прожекторами.

— Не заезжай далеко, — посоветовал я лейтенанту, — тут тормози, сами подойдут.

— А что если не подойдут? — снял Павлов ногу с педали газа.

— Вот тогда и будем думать, что. Тормози, говорю.

ЗиЛ скрипнул колодками и остановился, не доезжая второго преграждающего дорогу блока. Сзади по крыше кабины постучали.

— Проблемы? — раздался встревоженный голос Станислава, как только я отодвинул заслонку.

— Возможно. Будьте наготове.

— У меня полкороба. Так, к сведению.

— А вот и делегация, — кивнул я на возникшие из света четыре фигуры. — Выйду, поговорим... для начала.

Явившаяся из света четвёрка остановилась, не доходя метров десяти, и один из снизошедших прокричал: «Вы на территории города! Без глупостей!».

— Даже не думали глупить! — покинул я кабину и сделал пять шагов вперёд, прикрывая рукой глаза. — Мы мирные торговцы, проделали тяжёлый путь ради вашего прекрасного города и удовлетворения нужд его славных жителей!

— Почему не доехали до КПП?

— Хотели убедиться, что всё в порядке. Времена нынче неспокойные. То тут, то там власть меняется, а чего от новой ждать... — многозначительно пожал я плечами. — К тому же наш водитель затрудняется вести машину вслепую.

— По Карачану одни ехали? — поинтересовался воин света настороженно.

— Нет, за бензовозом, но отстали.

— Бензовоз три часа назад покинул город. Неслабо же вы отстали.

— Пришлось принять бой. Вы же в курсе, что колонну атаковали и рассекли надвое?

— Слышал. И что, вам удалось вырваться из засады?

— Вырваться? Нет. Мы перебили банду.

Четыре силуэта переглянулись и мелко задрожали, разродившись глумливым смехом.

— За идиотов нас держишь? — успокоился, наконец главный.

— И в мыслях не было, ведь у нас с вами диалог, а с идиотами у меня в лучшем случае монологи, и очень короткие. Так что, мы можем проехать?

Четверо снова переглянулись и подошли ближе.

— Что везёте? — спросил главный, лицо которого я, наконец, смог разглядеть — от линии волос, через зашитую левую глазницу, и до самого подбородка физиономию пересекал крайне уродливый шрам, оставшийся, должно быть после очень глубокой раны.

— Всего понемногу, у нас в компании политика минимизации рисков путём расширения ассортимента. Настоящий универмаг на колёсах.

— Взгляну? — вытянул он указующий перст в сторону нашего прицепа.

— Разумеется, — пригласил я его радушным жестом к «прилавку».

— И в самом деле, — присвистнул проверяющий, между делом достав из ящика бутылку. — Что это?

— Спиртное.

— Очевидно, — вытянул он пробку и вкусил аромат, после чего повторил с расстановкой: — Но, что это?

— О, прошу прощения за свою бестактность. Это небольшой презент от нас вашему самоотверженному коллективу стражей законности и порядка в этом бурном море хаоса, с наилучшими пожелания в придачу, конечно же, — приложил я невероятные усилия чтобы улыбнуться.

Проверяющий согласно кивнул, вернул закупоренную бутылку на место и отправился восвояси, бросив через плечо:

— Проследуйте на КПП.

— Как прошло? — спросил Павлов, едва я захлопнул дверцу.

— Неплохо. Двигай на КПП, неспеша.

— Опять поборы?

— Ящик бухла — на меньшее я и не рассчитывал.

Возле сторожевых вышек дорогу нам преградили массивные раздвижные ворота, открыть которые к нашему приезду никто не позаботился, хотя встречающих было не меньше дюжины. Я снова покинул кабину и под весьма недружелюбные взгляды пензяков направился к прицепу, дабы передать обещанный «презент» как раз подоспевшему вымогателю.

— Ну что, от нашего дома... — звякнул я бутылками, ухватившись за ящик.

— Отцепляй, — кивнул одноглазый на фаркоп.

— Погоди, командир, — опустил я ящик. — Мы не так договаривались.

— Именно так. Отцепляй.

— Это дохуя много.

— Для мирных торговцев — да. Для мародёров — по-божески. А для рейдеров — так и вовсе подарок.

— О чём речь, командир?

— Не валяй дурака. Или ты решил, что я поверю в сказочку про перебитую банду? Знаешь, мы прямо сейчас можем пустить вас в расход, если моё деловое предложение кажется тебе неприемлемым. Честно говоря, у меня аж зудит, как хочется это сделать — оказать услугу человечеству, избавив его от вас, говна безродного.

— Хм, а ты силён в искусстве торга, — помотал я головой, глядя на вставшего за пулемёт Стаса, и разомкнул сцепку. — Надеюсь, наш уже немаленький презент сослужит добрую службу горожанам.

— Даже не сомневайся, — скривил губы одноглазый, отчего шрам будто ожил и стал похож на здоровенного красного червя. — Пропустите!

Глава 33

Месть — говорят, её нужно подавать холодной, эдак, мол, эффектнее выйдет. Ну, вроде, смешали тебя с говном, а ты утёрся и пошёл строить изощрённый план восстановления справедливости. И вот строишь ты его, строишь, год строишь, другой... А мудак, тебя с говном мешавший, живёт себе и в ус не дует, уже и думать забыл о том случае. Да и с чего бы ему о нём думать, раз он тебя за грязь подноготную держит, срать ему с высокой колокольни. Но ты не такой, нет, ты хитрый, коварный, терпеливый. Ты положил кучу своего времени, ради того, чтобы в один прекрасный день эффектно и стильно объяснить мудаку, как глубоко тот заблуждался. Это до чего же — сука! — надо быть конченым ничтожеством, чтобы так себя не уважать. Ради кого это всё? Зачем? Хочешь поставить зарвавшуюся мразь на место? Так бери и ставь, любым доступным способом, каким бы грязным, топорным и тупым он ни был. А если мнение мрази тебе настолько важно, что ради него ты строишь хитрые планы, то какая же это месть? Это ебаный эксгибиционизм. И прав был тот мудак, что с говном тебя мешал, большего ты и не заслуживаешь. Так что нахуй высокую кухню, моя месть горяча и жрут её с пола.

— Хороший городишко, — скрипнуло что-то у меня в горле. — И люди милые. Задержимся на денёк.

— Брось, Кол, — отвёл Павлов сосредоточенный взгляд от дороги, ведя ЗиЛ по мосту. — Бухло, кожи, бензина немного — оно того не стоит.

— Ты не понимаешь.

— Отлично понимаю. Я и сам бы ему кишки выпустил, но...

— Никаких «но». Это дело принципа.

— У тебя нет принципов.

— Ошибаешься. Я свято верю, что оскорбления — словом или действием — спускать нельзя. Один раз спустишь, и планка самоуважения понизится, потом ещё разок, и ещё... В конечном итоге станешь половой тряпкой и будешь размышлять: «Как же так вышло, что совсем недавно в мою сторону смотреть боялись, а теперь у меня чей-то хуй во рту?».

— Но ты уже спускал оскорбления.

— Там все были на взводе, сцепились языками и понеслось. А эта тварь поступала осмысленно, наслаждалась своим мнимым превосходством. Нужно различать. Вот мы едем, а грязный ублюдок сидит сейчас в своей будке, чаёк посасывает, довольный собою, и думает: «Ох, хорошо же я их поимел». Меня поимел! Меня!!!

— Ладно-ладно, я понял.

— Рули давай! Понял он...

Как выяснилось, пока моя выдержка героически противостояла атаке со стороны агрессивного биомусора, лейтенант времени не терял и расспросил его менее агрессивных прихвостней о местных ночлежках. Одна такая располагалась совсем недалеко — на улице Буровой, пересекающей главную магистраль сразу за мостом — и носила загадочное название «От и до». Никаких разъяснений относительно пунктов отправления и назначения вывеска не давала, так что приходилось надеяться на лучшее. Спать там этой ночью мы не планировали — надо было сторожить непосильно нажитое до продажи — но побаловать пищеварительные тракты горячим никто бы не отказался. Да и у разных блюстителей меньше желания докапываться к машинам возле подобных заведений. Мы остановились на заднем дворе и отправились со Станиславом разведывать обстановку.

Начальной точкой путешествия по «От и до», как и следовало ожидать, оказалось питейное заведение — не ресторан, конечно, но вполне опрятный кабачок с налётом провинциального шарма: картинки на стенах, кружевные скатёрки, полочки со всякой фигнёй по периметру — уют за полцены, одним словом. Скучающий метрдотель нехотя поднял взгляд, сидя за стойкой, когда колокольчик на двери мерзким звуком возвестил о нашем появлении.

— Вечер добрый, — поприветствовал я присутствующих в количестве двух голов, включая метрдотеля, и подошёл к стойке. — На четверых пожрать организуешь?

— Запросто, — отложил тот книжку. — Что будете?

— Гречу с мясом, — не раздумывая выпалил Стас. — И супа грибного. И хлеба. С собой.

— У нас машина с товаром во дворе, — пояснил я. — Посторожим ночь, а завтра у тебя отдохнём. Если места есть, конечно.

— Гречка с мясом, суп грибной, на четверых! — без лишних предисловий прокричал метрдотель в окошко, соединяющее зал с кухней.

— Десять минут! — донеслось оттуда.

— Хм, — почесал щёку Стас, — впервые вижу за кабацкой стойкой человека, который делает больше, чем разговаривает.

— Чем платите? — немедля подтвердил тот озвученную характеристику.

— Семёрками.

— Сорок.

— Дороговато для разогретых недоедков, — достал Стас из подсумка магазин на тридцать. — В расчёте?

— Угу, — забрал плату наш немногословный кормилец и тут же приступил к её ревизии.

— Слушай, — облокотился я о стойку с быстро растущей шеренгой патронов, — а что за смурной тип в углу сидит?

— Пётр, — ответил метрдотель, не отвлекаясь от ревизии. — С утра до ночи тут пьёт. Мать у него недавно в бане угорела. После того и запил. А через это с женой поцапался. А та ему со зла возьми да ляпни, что это она дверь в баню доской подоткнула. А он с этим возьми да в милицию заявись — так и так, дескать, укокошила свекровь. Судили, повесили. Одна дочурка у него из всей семьи осталась. Три дня назад в реке нашли, с моста сиганула. А вчера утром пришёл, говорит — собака подохла, в дыру под порогом заползла да дух испустила, теперь полы вскрывать надо. К вечеру, пьяный в говно, вскрывать начал, керосинку разбил — избе пиздец, а с ней и хлев со скотиной погорел. Кое-как пожитки успел вынести. Теперь вот последнее пропивает. Ещё день-два и на паперть.

— Поди ж ты, напасть какая.

— Проклятие, не иначе.

— А знаешь, любезный, принеси-ка нам с Петрушей горячительного пол-литра, и закусить чего-нибудь. Не могу пройти мимо такого горя. Станислав, присоединишься?

— Отчего бы и нет. Две порции с собой, две здесь, — уточнил он заказ, и, прихватив бутылку со стопками, проследовал за мною в очаг безутешности.

— Чего? — без особого радушия встретил нас Пётр за своим столом, но сфокусировав мутный взгляд на сосуде с живительной влагой, вмиг подобрел и даже смахнул рукавом крошки.

— Мои соболезнования, — откупорил я бутылку и плеснул всем по пятьдесят. — Ну, земля пухом.

Петруша залил в себя самогон как воду, и снова наполнил стопки.

— Заезжие... — выговорил он с видимым усилием. — Это хорошо.

— Почему? — усмехнулся Стас.

— Местные со мной не пьют. Пролк... Прокл... ятия, суки, боятся, — осушил Петя стопку и ударил кулаком по столу. — Да и нахуй их. Сами-то откуда? — снова налил он себе.

— Отовсюду понемногу, — ответил я, прожевав взятый с тарелки огурец. — Колесим по земле родимой, несём людям радость.

— Хм, — поднял Пётр бровь, — циркачи что ли?

— Зачем циркачи? Барыжем в меру сил.

— А, жалко. Циркачей в детстве видал — дюже понравились. Жонглёры там, акробаты... Машке обещал показать... — Петины губы вдруг скривились и задрожали.

— Ну будет-будет, — потрепал я его по плечу и сунул в пятерню стопку. — Давай, царствие небесное.

— Ей же двенадцать всего было. Жизни не видала, — пустил он слезу. — Ай, пропади оно! — хлопнул Петя рюмашку и утёрся рукавом. — А всё я — дурак. Нахуя, спрашивается, с мусарней связался? Знал же ведь... Ох, ебанат. А они и рады. Им лишь бы вздёрнуть кого. Прости, Света. Прости дурака грешного.

— От этой братии добра не жди — что есть, то есть. У меня самого тут проблемка наметилась с вашими. Одноглазый один, на мосту дежурит — не знаешь, случаем?

— Одноглазый, говоришь? Со шрамом? — шмыгнул носом Петя.

— Через всю рожу.

— Знаю, — покивал Пётр, глядя в дно стопки. — Та ещё сука. Клещ — позывной. Виктор Клещук его звать.

— А живёт где? — спросил я и поймал на себе крайне неодобрительный взгляд Станислава. — Поговорить хочу.

— Да недалеко тут, на Матросова, возле пруда. Хорошо живёт, — оскалился Пётр злобно, — дом двухэтажный с мансардой, жена молодая, две дочки... — после чего снова всхлипнул и потянулся к бутылке.

— Вчетвером живут? — перехватил я вожделенный сосуд.

— Ну да.

— Дорогу покажешь?

— На пару слов, — дёрнул меня Стас за рукав.

— Позже, — вырвался я из цепких пальцев, но этого оказалось недостаточно.

— Ты какого хера творишь? — зашипел мне в ухо наш обладатель высоких моральных принципов. — По пизде всё пустить решил?

— Ты в деле, или нет?

— Даже не думай.

— Тогда расплатись за выпивку, а мы с Петей, — улыбнувшись, взглянул я на собутыльника, огорчённого прерванной дозаправкой, — воздухом подышим. Да, Пётр?

— Чё бы и не подышать? — проворочал тот заплетающимся языком.

— Это глупо, — не унимался Стас. — Ты всех подставишь.

— Скоро вернусь. Готовьтесь выдвигаться. И, — положил я руку Станиславу на плечо, — уедете без меня — будете оглядываться до конца жизни, что, впрочем, не так уж и долго. Давай, Петя, проветрим тебя чуток.

— А как же ужин? — обеспокоился метрдотель, глядя нам в спины.

— Навынос, всё навынос.

За порогом окончательно стемнело. Одинокие звёзды сиротливо выглядывали сквозь прорехи в облаках, на улице ни фонаря. Петя шагал впереди, шлёпая сапогами по едва схватившимся льдом лужам, и бормотал себе под нос:

— Сука, пидоры... Я вам блядь... — потрясал он кулаком перед незримыми для остального мира недругами. — Я устрою. Я вам пидорам покажу Петьку проклятого.

Но ночной морозец мало-помалу выгонял боевой задор из дурной головы, и Пётр начал задаваться неуместными вопросами:

— А о чём с Клещём поговорить-то хотел? — обернулся он, когда показалась первая табличка «ул. Матросова».

— Дела у нас с ним незавершённые.

— Так ведь это... Смена у него, раз ты на кордоне видал. Нету его дома-то сейчас.

— Подожду. Ты себе голову не забивай, дом покажи, а дальше я уж сам. Добро?

— Да мне чего... От меня не убудет, — сделал он поспешный вывод. — Вон он, дом-то этот, — указал Петя на кирпичный двухэтажный коттедж, с мансардой, как обещал. — Ну, я пойду?

— По делам спешишь что ли?

— Да нет, — пожал он плечами и боязливо ощерился.

— Ну а раз так, — приобнял я его, — составь компанию. Жену его знаешь?

— Знакомы шапочно.

— Во, и меня, значит, представишь. Давай так сделаем — постучишься, назовёшь себя. Откроет — хорошо. Не откроет — скажешь, что с Витей на кордоне беда приключилась.

— Что за беда? — втянул Пётр голову в плечи.

— Током его шибануло, хер отнялся. Тебе какая забота? Беда, и всё тут. Понял?

— По-о... Я это, — вытянул Петя трясущуюся руку в противоположном дому направлении, — пойду лучше. Нездоровится мне.

— Да не ссы, — притянул я его за шиворот к двери. — Обещаю быть вежливым. Стучи давай. Я в долгу не останусь.

Посул немного приободрил робкого алкоголика, и подрагивающие пальцы медленно сложились в кулак. Ещё несколько мгновений внутренней борьбы, и костяшки затарабанили в дверь. На стук отреагировали — в доме послышалось шевеление, зажёгся свет на первом этаже, скрипнули половицы.

— Кто там? — донёсся из-за двери нежный женский голос.

Петя молчал, и мне пришлось легонько сунуть ему с ноги в колено, чтобы вывести из прострации.

— А-а... — очень проникновенно взвыл он и снова обрёл дар речи: — Это Пётр. Петя Стеклов.

— Чего тебе?

— На кордоне... Беда случилась.

— С Витей?! — моментально отреагировала барышня, лязгая отпираемыми замками и щеколдами, через секунду дверь была распахнута настежь. — Что с ним?!

Всё, что мне осталось сделать — пропихнуть обоих внутрь семейного гнёздышка и войти следом.

— Тщ-щ-щ, — прислонил я к губам фигуристой брюнетки глушитель. — Закричишь — придётся всех убить. Где дети?

— Наверху. Спят, — согрела прелестница лет тридцати холодную сталь страстным дыханием.

— Боже... — перекрестился Пётр, вжавшись в стену и бочком двинулся к выходу. — Я... Я пойду. Ладно?

— Конечно, — кивнул я. — Одно, последнее, дело к тебе — встань здесь, пожалуйста. Чуть левее.

— Так?

— Идеально, — Пернач дважды хлопнул, и Петя бухнулся на пол с простреленными лёгкими. — Сохраняем спокойствие, — поднял я руки, обращаясь к хрипящему подельнику и зажавшей ладонями собственный рот хозяйке дома. — Всё под контролем, ранения не смертельны. Слышишь, Петя? С этим можно жить. Надо только потерпеть немного и... поползай туда-сюда, будь добр. О, нет, ничего такого, просто, нужно больше крови на полу. Но если тебе тяжело, я могу прострелить ноги.

Петя взвесил все «за» и «против», после чего любезно согласился удовлетворить мою просьбу и, пуская кровавые слюни, принялся натирать собою пол в прихожей.

— Достаточно, — остановил я его, оценив живописные разводы, и присел на корточки возле двери. — Теперь, если не затруднит, отползи чуток подальше, и можешь отдыхать. То, что нужно.

Пернач снова хлопнул, и вошедшая в Петин затылок пуля инкрустировала плинтус фрагментами лобной кости в сером веществе.

— Прошу прощения за беспорядок, — поднялся я и убрал пистолет в кобуру. — Ох уж эти нежданные гости, да? Может, пройдём в комнату?

Хозяйка, всё ещё крепко зажимающая рот ладонями, судорожно закивала и попятилась внутрь дома.

— Присаживайтесь, — указал я на кресло в центре небедно обставленной залы, опустился в такое же напротив и прислонил ВСС к подлокотнику. — Сожалею, что Пётр ушёл, не успев нас представить. Меня зовут Коллекционер, можно просто Кол, я убиваю людей за деньги, иногда даром. А вас как зовут, чем занимаетесь?

— Умоляю, не трогайте девочек.

Вот зачем это? Мы же мило беседовали, я был вежлив, задавал простые вопросы.

— Как. Зовут.

— Люба, Любовь, Клещук, Любовь Сергеевна Клещук, — затараторила мамашка. — А занимаюсь... За домом присматриваю, за детьми, стирка, готовка, ну знаете... — ощерилась она нервно и зажала сложенные ладони коленями.

— Любовь, значит... Красиво, романтично. А дочек?

— Татьяна и Вероника, пять и три года, да, — подалась она вперёд, блестя влажными глазами и комкая подол халата. — Они ни в чём не виноваты, умоляю вас...

— А Виктор?

— Виктор? Что Виктор?

— Почему не спрашиваете, как он? Вы так перепугались, когда услышали про беду на кордоне, а теперь даже не поинтересуетесь.

— Да, — постаралась Люба взять себя в руки, откашлялась и смахнула слёзы. — Что с Виктором?

— Он в полном порядке, несёт службу. Рады за него?

— Да. Да, конечно. Спасибо.

— Ну что вы, мне не сложно. О нём не стоит волноваться. Виктор из той породы людей, которым всё нипочём. Что бы они ни вытворяли, как бы ни бесчинствовали — никаких последствий. Для них, лично. Чего не скажешь об окружающих.

— Нет, пожалуйста... Пожалуйста, — снова покинуло Любу самообладание, она бухнулась на колени и попыталась схватить меня за ноги, от чего я уберёгся лишь вынув пистолет.

— На место.

— Только не девочек, умоляю вас, — с трудом поднялась она с пола на дрожащих ногах и упала в кресло. — Они же совсем маленькие.

— Но я не могу уйти просто так, вы же понимаете.

— Тогда... — всхлипнула Люба и сглотнула подкативший к горлу ком. — Тогда его. Заберите его. Господи... Я не знаю, что вы не поделили, но дети здесь ни при чём.

— Просите убить Виктора?

— Да, — подняла она потупленные глаза и повторила уже более уверенно: — Да, прошу.

— Хм... Во сколько он возвращается?

— В десять, обычно.

— Уже недолго, — сверился я с часами. — Извините меня за бестактность, даже не подумал предложить. А может вы сами хотите...?

Заплаканное Любино лицо, и без того бледное, сделалось почти серым, мнущие халат руки замерли с побелевшими костяшками.

— Да расслабьтесь, — поспешил я разрядить атмосферу. — Шучу. Налить вам чего-нибудь. Вы слишком напряжены, это вредно для здоровья.

— Там, — указала Люба в сторону серванта. — В графине.

Я встал и отошёл за бухлом, наблюдая в отражение застеклённых створок, как милашка пялится на ВСС.

— Коньяк?! — нюхнул я, вынув пробку. — Настоящий?

— Да. Мужу нравится дорогой алкоголь.

— Я заметил. Прошу, — отправился один из двух наполненных стаканов в трясущиеся пальцы, и звякнул, столкнувшись с моим. — За искренние чувства. Ведь без них жизнь стала бы совсем серой. Ну, пейте.

Люба поднесла стакан ко рту, зубы отстучали по хрусталю частую дробь, и янтарная жидкость отправилась в горло.

— Какая милая вещица, — хлебнул я следом и взял возле камина затейливо выкованную увесистую кочергу. — Простите за каламбур, Люба, но... Вы любите своего мужа?

— Да, — ответила она, утерев нос.

— Но любите меньше, чем детей. Так ведь?

— Как и каждая мать.

— А себя? Насколько, по этой трёхбалльной шкале, вы любите себя?

— Я... Я не понимаю.

— Это же очень просто. Дети — три балла. Осталось распределить один и два между вами с Виктором. Ну?

— Разве так можно?

— Почему нет?

— Любовь нельзя мерить баллами.

— И всё же, вы не предложили себя в качестве отступного, а предложили Виктора. По моему опыту обычно предлагают наименее ценное из возможного.

В простимулированном алкоголем мозгу Любы что-то щёлкнуло. Она поставила пустой стакан, поднялась и потянула завязанный бантом пояс. Халат распахнулся и чуть тронутый обретшими твёрдость руками, опустился на пол, скользя по красивой груди и крутым бёдрам.

— А эти отступные сгодятся? — перешагнула Любовь через сброшенную одежду и подошла вплотную ко мне.

Её запах — терпкий, с нотками полыни — защекотал ноздри.

— Девять пятьдесят восемь, — взглянул я на часы. — Так меня ещё никто не оскорблял.

— Пожалуйста, — вцепились её пальцы в разгрузку, тёплое трепещущее тело прижалось к бездушному нейлону. — Если иначе нельзя... пусть он не мучается.

— Этого обещать не могу, — провёл я кочергой по нежной шее. — Но буду стараться. Надеюсь, — приподнял я Любин подбородок, чтобы наши полные страсти взгляды слились воедино, — что и ты постараешься. Ради своих детей. В прихожую, живо.

Давно заметил, что пунктуальность — неотъемлемое качество закоренелых негодяев. Они будто бы так сильно стремятся испортить жизнь всем вокруг, что не желают ни на минуту выбиваться из своего плотного графика. Витя не был исключением.

Наша группа торжественной встречи заняла позиции: Люба — напротив двери, с трудом сдерживающая переполняющие её чувства; я — слева от двери, разминающий плечо перед ответственным ударом.

И вот застучали подошвы по ступеням, лязгнул ключ в замочной скважине, скрипнули петли, хрустнули зубы. Первый удар лёг Виктору аккурат под нос и раздробил верхнюю челюсть. Витюня крякнул и пополз вниз, цепляясь руками за стену.

— Дверь закрой, — попросил я Любу, оттащив дорогого хозяина дома чуть в сторонку. — Как бухлишко, Вить? К романтическому ужину не захватил?

Второй удар пришёлся по правому локтю, когда вражья загребущая рука принялась нащупывать кобуру. Сустав хрустнул, и пальцы обрели покой, чего нельзя сказать о языке. Попытку нарушить вечернюю тишину пришлось пресечь, запихав кочергу хулигану поперёк пасти, надавив — отчего щёки порвались едва не до ушей — и резко крутанув, что привело нижнюю челюсть, относительно остатков верхней, в положение никак не подходящее для раскрытия всей глубины вокальных данных. Осталось поставить жирную точку, и тут кочерга снова не подвела, распоров своим рабочим концов Витину шею от левого уха до правой ключицы. Тот попытался зажать рану, но пальцы буквально провалились в эту херачущую кровью дыру. Голова начала заваливаться набок, а вслед за ней и тело, ещё конвульсивно подёргивающееся, но уже неживое.

Всё действо длилось не больше минуты, но Любе так, видимо, не показалось. Она сидела в углу, поджав ноги к груди, и теребя свой тёмно-каштановый локон, в котором теперь добавилось седины.

— Какой кошмар, — осмотрел я место преступления, положил окровавленную кочергу возле бездыханного тела Пети и достал из кобуры Витин ПМ. — Вы видели, что здесь произошло? Люба, я задал вопрос.

Она подняла свои красные от слёз глаза и кивнула.

— И что же? — уточнил я.

— Петя... Пётр Стеклов. Он ворвался в наш дом, пока Виктор был на дежурстве. Пьяный и очень злой. Он напал, когда я открыла дверь. Попытался изнасиловать меня. Но вернулся Виктор. Они сцепились. Стеклов несколько раз ударил Витю кочергой. А Виктор... Он успел выстрелить в него, и убил.

— Правда, всё так и было?

— Да.

— Встаньте. Посмотрите вправо и постарайтесь не кричать.

Мой кулак врезался Любе в скулу по касательной и оставил яркую ссадину.

— Так я больше верю в нападение. Теперь идите наверх, успокойте детей, сейчас будет шумно.

Люба выбежала в комнату и закрыла дверь, а я произвёл из Витиного пистолета три спасших жизнь жены и дочерей выстрела в сторону пруда, после чего вложил ПМ в левую руку почившего героя и покинул гостеприимный дом.

Как следует получив по ушам от стрельбы в прихожей, я не сразу расслышал шаги за своей спиной, а когда обернулся, мне в лицо уже смотрел ствол...

Глава 34

Его величество случай... Как легко было бы жить на свете без этого говна. Никаких тебе ебучих сюрпризов, никаких форс-мажоров. Сумел выстроить грамотный план, следовал ему пункт за пунктом — молодец, получай заслуженную награду. Не сумел, нарушал — кара не заставит себя ждать. И животворящий процесс естественного отбора сразу пошёл бы как по маслу. Но нет! Надо изгадить красоту холодной логики тупыми случайностями, идиотским стечением — мать его — обстоятельств!!! Блядский вселенский разум, почему ты вечно всё портишь?!

— Какого хера, Стас? Какого хера?!

Мы быстрым шагом удалялись от злополучного дома, рыская глазами по сторонам, скрипя зубами и держа кобуры расстёгнутыми.

— Я не разглядел...

— Она бы и до спуска не дотянулась!

— Не разглядел в темноте.

— Черти тебя что ли за мной послали?! Ты ж отказался, вот сидел бы на жопе ровно, подстраховщик хуев!

— Давай, вали всё на меня, конечно.

— А на кого ещё?!

— Ничего этого не случилось бы, если б ты послушал и не лез своё больное самолюбие тешить! Блядь, мы по уши в говне.

— Не драматизируй. Пока прочухают, сдриснуть успеем. Пиздец... Как можно не понять, что это мелкий ребёнок?

— Я тебе — сука — не мутант, чтобы ночью всё палить! Увидел — валына блестит, и выстрелил. А что мне было делать? Приглядываться? А если бы и разглядел, что бы изменилось? Она тебя видела. Местные всю семейку наизнанку бы вывернули с допросами. Думаешь, девчонка всё по легенде говорить будет? Так что не вали на меня свои косяки!

Тут он прав. Чёртовы дети, так и напрашиваются, как их ни сторонись. Спряталась, паразитка, внизу, а пока мать наверх поднималась, схватила батин пекаль и вперёд. Следом, конечно, Люба прискакала. Ох-ах, пуля в затылок, легенда впизду. Вот что случается, когда пытаешься быть хорошим.

Грузовик ждал на прежнем месте, вокруг тишина, никакого движения поблизости.

— Чисто, — опустил я ствол, и мы с верным напарником пополнили экипаж.

— Ты долго, — не нашёл для меня доброго слова Павлов.

— Пора валить.

— У нас проблемы? — завёл лейтенант машину.

— Давай-давай, поехали, потом байки травить будем. Да не перегазовывай! Спалить нас хочешь?

— Объясни в чём дело, — развернул Павлов ЗиЛ и покатил по Буровой.

— Всё пошло не совсем в соответствии с планом.

— Это что ещё значит? За нами погоня?

— Пока нет, но...

— Рассказывай.

— Чисто сделать не получилось. Перемудрил я, не учёл кое-чего и... Короче обосрались мы по полной, здесь оставаться нельзя.

— Мы?

— Хорошо, я. Я обосрался по полной. Тебя только это волнует?

— Сколько трупов?

— Трое. А нет, четверо. Про Петю совсем забыл.

— Дети?

— Пришлось. Но одна девчонка жива. Чего? Я же не зверь. Сейчас направо, — свернули мы на Чаадаева. — Да-да, знаю, что скажешь, и про угрозу мисси, и про самодеятельность. Но зато теперь это не будет свербеть у меня в мозгу и отвлекать от главного. А вот Станислав...

— Что?

— Ему покоя ждать не приходится. Это он пристрелил девчонку.

— Бля...

— Старшенькую. Пять лет всего. А ты же знаешь, как наш дорогой товарищ любит подрочить на свой моральный облик. Так что, если в следующий раз обнаружишь его со стволом во рту, не удивляйся.

— Как же вы заебали...

— Прости, что?

— Заебали оба!!! — вспылил Павлов. — Проблема на проблеме — блядь! — и проблемой погоняет! Нам нужно было всего лишь перекантоваться тут сутки, отдохнуть, помыться, — стукнул он по баранке, — и дальше спокойно двигать! Но как же без приключений, да?! Мы же так давно говна не наворачивали! Черпай — сука! — полной ложкой, лейтенант, да нахваливай! Зато теперь ты у нас спокоен! Зато теперь у тебя — блядь! — в мозгу не свербит! Жизнь наладилась! Сука-сука-сука!!! — чуть не сломал он руль, после чего глубоко вздохнул и, наверное, сосчитал до десяти. — Ладно, будем исходить из имеющегося. Мы движемся по главной магистрали города, на выезде наверняка КПП. Есть объездной путь? Кол?

— А? — ещё не отошёл я от пережитого шока. — Нет, не думаю. По городу поколесить можем, но с М-5 другой связи нет.

— Плохо. Придётся штурмовать.

— Ну не настолько плохо. Попробуем на дурака проскочить, авось не оповестили ещё дежурных.

— Охуенный план. В твоём стиле.

— Есть получше? Ты чего?

Павлов резко ударил по тормозам и вырулил на обочину.

— Вылезай.

— Это как понимать?!

— План обсудим.

— Ты хоть предупреждай... Все нервы истрепал.

Мы переместились в кузов, и я начал:

— Короче, слушайте...

— Я говорю, — перебил меня лейтенант, подняв руку. — План «А» таков — заезжаем на КПП и, если там спокойно, ведём себя, как ни в чём не бывало, типа, мы не при делах, так и проезжаем. План «Б» — если на КПП возня, суета, не привлекая внимания, рассредоточиваемся по территории и уничтожаем живую силу противника. Ветерок, работаешь из кузова. Сигнал к началу зачистки — «Подморозило сегодня». И, наконец, план «В» — если ещё на подъезде будет ясно, что дело — дрянь, идём на штурм. Мы с Колом заходим с флангов. Стас, обрабатываешь вышки и ДОТы с «Корда», на сколько патронов хвати, дальше — по обстановке. Ветерок...

— Работаю из кузова.

— Да. Вопросы?

— Не привлекая внимания, значит? — взяли меня сомнения. — Это как? В туалет к ним попроситься что ли?

— Это значит — быстро, чётко, без лишнего шума, — проскрежетал в ответ Павлов. — А вообще... Может, ты сам всё сделаешь?

— Не сегодня.

— Тогда слушай меня и выполняй.

— Ну ладно, как подморозит — расползаемся. А дальше? В какой момент огонь открывать? А если они нас окружат? А если там БТР? А если...

— Хочу напомнить, — почти ткнул Павлов мне в лицо пальцем, — что всё это по твоей милости. Так что хватить умничать. Будем действовать, исходя из обстоятельств. А на твои «если» предусмотрен план «Г» — мы все сдохнем. И чем дольше мы тут треплемся, тем он ближе. Марш в кабину!

Вот же козёл. И что на него нашло? Где выдержка и непоколебимое самообладание? Не иначе как химия успокоительная из крови выходит, вот и раздражительный такой стал. Или...

— У тебя спермотоксикоз что ли? Хули ты на меня разорался?

— Потому что ты мудак, — выдвинул смелую гипотезу Станислав, — и всех бесишь, даже не замечая этого.

Павлов скривил губы, храня вызывающе многозначительное молчание.

— Ну ладно, — мудро и зрело не стал я педалировать тему, — раз вы такие продуманные, а разведкой заниматься некогда, предлагаю сразу отбросить оптимистичные варианты и действовать по плану «В», с небольшими доработками.

— Какими? — соблаговолил заговорить со мной лейтенент.

— На КПП будет — давайте исходить из худших предположений — человек двадцать. Даже если мы всё сделаем быстро, чётко, без лишнего шума, всех перебить с наскока не выйдет, а затяжной бой мы себе позволить не можем. «Что же делать?!» — спросите вы. — «Научи же нас, неразумных, дядя Кол». И я, так и быть, приоткрою для вас свои кладези неиссякаемой мудрости.

— Твою мать, говори уже, — продолжил потакать низменным эмоциям Станислав. — Время идёт.

— Нам нужен отвлекающий фактор.

— Приманка?

— Да, если тебе так проще.

— А что с этого толку? Приманка оттянет на себя ствола три-четыре, в лучшем случае. А остальные засядут в укрытиях наглухо, и пиши «пропало».

— Ты мыслишь стереотипно, Станислав, а здесь нужен творческий подход. Вот поэтому моя мудрость и бесценна.

— Серьёзно, задрал.

— Приманка должна устроить суматоху, но не внушить чувство скорой смерти. Она должна раздражать, но не пугать, должна посеять хаос и спровоцировать противника на импульсивные противоречащие здравому смыслу действия. Нужно, чтобы караульные начали бегать и стрелять направо-налево, это сделает наши передвижения и стрельбу менее заметными, даст нам возможность дольше оставаться нераскрытыми.

— Как ты себе это представляешь? Кому-то из нас нужно будет подбежать к КПП, проорать, что он их мамок ебал, показать жопу и сигануть в кусты?

— Неплохо, — похвалил я дерзкий план Станислава. — Возьмёшься?

— Уступлю это право более опытному товарищу.

— Да не ссы, у нас есть, кому таким заняться.

Пытливые взгляды присутствующих медленно переместились с меня на застенчиво притаившегося в углу Квазимоду, младенческое лицо которого тотчас приобрело выражение «хули вам от меня надо?».

— Ну, не зря же мы его кормим, — пожал я плечами в ответ на немой вопрос Павлова.

— А что, — ухмыльнулся Стас, — он мелкий, шустрый и мерзкий. Легко из себя выведет.

— На убой хотите отправить? — процедил лейтенант, осуждающе.

— Не обязательно, — поспешил я усыпить его отцовские чувства. — У мальца неплохие шансы. Продержаться-то надо меньше минуты. А выживать этот сучёнок умеет получше нашего. С постановкой задачи справишься?

— Можешь сам поставить, он не глухой.

— Лады, — наклонился я к нашему маломерному диверсанту. — Если ты всё слышал и понял — кивни.

Квазимода нехотя, подтверждая приемлемую величину интеллекта, кивнул.

— Хорошо, — кивнул я в ответ. — Тогда перейдём к подробностям. На кордоне будет много народу. Некоторые будут снаружи, другие в помещениях. Твоя первоочередная задача — навести шороху внутри. Врываешься, крушишь всё и съёбываешь, пока не прибили. Пусть вылезут из своих будок. Когда все окажутся на улице, носись кругами, не давай заскучать, резко меняй скорость, петляй. Выстрелов не пугайся, в ступор не впадай, движение — жизнь. Ты врубаешься вообще? Хорошо. Будешь делать, как я говорю — никто в тебя не попадёт. Не будешь — я тебя самолично пристрелю. Вопросы есть? А ты начинаешь мне нравиться. Теперь к остальным. Ветерок, шоферить умеешь?

— Приходилось.

— Ты у нас для работы накоротке мало пригоден, да и шуму от твоего весла многовато, так что будешь извозом подрабатывать. Одной ногой с педалями управишься?

— Если что, руками подсоблю.

— Ты ж мой дорогой, — потрепал я своего верного солдата по голове. — Смотри, надумаешь дурить — гильдейские экзекуторы милее мамы покажутся.

— Да чтоб меня проказа сожрала, — перекрестился Саня.

— Значит, как услышишь, что пальба стихла, так и подкатывай. Павлов, Стас — берёте левый фланг, я — правый. Выпускаете нашего вредителя, и, как только шухер подымется — в атаку. Первыми выбиваем тех, кто вне зоны видимости остальных, дальше по обстановке. Думаю, разжёвывать не надо. ПБСы навинтите, тишина и в бедламе лишней не будет. Задача ясна?

Все четверо дружно кивнули, и мы с лейтенантом вернулись в кабину.

— Трогай, — захлопнул я дверь. — Встанем, не доезжая метров трёхсот. Да погаси уже фары! Всему вас учить надо.

Когда отсветы прожекторов на сторожевых вышках только показались, Павлов выбрал неприметное местечко на обочине и припарковал наш ЗиЛ.

— На выход, — заглушил он мотор и оставил ключи в замке зажигания.

Ладно, пусть немного покомандует, к послушанию нужно приучать исподволь.

Наша небольшая — в три с половиной боевых единицы — армия рассредоточилась по обочинам и двинулась в сторону кордона.

Время уже перевалило за полночь, и единственными источниками света служили направленные на внешнюю от КПП сторону прожектора. В кромешной темноте их лучи выглядели двумя отточенными карандашными грифелями, что вот-вот начнут чертить ослепительные линии по чёрному листу ночной Пензы. Но пока они лишь ворочались, уткнувшись каждый в свою точку. Голые, покрытые засохшей дорожной грязью кусты тёрлись о моё плечо, будто похлопывали, провожая, как толпа провожает в бой марширующий по улице отряд. Чёртова меланхолия, так и лезет в голову, стоит остаться наедине с собой. Да ещё девчонка эта... Как она смотрела на меня поверх отцовского ПМа. Не дотянулась бы до спуска? Кто знает, кто знает... Ироничная могла бы выйти смерть. Даже жаль немного, что у неё не получилось.

Особого оживления на КПП не наблюдалось: двое стояли на вышках, ещё четверо шлялись туда-сюда вдоль опущенного тяжеленого шлагбаума, смолили папиросы и посмеивались над шутками местного остряка, остальные грелись в дежурке слева от дороги — небольшом одноэтажном домике из железо-бетонных блоков, с узкими горизонтальными бойницами вместо окон, да ещё и перекрытыми решёткой, достаточной крупной, чтобы просунуть ствол, но достаточно мелкой, чтобы не пропустить гранату.

Я занял позицию и приценился к головам на вышках — заберу недорого. Едва заметное колыхание кустов с противоположной от меня стороны сигнализировало о прибытии второй группы нашего штурмового отряда. Должно быть, архитектурные особенности местной дежурки их тоже смутили, потому как в следующие минут десять никаких телодвижений, кроме уже упомянутого променада вдоль шлагбаума, не происходило. Но вот парочка стражей большой дороги забычковала папироски и двинулась в сторону миниатюрной крепости. С правого торца дежурки тут же появился наш диверсант и осторожно, натирая стену, подполз к углу. Как только дверь открылась, мелкая бестия шмыгнула промеж ног входящих, и веселье началось.

— Блядь!!!

— Сука!!!

— Что за хуйня?!!!

— Вон-вон он!!!

Пока обитатели дежурки пребывали в неописуемом литературными терминами восторге от факта обнаружения доселе невиданного представителя животного мира, ВСС рассталась с четырьмя патронами, и на улице стало совсем малолюдно. Светящийся прямоугольник двери с тёмными силуэтами в нём удостоился следующей порции свинца. А потом я услышал то, чего никак не ожидал.

— Граната-граната!!!

Квазимода вылетел наружу за секунду до того как внутри один за другим хлопнули два взрыва. Свет погас, из дверного проёма и бойниц повалили дым и бетонная пыль. Восторги первооткрывателей сменились скулежом и хриплыми мольбами о помощи. Возле торцевой бойницы появился Стас и дал внутрь четыре коротких очереди. Лейтенант с ПП в руках вошёл в дежурку, и щелчки глушёного «Кедра» отклонили несколько жалобных прошений о сохранении жизни. Шестерни ожившего подъёмного механизма вернули шлагбауму здоровую эрекцию.

— Чисто! — вышел белый и окутанный дымком Павлов.

— Чисто, — заглянул Стас за дежурку.

— Какого хуя? — покинул я свою позицию.

— Решили немного улучшить план, — сменил магазин Стас.

— Соберите стволы и амуницию, — похлопал себя лейтенант, выбивая пыль, и присел на корточки, чтобы отвесить подбежавшему Квазимоде порцию тактильно-вербальных ласк: — Молодчина, отлично справился, хороший, хороший, — после чего кивнул в сторону подкатившего ЗиЛа: — Две минуты на погрузку. Чувствую, веселье ещё не закончилось.

Глава 35

Всего два раза в жизни я чистосердечно признавал, что был неправ. Это не из-за упрямства или гордыни, просто, в абсолютном большинстве случаев неправ кто-то другой, а я, являясь оплотом объективности, с упорством и самозабвением святых великомучеников отстаиваю истину. Один умный человек как-то сказал: «Мнение большинства — всегда ошибочно, ибо большинство людей — идиоты». Что тут добавишь? Я никогда не был в большинстве, всегда вынужденный ему противостоять, ведущий свой крестовый поход против глупости, ханжества и лицемерия. Но всё же...

Первый раз это случилось во времена блаженного отрочества. Тогда, в силу отсутствия жизненного опыта, мир ещё казался мне не настолько говённым, как он есть в действительности, а избранные пути его улучшения были бесконечно далеки от верных. Навеянные художественной литературой прошлого деструктивные, граничащие с суицидальными идеи благородства и взаимовыручки едва не укоренились в податливом юном мозгу. Что ни говори, а грамотно донесённое слово способно творить страшные вещи. Так вот, был у меня тогда товарищ по имени Прокл. К философии Диадоха этот малый имел такое же отношение, как свиное говно к Альфе Центавра, зато он с раннего детства был уверен, что проклят, а выговаривать такое длинное слово, как «проклятый», желающих мало. Уверенность эта возникла не на пустом месте, дело в том, что как только Прокл ловил удачу за хвост, за этим немедленно следовала целая череда жестоких ударов судьбы, и удары эти были — как ни странно — пропорциональны случившийся удаче. Спасало Прокла лишь то, что везло ему по мелочам. Но однажды... Господи, как вспомню, озноб пробирает. Наверное, никогда ещё я не видел лица более испуганного. Прокл примчался ко мне рано утром, бледный, как полотно, его трясло, и он постоянно оглядывался. На вопрос «Что случилось?» он ответил страшное: «Я нашёл кошелёк! Там куча золотых! Золотых, Кол!!!». На закономерную просьбу «Покажи», Прокл дал ещё более пугающий ответ: «Не могу. Я его выкинул». Этот утырок так перепугался своего счастья, что забросил кошель в Яму! Да ещё умудрился попасться кому-то на глаза, за сим постыдным занятием. А потом стало известно о злоключениях, постигших в нашем районе Мартына Забойщика — правую руку Когана, тогдашнего главы Потерянных, известного также под кличкой Лапа. Лапа был мужиком чертовски обаятельным и располагающим к себе, даже колени ломал с улыбкой, и всегда предлагал выпить. И вот теперь Мартын, как под хвост ужаленный, носился со своими головорезами по округе и разыскивал оброненную по пьяни дань. Прокл же, как следует очканув, взялся молить о помощи с вылавливанием кошеля из Ямы. По его словам, кошель был тяжёлым и упал недалеко от берега. Я согласился. Мы кое-как отыскали у знакомых грабли и отправились вызволять проклятое сокровище из лап ядовитой трясины. Грабастать засранный ил — работа не из лёгких, и одними граблями много не натаскаешь. И тут Прокл вспомнил, что у его дядьки есть вилы, сказал, что сбегает и принесёт, для ускорения процесса. Ну ладно. Грабастаю я, значит, дальше, тяну всякое говно на берег, и вдруг — опа! — кошель. Открываю — золото! Нашли! Проклушка спасён, не слетит нынче его буйна голова с плеч. А тут и сам он нарисовался... Но без вил, зато в компании трёх быков. Прокл показал на меня пальцем, и быки быстренько скрутили слегка охуевшего доброхота с граблями в одной руке и треклятым золотом — в другой. Меня отволокли в подвал Мартына, привязали к стулу и зажали правую руку в тиски. Никто даже вопросов не задавал, не было задачи разобраться, была задача — устроить показательную расправу, сделав меня калекой. А когда ничего не спрашивают, так хочется всё рассказать. У-у, я там соловьём заливался, каялся, просил прощения, и делал это с такой искренностью, какую даже представить невозможно при обычных обстоятельствах. В конце концов, красноречие и некоторый накопленный к тому моменту авторитет сделали своё дело. Прокла притащили в тот же подвал и, слегка поводив паяльной лампой перед ебалом, быстро добились смены показаний. А после этого мне дали кусок арматуры и назначили исполнителем приговора. Я переломал пидорасу всё, метелил его пока ладони не закровоточили. Когда Прокла вышвырнули на улицу, он сложился, как тряпичная кукла без набивки, лиловый, распухший, но ещё живой. Я тогда присел рядом и спросил: «Прокл, нахуя?». А он ощерился своей беззубой раскуроченной пастью и промямлил: «Ты же везунчик».

Во второй раз это случилось сегодня.

Я бы сказал — «Ничто не предвещало», но не привык врать себе. Ещё как предвещало. Заваренная мною каша из отборнейшего говна закипела и полезла из кастрюли через край. Какая-то недобитая в дежурке мразь замкнула цепь перед своей безвременной кончиной. Конечно, Павлов должен был проверить всё повнимательнее, так что часть вины лежит и на нём, но только часть. Дьявол, мы ведь были в шоколаде, сейчас могли бы, толкнув трофеи, кутить в лучших борделях гостеприимной Пензы, а вместо этого...

— Бля, — ощупывал я окружающее пространство, ничерта не видя из-за залившей глаза крови. — Лейтенант, ты цел?

— Ногу зажало, — ответил тот откуда-то снизу.

Нащупанная торпеда находилась в вертикальном положении, колено упёрлось в рычаг коробки передач, сильнее обычного воняло бензином.

— Двигаться можешь?

— Вроде да. Дверь не поддаётся.

— Перевернулись. Вот чёрт, — подёргал я ручку у себя над головой, — моя тоже заела. Сучья железяка! — удары ногой из крайне неудобного положения желаемых результатов не дали. — Мы в жопе.

Едва я это произнёс, сверху, как по волшебству, заскрежетало. Дверь распахнулась, и в кабину хлынул прохладный насыщенный парами бензина воздух.

— Вылезай, — прорычал голос Стаса, и неведомая сила потянула меня за петлю разгрузки.

Выбравшись и продрав глаза, я узрел чрезвычайно грустную картину — наш верный железный товарищ лежал на левом боку, на месте задней правой пары колёс дымились ошмётки резины, всё нажитое добро высыпалось из кузова на обочину, там же валялся держащийся за ногу и подвывающий Ветерок, рядом с ним крутился вечно неунывающий Квазимода, позади на дороге зияла неглубокая воронка.

— Давай! — перегнулся Стас через порог и подал руку лейтенанту.

— Нужно снять рацию, — ответил тот, будто из могилы.

— Нахуй рацию! Руку давай!

— Нет.

— Не дури, — присоединился я к уговорам. — Тут сейчас половина города будет. Не лучшая половина. А то ещё и бак рванёт.

— Надо уходить, — подкрепил Станислав мои слова констатацией очевидного факта.

Лейтенант, уронив, наверняка, скупую слезу на высокотехнологичный агрегат, передал Стасу свой «Скаут» и мою ВСС, после чего, кряхтя и чертыхаясь, выбрался сам.

Тем временем на дороге показались огни фар, и скорость, с которой они приближались, не сулила нам передышек.

— В лес, — озвучил я кристально чистую мысль, блеснувшую в замутнённом разуме. — Живее!

Я спрыгнул с поверженного железного чудовища и помог Ветерку подняться:

— Идти сможешь?

— Тебя перегоню, — осклабился тот.

Из груды хабара успели похватать только вещмешки. Может и зря, от леса нас отделяло метров двести отнюдь не ровного поля, где мы были как на ладони.

— Чего встал? — обошёл меня Павлов.

— Прожектора, — вскинул я ВСС и прострелил один за другим два зловредных устройства на вышках.

Но КПП недолго пребывал во мраке. Четыре пары фар вернули кордон в лоно света, когда наш неудачно отгастролировавший квинтет преодолел едва ли треть пути до спасительного лесного занавеса. А эти разгневанные зрители привезли с собой явно не помидоры. Немного успокаивало лишь то, что они не знали, каким путём мы рванули за кулисы.

Колонна остановилась, не доезжая вышек, из кузовов высыпали бойцы, и засуетились у машин, не рискуя соваться на заминированный участок. Но, видать, клеммы быстро разомкнули, и толпа рванула к перевёрнутому ЗиЛу. Никого там не обнаружив, мстители развернули свой транспорт, попарно, в обе стороны от дороги, и свет фар одной из колымаг лёг аккурат на маршрут нашего отхода. Ебаная Фортуна, прекрати меня игнорировать! Улыбнись хоть разок!

— Гасите фары! — проорал я, падая за кочку и беря в прицел световое пятно.

Но брать в прицел оказались не прочь и со стороны зрительного зала. Десятка два стволов в ночи полыхнули разнообразными узорами пороховых газов, и мне пришлось спешно пересмотреть свои приоритеты. В этот раз они переместились с гашения фар на сбережение собственной жопы, и я, выпустив пяток пуль для острастки, принялся искать кочку посолиднее. Слева щёлкнула бичом СВД, и одна из четырёх фар потухла. Я, кое-как избежав столкновения головы со свинцом недоброжелателей, потушил ещё одну. Молодые да резвые Стас и Павлов наконец-то решили поддержать огнём, и кучная живая сила противника тоже стала подумывать об укрытиях, расползаясь вдоль обочины. В ходе скоротечного обмена шквальным огнём светотехника двух машин приказала долго жить, но оставшиеся две — водилы которых не угадали с направлением — стали разворачиваться в правильную сторону.

— Отходим-отходим!!! — крикнул лейтенант, и мы снова рванули к лесу, петляя, как зайцы.

Сукины дети хоть и палили вслепую, но — что ни говори — количество-таки переходит в качество, и земляные фонтанчики возле ног нет-нет да напоминали о бренности сущего.

Моё полное достоинства тактическо-паническое отступление под аккомпанемент собственного хрипа и нездоровой пульсации прервали два громких хлопка и последовавшие за ними крики защитников Пензы. Это наш сын полка — Квазимода Иваныч — с успехом вышел на «бис» и кинул в беснующихся поклонников пару «лимонок» с личным автографом, а теперь гнал во весь опор обратно, надеясь избежать ответных любезностей.

Похоже, гранатами покоцало и машины, во всяком случае, они так и не развернулись фарами в нашу сторону. Но продолжению веселья данный факт нисколько не помешал. Из зрительного зала на сцену с характерным резким «пыщ» полетели подарочки. Я узнал этот звук. Такие звуки крепко врезаются в память, потому что с большой долей вероятности могут стать последними, которые слышишь — выстрел восьмидесятидвухмиллиметрового миномёта. А за ним низкий глухой «ух» разрыва. Мелкие комья земли посыпались на голову. В воздухе запахло гексогеном.

Артобстрел набирал интенсивность, автоматная трескотня не затихала, но лес становился всё ближе, шаг за шагом, метр за метром. Ещё немного удачи, и мы растворимся в его непроглядной для преследователей темноте. Они не рискнут продолжать погоню. Не рискнут ведь? Да твою же мать!

Миномёт умолк, отстреляв, видимо, весь боекомплект, залегшие на обочине бойцы поднялись и пошли на поле. Не меньше трёх десятков.

Уповая на эффективность своей беспламенной трубы, я присел и дал два выстрела по наступающим порядкам противника. Но спринт через ухабы не способствует точности стрельбы — руки подрагивают, прицел пляшет, задержать дыхание, когда кислорода и так не хватает, сложновато. Попал-нет — хуй знает, но шагающие цепью гордые, пылающие гневом сыны Пензы слегка остудились и сделались ближе к земле.

Повернув назад, в сторону леса, я заметил неподалёку Ветерка, он сидел и целился с колена, ориентируясь на вспышки выстрелов.

— Минус один! — поправил он приклад, отослав свинцовый презент незадачливому получателю. — Ещё, — снова раскатисто щёлкнула СВД.

— Хорош, отходи! — махнул я ему, чтобы двигал к лесу.

Саня поднялся, и тут со стороны КПП снова донеслось режущее ухо «пыщ».

Столб поднятой взрывом земли заслонил Ветерка, а когда осел, того было уже не разглядеть. В ушах звенело, правую ляжку жгло острой болью. Я сделал шаг, и перед глазами поплыло, ноги стали ватными, картина шатающегося леса сменилась стремительно приближающимся чернозёмом.

Не знаю, как долго я пролежал, уткнувшись рожей в грязь, но, когда перевернулся и продрал зенки, первое, что увидел — идущих на меня цепью автоматчиков, метрах в двадцати. Их мутные силуэты покачивались в такт шагам, и это почему-то успокаивало, как колебания метронома. Не было ни страха, ни беспокойства, я даже не потянулся к валяющейся рядом винтовке, просто лежал, будто на пикнике, и ждал приближения посланников рока. Как вдруг голова одного из них брызнула. Стреляли из леса. Цепь моментально скрылась от моих глаз, и вспышки ответных выстрелов засверкали на уровне земли. Музыка боя вернула сознание из мира меланхолии в реальность. Я схватил винтовку и пополз к лесу. Короткие очереди «калаша» и одиночные раскатистые хлопки «Скаута» перемещались по опушке, не давая неприятелю заскучать и остужая особо буйные головы новыми вентиляционными отверстиями. Голоса СВД в этой симфонии слышно не было.

