Гарет Л. Пауэлл

Свет невозможных звезд

Посвящается Кэт и Александру

Зачем же ты покинул торный путь,

Мой нежный сын, в своей мятежной вере

Осмелившись до срока посягнуть

На змея ненасытного в пещере?[1]

Перси Биши Шелли. Адонаис

Gareth L. Powell

LIGHT OF IMPOSSIBLE STARS

Copyright ©2020 by Gareth L. Powell

This edition is published by arrangement with Conville & Walsh UK and Synopsis Literary Agency

All rights reserved

© Г. В. Соловьева, перевод, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Первый пролог

Злая Собака

— Ну и в чем же цель игры? — спросила я.

— В победе, — улыбнулся Адалвольф.

Мы сидели в виртуальном антураже — в зале Версальского дворца. За высокими окнами раскинулся нарядный сад. В чистом солнечном сиянии блистали фонтаны. Адалвольф облачил свою аватару в темный шелк. Из рукавов торчали костлявые запястья. Я ограничилась предустановленным вариантом: лохматая, андрогинного облика женщина в потертой шинели. На столике перед нами лежала мраморная шахматная доска.

— И что надо сделать для победы? — уточнила я.

— Захватить короля противника.

— Это который высокий?

— Да.

— И всего-то?

— В сущности, да.

— А эти лошадки?

— Кони, — усмехнулся Адалвольф.

— Ага, они мне нравятся, — кивнула я, склонившись над доской, и тронула фигурку в первом ряду. — А это пехота?

— Пешки.

— А вот эти, каплевидные?

— Офицеры.

— Понятно.

— Готова играть?

— Думаю, да. Чей ход первый?

Адалвольф протянул худую руку, выдернул из заднего ряда коня, перенес его через строй пешек и поставил на избранный квадрат.

Я озадаченно нахмурила лоб.

— Что такое? — вздохнул Адалвольф.

— Вот это — твой ход?

— Классический гамбит.

— По-моему, он мало что дает.

— Ты, стало быть, можешь лучше?

— Конечно.

Я откинулась в кресле, хрустнула суставами сцепленных на затылке пальцев, уперлась ногами в пол и подмигнула ему:

— Смотри.

Рванувшись вперед, я правой рукой сжала горло Адалвольфа. Он подался от меня, и тогда моя левая метнулась к столу. Когда последняя мраморная фигурка стукнулась о пол, я уже стояла коленями на груди соперника, торжествующе вздымая в кулаке его короля.

— Я победила.

Адалвольф закашлялся и потер покрасневшую шею.

— Ты и правда ничего не понимаешь в шахматах.

— Наоборот, — фыркнула я, вставая на ноги, и разжала пальцы; фигурка с глухим стуком отскочила от его ребер и покатилась по полу. — Это ты ничего не понимаешь в тактике.

Второй пролог

Сал Констанц

— А теперь?

— Увы, все равно расплывается. — Аватара «Злой Собаки» нахмурилась с экрана и поджала губы. — Погоди…

— Что-то видишь?

— Да, — сказала она, — начинаю разбирать. Но это всего лишь звезды.

— У меня на экране тоже только они.

Мы зависли в пустоте в трех световых годах от ближайшей звездной системы. Брат «Злой Собаки» «Адалвольф» был в нескольких десятках километров от нас по правому борту.

— А в ультрафиолете и инфракрасном?

— Извини, — пожала я плечами. — Боюсь, у нас только старый скучный «видимый спектр».

— Как вы, люди, умудряетесь?

— Что именно?

— Что-то находить, — воздела руки аватара. — Вы же наполовину слепые!

Я потрогала повязку, с недавних пор закрывающую пустую глазницу на месте моего правого глаза, и сказала:

— Про полуслепых мне не напоминай.

Она смутилась:

— Прошу прощения, капитан. Это было бестактно. Я высоко ценю твою жертву. Просто мне нужно время, чтобы привыкнуть к настоящему органическому глазу. Я таким никогда не смотрела.

— Выжимай из него все возможное, — посоветовала я, — потому что другого ты от меня не дождешься.

Мы уже две недели отдыхали и приходили в себя посреди галактической пустыни — с тех пор, как нас вытеснили из человеческого космоса. Нод с тринадцатью отпрысками вместе с механизмами авторемонта приводил корабль в порядок для продолжения полета, а мы все эти две недели обсуждали, куда теперь податься. Для изгнанников из родного дома, укрывшихся на чужой территории, от выбора пункта назначения, вероятно, зависели шансы на выживание.

«Злая Собака» обратила внимание на мое лицо.

— Ты жалеешь, что отдала мне глаз?

Мои пальцы снова коснулись повязки. Я еще не привыкла к ополовиненному полю зрения и потому набивала синяки о столы и стулья.

— Я не в восторге, — призналась я. — Но не жалею. А задумалась о другом.

— О чем?

— О топливе.

И «Злая Собака» и «Адалвольф» почти израсходовали топливные стержни.

— Если в порту прибытия не найдем замены, нам труба.

При наличии сырья и шаблонов корабельные принтеры производили пищу, медицинские препараты и снаряды. Если хватало времени, могли отпечатать даже торпеды с ядерными боеголовками. А вот топливные стержни — другое дело, слишком тонкое, сложное и нестабильное, чтобы штамповать их даже на самых современных принтерах человечества. Стержни изготавливали на специальных фабриках. У военных, разумеется, имелись собственные предприятия, а гражданским судам приходилось совершать закупки у лицензированных торговцев в космопортах — что позволяло корпорациям держать межзвездный рынок мертвой хваткой.

Аватара «Собаки» покачала головой.

— Труба мне, — поправила она меня. — Вам-то ничего. Это я буду обсыхать на берегу, а вы найдете себе транспорт и двинете дальше.

— Я тебя не брошу.

— Может быть, придется.

— Этого не будет, — возразила я, дернув козырек старой бейсболки, плотно сидевшей на голове.

Я родилась и выросла среди Внешних, в той фракции человеческой Общности, которая имела самые тесные связи со Множественностью иных рас. На наш язык и обычаи влияли десятки нечеловеческих культур. Благодаря взаимовыгодным торговым соглашениям у Внешних никто не голодал и не оставался без крова, зато и личным богатством никто не мог похвастать. Наше общество не одобряло приобретений ради приобретений. Ресурсы у нас распределялись самым справедливым и эффективным образом. Мотовство и излишества, погубившие в конце концов родину человечества, не допускались ни на кораблях, ни на планетах. Некоторые из нас обитали на поверхности заселенных миров, другие предпочитали странствовать. Такие жили на орбитальных станциях или на огромных межзвездных лайнерах вроде «Хейст ван Амстердам». Мы считали, что идеально приспособились к новому месту человечества в космосе. Однако наши возвышенные идеи привели лишь к катастрофическому конфликту с величайшей фракцией Общности — Конгломератом. А жажда открытий и путешествий обернулась зовом сирен, принесшим гибель моим родителям и заманившим вдаль любовь всей моей жизни. И теперь я, хоть и воспитывалась в почтении к духу перемен, скорей лопнула бы, чем покинула «Злую Собаку», как другие покидали меня.

Она улыбнулась:

— Капитан, я надеялась, что ты так скажешь.

Ядро ее мозга вырастили из человеческих стволовых клеток, но присутствовали в ней и ДНК псовых, обеспечивавшие преданность стае. Когда-то это понятие включало для нее весь флот Конгломерата, а теперь съежилось до меня, нашего медика Престона Мендереса, механика-драффа Нода, с его малютками-отпрысками, и «Адалвольфа». Остальные, кто был дорог ей — и мне, — погибли или пропали в пути.

— Как наши пассажиры? — спросила я.

Аватара выразительно пожала плечами:

— Спариваются.

Мы спасли Джонни Шульца и Рили Эддисон после крушения их судна, разбившегося о колонистский корабль древнего Нимтока. Последние четырнадцать суток они почти не показывались из одной на двоих каюты, разбираясь в своих новых отношениях и в то же время избывая ужас от потери команды. Их потребность пережить горе «Злая Собака» понимала с трудом. В чем-то она бывала поразительно чуткой, но ее запрограммировали держать свои чувства под спудом и действовать независимо от них. Для тяжелого крейсера, участника жестоких межзвездных войн, нежелательны ни горе, ни посттравматические расстройства.

Эддисон и Шульц привели с собой девочку. В человеческом теле та несла воспоминания и личность погибшего корабля «Душа Люси» и чуждое для нас сознание тысячелетнего нимтокского судна, чье имя переводилось как «Неуемный зуд по чужим землям». Мы звали ее попросту Люси. Она в последние дни много общалась со «Злой Собакой», встречалась с ней в виртуальной реальности, беседовала, как корабль с кораблем.

— А что у нас с продовольствием? — поинтересовалась я.

— Принтеры рассчитаны на обеспечение трехсот человек в продолжительных рейсах. Нам, даже без замкнутого цикла органических отходов, этого хватило бы на десятилетия.

— Значит, недостает только топлива?

— Подтверждаю.

Странно видеть, как рутинный распорядок на корабле держится даже перед лицом неизбежной катастрофы. Драффы продолжали снимать и заменять изношенные детали, прочищать засоренные водопроводы и заниматься тысячей других необходимых мелочей, позволявших жить и передвигаться на «Злой Собаке». Престон Мендерес по-прежнему учился, знакомился с оборудованием и процедурами, которые должен знать корабельный медик. Из всех нас одной мне почти нечего было делать. В высших измерениях «Собака» справлялась без меня. Правда, я занималась проверками и чек-листами, но, скорее, для того, чтобы отвлечься от навязчивой тревоги.

Из всех систем стекались ручейки сообщений, ветры гиперпространства доносили нам сигналы. Корабли Кинжального флота повсюду коршунами налетали на военные и гражданские суда, не разбирая между ними различий. Кое-где Общность делала попытки отбиться, но силы ее были неравномерно распределены между фракциями, привычными больше к перестрелкам, чем к взаимопомощи. Несколько состоявшихся сражений оказались короткими и безжалостными, и все закончились победой Кинжального флота. В стычках погибла или пострадала малая горстка его кораблей, а такие мелкие потери не могли повлиять на неизбежную развязку. Он превосходил объединенные флоты человечества на порядки величины — этого хватало, чтобы решительно подавить любые попытки сопротивления и моровой язвой распространиться по космосу.