Ползти в заиндевевшей перемешанной с гниющей растительностью грязи — удовольствие сомнительное. Особенно, когда позади, в непосредственной близости от твоей жопы, с три десятка тех, кто жаждет её прострелить, едва завидев, чёртово бедро ноет, как сучка в казарме, а до леса ещё хуярить и хуярить. Чья-то шальная пуля зарылась в мой вещмешок. А может и не шальная. Сука! Ещё одна! Да пропади оно всё! Я выудил из подсумка последнюю РГО, выдернул чеку и швырнул дорогой гостинец назойливым Пензякам, после чего, пользуясь секундным замешательством и жиденькой дымовой завесой, что есть мочи, рванул к лесу.

Дерзкий план возымел успех. Если не считать ещё одной пули, чиркнувшей по левому плечу. Домчавшись до опушки, я нырнул в кусты, как охваченный пламенем ныряет в спасительный водоём, и прижался к первому же дереву, с трудом подавляя желание его расцеловать.

— А суки, паскуды, — не с первой попытки загнали озябшие пальцы новый магазин в горловину ВСС. — Сейчас вы у меня поползаете. Сейчас... — коснулась брови резиновая накладка ПСО, и угольник прицельной сетки быстро отыскал себе аппетитную голову. Через секунду та рассталась со значительной частью серого вещества и печально поникла. — Я вам устрою блядский тир, — вторая пуля легла под нижнюю челюсть следующей мишени, и кровяной фонтанчик весело забил сквозь пальцы агонизирующего мстителя. — Ебаный парк развлечений, — поймал я в оптику чей-то низкий лоб, — с фейерверками. Куда, мразь? Вы ещё кордебалет не видали, — зацелил я пах не к месту поднявшегося на ноги автоматчика, но представление прервал хлопнувший меня по больному плечу Павлов:

— Всё, уходим.

— Погоди.

— Это приказ.

— Зануда.

Вглубь леса мы отходили под таким шквалом свинца, что не стыдно будет внукам рассказать. Хотя, кого я обманываю, в последний раз мне было стыдно лет двадцать пять назад. Кажется, я тогда пытался запихать двенадцатый калибр в патронник шестнадцатого у всех на глазах.

— Доволен?! — грубо пихнул меня в плечо сучий Стас, и опять — падла! — в больное. Долго же он терпел, километра три прошли.

— Охуел?

— Из-за тебя, сволочь, мы машину потеряли, и человека! — преградил мне дорогу совестливый детоубийца.

— Ну, за человека мне мозги не еби, Ветерок тебе никогда не нравился, а за машину — мои глубочайшие извинения.

— Жаль, — подключился к товарищескому суду лейтенант, — что на твоих извинениях мы далеко не уедем.

— Увы, — признал я его правоту. — Слушайте, мне действительно неловко за произошедшее. Да, я налажал. Да, было бы лучше, если б я вас послушал и не лез на рожон. Прошу прощения. Но теперь-то вы от меня чего хотите? Дело сделано. Нужно оставить прошлое позади и двигаться дальше.

— Я с тебя просто хуею, — злобно усмехнулся Станислав. — Куда — блядь! — двигаться?! Мы посреди леса, без воды, без еды, и патронов с гулькин хер!

— К чему так нагнетать? Мысли позитивнее. Ты всё ещё можешь двигаться — уже хорошо! Кроме того, нам точно известен наш следующий пункт назначения — Сызрань. Так что подберите нюни, и пиздуйте!

— До неё двести тридцать километров!

— Н-н-дааа. Значит попиздуем вдоль трассы. Авось, что-нибудь подвернётся.

— Патруль пензенский нам подвернётся!

— Есть идеи получше?!

— Какой же ты мудак.

— Используй свою злобу во благо, Станислав, черпай в ней силы для дальнейшего пути. Ну всё, с лирикой закончили? Тогда вперёд! И дайте бинт кто-нибудь.

Глава 36

Хорошо на свежем воздухе. Здорово так вот морозным утречком пройтись по хрустящему ледяной коркой подлеску, вдохнуть благоухание погрузившейся в сон природы, неосквернённое смрадными выхлопами двигателя. Ступаешь своими ногами по земле и чувствуешь себя частью этой изувеченной, но всё ещё прекрасной планеты. Сидя в жестяной коробке, такого не ощутить, не услышать перестук дятла высоко в кронах, не порадоваться белочке на ветвях, не разглядеть звериных следов рядом с рифлёными отпечатками подошв боевого товарища. Разве можно сравнить пошлый комфорт рукотворного мирка с этой восхитительной общностью всего живого?

— Вон он! — возбуждённо прошептал лейтенант, тыча пальцем в шевелящиеся метрах в сорока кусты, и, кажется, облизнулся.

— Сам вижу, — поднял я ВСС.

— За ухо стреляй.

— Схера ли за ухо? В сердце надо, — подвёл я угольник прицельной сетки к точке чуть выше локтя здоровенного секача. — Во-о-от, родной, — аккуратно выбрал я спуск, но не успела ВСС разродиться победным шипением, как наш предполагаемый кормилец сорвался с места и, визжа, улетел в чащу.

— Чёрт! — вскочил Павлов и вскинул винтовку.

— Не стреляй! Спятил?

— Чёрт, — повторил он сокрушённо. — Чёрт-чёрт-чёрт! Хоть задел его?

— В живот попал, кажется.

— Пойдём по следу.

— А смысл? Эту скотину простреленные кишки быстро не убьют. Упиздует далеко.

— Проебали? — внёс подошедший Станислав свою лепту в общую нервозность неуместным вопросом, и тут же дал на него ответ: — Проебали. Охотник, блядь.

— Ну, — развёл я руками, — кабанов мне никто никогда не заказывал.

— Как можно было промазать по такой туше?

— Думаешь, я нарочно?

— С тебя станется.

— Я не настолько сильно вас ненавижу, чтобы заодно подохнуть с голоду.

— И чего жрать теперь?

— Корешков себе накопай, червей каких-нибудь, — повесил я ВСС на плечо и двинул назад, к стоянке.

— Червей, значит?

— Да, они питательные. Или говна поешь, дело твоё.

— Чего сказал? — раздалось у меня за спиной.

— Чего слышал.

— Хочу напомнить...

— Да похуй, — повернулся я к вставшему в позу Станиславу. — Понял? Мне похуй, что ты там хочешь напомнить. И на твои неудовлетворённые потребности мне тоже срать с высокой колокольни. Заебал. Что-то не нравится, а? Так тебя никто не держит. Даже в спину стрелять не буду, давай, — махнул я рукой в сторону прекрасного далёко.

— Ух ты ж бля! — усмехнулся Стас злобно. — Из отряда меня выгоняешь? А не дохуя ли ты о себе возомнил? Не нравится, что я тебе косяки припоминаю? Те самые косяки, из-за которых мы в этой жопе оказались. Расстраиваю тебя этим? Ой, ну извини, -поклонился он картинно. — Только, знаешь, если тебе не нравится, что мне что-тоне нравится, так сам и уёбывай куда подальше!

— Ну всё, хватит! — вклинился между нами лейтенант. — Успокойтесь оба. Ваши перепалки делу не помогают. Мы двое суток без еды, все на нервах, но давайте держать себя в руках и не срываться почём зря.

— Ему это растолкуй, — кивнул на меня подонок. — Он без остановки нарывается.

— Можем решить всё здесь и сейчас, — принял я не брошенный вызов.

— Отставить, сказал! — прикрикнул лейтенант, и попытался развести нас, упершись каждому в грудь руками.

— Что, Станислав, — выглянул я из-за плеча незваного рефери, — нравится быть сучкой, которую то и дело спасают?

— Я тебе зубы в глотку забью! — прорычал тот, раскрасневшись.

— Ну давай, вот он я!

— Кол, уйди нахрен! — что есть силы отпихнул меня Павлов, и обратился к своей подружке: — Стас, уймись. Он же тебя провоцирует.

Почти багровый от бешенства драчун только сопел и бычился, лишившись дара речи на волне переполняющих его чувств.

— Смотри, — положил я на землю ВСС, «Пернач» и воткнул рядом кинжал, — как тебе такое? Теперь поменьше ссыкуешь? А, сучка?

Станислав зарычал, отшвырнул автомат и скинул разгрузку.

— Вы с ума посходили! — отошёл, наконец, Павлов в сторону, капитулирующе подняв руки.

— Давай, — принял я стойку. — Никакого ража, только честные боль и унижение. Тебе понравится.

Стас, держа раскрытые ладони перед собой, резко шагнул вперёд, но не атаковал.

— Что такое, опять очко заиграло? Только попиздеть горазд, а?

Мы начали медленно двигаться по часовой стрелке, не спуская друг с друга глаз.

— Признайся, Станислав, Катюша поколачивала тебя в спальне? Может у вас и игрушки были одни на двоих?

Кисти овдовевшего мстителя сжались в кулаки, кожа перчаток на костяшках натянулась так, что чуть не лопнула.

— Ты не думал, что в магазине всё происходило по обоюдному согласию, просто, безопасники слегка перестарались? М-м... Живо представляю себе эту сцену. Жаль, меня там не было. Уж я бы показал Кате, что такое настоящий мужик. Люблю слегка подостывших.

Стас быстро сблизился и рванул вперёд с легко читаемым ударом правой.

Заступ влево, и моя ладонь на противоходе врезается в нос супостату. Того отбрасывает, он пятится, заливая себя кровью. Можно добить, прямо сейчас накидать вдогонку, пока сволочь любуется искорками в темноте. Но нет, слишком быстро, слишком скучно.

— Ого! Станислав, ты не простыл? Гляди, как из носа льёт.

Больной покачнулся, сморкнул красненьким и снова поднял руки.

— Готов продолжать, да? А то... — не договорив, пробил я двойкой. — ...Мне ведь срать на это, — и добавил с ноги под колено.

Станислав раскорячился, упершись левой рукой в землю, а правую выставив перед всё менее симпатичным лицом.

— Ты как дружище? Что такой молчаливый? Ну, давай, отвесь-ка мне пару-тройку эпитетов, как ты это любишь.

— Кол, хорош уже, — попытался вклиниться в нашу интеллигентную беседу Павлов.

— Да-да, ты прав, всё, пар выпустили, — подошёл я к Станиславу и протянул руку, тот, подавшись вперёд, раскрылся и выхватил коленом в жбан. — Что, сука, готов был мне руку пожать?! — ботинок с глухим стуком врезался в скулу. — А куда же твоя принципиальность делась?!

— Кол, прекрати, — проскрипел лейтенант, с трудом сдерживаясь, чтобы не кинуться к несчастной обиженке и заключить в объятия.

— Не лезь! Пусть сам попросит. А, Станислав, хочешь, чтобы я прекратил?

Но дружище Стас только пускал красные слюни, безуспешно пытаясь принять вертикальное положение. И удар ногой в печень не помог ему в этом нелёгком деле.

— Знаешь, когда я закончу, из тебя можно будет готовить отбивные, просто нарезав ломтями. Хоть на что-то сгодишься.

Честно говоря, не думал, что он поднимется. Досталось ему крепко, а у меня не было желания его убивать. Не в тот момент. Но упрямый ублюдок продолжал тянуться к небу.

— Ладно, — левый в голову, правый под сердце, левый в печень, и правый крюк в челюсть. Что ни говори, а голова у этого засранца крепкая. Опять встаёт! — Давай, дружище, веселее, зябко на месте-то мяться. Ого! — без труда уклонился я от двух размашистых взмахов похожими на плети руками. — Кто тут у нас чемпион?! Вот он, наш чемпион! — три джеба вернули пятую точку Станислава на землю. — Ну, отдохнул? Давай, поднимайся, это только первый раунд.

— Хватит, — прозвучало у меня за спиной после щелчка предохранителя.

— О, лейтенант, — поднял я руки, — не место стволу в кулачном бою.

— Если ты хотел что-то доказать, то считай — доказал. На этом всё.

— Вон оно как... Ещё целишься мне в затылок?

— Целюсь.

— И что дальше? Выстрелишь...?

— Не надо, Кол.

— ...если сделаю так? — подошёл я к силящемуся подняться Станиславу и отвесил с ноги в рёбра.

— Отойди от него!

— Или так,- занёс я ногу, чтобы от души зарядить кованым носком в зубы, но резко накатившая темнота помешала мне закончить начатое.

Затылок... Сука, как же больно. А чёрт, — борясь с дрожью, поднёс я к глазам мутное красно-белое пятно, постепенно превратившееся в мою окровавленную ладонь.

Павлов, гнусная ты мразь, напал со спины на безоружного. Кстати... Приведя, наконец, фокусировку своих ясных очей в порядок, я осмотрелся, и единственное, что обнаружил — торчащий в земле кинжал. Ни ВСС, ни «Пернача» рядом не было, как, впрочем, и моих боевых товарищей. Карманы и подсумки тоже чудесным образом опустели — ни магазинов, ни гранат, ни аптечки, даже флягу сняли! Ну, хоть ботинки на месте. Так, давай мыслить взвешенно. Павлов огрел меня по башке, чтобы я перестал обижать Станислава. Ладно, он своего добился. А стволы зачем забрал? Очевидно, хочет быть уверен, что я стану говорить прежде, чем стрелять. А магазины с флягой? Нет. Нет-нет-нет, он не настолько тупой, чтобы бросить меня тут и уйти с этим недобитком. В конце концов, если хотел бы кинуть, просто пристрелил бы. Наверняка, хочет проучить. Экий озорник, небось, сидит сейчас и ждёт, когда я явлюсь весь такой обескураженный, в полном смятении, а тут — опа! — друзья-товарищи, как ни в чём не бывало, возле костерка, нерушимая команда! Блядь, очень на это надеюсь.

Я встал, оправился, рассчитывая придать своему облику менее побитый вид, и пошёл к лагерю. Каково же было моё удивление, когда и там оказалось пусто! Сука! Да как так?! Весь этот нелепый розыгрыш зашёл слишком далеко!

— Павлов! — крикнул я в никуда, наплевав на маскировку. — Если ты думаешь, что это смешно, спешу тебя расстроить — это нихуя не смешно!

Я унял учащённое дыхание и прислушался — тишина.

Тем временем дело близилось к вечеру, а на охоту мы отправились утром. Угли в кострище ещё теплились, но совсем слабо, и новых веток с самого утра никто не подкидывал.

Я полез в карман достать зажигалку, чтобы обновить костерок и согреться, но оказалось, что друзья-товарищи лишили меня и этой радости. НР-2 тоже увели, а там, в НАЗе, было огниво. Ну как можно быть такими мудаками, с живого мародёрствовать? Только кинжал и оставили — иронично, сука, иронично...

Первым острейшим желанием стало — пойти следом, застать спящими, перерезать жилы, съесть живьём. Точнее, в обратном порядке, но потом логика запротестовала и переставила всё по своему усмотрению. Жрать хотелось страшно, а жрать Павлова со Стасом на гарнир — вообще нестерпимо. Я бы так и поступил — пошёл бы за ними— но сучий снег решил, что ему нужно выпасть именно сейчас, и закрыть нахер все следы. Ну, хоть от жажды не помру.

Негодуя со всей этой говённой ситуации, я даже немного согрелся, так как меня буквально трясло от бешенства. Но одним негодованием сыт не будешь, пора переходить к решительным действиям. Вариантов у меня оставалось немного — сдохнуть в лесу или выйти к трассе и попытать удачу. До Карачуна было недалеко — это я хорошо помнил, мы шли вдоль него и отклонились только чтобы поохотиться. А пришли, вроде, оттуда. Или оттуда? Блядский лес. Нет, точно-точно, Карачун севернее, значит, надо чесать вон туда. Вещмешок на плечо и... Сука.

Говорят, когда долго лежишь на промёрзшей земле, тело отдаёт ей часть своего тепла, часть, куда большую, чем уходит в воздух при обычных обстоятельствах. Это, в свою очередь, снижает температуру организма и, если она падает ниже тридцати пяти градусов, начинаются проблемы. Вначале небольшие: дрожь, синюшность кожи, нарушенная координация движений. Дальше — больше: спутанность сознания, проблемы с памятью, сонливость, галлюцинации и закономерный финал этого чудесного явления под звучным названием «гипотермия». Не знаю, какой температуры достигло моё тело, а может проблема была в разбитом затылке, но заподозрить неладное стоило задолго до того, как Луна сменила Солнце, а трасса так и не показалась. Однако я не заподозрил, я просто шагал и шагал по прямой через чёртов лес, засыпая на ходу, пока в заторможенном мозгу не забилась, как нюхнувшая газа канарейка, мысль: «Я заблудился. Я. Сука. Нахуй. Заблудился». И, что странно, она меня позабавила. Ну а с другой стороны, разве не смешно после стольких лет погонь, резни и стрельбы подохнуть в лесной чащобе, имея под рукой лишь то, чему всю жизнь доверял больше прочего — верный кинжал? Я опустился на колени и, вынув из ножен его холодное, но находящееся в полном порядке тело, приложил острие к ладони. Стальное жало вошло под кожу абсолютно безболезненно, словно ладонь была чужая. Мне даже показалось, что я смотрю на это издалека, сквозь пелену, совершенно отстранённо — чьи-то руки в засохшей крови, чьи-то ноги в снегу, чья-то подходящая к концу жизнь. Стало так спокойно, так... И вдруг меня будто током шибануло!

— Бля!!! — выронил я кинжал и скорчился, прижимая руку к груди.

Дикая боль прошибла предплечье от ногтя до локтя. Стальной гадёныш нащупал-таки нерв. Сознание вмиг прояснилось, и дремлющие чувства вернулись к работе.

— Что это? — я потёр глаза, боясь распознать в увиденном плод галлюцинаций.

Но нет, крохотный огонёк, едва различимый среди хитросплетения голых ветвей мерцал не в моём воспалённом сознании, он был реален.

— Реален... — поднялся я на ноги и зашагал к нему.

Признаться, в тот момент мне было совершенно плевать, что там, в этом свету. Тёплый очаг, жертвенный костёр, конец пресловутого туннеля — не важно. Главное — у меня появилась цель. И уж я до неё доберусь, а остальное... Остальное приложится.

Глава 37

Тот, кто хоть раз голодал, знает цену еде. Недоеденная похлёбка для него сродни личному оскорблению, не обглоданная кость — плевок в лицо. Мне голод знаком с малых лет, он был моим постоянным спутником, пока я не начал зарабатывать самостоятельно. Но и тогда что-то не позволяло мне нажираться от пуза, виделось в этом нечто неправильное, противное естественному порядку. И осознание того, что кто-то переваривает собственный желудок, когда на моём столе изобилие, тут совершенно ни при чём. Просто, чревоугодие — оно как незавершённый половой акт, глупый, бессмысленный и без партнёрши, когда останавливаешься не потому, что кончил, а потому, что уже не можешь продолжать. Этакая гастрономическая мастурбация с неясными целями. Но прямо сейчас я готов был пренебречь принципами и заняться этим постыдным делом с полной отдачей. Воспалённая фантазия рисовала картины пиршества — запечённые, сочащиеся жиром свиные туши, гуси в яблоках, связки колбасы, горы гарниров... И виной всему этому был свет, струящийся из крохотного оконца лесной избушки. Клянусь, я в жизни не видел света теплее и уютнее.

Сама избушка была ничем особым не примечательна — небольшая, низкая, с просевшей крышей, но достаточно крепкая, чтобы не оказаться раскатанной любопытствующим медведем. Вросший в землю фундамент, и обильно заросшие лишайником брёвна говорили, что срублена она не вчера. На протянутых меж деревьев верёвках висело сохнущее тряпьё. Манящий свет скрадывался заменяющим стекло бычьим пузырём. Из печной трубы поднимался дымок, и его запах... Этот запах... Он не оставил мне выбора.

— Хозяева, — прохрипел я, стуча по низкой двери навершием всё ещё зажатого в руке кинжала. — Откройте. Откройте... — и медленно сполз, привалившись к косяку. — Я не причину вреда. Мне нужно только поесть. И я уйду. Откройте...

Должно быть, в этот момент я отключился, потому что в следующий — обнаружил себя лежащим на лавке, созерцая законопаченный мхом дощатый потолок. И разбудил меня тот самый запах, усилившийся теперь в разы.

— На-ка, похлебай, пока горяченький, — возникла у меня возле правого глаза тарелка, источающая густой мясной аромат, и тело, не спрашивая разрешения у мозга, перевело себя в сидячее положение.

Тарелку держали большие узловатые ладони, огрубевшие, мозолистые, с жёлтыми грязными ногтями. А поверх тарелки, через завесу поднимающегося пара на меня смотрели светло-голубые глаза в обрамлении кустистых бровей и паутины глубоких морщин, смотрели весело, даже немного озорно, как мне показалось.

— Э-э, ложку-то возьми! — предложил радушный хозяин избушки после того, как я схватил тарелку и, обжигая нутро, залил в себя всё до последней капли.

Супец вернул телу ощущение собственной материальности и убедил желудок, что тот теперь не одинок. По отогревшимся мышцам распространилась сладостная нега, и своевольное туловище снова опустилось на скамью:

— Спасибо, — заставил я язык совершить непривычные ему манипуляции.

— Да было бы за что, — махнул рукой дед и поставил пустую тарелку на стол.

— Где мы?

— А... так это... дома у меня. Ты не кипишуй, тут тихо, не найдёт никто.

— Я же нашёл. Город далеко?

— Это который?

— Пенза.

— Дня четыре ходу. Моего, стариковского, — уточнил дед, усмехнувшись, и добавил, видя, как я щупаю пустые ножны: — Ножичек твой на столе вон лежит, обронил ты. Чудной, им разве только дырки ковырять хорошо. Тебе почто такой?

— Именно для этого. Дай сюда.

Дед взял кинжал и протянул мне рукоятью вперёд:

— Как же угораздило-то тебя — в лесах да с одним ножичком? С пензяками чего-то не поделили?

— И с ними тоже. Один тут живёшь?

— Зачем один? С козою своей. Дуськой звать. А тебя-то, кстати, как по имени?

— Николай, — представился я.

— А меня Андреем нарекли, — протянул дед руку. — Вот и познакомились.

— Да, — сел я, морщась, и тронул разбитый затылок. — Продезинфицировать есть чем?

— Найдётся. Я и тряпок накипятил для перевязки. И одёжку тут припас кой-какую, — дед поднялся и достал с лежанки аккуратно сложенные штаны и рубаху, а также клубок бинтов и склянку с прозрачной жидкостью. — В бане вода горячая.

— У тебя и баня есть?

— А то? Чай не первый десяток лет тут обитаемся. Как выйдешь — налево, за кустами. Керосинку вот возьми. Мыло там есть. Справишься?

Я кивнул и, приняв дары, отправился совершать омовение.

Чёрт, как же хорошо смыть двухнедельную дорожную грязь. Чувствуешь себя заново родившимся. Заодно и шмотьё своё постирал. Пилить сейчас куда-то один хрен резона нет, передохнуть надо, дух перевести, обмозговать всё на свежую голову. Да ещё и подфартило так, что грех уходить. Хотя дед этот... Нужно с ним держать ухо востро.

Вернулся я, будто в раю побывал — чистый ангел, весь в белом, только берцы, как копыта чернотой сверкают, и кинжал за голенищем.

— Во, совсем другое дело, — одобрил дед, — хоть в гроб клади.

— Шутки у тебя... — бросил я плащ на скамейку.

— А я тут перекусить собрал, — кивнул дед Андрей на стол, где появилась тарелка с картошкой, куском варёного мяса, а так же откупоренная бутылка и две кружки. — Ты как на счёт этого дела?

— Положительно, — взял я кружку и проверил, нет ли чего на дне, после чего налил обоим. — За знакомство?

— Можно и за него, — ударил дед своей кружкой о мою. — Будем. Ух. Ты ешь-ешь, на меня не смотри, я после заката не налегаю. А тебе не помешает.

— Фигуру бережёшь что ли? — зачерпнул я полную ложку.

— Да не больно-то фигурист уродился. О здоровье пекусь. Тут, в глуши нашей, сам понимаешь... Давеча вот в кишках закололо — и хер его знает, чего там, спросить не у кого. Настоечки с чагой попил, отпустило, вроде. А уж ежели сосуды там, сердце — пиши пропало. Так что хошь-нехошь, а о здоровье думать надо.

— А самогон без закуски здоровью не вредит?

— Ты что? Наоборот — всех микробов повыжгет вредных! Ещё, слыхал, радионук... нуклиды выводит из организму. Хер знает, чего такое, но раз хвалят за это самогончик, значит, надо выводить. Давай по песят. За чистоту.

— Твоё здоровье.

— А-агх! Хороша получилась. Чуешь, дубом отдаёт?

— Есть немного, — поставил я кружку и закусил мясом, разглядывая шкуры и рога на стенах. — Охотишься?

— Само собой. Как в лесу жить и не охотиться? Это то, что в городе сбыть не удалось, вот стены и утепляю, ну и для красоты так... Волки, лисы, белки, зайцы с куницами, птица разная, кабаны захаживают. Несколько раз и медвежьи следы видал, но — бог миловал — не повстречались.

— А что так? За медведя же неплохо платить должны.

— Это да, но, — цокнул дед языком, — калибра подходящего у меня нету. Таскаю с собой обрез под двенашку с пулевыми на всякай случай. И длинноствольный ИЖ имеется, но по следу с ними идти ссыкотно, так, стрельнуть для острастки, а не поможет — там уж на удачу уповай. В основном-то с мелкана охочусь. СКС есть, но с ним на медведя тоже не рискну. А чего посерьёзнее — на патронах разоришься. Да и смысл в таком стволе, ради одного медведя?

— Понятно. Сколько за СКС хочешь?

— Хе, — почесал бороду дед. — Да сколько б ни хотел, платить-то тебе нечем.

— Обыскал, значит?

— Ты уж не серчай. Времена нынче такие — к доверию не располагающие.

— А были другие?

— Твоя правда, не было других.

— Обрез-то при тебе сейчас? На всякай случай.

Дед Андрей ощерился чуть смущённо и кивнул:

— С картечью.

— Чтоб наверняка. Это правильно. Обнови что ли, — кивнул я на кружки.

— Давно пора, — взял он бутылку и набулькал ещё по полста.

— За прагматизм.

— Чего? — недонёс дед свою кружку до моей.

— За продуманность то бишь, — пояснил я, чокнувшись.

— Эка заковыристо, — посмеялся он в бороду и выпил. — Слушай, Николай, а, ежели не секрет, чего вы с пензяками-то не поделили, всё-таки? Ты не подумай, я без злого умысла интересуюсь. С точки зрения банальной эрудиции..., — запнулся он на секунду, — так сказать.

— Разошлись во взглядах на справедливость. Пришлось убить кое-кого.

— Вон оно как, — нахмурился дед и провёл свободной ладонью по бороде. — Ну, значит, было за что. Так ведь? — помолчал он немного после своего риторического вопроса, и добавил: — Глаза твои кому-то не по нраву пришлись, да? Бывает. А дальше, стало быть, слово-за-слово и...

— Доводилось в этой шкуре побывать? Ты, вроде, на мутанта не похож.

— Не, — махнул дед Андрей рукой и смущённо засмеялся. — Я-то не, куда там. Я, иной раз, по зайцу вон прицелюсь, и то сердце щемит, а тут человека...

— Но обрез под столом всё ещё мне в живот смотрит. Хотя, я ж не человек, и даже не заяц. Верно?

— Николай, — приняло лицо деда серьёзное выражение, и я приготовился выслушать отповедь за свои неуместные остроты, но ошибся, — а дети у тебя есть?

— Ого, — я чуть картошкой не подавился. — Да ты мастер менять темы.

— Нет, оно понятно, что жизнь у тебя не оседлая, кидает по земле из угла в угол, но для этого дела семьёй обзаводиться и не надо.

— Спасибо, что просветил.

— Так есть детки-то?

— Вроде есть. По крайней мере, она так говорила. Ну, то есть, говорила, что мой это пацан. Может и так, мы с ней года полтора, а то и больше, сношались. Мои самые продолжительные отношения, кстати. Правда, вынужденные отчасти. Я тогда был маломобилен. Досталось сильно, восстанавливался. Но, что интересно, хер работал без малейших нареканий, даже когда срать в судно приходилось.

— И как малой, удачно вышел?

— Обычный пацан — две руки, две ноги, голова в порядке с виду. Глаза карие.

— Сколько ему сейчас?

— Десять, наверное, или около того.

— А звать как?

— Не помню, — пожал я плечами, и напряг память.

Чёрт подери, да ведь я и не запоминал, хотя она сказала, точно сказала. Принесла его, запеленованного, одни глаза и видно. Смотри, — говорит, — вылитый ты. А я смотрю на эту красную сморщенную рожицу и ума не приложу — каким боком я тут вписался. Дал ей денег, сколько было, и отправил восвояси. Когда с Ольгой уходили, даже не заглянул попрощаться. А сейчас заглянул бы, представься возможность? Сука, даже интересно стало.

— Ну, — снова плеснул дед Андрей в кружки, — главное, что здоровенький мальчонка. Это большое счастье. Давай, за здоровье. И чтоб дети были лучше нас. Не возражаешь? — потянулся он за картофелиной в моей тарелке.

— Угощайся. Только помаленьку, не разжирей.

— Хе, — закусил дед. — А у самого-то со здоровьем как, не пошаливает организьм?

— Уж больно ты дотошный до моего здоровья и репродуктивных функций. Ячейку общества со мной решил построить что ли?

— Да я ж так, разговор поддержать. В моём-то возрасте о чём говорить ещё? Об охоте и здоровье, а охоту мы ужо обсудили.

— Брось, тебе не идёт.

— Чего не идёт?

— Слова на деревенский манер коверкать. Ты же городской, верно? И грамоте наверняка обучен, хотя бы с точки зрения банальной эрудиции. Ну, так с какой целью прикидываешься?

Дед Андрей досадливо усмехнулся и закашлял, будто выгоняя из горла фальшь:

— Кхе-кхе. Нда, артист из меня неважный. Просто, знаешь, подумалось, что легче будет на доверительный тон перейти. Сам не пойму, с чего так решил. Да и обрез этот ещё... — выложил он на стол опиленную горизонталку. — В общем, дело у меня к тебе есть, Николай. Деликатного характера.

— Тройничок с козой устроить хочешь?

— Не совсем, — ответил дед до того серьёзно, что у меня пробежал неприятный холодок по загривку. — Эх... Давай лучше покажу, — поднялся он, оставив обрез на столе, и отворил дверь в соседнюю комнату. — Ну, выходи. Выходи, говорю, хорош ломаться. Обсудили же всё с тобой. Выходи!

Следом за вернувшимся дедом Андреем показалась весьма миловидная девица — лет двадцати, белокурая, закутанная в длинный плед и смущённо буровящая пол голубыми глазёнками.

— Вот так... Коза? — уточнил я.

— Дуся, — представил дед и перевёл взгляд на меня. — А это Николай.

— Очень приятно, — пробормотала Дуся себе под нос.

— Взаимно, — блеснул я хорошими манерами.

— С комплиментами обожди, — предостерегающе поднял руку дед. — Я не на личико поглядеть просил. Ну, — потянул он за край пледа.

— Пап, не надо.

— Снимай сейчас же. Ради тебя ведь стараюсь.

Дуся шмыгнула носом и медленно распахнула своё одеяние.

Ох ты ж срань господня! Нет, я много чего на своём веку повидал — и трёхруких, и двуротых, однажды даже Жопу нагишом застал, но это...

— Всё, запахнись, — сжалился дед Андрей, скорее надо мной, чем над Дусей.

— Я так и знала! — разревелась девица, кутаясь в плед. — Зачем это всё?!

— Затем, дура! Затем! — шлёпнул он её ладонью по лбу, и переключился на оказание мне первой помощи: — А ты выпей, сынок, выпей ещё. Оно не повредит.

Дуся убежала в свою комнату, а я так и остался пялиться в точку.

— Да, выпью.

— Ну и правильно, и хорошо, — вложил дед Андрей кружку в мою безвольную ладонь и помог донести её до рта. — Во-о-от, молодец.

— Ещё.

— Ага, сейчас. Давай. Мясцом закуси. Ну, отпустило маленько?

— Ты понимаешь, что сейчас натворил?

— Понимаю, — приложил дед руку к сердцу. — Но и ты пойми...

— Я же теперь от любой бабы буду шарахаться, стоит ей халат распахнуть.

— Ну, не утрируй. Наверняка ведь и не такое видел.

— Не такое видел. Такого — никогда. Господи... Оно на меня посмотрело.

— Да и что теперь?! Посмотрело и посмотрело! От тебя убудет?!

— Не ори, вот сейчас не надо.

— Ладно. Тебе СКС нужен? — решил дед надавить на больное.

— СКС? СКС, твою мать?! Да я лучше с ножом пойду. С перочинным. На танк. На чёрта пойду с голыми руками. Только не туда, — указал я на дверь Дусиной комнаты. — Всё, я сваливаю.

— К... Куда? Куда ты? У тебя ж вся одёжка мокрая.

— В мокрой пойду.

— Околеешь на морозе!

— Тогда в бане перекантуюсь пока. Лишь бы отсюда подальше.

— Стой-стой, погоди, — загородил мне проход дед Андрей. — Выслушай. Ты, наверное, думаешь, что я — идиот старый. Я не идиот, я знаю, о чём прошу. И да, в глушь эту я не просто так перебрался — от чужих глаз подальше. Но ты-то... Вы же с ней оба... Я ведь не молодею. Лет десять-пятнадцать ещё, может, покручусь. А дальше? Одна она останется. Понимаешь? Совсем одна, в лесу этом. С ума же сойдёт, или руки наложит на себя. А так всё какая-то душа родная рядом будет. И я, пока в силах, мальца на ноги поставить помогу. У неё сейчас как раз время подходящее для этого дела, ну, понимаешь... А тут сама судьба тебя привела к порогу. Ну, не может же быть, что всё зазря. Николай, Коля, — схватил меня дед за плечи, — я тебя прошу, спаси её, дай хоть шанс. А за мной не заржавеет. Стволы, патроны, еду — что хочешь бери. Ну? — уставился он на меня слезящимися глазами.

— Чёрт... Неси ещё бутылку.

Глава 38

Любовь. Нет, не так. Любооовь. М-м... Даже во рту сладко становится. Прекрасная, чарующая, сводящая с ума череда химических реакций. Густо замешанный коктейль из тестостеронов, феромонов, и прочих афродизиаков, стимулирующий нужные доли головного мозга, дарует влюблённым чувство блаженного счастья и немного тревоги в качестве острой приправы. Природный наркотик с сильным эффектом привыкания. Именно поэтому неразделённая, а тем паче отвергнутая любовь вызывает столь болезненные симптомы, иногда приводящие даже к летальному исходу. Временами меня посещают горькие мысли о том, что за свой немалый жизненный путь, я так и не попробовал этого наркотика. Всегда что-то мешало. По молодости было не до таких глупостей, все женские особи, не гарантирующие совокупления после десяти секунд знакомства, шли мимо. С годами наскучило и это, потребность в быстром частом перепихоне сменилось тягой к более изысканным развлечениям с гораздо меньшей периодичностью. А обеспечить подобное могут только профессионалы экстра-класса. А в профессионалов экстра-класса не особо-то влюбишься. Хотя был у меня случай, когда игла любви подошла совсем близко к вене. Чертовка, знойная, как июльский полдень на сталелитейном, умела внутрь забраться, буквально душу доставала, но стоило её язычку перейти от основной работы к складыванию слов в предложения — волшебство тут же улетучивалось. Тонкая, всё же, это штука, столько факторов должно совпасть. А где в наше время найти хорошую немую шлюху? Да, так и помрёшь, не любив.

Дуся прильнула к моему плечу и довольно засопела в ухо, а я лежал, глядя в потолок, и размышлял над тем, что происходит сейчас под одеялом, в том месте, где горячее Дусино тело предусмотрительно отстранилось от моего использованного естества.

— Давно у тебя... это? — спросил я, и довольное сопение тут же сменилось раздражённым. — Сейчас-то уже можешь рассказать.

— Не хочу, — выскочила Дуся из-под одеяла и набросила халат.

— Слушай, мы тут не в бирюльки играем. Я считаю, у меня есть право знать, обо что сейчас тёрлось самое ценное моё имущество.

— А сам как думаешь? — плеснула она воды в кружку. — С рождения, конечно.

— И оно всегда было таким?

— Нет, — помотала Дуся головой, отхлебнув. — Оно меняется, каждый раз меняется.

— Каждый раз? — приподнялся я на локте.

— Ты не первый, — улыбнулась Дуся почти виновато.

— Но с другими не выходило?

— Это ещё мягко сказано. Отец вначале скрывать пытался. Одного так напоил, легли мы с ним, свет погасили, но когда до дела дошло... Голым в лес убежал, да так больше и не видели.

— Не возьмусь осуждать его.

— Мог бы и смолчать, — зыркнула на меня Дуся, испепеляюще.

— Так мы ещё не обвенчались.

— А знаешь, — села она на кровать и с заговорщическим видом провела пальцами по моей груди, — ты мне нравишься, хоть и стараешься быть мудаком.

— Ты откуда таких слов в лесу набралась?

— Признайся, — наклонилась она к моему уху, — тебе ведь тоже понравилось.

Не стану отрицать, соглашаясь на это сомнительное мероприятие, я рассчитывал на куда как меньшее, нежели получил по факту. А что касается некоторых Дусиных особенностей... Тут как с подтухшей рыбой — если перебороть отвращение, можно влюбиться. Ну, или, по крайней мере, спокойно переварить.

— Ну так, пойдёт, — не стал я откровенничать.

— Пойдёт?! — вскочила она на меня, озорно смеясь, и замахнулась кулачком: — Ах ты...! — после чего наклонилась и, поцеловав меня в губы, с серьёзным видом добавила: — Хочу, чтобы у наших детей были твои глаза. Как ты заполучил такую красоту?

— Считаешь, они красивые?

— Безумно. Они как солнце в янтаре, — провела она пальцем по моему веку.

— Я получил их в награду.

— За что?

— За то, чего мне пока не удалось добиться.

— Так это аванс? — снова прильнула она своими губами к моим.

— Именно.

— Надеюсь, тебе никогда не придётся его возвращать. Расскажи о себе. У тебя, наверное, интересная жизнь.

— Почему ты так решила?

— Эти шрамы... — скользнули её пальцы по щеке к подбородку. — Они ведь не от бритвы остались.

— Только этот, — нащупал я рубец, проходящий через левую скулу. — Не успел увернуться.

— А этот, — тронула Дуся верхнюю губу.

— Кастет.

— А здесь?

— Прикладом. Осколки. Собака. Аккумуляторная кислота. Горячие клещи.

— Бедняжка, — прошептала она без тени издёвки, и её мягкие тёплые ладони обняли моё лицо. — Как много боли.

— Жалкие крохи от той, что причинил я.

— Ты — солдат?

— В некотором роде. Только моя война никогда не заканчивается.

— А ты пробовал?

— Что?

— Закончить. Может, я тебе в этом помогу?

Она повела плечами, и халат, как по волшебству, скатился с них. Струящийся из оконца утренний свет упал на полные молодые груди. А потом её голова взорвалась, почти синхронно с оглушительным и таким знакомым звуком выстрела.

Признаться, я чуть не обосрался. Довольно неприятно получать в лицо кровавые ошмётки, когда планировал получить нечто совершенно иное.

Обезглавленное тело Дуси качнулось и повалилось набок, заливая всё вокруг кровью. Из окна засквозило.

— Сука! — едва успел я натянуть портки, прежде чем дед Андрей с обрезом влетел в комнату.

— Дуся!!! — кинулся он к трупу. — Дусенька, дочка! Нет!!! Нет-нет-нет! Да что же это?! Что же это...

Сжимающие двустволку пальцы старика побелели. Я был готов. Когда обрез развернулся дулами в мою сторону, моя нога встретилась с его цевьём, стволы подбросило, грохнул выстрел. Дед Андрей отлетел назад в облаке порохового дыма и задёргался на полу. Сноп картечи разнёс охотнику нижнюю половину лица, отчего тот стал похож на человека-кальмара с этими болтающимися словно щупальца лоскутами окровавленной бороды. Я поднял выроненный обрез и вторым выстрелом прекратил мучения своего несостоявшегося тестя. Ещё минуту назад чистая уютная спальня, полная тепла и романтики, превратилась в кровавую баню с разметанными повсюду мозгами и обрывками скальпов. И я знаю, кто в этом виноват, о да.

— Ольга!!! — выскочил я на улицу в одном исподнем и с пустым обрезом в руке. — Твою мать!!! Какого хера?!

Мстительная дрянь стояла метрах в тридцати от избушки, рядом с двумя кобылами, и, как ни в чём не бывало, упаковывала свою винтовку.

— Я. Задал. Тебе. Вопрос, — вырвалось у меня рычанием из пересохшего горла, когда я подбежал.

— Ты в порядке? — состроила она озабоченную физиономию, оценивая мой не самый достойный внешний вид и продолжая приторачивать зачехлённую винтовку к седлу.

— Нет. Нет, Оля, я нихуя не в порядке. Я, Оля, чертовски — блядь — не в порядке. Я очень зол на тебя. Видишь это? — развёл я руки в стороны, демонстрируя отчего-то только усилившуюся эрекцию.

— Я сделала что-то не то? — округлила глазки мерзкая притворщица.

— Да, знаешь, пожалуй! — закивал я башкой, как эпилептик. — Пожалуй, ты явилась немного не вовремя и сделала немного не то!

— Прости, я нашла там, — обернулась она, — кровь и следы, будто тебя волокли, вот и решила, что ты в беде и надо помочь.

— Не еби мне мозги!!! — заорал я так, что аж глотку резануло, и весьма неосмотрительно ткнул Оле в грудь обрезом. — Ты в свой прицел прекрасно видела, что происходит. И всё равно выстрелила. Нет, не «всё равно», а потому и выстрелила! Это такая ебанутая месть, да? Я прав? Не отнекивайся! Ты могла бы пустить в ход «Вальтер», могла бы тихо войти и всех перерезать, могла бы... Но — сука — нет! Ты расчехлила свою дуру, выждала момент и снесла башку этой... этой...

— Кому? — уставилась Оля на меня, как на умалишённого.

— Уже не важно.

— Ладно, — пожала она плечами. — Тогда собирайся, у нас полно работы.

— У нас? С каких пор в твой лексикон вернулось слово «мы» и его производные?

— С тех самых, как я выяснила некоторые обстоятельства нашего общего дела.

— Ты о чём?

— Может, поговорим в доме? С пневмонией ты будешь мне бесполезен.

— Да, — поёжился я, только сейчас осознав, что стою босой на снегу, — это можно.

— Хм, уютная берлога, — оценила Ольга убранство ныне бесхозной избушки и, перешагнув труп деда Андрея, заглянула в Дусину спальню: — Миленько. Так что, эти двое тебя приютили?

— Я бы на твоём месте не развивал тему.

— Как хочешь, — плюхнулась она на дедовский топчан. — Чтобы не ставить тебя в глупое положение, скажу сразу — я знаю про золото.

Вот же ушлая пизда. Как? От кого?

— От Ветерка, — ответила Оля на незаданный вопрос, будто он настолько выпукло проступил на моём лице, что можно было покрывать типографской краской и печатать тираж. — Ну, точнее не от него самого, а от одного милого молодого человека из дознавателей, — улыбнулась она развратно.

— Ветерок жив?

— Не следила за его судьбой после допроса.

— Что ещё ты знаешь?

— Про Самару.

Блядь. Никогда нельзя бросать боевых товарищей на поле боя, не удостоверившись в их смерти.

— Ладно. Тогда зачем тебе я? С этим ты уже можешь идти к Святым.

— Мне бы этого не хотелось, — произнесла она с такой артикуляцией, которая заставляет глаза любого мужика фокусироваться исключительно на губах. — Если ты меня понимаешь.

Алчная сука. Моё воспитание.

— Что собирается делать Пенза?

— Готовят экспедицию. Похоже, Ветерок пел им о-очень убедительно. А что собираешь делать ты? Насколько я понимаю, твои обязательства перед Легионом за последние сутки подверглись нешуточным сомнениям.

— Ты про то, что эти два пидора обобрали меня и бросили подыхать?

— Так вот как было?

— Да.

— Поразительно. Ума не приложу, что заставило их так поступить.

— Злорадствуй, не стесняйся. И, предвосхищая следующий вопрос, отвечу — он твой.

— Кол, зайка, — приложила Оля ладонь к сердечку с таким видом, будто получила от меня красивую безделушку в подарок, — спасибо. Это станет приятным дополнением к той куче золота, что мы разделим пополам. Кстати, насколько она велика, эта куча?

— Двести кило.

— Идеально. Видишь, как всё складывается.

— Как?

— Абсолютно, — встала Оля с топчана, — естественным, — подошла, — и гармоничным, — села мне на колени, — образом, — приблизились её губы к моим так близко, что я ощутил их тепло. — Ну давай, собирайся, — поднялась она и, как ни в чём не бывало, пошла к двери, — а я пока лошадей напою.

Какого чёрта? Раньше она так не делала. И это было... странно. Куда как более странно, чем предыдущий мой опыт общения с противоположным полом. А ведь я считал его апофеозом странности. Поймал себя на мысли, что будущее начинает пугать меня.

Шмотки за ночь высохли. Я снял заляпанное кровью бельё и переоделся в родное. Покопавшись в дедовских закромах, разыскал арсенал с запасом патронов. Обещанный СКС тоже был на месте. Классика, в лакированном дереве, с ПСО-1 на «ласточкином хвосте», правда, без штык-ножа. Дюжина пачек по двадцать «семёрок» и шесть обойм дополняли комплект, а в охотничьем гардеробе отыскался пояс с подсумками для них и брезентовый сидор. Проверяя состояние ствола и механизма, я не сразу заметил, что на прикладе карабина неумелой, видимо, детской рукой накарябано «Дуся».

— Ты скоро? — донеслось с улицы вместе с фырканьем лошадей.

— Скоро, — вышел я из избы, прицепил сидор с карабином к седлу и пошёл на двор. — Последнее дело сделать надо.

— Какое? — увязалась за мной Ольга, и встала в позу, как только увидела лопату у меня в руках. — Ты спятил? Будешь мёрзлую землю ковырять?

— Лом есть, — продемонстрировал я второй инструмент.

— Зачем?

— Чтобы зверьё не растащило.

— Да и ладно. С каких пор тебя это стало волновать? Кол, ты меня слышишь?

— Похороню, и поедем, — выбрал я место недалеко от бани.

— Мы из-за тебя время упускаем. Да что с тобой такое?

— Не знаю, — звякнула лопата о ледяную корку. — Говённо на душе.

— А рытьё ямы поможет?

— Попробую — скажу. Ты, кстати, можешь подсобить. Как-никак, твоих рук дело.

— Кол, это просто два человека, ты их даже не знал.

— Если копать не хочешь, поищи какие-нибудь тряпки, тела завернём.

— Тебе что, голову повредили?

— Затылок.

— Ясно. Хорошо, поищу тряпки, — вздохнув, ушла она в избу, а я продолжил ковырять землю.

Когда могила моими титаническими стараниями углубилась сантиметров на пять, из дома потянуло керосином.

— Дерьмо, — бросил я лопату и рванул к крыльцу, но было поздно.

Вспыхнувшее внутри пламя быстро охватило всю избушку.

— Теперь никто ничего не растащит, — отряхнула Ольга руки. — Ты доволен? Тогда поехали уже, наконец.

— Да, — тронул я надпись на прикладе, — едем.

Глава 39

Что-то не так. Похоже, я болен. Мне херово, а должно быть наоборот, как всегда бывает после убийства. Хм, слово-то какое, само в голову влезло. Раньше я бы сказал: «отработка», «ликвидация», «исполнение», «устранение», и нашёл бы ещё кучу синонимов. Убийство — это слишком высокопарно для подавляющего большинства антропоморфных мразей, топчущих Землю. Но тут произошло именно оно. Я привёл смерть в этот дом, хотя ей нечего было здесь делать. Но она следует за мной повсюду, куда бы ни свернул. Иногда мне кажется, что костлявая сидит на моих плечах, свесив ноги, и машет своей ржавой косой направо-налево. Я — ездовая скотина смерти, чёртова кляча, думающая, что идёт своей дорогой, и не замечающая натяжения узды. От меня лучше держаться подальше, если только и ты тоже не под кровавым седлом.

— Кол, — выдернула меня Ольга из философских размышлений. — Уснул что ли?

— Нет, задумался.

— С лошади не свались. Вот смеху будет, если шею сломаешь.

— Да, и впрямь забавно.

— Слушай, ты мне не нравишься, — посмотрела она, нахмурившись.

— Я от тебя последнее время тоже не в восторге, если хочешь знать.

— Вообще-то я про твое состояние, — уточнила Оля обиженным тоном. — Ты чего раскис? Прямо как тогда...

— Когда?

— Ну, под Архангельском. Помнишь? Там какая-то тварь лохматая на растяжке подорвалась, в кашу, а ты решил, что это Красавчик, чуть не плакал.

— Не было такого.

— Ага, конечно. Я ещё предложила гуляша из убоины наварить, так ты мне целую лекцию прочёл... Постой. Как же там было? А! — картинно расправила она плечи и, с высоко поднятой головой, попыталась спародировать мой голос: — Не смей прикасаться к его останкам! Он был мне роднее матери! Ты и мизинца его не стоишь!

— Ой, не пизди.

— Да. А когда Красавчик прибежал целый-невредимый, ты с ним чуть ли не в засос лобызался. Я боялась, что до зоосодомии дойдёт.

— Зоо... Он тебе не животное.

— И вот сейчас у тебя такое же паскудное настроение, как тогда. Но, ладно, с Красавчиком-то я ещё понимаю, ты его давно знаешь, с пелёнок, можно сказать. А эти двое тебе чем дороги? Ну, жизнь спасли — подумаешь. Мало ли кто тебе её спасал. Ты же у нас, что тот кот — всегда на лапы приземляешься. Судьба такая, сам же говорил.

— Слушай, Оля, а ты не думала сменить род занятий?

— В смысле?

— Ты ж красивая молодая девка, найди себе мужика, нарожай детей. Зачем тебе по лесам шароёбиться?

— Кол, ты меня пугаешь.

— Ладно, забудь.

— Нет, серьёзно, — перегородила она мне дорогу, развернув свою лошадь, — что с тобой творится?

— Чёрт его разберёт, — пожал я плечами. — Может, просто, устал. От всего этого. Знаешь, я ведь всегда был уверен, что обычная жизнь не для меня, что я не смогу. Но в том доме мне вдруг на секунду показалось...

— Что сможешь? Кол, очнись. Ты о чём вообще? Семью решил завести?

— Нет. Нет, конечно. Но что-то в этом есть. Понимаешь?

— Не понимаю. Мне кажется, тебе попросту не хватает простых и понятных отношений, в которых никто не оспаривает твоего доминирования. Я прекрасно знаю, как тяжело даётся тебе пребывание в командах, да ещё в таких, как недавняя. Ты просто перегорел, дошёл до ручки, а тут так кстати горячая на всё готовая деваха в койку прыгнула, вот ты и поплыл. Ну, знаешь, чисто на контрасте.

— Неужели?

— Конечно. Вот увидишь, день-другой, и вернёшься в норму. Только не скули больше, пожалуйста, это раздражает, — направила она свою кобылу на прежнюю траекторию.

Не люблю конные прогулки, воняет, жопа от седла болит, и укачивает постоянно. Хотя сами лошади терпимы, если долго варить. Нет, они красивые, конечно, довольно смышлёные, но вот чего я в них никак не пойму, и это меня печалит — как — чёрт подери — можно позволить загнать себя до смерти? Ну, правда, как? Да, шпоры и хлысты — это, наверное, больно. Но разве галоп помогает от боли? Не проще ли сбросить седока? Да, лошадей объезжают, тренируют, чтобы такого не происходило. Но как можно лишить животное чувства самосохранения? Почему они бегут даже тогда, когда бежать уже не могут, и подыхают от теплового удара? Нет, что-то явно не так с этими тварями.

Кобылу подо мной звали — Зорька. Насколько позволяют судить мои небогатые знания о домашнем скоте, Зорьками обычно называют коров. Но — справедливости ради — от упомянутого мясо-молочного животного её отличали лишь незначительные детали. Кобыла была не просто крепкая, она выглядела угрожающе мощной, и без видимого труда несла на своей спине не только меня, но и большую часть нашей поклажи, объём которой никак не назовёшь скромным. К путешествию Оля подготовилась основательно. Два здоровенных баула, трущихся о тугой Зорькин круп позади седла, хранили в себе, помимо прочего, не самую маленькую палатку, два спальных мешка, инструменты для обустройства лагеря, и даже таз. Таз! О таких мелочах, как целый сервиз походной посуды, колышки для котелка, запас сухой ветоши, и прочее, и прочее, можно даже не упоминать.

— А кресло-качалку не захватила? — поинтересовался я, продолжая ощупывать кладези барахла.

— Люблю путешествовать с комфортом, — поправила Ольга притороченную к своему седлу винтовку.

— Но таз... Это уже не комфорт, это в двух шагах от золотого клозета.

— Я знаю, что ты предпочитаешь мыться в канаве, если вообще вспоминаешь о такой необходимости, но, поразмыслив, я решила не перенимать твой опыт.

— Да кто ты такая? И что ты сделала с той милой чумазой девчушкой, которая росла рядом со мной?

Оля обернулась и наградила меня снисходительной улыбкой. Наверное, так повзрослевшие дети смотрят на своих поглупевших стариков.