Сердце разрывалось от сигналов бедствия: мужчины, женщины, а порой и дети разных наций и государственной принадлежности безнадежно взывали к пустоте из разбитых Кинжальным флотом кораблей. Молили о спасении, о помощи, которой я не в силах была им дать.

— Лучше бы ты не слушала, — сказала «Злая Собака», — только зря расстраиваешься.

Она нашла меня в каюте, ее изображение проступило в зеркале над раковиной. Я сидела на койке, привалившись спиной к переборке и заслонившись надвинутым козырьком бейсболки от верхнего света.

— Не могу перестать.

— Они слишком далеко. Ничего не поделаешь.

— Знаю. Но должен же кто-то слушать. Кто-то должен остаться свидетелем.

— Обязательно ты?

Я пожала плечами:

— А есть кто-то еще?

Она молча наблюдала, как я одну за другой зажигаю церковные свечки на полке около койки. От фитильков поднимался сандаловый дым. У меня стояли две свечи за родителей, одна за Джорджа и одна за Седжа. В последние годы я завела обычай зажигать их перед сном и бормотать короткую молитву за любимых людей, которых потеряла. Недавно я добавила пятую свечу из своих запасов. За Альву Клэй, мою сестру по оружию. Она в войне Архипелаго служила в пехоте, ползала по джунглям Пелапатарна. Сколько убила человек, знала она одна. Но после войны Альва вступила в Дом Возврата и стала членом моей команды. Какое бы участие она ни принимала в прошлом насилии, какой бы несносной и строптивой ни бывала временами, она погибла, спасая других, и такой я запомнила ее навсегда.

Ровно горели огоньки. Их свет и тепло омывали мне щеки. Я вспоминала тот последний раз, когда видела живыми родителей. Представляла Седжа, замороженного в ящике, падающем в сторону Андромеды. И думала о словах, которые услышала от Клэй перед выходом в спасательную экспедицию к «Душе Люси».

«Все мы от чего-то бежим. Таким, Сал, как ты и я, нигде нет места. Где бы мы ни были, мы всегда одним глазом косим на выход, одной ногой за дверью. Мы как акулы. Нам надо все время двигаться, чтобы не задохнуться».

Муж и маленькая дочь Альвы погибли в первые дни войны, и с тех пор боль утраты преследовала ее. Я надеялась, что теперь ее душа наконец обрела покой.

— Я люблю всех вас, — прошептала я сквозь танцующие языки пламени. — Люблю и скучаю. Мне так вас не хватает!

Полночь застала меня в грузовом трюме «Злой Собаки», где я свернулась под одеялами из фольги на дне надувного круглого плотика, с палаткой для укрытия. Стоило застегнуть ее молнию, как оказываешься в темной пещерке. Отблески аварийного маячка, вращающегося на крыше, напоминали блики от костра, холодный воздух, проникающий из трюма, ощущался как ледяные касания тундры темной полярной ночью, и во всем этом был какой-то первобытный уют.

Я еще и прихватила бутылку денебского джина из камбузных запасов, полагая, что алкоголь размоет горе и смятение и подарит мне несколько драгоценных часов сна. Всё рушилось, и все — гражданские корабли, Нод, Престон, трое пассажиров и даже «Адалвольф» — ждали от меня указаний, что делать. Беда в том, что я сама понятия не имела. Как быть, когда кончается твой мир? Кого пытаться спасти? Где искать убежища? Мы составили подобие плана: добраться до области, называемой Интрузия, — туда, где червоточина проткнула ткань вселенной, а законы нашей природы кое-как сосуществовали с законами другого континуума. Места эти были опасно нестабильными, но мы нацелились на них, потому что, согласно данным от перебежчика Алексия Бошняка, белые корабли Кинжального флота, как и драконоподобные твари, атаковавшие «Душу Люси», обходили их седьмой дорогой, словно страшась тамошних хаотических отклонений. Возможно, это было как-то связано с их создателями — расой очажников, которые основали Интрузию, чтобы бежать из нашего мира, поскольку перевернутые законы физики грозили опрокинуть и их могущество. Так или иначе, я надеялась, что там будет безопасно — насколько это возможно в нестабильной, судорожно содрогающейся реальности.

Я скорее ощутила, чем услышала фоновое шипение общей системы связи. Затем трюм наполнили лязгающие аккорды старинной гитары.

— Какого черта? — приподнявшись, рявкнула я.

Музыка стала чуть тише, и «Злая Собака» пояснила:

— Я изучала безнадежные войны. Эта мелодия, по-видимому, была очень популярна во время войны во Вьетнаме.

— Вьетнам?

— Эта страна располагалась напротив тихоокеанского побережья Соединенных Штатов Америки.

— И чем это нам поможет?

— Мне подумалось, что эта музыка придаст нашей беде некоторую атмосферность. Ее написал человек по имени Хендрикс. — Аватара проявилась на маленьком гибком экране на внутренней стене палатки. — Могу предложить на выбор либо это, либо какой-то «Полет валькирий».

— Впервые слышу.

— Ну откуда бы тебе знать?

— Тогда, с твоего позволения, нельзя ли мне поспать?

«Злая Собака» смерила меня взглядом и вроде бы только теперь заметила, как я измучена.

— Конечно, — сказала она, и музыка совсем затихла. — Извини.

Я потерла повязку на лице. Глазница болела так сильно, что я задумалась, существует ли нечто вроде «синдрома фантомного глаза». И мне вдруг больше всего на свете захотелось скрыть свое увечье от мира. Я свернулась в позе зародыша на дне плотика и натянула одеяло на голову.

На камбузе я нашла Престона и от него узнала, что Джонни Шульц с Рили Эддисон перебрались на «Адалвольф».

— Им нужно одиночество, чтобы примириться с гибелью экипажа, — сказал он. — Трех отпрысков Нода они взяли с собой.

Это было к лучшему. «Адалвольф» со времени своего заключения на орбите Камроз обходился без механика, а кораблям не положено летать без команды. Мне еще раньше надо было догадаться послать на него трех маленьких драффов — я бы и догадалась, если бы не отвлеклась на созерцание гибели человечества. Малыши сумеют поддержать системы судна в рабочем состоянии и справятся с закравшимися ошибками или неполадками.

— А Люси?

— Джонни звал ее с собой, но в последний раз я видел ее в каюте. По-моему, они с «Адалвольфом» не поладили.

Он держал в руке чашку протеинового супа, а оранжевый костюм медика был помятым, словно Престон в нем спал.

— Как у тебя дела? — спросила я.

Он вздохнул.

— Все никак не могу поверить, понимаете?

Не стоило переспрашивать, о чем он говорит. Все мы смотрели, как гибнет человеческая цивилизация. У всех нас там, на линиях фронта, остались друзья и коллеги — и как знать, может, их уже не было в живых. Знакомые нам планеты задыхались без помощи извне. Разрушались биосферы. Сохли посевы. Рвались пищевые цепочки, умирали люди. И уж конечно, нашлись авантюристы, вопреки очевидности решившие, что сейчас самое время урвать себе власть или территории. На пути Мраморной армады вспыхивали и гасли напрасные войны и революции. Снаряды дырявили хрупкие жилые купола. Грибовидные облака вставали над возделанными тяжким трудом полями. Целые сообщества рвали друг друга в клочья из-за чего-то, что спустя несколько часов, с прибытием белых кораблей, обратится в ничто. А бойня все продолжалась. Она проникала в наши сновидения, лишала вкуса пищу, которую мы силком заталкивали в себя. Мы здесь были беспомощными зрителями, укрывшимися за границей исследованного людьми космоса и бессильными повлиять на апокалипсис, доходивший до нас стершимся, рваным шумом помех. Никакие наши слова или действия не спасли бы ни единой мечущейся в темноте души, но и отвести взглядов мы не могли. Эта катастрофа касалась нас наравне со всеми; все мы стали сегодня просто человеческими существами, прячущимися от непобедимой стихии — последнего бутылочного горлышка из множества катастроф, на протяжении тысячелетий пытавшихся уничтожить наш вид.

— Ты в порядке? — спросила я.

Престон не поднял глаз, только крепче сжал чашку.

— Наверное.

— Бояться нормально.

— Да не так уж я и боюсь. Просто все разваливается. И мы потеряли Альву. — Он врезал кулаком по столу. — Чувствую себя чертовски беспомощным!

Я всей душой ему сопереживала. Его слова повторяли мои мысли, а ведь парень был слишком молод, чтобы так много на себя взваливать. Но я, как старший по званию, не могла ограничиться жалостью. Я должна была его поддержать.

— Каждый делает все возможное.

— А мне кажется, что мало.

— Ты делаешь много.

— Это как?

— Ты — наш медик. — Я вынудила себя улыбнуться. — Твоими стараниями все здоровы и продолжают полет. А пока мы в пути, жива надежда.

Престон немного расслабился, поставил чашку.

— Об этом я не думал.

— Не хватайся за все сразу, — посоветовала я, положив ладонь ему на плечо. — У тебя есть дело на этом корабле. Сосредоточься пока на нем.

Он бледно улыбнулся:

— А потом?

— Как знать? — махнула я рукой, отгоняя тяжелые мысли. — Сейчас нам осталось полагаться только на себя.

В коридоре послышались шаркающие шаги. В камбуз ввалился Нод. У него под ногами шныряли, играя, двое детишек. Чешуя механика отливала перламутром, черные глазки искрились.

— Рассветное приветствие, капитан. Пусть лучи солнца согреют твою ветвь.

— Привет, Нод. Ты прекрасно выглядишь.

Одна ладонь-лицо обратилась ко мне, остальные крутились, пытаясь не выпустить малышей из поля зрения.

— Много работы, — сказал он. — Много времени с потомками.

— Ну, тебе это, похоже, на пользу.

Пальцы его сомкнулись, скрыв лицо, и снова разогнулись — словно цветок подмигнул. Нод был доволен.

— Принес список нужных запчастей, — сказал он. — Тех, которые нельзя распечатать на борту.

— Мы наверняка найдем все на следующей остановке.

— Большая просьба, капитан. Нужно много чего разыскать.

— Отлично.