По нашим расчётам выходило, что Сызрань в двух днях езды. Этот немаленький город на правом берегу Волги когда-то славился своей промышленностью, имел с три десятка серьёзных предприятий. Как и Пенза, пал жертвой Альметьевска. Конгломерат высосал Сызрань чуть не досуха, лишил собственного НПЗ, оставил еле живой «Тяжмаш», полностью зависящий от заказов единственного клиента, и кое-как кормящий десятую часть населения. Ещё какое-то количество «счастливчиков» вкалывало на сланцевой шахте. Остальные сызранцы перебивались земледелием, скотоводством и оказанием услуг движущимся по М-5 караванам. Хотя, была в городе ещё одна социальная группа, можно даже сказать — каста. Называлась она — вахтовики, и содержалась полностью за счёт казны Альметьевска. По слухам, башляли им очень щедро, отбор был строгий, но и риски были немалыми. В обязанности вахтовикам вменялись обслуживание и охрана моста через Волгу, от Жигулёвской ГЭС до Тольятти. Сама ГЭС, остров, собственно мост и часть тольяттинского берега были превращены в укрепрайон, который занимали от пяти до семи десятков хорошо оснащённых и подготовленных бойцов, инженеров и строителей, сменами от одного до двух месяцев. Можно подумать, что мост этот усиленно сторожат, так как он — лакомый кусок для рейдеров, ведь именно там караваны наиболее уязвимы, но основную головную боль гарнизону доставляли не рейдеры, и даже не обитатели обезлюдевшего Тольятти, коих хватало. Главная опасность для моста и его храбрых защитников таилась в тёмных холодных водах реки. Лет семь назад мост был сильно повреждён непонятной силой, а гарнизон бесследно исчез. Ну, как бесследно... Остались следы крови, пуль, россыпи стреляных гильз повсюду, но ни одного тела так и не нашли. Ни одного из тридцати. В те годы гарнизон был помельче, усилили его как раз после таинственного исчезновения. И тут началось. Атаки происходили ночью или ранним утром, одновременно с нескольких направлений, абсолютно бессистемно, и потому всегда неожиданно. Твари, лезущие из Волги, походили на антропоморфных рептилий. Рассказывали, что у них есть жабры и перепонки между пальцами, бритвенно острые когти, а головы плоские, словно у жаб. Но рассказами всё и ограничивалось, ни одного трупа захватить не удалось. По словам защитников моста, скользкие выродки — мало того, что чертовски живучи и невероятно быстры — едва испустив дух, тут же превращались в лужу гнилостной жижи. Не оставалось даже костей. Понятно, что при таких раскладах из укромных нор повылезало множество скептиков, обвинявших вахтовиков в инсценировках. Их не смущало даже наличие жертв среди последних. Побороть скепсис удалось только, пригласив группу активистов на мост, дабы неверующие лично засвидетельствовали творящийся там пиздец. Предания гласят, что в группу вошли десять наиболее рьяных развенчивателей мифов, назад вернулся один — некто Прохор. Он утверждал, что охрана моста намеренно дала остальным погибнуть, но существования водяных — как их стали называть — больше не отрицал. Напротив, его рассказ об увиденном был столь ярок и эмоционален, что не только убедил всех сомневающихся, но и породил в Сызрани настоящий культ. Причиной тому стало упоминание о некоем гигантском существе, чью тень Прохор якобы узрел в водах. Существу немедленно дали имя Левиафан, и титул Карающей Длани Господа. Справедливости ради, стоит отметить, что наличие в реке громадной твари было одним из более-менее логичных объяснений тем разрушениям, которым подвергся мост, так как никакие водяные подобного сделать не смогли бы. Депрессивная Сызрань стала благодатной почвой для процветания культа. Церковь Левиафана пугающими темпами обрастала паствой, а возглавил её тот самый Прохор, наречённый единоверцами Апостолом, за то, что был помилован, дабы нести весть божью. Смекнув, что дело пахнет керосином, сызраньские власти объявили культ вне закона и устроили старые добрые гонения на прихожан Церкви Левиафана. Дело чуть не дошло до гражданской войны, но, в конце концов, культ удалось выдавить из города. Говорят, что Прохор с уцелевшей не отрёкшейся паствой ушёл в разрушенный Ульяновск, основал там поселение и скармливает теперь отловленных грешников Левиафану на берегу Куйбышевского водохранилища, почитаемого левиафанцами за дом своего божества.

С наступлением сумерек мы отыскали поляну и разбили лагерь. Оля сноровисто поставила палатку и пяток растяжек по периметру, а я занялся разведением костра, над которым вскоре закипел котелок. Стреноженные лошади самозабвенно жевали овёс в торбах, а мы сидели на бревне и уплетали горячую похлёбку, обдающую лица густым мясным паром.

— Уже думала, что сделаешь со своей долей? — облизал я ложку и налил добавки.

— Нет ещё, — легкомысленно ответила Ольга.

— Как так? Знаешь про центнер золота и не строишь на него планов? Не верю.

— Может, отложу на старость.

— Серьёзно?

— А что? Ты же откладываешь.

— Не хочу тебя огорчать, но старость нам вряд ли светит. И откладываю я не на неё, а на пароход.

Оля прыснула со смеху и уделала похлёбкой мой ботинок.

— Не вижу в этом ничего смешного, — устранил я загрязнение снегом.

— Пароход! — выдохнул Ольга, нахохотавшись. — А чего не аэроплан?

— На борту аэроплана будет крайне затруднительно организовать бордель с казино.

— Ах, вон оно что. Амбициозный проект. И где плавать будешь?

— Для начала по Оке, а там, может, и на Волгу подамся. Ты подумай — недельный круиз с лучшим сервисом на земле. А главное — взошедшему на борт от услуг уже никак не отказаться, остановок не делаем, шлюпок не предоставляем.

— Умно. Чертовски умно. А ты не думал, что это может отпугнуть клиентов? Ну, я о том, что найдётся не так уж много душевнобольных, желающих на неделю изолировать себя в компании охотника на людей.

— Легендарного охотника на людей, — внёс я важное уточнение. — Кроме того ты забываешь о шлюхах, картах и бухле, а они привлекут хоть к чёрту на вилы.

— Ладно. Но чем твой плавучий бордель будет лучше обычных, сухопутных борделей? Там ведь всё то же самое.

— Вот сразу видно, что опыта в этом деле у тебя ноль. В борделе ведь что главное?

— Секс? — ответила Оля нерешительно.

— Покой. Покой и отстранённость от всего сущего, кроме той его части, что приносит удовольствие. Сексом можно и в подворотне заняться, но это всё равно, что перехватить пирожок вместо ужина в ресторане при свечах. И никому не нравится, если посреди этого ужина к нему врываются жёны, любовницы, кредиторы, недовольные клиенты, друзья-товарищи и прочая нечисть, норовящая разрушить и без того зыбкое ощущение счастья. У меня подобные досадные недоразумения будут попросту исключены. Если только мой плавучий храм наслаждений не подвергнется обстрелу с берега. Но на этот случай предусмотрены броня и пулемёты.

— Хорошо, — покивала Оля, обдумав услышанное. — Но как ты собираешься набирать клиентов? Смотри, в обычный бордель страждущие идут сами, а в твой можно будет попасть с причала раз в неделю. Станешь объявления расклеивать?

— Почему нет? Вначале возьму низкими ценами, а потом, когда слава о моём несравненном «Альбатросе» разлетится по городам и весям, выйду на прибыль. Так оно и работает.

— Альбатрос — морская птица.

— Да похер, звучит-то здорово.

— Кол — капитан «Альбатроса», — произнесла Оля, глядя в тёмное небо. — И всё, вот так уйдёшь из дела?

— Нельзя оставаться в нём вечно. Как бы сердце к этому ни лежало, как бы ни фартило, теория вероятностей рано или поздно настигнет каждого. Ото всех пуль не уйдёшь. А смерть — дело такое, всегда успеется. Так почему бы не поэксплуатировать жизнь ещё немного, насладиться лучшими её проявлениями?

— Может ты и прав.

— Иди ко мне в партнёры.

— Что? В твоё пароходное хозяйство? — улыбнулась Оля, и огонь отразился в её глазах.

— Ну да. С таким капиталом мы быстро пойдём в гору. А потом, глядишь, целым флотом плавучих блядушников обзаведёмся. Станешь верховной мамкой по эту сторону Уральских гор. Ладно-ладно, может, я чутка перегнул, но перспективы всё рано заманчивые. Да?

— Я подумаю.

— Адмиралтейство организуем.

— Сказала же, подумаю.

— Треуголку тебе пошьём, камзольчик с аксельбантами...

— Всё, я спать.

— Погоди, надо ещё флаг обсудить. Предлагаю алую розу в золотом поле. Оля, ну ты чего? Иногда роза — это просто роза. Вот и поговорили, — подобрал я выброшенный из палатки спальник и отправился рубить еловые ветки себе на подстилку.

Глава 40

Какова была бы жизнь, не случись Третьей Мировой? Моя жизнь. Кем бы я стал в мирное время информационной эпохи? Может, работал бы день за днём в унылой конторе, носил бы бумажки на подпись, стучал по клавишам, обсуждал жопу новой секретарши с коллегами в курилке, а ночью убивал бы людей? Или запускал бы программу на ЧПУ-станке, точил бы деталь за деталью, резал лазерным лучом стальные листы, а ночью — людей? А может даже подался бы в правоохранительные органы, расследовал бы преступления, обезвреживал негодяев, а ночью... Впрочем, это пустое. Не был бы я никем без ядерной заварушки. И самого меня не было бы. Я — продукт войны, для войны и ради неё. Зачем себя обманывать? Можно кинжалом стругать колбасу, но криво и говённо, а переточить его в кухарь не получится. Ольга права. К чёрту глупые фантазии, пора делать то, ради чего рождён.

— Подъём! — заглянул я в палатку к моей спящей красавице.

— Кол, какого хрена? — скорчила она недовольную мину и посмотрела на часы. — Четыре утра.

— Вот именно. Нет времени разлёживаться, хватай свой таз и вперёд! Вода в котелке, через полчаса сворачиваемся.

— Я...

— Дольше ждать не буду.

Нет лучшего средства от хандры, чем испоганить настроение своему ближнему. Сработало, как всегда. Хмурая Олина физиономия прекрасно оттеняла моё с каждой минутой укрепляющееся душевное равновесие. Я быстро воспрянул духом и, как любой хороший товарищ на моём месте, усердно подбадривал свою ворчащую заспанную спутницу, едва не падающую с лошади:

— Давай-давай, соберись. Ты дело делать пришла, или на перине нежиться? У нас сейчас каждая минута на счету, на вес золота буквально. Ты ведь всё ещё хочешь золота?

— Я сейчас хочу только одного — спать.

— А вот наши заклятые друзья уже давно на ногах и носом землю роют, чтобы присвоить золотишко, зуб даю. Уж эти засранцы глаз не сомкнут, пока не обчистят нас до нитки.

— Кол, заткнись, пожалуйста, хоть ненадолго, у меня голова раскалывается.

— Голова у тебя сейчас должна болеть только об одном — как поскорее прихлопнуть вероломных мерзавцев, и забрать причитающееся у клуба авиамоделистов.

— Это два.

— Что два?

— Ты сказал: «Голова должна болеть только об одном», а это два.

— Какая зануда. Ты же поняла о чём я. Что за манера доёбываться до мелочей? Всё, спи дальше, если по существу сказать нечего. И знаешь что, — обернулся я к уже вздохнувшей с облегчением Оле, — говоря о розе, я имел в виду исключительно цветок, а ты всё опошлила, и теперь эта идея мне самому не нравится. Думаю, пусть на флаге будет вагина. Да, и сиськи. Чтобы никаких хитровыебаных интерпретаций.

— Отлично.

— Правда?

— Я соглашусь со всем, лишь бы ты отвязался.

— Даже с тем, что место женщины на кухне и в койке?

— Иди в жопу.

Мы ещё некоторое время мило беседовали о гендерном превосходстве, пока Оля не начала меня игнорировать, и ведение просветительского монолога мне, в конце концов, наскучило.

Тем временем лес поредел, и за ним показалось поле с маячащими вдалеке крышами изб.

— Что за деревенька? — спросил я, на что Оля только покачала головой, складывая карту. — С компасом сверялась?

— Не держи меня за дуру, — огрызнулся мой ангелочек.

— Что ж, как бы там ни было, предлагаю заскочить. Может, узнаем новости о нашей сладкой парочке. Я про Стаса и Павлова, не питай пустых иллюзий.

Преодолев поле, мы выехали на единственную улицу, разделяющую три десятка домов, часть из которых встречала нас заколоченными окнами и давно не знавшими человеческой заботы растениями в палисадниках. Но добрая половина труб безымянной деревеньки исправно коптили небо берёзовым дымком. Я выбрал избу посолиднее, рассудив, что от немощных стариков из покосившейся халупы вряд ли чего добьёшься, слез с лошади и постучал в дверь.

— Кто? — отозвался с той стороны басовитый голос.

— И вам доброго дня, уважаемый! Мы с дочкой держим путь в Сызрань, хотели дорогу спросить, не сбились ли.

— До конца деревни и в просеку, не заплутаешь, — лаконично ответил басовитый, явно не горя желанием продолжать диалог.

— Премного благодарен. А не найдётся ли у вас, милейший, времени побеседовать. Мы ищем кое-кого. Двух мужчин, при оружии, должно быть, сильно измождённых, у одного ебасо... лицо разбито в кровь, а второй в чудных тёмных очках. Не видали?

За дверью повисла долгая молчаливая пауза, после чего лязгнула задвижка и, чуть поодаль, раздалось:

— Заходи.

О, как же я люблю это деревенское гостеприимство — отворяешь дверь, а тебе в живот смотрит двустволка. Прямо ритуал какой-то. И почему все думают, что я с ним не знаком?

— Ого, — подобрал я блеснувшую воронёными стволами вертикалку, ожидающую меня возле уложенного на лопатки горе-стрелка с сидящей верхом на нём Олей, — видала, какая железяка? Из таких до войны по тарелочкам шмаляли, а теперь вот смертоубийства учиняют. Ну так что, — обратился я к бывшему владельцу дорогого спортивного инвентаря, — готов побеседовать?

— Видал, — сразу перешёл к делу радушный хозяин, хрипя из-за упершегося под челюсть Вальтера. — Двое, всё, как ты сказал. Вчера здесь были.

— Погоди-ка, — только сейчас обратил я внимание на подсохшую ссадину у потерпевшего на скуле. — Так это не дочура моя сделала?

— Они, — прохрипел потерпевший.

— Вот ведь ты фартовый. А ещё говорят, мол, в одну воронку дважды не попадает. И за что?

— Жрать хотели, вот за что. Бабу мою с собой увели.

— История принимает неожиданный оборот, — переглянулись мы с Олей. — На кой им твоя баба?

— Я сдуру грозить стал, что мужиков соберу, и нагоним их в лесу, если сейчас же не уберутся. Ну они и взяли, заложницей. Этот, в очках который, сказал, что отпустит, как только отойдут подальше. Сутки уже нет. А она на сносях, восьмой месяц.

— Негодяи, — посочувствовал я бедолаге. — А что же ружьё дорогое не забрали?

— Я достать не успел, а они не нашли.

— Но сейчас-то достал, молодец, быстро учишься. Ещё два-три таких случая, и станешь замок на двор вешать. А мужики-то в деревне правда есть?

— Да блефовал. Полтора калеки окромя меня.

— Что ещё забрали? — спросила Ольга.

— Кобылу с телегой, серебро, монет сорок, оклады золочёные, крест нательный, ну и жратвы на неделю.

— Как думаешь, — бросил я взгляд на ободранные иконы в углу, — дошли они уже до Сызрани?

— Если без остановок — дошли.

— Угу... Патроны где?

— Что?

— К ружью патроны.

— Под лежанкой, там, в закутке, пошарь.

Я, не рискнув совать часть своего нежно любимого тела в незнакомое отверстие, взял кочергу и пошарил. Уловом стала миска с тремя десятками самокруток, снаряжённых картечью и четырьмя нулями.

— В оплату, — продемонстрировал я миску её бывшему хозяину и рассовал содержимое по подсумкам.

— За что?

— Ну как же, ты свою зазнобу ещё увидеть хочешь? Вот. А мы, если встретим, подсобим ей, в меру сил. Плата, конечно, чисто символическая, но, так и быть, войдём в твоё непростое положение. Ведь добрые честные люди должны помогать друг другу, лишь на том мир и держится, нда. Ружьишко тоже заберу.

— Как деревня называется? — убрала Оля Вальтер в кобуру и поднялась с облагодетельствованного хозяина избы.

— Устиновка.

— А женщину твою как зовут?

— Надя. Степанова. Блондинистая такая, как ты почти. Восемнадцать лет. А я сам — Иван Степанов. Вы скажите ей, чтобы не боялась.

— Ладно, поспрашиваем в Сызрани. Найдём — посадим на попутку.

— Спасибо, — приподнял голову Иван, всё ещё не решаясь встать.

— Эти двое, — вернул я разговор в интересующее меня русло, — говорили что-нибудь, расспрашивали?

— Да. Интересовались, далеко ли до города, как обстановка там. Про пензяков ещё зачем-то спрашивали, не видал ли патрулей ихних, — Иван набрался храбрости и перевёл свой невезучий организм в сидячее положение. — Я сказал — не было патрулей, это правда. Да и что им тут делать? А про Сызрань... Ну, херовая там в последнее время обстановка. Народ уходит, к Альметьевску ближе перебирается. Работы нет, порядка нет, выродки всякие беспределят. Так и сказал, но эти двое, похоже, только того и ждали. Натворили они что-то в Пензе?

— Ещё как натворили, — покивал я печально.

— А вы, значит, по их души посланы? Не похожи вы на отца с дочерью.

— Это ещё почему?

— Она, — кивнул разоблачитель на Олю, — вон какая краля, кровь с молоком, а у тебя, — перевёл он суровый взгляд в мою сторону, — на роже написано, что бандит и душегуб.

— А тебе никогда не говорили, что судить о книге по обложке — дурной тон? — постарался я изобразить на бандитской роже печать интеллигентности. — Она что, должна была со шрамами на лице родиться, чтобы за дочь мою сойти? И вообще, кто тебя спрашивал, физиономист хуев? Рассказывай что там с беспределом в Сызрани, пока я тебе харю не отрихтовал.

Иван сглотнул, явно пожалев о своей непрошеной откровенности, и продолжил более уважительным тоном:

— Банды там уличные распоясались. Милицию-то кормить надо, а кормить нечем, вот и не следит никто за порядком как положено. А эти гады почуяли слабину и повыползли из всех щелей. У нас народ в Сызрань теперь по одному не ездит, только гурьбой, иначе — как пить дать — обчистят, да ещё и рёбра пересчитают. Соседу в октябре почки отбили за просто так, куража ради. Хорошо — знакомый его нашёл под забором, привёз, а иначе так и подох бы.

— Большие банды? Из кого состоят? — спросила Оля, тратя слова, будто каждое по червонцу.

— Разные. Те, что помельче — из шпаны дворовой, но и они оприходовать могут, так, что мама не горюй. А есть и серьёзные, рынок держат, магазины, кабаки, бордели, да, считай, всё под ними, так или иначе. Думаю, и заправилы сызранские в доле у них.

— Кто главный из серьёзных?

— Я только одну кличку слышал — Чабан. Говорят, авторитет какой-то, что-то там разруливает в гадюшнике ихнем. А большего не знаю. Но вы, коль захотите, быстро его разыщите, — посмотрел Иван на меня, будто собирался что-то добавить, но передумал.

— ...потому что... Ну, договаривай. Рожа моя бандитская к тому располагает?

— Да хоть бы и так, — выпалил Иван, морально подготовившись.

— Ладно, не ссы. Твоя правда, рожа колоритная, и эксплуатировать я её собираюсь на все сто. Про заправилу сызранского что знаешь?

— Да то же, что и все. Фёдоров — его фамилия, Николай Ильич, — произнёс он, будто сплюнул. — Сидит в своей управе, как король, хер на город положил, только деньжищи дерёт со всех и каждого. Думаю, ещё год-другой, и свалит он со всем награбленным в неизвестном направлении, если раньше дружки-бандюганы не замочат. Помощник ещё есть у него, не зам даже, а так — принеси-подай-пошёлнахуй-немешай. Но строит из себя ферзя. Денисом звать, Коноваловым. Поговаривают, что Ильич с Дениской этим того...

— Чего?

— Ну, под хвост балуются. Не знаю, может и врут, я свечку не держал. Но по роже помощничек — пидор пидором. Припёрся как-то раз на рынок, ходит по рядам с охраной своей бандитской, ебальник задрал — вот-вот шея треснет. Ну чисто барин средь холопов, тьфу! А я тогда брюквой торговал. Подходит ко мне павлин этот, посмотрел на мешки. «Откуда?» — спрашивает. «Из Устиновки» — отвечаю. А он такой: «Ишь ты! Из той самой Устиновки, что прошлой зимой якобы чуть с голоду не вымерла? А теперь, значит, излишки продаёте? Жируете, стало быть? Поди, обожрались уже брюквой-то? А по праздникам, небось, хрен с редькой за обе щеки уминаете, пока остальные за ваши налоговые льготы отдуваются?». Сам стоит, лыбится во всю рожу свою холёную, и шестёрки его ржут. А у нас прошлой зимой и правда двое с голоду померли, после того, как эти мрази треть урожая забрали. И ведь не скажешь ничего в ответ, не харкнешь в ебало наглое. Так и живём.

— Не вы одни.

— Будто от этого легче.

— А что про Самару слышно? — отвлекла Оля угнетённого пролетария от его горестных раздумий.

— Про Самару? — переспросил Иван с таким видом, будто у него поинтересовались здоровьем давно умершей бабули. — Да про неё сроду ничего хорошего не слыхал. Поганое место, не ходит туда никто.

— Отчего же?

— Говорят, херня там творится, похлеще, чем на плотине. Раньше-то тащили с Самары всякое по мелочи, а потом люди пропадать стали, с концами пропадать, так, что и хоронить нечего. Чертовщина какая-то. Я б туда ни за какие шиши не сунулся. А вам зачем?

— Сугубо ради краеведческого интереса, — пояснил я. — Фольклор собираем. Ну, ладно, что-то заболтались мы с тобой, надо спешить, пока изустные предания не стёрлись окончательно из памяти народной. Дочь, за мной!

— Надю! — крикнул нам вслед Иван. — Надю не забудьте!

— Ты это всерьёз? — поинтересовался я у Ольги, пристроив ружьё на поклажу и запрыгнув в седло.

— Что всерьёз?

— Ну это, про попутку.

— Разумеется, — пустила Оля лошадь рысью. — Иначе, зачем мне так говорить?

— И на кой хрен нам это?

— Мы же взяли плату, — парировала она почти с упрёком.

— Шутишь? Я его ограбил.

— Мы, папочка. И мы взяли плату, — повторила Оля членораздельно, как дебилу. — Не знаю, как ты, а я привыкла выполнять условия сделки. К тому же она беременна.

— И что это меняет?

— Легко будет найти.

Глава 41

В детстве у меня была ручная крыса. Белая. И у неё даже было имя — Стерва. Я забрал Стерву из гнезда на свалке возле Ямы, принёс домой и растил как родную. Я сплёл ей уютную клетку из проволоки. Я поил её молоком и кормил сухарями. Я отдал ей старую меховую шапку, чтобы Стерва не мёрзла холодными ночами. Словом, заботился о ней, как мог, дарил ей всю теплоту своего маленького трепетного сердечка. И Стерва росла, жирела на глазах, так, что скоро уже с трудом помещалась в своей клетке. Иногда я брал питомицу на руки и гладил. Она была тёплая, мягкая, её крошечные красные глазки смотрели на меня с любовью и благодарностью. Так мне казалось. Но однажды случился форс-мажор — я угодил в заварушку и вынужден был трое суток ныкаться вдали от дома. Мне грозила опасность, но все мои мысли тогда были лишь о Стерве — как она там, сыта ли, есть ли вода в поилке, не пустил ли Валет мою радость на гуляш. Вот о чём душа болела. Когда я вернулся, выяснилось, что никто о Стерве в моё отсутствие, конечно же, не позаботился. Бедняжка неподвижно сидела в грязной клетке, и я уже решил, что Стерва умирает. Я бросился к ней, открыл дверцу и сунул внутрь руку, чтобы воссоединиться с единственно дорогим существом в этом жестоком полном равнодушия мире. Каково же было моё удивление, когда это блядское существо вцепилось зубами мне в палец. Я заорал, вырвал из клетки руку вместе с повисшей на пальце Стервой, стряхнул вероломную тварь и припечатал каблуком к полу. Кровь и мозги разлетелись отвратительной кляксой. А я плакал, я так плакал... Слёзы катились по моим щекам и падали в кровавую лужицу. Но то было не из-за распухшего красного как горячий уголь пальца. То было из-за разбитого сердца. Именно тогда я понял, что нет на свете боли сильнее, чем боль, причинённая близкими.

— Вы — блядь! — совсем берега потеряли?! — орал, брызжа слюной, авторитетно-криминального вида дядька, прикованный наручниками к трубе в подвале заброшенной панельки на окраине Сызрани. — Вы знаете, кто я?!

— Нет, расскажи, — передала мне Оля остро отточенный нож.

— Кто вас подослал?! Воздвиженские? Пионеры? Зря вы на это подписались, ой зря, — подёргал он рукой, в очередной раз проверяя прочность цепи.

— Ты о себе рассказать хотел, — напомнила Оля.

Моя девочка притащила это из местного фешенебельного кабака неподалёку. Зашла туда в знакомом амплуа дорогой самки, намётанным глазом определила цель, и вышла, ведя за собой подвыпившего ценителя женского профессионализма. Вначале мы планировали просто поговорить с местными за рюмашкой, порасспрашивать, но пришли к выводу, что это слишком долго и дорого, а взять «языка» — быстро и даже с наваром. К тому же хотелось минимизировать риск внезапной встречи с двумя представителями конкурирующей конторы. Встретиться мы, конечно, хотели, но только на своих условиях. Выбор был очевиден.

— Залётные что ли? — продолжал отвечать вопросом на вопрос наш гость. — Так это хорошо, что залётные. Отпустите меня и пиздуйте дальше, может всё и обойдётся. А если нет, тогда...

— Дружище, — перебил я рассказчика на самом интересном, по его мнению, месте, — давай кое-что разъясню. Смотри, это нож. Маленький и острый. Обычно он режет картошечку, но сегодня, вероятно, будет резать тебя, если не перестанешь сотрясать воздух пустой болтовнёй.

— Нож? — усмехнулся обладатель стальных яичек, и мне даже показалось, что я слышу их мелодичный перезвон. — Решил ножом меня припугнуть?

— Ну, в общем и целом план был такой. Ты уж не обессудь, специнструмента при себе нет. Так вот, о чём я... Думаю, начать с носа. Да. Я отрежу тебе нос, потом губы, потом уши, глаза, большие пальцы рук, язык, и закончу твоими замечательными стальными бубенцами. Без всего этого ты сможешь жить. Не особо счастливо, но сможешь. Так что, прежде чем я начну, подумай ещё раз, стоит ли корчить из себя недотрогу.

Человек-кремень посмотрел мне в глаза полным твёрдости взглядом и рассмеялся.

— Над чем это он? — обратился я к Оле за независимой оценкой, но она лишь пожала плечами, и мне пришлось дальше ломать голову. — Может, думает, что это весёлый розыгрыш? Да, так ты думаешь?

— Ладно, — унялся, наконец, хохотун. — Чего вы от меня хотите?

— Вот это другой разговор, — улыбнулся я дружелюбно. — На самом деле совсем немного. Для начала расскажи, не известно ли тебе о двух гастролёрах, что появились в городе вчера.

— Возможно, с ними была молодая беременная женщина, — добавила Оля.

— Хм, — поочерёдно смерил нас взглядом «язык». — С чего мне о них знать?

— Ну брось, — чуть поскрёб я ножом свою руку, после чего на той осталась ровная выбритая полоса.

— Ты же «второй человек на районе», — напомнила Оленька «языку» фрагмент его пьяных кабацких откровений. — Два наёмника в городе — тебе о таком наверняка докладывают.

— А вам-то что за нужда?

— Как, ты говорила, его зовут? — повернулся я к Оле.

— Бетон, — ответила она.

«Язык» усмехнулся, явно гордый своим погонялом:

— А знаешь почему?

— Неужели из-за твёрдости характера? — предположил я.

— Для таких беспредельщиков, — продолжил он, скалясь, — у меня припасено по двухсотлитровой бочке, мешку песка и цемента. Сажаешь внутрь, сверху раствором до краёв, одна башка торчит, по канистре с водой, шланг в зубы, и делаем ставки — кто быстрее загнётся. — Снова смерил он нашу пару взглядом, будто прикидывая, поместимся ли в оговорённую ёмкость.

— Эх, с удовольствием обсудил бы твои фантазии, но время поджимает. Кстати, Гоголя любишь?

— Кого?

Я коротко взмахнул ножом, и нос с куском верхней губы отделились от самодовольной физиономии нашего несговорчивого товарища.

В первые секунды Бетон даже не вскрикнул, только вылупил удивлённые зенки. Но потом он увидел свой шнобель лежащим на полу и, ещё не до конца веря в произошедшее, потянулся свободной рукой к купированной морде. Твёрдый колючий взгляд сказу как-то поблек, суровая усмешка потонула в кровавом киселе, мелодичного перезвона больше не было слышно. Возможно, из-за мокрых штанов. А может быть из-за неожиданных метаморфозов легированной стали, превративших её в осклизлую желеобразную массу. Бетон охнул. Забавно так, удивлённо-трогательно, будто потерял что-то важное. А потом он заорал. Нет, не заорал, плохое определение. Орут возмущённо, зло, испуганно, отчаянно, в общем, эмоционально окрашенно. Он же издал звук лишённый всяческих эмоций, полный лишь исступления. Наверное, лучше будет назвать его воем. Или визгом. У Бетона вышло что-то среднее, протяжное и высокой тональности. Кроме того, он зажимал рану ладонью, из-за чего получалось немного приглушённо, а льющая как из дырявого ведра кровь обогащала звуковую палитру отвратительным бульканьем. Даже не знаю, с чем это сравнить. Возможно, если бы сом обрёл голос и захотел исполнить оперную арию, то добился бы схожего результата.

Бетон сидел в ширящейся луже красной мочи, выл и переводил изумлённый взгляд со своего подтопленного носа на меня и обратно, зациклив сей нехитрый процесс. Думаю, не вмешайся я, это продолжалось бы вплоть до отключки из-за кровопотери. Но я вмешался.

— Ты всё ещё не отвечаешь на вопросы.

Нож снова описал короткую дугу, и левое ухо нашего тенора упало на его плечо.

Бетон взвизгнул, теперь уже с вполне различимой эмоциональной окраской, и, суча ногами, забился в угол:

— Нет-нет!!! Всё!!! Перестань!!! Прекрати! Всё! Не надо! Я расскажу! Всё расскажу, расскажу, расскажу, расскажу, расскажу, — повторял он с очаровательным прононсом, задыхаясь и захлёбываясь кровью.

— Ясен хрен, расскажешь. Сейчас ещё штришок добавим, — поднял я нож, чем спровоцировал Бетона на попытку впитаться в стену. — Да шучу, не паникуй. Оля, дай чего-нибудь, — протянул я руку и получил видавшую виды тряпицу, годящуюся разве что на растопку, разрезал её пополам и вручил страдальцу.

Тот принял презент с искренней благодарностью, кажется, даже всплакнул, растроганный, и, помогая себе плечом, зажал обе раны. Лоскут, поднесённый к оголённому дыхальцу, тут же пропитался и повис, как хобот больного кровавым насморком слона.

— Гастролёры, беременная женщина, — потыкала Оля нашего «языка» носом — хе-хе — в утерянную было нить повествования.

— Да-да-да, — отчаянно закивал тот, брызжа во все стороны. — Видели, видели их. Шатались тут, выспрашивали всякое. Но без девки.

— Пешком были? Опиши.

— При телеге, с кобылой. В снаряге оба. Один — у него ещё ебальник поломан — с «калашом». Второй — в очках тёмных — с винтарём каким-то и ВСС.

Мы с Олей переглянулись и утвердительно кивнули друг другу.

— Про что выспрашивали? — продолжил я.

— Э-э... Про рацию вызнавали, нет ли где рации помощнее. Про лабазы, патронами затариться. Про автоколонну. Про Самару...

— Что именно про Самару? — спросила Оля и покосилась на меня с недоверием, будто уличила во лжи.

— Да всё подряд — что там как, зачем, почему, дорогу безопасную узнавали, напрямки чтоб пройти.

— А можно напрямки?

— Нельзя. Кроме ГЭСа через Волгу переправы нет.

— Для чего им в Самару?

— Говорили, мол, товарищ у них там пропал, а они вроде как искать его идут.

— Хороший, должно быть, товарищ.

— Это точно, — согласился Бетон. — Я бы и за мамой родной туда не полез.

— Что за автоколонна?

— Броневики какие-то. Проезжала тут похожая, без остановки, и не в первый раз. Наши на кордоне таких не тормозят — себе дороже.

— А сейчас они где?

— Отсюда к востоку две дороги — либо на Альметьевск, либо в Самару.

— Я про пару гастролёров.

— Эти в «Чёрном коте» остановились. На Сланцевой, возле железки.

— Поточнее.

— Квартал Сельмаш, прямо у реки он. Пионеры держат.

— Какая застройка?

— Коробки многоэтажные, некоторые жилые. Это севернее железки, а южнее — промзона и порт.

— В каком номере остановились?

— Подробностей не знаю. Правда. Не убивайте меня.

Последнюю фразу он произнёс так, будто она была частью ритуала, как проигравшийся игрок говорит: «Ну давай, родимая», тряся ступку с костями — без особой надежды, просто, «для порядку». Хуже ведь от этого не станет.

— Даже в мыслях не было, — заверил я, ничуть не покривив душой, и поудобнее ухватил нож. — Я ведь говорил, что без всего этого можно жить, а моё слово — не пустой звук.

— Нет, пожалуйста, — Бетон попытался уползти вверх по стене, перебирая лопатками, когда кончик ножа упёрся ему в нижнее веко. — Я же всё рассказал. Всё, о чем вы спрашивали, — сопел он мне в лицо расчехлёнными ноздрями, такими нежными и трепетно-беззащитными, что, глядя на них, хотелось плакать.

Сталь только-только вошла под глазное яблоко, как вдруг возле моего правого уха хлопнул глушёный «Вальтер», и содержимое головы Бетона выплеснулось... на бетон.

— Бля, — переложил я нож в левую руку и пошерудил мизинцем в ухе. — Какого хера?

— Нет времени на игры, — убрала Оля пистолет в кобуру. — Ничего не хочешь мне рассказать?

— Понятия не имею, как они узнали про Самару, — плеснул я в ладонь из фляги и омыл свой забрызганный кровавой мокротой лик. — Должно быть, прикинули, что Самара ближе Альметьевска, с неё и начать решили.

— Надо убирать.

— Кто же спорит?

— Сегодня.

— Ну, их с наскока не возьмёшь, тут подготовка требуется. Если только с дрына твоего попробовать, — начал я прокручивать в голове формирующийся налету план. — А это шумно, придётся сразу когти рвать. Город крупный, улиц не знаем, а их там будь здоров, если от самой реки к трассе прорываться. Легко заплутать в суматохе. Без разведки не обойтись, как ни крути.

— Согласна, — кивнула Оля, цокнув язычком. — Значит, пора на разведку.

Отдав последние почести нашему скоропостижно скончавшемуся товарищу с полной пастью драгметалла, мы покинули подвал, вывели лошадей из подъезда и запрыгнули в сёдла. На боку у меня теперь болталась статусная кобура-приклад со знававшим лучшие времена АПСом и подсумок с двумя дополнительными магазинами, а в карманах приятно позвякивала россыпь серебра и три золотых. Всё же стоит признать — иногда от людей есть польза.

Путь наш пролегал с северо-запада на юго-восток. Обогнув, на всякий случай, ранее посещённый Олей район с питейным заведением и сторонясь центральных улиц, мы двинулись через полуживой частный сектор к логову зверя.

Удивительно, но моя девочка, не получившая вроде бы от природы ни малейших преференций по программе видового разнообразия, никогда не жаловалась на темноту, прекрасно ориентировалась в пространстве, лишённом источников света, и умело обращала данные обстоятельства себе на пользу. Говорят, супруги, даже не являющиеся кровными родственниками, долго прожившие вместе, приобретают схожие черты лица. Быть может... Хотя, вряд ли это работает подобным образом. Наверное, я просто пытаюсь убедить себя, что моя девочка, не смотря на очевидную биологическую идентичность, стоит чуточку выше этой жалкой деградирующей хомо-массы.

Оля ехала первой, а я следовал за ней и любовался очертаниями, покачивающимися в такт лошадиному шагу. Даже размывающая силуэт снаряга, надетая поверх мешковатой парки, не могла испортить это произведение природы. Резкий порыв ветра сорвал с Олиной головы капюшон, и упругая светло-русая коса хлестнула по статной спине.

Твою мать. Почему я смотрю на неё... так? Почему думаю сейчас совершенно не о деле? Моя девочка.

Глава 42

Материнство. О, как люди с ним носятся. Послушать их, так складывается впечатление, что это прямо святость, передающаяся половым путём. Нет, ну серьёзно. Съездил по роже суке — нормально, сама напросилась. Съездил по роже беременной суке — о господи боже, подонок, мразь, у тебя сердца нет, она ж будущая мать!!! Да. И? Мне её в жопу расцеловать только потому, что кто-то кончил в эту самку, а потом один из сперматозоидов добрался до её яйцеклетки? Вот так заслуга! А дети? Ох-ах, цветы жизни, боженька послал, счастье-то какое! Видел я этих детей только что из пуза — они красные, сморщенные, мерзкие, орут и гадят, настоящие исчадия ада. И кто сказал, что ходячий инкубатор произведёт на свет нечто полезное, а потом будет об этом добросовестно заботиться? Встречал я матерей, которые продавали своих чад за миску похлёбки, а то и самих на рагу пускали. Всё это говно сильно переоценивают. Вот у меня, например, не было матери, и ничего, вырос цельной самодостаточной личностью, органично встроился в социум, ни о чём не жалею, как говорится. Нахер матерей.

Наш маленький кавалерийский отряд неспешной рысью продвигался по неосвещённым улочкам Сызрани в направлении «Чёрного кота», с намерением осмотреться и выбрать огневую позицию. Такое простое и невинное желание. Но разве этот безумный мир может допустить, чтобы всё шло своим чередом? Вопрос риторический.

Едва мы пересекли очередную улицу, предположительно являющуюся границей районов, в придорожных кустах закопошились аборигены, свято верящие, что темнота надёжно скрывает их хитроумные манёвры.

— Четыре тела впереди, — сообщила мне Оля.

— И ещё пять через двадцать метров от них, — дополнил я результаты наблюдений.

— Подыграем?

— Ну, мы же в гостях, будь вежлива.

Как и следовало ожидать, мы беспрепятственно проследовали мимо первой засадной группы и, аккуратно въехав в расставленную западню, изобразили удивление при встрече со второй, когда та, преисполненная гоп-стоп-пафоса, вальяжно вышла на дорогу перед нами.

— Пру-у-у! — натянул я поводья и, развернув Зорьку вполоборота, глянул назад, дабы продемонстрировать, что ознакомлен с ситуацией во всей её серьёзности. — Ох, ёпта! Что за дела, мужики?

— Это ты нам расскажи, что у вас за дела здесь, — подал голос стоящий посреди дороги двухметровый детина, по всем антропометрическим параметрам подходящий на роль авторитета низшего звена.

— Обычные дела, — попытался я придать голосу робость, — ищем, где бы переночевать. Вот добрые люди в «Чёрный кот» направили. Нам проблемы не нужны.

Детина переглянулся с подручным и хмыкнул:

— Слышь, не нужны, говорит, проблемы. А мы тут уже губу раскатали. Всё, расходимся.

Шутка была моментально встречена дружным услужливым гоготом.

— А это кто у нас? — подошёл балагур к Оле и посветил ей в лицо фонарём. — Ого.

— Доча моя! — включил я на полную всю свою «отцовскую» тревогу.

— Хм, ничё такая. Как звать?

— Дуся, — пропела глумливая сучка и посмотрела на меня, хлопая ресницами.

— Не брешешь, дочь? — спросил детина, недоверчиво переводя взгляд с моего лица на её, и обратно.

— Вот те крест, — осенил я себя и снял с плеча СКС, чем напряг всю гоп-компанию. — Спокойно-спокойно, я только показать хотел. Вот, видишь? На прикладе. Это она, ещё дитём будучи, нацарапала. Ох и злился же я тогда.

— Ага, — удостоверился детина. — Так чего в Сызрани забыли?

— Да мы проездом. Поспим ночку по-человечески и дальше двинем.

— Куда?

— До Альметьевска. Родня у нас там, пристроить обещали.

— А сами с каких мест?

— С Мурома.

— Муром... — нахмурился детина и обратился к подручному: — Это ж там недавно народ потравили?

— Точно, — кивнул тот. — Жуткое дело.

— Чудом спаслись, — потрепал я Олю по плечу. — А вот матушка её... Эх. Много, много народу не за что полегло. Теперь вот на новом месте с нуля начинать. А за душой-то ни гроша. Всё побросали, лишь бы выбраться поскорее.

— Так уж и ни гроша? — изобразил детина нарочито притворное сочувствие.

— Ну, может, десяток серебряных найдётся.

— Скромничаешь. Это что? — указал он на притороченную к седлу Олину винтовку в чехле.

— Снасти рыболовные. Любим мы с дочкой поудить.

— Тяжеловаты снасти, — пощупал детина содержимое чехла. — Покажи.

— Да на что там глядеть-то, право слово?

— Я повторять не буду, — положил детина ладонь на приклад АКМа.

— Ладно-ладно, — вскинул я руки, предварительно расстегнув кобуру. — Не горячись, сейчас всё увидишь.

— Там винтовка, — неожиданно вмешалась Оля в нашу многообещающую беседу. — ОСВ-96 калибра двенадцать и семь на сто восемь. Из неё мною убито больше сорока человек. Чаще всего с пятисот метров или около того. Обычно стреляю в грудь, но если ветра нет, стараюсь в голову — эффект устрашения. Если бы мне заказали тебя, ты умер бы, даже не охнув. И нет, он не мой отец, а людей убил больше, чем ты видел. Мы здесь по делу, и оно вас не касается. Поэтому ты сейчас возьмёшь деньги и забудешь об этой встрече.

Пока Оля говорила, восемь стволов медленно поднимались, а я уже прокручивал в голове последовательность действий — падаю с лошади вправо, длинная очередь из-под брюха, времени перезаряжать нет, АПС летит на землю, в дело вступает кинжал, удар, пробежка, удар, пробежка, никаких остановок. Уложу пятерых-шестерых, до того, как сам схлопочу пулю. Главное — чтобы не в башку. А дальше по обстановке.

Раж уже начал закипать, как вдруг произошло непредвиденное — детина очень медленно поднял руку с автомата и жестом велел всем опустить стволы:

— Коллекционер и Белая ...?

Я кивнул, всё ещё готовый сигануть с лошади.

— С вами хотят поговорить, — продолжил он тоном, куда как более уважительным.

— Кто?

— Чабан.

— У нас нет на это времени, — взяла слово Ольга.

— Он сказал, что вы так ответите, и велел передать, что те, за кем вы охотитесь, уже покинули город, но он поможет найти их.

— Что происходит, Кол?

— Понятия не имею.

— Чабан ждёт вас, — продолжил детина демонстрировать неожиданно хорошие манеры. — Он ответит на все вопросы. Следуйте за мной.

И мы последовали. Поначалу я ещё пытался запоминать путь, но очень скоро осознал, что похожие друг на друга проулки и улочки без вывесок совершенно не поддаются структурированию. Вроде бы мы шли на северо-восток, и дорога заняла примерно пятнадцать минут, по истечении которых наш конно-пеший отряд упёрся в капитальный забор, метра три высотой, и продолжил двигаться вдоль него до ворот. Как ни странно, ни «колючки», ни сторожевых вышек по периметру я не приметил. Ворота тоже вполне обычные — раздвижные, с дверью в одной из створок.

Детина-провожатый подошёл к столбу возле ворот и, нажав кнопку на устройстве, заговорил, глядя чуть вверх:

— Это Гнутый. Я с гостями, для Чабана.

Створки ворот дрогнули и медленно поползли в противоположные стороны, открывая проход в коридор.

— Держитесь за мной, не растягивайтесь, — обратился Гнутый к нам с Ольгой и зашагал внутрь, оставив своих подручных ждать снаружи.

Коридор оказался довольно длинным, освещённым, по сторонам стены из железобетонных блоков, под ногами гравий. Причём слой этого самого гравия был настолько толстым, что лошади вынуждены были ступать максимально осторожно и медленно, как и идущий впереди Гнутый, чьи ноги то и дело подворачивались на расползающихся под ними камнях. Мне уже доводилось видеть нечто подобное. Обычно такой гравийный пол служит поражающим элементом в дополнение к заложенным снизу тротиловым шашкам с электродетонаторами. И тёмные пятна на стенах косвенно подтверждали мою теорию.

Когда ворота с лязгом сомкнулись за спиной, сделалось как-то неуютно, в голове промелькнула запоздалая мысль: «А что, если эти два сучёнка нас заказали?». Но ответная мысль о том, что серебра и окладов, спизженных в Устиновке, не хватит и на одну шашку, немного успокоила. С другой стороны, рассуждения на счёт нечаянной информированности властьимущих Сызрани о нашем прибытии давали почву для новых умозаключений. Умозаключение первое — два засранца не с бухты-барахты поделились этой информацией, их либо вынудили — но зачем? — либо они поимели что-то взамен. Умозаключение второе — если эти сучьи потроха сливают информацию обо мне, значит, уверены, что я не подох тогда с проломленным черепом. Признаться, где-то глубоко внутри, на задворках сознания, я допускал мысль о прощении. Ну не рассчитал Павлов с приложением силы к моему затылку, ну решил с перепугу, что откинул дядя Кол копыта. С кем не бывает. Но нет, эти вероломные гниды точно знали, что я жив, и бросили меня там. Даже на то, чтобы добить, яиц не хватило. Ну ничего, ничего, Земля круглая.

Утилизационный коридор к противоположному концу чуть расширялся и заканчивался вторыми воротами с дверцей и двумя пулемётными гнёздами по сторонам — видимо, для тех, кому показалось мало набившего брюхо щебня.

Гнутый подошёл к воротам и задрал свою квадратную рожу к едва заметному глазку над ними. Скрипнули петли открывающейся дверцы.

— Не хотелось бы лошадей здесь оставлять, — посетовал я.

— Они будут в целости, — заверил Гнутый и кивком пригласил следовать за ним.

Калитка привела в закрытое помещение с большими металлическими лотками возле одной из стен, и загадочными решётками под потолком.

— Всё оружие в лоток, — потребовал голос из динамика.

— Будьте внимательны, — прошептал Гнутый, избавляясь от валын. — Ничего не забудьте. Ножницы, отвёртки, шомпола, струны, ремни, заколки, — глянул он на Олю, — вообще всё, что реально использовать в качестве оружия.

— Зубы можно оставить? — поинтересовался я, выкладывая свой нехитрый арсенал.

— Не вставные? — на полном серьёзе спросил Гнутый, норовя заглянуть мне в рот. — Не вставные можно. Закончили? — осмотрел он нас с Ольгой и, получив утвердительные кивки, задрал голову к потолку: — Мы закончили.

Следующая дверь — на сей раз куда более массивная и, судя по резиновым уплотнителям, герметичная — подалась в нашу сторону, открывая проход в монолитной стене.

— А для чего нужны ворота? — кивнул я назад, следуя за Гнутым в очередную камеру.

— Для уборки, — пояснил тот, не вдаваясь в подробности.

Перешагнув высокий порог, мы очутились в голом бетонном кубе с душевыми лейками под потолком, вытяжными вентиляторами по периметру и одиноким динамиком над противоположной дверью.

— Закройте глаза и задержите дыхание, — потребовали из динамика. — Не открывайте глаза и не дышите, пока не скажу. Обработка через три секунды, две, одну, начали.

Над головой послышалось резкое шипение, и что-то холодное покрыло кожу. Дальше на смену шипению пришёл гул вентиляторов, а потом ожил динамик:

— Можете открыть глаза и дышать.

— Какого хера здесь творится? — постучал я по одежде, сбивая вонючую белую пыль. — Мог бы и предупредить.

— Кто вообще такой этот Чабан? — задалась вопросом Оля.

— Скоро увидите, — заверил Гнутый и покинул камеру, пригласив следовать за ним.

На выходе нас ждали два неприветливых типа, вооружённых огнестрелом и странными, напоминающими длинные лопатки штуками, которыми тут же начали водить вдоль и поперёк наших беззащитных тел. Лопатки попискивали, оказавшись вблизи пуговиц, клёпок, «молний» и прочей металлической фурнитуры, после чего неприветливые типы тщательно осматривали и прощупывали подозрительную область. У Оли таких областей, по странному стечению обстоятельств, оказалось значительно больше, чем у нас с Гнутым. Наконец, вдоволь нащупавшись, проверяющие сменили свои лопатки на АКС-74У и повели нас в сторону трёхэтажного кирпичного здания, а если точнее, то комплекса зданий, сильно напоминающего какую-нибудь довоенную поликлинику. Два основных строения были связаны надземным переходом, в одно из них мы и вошли. Внутри кафельная плитка, облупившаяся краска на стенах, кое-где даже сохранились рисунки с забавными зверями из детских сказок, и — что было особенно заметно — резкий, терзающий обоняние, запах хлорки. Чёрт подери, она что, работающая?

Пока мы шли по длинному коридору, мои безумные подозрения укрепились благодаря двум встреченным мужикам в белых халатах. А когда мы свернули к лестнице на второй этаж, мимо прошла тётка, толкающая каталку с укрытым простынёй телом. Судя по кожаным ремням, крепящим запястья к каталке, тело было не мёртвое, а округлость в его середине и выбившиеся из-под простыни светлые волосы живо напомнили мне подзабытую уже историю о несчастной заложнице, вырванной двумя негодяями из родного гнезда в Устиновке. И напомнили не мне одному.

— Назад! — вскинули наши провожатые стволы, как только Оля сорвала простыню с несчастной.

— Что делают здесь с этой женщиной? — даже не изменилась в лице моя девочка.

— Тебя не касается. Отошла от неё. Живо!

Ольга подняла руки и сделала шаг назад.

Перепуганная тётка поправила простыню и быстро потолкала каталку дальше.

— Как она сюда попала?

— Оля, уймись, — взял я её под локоток. — Эти оболтусы нам всё равно ничего не расскажут. Спросим у знающих людей. Пойдём.

Два АКС-74У продолжали глядеть дульными раструбами Ольге в лицо, и я уже начал не на шутку беспокоиться за их обладателей.

— Двигай, сука, — прорычал тот обладатель, что потупее.

— Не надо, — пришлось мне приобнять Олю за плечи. — Не сейчас. Да? У нас есть дела поважнее.

— Да, — согласилась она после, как мне показалось, охеренно долгого раздумья.

Превратившийся было в неподвижное изваяние Гнутый вернулся к жизни и шумно выдохнул:

— Отлично. Давайте поторопимся, мы и так здорово задержались.

Тут не поспоришь. Чёртова «поликлиника» совсем не походила на место, где хочется остаться подольше. С того самого момента, как закрылись первые ворота, меня не покидало гадкое ощущение, что мы крепко вляпались в огромную дурно пахнущую кучу. Снова.

Глава 43

Какими качествами нужно обладать, чтобы эффективно управлять людьми, манипулировать ими, подчинять своей воле? Умом? Пожалуй, что одного ума будет мало, если только вы не звезда шахматного клуба, вращающаяся в этом замкнутом мирке чудаковатых диссидентов объективной реальности. Нет, к уму должна прилагаться и сила в купе с решимостью. Из этих ингредиентов уже можно состряпать блюдо под названием — угроза. Угроза хороша. Люди, постоянно чующие угрозу, послушны, управляемы... до поры. Да, со временем всё приедается, становится будничным, перестаёт пугать. И в один прекрасный день, пресытившись, они отшвырнут миску с опостылевшей баландой... если её не сдобрить щепоткой харизмы. О, эта специя — редкая штука. Её не купить в бакалейной лавке, не развить, не выпестовать. С ней либо рождаются, либо — нет. Она сродни магии, волшебной ауре, мороку. Мощная харизма — дар пострашнее ума и силы. Она обезоруживает, ломает волю, и делает это с улыбкой, нежно, как роскошная блядь, затягивающая шёлковую ленту на твоей шее.

Наш долгий путь по мрачным коридорам окончился бронированной дверью с двумя караульными по сторонам, большой корзиной у стены и табуретом с парой свёртков.

— Всю одежду туда, — кивнул один из караульных на корзину.

— В смысле? — нахмурилась Оля.

— Дружище, — попробовал я воззвать к гласу разума, — понимаю, что вам тут скучно и одиноко, но нас уже так обшмонали, что мой застарелый простатит чувствует себя лучше, чем после врачебной мануальной терапии. Давай на этом и остановимся.

— Одежду в корзину, всю, — повторил караульный, подкрепив требование поднятым стволом, что немедля нашло поддержку среди трёх его коллег.

— Да что за хер этот ваш Чабан?

— Завали ебало и переодевайся!

— Ладно-ладно, — скинул я плащ. — Только предупреждаю — после того, что вы увидите, ваша жизнь уже никогда не будет прежней, а самооценка окажется на критически низком уровне.

— Я не стану перед ними раздеваться, — наморщила Оля носик. — Я о деле пришла говорить, а не оголяться на глазах у всякого сброда.

— Это лишь мера предосторожности, — поспешил заверить Гнутый. — Вы оставите свою одежду здесь, временно, а вместо неё наденете эти стерильные комбинезоны, — указал он на свёртки.

— Ладно, не ломайся, — аккуратно сложил я куртку. — Можно подумать, тебе впервой. Пускай ребята порадуются. Они, небось, со службой своей уже и забыли, как баба выглядит. Это ж пища для фантазий на годы вперёд! Друг другу хоть передохнуть дадут. Видишь, их тут парами расставили.

— За языком следи, — огрызнулся у меня за спиной изголодавшийся вуайерист.

— Дружище, я же не осуждаю. Поверь, мне доводилось видеть и пробовать такое, от чего ты будешь в горячечных кошмарах под себя ссаться, — снял я рубашку, скинул берцы, и взялся за ремень. — Ну, все готовы? Если нет — вам же хуже. Раз, два... Три! Вот такие вот дела ребята, да. Теперь живите с этим. Детка, комбез подай.

Ольга, смерив меня оценивающим взглядом, бросила один из свёртков.

— О, жёлтенький, — развернул я спецодежду, — тебе пойдёт. Ну, давай, закончим с этим и перейдём уже к делам.

Оля беззвучно выругалась и, под пристальном взглядом пяти пар глаз, расстегнула куртку.

А, дьявол, кого я обманываю. Шести пар. Но в своё оправдание могу сказать, что использовал в основном боковое зрение. Да... До тех пор, пока из всего гардероба на ней не остались брюки и майка. Клянусь, когда Оля расстегнула ремень и её длинные тонкие пальцы вытянули наружу нижний край этой болотного цвета тряпицы, беспомощно прикрывающей молодое горячее тело, вокруг повисла такая тишина, что сглатывание слюны прозвучало, как выстрел. Оля потянула майку вверх, и направленные в её сторону стволы бессильно опустились, будто уравновешивая подъём иных орудий. Господи, да ни одна икона, ни одна молитва не убедит в существовании Бога лучше, чем это. Совершенство, исключительный симбиоз силы и красоты. Когда поднявшаяся вместе с майкой коса упала на плечо, а затем, словно бурный горный поток, обрушилась на грудь, между двумя белоснежными идеальной формы холмами, во рту пересохло и у меня. Но когда Оля наклонилась и спустила брюки вместе с исподним... О, даже мешковатый комбинезон не смог скрыть моего восхищения. Что до остальных — никогда прежде я не видел, как пятеро взрослых мужиков краснеют и мнутся, забыв, что слизистую на глазах нужно иногда увлажнять. Когда Оля вынимала ногу из брюк, склонившись чуть ниже, чем необходимо, и её сосок коснулся бархатной кожи бедра, у одного из бдительных стражей случился самопроизвольный выстрел, сопровождающийся резким спазматическим выдохом. Но то, что при иных обстоятельствах вызвало бы хохот и подъёбки, сейчас не заставило никого даже повернуть голову. Ольга не спешила. Её движения были плавными и выверенными до миллиметра. Она точно знала, что делает. И ей это нравилось.

— Вы как, друзья? — поинтересовался я самочувствием подохуевшей публики, когда Оля, наконец, застегнула на себе комбинезон. — Всё нормально? И не спешите менять бельё, мы ещё вернёмся.

Один из караульных, не проронив ни звука, потянул за ручку громоздкого запирающего устройства, и герметичная, похожая на корабельную, дверь со скрежетом отворилась.