Я встала и склонила козырек бейсболки — сначала в сторону Нода, потом к Престону. Уходя в рубку, я надеялась, что сумела внушить им уверенность, которой не чувствовала сама.

Часть первая

Четыре года назад

Ибо ветер, проснувшийся среди звезд,

Воет в моей крови.

Уильям Батлер Йейтс. Ветер в камышах

1

Корделия Па

— Смотри, корабль! — воскликнул, поежившись, Мишель Па.

Он остановился в слабом свете уличного шара и отбросил за плечо хвостик волос, глядя, как космический торговец разворачивает черные ажурные крылья, заходя на посадку. Я беспокойно потянула его за рукав грязной, заплатанной парки. Мы задержались в узком переулке, а время было позднее.

— Мики, идем, — торопила я, но он с тоской смотрел в небо, не желая двинуться с места.

Его заворожил корабль — по моему мнению, самый обычный образчик своего класса: солидные, индустриальные очертания корпуса плохо сочетались с хрупкостью широких, заряженных электричеством крыльев. Кто-то давным-давно разрисовал его корму желтыми полосами, а плоское, тронутое ржавчиной брюхо отражало свет портовых дуговых фонарей. Полосы придавали ему сходство с жирной осой, а в остальном торговец казался мне ничем не примечательным. Такие приходят и уходят каждый день.

— Как думаешь, откуда он? И куда идет, по-твоему? — спросил Мишель.

Щеки его разрумянились, дыхание в морозном воздухе белело паром.

Я не ответила. Мне это было до лампочки. Воздух облепил мой загривок холодным компрессом, да и место было не такое, чтобы торчать тут, особенно ночью. Я росла на окраинах этой огромной гулкой столицы и, как все здесь, наслушалась историй: о призраках и ловушках, о старателях, которые просто уходили в ночь — и никто их больше не видел.

Здания этого города опустели тысячу лет назад и существовали в вечной тьме. Их никогда не грело солнце, не поливал дождь. Небо над крышами и шпилями, как всегда, было обрызгано звездами, а между ними мерцали огоньки ближайших тарелок.

Сама я живала только на двух из двадцати тарелок, но все названия знала наизусть: Ночной город, Альфа, Вторая лачужная… В ясные ночи я различала их по месту на небе и взаимному расположению. И еще по тихому голосу, который слышала, глядя на них, — кажется, этот голос бормотал для меня одной. Сейчас над снижавшимся кораблем я рассмотрела Призрачный замок, Первую верфь и яркие солнечные фонари Третьей фермы — последняя была так близко, что на фоне звезд прорисовывались ее прямоугольные очертания. Шириной она была с мой большой палец, отставленный на вытянутую руку, и я улыбнулась ей, как старой знакомой. Ночью тарелки нашептывали мне свои непостижимые секреты. Их ровные, утешительные вздохи походили на ветер в ветвях деревьев или на прибой ночного пляжа.

Настоящего пляжа я, правда, никогда не видела.

— Идем! — позвала я Мики и, отойдя на несколько шагов, обернулась.

Он все глаз не сводил с корабля. И только когда кончики завернутых кверху крыльев скрылись за низким кольцевым зданием космопорта на краю тарелки, брат опустил голову и двинулся дальше.

— Как тебе не терпится! — буркнул он.

— Мне-то?

Я пристроилась с ним в ногу, глубоко засунула руки в перчатках в карманы пальто. Пальто я купила уже старым, а перчатки когда-то были внутренней подкладкой устаревшего скафандра.

— Это тебе не терпится отвалить, — заметила я.

— А тебе нет? — спросил Мики.

Я пожала плечами и оглянулась на темные силуэты древних сооружений. Одни были громоздкими, другие стройными и остроконечными, но у всех — ненормальные пропорции. Их строители, кем бы или чем бы те ни являлись, подогнали дверные проемы и лестницы под свой трехметровый рост.

— Мы столько лет прожили здесь, — сказала я.

— Потому что выбора не было.

Зябко кутаясь в одежду, мы прошли до конца переулка и повернули направо.

В необитаемую часть города мы ходили на промысел, надеясь найти среди заброшенных туннелей и башен обломки нечеловеческой техники, годные для продажи. Но теперь с пустыми руками плелись обратно к ободу тарелки, где заселены были лишь самые удаленные окраины. Город большей частью оказался еще не исследован, уж очень опасной и непредсказуемой считалась чужая архитектура. Нам с Мишелем после смерти матери пришлось перебраться с Альфа-тарелки к дяде, в продутую сквозняками квартирку на четвертом ходи-пешком этаже на Второй городской.

Уличные шары приветствовали нас на каждом перекрестке, висели, как малокровные солнышки, поливая бледным светом. Настроенные неведомыми установщиками на период вращения давно забытой планеты, они за тридцать часов проходили цикл от яркого полдня до мрачных сумерек и обратно. Сейчас они тускнели до минимума. Вылазка затянулась, чего мы не предполагали, так что до полуночи — и комендантского часа — оставалось всего несколько минут. Вокруг было безлюдно. Мало кто рисковал углубляться в запущенный город, тем более ночью. Когда меркли уличные шары и ложились густые тени, его арки и шпили становились особенно зловещими.

— Ты что, никогда даже не думала? — спросил Мишель.

— О чем?

Брат замедлил шаг.

— О жизни на другой тарелке.

Впереди в порту пронзительно взвыл напоследок корабельный двигатель и затих, замолчал. Я от холода обнимала себя за плечи. Пальцы подобрались к ожерелью на шее: платиновой цепочке, которая досталась мне от матери.

— Нет, — отрезала я.

— А вот я сегодня вечером говорил с Труди…

— С этой безмозглой?..

— Так она решила отсюда убраться.

— Она это всем парням плетет.

Мишель остановился.

— По-моему, у нее все серьезно. — Брат понизил голос. — Говорит, есть знакомства на корабле, на торговце «Электросопротивление». Как он снова зайдет в порт, только ее и видели. И меня она может взять с собой.

— Официантка! — фыркнула я. — Все ее сопротивление — против здравого смысла.

Мишель упер руки в бока.

— Я не шучу.

— И я тоже. Только не стой на месте, пожалуйста. Времени осталось мало.

Я зашагала дальше. Через несколько секунд он догнал меня бегом.

— Почему ты всегда такая?

— Какая?

— Циничная.

— Слушай, — хмыкнула я, — если тебе охота верить всему, что наговорит девчонка, чтобы затащить тебя в постель, — мне-то что? Меня это не касается. Сейчас главное — домой добраться.

— Ревнуешь, — хихикнул брат.

— С какой стати?

— С такой, что на меня обращают внимание.

Я передернула плечами. Внимание меня не миновало: за свои шестнадцать лет наслушалась, как другие старатели обсуждают белый ершик моих волос и разные глаза, — и не всегда это было приятно.

— Просто она норовит залезть тебе в штаны, — презрительно бросила я. — Мне такого внимания даром не надо.

Мишель смущенно одернул полы парки и поморщился:

— Тебе бы не повредило чуточку легче смотреть на мир. Когда-то ты мечтала о путешествиях. Помнишь, как мы по ночам составляли списки мест, где хотели бы побывать?

Я подняла взгляд к звездам.

— Мне уже шестнадцать, Мики.

— И что из этого?

Я плотнее натянула на уши подбитый мехом капюшон.

— И я стала старше, и жизнь переменилась.

— Ты про дядю Калеба?

Пальцы сами сжались у меня в кулаки.

— Ему без нас не обойтись.

Мишель тыльной стороной перчатки вытер себе губы.

— Но это вовсе не значит, что мы должны торчать здесь всю оставшуюся жизнь. Он бы сам этого не хотел.

— Нам нельзя его бросить.

— Я и не предлагаю. — Мишель отчаянным жестом вскинул руки. — Но уходить надо скоро, а то никогда не выберемся. Увязнем здесь. Тогда уже будет не вырваться.

— Ты всегда такой был. Тебе еще маленькому не терпелось отсюда убраться.

— А ты слишком уж осторожна! Можно собрать денег и отправить дядю Калеба на Госпитальную тарелку.

— Это гадко, — мотнула я головой. — Он о нас заботился.

— А теперь заболел. И почти не понимает, где находится. Для него же лучше будет, если мы обеспечим ему профессиональный уход.

— Нам это не по карману.

— А если продать квартиру и прочее барахло?

— Где мы тогда будем жить?

— Улетим! — ответил Мишель, таращась в сторону порта.

— Куда?

— Обратно на Альфу, ну или на Командную. — Он широко раскинул руки. — А оттуда, как знать, может, и до Земли доберемся.

Я совсем ссутулилась от холода. Мне было всего пять лет, а Мишелю четыре, когда умерла наша мать и нам пришлось променять Альфу на жизнь старьевщиков на окраинах огромного нечеловеческого города. Альфа-тарелка была для детей раем, полным чудес: теплые биокупола и доступ к бесконечной информации, программы, позволявшие распечатать чуть ли не все на свете из инертного с виду мусора, и доступное здравоохранение, какого я никогда больше не смогу себе позволить.

— Не доберемся, это невозможно.

— А вот и возможно.

— Да-да, как же, — вздохнула я. — Если и найдется покупатель на квартиру, после оплаты ухода за Калебом у нас не останется даже на билет к Ночному городу, не говоря уж об Альфе.

— Найдем способ.

— Например, флиртовать с отребьем вроде Труди Хайд?

— Почему бы и нет?

— Даже не думай.

Мы срезали по поперечной улочке и вышли к Старому полю — пустому, незамощенному пространству на поверхности тарелки. Тарелки состояли из полупрозрачного синего гладкого материала — мы словно по стеклу ступали. С открытого места, вдали от зданий Второй городской, нам было видно больше неба. Над горизонтом, как пыльный баскетбольный мяч, висел единственный газовый гигант системы, а вокруг — крошечные прямоугольники других тарелок и звезды. Агрикультурные тарелки светились теплым золотом мощных солнечных ламп, а городские, такие же как наша, — булавочными проколами миллионов окон. И высоко над всеми ярко горели близнецы: Командная и Альфа.

В моей голове звучал знакомый шепот Альфы. Одинокий, тоскливый голос. Я вздрогнула и крепче обхватила себя за плечи. Ребенком я мечтала летать среди звезд; раскинув руки, парить среди их просторного роя, свободной и счастливой. Теперь я смотрела в землю, пока мы не вышли на улицу по ту сторону поля, где уже угадывались первые признаки человеческого жилья.

Мы не прошли и полпути до дома, а угловые шары уже померкли до еле видного буроватого свечения, обозначив полночь. У меня чаще забилось сердце.

— Комендантский час. Надо уйти под крышу.

Мишель нахмурился. Он не хуже меня знал, какое нешуточное дело, если тебя застанут на улице от полуночи до рассвета.

— Не надо было так долго шарить в той старой башне, — сказал он.

— Это ты предложил.

Не слушая меня, брат метнулся наискосок к узкому проходу между двумя большими блочными складами.

— Если срезать через Нору, она выведет на Восьмую улицу. Сэкономим пять минут, — объяснил он.

Я с сомнением рассматривала впившиеся в камень граффити на стенах по обеим сторонам проулка. В Норе спали те, кто совсем опустился: отверженные, выгоревшие, безнадежно лишившиеся работы. Считалось, что это пристанище хулиганских банд и наркоманов. Трущобы из упаковочных ящиков и пластиковых коробок занимали целый квартал, втиснутый между двумя древними жилыми постройками.

— Я бы лучше держалась дороги.

— С риском, что тебя упакуют патрули? — Мишель шагнул в тень за порогом. — Положись на меня, так будет намного быстрее.

Он уже уходил в темноту, и я выругалась. В проулке воняло горящим мусором и мочой. Между окнами пролегали пожарные лестницы и были протянуты бельевые веревки, с карнизов петлями свисали кабели временной проводки.

— Не уверена… — Я покачалась на пятках, оглядывая пустынную улицу, где некому было за мной подсматривать. — Если мы исчезнем в этом крысятнике, никто и не узнает, что с нами случилось. Свидетелей не будет, и, если даже безопасники станут нас искать, сюда они не наведаются. Ни один человек в здравом уме в Нору среди ночи не сунется, во всяком случае, пока у него есть выбор. Когда тускнеют шары, местные и сами стараются не высовываться.

— Можно попробовать.

— Мики, подожди!

— Чего?

В дальнем конце улицы взревел мотор. Из-за угла вывернул бронетранспортер на шести толстых ячеистых шинах. Луч прожектора, установленного за орудийной турелью, пригвоздил меня к месту. Я сощурилась и заслонила глаза ладонью.

— Стоять!

Усиленный микрофоном голос отдался у меня в костях. Целую бесконечную минуту я мешкала, не в силах соображать, с заходящимся в груди сердцем. Даваться им в руки никак нельзя. Если попаду за решетку, кто позаботится о дяде Калебе? Мишель с ним возиться не станет, а на залог у него денег нет. Надо удирать, только как? Патрули были вооружены и не стеснялись применять оружие.

Машина со стоном затормозила передо мной. Сквозь слепящий свет прожектора я разглядела красный огонек сканера сетчатки. Помимо воли моргнула и плотно зажмурилась.

— Стой смирно!

Броневая дверца открылась с металлическим визгом, тяжелый сапог хрустнул по мостовой.

— Что ж ты так припозднилась, девонька, да еще совсем одна? — Мужской голос был приглушен плотно закрывающей лицо газовой маской. — Ты что, не знаешь про комендантский час?

Он шагнул ко мне — силуэтом на фоне света, в пухлой, подбитой пластинками куртке, с большой, уродливо раздутой куполом защитной каски головой. Я разглядела болтающуюся у него на поясе ночную палочку, услышала пластмассовый скрип униформы и сиплое дыхание.

Безопасники вели себя немногим лучше бандитов. Настоящие полицейские на Альфе были надежными и дружелюбными. А здесь, на Второй городской, патрульных вербовали из самых отпетых негодяев и платили им по результатам. Тебя запросто могли растрясти и вывернуть карманы. Кто при деньгах, откупался от навешанных ими обвинений, но безденежная молодая старьевщица, пойманная на улице после полуночи, превращалась в очередную галочку на их счету.

Мне разом представились следующие десять лет жизни. Камеры, одна другой тесней, из тюрьмы выйду наркоманкой и снова нарушу закон, лишь бы получить теплую постель на ночь, еще глубже увязну в наркоте и отчаянии и, надо думать, закончу свои дни избитой и полуголодной в грязном крольчатнике вроде Норы, что сейчас у меня за спиной, и плакать обо мне никто не станет, а скудное барахлишко разделят такие же подонки.

«Нет, — решила я, — так я жить не стану. Отказываюсь, лучше умереть».

С этой мыслью я повернулась и рванула в переулок.

— Эй!

Мои подошвы шлепали по голому веществу тарелки. Еще рано было сдаваться. Передо мной еще была жизнь, я не отдам ее без боя — потому что лучше уж смерть, чем тюрьма.

Впереди в отблеске прожектора застыл с круглыми глазами Мишель. Я схватила его за руку, потянула за собой.

— Бежим, придурок!

Мы, смаргивая световые пятна в глазах, очертя голову ломились сквозь свисающие простыни и обломки мебели. Под ногами хлюпали вонючие лужи. Полицейский прожектор с улицы направили в переулок — и перед нами протянулись наши тени.

— Стоять, стреляем!

Мишель замедлил бег, но я потянула его вперед:

— Быстрее!

Держась друг за друга, мы выпутались из новой полосы развешанного белья и протиснулись мимо отключенного холодильника.

— Назад, крысиное отродье!

За нами прогремели выстрелы, оглушительно громкие в замкнутом пространстве. Я услышала хлопки пуль, пробивающих тряпье на веревках. От стен по обе стороны брызгали мелкие осколки. Пожарные лестницы искрились от попаданий. У меня лопатки свело в ожидании удара, который раздробит позвоночник. Но вдруг Мишель затянул меня в боковой ход, в открытый дверной проем, уводивший в глубину Норы.

Едва скрывшись с линии огня, мы остановились, прижавшись спинами к стене и огромными глотками втягивая мерзкий воздух. Гул в ушах заглушал все звуки. Стреляют или перестали? Рискнут ли патрули сунуться в Нору без прикрытия?

Через минуту прожектор погас, и я сразу ослепла. Снаружи послышалась злая брань. Как видно, бронетранспортер не сумел протиснуться в переулок, а лезть пешком патрульным не очень-то хотелось.

Мишель в темноте нащупал и сжал мою руку.

— Ты цела?

Я сглотнула. Глаза медленно привыкали к темноте. Я опустила взгляд. Ноги выше колен промокли и в грязи, брюки порваны.

— Жить буду.

— Прямо не верится, — коротко рассмеялся Мишель. — Не верю, что выкрутились.

Он по-братски отвесил мне тумака. Я потерла ушибленное плечо и попробовала выровнять дыхание.

— Ну, ты же сам хотел, чтобы я не боялась приключений.

Слышно было, как завелся мотор транспортера, — узкий переулок и бетонные стены Норы усиливали звук. Патруль уезжал.

— Что дальше? — спросила я.

На бегу Мишель зацепился за что-то рукавом парки и порвал его от плеча до запястья. Серые клочья наполнителя, произведенного людьми, лезли из прорехи. Он выдернул один клок.

— Надо поскорее отсюда сматываться. Стрельба, небось, полквартала перебудила.

— Вернемся, откуда пришли?

— Нет, вдруг патрули караулят. Надо идти насквозь, найдем выход на той стороне.

В темноте двигались серые тени. Здешние обитатели зашевелились, заметили нас.

Я скроила гримасу:

— Думаешь, это стоящая мысль?

— Все лучше, чем лезть под пули. Ну, идем.

— Эй, Мики, постой!

Я, спотыкаясь, едва поспевала за братом. До дома отсюда, казалось, далеко как никогда. Блестящая рубашка из искусственной ткани царапала мне подмышки и горло под паркой. Проход уводил все глубже в нутро Норы. Стены были шершавыми, влажными. Кое-где мелькали бледные лица, блестели глаза. Слух улавливал крадущиеся за нами шаги и шепот — сверху и по сторонам. Капала вода. Мои промокшие ботинки хрустели по стеклу и шлепали по черным лужам. Во мраке нужно было пригибаться, ныряя под опорами и рваными занавесками из пластикового брезента. В одном месте, преодолевая открытый лестничный пролет, мы услышали гулкие голоса с этажа над нами, там по фасаду плясали отблески разведенного для тепла костра.

— Постой, — попросила я.

Мне нужно было перевести дыхание. Мишель замедлил шаг, и мы остановились. Коридор здесь расширялся, вверх уходила шестиугольная шахта, очевидно вентиляционная. Ее гладкие стены тянулись на все семь этажей, до решетки на крыше, сквозь которую сырой дымный смрад разбавлялся морозным ночным воздухом. Пол на дюйм был залит грязной водой. Из труб отопления с шипением прорывался пар. Я оперлась руками о колени. Грудь ходила ходуном.

Брат вернулся ко мне и тронул за плечо:

— Ты как, ничего?

Снизу тянуло зловонием. Я сморщила нос и проглотила первый просившийся на язык ответ. Стряхнула руку Мики и выпрямилась.

— Какое там «ничего»! Что, по мне не видно?

Ботинки были безнадежно испорчены, и на новые уйдут до гроша все деньги, что я скопила. Босиком на промысел не пойдешь.

— Откуда здесь эта мокрядь? — Я со злостью топнула по затхлой жиже. — Чтоб ее подобрало на…

Я осеклась. Не успела договорить — вода высохла на глазах, впиталась в пол, как в губку. Брызги от моего башмака упали уже на сухую поверхность.

— Вот это дела! — удивленно хмыкнул Мишель.

— Да уж, — хмуро отозвалась я.

Пальцы в перчатках звенели. Я сжала их в кулаки и сунула в карманы. В ботинках все еще хлюпало, но подошвы стояли теперь на голой тарелке.

Мишель округлившимися глазами уставился на меня.

— Куда подевалась вода?

Я на пробу ковырнула пол носком ботинка.

— Чтоб я знала! Может, здесь есть сток? — Распрямившись, я оглядела сырые стены шестиугольной шахты. — Лучше бы нам сюда не соваться.

— Опять я во всем виноват? — подбоченился Мишель.

Я смотрела на лоскут неба над головой.

— Я же не так сказала.