Мы с Ольгой поочерёдно переступили высокий порог и очутились в царстве белоснежного кафеля. Дверь за нашими спинами, немедля закрывшись, восстановила герметичность. Небольшое квадратное помещение, со сторонами метра в три, было разделено прозрачной перегородкой, вероятно, из толстого стекла. В нашей половине стояли четыре стула, белые, как и всё, кроме нас. Противоположная половина была совершенно пуста, если не считать вторую дверь — без порога — в боковой стене, сливных отверстий в полу, вытяжек и динамиков под потолком, как и у нас.

— Похоже на операционную, — заметила Оля.

— Ага. А ты знаешь на кого похожа? — развеселила меня неожиданно родившаяся в голове аналогия.

Оля сделала лицо, а-ля «Боже мой, дай угадаю»:

— На цыплёнка?

— Нет.

— Тогда сдаюсь. Говори.

— На покойника в химзащите.

— Ладно. Теперь я, видимо, должна спросить — почему на покойника? Хорошо. Почему на покойника?

— Потому что без противогаза! Ха!

— Знаешь, шутник из тебя так себе.

— А вот и нет. Просто, у тебя туго с чувством юмора.

— Как скажешь.

— Нет, правда, чего ты вечно такая смурная? Хочешь, мужика тебе найдём? Вон, — кивнул я на дверь, — там очередь из желающих поднять тебе настроение.

— Спасибо за заботу, — ответила она, и мне показалось, что в этих словах просквозила обида.

— А что не так?

— Знаешь, Кол...

Но Олину отповедь на взлёте сшиб скрежет отпираемых запоров, транслируемый на нашу половину через динамики.

Дверь за стеклом отворилась, и в комнату въехал человек на коляске. Въехал сам, без посторонней помощи, при этом ни руки, ни ноги у него не двигались. Видимо коляска была непростая, даже без учёта того, что снизу у неё крепились два баллона, похожих на газовые, а справа, позади спинки, торчал штатив с капельницей. Сидящий на коляске человек был одет в красный домашний халат, ноги его были укрыты клетчатым пледом, а лицо — маской, от которой к баллонам тянулся гибкий шланг. Седые давно не стриженые волосы падали на костлявые плечи. Человек был очень стар. Или так казалось, из-за его болезни? А уж в том, что он болен, сомневаться не приходилось. Хоть человек и старался держаться ровно, было заметно, что это даётся ему с трудом. Проехав в центр своей половины, он развернул коляску к нам и снял маску.

Мы с Ольгой переглянулись, и я решил взять слово первым:

— Так это вы Чабан?

Человек поморщился и указал дрожащим пальцем вверх:

— Чуть потише. Здесь чувствительные микрофоны. И да, я именно тот, с кем вы должны были встретиться. Прошу, — сделал он жест рукой в нашу сторону, — присаживайтесь, мне так будет удобнее.

Он улыбнулся стариковской улыбкой, и паутина морщин окутала его серые глаза. Лицо Чабана напоминало карандашный рисунок — сухое, с тонкими острыми чертами и выдающимся далеко вперёд носом, но отчего-то оно не казалось отталкивающим или угрожающим, как большинство подобных физиономий. Наоборот — при взгляде на него хотелось завязать разговор.

— Я представлял вас...

— Несколько иначе, — закончил за меня Чабан, понимающе кивая. — Да, лет пять назад ваши ожидания бы оправдались. Но не сейчас, увы. А вот я представлял вас себе именно так. Благо, в ваших описаниях недостатка нет.

— Полагаю, — взяла слово Ольга, — наиболее свежие описания вы получили от двух наших отбившихся товарищей.

Чабан усмехнулся и, закашлявшись, поднёс маску к лицу, подышал, после чего вернул её на колени:

— Не думаю, что мне пришло бы в голову назвать этих молодых людей вашими товарищами. Но да, мы с ними говорили о вас. Они не были уверены, что вы появитесь в городе вместе, но предполагали, что найдёте друг друга здесь. Один из них — Станислав, кажется — был не слишком доволен такой перспективой и корил второго за... Как же он выразился? Соплежуйство. Да, за соплежуйство. Как мне показалось, он желает вам смерти, обоим.

— Пустое, — отмахнулся я. — Он всем желает смерти, это нормально.

— Вот как? — снова улыбнулся Чабан, и его глаза, выглядящее удивительно молодыми на этом морщинистом лице, весело заблестели. — Вижу, вам повезло с... товарищами.

— Редко кому выпадает удача знаться с такими замечательными людьми, — согласился я.

— Давайте ближе к делу, — влезла в нашу приятную беседу Ольга со своим занудством. — Чего вы от нас хотите?

— Того, — развёл Чабан руками, — что вы лучше всего умеете.

— И кого нужно убить?

— Вы не из тех, что ходят вокруг да около, верно?

— Я бы поддержала светский разговор, но время поджимает.

— Понимаю. Однако, здесь понадобится небольшое предисловие, потому как дело весьма деликатное.

— Деликатность — наше второе имя, — заверил я.

— Охотно верю, и всё же... Поговорим вначале о награде. Да? Ведь все любят награды, — засмеялся Чабан, из-за чего ему вновь пришлось приложиться к маске. — Эх... Ваши товарищи... Они пришли ко мне в поисках рации. Вероятно, им требовалось связаться с кем-то, очень-очень сильно требовалось. Я предоставил им такую возможность. А позже они изъявили желание забрать рацию с собой. «Не проблема» — сказал я. Да... И в качестве оплаты предложил им то же, что предложу вам. Но они отказались. И обсуждение причин их отказа привело наш с ними разговор к вашим без сомнения выдающимся персонам. Не стану лукавить, меня это сильно заинтересовало. До меня и раньше доходили слухи о качестве вашей работы. Подобная преданность своему ремеслу достойна уважения. Хотя, судя по славе, что летит впереди вас, это, скорее, искусство.

— Безумно приятно встретить настоящего ценителя, — чуть привстал я, дабы засвидетельствовать своё уважение к столь редкому нынче дару видеть прекрасное в, казалось бы, обыденном. — Знаете, я не падок на лесть, но ваши слова меня тронули. Что? — поймал я осуждающий Олин взгляд. — Ничуть не вру. Мужик знает толк в искусстве.

— Это правда, — согласился Чабан. — И я считаю, что искусство убивать ничуть не ниже, чем живопись или музыка. Что касается конкретно вашего творчества, то больше всего меня впечатлили семейные убийства. Та резня в доме муромского полицая... По заказу?

— Нет, что вы. Это для души.

— О. Именно так и рождаются настоящие шедевры. Неправда ли?

— Безусловно.

— Может, я пойду? — не преминула Ольга капнуть своей желчи в наш медовый бочонок. — А вы пока друг другу отсосёте.

— Не обижайтесь, — поспешил я сгладить резкость своей спесивой протеже. — Она сегодня не в духе, только одного довела до оргазма.

— Никаких обид, — приподнял руку Чабан, будто отгоняя назойливые предрассудки. — Ваша ученица далеко пойдёт. Не исключено, что затмит вас. Чего только стоит тот заказ в Саранске. Да, молва долетела даже до моих ушей. Восемь трупов. Шестеро малолетних детей. Всё выглядело как случайный пожар. Если бы ни одна деталь. О да, — чуть поднял Чабан указательный палец и покивал, — крохотная, почти незаметная деталь. Росчерк мастера, так сказать.

— Что за деталь? — взяло меня любопытство, смешанное с ревностью.

— Это было давно, — процедила Ольга.

— Чуть больше двух лет, — уточнил Чабан. — Вряд ли вы успели растерять свой талант. Но мы отвлеклись. Ведь разговор зашёл о награде. Негоже переводить его на другую тему. Рация... Да, я отдал вашим товарищам рацию, но позволил себе немного усовершенствовать её перед этим. И вот теперь, в обмен на ваши услуги, я готов предоставить вам пеленгатор, с точностью до пятидесяти метров указывающий место расположения той самой рации. Вы заинтересованы?

— М-м... Немного, — с трудом подавил я ребяческий восторг и произвёл колебательные движения ладонью в горизонтальной плоскости.

— Что ж, тогда, в дополнение к озвученному, я предложу сотню золотых, стандартного веса и пробы.

— М-м...

— Сто пятьдесят.

— Я даже не знаю...

— Упрощу вам задачу. Двести.

— Э... Так кого — чёрт подери — нужно убить? Только не говорите, что это Иисус.

— Нет, — расплылся в улыбке Чабан. — Я никому не возложил бы такой грех на душу. Слушайте...

Глава 44

Ненавижу себя. Я себе отвратителен. Не могу смотреть в зеркало. Почему я не сдох? И прочая, и прочая слащавая хуета, текущая вперемешку с карамельными слюнями изо ртов носителей моральных ценностей, которым довелось — внезапно! — нарушить свои непоколебимые принципы. Как же она меня бесит. Это даже хуже, чем проповедь попа-педофила. Сука. Это хуже, чем клятва в вечной любви у алтаря. Это — мать его! — хуже, чем слёзы наёмных плакальщиц! Это блядский пик, запредельная высота лицемерия! Если ты так себя ненавидишь, заплати мне, и я заставлю тебя страдать за все грехи так, что черти в аду прослезятся и положат в самый горячий котёл на реабилитацию. А если нет... Хуйли ты ноешь, мразь?!

— Я весь — внимание.

— Вы знаете, что в Сызрани есть бордель? — спросил Чабан, покивав, будто вспомнил о славных былых деньках. — Думаю, нет. Вы здесь впервые, а это заведение не сверкает огнями, зазывая клиентов. Оно неприметно.

— Странновато для борделя.

— Абсолютно с вами согласен. Более того, его владелица — Мадам — чурается слова «бордель» или, скажем, «блядушник», «притон», «проститутошная» и прочих общепринятых терминов, коими обозначают такие заведения. Знаете, как она его называет?

— Нет, — чистосердечно признался я.

— Дом терпимости.

— Хм, весьма изобретательно.

— Да, в изобретательности её не откажешь. Но сейчас речь о другом. Этот шалман с блядями содержит дюжину девок. Насколько мне известно, четыре шлюхи сейчас беременны. Беременная шлюха — что может быть бесполезнее?

— Не скажите. На определённом сроке они очень даже горячие. Кроме того, есть немало любителей грудного молока.

— Да, — ухмыльнулся Чабан, — пожалуй. Но вы должны знать Мадам, чтобы понимать ситуацию. Эта старая курва считает, что дети — дар божий. Я не шучу, мамка чертовски богобоязненна. Поговаривают, что она даже балуется самобичеванием. Но против этого я ничего не имею. А вот то, что она прячет от меня четырёх беременных шлюх — весьма прискорбно, — на этих словах лицо Чабана помрачнело, и былое радушие сменилась холодной злобой. — Они нужны мне. И ваша задача — доставить их сюда.

— Зачем? — напомнила о себе Оля.

— Что? — спросил Чабан таким тоном, будто дрочил на сцене сгоревшего театра и вдруг, в кромешной темноте, услышал аплодисменты.

— Зачем вам беременные женщины? — не сочла Оля за труд повторить вопрос.

— О, милочка, — вернулось на лицо Чабана прежнее стариковское обаяние, — как вы, вероятно, заметили, состояние моего здоровья оставляет желать лучшего. Я небедный человек, и могу себе позволить лучших врачей, каких возможно найти. И эти врачи дают свои рекомендации. Всё, что мне остаётся делать — следовать им неукоснительно.

— Как эти рекомендации связаны с беременными женщинами? — не унималась Ольга.

— Вы слышали о стволовых клетках?

— Да.

— Премного удивлён, — откинулся в кресле Чабан, поджав губу и задрав брови. — Что ж, тогда вам должно быть известно, что наибольшее количество этих клеток содержится в организме эмбриона, или, по крайней мере, новорождённого. С возрастом их число стремительно сокращается. Эти клетки, они... как невинность. А я в них остро нуждаюсь.

— И дети, и матери умрут, — произнесла Оля полувопросительно.

— Это проблема?

— Нет... Меня устраивает.

— Что? — не поверил я своим ушам.

— Я согласна, — пожала плечами Ольга, и снова обратилась к Чабану: — Вам важно, каким образом эти беременные шлюхи будут доставлены сюда?

— Ни чуть. Главное — живыми и с плодами внутри. Но у борделя серьёзная охрана — от шести до восьми бойцов. Здание — что-то вроде крепости. С оружием можно войти только штурмом.

— Но не сложнее, чем к вам? — улыбнулась Оля своей профессиональной размягчающей мужские мозги улыбкой.

— Немного проще, — ощерился в ответ Чабан.

Ты смотри, не сегодня — завтра к чертям на вилы, а глазёнки заблестели.

— Вы же понимаете, — нарушил я этот богопротивный флирт, — что по-тихому такое провернуть не получится?

— Безусловно. И я готов выделить своих людей для прикрытия.

— Для прикрытия шлюх.

— Для прикрытия, — повторил Чабан слегка раздражённо. — Вы профессионалы, или мои сведения неверны?

— Мы всё сделаем, — заверила Оля. — Но на подготовку потребуется время... И деньги.

— Аванс? — понимающе покивал Чабан.

— Пятьдесят золотых. Этого хватит.

— М-м... Справедливо.

Что — чёрт подери — она задумала? Подкупить охрану? Заплатить мамке? Свалить, не отработав? Хотя, нет, последнее маловероятно. Уж что-что, а свою репутацию Оля бережёт. Однажды она семь месяцев выслеживала цель только потому, что взяла аванс, и не желала его возвращать. Ведь всем известно — репутация строится годами, а просерается в один миг. И возврат аванса — первый шаг на пути к утрате авторитета. О кидке заказчика и говорить нечего, это крест на карьере. Да, мир охотников на людей весьма тесен, тут кругом общие знакомые, а уж как они любят перемыть друг другу кости — базарные бабы на их фоне кажутся образцами терпимости и немногословности. А темы всегда найдутся, почти всегда. Даже у меня за плечами есть пара-тройка эпизодов, которыми трудно гордиться. Даже у меня! Но не у Ольги. Эта девка как ямный пёс — разжимает зубы только удушив. Пёс, ха. Скорее, сука. Но какая! Кроме Ольги я знал только одну женщину в нашей тяжёлой профессии, её звали — Маша Свинорез. Честно говоря, баба была жуткая, до сих пор мошонка сжимается, как вспомню. Дочь мясника, скотину забивала с малолетства, а потом и папашку своего под нож пустила. Смотрел он на неё подозрительно, вот и закончил в бочке для засола. Парную кровь я впервые попробовал с её подачи. Чуть кишки не выблевал, а она смеялась. Её вообще веселило многое из того, что другим кажется дикостью. Например — свежевание живьём. Мало кто знает, но при умелом подходе с человека можно содрать процентов восемьдесят кожи единым куском, и, если жертва не подохнет от болевого шока, то некоторое время будет ещё трепыхаться. Маша это умела, очень хорошо умела. Её любимым методом допроса было — содрать шкуру с бедра и натереть голое мясо солью, которую она всегда носила при себе в кисете. А ещё при ней всегда был ремень для правки, цепь, набор мясных крюков, и здоровенный наполовину сточенный тесак. В своё время я многому у неё научился, в том числе и тому, что не стоит слишком уж афишировать свою мрачную известность. Казалось бы, при специфике нашей работы, сохранение анонимности — само собой разумеющееся правило, кое необходимо соблюдать в общении со всеми, кроме заказчика и цели. Но слава, с каким бы знаком она ни была, часто кружит голову. Именно это и случилось с Машей Свинорез. Дело было в одной затрапезной дыре, которой я и название-то не вспомню. Маша остановилась там проездом, пошла выпить в местный кабак, сцепилась языком с не в меру любопытным забулдыгой, слово за слово и, по пьяной лавочке, дошло до: «Да ты знаешь, с кем говоришь?». Он не знал, и она ему объяснила. А чуть позже выяснилось, что у них есть общие знакомые, не питающие к Маше особой любви по причине того, что однажды она негуманно обошлась с одним из них. Ночью Машу выволокли из кровати на двор и до утра насиловали толпой, потом освежевали, ещё живую, привязали её ободранную тушу к лошади и таскали по улицам, пока, наконец, не скормили свиньям. Да... Чему же учит нас эта печальная история? Тому, что нехуй выёбываться, пока враг не прикован цепью к батарее. Особенно, если природа обделила тебя тестостероновыми бубенцами. А Оля начала этим правилом пренебрегать, и уже далеко не в первый раз...

— Что ты задумала? — зашипел я, дернув её за рукав. — Мы тут на неделю застрянем.

— Да всё под контролем, — вырвалась она из моих пальцев.

— Прошу прощения, — обратился я к внимательно наблюдающему за нами Чабану, — нужно утрясти кое-какие профессиональные разногласия. — На что тот лишь развёл руками, и я снова направил своё шипение в сторону Ольги: — С чего такая уверенность? Мы даже место не осмотрели, а ты уже аванс берёшь.

— Просто не хочу лишний раз сюда возвращаться. Или ты готов каждый день на мои переодевания смотреть?

— Не ёрничай. Это серьёзное дело.

— Кол, — придвинулась Оля ко мне так близко, что её нос почти коснулся моего, — я тебя когда-нибудь подводила? М-м? Вот видишь. Успокойся, у меня есть план.

У неё есть план, вы только подумайте! А я-то распереживался!

— Это должен быть чертовски хороший план, просто — мать его — безупречный.

— Тебе понравится, — игриво провела она язычком по губам, после чего, многозначительно хмыкнув, обратилась к Чабану: — Разногласия улажены, мы готовы приступать. Но вначале...

— Аванс, — кивнул тот, нажал кнопку на подлокотнике своего кресла и развернул его к двери. — Ждите в коридоре, я за вами пришлю. И... — остановился Чабан в дверном проёме, — был рад знакомству.

— Взаимно. Редко удаётся повстречать... — хотел я блеснуть манерами, но старый змей уже укатил из своего террариума. — Да и ладно.

Корабельная дверь со скрипом отворилась, и пришло время представления на бис.

— Боже мой, — наморщила Оля носик, глянув в маслянистые глаза с нетерпением ожидавшей её всё это время публики, и расстегнула комбинезон. — Мальчики, — покрутила она головой в поисках камер, — у вас когда в последний раз был здоровый полноценный секс?

Вопрос привёл публику в некоторое замешательство.

— Ну же, — высвободила Оля из комбинезона правую руку и грудь, — давно не ебались? Я вот — чертовски давно.

Её глубокий чуть низковатый голос ублажал уши не меньше, чем тело — глаза.

Верхняя половина жёлтого одеяния опустилась, как и челюсти пятерых стоящих вокруг мужиков. А-а, дьявол, ладно — шестерых.

— С ума сойти, — усмехнулась Оля, стаскивая комбинезон с крутых бёдер в такой позе, что — клянусь — у меня кровь прилила к лицу. — В мои годы бабы из-под мужиков не вылезают, а я уже забыла, когда за крепкий член держалась, с этой ёбаной работой. Вы меня понимаете? — отшвырнула она ножкой упавший на пол комбинезон и, подойдя к корзине с одеждой, присела на корточки. — Это же ненормально, — отыскала она, наконец трусы, и, затратив некоторое время на определение переда-зада, натянула их на себя с таким видом, будто только так всегда и одевается. — Знаете что, — выудила она из корзины майку и вскинула руки, чем заставила груди задорно подпрыгнуть, — хочу, чтобы один и вас меня трахнул. Сегодня, сейчас, на этом вашем КПП.

Лёгкое замешательство сменилось ступором.

Да что она творит?

— Есть желающие? — натянула Ольга носки.

Двое охранника — не из робкого десятка — тут же кивнули, вслед за ними то же сделали и остальные.

— Все? — улыбнулась Оля почти смущённо. — Но нужен только один, я приличная девушка. Кажется, — надела она штаны, подпрыгнув, — у меня есть идея. Давайте устроим аукцион. Кто что готов предложить за возможность уединиться со мной? Выкладывайте на подоконник. Пусть плата будет чисто символической, но мы ведь должны как-то определиться... чей член сегодня меня порадует.

Парни рванули к подоконнику, будто к барной стойке, где бесплатно наливают. Серебро и медь посыпались из закромов. Даже Гнутый принялся хлопать себя по пустым карманам. Вскоре среди соискателей определились два лидера с примерно равными по ценности подношениями. И тогда в ход пошла вторая валюта. На подоконник лёг первый магазин, лёг второй, третий, четвёртый...

Оля наблюдала за торгами с нескрываемым удовольствием. Два перевозбуждённых кобеля мерились силами, не желая уступать суку. Наконец, когда последний рожок остался только в автомате, один из кобелей, скрепя сердце, снял ножны с положил их рядом с остальной ставкой.

— Ого, — приняла Ольга подношение и бросила мне. — Оцени. Ты в этом лучше разбираешься.

Вот же адская динамо-машина. Значит, таков твой план?

— Неплохой траншейник, — вынул я из кожаных ножен кинжальный клинок с латунной рукоятью-кастетом. — Похоже, не новодел. Серебряных на сорок потянет.

Услышав это, второй участник аукциона буквально сорвал с разгрузки свой НРС-2 и швырнул его на подоконник, со словами:

— А про это что скажешь, знаток херов?

Оля аккуратно, будто кисейная барышня, достала из пластиковых ножен этот хозбыт и покрутила, демонстрируя мне.

— Ну, — пожал я плечами, — что тут сказать... Пукалка в рукояти пукает, если патрон подходящий отыщешь. Только вот СП-4 иначе, как на заказ, не делают. Золотые патрончики получатся. А что до самого ножа — говно-говном. Сталь ущербная, заточить толком не заточишь, клинок тонкий, стамесочный, — чуть не сплюнул я от отвращения, — хвостовик короткий, гарда при обратном хвате ладонь рвёт. Пилой этой только вражине шею пилить — долго и максимально мучительно. Других плюсов не вижу. Я бы за этот высер и тридцати серебряных не дал.

— Ты чё гонишь?! — выпучил глазёнки оскорблённый конкурсант.

— Что вижу, то и говорю. Хули ты залупаешься?

Всё происходящее далее уложилось в три секунды. Четверо охранников с колото-резаными грудных клеток, шей и черепных коробок тихо опустились на пол, едва ли успев понять, что случилось.

— Довольна? — огрызнулся я на Олю, чья улыбка красноречивее любых слов давала ответ. — Всё по плану? Бля... — только сейчас пришло осознание того, что на мне до сих пор чёртов комбинезон.

— Одевайся скорее, — резво сняла Оля с трупа разгрузку, распихала по карманам магазины и повесила на плечо АКС-74У. — Чего обмяк, Гнутый?

— Да я, это... — застыл на месте наш незадачливый проводник.

— Это, значит? Жить хочешь? — пропела Оленька ему на ухо.

— Неплохо бы.

— А денег? Денег хочешь? Тут-то тебе ловить нечего, а на новую жизнь деньги понадобятся. Да, сладкий?

— Оно конечно.

— Умница. Тогда слушай, и делай, как говорю.

Глава 45

Люди имеют одну пренеприятнейшую особенность — они слишком эмоционально реагируют на смерти хомо сапиенс. Казалось бы, вот лежит бездыханное тело твоего прямого конкурента в процессе естественного отбора — как поступит особь любого другого вида? Обрадуется, конечно! Возможно, сожрёт неудачника, если голодная. Возможно, удовлетворит иные естественные потребности. Но уж точно не станет голосить на всю округу и искать виновника. Так устроена природа. Но сучьи людишки имеют к природе такое же отношение, как скопление газов в кишечнике хряка Борьки к рождению сверхновой в туманности Андромеды. Эти выкидыши мироздания отказываются подчиняться всеобщим законам и нарушают естественный порядок вещей. Зачем, почему? Не понятно. Увидел опасность — держись от неё подальше, беги прочь. Понимаешь, что ты здесь не доминант — самоустранись нахуй, исчезни. Но нет — сука! — они лезут на рожон, сами не понимая для чего. При всём при этом человек — единственная форма жизни на планете Земля, способная устраивать войны с себе подобными, и многократно это практиковавшая. Ещё раз — единственная из полутора миллионов! Это всё, что следует знать о блядских людях.

Пока я переодевался в родное шмотьё, Гнутый стоял как вкопанный, судя по всему, до сих пор не веря своему счастью, и таращился на остывающие тушки менее удачливых коллег. Нужно отдать ему должное — у парня хватило ума и самообладания не наделать глупостей. НР-2, обтёртый о ХБ своего скоропостижно скончавшегося владельца, хоть и сидел в ножнах, мог совершенно непринуждённо сменить вместилище с пластика на пульсирующую плоть. И для этого не нужно было даже угрозы, достаточно намёка на помыслы, грозящие гипотетическими проблемами. Да, в такие моменты, как сейчас, Оля не отличалась склонностью к лишним рассуждениям. Честно говоря, я был удивлён, что трупов не пять. Может, Гнутый ей приглянулся? Хотя... Нет, что за глупость. Она, скорее, забрала бы его хер с собой, нежели оставила в живых. Точно? Блядь, не может быть! Это что, ревность?

— Ты готов? — спросила Ольга, обобрав свою половину трупов.

— А если нет? — поинтересовался я ради интереса, убирая окопник в ножны и пряча за пазуху.

В ответ Оля лишь улыбнулась и ухватила свободной рукой Гнутого за шею, нежнее, чем нужно, как мне показалось:

— Знаешь, откуда должен явиться поверенный Чабана?

— Оттуда, — мотнул он башкой в сторону ещё нехоженого нами коридора.

— Пойдём, встретим.

— Сам встречу, — перехватил я инициативу.

— Нет, Кол..., — попробовала возразить Ольга, но не слишком настойчиво.

— Цыц. Сделаем всё по-тихому, докуда получится. Гнутый.

— Да?

— У тебя сейчас решающий момент в жизни. Не подведи себя.

— Ага.

— Автомат с лифчиком подбери, могут пригодиться.

— Точно, — поспешил он нацепить на себя означенное, тщательно следя за тем, чтобы ось ствола АКС-74У не пересекалась с силуэтом Ольги.

— Приберитесь тут немного и секите поляну, всех впускайте, никого не выпускайте. Если через пятнадцать минут не вернусь... ждите дальше. Всё.

Я оправился, как школяр перед экзаменом, и двинул в указанном Гнутым направлении. Далеко ходить не пришлось, едва повернув за угол, я увидел две спускающихся по лестнице фигуры: одну щуплую, в щегольской шинельке поверх перетянутого портупеей мундира, галифе, начищенных сапогах; и вторую — под два метра ростом, центнера в полтора. На детине висел РПК, цепляющийся ремнём за плечевой упор армейского бронежилета пятого класса защиты, если потроха соответствовали его внушительной наружности. А уж она внушала. Шею телохранителя укрывал высокий воротник, плечи и пах были защищены дополнительными накладками, да ко всему этому в придачу на башке красовался титановый шлем.

— Эй! — прицелился в меня пальцем щёголь, будто собирался поразить силой своего пафоса, подкреплённой РПК, разумеется. — А ну стоять!

Я послушно замер на месте, приподняв руки:

— Полегче, партнёр. Я за авансом.

— Почему один? — продолжил щёголь шагать мне навстречу, эффектно откинув полу шинели.

— Моя компаньонка... она была вынуждена отойти, если понимаете, о чём я.

— Не понимаю, — приближался щёголь, расстёгивая кобуру и прикрываемый взявшим на изготовку амбалом.

— Ну, поссать пошла. Женщины...

— Где охрана?

— На посту, — пожал я плечами.

— Как они вас сюда пропустили?

— Да нормально пропустили. Слушай, мы будем дело делать, или проблемы вашей охраны обсуждать? Мне обещали пятьдесят золотых.

— Караульные, на месте? — крикнул щёголь в коридор, держа руку на рукояти наполовину вытащенного пистолета.

— Так точно! — отозвался Гнутый. — Порядок!

— Порядок у него, — чуть успокоился щёголь, — мудила.

— Ну так что, — потёр я ладошки, без стеснения разглядывая броню телохранителя на предмет выявления в ней слабых мест, — где моё золото?

— У меня, — загнал щёголь пистолет на место и расстегнул висящий на боку подсумок.

— А этому парню не жарковато в такой херне? — кивнул я на бронированного амбала. — Поди, взопреешь, целый день так расхаживать-то?

— По двадцать пять в каждом? — выудил щёголь два столбика монет в матерчатых чехлах, невежливо проигнорировав мое замечание.

— Э-э... — издал амбал звук, отдалённо напоминающий человеческую речь, пока я с крайне недоверчивым видом, продиктованным богатым и отчасти печальным жизненным опытом, взвешивал на ладони столбик.

— Чего? — недовольно фыркнул щёголь.

— Денис, — пробасил амбал робко, — там по двадцать.

— Что ты несёшь?

— Точно двадцать. Я в прошлый раз проверял.

— Денис? — пригляделся я к пидорской морде с тонкими усиками. — Эй, извиняюсь за любопытство, но не Коновалов ли твоя фамилия?

— А тебе какое дело до моей фамилии? — приподнял ровную, как полумесяц, бровь щёголь.

— Да, просто, слыхал, что есть у мэра тутошнего помощник по описанию подходящий. На два фронта вкалываешь?

— А не многовато ли ты слыхал, — подошёл Дениска ко мне вплотную и воззрился в мои ясны очи снизу вверх, — для только что заехавшего в город?

— Профессия обязывает, — улыбнулся я дружелюбно. — Впрочем, мы отвлеклись. У нас тут недостача в десять золотых.

Дениска со жгучей ненавистью зыркнул на телохранителя и одёрнул лацканы шинели:

— Жди здесь. Смотри, чтобы этот... никуда не шастал больше.

— Понял! — энергично кивнул здоровяк, из-за чего ткнулся внушительных размеров шнобелем в броневоротник.

— Нервный какой, — не преминул я дать психологическую оценку удаляющемуся Дениске. — А правду говорят, будто он с мэром шашни крутит?

— Не твоего ума дело, — насупился человек-крепость.

— Да я без претензий. Наоборот...

— В смысле?

Есть! Первый шаг на пути к усыплению бдительности сделан, и это — захват внимания. Невозможно проделать такое молча, или обмениваясь сухими лаконичными фразами. Здесь нужен творческий подход, своего рода спектакль, пусть небольшой, но вовлекающий зрителя, удивляющий его. А чем легче всего удивить? Контрастом. Вот взять, к примеру, чисто гипотетического брутального охотника за головами, путешествующего в компании белокурой красотки — кем он ни при каких обстоятельствах не может являться? Ну? Вертится же на языке. Ну-ну-ну...

— Ну... Я б тоже не прочь с Денисом поближе познакомиться. Если понимаешь, — с этими словами я максимально округлил полные чувственности глаза, и сунул руку за пазуху, придерживая готовое выскочить из груди сердечко, и окопник.

— Издеваешься? — ещё сильнее свёл мясистые брови завёрнутый в кевлар ханжа.

— Ничуть, — отстегнул я большим пальцем хлястик ножен, и прильнул к своему надсмотрщику для доверительного разговора: — Знаешь, стоящего мужика найти куда труднее, чем бабу.

— Нахуя ты мне это...

— Тщ-щ! — поднёс я указательный палец левой руки к своим сладким устам. — Хочу сделать Денису сюрприз. Как думаешь, он сам любит охаживать, или чтобы его?

— Да какого хера?! — так смухортил рожу здоровяк, будто его говном накормили, и отшатнулся от меня, как от прокажённого. — Мне эти ваши дела вообще до пизды! Не впутывай!

— Да ты погоди кипишить. Тут же тонкие материи. Может и любовь.

— Бля...

— А чё ты думал, таким, как я, близости человеческой не хочется? Ну ладно, не ломайся, расскажи про Дениса. Я отблагодарю.

— Чем? — молниеносно сменил здоровяк выражение рожи с брезгливого на заинтересованное.

— Хм, так, значит, не до пизды? Тебя как звать-то?

— Пётр.

— Короче, слушай, Пётр... — поманил я алчного гомофоба пальцем и, как только тот наклонился, ухватил его за воротник.

Первый удар пришёлся в правый локтевой сгиб. Клинок рассёк сухожилия и обездвижил палец на спусковом крючке. Второй — пока боль не заставила орать — вспорол горло. Удар вышел корявым из-за того самого воротника, и клинок зашёл под слишком большим углом. Он раздробил хрящи, однако на разрез артерии амплитуды не хватило. Здоровяк выпустил рукоять РПК, захрипел, но подыхать пока явно не планировал. Кровь ударила в воротник и залила нижнюю половину перекошенной от недоумения рожи. Третий удар пошёл в пах, аккурат под кевларовую призму, прикрывающую фамильные драгоценности. Петя скорчился, беззвучно разинул рот и потёк, будто у него днище прогнило. Но всё это не помешало ему ухватить меня левой рукой за грудки и с силой впечатать в стену. Нанеся ещё один удар по внутренней стороне бедра, я изловчился и вогнал клинок в подмышечную впадину. От боли у Петруши чуть зенки не вылезли, хватка ослабла, и, оставшись без верхних конечностей, человек-крепость пустил в ход голову. Армированная титаном башка, чуть отклонившись назад, полетела мне в лицо. Я успел принять в сторону, и получил лишь по касательной в скулу, но этого хватило, чтобы поплыть. Колени дрогнули, и моя обмякшая на секунду тушка сползла вниз по стене. Это и спасло. Второй таранный удар осыпал мне голову кусками штукатурки. Оказавшись сидящим на полу, я не стал мудрить. Рука с окопником на чистом автомате принялась колоть и кромсать незащищённые ноги великана. Понадобилось нанести с дюжину ударов, чтобы Пётр, фонтанируя кровью, наконец, рухнул. Огромная тяжёлая туша чуть не придавила меня у стены. Насилу выбравшись, я быстро отполз и к своему немалому удивлению обнаружил, что Пётр пытается встать. Скользя в луже собственной крови, он поднялся на четвереньки и захрипел, явно пытаясь донести какую-то важную информацию до своих коллег.

— Крепкий малый, — встал я, с трудом сохраняя равновесие, подошёл и несколькими движениями перерезал Петину шею, после чего по привычке решил обтереть клинок, но обнаружил, что ни на Петре, ни на мне самом не найти и пяди чистой ткани. Тряпки буквально прилипли к телу, будто меня в чан с кровью окунули. Пол был залит метра на два в радиусе. Если бы я не являлся непосредственным участником приведших к этому событий, то решил бы, что здесь произошло ритуальное убийство.

Кровь, меж тем, продолжала вытекать из агонизирующего Петра и пузырилась возле его подтопленной рожи. Этот парень ещё дышал!

— Да ты издеваешься, — утёр я с бровей липкую слизь и уже собирался второй раз добить Петю, как вдруг с лестницы раздались шаги.

Не лелея надежды сохранить своё прикрытие, я поднял с пола РПК и двинулся навстречу.

Денис, не особо спеша, спускался, явно опечаленный необходимостью расстаться с десятью золотыми, уже зачисленными в дебет. Вначале он увидел меня, направившего в его сторону дуло пулемёта, затем — Петю, всё ещё дёргающего ногами посреди кровавого озерца.

— О-о... — выдохнул Денис, медленно поднимая ручонки. — Стоп-стоп-стоп. Стоп-стоп. Стоп, — повторял он, как заклинание, параллельно обдумывая одному ему известные сценарии дальнейшего развития событий. — Я уверен, что здесь произошло какое-то чудовищное недопонимание. Мы всё разрулим, всё утрясём. Да. Не нужно совершать импульсивных действий, — говорил он, стараясь придать голосу монотонную безмятежность, но тот предательски дребезжал и срывался на истеричный фальцет. — Пётр. Да, Пётр... Что он сделал? Он ведь спровоцировал вас?

— Нет, — покачал я головой. — Петя был славным малым, он мне нравился, но я зарезал его, как свинью. А вот тебя я считаю конченым мудаком. Дорисуй картину своего будущего.

— Я... — задохнулся Денис, демонстрируя наличие богатой фантазии, и продолжил, чуть продышавшись: — Готов сотрудничать.

— Дальше, — не стал я давать подсказок к задаче об осуществлении призрачных Денискиных надежд на спасение, ведь самостоятельно принятые решения — наиболее ценные.

— Да-да-да, сейчас-сейчас... — затараторил он, ища среди путающихся мыслей нужную, и не желая оставлять ни секунды тишины, которую мог бы заполнить звук выстрела. — У меня есть доступ к сейфу с деньгами. Там сейчас немного, но...

— Немного?

— Ну, около семидесяти пяти, — проскулил Денис виновато.

— А как же двести? Кинуть меня хотели?

— Это не я. Это Чабан, — затряс Дениска поднятыми ладошками, будто пытался разбить ими возникшую стену непонимания. — Я сделаю всё. Абсолютно всё, что смогу. Только не убивайте.

— Охрана возле сейфа есть?

Денис лишь многозначительно кивнул на агонизирующего Петра.

— А к Чабану провести сможешь?

— Это сложнее, — скорчил он крайне огорчённую физиономию.

— Могу предложить решение попроще, — поднял я РПК на уровень глаз.

— Стоп-стоп-стоп! В этом нет необходимости. Я найду способ. Да, я всё сделаю. Всё.

Глава 46

Видели когда-нибудь как течёт кровь... из вас? Она течёт спокойно, буднично, размеренно. Она течёт так, как должна течь в идеальном мире, где нет ни спешки, ни пустой суеты. Её нельзя ни подогнать, ни замедлить. Она течёт в ритме сердцебиения. Тёплая, вязкая... Это почти приятно. Этим можно залюбоваться. Открытая рана пульсирует алой влагой, ты смотришь, как она набухает, изливается, снова набухает, снова изливается... Ты будто бы растекаешься по миру, воссоединяешься с Землёй. Секунда за секундой тебя всё меньше в собственном теле и всё больше снаружи. Ты перестаёшь быть собой, и становишься частью чего-то большего, чего-то лучшего, чего-то, ещё не затронутого порчей. И это не хочется останавливать. На это хочется смотреть... улыбаясь.

— Развернулся. Пистолет сюда. Пошёл, — пихнул я Дениску дулом РПК промеж лопаток.

— Да-да, я иду, я сделаю, как скажете. Нет, серьёзно, — обернулся он мельком, — от меня живого куда больше проку, честное слово. Я обеспечу доступ куда угодно, мне...

— Заткнулся, — скомандовал я, приметив тень за следующем поворотом коридора. — Стоять. Кто там? Шёпотом.

— Караульный, — еле слышно выдохнул Дениска. — Пара караульных.

— Ты что, сучёнок, наебать меня вздумал?

— Нет, я...

— Ты же сказал, что из охраны только бронежилет оставался.

— Это у сейфа, а он дальше по коридору, мимо канцелярии.

— Вооружение?

— Э-э... АКС-74У.

— На предохранителе?

— Что?

— Ты тупой? Автоматы на предохранителе?

— А... Да. Да, точно.

— Слушай меня очень внимательно, Денис.

— Я весь — внимание.

— И не перебивай, блядь. Сейчас ты выйдешь за угол и подзовёшь одного из караульных. Максимально естественно и правдоподобно, сука, подзовёшь.

— Да.

— Учти — одно сомнение в моём параноидальном мозгу, и я залью коридор свинцом сквозь тебя. Понял?

— Предельно ясно.

— Зови.

Дениска подсобрался и, преисполненный актёрского пафоса, шагнул в коридор.

— Эй, ты!

— Слушаю! — отозвался незнакомый голос.

— Сюда, живо!

На вопрос «Зачем?» подзываемому не хватило духу, и он вприпрыжку дёрнул по направлению к Иуде-Дениске, вернувшемуся за угол.

— Слушаю! — вытянулся по стойке «смирно» дородный юноша с кучерявой шевелюрой, подойдя на расстояние метра к затаившемуся мне, и тут же получил клинок промеж шейных позвонков.

Молодое тело обмякло и, при поддержке моих заботливых рук, плавно осело на пол, конвульсивно подрагивая конечностями.

— Второго.

— Эй! А тебя, сука, особо просить надо?! Живо сюда!

— Так точно! — отчеканил второй и поспешил к точке завершения своего жизненного цикла.

Я не стал дожидаться, когда ему на глаза попадётся бездыханная тушка товарища, и шагнул навстречу, как только бравый страж канцелярии достиг угла. Одновременно с шагом моя правая рука загнала клинок окопника в кадык растерявшегося бойца, а левая — зажала планку предохранителя его автомата. Почувствовав, что клинок упёрся в кость, я с силой крутанул его, чем превратил аккуратную щель в здоровенную дыру, разделившую гортань надвое. Спазматический вдох брызнул мне в лицо перемешанной с кровью мокротой. Я вынул окопник из горла и коротко ударил в висок. Мгновенно погибший мозг отпустил тело в свободное падение. Я повесил перехваченный автомат на свободное плечо и дал Денису сигнал двигать дальше, махнув стволом РПК в обезлюдевший коридор.

— Что в канцелярии?

— Бумаги, — пожал Дениска дрожащими плечами. — Картотека, гроссбухи, закладные...

— Что за картотека?

— Личные дела. Да. Чуть ни на всех в городе, хоть мало-мальски значимых.

— Доступ есть?

— Нет, — помотал Денис головой, боязливо втянув её в плечи.

— А пиздел, мол «куда угодно».

— Там ведь и на меня папка есть.

— Хер с ним. А про пеленгатор слышал? Пе-лен-га-тор, — повторил я по слогам, чувствуя недопонимание. — Должен показывать место положение рации, которую Чабан тем двум гастролёрам отдал.

— Нет.

— Ой, Денис-Денис, что-то задрал ты... себе цену выше рыночной.

— Он у Чабана, — поспешил заверить переоценённый актив. — Как пить дать, у него.

— И ты меня к нему проведёшь.

— Проведу, конечно.

— Это был не вопрос. Открывай, — снова ткнул я Дениса в спину, когда мы подошли к искомой дери, дабы не забывал о близости смерти.

— Сейчас, — затряс тот башкой, лихорадочно ища нужный ключ на связке, и обрадовался, как полоумный, когда отыскал: — А-ха-ха, вот он.

— Заходи, — впихнул я своего не на шутку застремавшегося проводника в комнату и затворил дверь. — Сейф.

— Сейчас-сейчас, — бросился он к серому металлическому шкафу и принялся крутить диски кодового замка. — Сейчас, тут сложная комбинация. Опа! — открыл Денис дверцу, сияя такой улыбкой, будто сам апостол Пётр у райских врат.

— Будь на виду, — отпихнул я в сторону частично реабилитировавшегося проныру, и вытащил из сейфа три зашитых столбика монет. — Тут шестьдесят. Видишь? Даже не семьдесят пять, как ты в который уже раз напиздел. Денис, ты меня расстраиваешь.

— Я отработаю, — упал тот на колени, бледный, как полотно. — Богом клянусь, я отработаю.

— Как?

Лучше бы я не спрашивал. Дениска всхлипнул, подполз и потянулся к пряжке моего ремня.

— Сдурел? — выписал я с ноги предприимчивому должнику, отчего тот отлетел в угол и скорчился там, пряча голову. — Ты хоть представляешь, сколько нужно отсасывать за пятнадцать золотых? У меня нет стольких лет в запасе. Поднимайся и утрись. Рассказывай, где Чабан.

— Я отведу, — проблеял Дениска, не желая вскрывать карты, но что-то в моём взгляде убедило его лучше слов. — Хорошо-хорошо, — сел он на пол и утёр бегущую носом кровь. — Его апартаменты на третьем этаже.

— Почему не в подвале? Он же херов параноик.

— Не любит находиться ниже уровня земли.

— Хм, понимаю. Охрана?

— Двое у лестницы, двое у входа, и ещё двое патрулируют этаж. Все с автоматами и рациями.

— Насколько близко к лестнице первый караул?

— Ну, от площадки коридор идёт — метров десть длинной, они в конце стоят.

— А ширины сколько?

— Около трёх, думаю.

— Дальше.

— А-а... Дальше широченный коридор весь этаж по периметру опоясывает. По внешним сторонам у него куча комнат, а с внутренней — апартаменты Чабанские. Там раньше рентгеновский кабинет был, без окон. Как крепость. Снаружи даже РПГ через стены не достанет, а потолок стальными плитами укреплён. После первого караула нам налево, метров двадцать-тридцать, и будет второй, у двери, а там уж...

— Часто к нему ходишь?

— Только когда вызывает.

— Караульные тебе подчинятся?

Повисла тревожная тишина.

— Подчинятся? — повторил я вопрос.

— Нет, — произнёс Денис, будто испустил последний вздох.

— Тогда, — вынул я окопник, — нахуй ты мне нужен?

— Я попытаюсь, — добавил он устало, словно уже готовый отойти в мир иной. — Может прокатить. Может...

— Каким образом?

— Ты же мутант? — сказал он и тут же вскинул руки, капитулируя: — Без обид. Но даже я слышал, что ты в темноте видишь.

— Сумеешь обеспечить темноту?

— Ага, — кивнул Денис, коварно щерясь. — Генератор в подвале, и охраны там никакой.

— А запасные?

— Есть аварийный, но он питает апартаменты Чабана, не достать. Но он нам сейчас и не нужен. Вырубим генератор в подвале — обесточим здание почти полностью.

— Веди. И это, кстати, десятку-то мою отдай. Ну что за народ...

Дениска не обманул. Спустившись по лестнице на первый этаж, мы незамеченными миновал один коридор и нырнули в закуток с единственной дверью, от которой на связке моего проводника быстро нашёлся ключ.

— Генератор внизу, — кивнул Денис в гудящее и жаркое чрево подвала.

— После тебя, — любезно подтолкнул я скользкого засранца к ступеням.

Здоровенный дизельный генератор, похожий на движок грузовика, деловито урчал посреди небольшой забетонированной комнаты, и напитывал предательским электричеством тянущееся к стенам кабели.

— Вырубай, — кивнул я на приборную панель. — Хотя нет, погоди. Пока ещё видишь, смотри на меня и слушай. Если ты вообразил себе, что, как только начнётся заваруха, у тебя появится шанс сдристнуть — забудь об этом. Едва я почую твои гнусные мыслишки — а я почую — ты сделаешься приоритетной целью. И будь уверен — удрать не выйдет. Ты понял?

— Полностью.

— Хорошо. И вот, что ты будешь делать, когда мы поднимемся на третий этаж — ты, правдоподобно изображая тревогу и обеспокоенность за своего шефа, пойдёшь к первой паре караульных. Пойдёшь, даже если они тебе стволами грозить начнут. Не бойся их, я буду прямо за твоей спиной. Так что бойся меня. После того, как разберёмся с этими, повторим со следующими, и со следующими, а уж там и до Чабана дело дойдёт. Эй! — отвесил я бодрящего леща приунывшему Дениске. — Ты меня слушаешь вообще?

— Да-да, сначала к первым, потом ко вторым... правдоподобно... Я всё понял.

— Молодец, — покосился я на монструозный генератор: — Хорошо бы его, конечно, поломать, чтоб не включили раньше времени, да, боюсь, шумно будет. А ещё и током уебёт чего гляди. Электрик-то из меня аховый.

— Из меня тоже, — опередил Дениска мой вопрос.

— Может, граната найдётся? — спросил я в шутку, и каково же было моё удивление, когда Денис сунул руку под шинель и извлёк на свет божий РГО. — Ебать... Ты что, всё это время ходил с гранатой в кармане?

— На всякий случай.

— Не думал, что скажу такое, но ты начинаешь мне нравиться.

— Спасибо.

— А теперь ещё одно дельце перед основным мероприятием, — забрал я гранату, поставил РПК к стене, перекинул автомат за спину, размял шею и несколько раз глубоко продышался, — дай-ка мне по роже.

— Зачем? — выдохнул Денис удивлённо.

— Мне это нужно. Нет, грязный ты извращенец, для другого. Ну!

Дениска собрался силами и отвесил мне оплеуху, такую звонкую, что сам испугался.

— Твою мать... Ты меня подрумянить решил? Бей, как следует.

Вторая оплеуха вошла пожёстче. Щёку обожгло. Разбуженный раж лениво заворочался в своей глубокой норе.

— Уже кое-что, возможно, для твоих сучек. Бей, как мужик!

И тут с Денисом что-то случилось. Смазливую мордашку перекосило, на лбу проступила вена, заведённая назад рука со сжатым кулаком задрожала и, будто кистень, по широкой дуге полетела мне в скулу. Удар вышел что надо, и не желающий больше терпеть подобного беспредела раж полез наружу.

Денис, держась за ушибленный кулак, смотрел на меня всё более расширяющимися глазами, и его лицо медленно вытягивалось, одновременно теряя приток крови.

— Вы-ррру-бай, — прорычал, наконец, чужой голос из моего горла, и здание окутала тьма.

Я придавил лишённую чеки РГО к косяку тяжёлой дверью, подпёр её пулемётом и двинул к лестнице.

Мы поднялись на третий этаж так быстро, как только смог Денис, спотыкающийся чуть не на каждой ступеньке, чем, однако, невероятно бесил и не давал ражу потухнуть.

Ещё в начале пролёта между вторым и третьим этажом я услышал встревоженные разговоры караульных — и тех, что у лестницы, и тех, что дальше. А потом кто-то из ближних включил сучий фонарь.

— Бля...

— Я отвлеку, — будто прочитал мои мысли Дениска.

— Жмись к пррравой стене.

Мой верный смертник кивнул и, заведя свою командирскую песню, вышел в пучок света:

— Эй, парни, что за дела? Генератор сдох? Аварийный работает? Вы проверили? Там же куча аппаратуры!

А я меж тем, обтирая плечом левую стену, подходил всё ближе к первой линии обороны.

Глава 47

Есть на свете люди с особым даром. Обычно таких называют приспособленцами, но, на мой взгляд, это слово не в полной мере отражает суть явления. Ведь кто такой приспособленец? Это человек, умеющий быстро ориентироваться в меняющейся обстановке, подстраиваться под неё, извлекать максимум выгоды из чего угодно. Обычно, приспособленцы неглупы, предприимчивы, эгоистичны и беспринципны. Прямо как я. Но у большинства этих замечательных людей, как и у меня, есть недостаток — они осознают себя личностью. А осознание себя, как личности, неминуемо накладывает ряд ограничений. К примеру, человек, справедливо или нет, мнящий себя носителем некоторых цивилизационных ценностей, не станет по собственной воле падать на уровень насекомого. Даже если захочет, если будет понимать, что обстоятельства того требуют, переступить через себя окажется непростой задачей, зачастую — непосильной. Личность — это тот самый стержень, который может быть весьма пластичным, но всё же имеет предел прочности на изгиб. И его можно сломать, да, как и всё вокруг. Можно сделать из человека червя. А вот обратная метаморфоза не проканает. Однажды сломанная личность останется сломанной навсегда. Но есть на свете люди, с особым даром, которые родились без стержня. Скользкие, как угри. Пластичные, как говно. Их нельзя сломать. Схвати такого за горло — он утечёт сквозь пальцы. Он станет кем угодно, чем угодно — хоть властителем судеб, хоть плевком под ногами, в любом порядке. Весь вопрос в целесообразности. Я почти восхищаюсь этим даром, но скорее отрублю себе правую руку, чем приму его.

— Стоять! — передёрнул затвор автомата караульный, целя в шагающего ему навстречу Дениса.

— Спокойно! — вскинул тот руки, чуть замедлив ход. — Спятил что ли? Это ж я! Коновалов.

— Стой на месте! — поддержал напарника второй.

— Да я просто узнать хотел, что тут у вас, всё ли в порядке.

— Грабли на стену! — тряхнул автоматом первый караульный.

— Хорошо-хорошо, — Денис, всем своим видом демонстрируя возмущение, повернулся к стене и прислонился к ней ладонями. — Зря вы так, ребята. Совсем о будущем не думаете.

— Чё ты несёшь? — опустил автомат второй и принялся шмонать Дениску.

— Недальновидно поступаете, вот что. Жизнь-то по-всякому повернуться может.

— Это что ещё за хуйня? — спросил первый, продолжая держать Дениса на мушке. — Ты на что намекаешь?

— Да так, — пожал тот плечами, явно получая удовольствие от крепких мужских рук, прощупывающих задние карманы, — просто размышляю вслух. Кто знает, что нас ждёт... в темноте.

— Какого...

Ответом на этот риторический вопрос стало острое навершие взятого обратным хватом окопника, воткнувшееся в висок первого караульного. Кость влажно хрустнула, караульный пошатнулся и начал падать. Ещё до того, как его хладный труп коснулся пола, лезвие пробило череп второго. Шарящие по Денискиным галифе пальцы мелко задрожали и застыли растопыренными, в воздухе запахло экскрементами.

— К следующим, помню, — боязливо попятился от меня Денис. — Предлагаю дождаться патруля и зайти к ним со спины.

Я кивнул, и мы, погасив бесхозные фонари, прилипли спинами к стене по обе стороны двустворчатых дверей, ведущих в основной коридор.

Патруля долго ждать не пришлось. Две пары ног, неспешно ступающих по кафелю, поравнялись с дверным проёмом и остановились.

Для чего?

— Обстановка? — произнёс один из патрульных, чем несколько озадачил меня и, как стало понятно из затянувшейся паузы, Дениса.

— Обстановка? — повторил голос, и молчать дальше было нельзя.

— Порядок, — ответил Денис, не особо попадая в тембр почивших караульных.

— Где вы? — устремился в дверной проём луч фонаря.

— На месте. Всё нормально, — не придумал Дениска ничего умнее.

— Выйдете на свет, — потребовал патрульный, и послышался звук передёрнутого затвора.

Луч ещё не лёг вдоль правой стены, где покоились коллеги нынешних генераторов проблемы, и я решил не доводить дело до этого шокирующего зрелища, способного негативно сказаться на психике наших визави. Хотя, «решил» — не совсем верный термин. В состоянии ража мало что решаешь. Скорее, делаешь выбор — довериться инстинктам, или немного перетерпеть, чтобы получить новый сценарий действий, написанный подсознанием. Я принял сценарий сразу, без редактуры.

Подчиняющееся исключительно спинному мозгу тело метнулось к источнику угрозы. Разворачивающийся в моём направлении световой луч почти достиг цели, когда клинок окопника пробил грудину патрульного и остановил его сердце, не позволив пальцу нажать на спуск.

Вторая мишень находилась в двух метрах левее. И его палец уже лежал на спусковом крючке. Чёртов окопник слишком крепко засел в грудине. Мне пришлось буквально обняться с трупом, чтобы вырвать кинжал из костяных тисков, и тут же нанести удар...

Читали когда-нибудь про «сорок семь ножевых ранений на теле жертвы»? Конечно, все читали. От таких заметок на ум невольно приходит мысль: «Вот больной ублюдок. Неужели нельзя было закончить всё одним ударом?». Ну, как говорится: «Не попробуешь — не узнаешь». От себя могу лишь пожелать твёрдой руки, точного глазомера, и удачи, конечно.

Два метра — слишком далеко, чтобы сделать всё быстро. Разве что в прыжке... Нацеленный в черепную коробку клинок вонзился в челюсть. Прямо в сустав, возле уха. Как говорится — почти попал. Караульный, подавившись сталью, не закричал, но...

Никогда раньше я не слышал такого громкого звука выстрела. Первого выстрела. Второго я не помню, как и последующих. Помню только одно — как бил, снова и снова, нанося удары в уже мёртвые тело и голову, пока застывший на спуске палец опустошал магазин АКС-74У. Секунду спустя, сквозь звон, до слуха донеслось: «...первый!!! Стрельба на этаже!!! Да! Не отвечают! Зови всех! Всех, сука! Я сказал — ВСЕЕЕХ!!!

— Вот говно... — сполз по стене Денис, держась за живот окровавленной рукой.

— Взял фонарь и в коридор, — прорычал я, собирая с трупов магазины. — Живо.