— Зато подумала так, разве нет?

— Нет. — Я замученно повела бровью.

— Врешь, у тебя всегда я виноват.

— Неправда.

— Да ну? — Мишель скрестил руки на груди. — А помнишь прошлогодние посиделки в Камышовом квартале? А близнецов Лестеров забыла?

Я стала проталкиваться мимо него.

— Не до того сейчас. Надо выход искать.

— Пусть так, — оскалился Мишель, — только не забывай: это ты удирала от патрульных. Из-за тебя в нас стреляли. Не заведи я тебя сюда, ты бы уже была под арестом или покойницей. Раз в жизни я вытащил нас из заварухи, а ты хоть бы спасибо сказала.

Я уловила внезапное движение за плечом моего сводного брата: в коридоре за вентиляционной шахтой возникли фигуры в броне.

— Не сомневайся, — вздохнула я, инстинктивно прикрыв ладонью цепочку на шее. — Сегодня ты нас втянул в заваруху.

Мишель, насупившись, обернулся вслед за моим взглядом и застыл, когда трое вооруженных патрульных шагнули в шахту. Не произнося ни слова, они разошлись веером вдоль стен, окружая нас.

— Вот и вы, — с сильным акцентом проговорил их главный.

Своим оружием и снаряжением он занял, казалось, все свободное место и медленно, с издевкой смерил нас взглядом.

— Теперь вы наши, — хмыкнул он, и в горле заклекотала мокрота. — Некуда вам податься, да?

Я вцепилась в плечо Мишеля.

— Не надо, пожалуйста.

Нора меня пугала, но я рискнула встретиться с ее залитыми полами и отчаянными обитателями, лишь бы избежать ареста. Как можно, пройдя этот страх, все равно попасться?.. До жути нечестно!

Шелушащиеся губы безопасника разошлись в кривой усмешке.

— Что ты сразу заскулила, девонька? Ты ж еще не знаешь, что нам надо.

— И чего же вам надо? — заслонил меня Мишель.

На верхней губе патрульного, как мышонок, прилепились густые усы, подбородок был темен от щетины.

— Прежде всего, выкладывайте все денежки.

— И вы нас отпустите?

Патрульный покачал головой. Кто-то из его людей прыснул.

— Потом отдавайте одежку и побрякушки. — Он погладил небритую скулу. — В знак добрых намерений.

У меня стало сухо во рту.

— А если откажемся? — спросил Мишель.

Мужчина вытащил из кармана куртки старую ржавую отвертку. Кончик был остро заточен.

— Тогда убью вас обоих. Заберу барахло. Сойдет за работу уличной банды.

Я еще крепче вцепилась в рукав брата. Ладони у меня чесались, я глаз не могла оторвать от самодельного оружия. По обе стороны от нас, как мальчишки, хихикали остальные копы.

— Что делать? — прошептала я.

— А ты как думаешь?

Мишель зубами стянул перчатку. Расстегнул молнию парки и запустил пальцы во внутренний карман. Медленно достал диск кредитки и бросил к ногам патрульного.

Тот, самодовольно крякнув, подхватил диск и подбородком указал на меня:

— Теперь ты.

Я дрожащими руками начала снимать перчатки. Он что-то высмотрел и, ткнув мне отверткой в горло, крикнул:

— Давай цепочку!

— Нет, — замотала я головой. — Пожалуйста, только не это.

— Быстро сюда! — протянул он руку.

Я, отпрянув, налетела на стоявшего сзади. Грубой хваткой он стиснул мне плечо. От него исходил запашок старого пота, ружейной смазки и лука.

— Нет! — вскрикнул Мишель. — Не троньте ее!

Главарь, не сводя глаз с моего ожерелья, замахом кулака назад ударил Мишеля по губе, сбив с ног.

— Заткнись, малец.

Шагнув ближе, он коснулся острием отвертки моей щеки. Холодный металл, пахнущий ржавчиной. На темной рукоятке хлопьями засохла кровь.

— Давай сюда.

Я сглотнула. Ладони зудели.

— Отвяжитесь!

Голос у меня дрожал. Руки горели, словно я держала сухой лед, в голове бушевал ураган.

Патрульный расхохотался за обвисшей маской.

— Опоздала, детка. Я сперва заберу цепочку, потом денежки. А потом мы тебя здесь и оставим. — Он оскалился. — Запомнишь, как нарушать комендантский час. Ну, отдашь сама?

Голова моя готова была лопнуть. Я простонала, чтобы стравить давление, и патрульный, на миг опешив, сделал шаг назад.

— Тихо ты. Никто тебе здесь не поможет.

Я его не слушала. Что-то копилось во мне, вскипало, начиная от ступней и обжигая каждую клетку, каждый нерв. Когти боли рвали мозг. Земля дрогнула, здание дало трещину. Ливнем посыпались каменные осколки, стали лопаться трубы, повыскакивали из гнезд электропровода, рассыпая кругом искры. Безопасники разинули рты, чтобы заорать.

Прогремел выстрел.

Я моргнула. Ярость во мне улеглась. Ничто не шевелилось во внезапной гулкой тишине.

На открытое место выступила женщина. Лицо острое, как из кремня вырублено, а одета в линялую серую корабельную форму. Вышедший вслед за ней высокий парень с дредами взял нас всех на прицел грозного на вид пескоструйного пистолета.

— Ладно, хватит, — жестким, не допускающим ослушания голосом заговорила женщина. — Кто шевельнется, будет соскребать кишки со стен.

Она прошла вдоль края шахты и остановилась рядом со мной, заложив руки за спину.

— Корделия Па?

— Да.

— Хорошо. — Она резко кивнула, словно признав ярлык на коробке. — Мы тебя уже пару часов ищем. Меня зовут Ломакс. Пойдешь со мной. Но прежде… — Она обернулась к патрульным. — Никогда не видели, что делает с человеком струя под давлением? Нет? Если через десять секунд кто-то из вас все еще будет здесь, попрошу Паука показать. Покажешь, Паук?

Парень, сверкнув золотыми зубами, приподнял руки с пистолетом:

— Ясное дело, черт побери.

Целое мгновение патрульные хмурились, не двигаясь с места. Они не привыкли выслушивать приказы от гражданских. Паук нажал на рычажок сбоку оружия, и оно взвизгнуло, включаясь. Двое, стоявшие позади, дрогнули. Визг стал оглушительным, и тогда у главаря не выдержали нервы. Бежать бросились все разом, столкнулись в узком проеме, громыхнув броней, уже не думая про добычу.

Женщина, с холодной улыбкой удовлетворения, проводила их взглядом.

Скорчившийся рядом Мишель встряхнул меня за плечо. Оба мы были в пыли и известке.

— Ох, Корделия, слава богу. Я уж думал… думал… — Растеряв слова, он переминался с ноги на ногу.

Я закашлялась. Чувствовала себя иссякшей досуха.

— Что это было?

— Это тебя надо спросить! — воскликнул брат.

Мы стояли в том же шестиугольном колодце посреди трущоб.

— Ты сама скажи, Корделия! Отчего так тряхнуло? Что случилось?

Я тронула лоб ладонью — мокрый. Дыхание застывало в ночном воздухе, внутри у меня было пусто и знобко. Здание над нами раскололось до самой крыши. Из лопнувших труб, шипя, вырывались клубы пара. Из сорванных кранов брызгала холодная вода, дождем стучала по обломкам.

— Не знаю.

У меня осталось странное впечатление, смутные обрывки боли и гнева, но при попытке их собрать все рассыпалось. Болела голова.

— Я ничего не поняла.

— Просто… — Мишель замолчал, распахнув глаза. — Корделия, твои руки!..

Я опустила взгляд: кончики пальцев мягко светились, как последние угольки костра, и кости тлели под кожей. Рассмотрев перевернутые ладони, я нахмурилась.

На дальней стороне разрушенной Норы взвыла полицейская сирена. Перепуганные патрульные вызвали подкрепление. Я сжала руки в кулаки, спрятала их в карманы и сверкнула глазами на разинувшего рот Мишеля. Не успела посоветовать ему закрыть рот, потому что Ломакс наклонилась и потянула меня за плечо.

— Идем, нам пора.

Она поддержала меня, и мы поспешно зашагали прочь: Мишель за мной, а голенастый парень по прозвищу Паук последним. Руки у меня еще дрожали, я спотыкалась о собственные ноги и все оглядывалась через плечо.

— Там что-то взорвалось?

Ломакс, не задерживая шага, подтолкнула меня вперед.

— Откуда мне знать! Вроде похоже на землетрясение. Но мое дело — доставить тебя в порт. Там можно будет поговорить.

— В порт?

Мы вышли на улицу. Здесь сирены слышались громче.

— Сюда. — Женщина провела меня вдоль стены к доставочному фургону, припаркованному у тротуара. — Залезай.

— Куда мы едем? — вырвалась я от нее.

— В безопасное место. Ну, прошу, забирайтесь оба.

Она открыла боковую пассажирскую дверцу и подтолкнула меня в кабину. Мишель с Пауком устроились сзади.

— Голову держи пониже, — предупредила Ломакс. — Как бы нам не встретиться с патрулем.

Она отвезла нас в космопорт и вывела машину на посадочную площадку.

— Ого! — Мишель просунул лицо между спинками сидений. — Знакомый корабль. Мы видели, как он садился.

Я посмотрела, куда он указывал. Корабль стоял на бетоне в полусотне метров справа, и я тоже узнала желтые и черные полосы на корме.

Ломакс тронула колонку управления, остановила машину в тени развернутых крыльев.

— Добро пожаловать на «Тетю Жиголо», — объявила она и, заглушив мотор, вылезла, обошла фургон со стороны радиатора, распахнула мою дверь. — Выходи, скоро стартовать.

Она помогла мне спуститься, и я застыла, щурясь в резком свете дуговых фонарей. Впервые видела такой большой корабль близко и обомлела от его величины. Я думала, он окажется примерно с пассажирский челнок, доставивший когда-то нас с Мишелем на Вторую городскую, но эта зверюга была в добрых четыре раза выше и длиннее маленьких межтарелочных прыгунов. Лежащий на брюхе корабль походил на опрокинутую на бок высотку. Корпус, не считая полос, был фабричного серого цвета. Нос сходился в тупое рыло, на котором вывели название. На двигателях и у шлюзов красовались предупреждающие знаки. Стручки датчиков торчали, как проросшие не на месте усики.