Денис кое-как поднялся и, светя себе под ноги, покорно заковылял к двери:

— Не стреляйте! — проблеял он, замахав фонарём. — Я Коновалов! Я ранен. Не стреляйте, — после чего бухнулся на колени и остался сидеть неподвижно, отбрасывая длинные тени в свете перекрещивающихся лучей

Вот же безответственная сволочь.

— На живот! Лёг на живот!

— Руки в стороны! Кто стрелял?!

— Не знаю, — просипел Денис, выполнив приказ, из-за чего мне остались видны только его ноги. — Темно было. Нужен врач. Прошу...

— Лежи тихо. Дёрнешься — пристрелю кхуям.

Два световых луча, становясь уже и ярче, миновали изображающего Христа Дениску и заползли в заваленный трупами коридор.

— Ебать...

— Все четверо?

— Назад-назад! Ждём подкрепления.

Сучий перестраховщик. А как же веселье?

Рыскающие по коридору лучи стали расширяться. Ублюдки явно решили уйти в глухую оборону. Это скверно. Одно дело — резать исподтишка, и совсем другое — прыгать на пару автоматчиков, точно знающих, с кокой стороны грозит опасность.

Я, придерживая защёлку магазина, осторожно вставил в АКС-74У сорокапятизарядник и уже прикидывал, как бы сподручнее разрядить его в ненавистных перестраховщиков, как вдруг...

Хлопок одиночного выстрела прозвучал совсем близко, гораздо ближе, чем, по моим прикидкам, находились автоматчики. Почти сразу за ним последовал второй и третий, четвёртый. Стреляли зряче, прицельно, что подтвердил и звук падающих тел. Ранее направленные в мою сторону лучи теперь облизывали стены под шуршание катящихся по полу фонарей.

Денискины ноги, видные мне из своего коридора, зашевелились и перевели обманчиво беспомощное тело в вертикальное положение.

— Чисто, — сообщило тело почти скучающим тоном.

— А ну положи, — вышел я в дверной проём, держа полного сюрпризов Дениса на мушке.

Тот усмехнулся, медленно опустил ПМ на пол и взял фонарь:

— Я мог убить тебя, но убил их. Думал, ты это оценишь.

— Обязательно, как только получу пеленгатор. Прям в жопу тебя расцелую. Как дверь открыть, знаешь?

— Есть одна мыслишка.

— У нас мало времени.

— Я не глухой.

Денис мотнул головой в сторону бронированной двери и зашагал в указанном направлении, держась рукой за живот:

— Никогда раньше пулю не ловил.

— Тяжело ранен?

— Вроде нет. Но это чертовски больно.

— Тебе так только кажется за отсутствием опыта. Не заставляй доказывать.

— Господи, — обернулся Денис, смухортив кислую рожу, — неужели я не заслужил хоть каплю доверия?

Ответить на этот вопрос мне помешал грохот пальбы двумя этажами ниже.

— Шевелись!

— Да-да, — перешёл Денис на бег трусцой.

— Эй! Дверь тут, — кивнул я на внушительную стальную конструкцию, оставшуюся позади.

— Не сейчас. Надо на крышу.

— Накой нам крыша?

— Там антенна. У Чабана есть связь. Пока никто ничего не понимает. Но скоро разберутся. Нельзя, чтобы ему сообщили. Это здесь, — кивнул Денис на дверь по левую сторону коридора. — Посторожи, я всё сделаю, — и добавил, отреагировав на моё скептическое молчание: — Каплю доверия, пожалуйста.

— Давай, в темпе.

Денис ухмыльнулся и скрылся за дверью. Лязгнул металл, подошвы застучали по ступеням раздвижной лестницы, заскрежетал запирающий механизм люка, скрипнули петли.

— Живее-живее, — будто шизофреник бубнил я себе под нос, глядя в пустой коридор. — Сколько можно копаться? Сука...

Чуть стихшая стрельба внизу возобновилась, сместившись дальше от входа. Рванула граната — видать, кто-то решил запустить генератор. Короткие очереди стали перемежаться воплями боли и неразборчивым матом.

— Да где тебя черти...

Не успел я задать это вопрос космосу, как ступени лестницы снова донесли до моих ушей перестук подошв.

— Сделал?

Денис утвердительно кивнул и с решимостью обманутого сутенёра зашагал к стальной двери.

— Говорить буду я, — обернулся он, держа палец на кнопке коммуникатора.

— Доверие, да, — пожал я плечами.

— Босс? Босс, вы меня слышите? Это Коновалов, — умело имитировал Денис взволнованность и тяжёлое прерывистое дыхание.

— Что — дьявол тебя дери — происходит? — ответил раздражённый но вовсе не испуганный голос. — Почему у меня нет связи?

— Нас атаковали. Пионеры. Они уже в здании. Внизу идёт бой. Нужно уходить. Как можно скорее. Босс, вы слышите?

— Заткнись. Дай подумать.

— При всём уважении, думать поздно, нужно бежать.

— Как?

— Через крышу. Я вас вынесу.

— Идиот. Мы не выберемся за забор, если эти суки уже здесь.

— Спрячемся в подсобках. Они прорываются на этаж. Всеми силами. Дождёмся подмоги. Уже вызвали. Нужно только выиграть время.

— Я отлично выиграю его и здесь, им не прорваться за дверь.

— У них динамит.

— ... Блядь.

— Босс, мы теряем время.

— Хорошо.

В недрах двери заклацали хорошо смазанные и подогнанные металлические детали, приводимые в движение медленно, очень медленно поворачиваемым рычагом. Всё ещё будоражимый затухающим ражем, я едва сдержался, от того, чтобы нажать на кнопку и проорать в микрофон коммуникатора что-нибудь вроде: «Крути скорее, старая ты никчёмная мразь!». И на то была причина — стрельба слышалась уже на втором этаже и, похоже, велась с лестницы. Ольга, отступая, сдерживала атакующих. Но очень скоро ей нечем будет их сдерживать, и тогда...

— Наконец-то! — полностью разделяя мои чувства, воскликнул Денис и навалился плечом на подавшуюся внутрь дверь: — Берите лекарства, кислород! Живее!

Чабан развернул кресло, и я незамеченным проник в святая-святых. Да, в этом уже не было необходимости, но я люблю проникать незамеченным. Зачем отказывать себе в удовольствии, когда ситуация позволяет?

— Не так быстро, дед, — наслаждаясь собственным голосом, произнёс я у замершего Чабана за спиной. — В начале пеленгатор.

— Дени-и-ис, — протянул Чабан, усмехнувшись, после недолгой паузы. — Пронырливый ты сучёнок. Слить меня решил, значит.

— Ничего личного, босс, — запер тот дверь. — Просто, время пришло. Где пеленгатор?

— И как давно вы сговорились, с этим...?

— Пеленгатор. Пожалуйста, — обошёл Денис кресло-каталку и склонился к Чабану, будто к ребёнку, которого нужно уговорить доесть кашу.

— Вам отсюда не выйти. Вас на лоскуты порвут.

— Начинай искать, — велел я Денису, подошёл к каталке и ласково потрепал седую голову. — Слушай, дед, понимаю, ты уже одной ногой в могиле и тебе по большому счёту похуй, как туда попасть обеими. Но поверь, между пулей в затылок и тем, что задумал я, существует колоссальная разница. Ты не настолько сильно желаешь мне смерти. Не порть себе последние минуты. Где сраный пеленгатор?

Чабан медленно запрокинул голову и, борясь с хрипотой, прошипел:

— Пососи-ка мой сморщенный хуй, выблядок.

Меня часто оскорбляли. Обычно за глаза, но бывало и в лицо. Меня называли уродом, грязным мутантом, дегенератом, мразью, поганью, мне плевали вслед, осыпали проклятиями... Но никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не предлагал мне пососать сморщенный стариковский хуй.

Какой-то деструктивный импульс сработал в моём разгорячённом адреналином мозгу. Я крутанул кресло так, что Чабан едва не вылетел из него. Рука потянулась к ножу, дабы тот очистил кровью моё поруганное имя, и лишь тогда я заметил небольшой бугорок под пледом. И нет, это был не оживший стариковский хуй.

Первая пуля ударила в грудь. Справа. Стало горячо. Я отшатнулся и тут же получил ещё — в голову. Комната перевернулась, будто пнутая картонная коробка. Третью полю я не почувствовал. То ли она ушла мимо, потому что каталка вместе с Чабаном полетела кувырком, то ли я уже ничего не чувствовал. Глаза залило красным. Стремительно темнеющим красным. А потом пришла тьма.

Глава 48

Я видел Бога. Наверное. Ну, как видел... Не прямо перед собой, чтобы можно было за бороду ухватить. Нет, он был вдалеке. Сильно вдалеке. Должно быть, таких, как я к нему ближе не подпускают. И это разумно. Но я его видел. От него исходил свет, слепяще яркий, но не размывающий очертаний, словно от металла, раскалённого добела. И этот свет заполнял всё вокруг. Целый мир света... А я стоял за его пределом, за чертой, отделяющей меня от благодати. И я уже готов был сделать решающий шаг, как вдруг вспомнил... Чёрт, до чего же глупо. Я вспомнил историю, рассказанную мне одним наёмником. Он утверждал, что видел Деву Марию. Да, так и сказал, мол, ко мне тут на днях Дева Мария заходила, просила денег. Я удивился, спрашиваю: «Зачем ей деньги?». А он говорит: «Сам сперва не понял, тоже решил прояснить этот момент. И знаешь, что она ответила?». Я помотал головой, напряжённо ожидая откровения. Наёмник криво усмехнулся и даровал мне его: «Господи, — сказала она, — боже мой. Ты совсем ебанутый? Залетела я от тебя!». И заржал, как конь. Да, неплохой был мужик, весёлый. Не помню имени. Хорошо бы встретить его там, будет о чём поговорить. Но это вряд ли. А кого тогда? Кого я там встречу, с кем предстоит коротать вечность? Чую, в этот рай конченых праведников набирают. А праведники скучные до зубной ломоты. Я как-то раз встретил одного, без дураков, всамделишного — просто пиздец. Подмешал ему дури в питьё, отвёл к шлюхам, спасти хотел человека, а он утром повесился. Нет уж, нахуй таких соседей. Извиняй, Боженька, обожду с новосельем.

— Кол.

А? Что-то знакомое. Похоже на...

— Кол, ты меня слышишь?

Эй, да это же... Меня так называют?

— Кол!

Какое тупое имя. Возьму другое. Например? Хм... Пусть будет, скажем... Жнец. Да. Жнец — это звучит, это красиво. А то какой-то... Кому это в голову пришло?

— Кол!!!

Бля, аж в ушах зазвенело. Я с трудом разлепил веки. В ореоле тёплого света возник силуэт головы, шеи и плеч. Довольно широких для женщины плеч. Ведь голос был женским, хоть и слегка низковатым.

— Сукин сын, — произнёс голос чуть раздражённо, но в то же время удовлетворённо. — Я уж думала, ты не очнёшься. Как самочувствие?

Глаза чуть попривыкли к свету и силуэт дополнился чертами лица, довольно привлекательными, даже весьма, но...

— Ты кто — нахуй — такая?! — схватил я левой рукой шею прекрасной незнакомки, удивившись при этом, что рука свободна. Схватил бы и правой, но грудь, чуть ниже ключицы, прострелила резкая боль.

— Спятил?! — захрипела незнакомка, рубанула мне по предплечью и, освободившись, отскочила прочь. — Ты что? — произнесла она почти обиженно, потирая шею. Это же я, Ольга.

Ольга? Какая — в пизду — Ольга? Я что, женат? Какого хера тут происходит? Где я? Меня начала охватывать паника. Голова адски болела, будто в лоб гвоздей набили и хуярили по ним рашпилем. При этом нестерпимо хотелось ссать, но не под себя, ведь ещё не известно, могу ли я подняться, а лежать обоссанным — это не для Жнеца.

— Кол, — чуть склонилась незнакомка вперёд, — ты помнишь, что произошло?

Конечно помню, дорогуша. Я очнулся и охуел — вот, что произошло.

— Нет.

— Вообще ничего? Чабан, Коновалов, Гнутый? Нет? Стас, Павлов, Легион?

— Чего ты от меня хочешь?

— Вот дерьмо.

— Моя голова... Что с ней?

— Болит?

— Нет — блядь — за причёску переживаю.

— Ты пулю бровью поймал. Рикошет — повезло. Но голове всё равно досталось, — незнакомка сделала шаг ко мне, присела на корточки и, состроив крайне озабоченную мину, спросила: — Кол, что ты помнишь?

Странный вопрос. Так мне сперва показалось. Да много всего. Тебе с самого начала перечислять? Но потом, пересиливая головную боль, я попытался сконцентрироваться на своих воспоминаниях и... мне стало страшно. Этот страх не был рациональным. Я понимал, что в данный момент мне ничто не угрожает, но я не понимал, кто конкретно находится сейчас в безопасности. «Я» — такое ёмкое понятие, но что оно означает, если вдуматься? Физическая оболочка с развитыми инстинктами и рефлексами — это не «Я». Этого слишком мало для личностной идентификации. Это всё равно, что назвать вином пустую бутылку из-под него. Вот же срань, я помню всю эту хуету, явно попавшую в мою голову извне, но не помню своего имени. Помню глупые байки, но не помню, где и когда я родился. Всё фрагментировано, и эти фрагменты всплывают в памяти без контекста, они как мозаичные осколки, разбросанные, где попало. И у меня такое ощущение, что этих осколков гораздо меньше, чем должно быть. А что, если я никогда не соберу их все? Что, если не вспомню?

— Помоги мне, — неожиданно для себя самого чуть ли не взмолился я, глядя на хмурящуюся незнакомку.

— Конечно, — кивнула она, и добавила после небольшой паузы: — Но ты должен рассказать обо всём, что помнишь.

— Зачем? В башке сраная мешанина из каких-то обрывков.

— Так я пойму, с чего начинать, а это сэкономит нам время. Мы уже слишком много его потеряли.

— Долго я ту валяюсь?

— Третьи сутки пошли.

— Бля... — отчего-то расстроила меня эта новость, хотя куда и зачем тороплюсь — я не помнил. — Мне по нужде надо.

Ольга улыбнулась, взяла с тумбочки судно и ловко пристроила его мне под одеяло.

И я рассказал. Рассказал всё, что смог наскрести в своём дырявом черепе — разговоры, образы, имена, ощущения, мысли. Должно быть, со стороны это выглядело как бред сумасшедшего, но Ольга слушала очень внимательно, не перебивала, даже тогда, когда я нёс несусветную околесицу, по ходу дела понимая, что не могу вспомнить нужные слова. Она помогала, подсказывала, направляла. Кое-что дополняло мои жалкие крупицы воспоминаний, кое-что — вводило меня в ступор, заставляло до рези в глазах напрягать память, но чаще всего безрезультатно. Мы начали разговор, когда за окном было темно, а окончили засветло. В горле пересохло, я попросил пить.

— Что это за дом? — отхлебнул я из поднесённой к губам кружки.

— Пригород Сызрани. Подумала, здесь будет спокойнее.

— Хозяева убиты?

— Нет, Кол, — утёрла Ольга мне губы с таким видом, будто услышала какую-то несусветную пошлость. — Я им заплатила, за неделю.

— Очень глупо.

— Свои привычки ты не забыл.

Верно, кое-что осталось при мне. Кое-что... Из нашего разговора я многое узнал о своей жизни. И не только о своей. Выходило, что мне где-то около тридцати двух лет и меня действительно зовут Колом — сокращение от «Коллекционер». Я отрезал особо опасным целям большие пальцы рук и собрал внушительную коллекцию. Так-что имя не такое уж и глупое, пусть остаётся. Детство, отрочество и юность я провёл в Арзамасе — пристанище мутантов и разнообразного сброда, не нашедшего себе места в городах поприличнее. С младых ногтей приобщился к искусству делать живых людей мёртвыми, довольно быстро преуспел в нём и продолжил совершенствовать, оттачивая стиль и почерк мастера. Новость о том, что я охотник на людей, меня не удивила, даже успокоила. По ходу разговора уже становилось понятно, что поле моей профессиональной деятельности лежит далеко за пределами мирного созидания, но последняя точка над «и» заставила меня вздохнуть с облегчением. Ольгу я встретил, находясь по долгу службы в Уральских лесах, где она — восьмилетняя девчонка — чудесным образом спасла мне жизнь, выходила и вернула в строй, в процессе всей этой истории лишившись родителей. Я, чувствуя свою вину за их гибель, после выздоровления забрал Ольгу с собой и, можно сказать, заменил ей отца. Но, как мы уже выяснили, будучи отнюдь не землепашцем, научил милое дитятко тому, что сам знаю и умею. После Урала мы двое двинули на запад, много, где мотались — от Архангельска до Краснодара. Хотя вру — трое. Красавчик — он был с нами всё это время. Милая скотина, судя по рассказам, мутант из Москвы. Чёрт подери, да, я был в Москве, в самой развальцованной клоаке спятившего мира. Но это было ещё до Ольги, и детали того путешествия она знает лишь с моих слов, слов, о которых я не помню. Не то, чтобы реальность всей истории в целом была под сомнением — я, похоже, тёртый калач — но кое-какие детали выглядели очень уж фантастично.

Помимо моего обласканного эго, принять московскую историю помог ещё один момент, точнее фамилия — Ткачёв. Я вспомнил её, едва услышал. Ткач, он же Москва, он же источник множества моих проблем, приведший меня на Урал, и едва там не похоронивший. Одной из целей нашего с Ольгой отбытия на запад как раз и была его поимка. Я потратил годы на поиск ублюдка, но безуспешно. Его разыскала Ольга. На тот момент ей было пятнадцать — совсем девчонка против матёрого коварного наёмника, почти сумевшего разделаться не с кем-нибудь, а со мной самим. Такое дорогого стоит. Она всё сделала одна, привезла его опоённого и связанного прямо мне в руки. Живым! Это меня тронуло, да так сильно, что я поклялся вернуть сей долг, когда и как потребуется. Но он всё ещё не выплачен.

Ткач получил своё, а наши пути с Ольгой вскоре разошлись. Она научилась у меня всему, что я мог ей дать, и пришло время двигаться дальше, одной. Мы иногда объединялись, когда дело касалось особо сложных заказов, но это было скорее исключение из правила — каждый сам по себе. Последняя такая коллаборация — откуда я знаю это слово? — случилась прошлым летом. Ольгой был взят заказ на главу одной из чебоксарских банд по кличке Сахарок. Этот упырь славился своими хорошими манерами и, на первый взгляд, абсолютной адекватностью, особенно на фоне своих неуравновешенных коллег. Он изъяснялся литературным языком, носил ладно скроенные костюмы, щегольские усы и оттопыривал мизинец, когда пил чай из фарфоровой чашечки, с сахарком, разумеется. Он никогда не выходил из себя, на любой стрелке держался, будто на послеобеденном променаде, оставался вежлив даже в разговоре с быкующим быдлом, но потом... Терпеливый ублюдок был злопамятен и крайне щепетилен в вопросах отмщения. Последний, на тот момент, кто перешёл Сахарку дорогу, получил в подарок серебряную сахарницу. Это был видный скотовод, уважаемый в Чебоксарах и пригороде человек, богобоязненный христианин, меценат, отец четверых детей. Сахарница стояла на его прикроватной тумбе, перевязанная красным атласным бантом — подарок-сюрприз, в день рождения. Получателю столь необычного презента не сразу пришло на ум, от кого это может быть, ведь с того конфликта прошло уже немало времени. Он открыл сахарницу. Внутри лежали четыре пары маленьких перемазанных ещё свежей кровью глазных яблок. Обезображенные тела детей обнаружились в гостиной, рассаженные за празднично накрытым столом.

Такова была история нашего нанимателя. Её я не помню, узнал со слов Ольги. Но помню другое. Я помню, как пришёл к нему в дом. Нет не для того, чтобы вырезать детям глаза. Мы должны были встретиться с Павлом Кузминым — так звали скотовода — в укромном местечке на окраине, чтобы обсудить последние детали устранения Сахарка. Но Павел не явился, и мне не оставалось ничего другого, кроме как навестить его дома. Дождавшись темноты, я подошёл к двери богатого трёхэтажного особняка, та оказалась не заперта, я обшарил первый этаж и, никого не найдя, поднялся на второй. Павел сидел в своём кабинете, на стуле посреди комнаты, босой, связанный, с раздробленными лежащим рядом молотком пальцами, наполовину снятым скальпом и вспоротым крест-накрест животом. Я отыскал его по смраду вывалившихся кишок. Зря я это сделал. Нужно было съёбывать, едва лишь входная дверь отворилась без необходимости прибегнуть к услугам отмычки. Меня ждали. И только каким-то чудом я сумел уйти, добавив несколько трупов в компанию хозяину дома. Что было дальше — не помню. Ольга рассказала, что я покинул город, не сообщив ей о провале нашего плана. Павел выложил всё — кто мы, где мы и зачем мы. За Ольгой пришли той же ночью. И схватили. Она не стала вдаваться в подробности, но, судя по всему, это было не самое приятное времяпрепровождение. После моего вопроса о том, как ей удалось бежать, Ольга надолго ушла в себя, и я больше не стал к нему возвращаться. Что ж, весьма паскудно с моей стороны было бросить её там — ещё один должок в копилку.

Ну а после случились Муром и Железный Легион. Нихуя из этого не помню, но участие в геноциде целого города мне польстило. Ещё одной хорошей новостью стало то, что Ольга разузнала о двухстах кило золота, спизженного у Легиона какой-то неведомой военизированной кодлой, обосновавшейся, судя по её разведданным, в Самаре. Меня на это дело она подпрягла за пятую часть трофея. Хм, сорок кило золотишка — весьма щедрый гонорар. Плохой же новостью было то, что помимо нас за золотом охотится сладкая парочка, состоящая из некоего лейтенанта Павлова и наймита Легиона — Станислава. Оказывается, эти два хуесоса меня чуть было не угробили в лесу, на пути от Пензы к Сызрани, и кабы не Ольга, лежать бы мне сейчас хладной припорошенной снежком закуской для оголодавших зверюшек. Мало того, у засранцев при себе имелась рация, с помощью которой выблядки планировали связаться с Легионом и сообщить о местонахождении спизженного золота, чтобы Легион послал своих солдатиков и забрал наше золотишко. Допустить такого, разумеется, было никак не можно, и первостепенной задачей значилась ликвидация двух шустрых конкурентов, которые, к слову, опережали нас уже на трое суток. Но на их козырь и в нашем рукаве кое-что имелось. Пеленгатор — увесистая херовина, созданная для отслеживания маячка, заботливо встроенного в рацию конкурирующей с нами группы золотоискателей неким Чабаном. Всё, что я знал об этом типе, помимо его увлечения радиотехникой, ограничивалось информацией о двух пулях, пущенных им в меня незадолго до бесславной кончины престарелого радиолюбителя. Но зла я на Чабана не держал и даже был благодарен за такой царский подгон, хоть тот и пришлось забрать из его мёртвых рук. И опять же всё благодаря Ольге. Она как-то скорешилась с некто Коноваловым, занявшем вакантное место местного бугра, и теперь — слава её дипломатическому гению — мы, вооружённые по последнему слову техники, готовы были продолжить гонку за золотом.

Да, золото... Кажется, Ольга рассказывала что-то ещё о событиях последних дней, но я уже слушал вполуха. Все мои мысли были заняты сорока килограммами благородного металла.

— Кол, ты как? — поинтересовалась Оля, глядя в мой наверняка светящийся счастьем свободный от бинтов правый глаз.

— А?

— Ты меня слушал вообще?

— Само-собой.

— Хорошо. Верхом ехать сможешь?

— Смогу ли я? Да в мире нет силы, способной удержать мою задницу вне седла. Блядь! — снова прострелила правую часть груди резкая боль, как только я сел.

— Не похоже.

— Вот увидишь, — я стиснул зубы, и спустил ноги на пол. — Ух.

— Уверен?

— Голова немного кружится, а в остальном порядок. Всё-всё, я сам справлюсь, а ты вещи пакуй. Надо догнать этих ублюдков.

Глава 49

Большую часть жизни я провёл в дороге. Где только не мотался. Кое-что даже помню. Дом для меня — это место, в которое я возвращаюсь, чтобы немного передохнуть, уйдя в запой, и для того, чтобы переждать зиму. Да, зима — мёртвый сезон в нашем деле, как, впрочем, и во многих других делах. Урожай давно собран, скот в хлеву, торговые пути завалены снегом — всё это сильно понижает человеческую активность, являющуюся питательной средой для возникновения разнообразных конфликтов, которые, в свою очередь, дают работу таким, как я. Ведь кто-то же должен разрешать конфликты и делать жизнь людей лучше... Тех, людей, что мне платят. Применительно к жизни, я, можно сказать, перевожу количество в качество — благое дело, как ни крути. Но только не зимой. И мёртвый сезон — не главная причина. Да, заказов меньше, но есть. Я не беру их просто потому, что терпеть не могу зиму. Наверное, это повелось ещё с Урала. Снега по шею, холодища, зуб на зуб не попадает — бр-р. Вот от этих воспоминаний я бы с радостью отказался, но, как назло, снежная вьюга уральских предгорий прочно обосновалась в моей голове.

— Похолодало, — поднял я воротник до самого носа.

— Ноябрь, как-никак, — отозвалась Ольга, она ехала впереди, и от крупа её кобылы шёл пар. — В ноябре морозец — обычное дело. А теплеть только к концу марта начнёт, весной. Весна — это после зимы, перед летом.

— Завязывай. Мне не настолько память отшибло, — поправил я притороченный к седлу СКС. — Кстати, почему у меня это весло и вертикалка?

— Да, извини, со всей суетой вокруг твоей головы я как-то не подумала про ствол. Можно было у Коновалова взять.

— Так они не мои?

— Ты их позаимствовал.

— Трофеи?

— Можно и так сказать. Вообще-то у тебя была ВСС.

— Вот! — как током меня ударило. — Точно! Из башки вылетело, а руки-то помнят, руки-то не обманешь! Крошка моя, — прижал я к плечу фантомный приклад. — Её же, когда держишь, сердце радуется, крохотная, лёгонькая, красавица. А стреляет как. Пыщ-пыщ-пыщ, пыщ-пыщ-пыщ — услада для ушей. Не то что это... — покосился я на массивный приклад карабина.

— Раньше ты не был таким романтиком, — усмехнулась Ольга.

— Да. А кем был?

— Ну, прагматиком, скорее. Говорил, что стволы — инструмент, и относиться к ним надо соответственно, то есть бережно, но без фанатизма.

— Херня. Понты галимые. Наверное, суровым хотел казаться. Да я души в своей винтовке не чаю. Куда она делась?

— А сам как думаешь?

— Эти суки... Они её забрали. Верно?

— Вернее некуда. А ещё у тебя был «Пернач», его тоже забрали.

— Бля... Я с них шкуру спущу. Накачаю пидоров хмурым и освежую заживо, — меня начало слегка трясти, когда речь зашла о свежевании, я представил, как берусь за край надреза, просовываю пальцы глубже, в тёплую сочащуюся кровью рану, оттягиваю неохотно расстающуюся с мясом кожу, и с влажным треском сдираю её с красно-белой плоти. Это была приятная дрожь, что-то сродни экстаза. О да, я так уже делал, много раз, я знаю как, я хорошо это умею, я люблю это. — Я... садист?

— Что? — резко обернулась Оля.

— Садист. Это тот, кому доставляет удовольствие чужое страдание.

— Ты никогда раньше не применял к себе такого определения. Это часть твоей работы — доставлять людям страдания.

— Но ведь я люблю свою работу?

— Определённо.

— А тебя...? Я когда-нибудь доставлял тебе боль, физическую?

— Нет, Кол. Ты, конечно, чудовище, жестокая аморальная тварь и почти Антихрист, но не подонок. Меня ты ни разу пальцем не тронул.

— Это странно.

— Почему же?

— Ну, ты красивая девка, я вот даже сейчас, с дырявой башкой, гляжу на тебя, и не прочь бы присунуть...

— Эй! — она развернула лошадь и преградила мне дорогу. — Между нами ничего такого нет. Понял?

— Ты не дала мне закончить.

— Закончить что?

— Мою мысль. Я бы поставил тебя на четвереньки, намотал бы твою роскошную косу на кулак и отодрал бы во все щели, слушая, как ты воешь от боли. Просто мысли вслух, — пожал я плечами.

— Знаешь, раньше ты своими мыслями делился с гораздо меньшей охотой, и теперь я понимаю, что мне это нравилось.

— Не вижу причин держать всё в себе. К тому же... Сколько мы уже вместе? Дохрена. Тебе сейчас двадцать. Ты всерьёз полагаешь, что последние пять лет я смотрел на тебя, как на дочь и питал исключительно платонические чувства? Женщина, ты в своём уме? Да я наверняка вился вокруг, как кобель, а если и сдерживался, то только потому, что представлял себе твою милую мордашку, доводя очередную бордельную девку до полного изнеможения. Очнись и пойми, наконец — если на тебя смотрит мужик, он точно хочет тебя выебать. Скажи спасибо матушке-природе, многие о подобном только мечтают. Хотя, ты, вроде, не дура и должна пользоваться этим на всю катушку. И, знаешь, учитывая вышеизложенное, немного обидно, что меня ты держала за какого-то бесчувственного мерина. Нет... Нет, бля, не немного, до усрачки обидно, это какая-то несусветная жестокость. Мне жаль прежнего меня, — обнял я себя за плечи. — Боже, слёзы наворачиваются.

— Закончил ёрничать?

— Нет, у меня есть ещё интересные темы для обсуждения.

— Хватит, — вскинула она руки, — давай порционно. Договорились? Мне ещё это надо переварить. Кол, ты...

— Что?

— Нельзя вот так вываливать на людей всё, что о них думаешь?

— Почему. Хочешь, чтобы я тебе врал?

— Не врал, но... Это так не делается.

— Во-первых, признайся, тебе польстило услышанное. Во-вторых, я готов врать врагам и дуракам, а тебя я ни к одной из этих категорий не причисляю. Я доверяю тебе. Ведь мы очень близки. Да?

— Разумеется, — улыбнулась Оля почти смущённо.

— Славно! Расскажи и ты, что у тебя на уме сейчас, поделись со мной своими мыслями. Тему соития временно оставим, перевари её как следует. Я вижу, она тебя зацепила. А пока давай лучше поговорим о том, почему на прикладе моего СКС нацарапано «Дуся», и почему эта Дуся вызывает во мне странные противоречивые чувства. Чей это карабин?

Улыбка на лице Ольги застыла, будто восковая:

— Одного отшельника, который жил в лесу. Мы наткнулись на его избушку по дороге.

— Он мёртв?

— Да.

— Его убил я?

Ольга кивнула и продолжила:

— Тебе пришлось, он напал первым.

— Из-за чего?

— Ну, — перевела Оля похолодевший взгляд на СКС, — ты забрал карабин, а с ним связаны воспоминания. Он принадлежал дочери отшельника.

— Дусе...

— Да. Старик схватился за обрез, и был убит.

— Хм. Кажется, что-то припоминаю. Но не могу отделаться от мысли, что это не вся история. Уж больно странно... — коснулся я выцарапанного на прикладе имени.

Ольга подъехала ближе и сняла с шеи «Бизон»:

— Держи, а карабин я возьму, мне привычнее.

— Вот как? А чего сразу не махнулась?

— Не думала, что он тебе так не нравится. Бери, — тряхнула она ППешкой.

— Н-н... Нет. Знаешь, я к нему привязался, оставлю.

— Бери, говорю, — не отступала Ольга, и в этот раз выложила на стол аргументы повесомее: — Не с твоим плечом из СКС шмалять.

— Я могу и с левого...

Не дав договорить, она нацепила мне на шею «Бизон» и вытащила карабин:

— Ты мне нужен напарником, а не обузой.

— Ну ладно, как скажешь, как скажешь...

Больше зимы я ненавижу только ноябрь с его — сука — промозглостью. Редко какое слово так идеально подходит для определения той гнуси, которая зовётся ноябрьской погодой. Сырость, холод и гниль.

Лошади, ступая по заиндевевшему подлеску, ломали копытами его ледяную коросту и скользили по мокнущей, словно гнойная рана, земле. Мы двигались по просеке, которая, если верить Ольге, должна была вывести нас к трассе М-5, а та, в свою очередь, прямиком к Жигулёвску и его злополучной плотине. Ну как «прямиком», не совсем, конечно. По карте выходило, что пилить до следующего островка гибнущей цивилизации нам плюс-минус восемьдесят километров. На сраных лошадях по сраному ноябрьскому лесу. Уже к полудню я начал сомневаться, что рикошет пули Чабана от моего черепа — удача.

— Всё, привал.

— Рано, — бросила Ольга через плечо категоричным тоном.

— Может тебе и рано, а я устал гадать, что у меня раньше треснет — башка или задница. Мы сделаем привал, прямо сейчас.

Для привала выбрали небольшой закуток чуть в стороне от просеки, с упавшим деревом и полянкой, годной для разведения костра. Совсем скоро под котелком затрещал хворост, и тепло огня отогрело моё холодное озлобленное сердце, из-за чего снова захотелось поговорить:

— Знаешь, — поправил я веткой занявшееся с одного края поленце, — с тех пор, как очнулся и выслушал тебя, я всё думаю: «А какого хера мне приспичило вертеться рядом с этими двумя охламонами, да ещё так близко, чтобы огрести по затылку?». И почему тебя в это время не было рядом, а?

— Потому, что ты всё любишь делать по-своему, — ответила Ольга, надев торбу на лошадиную морду.

— И что это значит?

— Ты взял след и понёсся за добычей, хотя я говорила, что спешить не стоит. Но кто я такая, чтобы поучать самого Коллекционера. Очевидно, ты нагнал их, а вот что было дальше... Я нашла тебя лежащим без сознания, с разбитым затылком.

— Хочешь сказать, они меня переиграли, подошли сзади, вплотную, ко мне, и вырубили? Голова моя в последнее время много страдала — это правда, но не настолько чтобы поверить в такое развитие событий.

— Может, ты себя переоценил? — села Ольга на бревно и обтёрла руки снегом.

— Меня трудно переоценить, даже мне самому. Я — мать твою — людей с восьми лет убиваю, и уж подкрасться к себе в промёрзшем лесу точно не дам.

— Как ты верно заметил, меня там не было, я не знаю, что произошло. Но результат вышел явно не в твою пользу. Не надо винить меня за собственный прокол.

— А это откуда? — продемонстрировал я относительно свежие ссадины на костяшках. — Только не говори, что я с досады ебашил кулаками в стену.

— Мы взяли языка в Сызрани, ты его допрашивал.

— Погоди-погоди, — вгрызался всё глубже в мой мозг червь сомнения, — я бил его по лицу голыми руками?! А где это происходило? Пойми правильно, я не докапываюсь, просто, единственное место, какое я могу себе представить в описанных обстоятельствах — это общественная баня, где под рукой нет ничего, кроме берёзового веника и собственного хера.

— Кол, — прищурилась Оля с горькой обидой во взгляде, — ты меня в чём-то подозреваешь?

— Ясен хуй подозреваю! Иначе с чего бы я задавал столько очевидно риторических вопросов? Ведь когда тебя спрашивают: «А не пиздишь ли ты?», то совсем не ждут услышать: «Конечно, не пизжу». Нет, от тебя ждут чего-то вроде: «Ладно-ладно, я всё расскажу, только, ради Бога, не трогайте мою жену и детей!!!». И так как жены с детьми у тебя нет, я уповаю лишь на твою сознательность и наши тёплые почти родственные отношения. Ну?

Ольга, пока я говорил, смотрела на меня сосредоточенно, со всей серьёзностью, но стоило мне закончить, как тут же расплылась в улыбке — такой по-детски непосредственной и светлой, что я сам чуть не улыбнулся в ответ, что было бы совсем не кстати.

— Кол! — воскликнула она, едва сдерживая смех. — Опять меня проверяешь? На понт решил взять, как тогда?

— Ты о чём? — слегка смутило меня это неуместное веселье.

— Не помнишь? — спросила Ольга, как будто слегка огорчившись. — Ну, как тогда, в Архангельске. Ты куда-то задевал свой набор отмычек и решил, что это я взяла. Пришёл такой надутый и давай речь толкать, что, мол, крысятничать плохо, что в приличном обществе за такое пальцы отрубают. А я вообще без понятия, чего ты несёшь. Перепугалась, конечно. А ты всё продолжаешь, ещё сильнее расходишься, начал руками размахивать, тут-то у тебя отмычки из-за подкладки и вывалились. Карман дырявый был. Совсем не помнишь?

Я не помнил, но из-за этой истории мне отчего-то сделалось неловко, как будто меня разбудили и сказали: «Ты обосрался». И ведь так сразу не оспоришь, сперва надо проверить — вдруг и правда обосрался.

— Хочешь сказать, я зря на тебя гоню?

— Думаю, ты и сам понимаешь, что зря, только остановиться не можешь. У тебя иногда язык начинает работать быстрее, чем мозги. Ну, разгоняется и дальше мелет по инерции. Такое впечатление, что он у тебя не мозгом контролируется, а... Даже не знаю... Надпочечниками, наверное.

— Надпочечниками?

— Вот зачем ты сейчас спросил? Ведь прекрасно же слышал, что я сказала. В бутылку решил лезть?

— Слушай, а ты мне в самом деле сильно близка?

После такого вопроса над нашей маленькой уютной полянкой повисла зловещая тишина. Ольга замерла, не донеся половник до котелка, и очень медленно вернула свою сочную приподнятую с бревна задницу на место. Кажется, в эти несколько секунд моя амбициозная воспитанница была настолько напряжена, что окажись мой хер там, где мечтал побывать, судьба его оказалась бы незавидна. Я почти физически ощущал, как отвердели её мускулы, готовые мгновенно бросить руку, держащую сейчас половник, к предусмотрительно расстёгнутой кобуре, развернуть тело на сорок пять градусов и заставить указательный палец жать на спуск с такой скоростью, что автоматика не справится.

— Купилась!!! — проорал я Ольге в ухо, готовый парировать любое резкое телодвижение, но она даже не моргнула. — Ха! Так и знал, что купишься. Хорош я — чёрт подери — ой хорош!

— Я могла обжечься, — пролепетала Оля, тщетно скрывая металлические нотки в голосе.

— С твоими-то стальными яйцами? Брось. Налей похлебать, охота горяченького.

Глава 50

Лживая сука. Я её враньё нутром чую. По-хорошему, нужно скрутить гадину прямо сейчас и допросить с пристрастием. Ха, это будет приятно, даже мысли об этом доставляют мне удовольствие. Есть лишь один момент, не позволяющий претворить их в жизнь немедленно — я боюсь вспомнить, что эта наглая самка в самом деле что-то для меня значит, когда будет уже слишком поздно. Вряд ли в моей жизни было много дорогих мне людей, учитывая, что само слово «человек» вызывает у меня оскомину. И, если она одна из таких... Если она единственная из таких, не хотелось бы понять это, глядя на обезображенный труп. Да — чёрт подери — собственный эгоизм не позволяет мне наслаждаться жизнью. Парадокс! Чтоб ему пусто было.

— Что там с пеленгатором?

— Молчит, — ответила Ольга, даже не удосужившись взглянуть на агрегат.

— Давно проверяла?

— Десять минут назад.

— Так может сделаешь милость и проверишь снова?

— Кол, мы их ещё и близко не нагнали. Хочешь, чтобы аккумулятор сел?

— Нет, я хочу две седельных сумки из их кожи.

— Тогда наберись терпения.

— Терпения... Опять. Кругом это ёбаное терпение. Знаешь, если бы его не было, мир стал бы значительно лучше.

— Неужели? Считаешь, мир без тебя был бы лучше?

— Хочешь сказать, мне давно башку бы оторвали, живи я, как вздумается?

— А разве нет?

— Стоит попробовать, хотя бы для того, чтобы ответить на этот вопрос.

— Когда думаешь начать?

— А вот прямо... Тщ-щ, — натянул я поводья. — Мы не одни.

— Где? — мягко спрыгнула Оля с лошади, вытащив из-за седла СКС.

— Два часа.

В сумеречном ноябрьском лесу что-то было. Что-то, желающее остаться незамеченным до того самого момента, как зрачки его жертвы перестанут реагировать на свет. Я едва ли мог объяснить, откуда знал об этом, но мог поклясться эволюционной теорией Чарльза — ебать твою обезьяну — Дарвина, что оно там. Ольга тоже это знала. Ни спокойствие лошадей, ни мнимая тишина не могли поколебать её уверенность в моих словах.

Затвор «Бизона» издал оглушительный лязг, дослав патрон в патронник. Что-то в лесу дрогнуло, метнулось назад, но это была лишь секунда смятения. Нет, оно было преисполнено решимости. Оно было голодно.

Я слез с лошади и, последовав примеру Ольги, привязал ту к дереву. Заряженная картечью вертикалка отправилась за спину — на случай, если шестидесяти четырёх «маслят» покажется маловато. Ольга жестами указала, что смещается влево, я кивнул и двинул правее, всё ещё не видя нашу цель, но явственно чуя, что она там, скрыта среди деревьев, и выжидает.

Присутствие опасности почуяли, наконец, и лошади. Зорька зафыркала и начала нервно пританцовывать вокруг дерева. А я всё ещё никого не видел, да и не слышал ничего, кроме хруста смёрзшихся палых листьев у себя под ногами, и это озадачивало.

Ольга отдалилась уже метров на двадцать, держа СКС прижатым к плечу и чуть опустив ствол, чтобы тот не мешал всматриваться в тёмный частокол деревьев.

Высоко над головой что-то зашуршало, и сухие берёзовые листья посыпались с качнувшейся ветки. Чёртова ворона.

Мой поднятый к небу взгляд ещё возвращался в исходное положение, когда слева раздался лошадиный хрип.

Зорька пошатнулась, её передние ноги подогнулись, и кобыла рухнула на колени. Увлекаемые силой инерции кишки вывалились из брюха, седло съехало, лишившись подпруги. Казалось, бедная животина просто... лопнула, как тряпичная кукла, слишком туго набитая опилками, разошлась по шву. На секунду Зорька повернула голову и взглянула на меня стекленеющими глазами, а потом завалилась набок, оставив на земле ком расползающегося исходящего паром ливера.

Мы с Ольгой принялись рыскать стволами из стороны в сторону — безрезультатно. Тварь, вспоровшая кобылу, будто в воздухе растворилась.

— Давай к лошади! — проорал я, наплевав на скрытность, так как наша, в сравнении с его, и так ни к чёрту не годилась.

Сам же, медленно и осторожно, чтобы не заглушить звуков таинственной твари, подошёл к агонизирующей Зорьке и осмотрел землю вокруг. Снега было немного, но всё же мне удалось заметить след. И к моему удивлению он не отпечатал на слежавшейся листве углубления от когтей или волнистый рисунок шерсти. Нет, это был след человека, босой ступни с пятью пальцами и пяткой.

— Какого хуя...

Со мной начало что-то происходить, будто я закипал изнутри. Странное ощущение, приятное и пугающее одновременно. Мои чувства обострились. Смрад лошадиных кишок и крови ударил в нос с утроенной силой. Но он не отвращал, наоборот — я вдыхал его едва ли не с наслаждением. Моё тело, повинуясь инстинктам, пригнулось к земле, мускулы налились силой. Мне бросили вызов, и моё естество ответило на него.

— Уходите, — раздалось вдруг совсем не стой стороны, с которой можно было ожидать. И голос вовсе не был зловещим, напротив — казалось, говорил немолодой и порядком уставший человек.

— Кто ты? — прохрипел я, с трудом выдавливая из себя слова.

— Оставьте мою добычу, — прозвучало на пять часов от меня, но, стоило развернуться: — И уходите, — донеслось с диаметрально противоположной стороны.

— Дьявол тебя раздери... Просто ответь, — крутил я головой в тщетной попытке определить местоположение цели.

— Кол, — позвала Ольга, даже не пытаясь скрыть сквозящую в голосе тревогу, — бери поклажу и уходим.

— Ну уж нет, — овладела мною жажда познаний неведомого. — Пусть скажет. Назови себя!

Но ответом мне была лишь тишина.

— Какой скромник. Думаешь, можно потрошить чужих лошадей и даже не представиться?

— Кол, пожалуйста... — почти умоляюще позвала Ольга.

Но мне было не до неё. На горизонте появился другой альфа-самец, тёмная лошадка в гонке за звание вершины пищевой пирамиды. И он откровенно делал из меня дурака.

— Хочешь жрать? Добычу свою хочешь? Оля, доставай мышьяк.

— Кол, прекрати.

— Я знаю, у тебя есть.

— Это безумие.

— Я сказал, доста... — слово застряло у меня в глотке, когда я ощутил дыхание прямо возле своего уха. В следующий миг «Бизон» уже разряжался свинцовым веером. Но всё в пустоту. — Неплохой фокус, неплохой.

— Мне нужна только ло...

Слова лесного иллюзиониста потонули в треске длинной очереди. Пули раздробили ствол дерева, но не источник уже порядком раздражающего своим спокойствием голоса.

— А поебаться тебе на дорожку не завернуть? Ольга, приступай!

— Мы и второй лошади лишимся, — парировала она резко, однако, сняв левую руку с ложа СКС, принялась копаться ею в поклаже.

— Значит, обработаем и вторую. Слышал, фокусник? Жратвы не будет! Что на это скажешь? Может, всё же, вспомнишь о хороших манерах и представишься нам? Просто хочу понять, что ты такое.

— Хм... — раздалось почти у меня из-за плеча и, развернувшись, я чуть было не пальнул в Ольгу. — А ты упрям, — донеслось из глубины леса, и тон был уже не такой уставший и безэмоциональный, в голосе сквозила лёгкая заинтересованность: — Не травите мясо.

— Баш на баш. С нас конина, с тебя краткая биография. И — сука — как ты это делаешь?

— Это? — прозвучало откуда-то над головой.

— Именно, — едва сдержался я, чтобы не задрать зенки кверху. — Всё в голове, да?

— В голове, хе-хе, в голове, — произнёс голос насмешливо, кружа по лесу.

— Сраный гипноз, морок? Я много разного говна повидал, а может и ещё больше, да подзабыл. Расскажи, смеяться не буду.

— Нездешние, — констатировал голос будто бы с макушки берёзы. — Здешние бы не спрашивали.

— Это что ещё значит? Ты ту местная звезда что ли? На ярмарках выступаешь?

— Ха-ха-ха-ха! — разразилось эхо из чащи. — Это смешно, — прозвучало совсем близко, а потом у самого моего лица: — Смешной чужак.

И на сей раз в голосе чувствовалось раздражение.

Я взглянул на землю прямо перед собой и не увидел никаких следов. Не было ни дыхания, ни дуновения.

— Ловко. И всё же, кто ты?

— Кол, — окликнула Ольга, — похоже, я о нём слышала. Просто, не придала значения, — пожала она плечами в ответ на мой немой вопрос. — Люди Коновалова, когда рассказывали про дорогу, упоминали о Лесовике. Говорили, что вахтовики здесь «подарки» оставляют, чтобы проблем в пути не было. Съестное, иногда поросят живых, коз.

— Вон оно как, — обратился я к лесу, по-прежнему не имея понятия о месте нахождения своего застенчивого собеседника. — Лесным духом прикидываешься? Дурачков местных стращаешь. Хорошо устроился.

— Не жалуюсь.

— А что же кобылу мою зарезал? Давно смены не было? Оголодал бедняга.

— Ты получил, что хотел. Оставь мясо и уходи.

— А не то что? Знаешь, этот твой спектакль хорош, производит впечатление, правда. Но увидев его однажды, второй раз я на билет не раскошелюсь. И вахтовиков отговорю.

— Ты... Зачем?

— Ну а чего честных работяг лишними тратами обременять? Расскажу им правду, что на самом деле никакой ты не Лесовик, а сраный мутант с пси-способностями, да и то весьма паршивенькими.

— Сраный мутант?! — голос задрожал.

— Ну да. Будь ты посильнее, не рассусоливал бы тут сейчас, клянча у меня конину, будто побитая сучка, а взял бы, да и вспорол как ту лошадь. Но тебе слабо.

— Ты понятия не имеешь, с кем связался! — проскрежетал голос, уже едва ли похожий на стариковское ворчание.

— С голодной беспомощной сучкой, это же очевидно. Ну, — убрал я «Бизон» за спину и поправил своё хозяйство, — может, отсосёшь у меня за мясо?

Лес содрогнулся от эха, покатившегося, казалось, со всех сторон, эха, порождённого воплем бешенства. О да, вот теперь ты на нужной волне. Я сяду в первом ряду. Удиви меня, фокусник.

Тени сумеречной чащи ожили. Перестав быть рабами света, они устремились ко мне, как полчища обезумевших крыс устремляются к добыче, готовые пожрать ту живьём.

В первое мгновение увиденное заставило меня сделать шаг назад, но лишь один. Не-е-ет, таким дерьмом меня не проймёшь, попытайся ещё.

Ветви деревьев затрещали, придя в бешеное движение, будто конечности эпилептика, хрустящие выворачиваемыми суставами. Корни взорвали землю вокруг, выйдя наружу подобно гигантским монструозным червям. Я почти ощутил ногами дрожь, до того пугающе реальной была картина. Почти.

Сумрак сгустился, замерцал чёрными искрами и исторг из себя чудовищную тварь. Огромная, под четыре метра ростом гуманоидная фигура вышла из леса, волоча по земле несоразмерно длинные жилистые руки. Косматая грива висела на плечах грязными колтунами, жёлтые глаза горели на продолговатой морде с гипертрофированно громадным носом, достающим до подбородка, несмотря на широко разинутую пасть, усеянную кривыми, как покосившийся частокол зубами. Приблизившись, тварь заревела и отвела назад руку-плеть, чтобы смести меня одним ударом, словно назойливую муху. Это пугало. Но летящая из пасти чудовища слюна не падала мне на кожу. Звериная вонь не терзала моё обоняние. И ни один волос на моей голове не качнулся от оглушительного рёва. Единственное, что мне удалось почувствовать — едва уловимое дыхание за моей спиной. Его-то я и ждал.

Резко присев, я развернулся и ударил. Клинок, преодолев твёрдую преграду, зашёл в плоть по самую гарду. Моё левое предплечье помешало коварному иллюзионисту нанести ответный удар, врезавшись тому в запястье. Сталь ножа сверкнула у меня перед лицом. Я перехватил вооружённую руку злоумышленника и с силой крутанул торчащий в его боку кинжал. Лицо странного создания вытянулось, из чёрной дыры разинутого рта вырвался жуткий вой. О да, теперь вполне настоящий. Фокусник выпустил своё оружие и скорчился, как червь на рыболовном крючке. Насланные иллюзии мигом схлынули, уступив место банальной реальности.

— Ну что, дружок, вот мы и познакомились, — склонился я к хрипящей твари.

Несмотря на схожую с человеческой анатомию, существо трудно было принять за человека. Широкие Т-образные плечи соседствовали с довольно узкой грудной клеткой, переходящей в объёмный живот и — далее — широкий таз. Длинные жилистые конечности были похожи на сучковатые ветки. Я поймал себя на мысли, что чудище из иллюзии — всего лишь увеличенная гротескная копия своего создателя. Тот же безобразный нос, та же грива колтунами и грубая шкура, похожая на древесную кору.

— А фантазия-то у тебя не шибко богатая.

— Чего ждёшь? — подошла Ольга и нацелила СКС в голову моего нового товарища.

— Не так быстро. Разве тебе не хочется поближе узнать... Кстати, как твоё имя?

— Лесовик, — прохрипело существо, пустив из пасти нитку красной слюны.

— Ага, так тебя сызранцы окрестили. А на самом деле?

— Другого имени у меня нет.

— Как грустно, — переглянулся я с Ольгой, так же отразившей неизбывную печаль на своём милом личике. — Сирота, стало быть. Дитя леса. Я язык человечий где выучил?

— Не помню.

— Гляди-ка, не одного меня память подводит. А если так? — чуть повернул я кинжал в ране, что тут же возымело невероятный лечебный эффект.

— Хватит-хватит!!! Я скажу! Старик... Старик один научил, — сирота отдышался и сплюнул набежавшую кровь. — Я не всегда скотину ел. Раньше детьми пробавлялся да немощными. Теми, кто умом и телом не силён. Их легко заманить, и убить несложно.

— Этот парень нравится мне всё больше, — поделился я своими симпатиями с Олей. — Продолжай.

— Да-да. Тогда-то, весною, я и поймал старика со старухой. Её съел, а старик до того тощий оказался — кожа да кости. А от потрохов стариковских меня воротит. Вот я и оставил его развлечения ради. Старик до разговоров охоч был. Болтал без умолку. Ну и я втянулся, выучил кое-что. К зиме старик околел. Следующей весной нового себе поймал. Выучился мало-помалу. Тот, второй, меня и надоумил на дороге промышлять, городских стращая. Так-то и безопаснее, и сытнее.

— Стало быть, детства своего совсем не помнишь? Как в лесу очутился.

— Я всегда здесь был.

— Это вряд ли, — вздохнул я опечаленно и прижал голову сиротинушки к земле, дабы нанести летальный удар, но меня прервала Ольга:

— Ни о чём больше его расспросить не хочешь?

— О, точно! Как дети на вкус?

— Да не об этом! Он же вечно у дороги ошивается, может, видел чего.

— Двое мужчин, вероятно, на телеге, при оружии. У одного ещё очки чудные на роже, — изобразил я пальцами описываемый предмет. — Видел таких?

Лесовик искоса взглянул на меня, всё ещё будучи прижат к земле, потом на Ольгу, и спросил:

— Если скажу, отпустите?

— Не имею возражений, — обратился я к Оле. — Парень, сразу видно, положительный, да и местная достопримечательность как-никак. Отпустим?

— На все четыре стороны, — согласилась она.

— Видел таких, — сразу воспрял духом Лесовичок. — Три дня назад здесь проезжали. Я пошумел немножко, постращал, но они останавливаться не стали, только ходу прибавили.

— Чем были вооружены? — уточнила Ольга.

— Я... Не знаю. У того, что в очках, вот на твое ружьё похоже. А у второго — с такой загогулиной снизу, — попытался лесной житель изобразить когтистым пальцем очертания магазина.

— Вроде, не врёт, — глянул я на Ольгу, всё ещё целящуюся Лесовику в голову, и вынул из его бочины кинжал. — Свободен.

Лесовик медленно поднялся, прикрывая рукой обильно кровоточащую рану, и неверной походкой отправился в чащу.

— Эх, — помахал я ему вслед, — даже завидую. Каких дел мог бы натворить, а ему кроме сытости нихера и не надо. Счастливый ублюдок.

Глава 51

Какой смертью вы хотели бы умереть? Думаю, на свете нет ни одного человека, который в сознательном возрасте не задумывался бы над таким вопросом. И это правильно. Мысли о собственном предназначении, о будущем, о Боге, о смысле жизни, и о прочей херне останутся просто мыслями в вакууме, и только мысль о смерти не повиснет в воздухе, ибо смерть — та единственная константа, что прибудет с нами от начала и до конца. Её невозможно подвергнуть сомнению, невозможно интерпретировать, переосмыслить или проигнорировать. Смерть — вот тот стержень, вокруг которого вращается жизнь, такая изменчивая и ненадёжная, будто малолетняя шлюха на каменном хую видавшего виды сутенёра. Так какой, м-м? Пуля в голову, нож под лопатку, асфиксия, утопление, чудотворная гравитация? Уверен, что-то из этого, если не банальная смерть во сне. Но кем бы я был, если бы, задавая сей вопрос, не имел на него собственного ответа? Не-нет-нет, всё вышеперечисленное не для меня. Пусть это останется трусливым торопыгам. Я хочу умереть медленно, как можно медленнее, чтобы ощутить всё, что лежит на границе жизни и того неведомого, что мы называем смертью. И я говорю не о раке или двусторонней пневмонии на фоне гепатита. Нахер болезни, они не приблизят меня к пониманию, а лишь погрузят сознание в туман. А сознание должно быть ясным. Мне не понадобится морфин и прочие опиаты, нужно будет нечто совершенно иное, то, что удержит в сознании до самого конца. А боль... Что такое боль, в сравнении с возможностью познать непознанное? Познать не душой — даже если она существует — а мозгом. Понять... Уловить тот момент, когда знакомый мир покидает тебя — это ли не достойный финал?