— Что «скоро»? — переспросила я.

— Стартовать. Идем, все устроено.

Я отстранилась:

— То есть как?

— Мне поручено обеспечить твою безопасность. А сейчас, Корделия, для тебя безопасно быть подальше отсюда, у другой звезды.

— Вы шутите. Как же?..

— Боюсь, выбора нет. После сегодняшнего вас с братом начнет искать полиция, а на этой тарелке не так много мест, где можно спрятаться.

Я поглядела на сетчатые черные крылья корабля, зависшие над нами и тускло отливавшие оранжевым в свете дуговых фонарей.

— Зачем я вам нужна?

— Расскажу, когда будем на борту. Пойдем же!

— Я не могу. У меня дядя…

— Уверена, с ним ничего не случится.

Впереди гостеприимно светилось отверстие шлюза — желтый кружок на тусклом корпусе. Ломакс потянула меня к нему.

— Я не могу улететь, — сказала я.

— Мы все улетаем. Ну, давай на борт.

Она забросила меня в шлюз. Паук так и держал пистолет на сгибе костлявой руки. Он смерил меня взглядом и вздернул бровь.

— Не думал, что она такая молодая.

У него был густой, внетарелочный акцент, а короткие тонкие дреды торчали, как растопыренные паучьи лапки.

Парень перевел взгляд на моего сводного брата и добавил:

— Мне казалось, нам нужна только она.

Оба уставились на Мишеля, который заметно побледнел и стал пятиться, будто испугавшись лившегося из шлюза света.

— Залезай, пацан, — поморщилась Ломакс и подала ему руку, но тот отступил на два шага.

— Нет, я не могу. Не хочу, — вскинул он ладони, защищаясь от нее.

Я потянулась к нему, но длинные пальцы Паука ухватили меня выше локтя.

— Прости, милая, — пробурчал он, — ты останешься с нами. Нам без тебя никак.

— Но он же мой брат!

Стоявшая рядом Ломакс тихо выругалась и обратилась к Мишелю:

— Ты нам не нужен. Мы, собственно, за ней. Если хочешь с нами — давай. Но решать нужно сразу.

Я поймала взгляд Мики. Его лицо было бледным в лучах прожекторов.

— Нет, я не полечу. — Он потер глаза. — Извини, Корд.

Я не верила своим ушам. Это ведь Мишель хотел отсюда убраться! Мечтал об этом. А теперь, когда ему предложили исполнение желаний, струсил? Все его громкие слова вдруг обратились в ничто, и я наконец увидела боязливого мальчишку, который всегда прятался за бахвальством.

Ломакс глубоко вдохнула, как видно что-то решив для себя:

— Лови! — И швырнула ему кредитный диск.

Мишель машинально схватил.

— Там пять сотен, — сказала она. — Продержишься какое-то время. Фургон можешь оставить себе.

Он часто моргал. Его взгляд метался от диска ко мне.

— Извини, Корделия.

— Мики?

Портовые огни расплылись, в глазах у меня стояли слезы.

— Я не могу, — повторил он.

Мне хотелось вцепиться в него.

— Ты же только об этом и говорил!

— Это так. — Он хлюпнул носом и утер его рваным рукавом парки. — Мне жаль, правда, правда, жаль.

Брат полез в фургон. Я позвала, но он не обернулся. Сел за рулевую колонку. Двигатель взвизгнул, оживая. Слезы лились по его щекам, но он уехал. Я, задыхаясь, смотрела, как уносятся к воротам кормовые огни.

— Нет, так нельзя! — Я рванулась из рук Паука. — Он не мог. Он бы не стал…

У меня закололо пальцы, словно в подушечки вонзались тысячи булавок. Хотелось выскочить и приволочь Мишеля обратно, но было поздно. Фургон затесался среди портовых контейнеров и кранов, и я потеряла его из виду.

Вокруг меня как будто не осталось воздуха. Паук потянул меня за плечо, и я, оглушенная случившимся, покорно прошла за ним в люк.

— Трюмы полные, — сказал он, — разрешение на старт получено. Добро пожаловать, крошка. Будь как дома.

Ломакс оглядела меня и спросила:

— Ты в порядке?

Я замотала головой и повернулась, чтобы сквозь люк взглянуть на посадочную площадку, ограждение и город за ним.

— Так нельзя, я не могу его бросить.

Что-то во мне будто порвалось. Миллион крючков медленно, мучительно разрывали сердце и внутренности.

— У тебя нет выбора, — сказала Ломакс.

— Почему?

— Я уже говорила. Ты нужна нам.

— А Мики… — повернулась я к ней.

— Мы сделаем, что сможем. Когда ты окажешься в безопасности, пошлем ему еще денег.

Паук, в оскале сверкнув золотыми зубами, почесал за ухом:

— Что-то не так?

— Все нормально, — подняла руку Ломакс. — Дай нам еще минутку?

Парень демонстративно принялся разглядывать свой пескоструй и улыбнулся, подставив свету блестящие зубные протезы.

— Ясное дело, компанеро, — сказал он и через внутренний люк пролез в гулкое нутро корабля. — Только не слишком тяни. Гант через две минуты убирает шасси и спрашивать, готовы или нет, не станет.

Когда он вышел, Ломакс тронула меня за рукав:

— Обещаю, мы сделаем все возможное.

Я стряхнула ее руку.

— Но мне вообще непонятно, зачем вы все это делаете. Я самая обыкновенная. Чего вы от меня хотите?

— Отвезти тебя повидать моего старого друга… — сказала Ломакс.

На потолке загорелись красные вспышки предупредительного сигнала. С металлическим стоном стала закрываться наружная дверь шлюза.

— …старого близкого друга.

Я бросила отчаянный взгляд в сужавшийся проем — на город, который чуть ли не всю свою жизнь называла домом.

— Какой еще «старый друг»?

Ломакс потупила взгляд.

— Твой отец.

Люк закрылся, с последним, окончательным «ке-тунк» отрезав меня от Второй городской тарелки и знакомого мира. На корме зашумели двигатели, палуба под ногами завибрировала. В стеклянной панели за плечом Ломакс я поймала свое отражение: белый ершик волос, разные глаза, щеки в известке и засохшей крови.

Выставив вперед ладонь, чтобы не потерять равновесия, я переспросила:

— Отец?

Не сомневалась, что ослышалась. Но женщина не успела объяснить: корабельные коридоры заполнил вой сирены.

— Пойдем, — сказала она и, взяв меня за руку, провела в тесный пассажирский салон с шестью рядами кресел.

Ломакс помогла мне пристегнуться ремнями к пухлым подушкам во втором ряду, щелкнув металлической пряжкой, и едва она заняла свое место, как палуба задрожала.

Я вцепилась в подлокотники, все еще протестуя:

— Я не могу улететь.

Сердце у меня вдруг застучало молотом. В груди трепыхались бабочки.

— Выбора нет ни у тебя, ни у меня, — констатировала Ломакс.

В салоне пахло дешевым пластиком обивки. За подголовником переднего кресла засветился экран, показал вид на взлетное поле. Залязгали, отцепляясь, топливопроводы и шланги подачи воздуха и медленно втянулись в гнезда на бетоне площадки. В луче света вспыхнул гидразиновый пар, хлынувший из маневровых двигателей на корабельном брюхе.

— Десять до старта, — прокаркал чей-то голос.

Я тщетно искала глазами Мишеля — и он, и его фургон давно исчезли.

— Пожалуйста…

— Уже поздно, — покачала головой пожилая женщина.

Палуба снова задрожала, стены застонали. Изображение на экранчике дернулось. Шум двигателей усилился до рева, от которого у меня все затряслось внутри, и старый корабль заковылял в небо.

«Тетя Жиголо» поднималась, как кабина лифта. В сотне метров над космопортом она зависла. Я увидела древние нечеловеческие здания города, выстроенные кругами от площадей, и за ними, там, где обрывались улицы, кромку самой тарелки; грань моего мира, с которой ничего не стоило буквально свалиться в звездную пустоту по периметру и внизу. От этого вида у меня засосало в животе. Я всю жизнь прожила потерянной: бедной сиротой, которую другие дети не принимали в игры из-за странного вида. Мне приходилось наскребать себе крохи по городским окраинам. А теперь и этого лишили.

Сидевшая рядом Ломакс произнесла:

— Это все к лучшему.

— Откуда вы знаете?

— Ты мне просто поверь.

— А вы сказали, мой отец…

— Это его корабль.

«Тетя Жиголо», опустив корму, задрала нос к звездам, а я нахмурилась:

— Но у меня нет отца.

2

Корделия Па

Уходя от Второй городской тарелки, «Тетя Жиголо» выхлопом двойного термоядерного двигателя осветила запущенные улицы и норы. Крепкая старушка двадцать минут вгрызалась в небесную темноту. Тряслись стены и палуба. На двадцать первой минуте она миновала невидимый энергетический занавес, скреплявший тарелку и не дававший ее воздуху рассеяться в пространстве, и тогда главный двигатель отключился. По всей длине корпуса заработали маневровые сопла, разворачивая корабль к неизвестной мне цели. «Тетя» начала ускорение. Когда она набрала необходимую для прыжка в высшие измерения скорость, вступили в действие могучие силы, скопившиеся во фрактальных витках внутри ее лязгающего металлического сердца. Эти потоки энергии, направленные вдоль торчащих из ее носа лопастей, прорвали в ткани вселенной круглую дыру. Звездный свет по ее краям разбивался на радужное гало. Посреди открылась туманная, продутая ветрами пустота.

«Тетя Жиголо» гнала вперед, к созданной ею червоточине; далекие холодные звезды освещали ее тупой нос. На пороге портала она развернула сетчатые остроконечные крылья, черные на фоне космической тьмы, и простерла их перед собой, ища опоры почти в неосязаемой ткани гипера. По обшивке заиграли щупальца тумана, но она была упряма, как мотылек, притянутый ревущим пламенем газовой горелки. Снова заработали термояды, и она очертя голову ринулась в бездну.

Я, в главном пассажирском салоне за носовой рубкой, побледнев, цеплялась за подлокотники и таращила круглые глаза. Рядом сидела равнодушная Ломакс.