— А вот скажи-ка мне, Оля, — решил я нарушить молчание нашего долгого пешего перехода, случившегося ввиду непланового падежа скотины, — как бы тебе умереть хотелось?

Ольга, ведущая под уздцы лошадь, ставшую теперь грузовой, замедлила шаг и, будто невзначай, взяла узду в левую руку, загородившись от меня телом кобылы:

— Ну, если отбросить патетику, навроде «в объятиях любимого», то я бы выбрала пулю в голову.

— Но это же скучно! Ты даже не поймёшь ничего.

— А разве не в этом прелесть?

— Нда... Что сказать? Я разочарован. Откуда в тебе эта инертность мысли? Где тяга к знаниям, открытиям, самосовершенствованию?

— И какое самосовершенствование может дать смерть? Это даже нелепее, чем та поговорка...

— Что нас не убивает, то делает сильнее?

— Точно. Ещё раз мне кто такое брякнет — отрежу ноги, и погляжу, насколько он стал сильнее.

— Где-то я это уже слышал...

— Должно быть, у себя в голове. Это твои слова, — Ольга вздохнула, и тон её сделался печально-серьёзным: — Слушай, Кол, я понимаю — ты многого не помнишь и не во всём мне сейчас доверяешь. И, буду честна, я не знаю, как это исправить. Но исправить надо. Так не годится.

— Боишься меня?

— Да, — ответила она после недолгой паузы. — И... Так не должно быть, — Ольга остановилась, повернулась и подошла ко мне вплотную. Её ровное глубокое дыхание согрело моё лицо. Её полураскрытые губы приблизились к моим...

— Погоди-ка, — взял я любвеобильную девицу за плечи и хладнокровно отстранил от своего драгоценного тела. — Схера ли такая нежность?

— Я просто... — слегка опешила Оля, явно не привыкшая к подобному повороту событий.

— Что? Решила разыграть свой козырь? Ты же говорили, мол, между нами ничего такого нет.

— Разве это не может измениться? — предприняла смазливая плутовка вторую попытку, но вновь наткнулась на гранитную стену моего целомудрия:

— Сейчас пять часов утра, сучий холод и заиндевевшая грязь вокруг — если такая обстановка тебя возбуждает, то я даже не знаю... Но подобные извращения не для меня.

Дальше шли молча. Ольга вела лошадь и постоянно находила повод чтобы замедлиться или остановиться, пропустив таким образом мужчину своей мечты вперёд. Но у меня подобных поводов тоже было в достатке, так что шли мы до-о-олго. Думаю, не отдай Зорька богу душу, даже это не сильно ускорило бы наше продвижение.

Первые развалины Жигулёвска — южного соседа Тольятти — показались только к полудню. Точнее даже не Жигулёвска, а близлежащих посёлков, давно брошенных и почти скрывшихся под землёй и растительностью. Сам же город лежал дальше, меж больших холмов, тянущихся от него в обе стороны вдоль берегов Волги.

— Жигулёвские горы, — нарушила Ольга молчание, кивнув на далёкие возвышенности, серые от деревьев, покрывающих те, словно жидкие волосы покрывают лысеющие стариковские головы. На правой из голов виднелась уродливая белая проплешина.

— Не так я себе их представлял, — меня даже досада взяла.

— Да, — кивнула Ольга, — нам-то есть, с чем сравнивать.

Спустя час мы миновали останки посёлков и вошли в город, на что указывало обилие многоэтажек и промзона. Белая плешь на холме оказалась здоровенным известняковым карьером. Несмотря на то, что эта часть города располагалась в долине, ветер тут задувал даже сильнее, чем на открытой местности перед ней. Снежные вихри срывались с крышь и летели из пустых окон. Звук ветра, гуляющего по кирпичным коробкам, напоминал утробное урчание. Да и вся обстановка кругом нагнетала чувство тревоги, будто кричала: «Прочь! Вам здесь не место!». Теперь холмы казались мне вовсе не стариковскими головами, я почти уверился, что жопа мира существует, и мы движемся аккурат промеж её полушарий.

— Слушай, с того случая, ну, с Лесовиком этим, всё спросить хочу...

— Да? — чуть повернула Ольга голову, готовая к новой истории из мира амнезии.

— Какая-то херня там со мной случилась. И я не про наваждение. Как тебе объяснить...

— Что-то внутри закипело, мир вокруг замедлился, а ты, будто, ухватил время за яйца.

— Пугающая точность описания.

— Ты называешь это ражем. Он тебя накрывает в моменты опасности, обычно. Экстремальный выброс адреналина, эндорфина и прочего. Я в этой химии не сильна. И ты становишься машиной смерти, ненадолго, но этого хватает. Потом случается отходняк. Ты говорил, что с возрастом он становится всё тяжелее, поэтому стараешься не злоупотреблять.

— Ах чёрт, кажется, я вспоминаю. Почему ты мне раньше не рассказала?

— Не думала, что ты мог о таком забыть. Это же всё равно, как забыть, для чего тебе задница.

— Неуместное сравнение, но ёмкое. А откуда этот раж? Мутация?

— Типа того. Есть мнение — твоё — что это не просто мутация, а контролируемая, запланированная мутация, результат генной инженерии.

— Ёб тою ж мать..., — на секунду мне сделалось не по себе, но потом всю очень быстро выстроилось в осмысленную и логичную цепочку всплывающих из небытия воспоминаний. — Охуеть. Ну конечно... Легион, Старшие Братья, диверсанты, Хозяин... Сука, меня кинули. Кинули, и теперь я переживаю это во второй — мать его! — раз.

Ольга поймала мой недовольный взгляд и не придумала ничего лучше, как всплеснуть руками, комично поджав нижнюю губу.

— Считаешь это смешным?

— Н-нет... — опустила она руки неловко. — Просто, не знаю, что сказать. Я не в курсе, каким боком тут Легион, ты со мной об этом не говорил.

— Да. Да, ты права. Но с кем-то ведь говорил, точно, я с кем-то это обсуждал и, хоть убей, не вспомню, с кем, — от напряжения у меня даже мигрень разыгралась. — Чёрт, как же это бесит, — я уже поднёс пальцы к вискам и собрался прикрыть глаза, как вдруг возле крыши высокого жёлтого здания блеснул отсвет. — Снайпер на одиннадцать часов.

— Вижу, — произнесла Ольга, ничем более не выдав своего знания о целящемся по нам незнакомце. — Думаешь, они?

— «Они» — понятие растяжимое.

— Я про гарнизон. Павлов не стал бы так палиться.

— Высокого мнения о нём?

— Он профи.

— Профи? Что ещё за профи?

— Ну, профессионал, спец.

— Так и говори. Профи, блядь... Тебя за лишние буквы доплачивать заставляют?

Ольга посмотрела на меня и улыбнулась совсем по-детски... и так знакомо. — Ладно, не суетим, движемся прежним курсом, пусть этот недоснайпер продолжает считать себя невидимкой.

— Поняла-приняла, — усмехнулась Ольга.

То, что поначалу показалось мне жёлтым зданием, на деле оказалось громадным козловым краном. Эта рельсовая халабуда была на пару метров выше стоящей вплотную с ней пятиэтажки. На массивных серых козлах располагалось нечто вроде жёлтого ангара, окружённого по периметру мостками. Многочисленные окна были частично забраны стальными листами промеж которых то тут то там торчали стволы пулемётов, а свободные проёмы прикрывала сетка-рабица. Кран стоял возле реки, там, где начиналась дамба, и отлично контролировал подходы на пару с той самой укреплённой пятиэтажкой. Крановщиков в поле зрения не было, но пара струек сизого дыма, что отдавались на волю ветра, выходя из противоположных концов крыши, указывала на присутствие внутри живых теплолюбивых существ. Въезд на дамбу перегораживала стальная плита в полметра высотой, приводимая в вертикальное и горизонтальное положение хитроумным механизмом, поблёскивающим хорошо смазанными шестернями.

— Стоять! — прокричал кто-то в рупор, когда мы подошли вплотную к плите и уже собирались её перешагнуть. — Кто такие, что надо?!

— Мы по делу! — прокричал я в ответ, сложив ладони на манер аналогичного звукоусиливающего устройство, но из-за ветра это не сильно помогло.

— Чего?!

— Чабан хочет передать привет с того света! — проорал я, надеясь на магию знакомых каждому сызранцу имён, и не прогадал, довольно скоро на мостках появился человек, закинул автомат за спину и начал спускаться по лестнице. — Сызранец, — глянул я на Ольгу, не сдержав смешок. — Забавное слово. Сызранец в пятом поколении, — решил я распробовать это на вкус. — Почётный сызранец. Сызранцем родился, сызранцем и помру. Пиздец. А вот ещё...

Пока я упражнялся в склонении горожан, делегат от них добрался до земли и, сняв со спины автомат, подошёл к нам:

— Повтори, — воззрился он на меня слезящимися от ветра — а может и нет — глазами.

— Чабан приказал долго жить, и вовсе не по причине слабого здоровья.

— Не брешешь?

— А мы тут, по-твоему, жопы морозим ради шутеек? Два пидораса, которые его вальнули, сейчас полным ходом херачат в сторону Самары, надеясь избежать длинной руки правосудия. На телеге с лошадью, у одного очки тёмные, у второго нос недавно сломан. Видал таких?

Делегат резко переменился в лице и упавшим голосом просипел:

— Это... Вам лучше с капитаном перетереть, ага.

— Так хули ты яйца мнёшь? Веди.

Капитан — дородный мужчина лет пятидесяти, с абсолютно лысым блестящим скальпом и, будто в качестве компенсации, роскошной густой бородой — встретил нас в своём кабинете, окна которого напрямую примыкали к крану и даже, насколько я успел разглядеть снизу, имели переходные мостки.

— Какого хрена? — спешно убрал он что-то в ящик стола, лишив пары одинокий стакан. — Кто это? Почему без предупреждения? — тон капитана был скорее страдальческим, нежели раздражённым.

— Виноват! — несуразно сдвинул каблуки наш провожатый, безуспешно попытавшись ими щёлкнуть, и, осознав свою полную строевую несостоятельность, перешёл к более привычной манере общения: — Виталий Борисыч, тут это... такое дело... даже не знаю, как сказать.

— Чабан преставился, — помог я сформулировать, взял стул, поставил его напротив хмуро изучающего меня капитана, и совершенно по-хамски сел. — Ушёл, так сказать, в самом расцвете сил. Плесни, — указал я на пустующую ёмкость.

Капитан, выдержав драматическую паузу, извлёк из недр стола бутылку с желтоватым содержимым и второй стакан, после чего с точностью провизора идеально ровно разлил своё пойло:

— Земля пухом, — поднял он свою порцию.

Я взял гранёное стекло, вдохнул обещающие блаженство спиртовые пары, и осушил залпом:

— М-м... Неплохо. Повтори.

Капитан хмыкнул в усы, выпил и повторил:

— С кем имею удовольствие? — перевёл он взгляд с меня на Ольгу и обратно.

— Мы здесь по поручению Коновалова.

— Дениса Коновалова? — спросил капитан с явным удивлением.

— Точно, — повертел я в руках стакан, наслаждаясь терпким ароматом настойки. — Денис очень, очень-очень огорчён безвременной кончиной босса. Но, несмотря на глубочайшую скорбь, нашёл силы и время чтобы организовать поимку тех двух ублюдков, которые оборвали выдающийся жизненный путь безмерно любимого всеми нами Чабана. Знаешь, — пригубил я немного, смакуя, — никогда прежде его таким не видел. Он был просто убит горем. Сидел возле рации и пытался связаться с вами, час за часом, не переставая ни на минуту, и всё зря. Ответа не было. А сейчас я узнаю, что эти два лиходея беспрепятственно миновали ваш блокпост и теперь вольными птицами летят прочь от заслуженного возмездия. Но так ведь не должно быть. Так не годится. Ты со мной согласен?

Капитал обменялся коротким взглядом с нашим провожатым и откашлялся:

— Мы... Мне не докладывали о вызовах.

— Возможно, ваш связист был чем-то занят? Чем-то более важным. Хм... Твоё здоровье, — поднял я стакан.

Капитан потянулся было чокнуться по такому случаю, но не нашёл отклика с моей стороны, чем был немало огорчён.

— Ладно, — поставил Виталий Борисыч стакан, и донце отбарабанило по столу нервную дробь, — что теперь?

— А сам как думаешь?

— Только не трогайте семью, — выдохнул он, будто это был последний воздух, посетивший его лёгкие.

Я облизнул губы и, состроив максимально омерзительную ухмылку, переглянулся с Ольгой. Она мастерски подыграла.

— Нет... — просипел капитан. — Умоляю. Я... Егор, выйди.

— Но...

— Вон отсюда!!!

Провожатый бочком пробрался к двери и бесшумно исчез, а Виталий Борисыч, облокотясь о стол, продолжил предательски дрожащим голосом:

— Я много сделал для Чабана. Я из-за него головой перед Альметьевском рисковал. И теперь, значит, так вот? Значит, забыто всё? Из-за одного прокола? Что с моей семьёй?

— Она цела, — ответил я, немного помедлив для пущего эффекта. — Пока.

Капитан шумно выдохнул и упал на спинку кресла, будто получил увесистый апперкот:

— Спасибо. Господи-боже...

— Этого мало.

— Я всё сделаю. Всё, что хотите.

— Хм... Пожалуй, кое-чем ты мог бы подсобить.

Глава 52

Каков главный ингредиент лжи? Что делает её по-настоящему правдоподобной и действенной? Кто-то скажет: «Немного правды». Я отвечу: «Нахуй правду». Вера — вот что нужно для успеха. Вера в собственную ложь. Нельзя лгать поверхностно, это всё равно, что писать книгу со схематично проработанными персонажами и пресным лишённым подробностей миром — читатель не поверит. Лгать нужно от всей души, так, чтобы у самого в драматичные моменты ком поперёк горла вставал и слёзы душили, так, чтобы эмоции не были поддельными, чтобы за каждым словом стояла история, которую в любой момент можно достать и предъявить ошарашенному слушателю. А здесь без веры никак. И вера эта должна быть крепка. Крепка настолько, чтобы малейшее неверие оппонента вызывало в вас жгучую обиду и даже злость. Праведное негодование. Никто не смеет сомневаться в ваших словах. Они есть истина. Они святы. И пусть эти слова нужны лишь для достижения определённой цели, сейчас, когда вдохновенная ложь льётся из вашего рта, эти слова творят новый мир, более живой и правдоподобный, чем объективная реальность.

— Думаешь, он не свяжется с Коноваловым? — спросила Ольга, поудобнее устраиваясь на жёстком сиденье колымаги, любезно предоставленной нам стражами моста.

— Зассыт, — утопил я кнопку зажигания и невольно расплылся в улыбке, услышав рокот четырёхцилиндрового движка за спиной. — Ты бы не зассала?

— Пожалуй, — натянула Ольга очки и замотала лицо шарфом. — Думаю, он предпочтёт встретиться лично. Как-никак, речь о его семье.

— Вообще похуй. Через десять минут мы будем в Тольятти, — вжал я в пол педаль газа, как только преграждающая дорогу плита опустилась.

Этот двухместный багги верой и правдой служил капитану для передвижения по вверенному объекту. Рамный кузов, сваренный из стального профиля и труб, нёс пятидесятисильный двигатель, приводящий в движение четыре колеса, обутых в шины низкого давления. Не самый быстрый агрегат, но для бездорожья — самое то. Жаль только, что кабина была открыта всем ветрам, и дабы не покрыться инеем, пришлось напялить слесарные очки и затянуть капюшон по самые брови. В багажнике, притороченная ремнями, бултыхала бензином пара сорокалитровых канистр, и трясся под крепёжной сетью наш скарб.

Ольгину кобылу пришлось оставить «на передержку». Конечно, возвращаться за ней мы не собирались, как и возвращать багги, но я пообещал всё это, чтобы капитану было чуточку комфортнее в шкуре лоха. Он выписал нам пропуск и даже попытался сказать напутственное слово, что-то про осторожность и, кажется... Про брезент? Не уверен. Я захлопнул дверь раньше, чем капитан закончил.

Без проблем миновав два блокпоста, мы оставили позади ГЭС и, на каждой из множества колдобин благодаря пухлые шины, вскоре докатились до уродливого куска бетона с буквами «ОЛЬ Т И», что прозрачно намекало на пересечение границы города. Впрочем, сам Тольятти не спешил раскрываться перед нами во всей красе. Справа виднелись какие-то редкие задания на берегу, слева — пустырь и руины громадного элеватора за ним, и только потом по правую руку возникли бетонные коробки многоэтажек.

— Не так я себе представлял колыбель автопрома, — одолели меня грустные мысли о Родине.

— Сам город западнее, это окраина, — пояснила Ольга, сверившись с картой, и замерла, наблюдая за разворачивающейся перед нами картиной поистине апокалиптических масштабов.

Громадная эстакада выросла посреди дороги, как хребет библейского чудовища посреди океана, и я поблагодарил Легион за свою отменную реакцию, успев свернуть влево. Железобетонный монстр тянулся на сотни метров вперёд. Местами его перебитый временем хребет провисал каменными глыбами на пучках ржавой арматуры, но вновь вздымался над землёй и продолжал сопровождать нас на этом скорбном пути сквозь мёртвый город, пока...

— Дерьмо, — сбавил я газ, издали заметив неладное.

— Засада? — поднесла Ольга левой рукой бинокль к глазам, правой уже достав СКС из-за сиденья.

— Я очень удивлюсь, если нет.

Впереди, метрах в ста, посреди дороги лежала куча бетонного лома, всем своим видом кричащая о рукотворном происхождении.

— Что за дебилы? — опустила Ольга бинокль. — Это слишком очевидно.

— А съехать с трассы всё равно придётся. У нас не бензовоз с отвалом. Сука!

Я крутанул баранку, и наш багги, шурша пухлыми шинами, покалит под эстакаду, туда, где виднелся съезд в застроенный многоэтажками район.

— Кто это может быть? — поинтересовалась Ольга, чем немало меня удивила.

— А ты не навела справки?

— А ты?

— У меня — блядь! — амнезия, если не заметила. Видишь? — указал я для пущей убедительности на перебинтованную башку.

— Держи руль двумя руками, и газ в пол. Мы здесь, как на ладони.

— Заткнись и следи за окнами.

Из-за обломков эстакады и зарослей ехать пришлось дворами — там ещё хоть немного сохранялась видимость дороги. Панельные девятиэтажки торчали по обе стороны, глазея на нас чёрными дырами оконных проёмов. Та длиннющая коробка, что слева, была буквально в трёх метрах, и проскочить её наскоро не выходило — надо было то и дело маневрировать, чтобы разминуться с упавшими деревьями, гнилыми остовами машин и прочим говном, затрудняющим и без того непростую дорожную обстановку. А глаза так и липли к этому дырявому человейнику. Я макушкой чуял, что там далеко не так пусто, как может показаться.

— Крыша! — гаркнула вдруг Ольга. — Назад!!!

Признаюсь честно, я хреновый водитель. Все эти рычаги с педалями меня ненавидят и стараются поднасрать при любой возможности, делая совсем не то, чего я от них хочу. Но в ту секунду я будто слился с машиной воедино. Тормоз, сцепление, передача, газ! Клянусь, никогда ещё мои конечности не знали столь безупречной координации движений. Багги взвизгнул и дёрнулся назад. Он успел прокатиться метра два, не больше, когда возле передка с жутким грохотом приземлился здоровенный мусорный бак, а чуть дальше ухнул о землю кусок бетона. Бурое облако ржавчины поглотило наш чудом уцелевший драндулет, на языке возник вкус железа, а в ушах запульсировала стремительно насыщающаяся адреналином кровь.

— Держись! — бросил я Ольге, старающейся разглядеть что-то наверху, и, обняв спинку кресла, вжал педаль газа так, что она едва днище не продавила.

Багги вырвался из бурой мглы и задним ходом завилял к ближайшему подъезду. Небольшая площадка дала возможность развернуться. Тормоз, сцепление, передача, газ! Сцепление, передача, газ! Сцепление, передача, газ! О-хо-хо! Я выжимал из этого ведра с болтами всё до последней капли. Даже сыплющиеся сверху камни не могли отвлечь меня от дороги, если так можно назвать промежутки между деревьями, едва-едва пропускающие нашего железного товарища, обдирающего колёсами кору со стволов.

— Впереди! — заорала Ольга, не успев сменить цель.

Но я видел, я всё видел задолго до неё.

Долговязая мразь в лохмотьях притаилась слева за деревом, держа наготове длинную херовину, похожую на багор, а потом выскочила с явным намерением продырявить одного из нас.

Я крутанул руль вправо, и пошедший юзом багги принял гарпунёра на борт. Орудие смертоубийства лязгнуло по трубам каркаса и улетело прочь, а сам злоумышленник воспользовался шансом испытать свой скелет на стойкость к экстремальным нагрузкам. Испытания прошли неудачно. Подвернувшееся по пути дерево сыграло в ладушки с нашим багги, а оказавшийся промеж них гарпунёр, весело хрустнув, забрызгал мне рожу содержимым треснувшего черепа.

— Бля... — смахнул я прилипший к щеке глаз.

— Сворачивай-сворачивай! — пихнула Ольга меня в плечо, видя впереди группу из трёх недружелюбно настроенных особей, двое из которых готовились атаковать нас врукопашную, а один раскручивал над головой пращу.

— Не ори под руку! — схватил я «Бизон» и дал длинную очередь, даже не рассчитывая в кого-то попасть при такой тряске, но это сработало.

Вооружённые заострёнными дрынами ублюдки метнулись в сторону, но стоящий чуть поодаль стрелок успел завершить своё подлое дело. Метко пущенный камень угодил Ольге в бровь. Подворот низко натянутой вязаной шапки немного смягчил удар, иначе рядом со мной треснул бы уже второй за пять секунд череп, а хорошего должно быть в меру.

— Тварь! — согнулась Ольга, опустив контуженную голову к коленям. — Дави их!

— Так точно!

Я вырулил на подходящую траекторию и пустил наш четырёхколёсный снаряд прямиком в растерявшихся пикинёров. Первый получил бампером по жопе, после чего скрылся под днищем и, видно, зацепившись за что-то, принялся наносить алую дорожную разметку, перетираемый камнями и обломками асфальта. Второй оказался сноровистее — подскочил и, шарахнувшись на передок багги, вцепился в каркас. Чумазая, перекошенная от страха и злобы харя уставилась на меня выкатившимися зенками и заверещала, как недобитая свинья, пока выстрел из СКС не пустил её на кружева. По сложившейся традиции обдав меня на прощание жизненными соками, обезглавленный труп сполз с передка и составил компанию своему коллеге под днищем.

— Держи ровнее, — процедила Ольга, целясь в пытающегося улизнуть пращника.

Выстрел грохнул, как только цель повернулась боком. Пуля вошла в основание правого бедра и вышла слева красным фонтаном. Только сейчас, по крику, я понял, что под грязным тряпьём была женщина. Она упала, как подкошенная, и забилась в диких судорогах, оглашая округу воплями.

— Нет! — помешала мне Ольга раскатать недобитка.

— Ха! Женская солидарность?

— Следи за дорогой.

Мы, наконец, выбрались из дворов и, кое-как вернувшись на М-5, остановились перевести дух.

— Да-а... Новый опыт — это же всегда хорошо, правда?

— Когда водить научился? — улыбнулась Ольга, слюнявя платок и утирая им остатки крови со скулы.

— Просто, впервые поймал раж за рулём. Ладно, — с трудом оторвал я взгляд от этого необъяснимо возбуждающего зрелища, — пойду рожу умою.

— Раньше кровь на лице тебя не смущала.

— Меня и сейчас не смущает. Но поры... Понимаешь? Кожа не дышит.

— Ага.

Окунание морды в пригоршню снега немного прочистило голову и притупило жуткую мигрень. Не хотелось, чтобы Ольга видела... Эту слабость. На вопрос самому себе — «А не похуй ли?», я только мысленно пожал плечами и зачерпнул следующую пригоршню снега.

— Как самочувствие? — поинтересовался мой голубоглазый ангел, когда я вернулся.

— Жить буду. Порулить не хочешь?

— Без проблем.

— Славно, — упал я в освободившееся пассажирское кресло и откинулся, влекомый силами ускорения.

Странно... Я много раз слышал выражение «Кровь пьянит», но никогда его не понимал. Пьянит ли лимфа, или моча, или, быть может, вагинальная смазка? Разве это вопросы не одного порядка? Но сегодня я, кажется, понял. Видя кровь Ольги, я... Чёрт, как же трудно такое сформулировать. Это почти так же трудно, как передать на словах вкус любимого блюда. Практически невозможно. Если только адресат этого описания не находится с вами на, так сказать, единой волне восприятия. Например, гренки из чёрного хлеба со слабосолёной жирной селёдкой. Чувствуете вкус? Да, вы на моей волне. Но с кровью несколько сложнее. Она... Более интимна. Вспомните, кровь скольких человек вы видели. В лучшем случае это будет кровь, пошедшая носом после душевного пиздюля. Безусловно, кровопускание даже в самом примитивном его виде сближает. Нет, я не говорю о разрыве девственной плевры. Господи, до чего же вы испорчены. Почему кровь в первую очередь ассоциируется у вас с сексом, а не, скажем, с героизмом, патриотизмом или, на худой конец, с самопожертвованием на библейский манер? Забейте. Отбросьте все предрассудки и штампы. Вспомните, сколько крови пролилось перед вашими глазами. Безотносительно обстоятельств. Зуб даю, вы вспомните два-три случая. Порез? Удаление воспалённого аппендикса? Роды? Да, кровь легко пустить, но вот создать условия для этого кровопускания несравнимо труднее. О, разумеется, речь не обо мне. Я сейчас анализирую серую массу. Тот биомусор, что боится сказать лишнее слово, когда его пиздит «представитель власти». О да, биомусор десять раз подумает, прежде чем дать хоть маломальский отпор. Для него кровь — это приговор. «Кровь» — стопслово в его системе координат. Причём только чужая. Свою кровь биомусор воспринимает как само собой разумеющийся побочный продукт «порядка». В пизду. Всем похуй на такую кровь, она как помои. Но что вы скажите о свободной крови? О крови тех, кто не готов её терять задарма? Много ли вы видели такой? А-а, понимаю... Никогда, так ведь? Свободная кровь — это тот субстрат, на котором зиждется мироздание. Если при чтении этого у вас на глазах не наворачиваются слёзы, вы либо недостаточно пьяны, либо недостаточно любите себя. Ваша кровь — валюта. И её курс напрямую зависит от вашего мировоззрения. Готовы преклоняться и лизать сапоги — один курс. Готовы бросить вызов — совершенно другой, несоизмеримо боле высокий. Ольга — как бы я ни относился к ней — меньше всего походила на заурядный биомусор. И её кровь... Чёрт, у меня стоит от одной мысли о ней. Самое время вздремнуть.

Глава 53

Мне снилась мама. Молодая и красивая. Вся в белом. Она лежала на спине, её лицо было чисто и безмятежно, как на иконе. Наркозная маска поблёскивала гладким пластиком в свете люминесцентных ламп, капроновые ремни стягивали тонкие запястья и щиколотки. Изящный скальпель, будто кисть в руках художника, рисовал широкую улыбку на её животе, чуть ниже пупка. Плоть расходилась под бритвенно острым лезвием, как сдобное тесто. Смешанная с остатками околоплодных вод кровь розовыми струйками текла по лобку на серую холодную сталь разделочного стола. А потом красно-синие руки залезли внутрь моей мамы. Прямо в ту самую алую улыбку. Погрузились по локоть. Живот задрожал, заходил, будто там — в этой тёплой мягкой утробе — шла борьба, не на жизнь, а насмерть. Но, в конце концов, красно синие руки одержали верх. Они схватили то, что покоилось внутри, сдавили его, и вырвали наружу. Маленький сморщенный комок плоти, покрытый кровавой слизью. Он орал так, что хотелось зажать уши. Тряс своими крошечными конечностями, похожими на куски гофрированного шланга. Омерзительное нечто. Красно-синие руки взяли инструмент и перерезали пуповину. И нечто заткнулось. Замолчало в ту же секунду, будто поняло, что назад дороги нет, что от этого люминесцентного света, слепящего сквозь полупрозрачные веки, не избавиться, что руки, в которых оно оказалось, придётся принять. Оно открыло глаза. Жёлтые радужки сжались, сократив зрачки до крошечных чёрных точек. Тонкие губы с пузырящейся на них слизью растянулись в жуткой ухмылке... И оно произнесло: «Ну здорова, дружище».

— Кол. Кол! — что-то ударило меня в плечо и вырвало из мерзких объятий Морфея.

— А?

— Ты чего? — хмурилась Ольга сквозь очки. — Чего орёшь?

— Ору? ... Да хуйня какая-то приснилась. Блядь... — размотал я шарф и провёл ладонью по лицу, ощущая приятное покалывание щетины и морозного воздуха. — Всё... Всё нормально.

— Точно?

— Полный порядок. Где мы?

— По моим расчётам — километрах в двадцати от Самары.

— Чёрт... Похоже, я долго спал. Но это хорошая новость.

— Есть ещё одна. Пеленгатор поймал сигнал.

— Не шутишь?

— Ты не любишь розыгрышей.

— Как далеко?

— Около семи километров на юго-восток.

— Ушли с трассы? — сверился я с солнцем.

— Похоже. И нам придётся. Говорят, мост через Сок разрушен. Свернём сейчас — будет больше шансов пройти по льду.

— Так сворачивай! Чего ждёшь? — мысли о вновь обретённой ВСС и парочке щегольских кожаных сумок уже приятно щекотали мои нервные центры.

— Ищу кое-что.

— Вдохновение?

— Не совсем, — Ольга ослабила давление на педаль газа, всматриваясь в правую обочину.

— Телега! — разглядел я, едва бросив взгляд в том же направлении. — Тормози.

Спешившись метров за тридцать до искомого вдохновения, мы разделились и двинули в его сторону по разным сторонам от дороги. Пеленгатор пеленгатором, а перестраховаться не помешает. Не каждый день выслеживаешь тех, кому удалось тебя ограбить и ещё бог знает что сделать, пока ты находился в бессознательном состоянии. Я почти порадовался частичной потере памяти. Сделаю ли я с ними то же, что промелькнуло в моём воспалённом мозгу, когда эти двое окажутся в моей власти, обездвиженные и беспомощные? О нет. Хоть некоторые и считают меня импульсивным, я, всё же, предпочитаю не цепляться за первую пришедшую в голову идею, какой бы симпатичной она ни казалась. Получив желаемое, я возьму паузу, как следует подумаю, и, уверен, первая идея отпадёт сама собой, не в состоянии конкурировать с дьявольски изощрённым планом по выводу этих двух особей из мира живых, который обязательно родит мой творческий и в чём-то даже гениальный ум. О, как же приятно будет над этим размышлять, перебирать варианты, возможно, немного импровизировать в рамках избранной концепции. Ух! Аж мошонка сжимается от предвкушения. Но пока у нас была только брошенная телега и...

Я вскинул руку со сжатым кулаком и, убедившись, что Ольга видит, повёл соединёнными большим и указательным пальцами влево.

Тонкая стальная проволока тускло поблёскивала в пучках сухой заиндевевшей травы. Она тянулась метра на четыре по обе стороны от умело замаскированной ПОМЗ-2м и заканчивалась на колышках, присыпанных дёрном. Тронь такую, и чугунная рубашка адского сюрприза превратит твои ноги в рагу. А может и вообще не задеть, как повезёт. Однажды я наблюдал любопытную сцену. Один не столь внимательный, как я, товарищ, попрал своей ногою похожую растяжку. Взрыв. Все замерли. Поворачивают головы и видят — этот минный трал стоит посреди облака дыма и пыли, смотрит на свои вполне целые ноги и ржёт. Радостно так ржёт, весело, ну повезло ему, фартануло на всю катушку. А позади прямая кишка из разорванной жопы выползает. Шок секунд через пять прошёл и... Честно говоря, второй раз я бы на такое смотреть не захотел. Нет, это было забавно, но с другой стороны... Смерть человека, истекающего кровью через раскуроченную задницу, сильно обесценивает сам этот сакральный момент, придаёт ему толику совершенно лишней комедийности, отчего расставание с материальным миром полностью лишается пафоса и приобретает неприятный вульгарный оттенок. Даже забивание свиньи имеет некоторый налёт ритуальности. А тут разорвало жопу, и до свидания. Ни тебе неба перед стекленеющими глазами, ни сосредоточенности на последнем вдохе, ни превозмогания, ни капли благородства, только животные вопли, поскальзывание на собственной кишке, грязь, вонь и кончина в абсолютно нелепой позе. К моему удивлению, никто его не пристрелил, стояли кружком и головами качали, мол, ай-ай-ай, как же неловко вышло, а такой ведь хороший парень был. А мне как бы тоже не больше остальных надо на него патроны тратить. Так он и кувыркался минуты три, пока не затих. Да, амнезия-амнезией, а такое из башки и пулей не вышибешь.

— Тут ещё одна, — сообщила Ольга, пока я аккуратно срезал первую растяжку.

— Проволоку побереги, сгодится.

Сама телега оказалась без сюрпризов, если не считать кучи пустых банок, россыпи стреляных гильз и нескольких тряпиц со следами крови. Кровь была и на досках, относительно свежая.

— Хм, — растёр я между пальцами розовый иней, — похоже, экскурсия по Тольятти запомнилась не только нам.

— Уберу машину с дороги, — положила Ольга в телегу обмотанную проволокой мину. — И надо будет тебе повязки сменить. Другого случая может не представиться.

Я оглянулся и, прикинув, что в случае вероломного бегства, сумею как следует полить ушлую суку свинцом, кивнул:

— Давай. Осторожнее там.

Но на сей раз мои опасения не подтвердились. Ольга заехала за придорожные кусты и достала из багажа аптечку:

— Раздевайся, садись, — кивнула она на колесо.

— Хм, прямо как в больничке, — скинул я плащ, снял разгрузку и быстро стянул свитер. — Чёрт... — проделать то же самое с рубахой не получилось, пятно засохшей крови припаяло её к бинтам.

— Дай я, — нежно взяла Ольга меня за плечо и, полив на пятно из фляги, разодрала ссохшиеся тряпки. — Будет немного больно, — разрезала она бинты. — Не знаю, зачем я это говорю. Ты же почти нихрена не чувствуешь, — резким движением сорвала она марлевый тампон с раны, и облила ту спиртом из склянки, после чего повторила процедуру со спины.

— Жить буду?

— Уже зарубцовывается.

— Хорошая наследственность.

— Да, — принялась она накладывать свежий бинт. — Если бы не она, ты бы с Урала не вернулся. А может быть и...

— Что?

— Не крутись.

— Нет, серьёзно. Что ты хотела сказать? Может быть, и не пришёл бы туда никогда?

— Какой смысл это обсуждать? Что случилось, то случилось.

— Знаешь, мне не перестаёт казаться, что ты пытаешься привить мне чувство вины.

— Брось, я просто...

— Нет-нет, ты в самый первый раз, когда я только очнулся, прогнала слезливую историю о безвременно почившей семье, и теперь вот снова педалируешь эту тему. Опыт подсказывает мне, что такая настырность неслучайна. Подобным образом поступают, когда пытаются внушить желаемое объекту, обладающему отнюдь не выдающимися интеллектуальными способностями. И — чтобы ты понимала — меня возмущает не сам факт этой попытки внушения, а то, что ты держишь меня за кретина.

— Это вовсе не так, — движения Олиных рук, утратили былую лёгкость и приобрели несвойственные уверенному в себе человеку резкость движений. — Ты на ровном месте создаёшь проблему.

— Неужели?

— Именно.

— Ладно, как скажешь. Но запомни вот что — даже если мне начисто мозги отшибёт, апеллирование к моей совести будет последним в ряду твоих разумных решений. Если я выразился слишком витиевато, сформулирую проще — поступишь так ещё раз, и я тебя убью.

Ольга замерла и сделала несколько глубоких вдохов. Очень тихих, но я-то услышал.

— Тебе всё понятно?

— Ясно и чётко, — кивнула она.

— Да перестань! — легонько пихнул я её локтем. — Купилась что ли?! Ха! Точно купилась! Нельзя так, Оленька. Тебя же кто угодно на испуг может взять.

Ольга насупилась, задышала громко и прерывисто, краснея на глазах:

— Ты...

— Что?

— Ты — не кто угодно, — процедила она, изо всех сил стараясь придать голосу твёрдости. — Не надо так шутить.

— А кто шутил? Бля! Опять! Когда ты уже перестанешь вестись?! Ладно-ладно, это в последний раз, обещаю. Никаких больше наёбок. Сказал — убью, значит, убью. Ну всё, хорош. Это уже перестало быть забавным. Ты всё испортила, зануда. Не делай, пожалуйста, такую кислую рожу. Знаешь, пока ты шароёбилась без меня по лесам и весям, твоё чувство юмора явно выбрало другой путь. Я вообще удивляюсь, как с такой серьёзностью ты смогла выжить. Нет, ну правда, принимать всю хуйню на веру — это верная дорога в мир паранойи. Что? Я говорю умные вещи, внемли и будь благодарна. Потому что иначе твоя мнительность сожрёт тебя изнутри. Тут всего два выхода — либо мысленно слать всё в пизду, либо моментально переводить источник беспокойства в неживое состояние. В нашем конкретном случае второе представляется труднореализуемым, поэтому шли всё в пизду. Ну-ка, давай.

— Что давать?

— Попробуй.

— Пошёл в пизду.

— Не убедительно. Давай снова, только на сей раз с большей уверенностью. Ты слишком зажата. Раскрепостись. Ну, прочувствуй всю прелесть похуизма. Ты ведь можешь себе это позволить в куда большей степени, нежели остальные. Давай, подними руку... Мысленно, только мысленно, иначе тебя начнут принимать за городскую сумасшедшую. Подними, потом махни, и скажи: «Пошёл в пизду!». Поехали.

— Не буду. Это глупо, — вернулась Оля к наложению бинтов. — И ты ведёшь себя глупо. Мы должны доверять друг другу, а ты будто нарочно делаешь всё, лишь бы этому помешать. Просто имей в виду, что твои «шутки», — сделала она ударение, — о смерти, для многих были последними из услышанных. Я не знаю, что у тебя в голове стряслось, но ты сильно изменился, и это меня нервирует. Да, нервирует! Поэтому, пожалуйста, хватит подъёбывать, это совсем не смешно.

— Подумаешь...

— Вместо идиотских... — оторвала Ольга зубами край бинта, — шуточек, стоило бы решить, как мы поступим, когда нагоним этих двоих.

— Чего тут решать? — подвигал я плечом. — Перебьём обоим ноги, а когда они истекут кровью, возьмём тёпленькими, затянем жгуты потуже, ты взбодришь ребят чудо-средством из своей аптечки, и я пущу в дело нож. Кстати, у тебя есть соль?

— Кол, сейчас не до игр.

— Да ну? А когда?

— После того, как мы узнаем, что им известно. А узнать это проще всего, скрытно проследив за ними.

— Чего?! Не знаю, насколько там амнезия выебала мне мозги, но я абсолютно уверен, что не учил тебя подобной ереси!

— Кол, они целенаправленно идут в Самару. Это не может быть случайностью. Они точно, что-то разнюхали. Просто послушай...

— Нет, послушай ты! — направил я на Ольгу будто разящий молнией указующий перст, ещё не до конца натянув свитер, из-за чего этот жест лишился изрядной доли пафоса. — Бля... Оля, ты несёшь херню, — просунул я, наконец, голову через тугой воротник. — Если хочется что-то узнать от человека, нет нужды следить за ним. Достаточно его обездвижить и вырвать несколько ногтей. Даже вопросов задавать не нужно, он сам будет перебирать ответы, которые потенциально смогут заинтересовать тебя. Господи-боже! Почему я вынужден объяснять прописные истины? Кому из нас память отшибло?

— Они не простые люди, Кол.

— Это что ещё, чёрт подери, значит?

— Тебя часто пытали?

— Ну, два или три раза. Я не особо помню. Какое это имеет отношение к делу?

— Ты много рассказал?

— В основном, давал наводки, где и что им непременно стоит пососать.

— Почему же ты считаешь, что Павлов поступит иначе? Вы с ним из одного теста деланы, насколько я успела понять.

— Да и хер с ним. Есть Стасик. Он душка. Я уверен, мы найдём общий язык.

— Он тебя ненавидит. Он пытался убить тебя, и не раз.

— Откуда знаешь?

— Ты много чего рассказывал в бреду. Этот ублюдок скорее сдохнет, чем поможет тебе. Да и мне тоже. Так зачем рисковать, поднимать шум, раскрывать себя раньше времени, если можно позволить этим двоим сделать часть нашей работы, а уж потом, в удобный нам момент, поставить жирную точку в их книге судеб?

Ольга говорила это таким глубоким сексуальным голосом, так очаровательно улыбаясь, что я сам невольно расплылся в улыбке, предвкушая, как ломаю этим мразям жизнь за пару шагов до заветной цели. Эта идея сама собою завладела моими мыслями. И она была сладка, так сладка...

Глава 54

Предательство. Есть ли на свете хоть один взрослый человек, не сталкивавшийся с ним? Сложно сказать, чертовски сложно. И не потому, что существование таких людей является темой для дискуссии, а потому, что критерии предательства настолько размыты, насколько это вообще возможно. Ни любовь, ни долг, ни совесть не смогут похвастать до такой степени нечёткими характеристиками. Для кого-то утаённая заначка — предательство, какого свет не видывал, а для другого и нож в спину — минутная слабость, не достойная злой памяти. Кого-то предают лишь раз, и никогда больше они не поверят никому, будь пред ними хоть святой верхом на облаке. Других предают ежедневно, всю жизнь, но они этого будто не замечают, находят предателю миллион оправданий, лишь бы не обрывать этих порочных насквозь лживых отношений. Предавали ли меня? Наверное. Но спроси: «Кто? Когда?» — я не отвечу. И дело не в амнезии, нет. Дело в том, что для меня предательство — штука столь же личная, как, к примеру, исповедь. Здесь изначально должно существовать доверие. В противном случае речь будет идти о подставе, кидалове, и тому подобных вещах. А так как до конца я доверяю я лишь себе... Да, вся наша жизнь — вопрос ебаной терминологии.

Переправа через Сок оказалась сложнее, чем мы надеялись. Наш верный железный товарищ некоторое время вселял оптимизм своим уверенным ходом по болотистой пойме, хорошо справляясь с подмёрзшей жижей под своими пухлыми покрышками. Но чем дальше, тем медленнее приходилось двигаться. Морозы держались недостаточно долго, чтобы надёжно сковать эту топь. Стоило колёсам разломать ледяную корку, как они тут же начинали пробуксовывать, меся гниль. Машину вело из стороны в сторону, и не раз приходилось сдавать назад в поисках более надёжного пути.

Ненавижу болота — одна из немногих вещей в этом сраном мире, способная внушить мне ужас. Утрирую, конечно. Не ужас, так... холодок по загривку пускает. Стыдно признаться — я не умею плавать. Так что даже чистая вода под жопой вызывает у меня чувство дискомфорта. Но, думаю, окажись я в воде, рефлексы подскажут, что делать. Пусть неэстетично, пусть без должной грации, но кое-как я добарахтаюсь до берега. А вот болото... Говорят, это почти как брак. Вначале ты чувствуешь зыбь под ногами, понимаешь, что свернул не туда, пытаешься переломить ситуацию, предпринимаешь решительные действия, но несмотря на всё это, погружаешься глубже, глубже, глубже... И вот уже прежний мир, в которым ты жил раньше, лишь чуть касается твоего тонущего в трясине лица. Ты хватаешь его ртом — тот старый мир — не хочешь отпускать, но трясина иного мнения на счёт твоего будущего. И всё же, даже скрывшись под затянутой ряской гладью, ты ещё какое-то время дёргаешься, хотя и понимаешь, что всё бесполезно. А потом ты попросту устаёшь. Нет больше сил сопротивляться. Твоя хаотичная траектория погружения приобретает строго вертикальный вектор. И вдруг... становится легко. Мечты, большие планы, тяга к жизни — всё это остаётся там, в старом мире, откуда теперь даже свет не пробивается. И вместе с этой утратой приходит покой. Вязкий уют трясины.

Надежды на то, что нам удастся быстро нагнать преследуемую дичь, таяли с каждым разворотом, с каждым чёртовым фонтаном грязи из-под буксующих покрышек... Но кое-кого мы всё-таки нагнали.

— Что это? — приметил я невдалеке странный предмет, выбивающийся очертаниями из множества кочек и коряг. — Ну-ка стоп.

Ольга плавно затормозила, предварительно оглядев окружающую нас неверную твердь.

Я, вскинув «Бизон», навёл его на странную «кочку», но быстро опустил ствол:

— Дерьмо...

Метрах в тридцати правее посреди чёрной прогалины торчала лошадиная голова. Жижа добралась почти до ушей. Несчастная скотина задрала вверх морду и пускала ноздрями слабые струйки пара. Всё, на что она была теперь способна — раздувать ноздри и таращить глаза.

— Дай карабин, — протянул я руку, наблюдая эту невесёлую картину.

— Спятил? Тут звук чёрт знает на сколько разнесётся.

— Ничего. Пусть понервничают. Давай, — перевёл я взгляд на Ольгу, так и не получив требуемого.

— И не подумаю, — переложила строптивая сука СКС налево от водительского сиденья.

— Ты что творишь?

— Это ты что творишь? Хочешь всех в округе о нашем прибытии оповестить? Может, ещё салют дадим?

— Ладно, — вылез я из машины.

— Кол, не дури. Чёрт. Вернись, говорю!

— А если бы тебя так засосало? — положил я «Бизон» и машинально провёл ладонью по рукояти кинжала.

— Это всего лишь лошадь. Ты вообще не любишь лошадей.

— А ты — всего лишь человек. И я терпеть не могу людей.

На том и порешили.

Метров двадцать всё шло неплохо, я удачно перескакивал с кочки на кочку, и складывающаяся тенденция сулила мне успех, но...

Сука! Почему — ёбаныйврот! — в каждом деле случается это блядское «но»?

В очередной прыжок нога проскользнула и вместо твёрдой почвы оказалась по колено в жиже. Вторая не заставила себя долго ждать и тоже увязла, неудачно ища точку опоры. Я заскрёб руками по ледяной корке, но та моментально превратилась в осклизлую дрянь, расползающуюся под пальцами. А ноги с каждой секундой уходили всё глубже и глубже. Совсем скоро я лежал на груди, едва ли не зубами цепляясь за полужидкую грязь, а болото заглотило меня уже по пояс. Холод сковал поясницу, в то время как ноги погрузились в отвратительное тепло. И тут меня будто парализовало. Нет, я мог двигаться, но... не хотел. Впал в ступор. Чудное чувство, когда головной мозг понимает, что нужно ползти вперёд, а спинной говорит: «Брось. Зачем тебе это? Смотри, половина тебя всё ещё снаружи. Ты дышишь. Твоё сердце бьётся и органы не отказали. Что ещё надо? Просто, зафиксируйся. Замри, не шевелись, не стремись, не желай, не думай».

Мой взгляд сфокусировался на лошадиной голове в десятке метров. Она всё так же торчала над трясиной, не сменив положения ни на миллиметр. И только её левый глаз — светло-карий, с этим жутким горизонтальным зрачком — повернулся в мою сторону. И в нём не было ничего — ни сочувствия, ни благодарности, ни даже страха. Он смотрел будто сквозь меня, на что-то позади...

Должно быть, ступор на время отключил мне слух, потому как подкативший багги я заметил только благодаря брызгам грязи в рожу.

— Хватай! — прилетела вслед за грязью мне в лоб пряжка ремня, ну, и сам он, намотанный противоположным концом на запястье Ольги.

Я обеими руками вцепился в спасительную кожаную ленту и потащился на пузе за медленно отъезжающей от трясины машиной.

Должен сказать, это было довольно унизительно. Мало того, что меня словно беспомощного слабака выволокли из грязи, так ещё и пряжкой в лоб! Зуб даю — она сделала это не по неосторожности, а абсолютно хладнокровно и со злым умыслом. Чёртова стерва! Это насколько же нужно быть циничной, чтобы самоутверждаться за счёт попавшего в беду напарника?! Уму непостижимо.

— Кол, — склонилась Ольга надо мной, лежащим возле колеса и утирающим грязь с рожи, — ты упрямый самовлюблённый мудак.

— Самовлюблённый? — спросил я, будучи несколько озадачен такой характеристикой.

— Более самовлюблённых ублюдков не знаю.

— Ты мне пряжкой в лоб засветила, — сел я на землю и потёр ушибленное место.

— Что?

— Пряжкой, — указал я на увесистую серебряную херню. — Могла бы и поаккуратнее. Да?

Ольга засопела и, хмыкнув, обиженно поджала губу:

— Знаешь, что я могла бы? М? Бросить тебя тут! В компании этой клячи, которая тебе, похоже, дороже нашего дела. Какого хера, Кол? Нахуй ты туда полез?

— Хотел скотине страдания облегчить, — развёл я руками.

— Зачем?

— Сам не пойму. Будто дежавю какое-то.

Ольга вопросительно нахмурилась, мило сморщив носик.

— Ну, будто приключалась уже со мной такая херня. Я как эту голову над болотом увидел, аж тошно сделалось. Не знаю почему, не спрашивай, — я встал, кое-как отряхнулся и упал в пассажирское кресло. — Поехали уже.

— Тебе бы обсохнуть не помешало. Сменное бельё есть.

— Вот до того берега доберёмся, низинку найдём, там и обсохну.

— Как знаешь, — плавно пустила Ольга нашего железного коня вперёд.

Форсирование заболоченного Сока заняло у нас ещё не меньше часа, за которые я продрог до костей. Уверен, это была месть. Вместо того, чтобы прибавить газу и проскочить опасные участки на скорости, чёртова перестраховщица закладывала крюк за крюком. Я бы взял управление на себя, да все конечности тряслись, как у эпилептика. На твёрдую землю вы выбрались уже затемно. Ольга спрятала машину в овражке и развела костёр.

— Пе-ллл-енга-ттт-ор прове-ррр-яла? — отстучал я зубами.

— Да, всё те же семь километров.

— Сссука.

— Они не двигаются. Нагоним утром.

— Нннет. Согреюсь и двинем.

Ольга бросила в огонь ещё несколько веток, после чего села рядом и положила мне голову на плечо:

— Надо поспать.

— Не время сейчас...

— Мне надо поспать, Кол, — повторила она мягко, но безапелляционно. — Дежуришь первым. Да?

— Угу, — кивнул я после непродолжительной внутренней борьбы, чувствуя, как по левому плечу разливается тепло.

— Наверху две растяжки, — пробормотала Оля в полудрёме. — Если вдруг решишь подняться...

— Увижу.

Странное дело, но именно сейчас эта незнакомка, всеми силами пытавшаяся внушить мне чувство привязанности, показалась действительно небезразличной. Что-то неуловимо знакомое было в этой близости, что-то... искреннее. А может всё дело в том, что она спит. Спящие люди всегда кажутся лучше, чем они есть. Такие податливые, умиротворённые, молчаливые. Лучше, пожалуй, только трупы.

Наш догорающий костёр потрескивал берёзовыми углями, Ольга мирно сопела на моём изрядно затёкшем плече, небо мало-помалу светлело. Но будить не хотелось. Я посидел бы ещё часок, но...

— Тщ-щ-щ, — зажал я Оле рот ладонью, чтобы не заорала спросонья. — У нас гости.

Вытаращенные на меня глаза вернулись в привычные орбиты, и Ольга кивнула, давая понять, что окончательно вернулась из царства Морфея.

— Там, — кивнул я за плечо. — Один. Метров двадцать.

Ольга молча обтёрла лицо снегом, взяла карабин и просигнализировала, что будет заходить справа. Я кивнул и, подхватив «Бизон», двинулся на левый фланг.

Ледяная корка предательски хрустела под ногами, и это не осталось незамеченным. Наверху кто-то встрепенулся и во весь опор пустился в лес.

— Бегом-бегом! — махнул я Ольге и сам припусти наверх по размытому склону овражка.

Между нами и опушкой леса было с полсотни метров, но к тому времени, как я выбрался, нарушитель спокойствия был уже возле деревьев, я его и рассмотреть-то толком не успел. Что-то небольшое и округлое. А вот кого успел рассмотреть, так это Ольгу, вскинувшую карабин. Выстрел прогремел прежде, чем я принялся размахивать руками, сигнализирую отбой тревоги. А потом ещё и ещё, пока цель окончательно не скрылась за деревьями.

— Ушёл, — процедила Оля, опустив дымящийся ствол.

— Какого рожна?! — развёл я руками, совершенно не разделяя охотничьей страсти, так некстати проснувшейся в моей, казалось, осторожной компаньонке.

— Дерьмово, — продолжила она, будто не слыша моих возмущений.

— Ещё бы не дерьмово! Всю округу переполошила! Что тебе сделал этот несчастный барсук?!

— Это не барсук.

— Да какая нахуй разница?!

— Есть разница, — кивнула она вперёд, приглашая за собой к месту, откуда начинались следы.

— Это... — присел я возле странных отпечатков, — что такое?

Следы были и впрямь не барсучьи, если только хитрый жирный засранец не научился делать обмотки на задних лапах, а спереди не отрастил пару детских ладоней.

— Квазимода.

— Спасибо, теперь всё встало на свои места. Какой ещё впизду Квазимода?

— Ребёнок-мутант. Мы... — Ольга запнулась и едва заметно помотала головой, будто коря себя за что-то.

— Да говори уже!

— Павлов со Стасом подобрали его и выдрессировали. Уверена, он сейчас скачет к ним. Надо уходить.

— Стоп-стоп-стоп, — взял я спешно засобиравшуюся в дорогу Олю за плечо. — Я чего-то не понял. Ты откуда вообще про это всё знаешь?

— Следила за ними, как и ты. Только, у тебя память отшибло, а у меня — нет.

— Серьёзно? А ты, как посмотрю, хороша в слежке. Даже кличку его знаешь. И что там за «мы»?

Оля посмотрела вопросительно, и мне пришлось растолковывать:

— Ты сказала: «Ребёнок-мутант. Мы...», и заткнулась. Что, плохо соображаешь спросонья? Не успела новую брехню сочинить?

— Кол, послушай...

— Не-не-не, теперь ты послушай. Я по горло сыт твоим пиздежом. Ты ебёшь мне мозги с первой минуты, как я очнулся. Пока не знаю нахуя, но обязательно узнаю. И это произойдёт через один, два... Начали.

Ольга сделала глубокий вдох, приподняла руки и кивнула:

— Хорошо.