Из вентиляции тянуло застоявшимся воздухом с металлическим привкусом. На взлете помещение сотрясалось, словно погремушка в руке великана. Проход в червоточину дался еще тяжелей, еще хуже, чем я ожидала, однако, как только мы вышли в гипер, полет стал плавным. Палуба еще подрагивала, но Ломакс своим примером показала, что уже можно отстегнуть ремни безопасности и без особого труда встать на ноги.

— Пойдем, — позвала она. — Хочу показать тебе рубку.

Я отстегнулась, но осталась сидеть.

— Зачем?

— Затем, что этот корабль теперь твой дом, так что неплохо бы с ним познакомиться.

Я оглядела швы переборки и дотронулась до материнской цепочки на шее.

— Мой дом?

— Да. — Ломакс бросила взгляд на люк в передней стене. — Паук не в восторге, но так хотел старик.

— А старик — это мой отец?

Ломакс скрестила руки на груди.

— Я же сказала: «Тетя Жиголо» — его корабль. А он велел взять тебя на борт.

— Он здесь? Я с ним увижусь?

— Не так сразу. Мы его подберем на следующей остановке. Пока здесь только Гант и Броф. Гант — пилот, а Броф — механик. Драфф, естественно. Ты с ними потом познакомишься.

В салон проскользнул Паук.

— Как там? — спросила его Ломакс.

— Не так уж плохо, — ответил он, привалившись бедром к дверному проему.

— В Редлуме будем вовремя?

— Через пару дней.

— Хорошо. — Ломакс крепче сжала свои локти. — Не хочу и лишней секунды терпеть ту штуку на борту.

Длинные пальцы Паука теребили бороденку. Уголки губ тронула усмешка.

— Артефакт как артефакт, шкип. Мы ли не таскали их сотнями?

— Нет, — покачала головой Ломакс, — с этим что-то не то. Он мне не нравится. У меня от него мурашки по коже. Чем скорее сгрузим его с корабля и передадим Хагвуду, тем я буду счастливее.

Она обернулась ко мне:

— Ты выросла на тарелках. Знаешь, что такое артефакты?

— Какие?

— Любые, — пожала плечами Ломакс.

Я облизнула губы.

— Мы с Мики — старьевщики.

— Стало быть, ты и сама их находила?

— Нечасто. — Я почесала щеку. — Ничего крупного. Несколько целых ваз, странные статуэтки, всякая ерунда. Больших денег на этом не заработаешь, только-только чтобы прожить.

— Да ну? — дернула бровью Ломакс. — Такие вещи, особенно произведения искусства, стоят целые состояния. Похоже, вас облапошивали?

Я уставилась на ладони, не зная, куда девать глаза.

Женщина похлопала меня по плечу:

— Не принимай близко к сердцу. С предложением и спросом всюду одинаково. На том богачи богатеют, что бедняки потеют. Это везде так.

Я хмуро обвела взглядом стены.

— Богачи — такие, как вы?

Раздался безрадостный смешок.

— Нет, милая. Мы не богатые, куда там. Мы не продаем груз, мы его только доставляем. Просто курьеры. — Ломакс расплескала ботинком натекшую на полу лужицу конденсата. — Разве богатые так живут?

— А мой отец?

— Он всегда увлекался артефактами. По-моему, и возит их затем, чтобы проводить время рядом с ними. Он часами торчит в трюме — просто любуется.

— Когда я его увижу?

— Скоро. Мы сейчас летим за ним. — Ломакс закусила нижнюю губу. — Эти две недели Ник занимался довольно деликатными переговорами на Редлуме.

— Отца зовут Ник?

— Ты не знала? — Она коротко остриженным ногтем почесала лоб. — Да. Ник Мориарти.

— Мориарти.

Имя оставило на языке странный привкус. Я потерла глаза и, подняв взгляд, увидела, как смягчилось лицо Ломакс.

— Не волнуйся, детка. На тебя много всякого навалилось сразу. Все будет хорошо.

— Но чего же он хочет?

— Хочет, чтобы ты жила с ним на корабле.

— Почему?

Улыбка Ломакс стала чуть жестче.

— Готовит себе смену.

— Какую смену?

— На место капитана этого корабля.

Я закрыла глаза.

— И что мне теперь делать?

— Он оставил тебе сообщение. — Ломакс постучала подушечкой указательного пальца себе по губам. — Записал, перед тем как мы его сбросили. Оно у него в каюте.

— Можно посмотреть?

— Пойдем со мной.

Женщина протянула руку, а я, не зная почему, приняла ее и позволила поднять себя на ноги. Мы вдвоем прошли к переднему люку, в носовую часть корабля. Ноги наши плюхали по мокрой палубе.

На пороге люка Ломакс обернулась:

— Паук!

— Что?

— Найди уже эту треклятую протечку.

Он лениво вздохнул:

— Есть, шеф.

Капитанская каюта пряталась под рубкой, в нижней половине тупого корабельного носа. В нее вел люк в полу коридора между мостиком и остальными помещениями.

— Спать пока можешь здесь, — сказала Ломакс. — Если решишь остаться, получишь отдельную каюту, но ее еще нужно расчистить. Мы ею пользовались вместо кладовки, и ты не поверишь, сколько там скопилось хлама.

Я склонилась над открытым люком, заглянула в комнату. Отсюда виден был только трап и кусок голой металлической палубы.

— Прокрути отцовское сообщение, возьми все, что захочешь, из пищевых принтеров в гостиной и поспи. По твоему времени уже, наверное, два часа ночи.

— Но… а Мики?

— Ничего с твоим братом не случится.

— Он сводный брат, — уточнила я и дернула плечом, сама не зная, зачем вздумала вдаваться в подробности. — Мать одна, отцы разные.

— О нем не волнуйся, у него все будет хорошо.

— А дядя? Мики должен будет заботиться о дяде.

— Ручаюсь, он справится.

Я потерла глаза. От меня не укрылось, что женщина старается быть со мной доброй, но ей это трудно дается.

— Извините, — вежливо спросила я, — как мне к вам обращаться?

— Мое имя Тесса, но, как ты уже поняла, все называют меня Ломакс.

— Вы хорошо знакомы с моим отцом?

— Думаю, знаю его не хуже других. — У нее дернулись уголки губ. — А может, и получше некоторых.

— Какой он?

Ломакс решительно покачала головой.

— Уже поздно. Сообщение отца ты найдешь на кристалле у кровати, там, где он оставил. Ну же, спускайся.

Она помогла мне свесить ноги в люк и нащупать ступеньку. Проследила, как я грохотала по стальным перекладинам. Я-то лично не боюсь ни высоты, ни замкнутых пространств. Давно отвыкла бояться, промышляя в городе разным старьем.

Когда я спустилась, Ломакс поставила на место тяжелую крышку над моей головой.

— Утром увидимся! — крикнула она.

Я не отозвалась. Остановившись под трапом, скользнула взглядом по тускло освещенному помещению.

Каюта моего отца.

Она оказалась меньше, чем я ожидала, — может, четыре на два метра. Стены были украшены старинными морскими картами с завернувшимися, потемневшими от времени углами. На спинке стула висела кожаная куртка.

«А это, должно быть, его койка», — подумала я.

Простыни были смяты, но в изножье постели лежал свежеотпечатанный спальный мешок. Рядом стоял маленький круглый кристалл-плеер. Из порта торчал торец кристалла, мигал красный огонек: «Непрочитанное сообщение». Я нерешительно взяла машинку в руки. На чехле виднелись бесчисленные мелкие царапины и потертости — судя по ним, плеер использовали рьяно.

Я столько лет гадала, кто я такая, откуда взялась и почему так не похожа на всех. Теперь в моих руках были ответы. Только хватит ли у меня храбрости их выслушать?

Пусть я большей частью самоучка, но об эксперименте с котом Шредингера слышала. И сейчас впервые поняла, как должен чувствовать себя гипотетический экспериментатор перед тем, как открыть коробку. Я всю жизнь мечтала и строила догадки. Лежала ночами, свернувшись под холодным одеялом, слушала, как храпит Мики, и жадно представляла, как меня найдет отец. Мать унесла сведения о нем в могилу, но это не мешало мне воображать его отчаянно смелым, богатым и красивым. А теперь меня мучило сознание, что, как только я включу запись, всем этим утешительным фантазиям придет конец. Все, что я понапридумывала и чему хотела верить, рухнет перед единственной жестокой правдой. Он из вероятностной волны превратится в конкретную, определенную личность — и мой мир резко уменьшится в размерах.

Я села на край койки. От простыней шел слабый пряный запашок: смесь мужского пота и старого дешевого одеколона. Я дрожащими руками пристроила плеер на колени и набрала в грудь воздуха.

Выбора на самом деле не было. Я должна была услышать сообщение, что бы в нем ни содержалось, добро или зло. У меня в животе словно пауки ползали, доводя до тошноты. Я с трудом сглотнула, чтобы не дать им подобраться к горлу, и, напрягаясь каждым мускулом, нажала кнопку.

Над плеером, над моими коленями, прочно расставив ноги, утвердилась двенадцатисантиметровая голограмма Ника Мориарти. Я с легким разочарованием увидела, что волосы у него не белые, а глаза одинакового цвета. На самом деле для космомэна он выглядел успокоительно нормальным. Носил подбитую мехом кожаную куртку (ту самую, смекнула я, которая висела теперь на стуле) и почти такой же, как на Ломакс, комбинезон. Твердый подбородок зарос щетиной, а волосы на висках поседели.

— Я говорю с Корделией Кармин Пандорой Па, дочерью Жасмин Па с Альфа-тарелки?

Голос у него был низкий и хрипловатый, с незнакомым легким акцентом.

— Да. Мм… здравствуйте.

Крошечные глаза сфокусировались на мне.

— Приветствую тебя, Корделия. Меня зовут Ник. Ник Мориарти, и Тесса должна была уже объяснить, что я твой отец.

Каждое слово падало, как камешек в темный колодец, и эхом отзывалось у меня в голове. Я рассеянно потянулась к стулу, тронула мягкую подбивку куртки.

— Приятно познакомиться, — сказала я, не придумав ничего лучше.

Маленькая фигурка изобразила слабое подобие официального поклона: резко дернула вниз подбородком.

— Взаимно.