Глава 55

Жестокость. Какое ёмкое понятие, правда? Для юной девицы жестокость — это поведение бросившего её парня. Для матери — равнодушие ребёнка. Для меломана — игра на пиле. Для битого жизнью бродяги — изнасилование черенком лопаты. Для меня... Лучше вам этого не знать. Нет, правда, пожалейте себя. Серьёзно? Всё ещё хотите посвящения в темнейшие глубины запредельного ужаса? Ладно, это ваша психика, поступайте с ней сообразно собственным убеждениям. Значит так, всё вышеперечисленное — полнейшая хуйня, а не жестокость. Я больше скажу, сдирание кожи живьём — относительно гуманное и быстрое умерщвление. В моей практике такое не раз заканчивалось летальным исходом по причине болевого шока. Может остановиться сердцебиение, может прекратиться дыхательная деятельность. Короче, человек, умирающий от рака, страдает куда сильнее, чем освежёванный заживо. Но мы же не станем винить природу или — господи помилуй — Бога в жестокости? Конечно, нет. И это правильно. Ведь ни природа, ни Бог не дают нам надежды. Нет, правда, вам когда-нибудь приходилось слышать историю о том, как истовый христианин молился о избавлении от подагры, ему явился Господь Бог и сказал: «Пойди завтра в церковь, поставь свечку моему сыну и пожертвуй тридцать серебряных, а на следующее утро и думать забудешь о своей подагре, бля буду»? Нет же, это так не работает. Если у человека и есть надежда на потустороннее вмешательство или счастливый случай, то эту надежду человек выдумал сам, и он отдаёт себе в этом отчёт. Ставка не сыграла? Ну, что поделать, такова жизнь. Однако, надежда, имеющая под собой серьёзное обоснование — это совсем другое дело. Такую надежду не кидают под ноги как скомканный билет на песок ипподрома. Нет, такую надежду лелеют, её носят в сердце, ею любуются, и засыпают с улыбкой на устах, снова и снова прокручивая её в голове. И чем ближе воплощение этой надежды, чем реальнее становятся её очертания, тем больнее с ней расставаться. Упасть в двух шагах от мечты, с простреленным позвоночником, и беспомощно наблюдать, как кто-то другой берёт её. Берёт грубо, дерзко, глумливо. А ты просто лежишь в грязи и беспомощно наблюдаешь, отчётливо понимая, что всё было ... зря. Свежевание живьём? Я вас умоляю.

Мы не стали дожидаться, что предпримут наши ушлые конкуренты, когда получать свежие разведданные, и оперативно сдриснули, на время оставив разногласия. Но, как только четвёрка резиновых пухляшей забралась на железнодорожную насыпь, ведущую прямёхонько к М-5, моё по-детски непосредственное любопытство снова напомнило о себе:

— Ладно, давай расставим точки над «и». Понятия не имею хули это значит, но по ощущения звучит правильно. Итак, всё время, начиная с моего пробуждения, ты врала мне относительно нашего взаимодействия с этими двумя мудаками. Навязала мне мысль, что они сами по себе, а мы сами по себе. Но на самом деле мы были заодно, какое-то время. Это логично, и отвечает на многие возникшие у меня вопросы. Кроме одного, а именно «Нахуя?».

— Не хотела, чтобы ты забивал себе этим голову, — ответила Ольга, не отвлекаясь от нашей импровизированной дороги. — Ну, подумай сам, какой толк пересказывать всю эту херню, что между тобой и Стасом творилась? Его дохлая баба, Ткач, тёрки на пустом месте — тебе это в самом деле интересно? Очень сомневаюсь.

— О, ты уж предоставь мне самому решать такие дилеммы. Ладно?

— Без проблем. Теперь ты всё знаешь. Это что-то меняет?

— Вносит определённые правки в мой план.

— И какие же?

— Павлов нужен живым.

— Зачем? Я думала, ты захочешь получить живьём Стаса.

— Одно дело — удовольствие, другое — выгода. Но нам повезло, — потрепал я Олю по щеке, наслаждаясь её подавленным гневом, — это можно совместить. Павлов, если врёшь, вполне вменяем и договороспособен, он может пригодиться. Не спрашивай, — отмахнулся я от немого вопроса. — Пока только наброски, работаю над этим.

Сука, как обычно, рассказала не всё. Возможно, и не врала на сей раз, но точно о многом умолчала. Скорешились на Карачун-тропе, вместе отбиваясь от банды? Предположим. Из практических соображений решили двигать вместе до Пензы? Допустим. Посрались из-за дохлой бабы? Пф-ф! За кого ты меня держишь? А уж история с Ткачом... Я, конечно, не отрицаю силу стечения обстоятельств, но не настолько, чтобы поверить в случайную встречу с выкормышем того, за кем охотился много лет. О, этот Станислав не так прост, жопой чую. Он всё просчитал, да. И почти добился своего. Уж не знаю, что ему помешало довести начатое до конца там, в лесу, но больше ему подобного шанса не выпадет.

Железнодорожная насыпь довольно быстро вернула нас к М-5, и мы продолжили движение на юг.

Здешний кусок трассы выглядел куда более диким, чем Карачун-тропа. Это походило, скорее, на широкую просеку, нежели на автомагистраль, пусть и дошедшую до нас из пучины времён. Только ширина и спасала её от полного поглощения лесом. Молодые деревца росли уже прямо посреди трассы, ничуть не смущаясь соседства с завалившимися железобетонными опорами освещения и столбами линии электропередач. Тонкая поросль то и дело скребла по днищу, пригнутая нашим четырёхколёсным другом. Он, будто пылкий геронтофил, настырно вторгался в эту старую давно забывшую об автомобильном движении дорогу, а та не прилагала никаких ответных усилий, чтобы сделать их близость хоть чуточку приятнее.

— Как пользоваться этой хернёй? — перегнувшись через спинку сиденья, вытащил я из кузова пеленгатор.

— Кол, лучше не трогай, — забеспокоилась Ольга, будто я её ребёнка из люльки достал, при чём с точно таким же вопросом.

— Просто ответь.

— Ладно. Сначала включи здесь. Да. Потом нажми это. Только, пожалуйста, ничего не крути. Ёб твою мать!

— Эй! Руки на руль! Разберусь как-нибудь без сопливых. Так... Это что такое, куда смотреть?

— Сюда, — ткнула Ольга пальцем в экранчик, фыркнув. — Северо-запад, восемь километров.

— А мы их здорово обогнали. Как бы не потерять.

— Да. Нужно будет остановиться. Выключай уже, аккумулятор посадишь.

— Ладно-ладно, раскомандовалась. Да блядь...

— Убери на место, — ловко щёлкнула Оля нужным тумблером, не дав мне как следует приобщиться к высоким технологиям.

— Гляди-ка, — присмотрелся я к расчистившейся от леса линии горизонта, — кажись, впереди цивилизация.

Цивилизация представляла собой неопределённого вида руины вниз по дороге, несколько высоток вдалеке и на удивление хорошо сохранившуюся железобетонный монумент «САМАРА» справа от трассы. Но в первую очередь наши взгляды привлёк не этот безрадостный пейзаж впереди, а торчащая слева исполинская голубоватая коробка с четырьмя ни о чём не говорящими нам жёлтыми буквами «ИКЕА». Дальше к ней примыкала ещё одна коробка, рыжеватая. Обе располагались на небольшом холме и могли похвастать частично сохранившими асфальт подъездными путями.

— Сворачивай, — скомандовал я.

И Ольга, к моему изумлению, даже не стала спорить.

На огромной площади перед голубой коробкой покоились с десяток вросших в землю микроавтобусов и пара легковушек. Но ни внутри ржавых остовов, ни поодаль не было видно никаких останков.

— Странно, — ещё раз огляделся я вокруг, пока Ольга минировала подступы к нашему запрятанному промеж металлолома багги. — Ты заметила, как мало машин было на трассе?

— С десяток, может, — согласилась она.

— Обычно не так. Обычно, случись что, толпа валит из города в лютой суматохе. На выезде из любого мегаполиса всегда жестяная река. Тут авария, там столкновение, и вот уже поток встал, паника, детей в охапку, пожитки на горб и бежать. А, как думаешь? Так ведь оно было?

— Думаю, да. В подавляющем большинстве случаев.

— Да, в подавляющем... Но только не здесь.

— Я всё, — закончила Ольга колдовать над растяжками, закинула за спину рюкзак и взвалила на плечо свою гаубицу. — Карабин возьми. Надо подняться на крышу.

— Всё-таки надумала пострелять?

— Там видно будет.

Внутренности голубой коробки встретили нас рядами высоченных стеллажей. Господи-боже, чего здесь только не было! Раньше, разумеется. Десятилетия разграблений оставили от былого изобилия лишь жалкие крохи — рассыпанные по полу шурупы и гвозди, гнилые коробки тут и там, битые лампочки, превратившиеся в труху доски, ошмётки резины, покрытые трещинами куски пластика... Высоко под потолком, среди металлоконструкций, обрывков проводов и уцелевших кое-где вывесок, угнездились голуби. Здесь воняло птичьим дерьмом и сыростью.

— Давно хотел новый болторез. Глянем? А ты пока сходи... О! В отдел посуды. Прикупи... Блядь, не знаю... Что там могло бы продаваться кроме стаканов и тарелок? Скороварку! Хотела бы скороварку?

— Кол, заткнись, — прошипела Ольга, пристально всматриваясь в полумрак и держа правую руку на расстёгнутой кобуре. — Мы тут, возможно, не одни.

— Расслабься. И так редко вместе выбираемся за покупками, а ты ещё психуешь. Гляди какая штука, — взял я со стеллажа странную херовину в полупрозрачной упаковке с почти стершимися надписями. — Яй... Яйце... резка! Яйцерезка, прикинь! Вот это полезная вещь.

— Сунь в мой рюкзак, я скоро найду ей применение.

— Ага. Погоди, что ты имеешь в виду?

— Тс-с! — присела Ольга, достав из кобуры пистолет.

— Просто голуби, — указал я наверх. — Обещаю, если тебя обосрут, я отомщу.

— Обосрёшь голубей? — улыбнулась Ольга, позволив «Вальтеру» погрузиться обратно в кобуру.

— Времени уйдёт много, да, но будь уверена — я доберусь до каждого из этих тварей. О, похоже, нам туда, — приметил я ведущую наверх лестницу.

Мы пробились сквозь царство гниющего текстиля, скелетообразных диванов с осевшей на пол заплесневелой мякотью, хрупких, как ледяная корка, контейнеров и, наконец, подобрались к выходу на крышу.

— Заперто, — почти удивлённо констатировала Оля, подёргав дверную ручку, и полезла в карман.

— Дай-ка мне, — протянул я руку за извлечённым набором отмычек.

— Я справлюсь.

— Дай. Хочу проверить.

— Что?

— Свою спинномозговую память. Вот спасибо, — принял я из рук Оли тонкий инструмент и безо всяких раздумий подобрал нужный, лишь вскользь глянув на замок.

— Не погни.

— Обижаешь, — отмычки вошли в скважину, но положительного результата привычные манипуляции не дали. — Сука, заржавел. Отойди-ка, — снял я с плеча СКС и, ухватив поудобнее, въебал прикладом по замку. — О, посыпалось. Давай маслёнку. Ты же моя умница. Так, пошло дело. Слышишь? Да-а, сколько башку ни дырявь, а руки-то помнят.

Очень скоро замок капитулирующе щёлкнул, и дверь перестала быть препятствием. Свежий воздух сменил затхлый смрад коробки.

— Ох ты ж нихуя себе! — подошёл я к краю крыши и обозрел открывшийся перед нами вид.

Рядом с голубой коробкой, буквально метрах в трёхстах, торчали ряды абсолютно одинаковых трёхэтажных домишек. И их были десятки. Много десятков. Клянусь, если бы я, будучи местным жителем, пьяный очутился в этом инкубаторе типовой застройки, то сошёл бы с ума, ища свой барак. Даже арзамасский хаос выглядел милым художественным беспорядком в сравнении с этим.

— Похоже на концлагерь, — оценила Ольга. — Видела такой под Казанью.

— Когда? — заинтересовался я.

— Лет пять назад, — продолжила она, между делом распаковывая свою царь-пушку. — Ты, наверное, не помнишь. Там большая заваруха была между мусульманами и Воинами Христа, как они себя называют. Всё по-взрослому, с крестовыми походами, джихадом и геноцидом в обе стороны. Так вот этот концлагерь как минимум трижды переходил из рук в руки. И каждый раз его продолжали использовать по прямому назначению. И с каждым разом узников становилось всё больше.

— Почему?

— Не всех освобождали. Кто-то всегда успевал под пытками и угрозой смерти принять новую веру. Много кто на самом деле. Другие сидельцы при освобождении их закладывали, и вот уже готовая пачка иноверцев, расквартированная по баракам.

— Удобно. А когда снова власть менялась, их всё равно не освобождали?

— Мало кто верит неофитам. Так что нет. Снова здорова, и так по кругу.

Фанатики, мать их. Не люблю фанатиков. Не важно, религиозных или по другим убеждениям. Есть в них что-то отталкивающее. Кто сказал «принципы»? Вовсе нет. Принципы приходят с опытом, постепенно формируются в голове, зиждясь на ошибках и последующей работе с ними. Например, никогда не прощать долги — хороший принцип, практичный и полезный. А вот умирать за то, что не имеет доказательств и не несёт в себе никакой практической ценности — это не принцип, а тупость. Фанатики тупые. А тупые меня бесят. Вот Рваные раны, к примеру — их режешь, а они мантры свои бубнят. Ну кому такое понравится? Святые с виду тоже фанатики, но только с виду. Эти хитрожопые засранцы, как любой уважающий себя дилер, собственным товаром не злоупотребляют. Цацек красивых на себя навешать, обрядики там всякие провести — это завсегда пожалуйста. А вот подыхать ради ими же навязанных убеждений — ищи дураков в другом месте. Все карательные операции Святых только прикрываются верой. Но на тех же Рваных ран святоши залупаться не станут. И причина банальна — у голодранцев попросту нечего отжать. Забавно, одних голод превратил из заурядных обывателей в упоротых мракобесов, а других — перевёл с кривой дорожки пыльных постулатов на сверкающие серебром рельсы рационализма. Первых — наделил фанатизмом, вторых — избавил от него. Первые — голожопое отребье, маргиналы, рвущие себя крюками; вторые — уважаемые люди, элита нового мира. Фанатизм и отсталость неразлучны, как портовая блядь и гонорея.

— Но тут ни забора, ни вышек. Похоже, по доброй воле в этих курятниках обитали. Как считаешь?

— Кто их теперь разберёт, — закончила Ольга возиться с винтовкой, установила её возле дыры в парапете и подстелила чехол в качестве мата.

— Далеко голубчики?

— Четыре километра, — взглянула она на пеленгатор.

— Подождём.

Глава 56

Мизантропия. Не помню, когда и при каких обстоятельствах я впервые услышал это слово, но оно мне очень понравилось. Такое ядовитое, колючее. И в то же время удивительно изящное. Как надколотый хрустальный бокал со ртутью. Язык так и тянется к острому краю, пока токсичные пары разлагают тебя изнутри. О да, мизантропом быть нелегко. Постоянное гнетущее осознание того, что приходится существовать в окружении разной двуногой мерзости, способно загнать в глубокую депрессию. Можно, конечно, попытаться чуточку обмануть себя, пойти на противные собственной натуре компромиссы. Сгладить углы — кажется, так это называют. Да, быть сдержаннее, мягче, лояльнее. Видишь, например, тупого, как пробка, дегенерата, которому место не в конторе, а на пашне, вместо кобылы плуг таскать, сука... Нет-нет-нет, стоп. Этот дегенерат, и только он, может выписать тебе нужную бумагу. Поэтому делаем глубокий вдох-выдох и стараемся смотреть на ебаного недоумка, как на... забавного недотёпу. Да, он отнимает у тебя время, неся какую-то бессвязную хуйню своим вонючим слюнявым ебалом, тупая мразь... Но! Воспринимай это как вынужденную передышку, откинься на спинку стула, подумай о белоснежных облаках, отражающихся в озёрной глади. Тяжело, но выполнимо. Куда сложнее с биомусором, считающим себя важной персоной. О, эти царьки могут довести до белого каления. Более того, они осознанно к этому стремятся, будто бы не понимая, чем рискуют. Кажется, их тяга к самоутверждению за чужой счёт настолько велика, что затмевает даже инстинкт самосохранения. А ты вынужден терпеть этот надменный пиздёж и вальяжно-фамильярные манеры. Однажды такая самовлюблённая блядь осмелела до того, что потрепала меня по щеке. Меня. По щеке. Ох, какая дикая кровавая вакханалия бушевала в моей голове пока я, стиснув зубы, скрёб ногтями подлокотник. И я смолчал. Я не размолол ту руку в бесформенное месиво, не раскрасил комнату мозгами, не выдрал мрази трахею. Нет. Я взял задаток и ушёл. Потому что нельзя калечить и убивать клиентов. Клиент остаётся таковым, пока его заказ не выполнен. А вот потом... Впрочем, это уже другая история. Тяжело, очень тяжело. Но не так тяжело, как с... А-а-а, даже произносить это противно. Да, речь о — гориониваду — партнёрах. Деловых партнёрах, если понимаете, о чём я...

— Они там подохли что ли? — глянул я в бинокль на предполагаемое место появление наших визави. — Может, к Волге повернули?

— Нет, движутся к М-5, уже в километре от нас, — сверилась Ольга с пеленгатором.

— Сраный лес, ничерта не видно.

— Так что за план был у тебя насчёт Павлова?

— Что? А, план... У этого мудака же при себе рация для связи с Легионом. Так?

— Так.

— Мы могли бы сыграть с ними в небольшую радиоигру. Дезу вкинуть, — пояснил я в ответ на немой вопрос Ольги.

— Какую именно?

— Оптимистичную. Не, ну как «оптимистичную», в зависимости от обстоятельств, конечно. Для начала нужно разведать, что за карты на руках у здешнего клуба авиамоделистов.

— И?

— Что «и»?

— Не улавливаю нить твоих рассуждений.

— Я не удивлён, ты же женщина. Давай разжую. Мы тут имеем дело с гипотетически серьёзными технически подкованными ребятами. На дебилов они не похожи, и было бы опрометчиво с нашей стороны предполагать, что золотишко можно спиздить у них из-под носа, когда они ничем особым кроме его охраны не заняты. Чувствуешь эту зыбкую нить, переходящую в твёрдый логический стержень?

— Продолжай, — прошипела Ольга сквозь зубы.

— Далее из моих идеально структурированных рассуждений логически вытекает очевидный вывод — нужно их чем-то занять. Чем-то достаточно серьёзным, чтобы отвлечь от неусыпного бдения над нашим золотишком. И как думаешь, что бы это могло быть?

— Хочешь с помощью Павлова вызвать сюда Легион?

— Не весь! А ровно столько, сколько понадобиться для небольшой заварухи. Нам же не нужна здесь война с артобстрелами и танковыми клиньями? Ну вот, значит, требуется убедить штаб в том, что умыкнувшая золотишко группа лиходеев малочисленна и уязвима. А кто сделает это лучше, чем преданный солдат Легиона?

— А если он откажется?

— Попробуем уговорить.

— Вырвешь ему ногти?

— Нет, тут надо действовать тоньше.

— Седалищный нерв?

— Да нет же, чёрт подери! Я в самом деле хочу его убедить словами и... Немного золота пообещать тоже лишним не будет.

— Хочешь отстегнуть ему долю? — округлила Оля глазки, оторвавшись от прицела.

— Придётся. Кто знает, какие у них там шифры и коды? Скажет что-нибудь не так, и пиздец плану, а мы ни сном ни духом. Неприятная ситуация, да? И вот, чтобы такого не случилось, нужно Павлова заинтересовать. Нужно, чтобы ему самому захотелось нам помогать. И, как ни печально, одной моей харизмы тут будет маловато.

— Плати из своих.

— Что?

— Что слышал. Отдашь половину, ещё целых двадцать кило останется.

— Шутишь? Я же о нашем общем деле пекусь.

— А... Так значит, когда речь заходит о золоте, у нас сразу появляется что-то общее? Очень удобно, учитывая соотношение долей.

— Не будь такой стервой. Сто шестьдесят кило! Да что ты вообще будешь с ними делать?

— Пароход куплю!

— Чего, бля?

— Ничего, — как-то слишком резко потеряла Оля боевой задор и снова припала к окуляру прицела.

— Какой ещё — нахуй — пароход? Зачем пароход?

— Просто, к слову пришлось. Чего привязался? Не нравится пароход? Пусть будет цирк-шапито с карликами на ходулях. Моё золото. На что захочу, на то и потрачу, тебя это волновать вообще не должно.

— Пароход, ну ты подумай...

— Могу выделить пять кило.

— Давай десять для ровного счёта. Сто пятьдесят — красивое число. И я со своей стороны, так и быть, пять отстегну. Согласись, в процентном соотношении мои потери гораздо весомее твоих.

— Десять, — произнесла Оля холодным, как замёрзший в сугробе алкаш голосом, — и ни граммом больше. Если Павлову покажется мало — это твои проблемы.

— По рукам. И вообще, кто сказал, что мы в самом деле будем с ним делиться?

— У Павлова возникнет такой же вопрос. Можешь, конечно, попробовать свои ораторские навыки, но лично я начала бы с ногтей. Твою мать! Две машины, движутся по М-5 в нашу сторону!

— Не вижу, — чуть не разбил я себе бровь биноклем от таких внезапных новостей.

— За домами. Сейчас. Вот они!

— Чёрт. Это определённо наши ребята.

— Нужно уходить.

— Погоди.

— Кол, нас спалили. Не знаю как, но...

— Уже поздно трепыхаться. Как войдут в зону уверенного поражений — тормози переднюю. Справишься?

— Да, — ответила Ольга с нескрываемыми нотками фатализма в голосе.

Пара угловатых тёмно-серых машин с пулемётами на крышах шла в нашу строну со скоростью километров в сорок. Большие колёса без труда проглатывали неровности и уверенно держали курс. Но добавлять газу водилы не спешили.

— Постой, — аккуратно тронул я Ольгу за плечо.

— Ещё двести метров и могу стрелять.

— Нет. Они не по нашу душу.

— С чего ты взял?

— Не торопятся. Это обычный патруль. Спокойно.

— Они в зоне поражения.

— Не стреляй.

— Тормозят.

И правда, не доехав метров трёхсот до нашей импровизированной крепости, ведущая машина сбавила ход, а следом за ней остановилась и вторая, развернувшись вполоборота к противоположной нам обочине.

— Что они делают? Будут возвращаться?

— Непохоже, — констатировала Ольга, увидев откинутые люки на крышах, в которых тут же, как суслики из нор, появились стрелки, и оба пулемёта развернулись перпендикулярно лесу. — Твою мать... Это они! Там, у опушки. Эти два ублюдка.

— Дерьмо! — нашёл я, наконец, биноклем две залёгшие в низине фигуры. — Им пиздец.

Будто желая подтвердить мою гипотезу, пулемётчик первой машины дал короткую очередь, лёгшую в паре метров от голов рассекреченных лазутчиков.

— Вынуждают сдаться, — блеснула Оля дедуктивными способностями.

— Это в наш план не входит.

Вторая очередь легла значительно ближе к целям, чем заставила меня ещё сильнее переживать за здоровье наших застигнутых врасплох визави:

— Сними стрелков.

— Уверен?

— Дьявол! Нет. Жди.

Убедительные намёки со стороны патруля возымели искомый эффект. Первым встал и поднял руки Павлов. Узнал его по очкам и винтовке. Станислав тоже не долго кочевряжился. Маленько потупив, оба среагировали, наконец, на призывные взмахи стрелка и двинули к машинам, держа основное оружие над головой.

— Моя ВСС, — разглядел я торчащий у Станислава из-за плеча знакомый ствол. — Так и знал, что эта сволочь прибрала.

— Что делать? — спросила Ольга, не отрываясь от прицела.

— Жди сигнала.

Между машинами и нашими капитулянтами было около сотни метров. Павлов шагал первым, Станислав немного отстал и двигал ногами с явно меньшим энтузиазмом, посматривая по сторонам, будто всё ещё надеялся избежать незапланированных близких контактов с представителями самарской цивилизации. Но вокруг был только пустырь, простреливаемый с дороги, как в тире. Когда между высокоразвитыми аборигенами и делегатами от внешнего полуразумного мира осталось не больше двадцати метров, из машин выскочили четыре человека в тёмной одежде и сноровисто уложили незваных гостей рожами в самарский грунт. Первым оказался Павлов. Один из автоматчиков достал что-то из кармана и стянул этим запястья лейтенанта у него за спиной.

— Оля.

— Слушаю.

— Ебашь.

Бля, я и забыл, как это громко. Надо было догадаться, когда Ольга воткнула предусмотрительно заготовленные беруши. Это даже звуком выстрела назвать язык не поворачивается. Будто ладонями по ушам въебали что есть мочи. От потрясения и из-за сизого марева у ствола, я не разглядел, что произошло на том конце маршрута пули, а Олин палец уже снова выбирал спуск. Да, о том, что эта адская машина самозарядная, я тоже подзабыл.

— Сука!

Но — слава богам! — мои пальцы оказались быстрее и чётко вписались в ушные каналы до того, как новая порция немереных децибелов порвала бы барабанные перепонки.

Укрытая шлемом голова второго стрелка противоестественно сильно шатнулась назад и вытекла на крышу автомобиля. От первого тоже остались только брызги. Без бинокля трудно было разглядеть детали, но сохранение слуха я посчитал более важным, чем эстетическое наслаждение для глаз. Четверо вылезших наружу автоматчиков спрятались за машины, на время позабыв о лежащих мордами вниз пленниках. Третий выстрел из ОСВ-96 достался водителю второго автомобиля. Пуля, попав в цель, превратила чистенькое лобовое бронестекло в мутную красную плоскость. Водила первой машины попытался развернуть вверенный агрегат, но четвёртый выстрел, лёгший в правое боковое оконце, немедленно обогатил внутренний мир броневика яркими красками. Производимый Олиной гром-палкой психологический эффект оказался настолько действенным, что четвёрка бойцов снаружи так и не вспомнила бы о пленниках, кабы один из них не открыл огонь им в спины.

Станислав, начинаю вспоминать. Очень-очень на тебя похоже, дружище.

Длинная автоматная очередь разом сократила личный состав клуба авиамоделистов на четыре единицы.

— Вали его!!! — проорал я, не слыша собственного голоса.

Но пятый выстрел лишь вспахал землю, когда Стас метнулся к ведущей машине и вышвырнул оттуда труп водителя.

Лежащий со связанными руками Павлов тоже решил подсуетиться и поднялся на ноги.

— Вали-вали, суку!!! Павлов наш!!!

Ольга оперативно сменила опустошённый магазин, лязгнул затвор, и шестой выстрел едва не оторвал тянущую лейтенанта за шиворот руку. Или оторвал? Я не смог разглядеть. Но захваченный Станиславом бронеавтомобиль развернулся и на полном ходу рванул в противоположном направлении. Два последующих выстрела не достигли цели, а Павлов так и остался стоять в клубах пыли. Последний выстрел, уложивший пулю аккурат возле ног лейтенанта, убедил того сохранять текущую дислокацию.

— Ушёл, сука. Ушёл! — вынул я, наконец, пальцы из ушей и наслаждался звуками собственного полного негодования голоса. — Ты что, не могла его снять?!

Ольга лишь многозначительно посмотрела на меня, вынимая беруши.

— Ладно, хер с ним. Далеко не убежит. Ну а ты... Молодец. Это было красиво.

— Это было дорого, — убрала Оля пустой магазин в подсумок.

— Держи Павлова на мушке пока не заберу.

— Поторопись. У этих ребят наверняка есть рации.

— Да. Чую, будет весело.

Глава 57

Насколько целесообразны наши действия? Редко кто задумывается об этом перед тем, как что-то совершить, а вот после — очень часто. Но, лишь в том случае, когда действие привело к нежелательному результату. Украл горсть медяков, поймали, отхуярили руку — веский повод усомниться в целесообразности сего деяния. Залез в чужой дом, порешил хозяина, изнасиловал всех от хозяйки до племенного хряка, и остался безнаказанным — хорошо провёл время, не о чем жалеть. Примитивный человеческий мозг устроен так, что моделирование последующих событий, даже при элементарных вводных, далеко не всегда ему под силу. Как говаривал один умный мужик: «Опыт — сын ошибок трудных». Наверное, поэтому я не знаю ни одного везунчика, дотянувшего до преклонных лет. Везунчики не задумываются о целесообразности, потому как для этого нет причин. Но однажды удача от них отворачивается, и бесценный опыт озаряет их мозг в последний момент, как раз перед тем, как жизнь бьёт с ноги в ебло.

Я так спешил, что едва не сбил Павлова, остановив багги в считанных сантиметрах от его бренного тела, такого трогательного беззащитного:

— Сел, живо!

— Кол, я...

— В машину, сказал!

— Хорошо, — кое как забрался он и упал в пассажирское кресло.

— Где рация? — вылез я и обшарил взглядом арену смерти.

— Бросил в лесу, — выдавил из себя Павлов.

— Ты издеваешься?

— Нет, это правда. Сдохла она после болота. Думал, может, просохнет и заработает, но нет, с концами сдохла, батарее кранты.

— Так... — постарался я взять себя в руки. — Ладно.

— Зачем тебе рация?

— Заткнись, — рванул я на себя дверцу бесхозного броневика и выволок с водительского места частично фрагментированный труп. — Сука, прямо на ботинки.

Крови в салоне было столько, что она полилась через порог. Уделано всё — пол, кресла, торпедо, потолок. Казалось, что проник во внутренности большой мёртвой твари, а не в автомобиль. Я с трудом разглядел в этом блестящем красном месиве что-то напоминающее искомый аппарат:

— Вылезай, иди сюда!

— Зачем? — насупился лейтенант.

— Есть тебя буду! Сука, сюда, быстро! Смотри, — ткнул я пальцем в центральную панель. — Она?

— Да, это рация, — кивнул башкой Павлов.

— До Мурома добьёт?

— Возможно.

— Возможно, блядь?! Спецы хуевы! Лезь назад! Да не в багги! Ну почему с вами так сложно? — открыл я лейтенанту заднюю дверцу броневика. — Прошу. И только вздумай мне тут чего учудить — на ремни пущу.

Убедившись, что Павлов всё понял, я сунул его карабин под сиденье, вернулся к багги и перетаскал наш багаж в новый транспорт, не особо заботясь об удобстве пассажира.

— Какой бардак, — в очередной раз получил я эстетический шок, осмотрев место, куда предстояло водрузить мой неказённый зад, отрезал штанину одного из трупов, почище, кое как обтёр ею водительское кресло и принялся за лобовуху. — Нихуя не видно, — я оглянулся и довольно хмыкнул, уронив взгляд на пояс стрелка, примостившегося промеж сидений, там у него висела фляга. Пришлось как следует дёрнуть, чтобы высвободить полезную ёмкость из-под бесполезного куска мяса. Так я поначалу подумал.

— Кол, — позвал Павлов, пока я самозабвенно опрыскивал и тёр лобовое стекло, стараясь придать ему хотя бы подобие прозрачности.

— Чего тебе?

— Кажется, этот парень жив.

— Где? — выглянул я наружу.

— Здесь, — мотнул Лейтенант башкой в сторону развалившегося промеж кресел стрелка. — Он губами шевелит. Вот дерьмо.

Причину, по которой шевеление губами вызвало у лейтенанта вместо здоровой эрекции нездоровые ассоциации с экскрементами, я понял, когда пристальнее взглянул на подавшего признаки жизни недобитка. Похоже, отвешенные Ольге похвалы были избыточными, она промахнулась. Судя по результату, пуля ударила в круговую броню пулемётного гнезда, пробила её и продолжила свой путь в виде кучи осколков, часть которых угодила в правую скулу и челюсть нашего счастливчика. Теперь на их месте была каша, неаппетитно чавкающая каждый раз, как потерпевший старался раскрыть рот. Он делал это не из-за желания поговорить, а потому, что ошмётки собственного лица забили его ротовую полость, а нос заливали потоки крови.

— Стяжки для рук — откуда они их достали?

— Что? — растерялся лейтенант.

— У тебя синдром рассеянного внимания? Откуда эти пидоры доставали стяжки?!

— А... Карман на правом бедре, — Павлов даже глаза прикрыл ради ценных воспоминаний.

— Ого, капрон. Подкованные ребята, — перевернул я недотруп на живот и стянул ему запястья. — Теперь будет с кем тебе поговорить. Расспроси его пока про наше золотишко.

— Наше? — уточнил Павлов с неоднозначными интонации в предательски-блядской тональности.

— Да. Есть возражения?

— То есть, твоё и моё?

— Дурачком-то не прикидывайся, — разглядел я, наконец, дорогу впереди. — Твой ручной уродец нас видел и наверняка доложил. Кстати, где он?

— Неподалёку. Значит, на троих? Может, развяжешь меня в таком случае?

— Закатай губу, лейтенант, — отпустил я сцепление, и броневик неожиданно резво сорвался с места. — Долю ещё обсудим.

— И чего ты ждёшь взамен?

— А догадайся. Ты, рация — ни на какие мысли не наводит?

В крохотном чистом фрагменте зеркала заднего вида лоб Павлова расчертили вертикальные морщины, сигнализирующие об экстремальной активизации мыслительного процесса:

— Наводит, — процедил он, едва слышно за гулом двигателя.

Подкатив к облюбованной нами бетонной коробке, я дал по тормозам и подобрал уже спустившуюся Ольгу.

— Зачем багги бросил? — небрежно отпихнула она в сторону ноги стрелка и примостила на их место зачехлённую винтовку, совершенно проигнорировав присутствие Павлова.

— Этот, — указал я большим пальцем через плечо, — рацию проебал. Пришлось броневик взять в нагрузку к новой.

— Давай прямо и потом налево, я видела там ангары возле дороги. Труп из машины выкинуть не догадался?

— Рад встрече, — подал голос лейтенант, так и не удостоившись внимания. — Хорошо стреляешь.

— На твоё счастье, — приняла комплимент Ольга.

— Не любезничай с ним, — предостерёг я. — Этот хмырь явно надеется пристроить свой детородный орган в твоё горячее лоно. Да-да. Иначе зачем бы он стал так пошло льстить?

— Какого хера ты несёшь? — наморщила Оля носик, будто кто-то испортил воздух в машине.

— Промазать по неподвижной цели с трёх сотен метров — это ошибка новичка.

— Я не мазала! — почти крикнула Ольга, явно задетая за живое моей оценкой.

— Неужели? Тогда, быть может, скажешь, для чего у этого «трупа» связаны руки?

Гордая обладательница непомерно высокого самомнения обернулась, и нахмуренные бровки немного разгладились:

— Он жив?

— Представляешь? Только поцарапался чуток. Зелёнкой обработать, и нормально.

— Так у нас есть язык, — плотоядно улыбнулась Оленька, похлопав ладошкой по солдатской заднице.

— Не уверен. Он мог его проглотить. Но пальцы целы, напишет.

— А она в курсе твоего плана? — напомнил о себе Павлов.

— Это про радиоигры, — пояснил я Ольге. — Да, в курсе. Как ты мог подумать, что я стану скрывать такое от своего делового партнёра? Дорогая, прошу, подтверди. Его подозрительность меня обижает.

— Я в курсе, — расставила точки над «и» Оля. — Ты согласен?

— А у меня есть выбор? — поинтересовался Павлов с деланым удивлением. — Кол ведь и сам может связаться со штабом. Хоть это, конечно, будет не так убедительно...

— Стоп. Что? — повернулась Ольга назад.

— Ну, это может показаться странным, если на связь выйду не я.

— Нет, другое. Ты сказал, что Кол сам может связаться со штабом.

— Да.

— Ты о чём, дружище? — испытал я недоумение, сравнимое с Олиным.

— Перестань. У тебя в кармане листок бумаги с записанной на нём частотой. Я сам его тебе дал. И забыл забрать, там, в лесу... Но, если ты собрался этим козырять, то — как ты сказал? — закатай губу. Я предупредил штаб, что ты попытаешься выйти на связь, и они этого ждут.

Я, безуспешно пытаясь растормошить свою чёртову память, сунул руку в непромокаемый карман и...:

— Гляди-ка, — оказался в моих пальцах клочок бумаги с нацарапанными впопыхах цифрами.

— Ты в самом деле забыл?

— Кое-что.

— Это из-за...? — повернул Павлов голову, демонстрируя затылок.

— Ну а из-за чего же ещё? Ты мне чуть...

— Ему пуля в голову попала, — бесцеремонно вклинилась в наш диалог Ольга. — В бровь по касательной. Тяжёлая контузия.

— А... Понял, — покивал лейтенант. — И много у него из головы вылетело?

— Всё, что надо, на месте. Ты лучше о содержимом своей головы побеспокойся.

— Ну-ну, — осадил я Ольгу, привносящую в нашу беседу нотки нетерпимости и агрессии, — полегче. Зачем же грубить нашему новому партнёру? Мы должны доверять друг друга. Так ведь? — глянул я на Павлова в зеркало. — Забудем старые обиды. Я вот уже забыл! И вам советую. А всё потому, что на кону стоит гораздо больше, чем наши с вами задетые чувства. Да, лейтенант?

— Точно так, — усмехнулся тот подозрительно. — Жаль, что эта здравая мысль раньше тебя не посещала.

— Ты это о чём?

— Поворачивай! — пихнула Ольга меня в плечо, указывая другой рукой на полусгнившие ангары. — Здесь машину спрячем, чтобы с воздуха не засекли. Надеюсь, маячка в ней нет.

Я закатил броневик внутрь, туда, где было поменьше дыр сверху, вылез и распахнул задние двери машины:

— Оля, помоги-ка солдатика вытащить. Да осторожнее! Из него вон уже начинка сыпется. Хватай за ноги и к стене. Вот сюда, ага.

— Меня никто развязать не хочет? — высунулся из броневика Павлов. — Я же партнёр как-никак. Помните?

— Обожди, — усадил я солдатика поудобнее и прислонил его голову так, чтобы челюсть перестала выползать из сустава. — Нам ещё деловые отношения наладить надо, — обтёр я руки о вражеский камуфляж и присоединился к Ольге, стоящей напротив Павлова, который сидел на полу броневика, свесив ноги наружу.

— Подозрительно быстро он согласился, — прищурилась Оля, глядя в предельно честное лицо лейтенанта. — Даже долю не просит.

— Я как раз хотел обсудить условия нашей сделки, — пояснил тот.

— Обязательно, — заверил я. — Но сначала надо заняться солдатиком. Он что-то не выглядит выздоравливающим, времени у нас мало. Дорогая, принеси-ка аптечку. Паренька придётся взбодрить.

— А можно без «дорогой»? — отпихнула Оля лейтенанта в сторону и полезла в свой багаж.

— Всё зависит от тебя, золотце моё.

За время поездки нашему солдатику совсем поплохело. Течь из развороченного лица не унималась, и при таких темпах кровопотери надежда на продуктивный диалог таяла с каждой минутой.

— Пару кубов, — бросил я взгляд на шприц в руках Ольги, засасывающий через резиновую мембрану адский коктейль из склянки. — Пусть снова почувствует себя полным жизни.

— Я разберусь.

Оля срезала путы, распорола рукав, наложила жгут и загнала иглу в едва прощупываемую вену. Бесцветная жидкость внутри шприца тут же окрасилась алым и, понуждаемая поршнем, отправилась в обречённый организм.

Не прошло и трёх секунд, как солдатик вздрогнул и затрясся. Полуприкрытые закатившиеся глаза распахнулись и уставились сквозь меня, не мигая. Расширившиеся зрачки почти не оставили место для радужки. Дрожащие губы приоткрылись и, выпуская наружу красную пену, очень тихо произнесли:

— Альфа базе, альфа базе. Мы атакованы. Запрашиваю поддержку. Альфа базе...

— Эй, — отвесил я легонького леща, и стеклянный взгляд стал чуть более осмысленным. — Кивни, если слышишь меня.

Солдатик, потупив немного, резко кивнул, отчего челюсть снова выскочила из правого сустава.

— Зараза, — кое-как вправил я её, стараясь быть аккуратным, но пациент и без того не жаловался. — Сколько вас на базе? Где она? Эй, — щёлкнул я пальцами возле его лица, чем снова привлёк утраченное было внимание. — Рядовой, доложи. Расположение базы. Численность личного состава.

— Вы кто? — выдохнул он, сфокусировав на мне взгляд.

— Медики, — взяла слово Ольга, уже наполняя шприц из новой склянки. — Мы поможем. Но ты должен отвечать.

Игла снова погрузилась в вену и накачала больного новой дозой «лекарства».

Солдатика опять тряхнуло. Бледный как полотно лоб заблестел обильной испариной. Сквозь раскуроченную щёку было видно, как язык ворочается, безуспешно пытаясь что-то произнести.

— Ты не переборщила? — глянул я на Ольгу.

— Нет, — отсоединила она иглу и убрала шприц в футляр. — Продолжай спрашивать, начни чуть издалека, сейчас разговорится.

— Что за дурь вколола?

— Амитал натрия.

— Хуй знает, чего это, но звучит, как дерьмо, от которого быстро подыхают. Ладно, — вернулся я к своему собеседнику. — Дружище, слышишь меня? Давай-ка поболтаем с тобой немного. Нам тут как раз гид нужен из местных. Расскажешь про достопримечательности? Такой город у вас красивый. Ты смотри, похоже, торкнуло.

Солдатик, не поднимая упавшей на грудь головы, пустил красную слюну и довольно улыбнулся, отчего правая щека пошла пузырями:

— Красивый, — согласился он. — Хороший город.

— Вот-вот. Как он сохранился-то так хорошо, да? Город-то большой, а ракетой не угостили. Повезло.

— Не, — мотнул солдатик головой и поднял указующий перст к потолку. — Психотропное. Пи-и-и-у, — изобразил он широкую дугу, окончившуюся на полу, — и всё. Мозги отключает. Только двигательные рефлексы... Разбрелись все. Просто, пошли, куда глаза глядят, — хохотнул мой неожиданно словоохотливый собеседник и потянулся к выскочившей в очередной раз челюсти.

— Я поправлю, не переживай. Вот так, красота. И что же, совсем Самара обезлюдила?

— Ага. Больше миллиона человек... Тут все леса вокруг костями завалены.

Я обернулся к Павлову и тот молча кивнул.

— Хм, ты подумай, до чего удобно. А вашу братию каким ветром сюда занесло?

— В смысле? — глянул на меня солдатик полупьяными глазами.

— Ну, ты же вон в форме, при табельном... был. Что за банда-то у вас? Крупная?

— Мы... — поднял он голову и даже попытался расправить плечи. — Мы не банда.

— А кто же тогда? Секта? Клуб единомышленников? Общество любителей воздухоплавания?

— Мы — армия, — на секунду потеряло лицо солдатика блаженно-дружелюбное выражение, и мне даже показалось, что он скрипнул зубами, хотя провернуть такое ему вряд ли было под силу.

— Вон оно что... Армия, значит. И большая?

— Хе, — осклабился солдатик. — Не так важно количество, как качество.

— Это вам офицеры так говорят?

— Так говорит наш капитан. А он не ошибается.

— Капитан, — глянул я на Ольгу. — Не Отец, не генералиссимус. Это подкупает. И сколько же бойцов в подчинении у вашего капитана? — вернулся я к беседе с представителем вооружённых сил.

— Я не знаю, сколько точно. Но очень скоро о нас услышат все вокруг.

— Большие планы, да?

— Наши, — чуть подался вперёд солдатик и зашептал тише обычного, — захватили кучу зо-оло-ота. Ага. Его хватит, чтобы подготовиться к войне.

— Ого! Прямо-таки и войне? С бронетехникой там, авиаударами и прочим?

— Полномасштабной, — просеял солдатик красной улыбкой.

— Видать, серьёзные вы ребята. Мы бы тоже непрочь к вам записаться. Как найти вашего капитана?

— В штабе он.

— Серьёзно?! Вот повезло так повезло. А штаб-то где?

— На базе, — чуть не прыснул со смеху солдатик.

— Чудесно! Ты только ориентиры нам подкинь, а мы уж базу эту отыщем. Улица там, может, знаешь какая, или ещё чего примечательного вспомнишь, а?

— Площадь Куйбышева, — нежданно-негаданно разродился солдатик координатами. — Штаб в театре.

— Ах ты ж мой ненаглядный! — чуть не ухватил я его за щёки, но вовремя одумался. — Последние два вопроса, и домой поедем. Против сотни бойцов и десятка брони сдюжите?

— Раз плюнуть.

— Золото в штабе?

— А где же ему ещё быть?

— Спасибо, — хлопнул я его по плечу, и челюсть снова выскочила из сустава. — Оля, он твой. А нам настала пора побеседовать с представителем противоборствующей стороны.

Глава 58

Многие считают меня тупым. Я это хорошо помню, но не могу назвать причину. Возможно, она кроется в специфике моей работы, ведь заказчики всегда считают себя самыми умными. Зуб даю, каждый раз, когда эти мрази выторговывают себе лишний золотой, удешевляя голову цели, они называют меня лохом и простофилей. И, возможно, они правы. Ведь будь я поумнее, не шароёбился бы по лесам, выполняя поручения, а сам бы заказывал неугодных, отжимал бы бизнес, собирал дань, и катался бы как сыр в масле. Да, только тупые марают собственные руки в крови и рискуют башкой ради не слишком-то и большого навара. Пора это менять. Тем более что скоро и средства появятся. Вон даже Ольга какой-то пароход купить задумала. Хм... Может, не такая уж и глупая идея. На пароходе много чего можно организовать — хоть кабак, хоть бордель, а то и всё разом. Наберу шлюх и тупых дуболомов, а сам буду указания раздавать, потягивая дорогое бухло на капитанском мостике. Чем не план на будущее? Да, пароход — это заебись.

— Так, дружище, — поставил я перед кормой трофейного броневика пустую бочку и сел на неё, — врать не буду, твоё положение говённое. Во-первый, у тебя связаны руки.

— Ты тоже заметил? — поднял брови Павлов, так, что они выползли из-под очков.

— Да. Во-вторых, поставленная тебе командованием задача полностью провалена.

— Удивительная наблюдательность.

— И, в-третьих, но не по важности, у тебя хуёвое чувство юмора.

— Что есть, то есть, — согласился лейтенант. — Мало практики. Но сейчас-то со мной мастер. Так что, поупражняемся в словесной пикировке, или уже перейдём к делу?

Ты гляди какой дерзкий. Общение со Станиславом никому не идёт на пользу.

— К делу, значит? Всё обдумал?

— Половину.

— Ну, так может и вторую обдумаешь?

— Я хочу половину золота.

— Повтори, — присоединилась к нашей беседе Оля, вытирая окровавленные руки о содранный с трупа нагрудный карман.

— Половину, — вкрадчиво повторил лейтенант. — Пятьдесят процентов. Одну вторую. Сто килограммов. Ну, как вам ещё объяснить...? Наблюдали когда-нибудь полулуние?

— Всё, ты допизделся, — вынула Ольга свой редко покидающий ножны клинок и, стремительно сблизившись с шутником, приставила острую сталь к его горлу.

— Так режь, — ощерился Павлов, изо всех сил стараясь подавить предательскую дрожь в губах. — Ну же, — сглотнул он, и режущая кромка заскрипела по щетине. — Нет? Странно. Я полагал, что ученица Кола не станет доставать нож, если не планирует им воспользоваться.

— Осторожно, дружище, — предостерёг я. — Нож у твоего горла в женской руке. Смотри, не переусердствуй с играми на эмоциях.

Похоже, мои слова возымели эффект. Ухмылка сползла с физиономии лейтенанта, и тон его стал не столь дерзким:

— Давайте смотреть правде в глаза, вы не справитесь без моей помощи. Нельзя вывезти два центнера золота из-под носа у этих ребят. Просто нельзя, без вариантов. Только представьте, как будет обидно возвращаться назад с пустыми руками.

— Ты себя недооцениваешь, — убрала Оля нож от лейтенантского горла и, послюнявив пальчик, вытерла кровь с пореза.

— Поясни, — не понял тот, или сделал вид, что не понял.

— Она хочет сказать, — взял я на себя роль толкователя, — что в случае неудачи с выуживанием нашего золота, мы продадим этим ребятам тебя. Не так дорого, как того хотелось бы, да, но с пустыми руками точно не уйдём.

— Да бросьте, — попытался Павлов изобразить смешок, но не вполне удачно. — Вы серьёзно? Я же просто полевой офицер. Меня штаб в планы не посвящает. Какой от меня прок?

— О, ты удивишься, как много полезного может вспомнить допрашиваемый при должном усердии дознавателя. Не знаю, насколько эти ребята квалифицированы, но, раз уж такое дело, я готов преподать им несколько ценных уроков.

— С чего вы взяли, что они вам поверят, что не решат, будто вы засланы Легионом? Да и вообще, как вы докажите свою причастность? Лично я буду всё отрицать. Мы обычные мародёры, решившие поживиться в Самаре, как и сотни таких же до нас.

— Обычные мародёры, знающие про Легион, про золото, про уничтоженный конвой, про беспилотник...

— Земля слухами полнится. К тому же вы... мы захватили языка, и он нам всё рассказал. А потом между нами случился разлад, и вы двое решили, что из имеющейся информации можно получить прибыль, выдав меня за оперативника Легиона. Под пытками я, может, в чём-то и сознаюсь, но под пытками каждый сознается в чём угодно. Цена таким признаниям — грош.

Я молча достал из кармана клочок бумаги с записанной частотой и продемонстрировал нашему находчивому лейтенанту.

— И что? — усмехнулся тот нервно. — Вы могли заранее договориться со своими подельниками. Вы заранее придумали этот спектакль. Вы...

Мы с Ольгой переглянулись, не сдерживая довольных улыбок.

— Ты получишь пять кило за свои услуги, — снова обратился я к Павлову, деморализованному неправдоподобностью собственной легенды. — Это хорошая цена. Более того, ты даже выполнишь поставленную задачу — передашь координаты золота и его похитителей. Ну, «ошибёшься» немного в оценке численности и боеспособности — с каждым бывает. Людям ведь свойственно ошибаться.

— Этого мало, — помотал лейтенант головой. — Два с половиной процента, да вы смеётесь.

— Пять на двести... Хорошо считает, сукин сын. И сколько же ты хочешь?

— Пятьдесят.

— Не в этой жизни, дружище. Могу, по доброте душевной, предложить десять. И то буквально от сердца отрываю.

— Ты хоть понимаешь, чего мне это стоит? — состроил Павлов обиженную физиономию. — Ты толкаешь меня на предательство, на преступление против долга.

— Долга? Сделай одолжение, просвети, кому это ты задолжал? Неужто Железному Легиону?

— Тебе не понять.

— Так уж и не понять? Я, между прочим, к долгам отношусь с большим уважением. Но тут особый случай. Мне кажется, ты перепутал дебет с кредитом. Ну, посуди сам, — слез я с бочки и подошёл ближе к лейтенанту, стараясь придать своей речи максимум проникновенности, — ты преданно служил Легиону... Сколько? Лет десять, а то и больше. Хорошо служил. Посмотри на него! — призвал я Ольгу в качестве свидетеля. — Весь в крови, говне и тине, но не унывает, думает о выполнении поставленной командованием задачи. А собой как хорош! Мускулист, подтянут, трезв — образцовый солдат! И что в итоге? Что в итоге, лейтенант? Что принесла тебе твоя служба? Что у тебя есть, чем отплатил тебе Легион? Три комплекта ХБ, паёк и доступ в арсенал? У тебя третий десяток на исходе, а ты не жил нихуя. Тебя вырастили, выдрессировали и пользовали. Ты полагаешь, что обязан Легиону, а по факту это Легион обязан тебе. Он тебе должен. Но Легион никогда не расплатится. Он будет платить наёмникам, шпионам и продажным чинушам, но не тебе. А знаешь почему? Потому, что для Легиона ты собственность. Ты для него вещь, инструмент, расходник. Сдохнешь — вычеркнут из реестра. Вот ты говоришь, мол, не понять Колу, дескать, куда этому ублюдку до высоких материй. Думаешь, мне никто никогда не втюхивал эту хуйню про долг? Поверь, не было на моём жизненном пути ни одной прямоходящей особи, которая не попыталась бы привить мне мысль о том, как я ей обязан по гроб жизни, если хотя бы чаем угостила. Ма-ни-пу-ля-то-ры. Я-то ещё пацаном просёк, что вся это поебень яйца выеденного не стоит. Нарисовался на горизонте очередной «покровитель»? Подыграй, пользуйся на всю катушку, выдаивай досуха и хорони. Потому что кто-то из вас двоих должен будет сделать это первым, такова жизнь. Уясни себе одно, лейтенант — всем на тебя насрать. Всё, что есть у тебя — это ты сам. Жизнь даётся лишь раз. Если уж и рисковать ею, то не ради каких-то уродов, а ради себя. Только ради себя, лейтенант.

За очками я не видел глаз Павлова, но был почти уверен, что сейчас они смотрят в пол. Лейтенант не находил слов, чтобы возразить, и это было хорошим знаком.

— Ну, — положил я ладонь терзаемому сомнениями легионера на плечо, — десять кило, и по рукам.

— Двадцать, — произнёс он недрогнувшим голосом.

— Да ёб твою мать, Павлов! Двадцать кило за один сеанс радиосвязи, да ещё и на моём оборудовании — это как-то дохуя. Ты не находишь?

— Связь связью, а мне ещё к их, — указал лейтенант на смертельно уставшего от разговоров солдатика, — штабу идти вместе с вами. Или ты думал, что я после связи поеду в Муром и буду там ждать, когда ты мою долю принесёшь?

— Откровенно говоря, да. Знаешь, я, быть может, и не являюсь образцом чести, но слово моё дорогого стоит. В нашем деле, зачастую, кроме слова и положиться не на что, а потому...

— Хватит этой хуйни Кол, — бестактно прервал неотёсанный солдафон мой благородный пиздёж. — Может тебе память и отшибло, а мне нет. Двадцать кило.

— Двенадцать.

— Восемнадцать.

— Пятнадцать, — протянул я раскрытую ладонь после «тяжелейшей» внутренней борьбы.

— Издеваешься?

— В смысле? Я и так в три раза от первоначальной долю тебе поднял!

— У меня руки связаны, — процедил лейтенант.

— А. Точно. Повернись-ка, — вынул я кинжал и разрезал путы. — Ну вот, здравствуй, свобода. Обрати внимание, это был жест доброй воли с моей стороны, дабы закрепить доверие и подтвердить честные намерения. Я очень рассчитываю на взаимность.

— Да, конечно, — потёр Павлов запястья, — а то пришлось бы носом в рацию тыкаться.

— Ты чем-нибудь бываешь доволен?

— Что будем передавать? — обошёл лейтенант броневик и уселся в пассажирское кресло, сопровождаемый стволом «Бизона», висящего на Олином плече.

— Ты ведь слышал допрос и запомнил каждое слово. Сам скажи.

— База на площади Куйбышева, штаб в здании театра. Личный состав — пятьдесят-шестьдесят бойцов, автоматическое стрелковое оружие, несколько РПГ, как минимум два миномёта сто двадцать миллиметров. Восемь единиц бронетехники: четыре БТР-90, две БМП-3, одна БМД-3.

— Вижу, ты хорошо подготовился. А откуда такие подробности?

— Мы взяли языка.

— Планы вражеской группировки известны?

— Собираются на полученное золото наращивать силы для контроля близлежащих территорий. Уже имеют контакты для закупки вооружения и найма бойцов.

— Молодец, пускай в Муроме посуетятся. А что насчёт подходов?

— Север Московского шоссе патрулируется малыми группами на лёгком транспорте. Вероятно, после нашего нападения, патрули будут усилены.

— Нашего? А кто с тобой?

— Ты прав, — согласился Павлов, поразмыслив. — Нужно говорить о себе. Я взял языка, не «мы». Стас погиб в бою с патрулём. Из всей группы остался я один.

— Знаешь, — подошёл я ближе и остановился возле левой передней дверце, — когда группа состоит из двух рыл, про неё не говорят «вся». Это звучит глупо, даже издевательски.

— Что? — обернулся лейтенант.

— Ну, типа, я помню всех своих баб, обеих двух.

— Ты и это забыл?

— Э-э... Мне льстит, твоя уверенность в том, что у меня было больше двух баб, но, честно говоря, я и сам их не считал.

— Кол, — оторвался Павлов от настройки рации и вылез из броневика, — ты был третьем в нашей группе.

Мой взгляд сам-собою впился в стоящую по левую сторону от машины Ольгу. «Бизон» в её руках всё так же смотрел дулом в направлении Павлова, но через распахнутые двери мог дотянуться и до меня.

— Ладно, — приподнял я руки, видя, что и лейтенант, наконец, заподозрил неладное, — давайте-ка все ненадолго замрём и как следует подумаем, смоделируем дальнейшее развитие событий. Да, Оленька, золотце моё?

— Ты всё неправильно понял, Кол, — пропела она, глазом не моргнув.

— Возможно. Поэтому я и предложил всё обдумать. Итак, учитывая вновь открывшиеся обстоятельства, мы можем сделать два основных вывода. Вывод первый — я работал на Легион и знал как о золоте, так и об обстоятельствах его похищения. Вывод второй — ты, моя дорогая, не брала меня в долю. Ты ничерта не знала о золоте. Но, нужно отдать тебе должное, ты умело воспользовалась моим внезапным недугом, дабы обратить эту во многом трагичную ситуацию себе на пользу. Виню ли я тебя? Ни в коем случае. Ведь ты моя ученица, а значит, мои уроки пошли впрок, это приятно. А знаешь, что неприятно? Довольствоваться сорока килограммами вместо сотни. Такая хуйня очень больно бьёт по моему самолюбию. Да, оно большое, нежное и попасть в него проще-простого, но ты сумела угодить в самую мякотку, — приложил я ладонь к сердцу.

— Так она наебала тебя на шестьдесят кило золота? — совершенно неуместно хихикнул Павлов и тут же поправил сам себя: — Нет-нет-нет, пыталась наебать. И только благодаря мне ей это не удалось. А знаете что, идите-ка вы нахер со своими пятнадцатью килограммами. Я хочу треть, как минимум.

— Как минимум?! — наморщила Оля носик.

— Именно. До тех пор, пока нас трое.

— Ого, — подивился я павловскому прагматизму и приметил, что оставленный между кресел «Скаут» до сих пор там, — вечер перестаёт быть томным.

— Кол, — позвала Ольга, — он пытается стравить нас. Ты это понимаешь? Ситуация выходит из-под контроля.

— Чьего? У меня всё под контролем. Разве что один момент портит картину — ствол у тебя в руках. Ну-ка, Оленька, радость моя бесценная, опусти его от греха подальше. Да-да, я понимаю, что у тебя на уме. Женский ум, он такой — отлично всё просчитывает на две секунды вперёд. Только вот беда — двух секунд маловато чтобы забрать золото и отбыть в закат. Давай-ка расставим точки над «и». Твоя легенда только что пошла по пизде. Никакие увещевания и доводы её не спасут. Это чисто для экономии твоего времени сообщаю. Убьёшь лейтенанта, и в том же направлении отправится весь наш план, все твои шапито и пароходы. Ну а если умру я, что вряд ли, то вам двоим точно не ужиться. Постой... О чём я забыл? Ах да! Ты, Оля. Твоя смерть ни на что радикально не повлияет. Смотри, между тобой и нами два метра. С учётом необходимости обогнуть броневик — четыре. У тебя в руках ПП. У нас с лейтенантом хитровыебаная ДНК. Ты уж извини, я буду по-простому. Чтобы убить нас обоих тебе придётся всадить по пуле каждому в голову в течение секунды. Иначе мы до тебя доберёмся. Доберёмся, моя сладкая, и порвём в клочья. Я знаю, что ты это понимаешь. Ты же умная девочка. Поэтому опусти ствол. Дай нашему плану шанс. Двести кило на троих — неплохой куш. Вам по шестьдесят шесть, мне шестьдесят восемь. Не хочу возиться с дробями. Так что выбираешь — богатую жизнь или бессмысленную смерть?

— Какие у меня гарантии? — произнесла Ольга после долгой молчаливой паузы.

— Моё слово.

— Слову Кола, которого я знаю, можно было верить. Но...

— Что это? — Павлов вдруг перестал быть изваянием и, вытянув шею, обратил свои уши в сторону дороги.

— Грузовики, — уловил я звук моторов. — С севера.

Глава 59

Всё имеет своё начало, и всё имеет свой конец. Кому как, а мне приятна эта мысль. Она заставляет усомниться в безграничности многих вещей. Человеческой глупости, например, глубины падения нравов, размеров алчности... Когда знаешь, что всё конечно, дышится легче. Жизни вокруг как снежинки над костром. Нет нужды за них переживать, нет смысла питать надежды. Просто, лети по ветру, и, возможно, пламя пощадит тебя чуть дольше остальных. Но, так или иначе, всё имеет свой конец.

— Кто они? — адресовал Павлов свой вопрос космосу, но ответ пришёл от другого собеседника:

— Пенза, — произнесла Ольга, чуть помедлив.

— Пенза? — спросил лейтенант, крайне достоверно имитируя умственно отсталого. —Чёрт... Не меньше восьми грузовиков и три БТРа, — перестал Павлов вслушиваться, когда звук последнего мотора стих. — Какого хера они тут забыли?

— Золото, разумеется, — пожала Оля плечами. — Ветерок. Помнишь такого? Они взяли его и как следует расспросили. Слышала, он был красноречив.

— И о чём он рассказал? — продолжил лейтенант держаться в образе.

— О золоте. О Самаре. О колонне. О нас. Обо всём, что только знал. А чего не знал — то дополнил в меру своей фантазии.

— Что ещё — мать его — за Ветерок? — решил я, наконец, составить имбецильный дуэт с Павловым, но вдруг оказался соло:

— Ты что, и это забыл? — снова выползла бровь лейтенанта из-под очков.

— Дружище, ты уже порядком утомил этим вопросом. Как я могу догадаться, забыл ли что-то, если не помню, что я когда-то об этом знал? Давай уже, включи своим выебанным муштрой мозгам форсаж и перестань меня бесить.

Павлов хмыкнул, заметив перемены в тональности нашего диалога:

— Так что, начинаем сеанс радиосвязи?

— Восемь грузовиков и три БТРа, да? — занялся я подсчётами. — Предполагаю, это не меньше полутора сотен бойцов. И они уже здесь.

— Ты не ответил на вопрос.

— Даже не знаю, как сказать, чтобы не обидеть. Ты отдаёшь себе отчёт в том, что прямо сейчас стал лишним звеном в цепи событий, ведущих нас с Оленькой от просто безбедного существования к утопанию в роскоши?

— Вот как? Думал, твоё слово стоит хоть немного дороже, чем ничего.

— Обстоятельства, дружище. Эти чёртовы обстоятельства постоянно меняются. Нужно уметь адаптироваться к ним.

— Не уверен, что сумею.

Пальцы правой руки лейтенанта едва уловимо дрогнули, будто примеряясь к предмету, явно опасному для моего здоровья.

— За голенищем? — только сейчас приметил я там небольшую полукруглую деталь скрытого инструмента с отверстием для быстрого извлечения. — Да, сплоховал. А может нарочно оставил, раззадорить? Как думаешь? Ну ладно-ладно, подурачились и хватит. Брось, лейтенант, ты ведь понимаешь, чем всё кончится. Повернись и сложи грабли за спиной.

— Это вряд ли, — правое колено Павлова чуть согнулось, сокращая путь руки к голенищу.

— Не глупи, — положил я большой палец на хлястик ножен.

— Держу его, — взяла Ольга «Бизон» наизготовку и медленно двинулась влево, обходя капот разделяющего нас броневика.

— Решим проблему без шума. Мы ведь не хотим гостей? Лейтенант, — снова попытался я принудить строптивого легионера к капитуляции, — ты не в том положении, чтобы ерепениться. Тебе не выйти живым из этой схватки, — пальцы освободили кинжал и легли на шершавую рукоять.

— Так чего же ты ждёшь? — правое колено Павлова продолжало сгибаться. — Ража?

Сукин сын. И как он догадался? Задуматься над этим вопросом подольше я не сумел. Лейтенант резко припал к земле и, не поднимаясь, рванул на меня. Да так быстро, что выхваченный мною из ножен клинок едва успел отразить удар. Короткое чёрное лезвие засапожника, метящее мне в живот, скользнуло по режущей кромке и выбило искру из гарды. Павлов налету перехватил нож обратным хватом и попытался пробить в печень, одновременно схватив левой рукой мою правую ногу под коленом, отчего я потерял равновесие и вынужден был пятиться, даже не помышляя о нападении. Руки лейтенанта работали настолько чётко и быстро, что моих усилий хватало только на оборону. Лезвие засапожника било, казалось, хаотично, но это была обманчивая хаотичность. Каждый раз как я парировал атаку, следующий удар шёл в максимально неудобное для защиты место. Свободная рука Павлова ни на секунду не оставалась без дела, отвлекая моё внимание, атакуя и блокируя редкие контрвыпады. Сталь мелькала перед глазами как в адском калейдоскопе. Лезвие засапожника обожгло мне скулу, распороло рукав, чиркнуло по жилету. Такой агрессии я не ожидал. Легко показывать высший пилотаж, когда сам диктуешь ход боя. Но когда противника не испугать, не обескуражить, не взять «на классе» — о, тогда всё протекает куда как менее приятно. С каждой следующей секундой я чувствовал, что теряю контроль. Атаки лейтенанта всё чаще находили бреши в обороне, ещё не фатальные, но приглушённая адреналином боль уже давала знать о не менее чем пяти порезах. А раж всё не приходил. Мышцы ныли, работая на пределе возможностей, быстро накапливающаяся усталость притупляла реакцию. А раж всё не приходил. За мельканием рук и стали я видел собственное отражение в очках лейтенанта, и там, в этом отражении... Там был страх. Никогда прежде я не испытывал страха, сходясь нож на нож. Никогда ещё я не ощущал близость поражения так явно и пугающе отчётливо. А сучий раж... Острая боль прожгла левое бедро. Я бы заорал, но на это банально не было времени. Его не было ни на что, кроме отражения бесконечной серии атак, становящейся, казалось, только быстрее с каждым ударом. И тут мир поплыл. Дорогой ты мой!!! Ну здравствуй! Атаки Павлова резко потеряли в скорости, будто его в воду опустили. Без труда отразив две из них, я, на чистых рефлексах, вогнал клинок лейтенанту в правое предплечье, ближе к локтю, и рванул на себя. Лезвие пошло к запястью, промеж локтевой и лучевой костей, вспарывая мышцы. Пальцам стало тепло от льющейся сверху крови. Каменное до сих пор лицо лейтенанта дрогнуло, брови приподнялись, челюсть осела, будто рвущийся наружу крик вот-вот найдёт себе дорогу. Но вместо этого, Павлов лишь разжал правую кисть и перехватил выпавший нож левой рукой. Но медленно. Уже слишком медленно. Удар остриём в запястье парализовал пальцы и левой кисти. Чёрный засапожник с окровавленным шнуром на рукояти полетел на пол. Я поднялся, только сейчас осознав, что провёл весь бой, стоя на коленях. Павлов тоже встал, прижимая к груди распоротую повдоль руку.

— Дотерпел, — ощерился он, едва держась на ногах. — Ну... Как насчёт переговоров?

Я хотел ответить, правда, хотел. Я был бы рад уладить всё словами. Но раж был иного мнения о продолжении этого диалога. Сам того не осознавая, я перебросил кинжал в левую руку и, не встречая никакого сопротивления, всадил клинок лейтенанту за челюсть. Резкий рывок на себя оставил в шее Павлова широкую плюющуюся кровью рану. Лейтенант отступил на шаг, пытаясь закрыть фонтанирующую дыру не слушающимися пальцами, пошатнулся и упал.

— Теряешь форму, — опустила Оля «Бизон» и невинно пожала плечами, глядя, как алая лужа расползается под ещё подрагивающей головой: — Ты сам сказал, что решишь всё без шума. Это я заберу, — присела она и сняла с лейтенанта очки. — Не возражаешь?

— Соль есть?

— А, новый трофей. Есть. Но сначала надо будет перевязать тебя.

— Только ногу. Остальное — ерунда.

— Не геройствуй, — пошла Ольга за аптечкой. — Этот солдафон тебя здорово отделал.

— Времени нет.

— Хотя бы обработаю. Золотом ведь гангрену не излечишь. Садись, — стукнула она ладошкой по бочке. — Как самочувствие?

— Говённо, — скинул я жилет и рубашку. — А это что? — заметил я в Олиной руке белую пластиковую херовину угрожающей наружности.

— Кожный степлер, не дёргайся, — брызнула она спиртом на порезанное плечо и на рабочую поверхность диковинного инструмента, после чего ловко захреначила четыре скобы, стянувших края раны.

— Железки? Снимать как?

— Антистеплером. Знаешь, — перешла Оля к следующему порезу, — я до последнего думала, что ты его не убьёшь.

— Как видишь, твоя ставка не сыграла.

— Я не сомневалась в твоей победе, но... Мне казалось, между вами что-то есть.

— Прости за обманутые ожидания.

— Как же родственные чувства? Что ни говори, а он тебе практически брат.

— Ну, херово быть моим братом, наверное.

— Жалеешь, что убил?

Я приподнял Олино личико за подбородок и заглянул в глаза:

— К чему этот разговор, а? Ты ему ногти вырвать предлагала. С чего вдруг теперь такие сантименты? Дай-ка угадаю. Не хочешь, чтобы я поступил с тобой также. Да? Мол, смотри, Кол, это же Павлов там лежит в луже крови, лежит и не дышит, совсем мёртвый. Вспоминай-вспоминай, Кол. Да, вспоминай, раз уж про золото всё знаешь. Вспоминай, что этот дохлый мужик был тебе не так уж противен, что с ним можно было говорить, и где-то даже полагаться на него. Он не был мразью, и дураком не был. Из него вышел бы толк. Но он мёртв, Кол, ты убил его и тебе от этого не по себе. Плохой, плохой Кол, не делай так больше. И ты права, чёрт подери. Но знаешь что, похоже, мне нравится чувство утраты. Оно придаёт жизни остроту. А теперь, если ты закончила, будь добра, принеси соль.

Я за свою трудовую жизнь отчекрыжил много пальцев. Не помню сколько точно, но это не от того, что мне память отшибло, а от того, что сбился со счёта. А режу я их далеко не каждому встречному-поперечному. Чтобы попасть в мою коллекцию недостаточно просто оказаться у меня на пути. Нет, это не так работает. Кандидаты проходят строгий отбор. Нужно что-то из себя представлять, дабы стать экспонатом, нужно мне чем-то запомниться. У кого-то есть яркая история, над которой можно взгрустнуть или посмеяться. У других — внушительный послужной список. У третьих — дар осложнять мне жизнь сильнее прочих. Но лейтенант... Лейтенант будет стоять в моей коллекции особняком. На почётном месте.

— Всё же гадкая это привычка, — поморщилась Оля, слыша хлюпанье разделяемых хрящей. — И почему ты о ней не забыл?

— Потому что есть фундаментальная устойчивая система социально значимых черт, определяющих личность, как таковую. Забей. Дай тряпку.

Я замотал большой палец правой руки Павлова в просоленную тряпку и открыл подсумок, как вдруг вспомнил о «Скауте».

— Смотри, — назидательно подняла палец Ольга, уловив направление моего взгляда — трофейные НАТОвские семёрки вряд ли попадутся.

— Да к чёрту, — стащил я с лейтенанта жилет, всё ещё набитый полными магазинами. — Один раз живём. Так ведь? О, тут и оптика сменная припрятана. Жаль, ПБСа нет. А это что. Магазины кедровые. Дьявол! Как же я «Кедр» проебал?! Павлов, подсказать не мог? Гореть тебе в аду за такое свинство. Ладно, по дороге на братскую могилу заглянем, — закончил я с прилаживанием своего барахла к новой разгрузке и накинул плащ. — По машинам. Я веду.

Мы сели в броневик, я включил заднюю и, выкрутив баранку, стал разворачивать агрегат передком к выезду. Вначале, когда труп лейтенанта только попал в боковое зеркало, мне показалось, что это тень так странно легла. Но нет, над мёртвым телом склонилось какое-то существо — низкорослое, коренастое, в лохмотьях и разгрузке-лифчике. Его уродливая голова была испещрена буграми и глубокими морщинами, а лицо принадлежало пятилетнему ребёнку с заячьей губой. Существо положило руку лейтенанту на лоб, кособокие плечи затряслись, влажные голубые глаза оторвались от мертвеца и уставились на меня через зеркало.

— Какого хера?

— Квазимодо... — высунулась Ольга наружу, приоткрыв дверь, и тут же захлопнула её. — Ох чёрт! — полезла она в люк пулемётного гнезда. — Гони-гони-гони!!!

Я врубил первую и вдавил педаль газа в пол. Машина, взвизгнув резиной, сорвалась с места. Как и тварь позади.

— Оторвись от него! — орала Ольга сверху, крутя из стороны в сторону пулемётом. — Быстрее!

Мы вылетели из ангара и понеслись по разбитой дороге, набирая скорость.

— Быстрее, Кол, ёбтвоюмать, быстрее!!!

Тварь мелькала в зеркале, то появляясь из-за машины, то снова ныряя вправо.

Что-то ударилось о крышу, и Ольга подпрыгнула, матерясь, как сапожник утром после попойки. Тварь снова появилась в зеркале, а справа прогремел взрыв. Машину повело, и мне пришлось сбросить скорость, чтобы удержать её на дороге.

— Блядь!!! — пулемёт разродился несколькими короткими очередями, кроша остатки асфальта и поднимая облака пыли с сухой земли. По дороге слева что-то прыгнуло, но я не успел рассмотреть. — Вправо, Кол! Прими вправо!!!

На сей раз взрыв ухнул возле левого заднего колеса. Броневик тряхнуло, послышался отчётливый скрежет жёваного металла, зеркало разлетелось на куски.

Я вцепился в руль, пытаясь удержать тяжеленную машину, решившую, что всё это чересчур и с неё хватит. Правый борт приложился о столб. Броневик крутануло, он подпрыгнул, и линия горизонта начала быстро менять своё положение, неподвластная рулю и педалям.

Глава 60

Литература. Есть ли сегодня слово более ненужное и обесцененное? Что, адвокат? Ой, давайте без занудства. Поговорим о литературе. Лично я могу назвать четырёх писателей, чьи произведения... Да ладно, кого я обманываю? У этого предложения нет осмысленного завершения. По-настоящему хорошо я знаю всего четырёх писателей — это Киплинг, Гаррисон, Азимов и Муркок. Последний запомнился мне больше остальных. Его герой был — если можно так сказать — более прочих непохож на типичного героя. Даже с отшибленной памятью я вспомню его имя — Элрик из Мэлнибонэ. Очаровательная эгоцентричная мразь. Я зачитывался его приключениями. Манерный мясник королевских кровей, полный противоречий и самокопания. Белая ворона на генетическом уровне. Я легко ассоциировал себя с ним. Я держал его Чёрный Меч своими руками, описывал им кровавые круги, стоя на горе трупов. И это было чертовски приятно. Даже Язон дин Альт и Джим ди Гриз при всём их цинизме не давали мне такой полноты погружения в шкуру героя. Да, они были сволочами, но только на поверхности, а в целом представляли собой образ Спасителя. И это отвращало. Когда крутой брутальный негодяй-авантюрист вдруг становился альтруистом ради ебаных общечеловеческих ценностей, моя детская ручонка сжималась, комкая страницу. Детей считают глупыми — зря. Дети чувствуют фальшь, как никто другой. Можно обмануть взрослого, подсунув ему пару-тройку шаблонов формата «не пришей к пизде рукав», но с детьми это не прокатит. Они почуют пиздёж, едва герой раскроет рот, чтобы изменить себе. О, если бы можно было обратить время вспять... Я стал бы детским писателем. Нет, серьёзно, я написал бы кучу коротких захватывающих историй, простым и понятным языком рассказывающих о том, что такое жизнь и смерть, ради чего стоит топтать землю, и как эффективно устранять встающие на пути помехи. Я не понимаю, почему никто не объясняет этого детям с младых ногтей. Вместо вкладывания в детские головы действительно полезных знаний, туда пихают «Что такое хорошо и что такое плохо», читают бредовые сказки, поют шизофренические колыбельные, а потом удивляются — «Как же так вышло, что из моего драгоценного чада выросло амёбоподобное нечто, умеющее только ныть, терпеть да уповать на Господа?». Литература — это не только развлекательное чтиво с картинками. Литература способна менять людей, формировать их мировоззрение, образ мысли, вектор развития. Но человечество ею подтёрлось.

Я очнулся в перевёрнутой машине. Очнулся, надо полагать, довольно быстро, судя по тому, что был ещё жив, а начинённая гранатами тварь только-только подобралась к водительскому месту. Трофейный «Скаут» оказался в моих руках чуть раньше, чем Квазимодо вырвал очередную чеку из своей игрушки. Целиться было, мягко говоря, не с руки, и я стрелял больше для острастки, нежели на поражение, но это сработало. Маломерный взрывник струхнул и, уронив эфку далековато от цели, пустился наутёк.

— Сука, — сплюнул я набившуюся в рот землю и глянул на своего пассажира: — Жива?

— Можно и так сказать, — поморщилась Ольга, едва шевельнувшись.

— Ключица? — разглядел я лиловый синяк возле шеи.

— Сломана. И нога...

— Херовый расклад, — я выбрался из машины и обошёл её. — Давай, вытащим тебя. Можешь орать, после такого фейерверка уже похуй.

— Осторожнее, чёрт!

— До зданий доковылять сможешь?

— Да.

— Отлично, — взвалил я на левое плечо Олину винтовку, СКС и рюкзак, а правой рукой прихватил её саму, уцепившуюся мне за шею: — О, тебе бы помыться. Тазик не забыла?

— Что должно случиться, Кол, чтобы ты перестал быть сволочью?

— Даже не знаю. Может, двести кило золота помогут стать лучше.

— Ты хотел сказать сто, — искажённое болью Олино личико вдруг приобрело строгие черты, пропитанные крайней степенью обеспокоенности.

— Разумеется, сто. У меня всегда были проблемы с точными науками. Давай сюда. Вот так. Обезболивающее есть?

— Найдётся.

— Славно.

— Кол, — схватила меня Оля за рукав, когда я уже собрался уходить. — Ты вернёшься за мной? — она умолкла ненадолго и добавила с такой проникновенностью в голосе, что у меня ком в горле встал: — Вернёшься?

— Кхм... Ну, разумеется. Вернусь сразу, как только закончу, перезарядиться не успеешь. Кстати, «Бизона» твоего покорёжило немного. К СКСу патроны остались?

— Три обоймы.

— Должно хватить. Эта мелкая паскуда может быть неподалёку, — взял я прислонённый к стене карабин и повертел его. — Знаешь, я тут кое-что вспомнил. Ну, мне так кажется. Про одну молодую бабёнку. Как же её звали...? М-м, крутится на языке, — продолжал я переворачивать со стороны на сторону СКС, наблюдая, как выражение Олиного лица отчего-то стремительно менялось от одухотворённого к полубезжизненному. — Марина... Маруся... Нет. Вот же память дырявая. Дарья? Ду... Надя! Точно, Надя! Из Устиновки!

Совсем помрачневшая Оля вдруг вдохнула полной грудью, не обращая внимания на сломанную ключицу, и просеяла улыбкой:

— Ты вспомнил!

— Прикинь! Мы её, вроде, найти обещали. Получилось?

— Да, нашли. Я её с попутной подводой обратно к мужу отправила, как обещали.

— Чёрт, до чего же приятно осознавать, что хоть иногда, хоть немножечко, а в голове таки проясняется. Ладно, надо идти, — прислонил я карабин к стене. — Может, по дороге ещё чего вспомню. Береги себя.

— Эй, Кол, — окликнула меня Ольга.

— Да.

— Назови свой пароход «Альбатросом».

— Альбатросом? — обернулся я. — Но это же морская птица.

— Но звучит-то здорово.

— Хе... Тут не поспоришь.

Пароход... Разве я говорил, что хочу пароход? Чёртовы бабы, так и норовят залезть в голову.

Я вернулся к перевёрнутому грузовику, забрал своё барахло, повесил на плечо «Скаут» и отправился к месту бесславной гибели самарского патруля, лелея призрачную надежду, что колонна из Пензы прошла мимо, побоявшись останавливаться на открытом месте. В таком случае был шанс, что наш багги всё ещё там и всё ещё на ходу. Петлять по городу пешочком совсем не хотелось. А сомнений в необходимости попетлять, обходя очаги боестолкновений, у меня практически не было.

До места я добрался уже затемно. Багги — слава проведению — стоял там, где я его оставил, целый и невредимый. Немного пошарив по трупам, я даже отыскал лейтенантский «Кедр», чем еще больше укрепился в вере, что его величество случай сегодня на моей стороне, и — как любят говорить матери, обманывающие своих детей — всё будет хорошо.

Ещё до того, как я успел запрыгнуть в водительское кресло, НАЧАЛОСЬ. Сука, я был готов ко многому — к танкам и гаубицам, к рою ударных беспилотников, к массированным залпам РСЗО... Но к такому — нет. Храни господь тех, кто даровал мне возможность видеть в темноте, иначе мой рассудок мог бы пошатнуться. Титаническая фигура вдруг возникла посреди Самары. Я видел её с окраины. Она была красная, будто объятая пламенем. Это был демон. Демон из преисподней. Жуткое, искажённое злобой лицо и рога на голове. Я бы обосрался прямо там, где сидел, но... Но я видел в темноте. И видел не только жуткий пламенеющий образ, но и высотку прямо за ним, вплотную к нему. Проекция. Не знаю, с помощью каких технологий можно такого добиться, но на убогую подслеповатую публику с задержкой умственного развития подобное должно произвести поистине неизгладимый эффект. Мысль, что минимум полторы сотни пензяков прямо сейчас самопроизвольно расслабили сфинктеры и избавились от содержимого кишечников, грела мою чёрную душу, пока я наблюдал за разворачивающимся шоу. К центральной фигуре тем временем присоединился целый ансамбль песни и пляски из жёлтых и зелёных тварей, мечущихся по соседним зданиям под жуткий вой, похожий на сирену, захлёбывающуюся рвотными массами. Общее впечатление — запоминающееся. Поставив себя на место пензяков, с детства слышащих байки про чудовищ мёртвой Самары, и теперь столкнувшихся с ними воочию, я им даже немного посочувствовал. Началась пальба, беспорядочная, суматошная. Редкие трассеры, летящие снизу-вверх, давали понять, что вторжение демонов пензякам не по душе, и они вознамерились во что бы то ни стало его остановить.

В воздухе появились красные огоньки — крошечные, я их едва различил. Вначале подумал, что они тоже проецируются, но нет, облетев здания, эти точки замерцали на фоне чистого ночного неба. Сперва их было не больше дюжины, но скоро стайка красных огоньков заметно разрослась и полетела по дуге, будто обходя охваченных паникой демоноборцев с тыла. Целиком занятые отродьями Сатаны пензяки не замечали их, до тех пор, пока чёртовы огоньки один за другим не начали вспыхивать пучками белого пламени, прямо как пороховыми газами. Да, это были выстрелы, одиночные. После каждого красную точку начинало мотать из стороны в сторону, но как только она стабилизировалась, почти сразу происходил следующий выстрел. Одна или две точки резко устремились вниз, видимо, отыскав себе цели покрупнее, и поле боя на секунду осветилось всполохами взрывов. Похоже, пензяки начали нести потери, измеряемые не только в нервных клетках, а это означало...

— Пора, — отпустил я сцепление и вдавил педаль газа в пол, выжимая из своего железного коня всё до последней капли.

Я летел по раздолбанному шоссе, без фар и не представляя дороги. Моим ориентиром сейчас были вспышки выстрелов и трассы очередей, бьющих во все стороны из КПВТ.

Бой начался не на подступах и даже не на границе основной городской застройки. Пензякам дали углубиться в бетонные джунгли, углубиться настолько, чтобы незваные гости не сумели отыскать выход оттуда. И, похоже, план сработал на все сто. Сбитые с толку и дезориентированные золотоискатели расползались по улицам во все стороны, как тараканы, которых включенный свет застал на заблёванной кухне. Большой и боеспособный отряд менее чем за час был раздроблен на множество мелких групп, занимающихся не поставленной командованием задачей, а исключительно выживанием.

Сделавшие своё дело стреляющие огоньки убрались восвояси вслед за демонами, и улицы Самары погрузились в непроглядную для человеческого глаза черноту. Уж не знаю, чего такого напел пензенским болванам Ветерок, что они решили нырнуть в говно, зажмурившись, но если его мотивы были продиктованы местью — моё почтение, результат оказался достоин героических баллад. Ведь каждый знает, что герои бывают только мёртвыми, «лучшие уходят первыми» и вот это всё дерьмо. А если кто-то выжил, так какой же он после этого герой? Может, даже и предатель, угу. Но я уверен, всё пушечное мясо, двинувшее в Самару, воспоют, увековечат и, возможно, причислят к лику святых, ведь группы зачистки уже вышли на улицы ночного города. Беспорядочная пальба сменилась продолжительными отрезками тишины, неожиданно прерывающимися шквальным огнём то тут, то там. Иногда тревожная тишина разбавлялась одиночными выстрелами и неуверенными ответными очередями. Охота набирала обороты, и это означало только одно — самое время посетить театр.

Но проще было сказать, чем сделать. Я слышал, что Самара — большой город, но насколько большой — не представлял. Моя попытка прорваться как можно дальше по Московскому шоссе потерпела крах на кругу возле какого-то лесопарка. Повезло, что я заметил самарцев раньше, чем они меня, и успел свернуть. Не повезло, что поворот там был только налево, что моментально порушило второй мой план — щемиться поближе к реке, дабы иметь хоть какой-то ориентир и не заплутать в хитросплетении улиц. Пролетев километра полтора строго на юг, как подсказывал мой внутренний компас, на перекрёстке я повернул вправо и продолжил двигаться на запад, радуясь, что улицы тут хотя бы параллельно-перпендикулярные, а не как черви в коровьей лепёшке. Но радость моя была недолгой. После первой развилки последовала вторая, параллельно-перпендикулярность сменилась богомерзкими зигзагами, похожие один на другой дома закружились вокруг хороводом, и, глядя в беззвёздное небо, я вынужден был признать, что внутренний компас меня поимел.

— Сука, — остановил я баги посреди улицы и закрутил башкой из стороны в сторону, безуспешно пытаясь определить нужный вектор движения. — Сука! Сука-сука-сука!!! — долбанул я в сердцах по баранке и, приметив высокое здание, выделяющееся на фоне остальных необычной башенкой на крыше, зарулил к нему во двор.

Звуки боя тем временем сделались заметно бодрее. Из какофонии автоматных очередей и хлопков подствольников ясно выделялись громкие щелчки одиночного огня, доносящиеся не больше, чем с сотни метров, и явно с высоты, превышающей пять этажей близлежащих коробок. Единственное здание большей этажности в заданном радиусе обнаружилось быстро, а беглое изучение его крыши вознаградило меня хорошо различимыми вспышками. Снайпер сидел за парапетом девятиэтажки и прямо-таки напрашивался на содержательную беседу о местной городской планировке.

Ни на входе в подъезд, ни на лестнице растяжек мне не повстречалось, даже битого стекла на подходах не было. Эти ребята явно расслабились, столько лет имея дело с одними мародёрами. Но недооценивать их всё же не стоило, поэтому я снял с плеча «Скаут» и решил действовать наверняка. Мои опасения подтвердились — снайпер был не один, с ним в паре у парапета примостился второй боец со здоровенным биноклем в руках и стоящим рядом РПК. Дверь на крышу при этом была даже не прикрыта. Не наказать за такое — ребёнка испортить. Я подошёл почти вплотную и, рассудив, что два гида мне ни к чему, выстрелил наблюдателю в затылок. Пуля взорвала незащищённую голову, как тыкву. Расколотый пополам бинокль полетел с крыши наперегонки с ошмётками лица и мозгов. Стрелок попытался развернуть винтовку, но моя нога была быстрее, и врезавшийся в лоб снайпера каблук моментально разрушил все надежды на отмщение за смерть боевого товарища.

— Ко мне, — передёрнул я затвор и отошёл от парапета, держа заливающегося кровью стрелка на прицеле. — Ближе. Встал. Жилет, ремень на пол. Молодец. Штанины задери. Хорошо. Руки за спину, на колени.

Я достал из его кармана капроновые стяжки и стянул на запястьях, после чего вернулся к парапету и подобрал аккуратно уложенный на ранец ПНВ.

— Встал и вперёд.

— Чего ты хочешь? — поинтересовался мой нечаянный гид, неловко поднимаясь на ноги.

— Это обширная и сложная тема, за одну ночь не раскрыть. Начнём с простого — хочу, чтобы ты двигал вниз по лестнице, — нахлобучил я ему ПНВ.

— Если решил взять заложника — это тебе не поможет.

— Шагай, сказал. Там разберёмся.

Глава 61

Его величество случай. Знаете, почему его так называют? Да потому что мы ничего не можем с ним поделать, он выше нас, любого из нас, даже меня. Грёбаное отродье хаоса! Он — птица, насравшая на лацкан твоего подвенечного костюма. Он — солёные грибочки, скрутившие живот на деловых переговорах. Он — пуля, срикошетившая от осинового листа в твой перспективный череп. Он — сущее зло.

— Зачем вы пришли в Самару? — потопал мой «заложник» вниз по ступеням. — Откуда вы?

— Экий ты любопытный.

— Альметьевск? Сызрань?

— Те ребята, по которым ты палил, из Пензы.

— Так ты не с ними?

— Я похож на имбецила? Впрочем, не отвечай. Учитывая обстоятельства нашего знакомства, выводы могут быть нелицеприятными, а как будущее сложится нам неизвестно. Вдруг подружимся и потом твой импульсивный ответ будет создавать ощущение неловкости, когда мы в очередной раз предадимся воспоминаниям, сидя у камина с бокалами бренди в старческих артритных руках.

— Что?

— Забей. Тебя как звать, кстати?

— Капрал Вайц.

— Что из этого имя?

— Виктор, — добавил он, немного потупив.

— А Вайц, стало быть, фамилия? Довольно необычная.

— Немецкая. Я из поволжских немцев, как и многие здесь.

— И давно вы в Самаре?

— Зачем тебе это?

— У тебя что, винтовка в руках? А ну покажи. Хм, пусто. Эй, погоди-ка, она же у меня! Так что отвечай на вопросы и не выёбывайся.

— С две тысячи пятнадцатого.

— Через три года после войны? И каким хером вас сюда занесло? Откуда всё это высокотехнологичное дерьмо?

— Ты про ПНВ?

— ПНВ, лазеры, дроны.

— Откуда ты знаешь про...?

— Я — твою мать — грёбаный эрудит. Я дохуя всего знаю. На вопросы отвечай.

— Наш первый капитан — Адам Шлехтер — был учёным-кибернетиком. Работал на армию. После войны он с единомышленниками организовал коммуну здесь, в Самаре. Изолированную коммуну. Он знал, что рано или поздно люди вылезут из своих нор, и всё пойдёт по второму кругу.

— По какому ещё кругу?

— По тому, который всегда ведёт к войне — кругу мироздания. И он готовился.

— Каким образом?

— Отправлял отряды на поиск уцелевшего промышленного оборудования, материалов, готовых технологий. В первые послевоенные годы это было несложно. Люди просто выживали, им было не до «железок». Разве что радиация... Она многих убила, но это были необходимые жертвы.

— Цель оправдывает средства?

— Да. Именно так.

— А почему немцы? Чего не татары, к примеру?

— Хм... — усмехнулся мой гид и посмотрел через плечо с недобрым прищуром, скрытым ПНВ, но я уверен — он там был. — Адам считал, что немецкая нация более всего подходит на роль титульной в объединённом мире. «Германский цемент нового общества» — так он об этом говорил.

— Звучит знакомо. Что-то подобное я уже слышал от долбоёбов из одной секты. Как же они себя называли...?

— Фашисты?

— Сука! Да ты колдун! Откуда знаешь?

— Это знает каждый, изучавший историю Германии двадцатого века. Мы все изучали. Нам преподавали её, как пример неудачной попытки объединения человечества.

— Неужели? Для сектанта ты кидаешь чересчур мало заученных лозунгов.

— Ещё нас учили критическому мышлению. Отбросить лишнее, невозможное и бесперспективное. Руководствоваться логикой и прагматизмом. Вот путь к победе. Как тебе такой лозунг?

— Разумно, но слишком пресно. «Один народ! Один рейх! Один фюрер!» —позабористее, конечно, будет. Вон как в башке засело. А вашим бормотанием толпу не заведёшь. В этом деле ведь что главное — чтобы было кратко, хлёстко, воодушевляюще. А смысловая нагрузка — дело десятое. Вы найдите себе кого-нибудь с языком подвешенным, а то под такую душноту народ за вами не пойдёт, на войну-то. Да и выучку прежде подтянуть не помешало бы. Мир объединять собрались, а подходы минировать не научились, теоретики бля.

Мы вышли из подъезда, и я стволом направил своего нового знакомого в сторону багги:

— Город хорошо знаешь?

— А сам-то как думаешь?

— Подерзи мне ещё. Лезь в машину.

— На север ты не прорвёшься, мосты охраняются, — начал гид, дождавшись, когда я сяду за руль. — Тебе сейчас на северо-восток надо, до Смышляевского путепровода, а там...

— Сначала мне надо в ваш штаб, — прервал я построение плана эвакуации.

— Зачем? — вылупился на меня капрал окулярами ПНВ.

— О твоём проёбе доложить. Не ссы, шучу. Про золото слышал?

— Ах вот в чём дело...

— А ты думал, вся эта пиздобратия тут ради вашего лазерного шоу?

Капрал как-то нехорошо усмехнулся и помотал головой:

— У меня для тебя плохие новости.

Признаюсь, в этот момент холодок пробежал по моему загривку, и мошонка сжалась так, что яйцам стало больно. Я с меньшим ужасом услышал бы, что у меня рак жопы, что Земля сошла с орбиты, что все люди братья... Но только не это. Господи, пожалуйста, только не это.

— Золото, — продолжил капрал с такой чёткой артикуляцией, будто наслаждался произносимыми словами, как спелым инжиром, — уже не в штабе.

— Повтори, — выдохнул я и передёрнул плечами, испытав толику жуткого мазохистского удовольствия.

— Золото не в штабе. Его увезли.

— Откуда знаешь?

— Я должен был его сопровождать, но меня заменили в последний момент.

— Когда увезли?

— Сегодня вечером.

— Куда?

— Это знает только капитан и командиры экипажей.

— Экипажей... Сколько машин в группе?

— Два броневика.

— Два броневика... — повторил я, всё ещё пребывая в едком тумане отчаяния. — Два броневика?

— Да.

— Не БТРы, не БМП, просто, два бронеавтомобиля?

— Да...

— С пулемётами на крышах?

— Ну, да. Почему ты...?

— Так это был не патруль?!

— Какой ещё патруль?

— Су-у-у-ука... Сука! — схватился я за голову. — Он же под сывороткой говорил, что золото в штабе!

— Да о чём ты?

— Мы разъебали ваших курьеров! — схватил я капрала за грудки. — На севере Московского шоссе! Допросили рядового, накачав его амиталом натрия до бровей! И он сказал, что золото в штабе! Ясно тебе, Витя?!

— Но, — боязливо съёжился тот, — рядовые были вообще не в курсе, что перевозят.

— Ебаные вы конспираторы! — встряхнул я капрала и помотал раскалывающейся от тревожных мыслей головой: — Мы должны найти броневик.

— К... Какой броневик?

— Тот броневик, Витя, который увёл у меня из-под носа один гнусный тип по имени Станислав. Не спрашивай, всё очень сложно. Просто скажи, куда он мог деться, если погнал по шоссе в сторону центра. Скажи мне, Витя, пожалуйста, скаж-ж-жи.

Меня затрясло.

— Ты в порядке? — отстранился капрал, насколько позволяла удерживаемая моими побелевшими пальцами куртка.

— Нет. Нет, я не в порядке. Я чертовски не в порядке.

— Э... Ладно. Если в центр с севера... Ему пришлось бы свернуть налево по улице Авроры. Аэродромная перекрыта, значит, дальше на Гагарина или...

— Где это?

— Рядом. Если только не решил бросить машину, он должен быть где-то рядом.

— Сучье... — повернул я голову на звук, напоминающий мягкий щелчок хорошо смазанных металлических деталей, — ...вымя. Вниз!!!

ВСС клацнул метрах в пятидесяти, и пуля высекла искры из пробитого капота багги.

Я дал по газам, машина пошла юзом, поливаемая очередью, и только благодаря моим незаурядным талантам экстремального вождения в позе эмбриона, свернула за угол здания, не потеряв ни одного из членов своего экипажа.

— Слушай очень внимательно, — ухватил я Витю за шею и притянул к себе. — Я охочусь на людей с девяти лет. Попробуешь сбежать — найду, отрежу кисти, стопы и челюсть. Всё оставшееся до своей бесславной кончины время ты будешь горько жалеть о совершённой глупости. Понял?

Капрал молча кивнул.

Я достал ещё две стяжки, первой перетянул щиколотки моего проводника в светлое будущее, а второй прицепил его связанные руки в трубе каркаса, и вставил служивому в рот откромсанный лоскут его собственной штанины:

— Не унывай, скоро вернусь.

После чего взял «Скаут», вылез из машины и отпустил вожжи рвущегося на волю ража.

Чёртов раж. Он как любимая сучка, с которой так весело кувыркаться, хотя и понимаешь, что не ты ебёшь её, а она тебя. Жёстко ебёт, во всех смыслах. Это дерьмо меня убивало, уже давно. Я это чувствовал, и с каждым разом всё яснее. По молодости, конечно, не придавал значения, как и многому другому. Тогда от чего угодно можно было быстро оклематься, и жизнь казалась вечной. Бывало, я вгонял себя в раж потехи ради, чтобы посмотреть, сколько колотых ран появится в туше, пока горит спичка, или поиграть ножом промеж пальцев, когда от стола под рукой дымящаяся стружка летит. Но с возрастом понимаешь — ничто не даётся даром. Особенно, если «дар» — генетическое отклонение, отправившее тебя прямиком в отбраковку. С ума сойти, ведь на какое-то время я забыл о нём. А что, если бы так и не вспомнил? Улучшило бы это мою жизнь? Или, быть может, превратило бы её остаток в существование жалкой заурядности, отличающейся от большинства прямоходящих форм белковой жизни только чуть лучшей реакцией и немного обострёнными чувствами? Да что уж там, исключи раж из моей жизни, и она закончилась бы ещё до потери девственности. Хотя нет, до одиннадцати я, всё-таки, дотянул бы. Кажется, её звали Розой... Не суть. Раж со мной, и я — чёрт подери — не готов от него отказаться, несмотря ни на что. Да, однажды в моей непутёвой голове просто лопнет сосуд, и всё закончится, но до тех пор низшие прямоходящие формы жизни должны знать своё место в пищевой цепочке.

Я бежал во весь опор к зданию, из которого прозвучали выстрелы. Я не скрывался, потому как знал — стрелка уже нет на огневой позиции. Я ясно слышал его спешные шаги по ступеням лестничных пролётов, его учащённое дыхание, его бешеный пульс. Я почти видел его сквозь толщу бетона многоквартирной коробки. Моя спина слилась со стеной возле входа в подъезд, рука с «Кедром» застыла в ожидании цели. Но цель вдруг остановилась, будто почуяв неладное. Стук подошв по бетонным ступеням смолк на уровне второго этажа и возобновился после паузы длинною в вечность, как мне показалось, но уже гораздо тише. Подошвы больше не стучали, они шаркали по бетону, нащупывая себе путь. Так шаркают ногами в темноте, когда руки заняты, и им не до перил. Что-то щёлкнуло, и луч электрического света коснулся асфальта. Ждать дальше было нельзя, раж затухал без пищи. Я рванул ко ходу и, без остановки разрядив магазин в световой сноп, прижался к стене по другую сторону дверного проёма. Глаза не сразу различили, что за источником света никого нет. Фонарь лежал на площадке между двумя нижними пролётами и, покачиваясь, освещал облако клубящейся пыли. Что-то металлическое гулко упало на бетон. Вт же хитрожопый симулянт, похрипи там ещё для пущего театрального эффекта. Думаешь, брошусь тебя добивать? Ах, чёрт... Гранатные подсумки предательски смялись под вожделеющими чеку пальцами.

— Будь ты неладен со своим Квазимодой, лейтенант, — прошептал я под нос, гложимый нестерпимой обидой на почившего боевого товарища, и решил играть в открытую: — Эй! Слышишь меня? Давай поговорим!

Ответом мне было молчание.

— Брось, Стас. Я знаю, что ты цел, хорош комедию ломать. Просто скажи, где броневик, и я от тебя отстану. Клянусь могилой матери.

Из подъезда донеслось что-то похожее на смех, только гораздо более мерзкое:

— Щедрое предложение, Кол. Но я, пожалуй, откажусь.

— И очень зря. С золотом тебе отсюда всё равно не выбраться. Да ты и сам знаешь, иначе не торчал бы тут сейчас. Давай так, ты говоришь, где броневик, а я в том самом месте оставляю тебе два кило. Лёгкие деньги. Или можешь дальше тут сидеть, а я найду машину сам.

— Хуй ты найдёшь, а не машину.

— Ну зачем это, Станислав? Мы теряем время, препираясь, вместо того чтобы помочь друг другу. Мало двух? Ладно, возьми десять. Возьми, сколько унесёшь, и пиздуй в светлое будущее.

— Как узнал, что золото в машине?

— Успел здесь друзьями обзавестись. Харизма знаешь ли...

— Что с Павловым? — неожиданно сменил тему мой несговорчивый визави.

— Мы не нашли общего языка. Точнее, языка нашли, но... Короче, лейтенант не в доле.

— Не в доле, значит? А он ведь тебе, паскуде, жизнь спас, добить не дал. Суку свою белобрысую тоже из доли вычеркнул?

— Станислав, мы не о том говорим. Слышишь это, — умолк я ненадолго, давая звукам боя сыграть главную партию. — Скоро они перебьют пензяков и вспомнят о презренном металле, и о своих курьерах, и начнут искать, если уже не начали. И, когда найдут, долго говорить не станут. Неужели тебе так охота всё обосрать, лишь бы и меня брызгами заодно?

— Почему бы и нет.

— Деструктивно мыслишь. Честно говоря, вообще не понимаю, с какого хера ты на меня взъелся. Мы же, вроде, нормально общались.

— Ну ты... — Станислав едва не задохнулся от возмущения. — Знаешь, такое даже для тебя чересчур.

— Да в чём дело? Ноешь, будто я тебя поимел и обоссал. О... Что, так и было?

— Дело не во мне, и ты это прекрасно знаешь, — прорычал он.

— Тогда в чём? Я не помню.

— Катя, — выдавил из себя страдалец. — Вспомнил, мразь?

— Какая ещё нахуй Катя? Баба твоя что ли? Это её я поимел? Слушай, вылетело из головы, уж не обессудь. Но бабёнка, видать, была так себе, раз в память не запала. Нашёл тоже из-за чего предъявы кидать боевому товарищу. Это же просто смешно. Да и с чего ты взял, что она осталась недовольна? Я, конечно, бываю грубоват, но большинству женщин это нравится. Как у неё дела, кстати?

И тут я просто охуел. Невозможно подобрать более точного описания произошедшему. Этот маньяк выпрыгнул с лестницы на площадку и разрядил в сторону входа полный АКашный магазин! С какого, блядь?! Что за конченый шизофреник?! Впрочем, нет худа без добра. Хотя бы стало ясно, что цивилизованным диалогом наш спор не решить и пора пускать в ход иные методы убеждения.

Расхерачив очередью дверной косяк, психопат рванул вверх по лестнице, и мне не оставалось ничего иного, кроме как броситься за ним в погоню. С башкой у него, конечно, нелады, но стреляет подлец хорошо. Разок-другой пули ложились совсем близко, грозя устроить мне новую очистку памяти. Облегчив свой боезапас на два последних кедровых магазина и покрывшись пылью с головы до ног, я загнал-таки мерзавца на крышу. Вела туда вертикальная железная лестница метра три высотой. К тому моменту, как я добрался до последнего этажа, маньяк уже почти вскарабкался наверх, так что видны были только ноги по колено. Времени на рассуждения не осталось. Я вскинул «Скаут» и выстрелил. Пуля вошла в правую ногу, нащупала кость и размотала голень в труху. Стас заорал не своим голосом, но карабкаться не перестал. Я бросил винтовку и что есть мочи рванул к лестнице, надеясь успеть до того, как люк захлопнется.

— Назад! — ухватил я Стаса за штанину, но та, порванная и намокшая, расползлась на лоскуты. — Дьявол!

Поливая меня кровью, и осыпая мясным фаршем, негодяй дотащил свою задницу до крыши, изловчился развернуться и дал очередь из АК. Пришлось схватить ствол, чтобы отвести поток свинца от моей нежно любимой тушки.

— Сука!!! — что есть сил дёрнул я автомат на себя и вырвал его из ослабших рук Станислава.

Запах пороха и крови смешался с ароматом моей палёной шкуры. Полетевший вниз автомат сорвал с ладони кусок припекшейся к стволу кожи. Опасаясь, что мой колченогий товарищ успеет натворить ещё глупостей, я взлетел по лестнице как наскипидаренная белка и сразу бросился в бой.

— А ну брось! — перехватил я правую руку Стаса, уже обзаведшуюся пистолетом, и со всего размаху сунул бузотёру лбом в рыло, после чего отшвырнул выпавший ПБ в сторону. Вслед за ним полетели ВСС и два ножа. — А «Пернач» где? Куда «Пернач» мой дел?

— Продал, — оскалил Станислав красные зубы.

— Вот мудила, — поднялся я с лежащего плашмя ублюдка и, подобрав ПБ, проверил наличие в нём патронов. — Ну что, этого ты добивался? Доволен?

— Стреляй уже.

— Любой твой каприз, как только узнаю, где броневик.

— В твоих влажных мечтах.

— Учти, даже моему терпению есть предел.

— А мне посрать. Хотя... Встречное предложение — я скажу, где броневик, если отсосёшь мне.

— Не изобретательно, Станислав.

— Да не абы как...

— Просто скажи, это легко.

— ...а с проглотом.

— Всё, достал! — сунул я ПБ в карман и, ухватив злословящего негодяя за шиворот, поволок его в сторону парапета.

Правая нога Стаса держалась на честном слове. Из рваного мяса торчали осколки костей, противоестественно вывернутая ступня чертила широкую красную полосу.

— Вставай! — схватил я Станислава за грудки, поднял рывком и прижал к парапету, высотой едва доходящему до поясницы. — Где чёртов броневик?!

Стас, кое как балансируя на одной ноге и раскинув руки в стороны, глянул себе за плечо:

— Ого! Да, нарочно не придумаешь, — оскалился он, демонстрируя полное пренебрежение к моим дипломатическим потугам. — А ведь я всегда хотел полетать.

— Послушай внимательно. Я сохраню тебе жизнь. Я тебя даже вывезу отсюда. Просто. Скажи. Где. Броневик.

— Сказать тебе, да?

— Да.

— Ну хорошо, я скажу, — подвигал он губами и вдруг харкнул кровью прямо мне в рожу: — Иди нахуй.

И тут моё ангельское терпение действительно лопнуло. Я высвободил правую руку и размашисто, от души врезал в эту мерзкую красную ухмылку. Зубы хрустнули под кулаком. Стас покачнулся, ухмылка сползла, вцепившиеся мне в плащ пальцы разжались, и бесчувственное тело кувыркнулось через парапет.

Секундой позже разум совладал с эмоциями, я бросился вперёд в отчаянной попытке схватить падающий источник информации, но было уже поздно. Станислав под хруст веток с гулким металлическим «бум» наконец-то обрёл покой. Что?! Перегнувшись, я стал всматриваться в заросли внизу.

— Ах ты ж глумливая мразь, — обезобразила моё лицо невольная улыбка.

Там, под голыми кронами деревьев, лежало мёртвое тело, и содержимое черепа медленно вытекало из расколотого затылка на увенчанную пулемётом крышу броневика.

Я летел вниз по лестнице, не чуя ног. Вся усталость, вся боль и тяготы, возложенные на мои плечи этим жестоким миром, вдруг испарились. Даже в блаженные времена моего детства я не чувствовал такой лёгкости, если, конечно, не считать того случая, когда мы укурились и скатывались с холма в покрышке.

— Иди нахуй! — стянул я труп с крыши моей собственности и распахнул дверцу.

Оно было там. В ящике, засыпанное древесными опилками. Здоровенные слитки от одиннадцати до тринадцати кило. О-о-о, как же приятно держать такой в руках. На сверкающей поверхности красовались какие-то буквенно-цифровые коды, вес в граммах, судя по всему, год отливки, проба — «99,99», надпись «РОССИЯ», заключённая в овал, и кое-что ещё — небольшое клеймо в виде черепа внутри пятиконечной звезды. Оно явно отличалось от прочей маркировки, было менее глубоким и, судя по яркому блеску, проставлено совсем недавно. Погоди-ка! Я судорожно расшвырял скрывающие моё сокровище опилки и пересчитал золотые кирпичи. Их было девять. Только девять!!! А где остальные?! Мой осуждающий взгляд невольно упал на бездыханное тело, но Станислав уже не мог ответить. Впрочем, без ещё одного посыла нахуй я обойдусь, тем более что есть тот, кто сможет прояснить эту неловкую ситуацию.

— Где остальное?! — выскочил я из своего с визгом затормозившего золотовоза и освободил капрала от кляпа. — В машине примерно половина! Где остальное золото?!

— Я... Я думаю... — продышался он. — Думаю, вторую часть увезли на прошлой неделе.

— Что?!

— В качестве аванса.

— Кому?! За что аванс?!

— Нашим поставщикам. Оборудование, амуниция, оружие, боеприпасы, — протараторил капрал, пялясь на меня своим ПНВ. — В этот раз везли расчёт. Поставка получена.

— Дерьмо...

— Тебе мало? — спросил Витя с неподдельным удивлением.

— Нет, — помотал я головой, обдумывая расклад, — как раз моя доля. А вот кое-кому придётся... Да нахер её.

— Ты о чём?

— Уже не важно, — достал я нож и перерезал путы. — Вывози меня. И, — упёрлось острие клинка Вите в кадык, — не вздумай геройствовать. Ты ведь не хочешь подохнуть за чужое золото?

— Никак нет.

— Вот и славно. Садись за руль. Подустал что-то сегодня, — ответил я на немой вопрос капрала, упав в пассажирское кресло. — Да и пулемёт я тебе не доверю, уж извини. С кем, кстати, воевать-то собрались?

— Начнём с Мурома, — отпустил он сцепление и вырулил на дорогу.

— Планируете поиметь Легион на его же деньги? Цинично. Мне нравится.

— Знаешь про Железный Легион? — заинтересовался капрал.

— О да, нам будет, чем скоротать дорогу. Вернёшься — медальку получишь и внеочередное звание. Ты главное вези меня, Витя, вези подальше от всего этого дерьма.

Content

Мичурин Артём Александрович Еда и патроны. Прежде, чем умереть