Я-то ожидала увидеть обычную запись, поэтому помахала перед его лицом:

— Вы меня видите?

— Увы, — с сожалением развел руками Ник. — Это просто проекция. Я ничего не вижу. На кристалле в этом плеере содержится схема моего сознания, а программное обеспечение передает мне информацию о твоем лице и голосе, но это совсем не то, что видеть.

— Схема сознания?

— Схема моего мышления. Как в симуляторах. Программа позволяет мне говорить и реагировать, но в сущности это просто догадки на основании моего поведения в прошлом.

Сердце у меня в груди застыло камнем.

— Значит, я не на самом деле с вами говорю?

— Нет, девочка, — покачала головой фигурка. — Извини. Настоящий Ник ждет тебя в другом месте. Я же сказал: просто запись. Симуляция.

— А ты чувствуешь себя живым?

— Не думаю. — Ник поскреб пробивающуюся на подбородке щетину. — Трудно сказать. Я могу вести себя и чувствовать, как Ник, но по большому счету я не он. У меня нет самосознания. Я просто эхо, доносящее его слова. — Он выдохнул, раздувая щеки. — Кстати, что тебе рассказала Тесса?

Я облизнула губы.

— Ну, например, что ты хотел, чтобы я заменила тебя на этом корабле.

— Правильно…

Мне впервые почудилась грусть в его глазах.

— …Я не молодею и когда-нибудь соберусь передать семейное предприятие преемнику.

— А сейчас что я тут буду делать?

Ник всплеснул руками.

— Учиться всему, что же еще? Я отправлю тебя в летную школу. Когда вернешься, будешь моим старшим помощником, пока я не решу уйти на покой. Это хороший корабль, он нас куда хочешь доставит. — Ник подался вперед, едва не высунувшись из сферы проекции. — С собственным судном ты будешь сама себе хозяйкой. Пока нам платят за перевозку грузов, мы с тобой можем жить свободно и чисто, и никто не вправе нам указывать, что делать и как себя вести.

— Как ты сейчас?

Он улыбнулся волчьей улыбкой:

— Именно так, черт побери.

— Но я ничего не понимаю в управлении звездолетами. — Я потерла левый глаз правой рукой и сдержала зевоту. — Я старьевщица. В космосе никогда не бывала.

— В твои годы и я не бывал. Деревенский паренек, родился и вырос в Марках. Я и в город-то не выезжал, пока не стал взрослым. Но я очень старался и потому скоро выучился. В наше время иначе нельзя было.

Я опасливо прищурилась на его изображение и вспомнила «Тетю Жиголо». Паника выплеснулась из меня словами:

— Это слишком! Я даже не знаю, с чего начать.

— Тесса введет тебя в курс дела, а через пару дней вы и меня подберете.

Я встряхнулась. Годы промысла закалили меня против слишком выгодных на словах сделок.

— Мне надо подумать. — Я зевнула, потирая лоб. — Если тебя на несколько часов выключить, ты вспомнишь этот разговор, когда снова включу?

— Главное — меня не перезагружать.

Я потянулась к кнопке на плеере.

— Вот и хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, доченька.

У меня словно застряло что-то в горле и не хотело глотаться.

— Не зови меня так, пожалуйста.

— А как? — озабоченно спросил Ник.

Я потеребила мочку уха.

— Только не так. Пока не надо.

Он не имел права изображать любящего отца. Не заслужил еще.

Если, конечно, он и вправду мой отец. Я отчасти подозревала обман, жестокий розыгрыш. С сиротами вроде меня чудес просто не бывает.

— Если уж надо как-то обратиться, зови меня Корделией, — сказала я. — В конце концов, это мое имя.

— Хорошо, извини, — понимающе кивнул Ник. — Пусть будет Корделия. — Он подпер ладонью подбородок. — А ты как будешь меня звать?

Нажимая большим пальцем выключатель, я шумно вдохнула носом и ответила:

— Это потом.

Проснулась я в спальном мешке. Плеер стоял на подушке, и в каюте, пока я отдыхала, ничего не переменилось. Никто ничего не трогал. Лежа на спине, я скользила взглядом по потолку, пытаясь увидеть мир глазами отца. Это, что ни говори, была его кровать. Несколько книжонок в бумажных обложках на металлических полках, придержанные медной проволокой, — его книги; и обтрепанные навигационные карты на стенах тоже его. Я решила, что над кроватью висит карта заливов и берегов Земли. Она изображала скопление зеленых островов, окруженных линиями глубин и какими-то непонятными значками. Контуры суши были ничем не заполнены, не то что на подробных зарисовках, которыми пользовались мы, старьевщики, — там обозначалась каждая комната и каждый проход. Тех, кому были предназначены эти карты, путь к цели интересовал больше самой цели: для них течения и мели были важнее городов и селений.

Мне через койку передавалась дрожь «Тети Жиголо», тащившейся по высшим измерениям на растопыренных магнитных крыльях. Сколько раз мой отец лежал здесь поутру, вслушиваясь в скрип гнущейся обшивки, в звон и урчание труб, в шаги по металлической палубе рубки над головой.

Шум шумом, но в каюте ощущалась удивительная тишина, и я только через несколько минут сообразила почему. Не хватало голосов тарелок — тихого шепота, ставшего таким привычным, что я перестала его замечать. Тарелки больше не шептались в моем сознании. Их утешительный говорок смолк. Поняв это, я чуть не расплакалась. Захотелось домой. Я вдруг показалась себе совсем маленькой девочкой вдали от родных мест. Эта девочка все теряла и теряла: сначала мать, а теперь и сводного брата, дядю, весь свой мир.

Или не только теряла?

Я подумала тогда, что все зависит от того, как посмотреть. Взяв плеер, стала вертеть его в пальцах. Ночной сон и сосущее ощущение под ложечкой придали мне бодрости. Впервые за несколько дней прояснились мысли. Я тут в тепле, в безопасности, и, если верить электронному призраку отца, за мной место на звездном корабле. Я опасливо дотронулась до шва на переборке. Холодный гладкий металл слабо вибрировал, и я тоже вздрогнула. Такой корабль стоит самое малое несколько миллионов.

Дверь напротив входа вела в тесную ванную, где я смыла под душем грязь и пыль последних дней. Завернувшись в попахивающее плесенью полотенце, я нашла свежеотпечатанное белье и аккуратно сложенный на нижней полке шкафа корабельный комбинезон. Одевалась я в спешке. Когда застегивала молнию на груди, взгляд упал на отцовскую кожаную куртку. Мне подумалось, не надеть ли ее. Но я тут же встряхнулась и полезла по трапу наверх в надежде добыть себе завтрак.

Ломакс ждала меня с пластиковыми чашками в обеих руках.

— Как ты себя чувствуешь?

Я сдержала зевоту.

— Намного лучше. Выспалась.

— Прослушала сообщение?

— Да.

Ломакс вручила одну чашку мне. В ней оказался кофе. Запах был намного ароматнее той коричневой жижи, что подавали в порту.

— Решила, что будешь делать?

Я нахмурилась:

— В смысле?

Чашка грела мне руки. От запаха бурчало в животе.

— Когда встретишься с отцом, что ты ему скажешь?

Я вдохнула парок и глотнула.

— Еще не знаю.

Под низким потолком в рубке «Тети Жиголо» было два поста управления с креслами среди множества экранов, табло и панелей. В воздухе плавали светящиеся точки объемной карты звездных окрестностей. Они смещались на глазах, как стрелка часов, крошечными рывками обозначая относительное передвижение корабля в гипере.

— Вот это — Редлум, — указала Ломакс на один огонек и провела пальцем к крошечной красной стрелочке, зависшей между звезд. — А мы здесь.

— Долго нам туда добираться?

— Еще примерно двое суток. — Она отпила из чашки точными птичьими движениями. — Времени познакомиться с кораблем вполне хватит.

Я коснулась спинки кресла-ложемента, казавшейся мне надежной опорой, но приборы вокруг были полны загадок и тайн. Как можно узнать такой огромный корабль за двое суток? Непостижимая металлическая махина с подвижными частями! Двигатели, способные проделать дыру в ткани самой вселенной! Разве можно за столь короткий срок разобраться, как они работают? Я стиснула пальцами спинку кресла. Маленькая, белоголовая и разноглазая Корделия… Кто я: старьевщица или первый помощник космического капитана? Я понятия не имела, как ответить на этот вопрос, но, пока не разберусь, остальному придется подождать.

По металлическим коридорам «Тети Жиголо» разнесся сигнальный гудок. Паук с Гантом пристегнулись на постах управления. Я примостилась за их спинами на откидном сиденье.

— Десять секунд, — глухо предупредил Паук.

Эти два дня я почти не видела его. Он большей частью сидел у себя в каюте, слушал нестерпимо громкую музыку, вылезал только в камбуз за едой и голос подавал лишь по необходимости.

Гант — другое дело… С этим похожим на брюзгливую лягушку существом я познакомилась вчера за завтраком, и с тех пор он ныл практически без умолку.

— Пять.

Корабль вздрогнул, закрепляя крылья, и взвихрил первым касанием двигателей горькую ткань гиперпространства. В клубящемся тумане образовалась воронка. Затем середина ее раздалась, порвалась, открыв круглое пятно черного, забрызганного звездами космоса.

— Крылья отключил, — доложил Гант. — Даю полную тягу.

«Тетя Жиголо» вздыбилась в потоке гипертечений, заставив меня вцепиться в сиденье. Гант сдвинул рычажок на панели, и я почувствовала, как изменилась вибрация палубы — перешла в басовитый рев, от которого внутри все задрожало, словно мне пальцем щекотали диафрагму.

Старый корабль медленно втискивался носом в око червоточины. Когда он целиком вошел в дыру, дрожь усилилась. Странные гравитационные эффекты трепали корпус, отчего в животе у меня крутило и подпрыгивало. Туманное пространство вцепилось в нас жадными пальцами, не желая выпускать добычу.

А потом мы оказались на той стороне.

Сначала все молчали. Я сидела, слушая, как скрипят выгибающиеся пластины корпуса, приспосабливаясь к новой физической реальности. Гант с Пауком провели полную проверку сетей, пробежались пальцами по всем экранам, убеждаясь, что филигранные настройки звездолета не пострадали. Когда за мной наконец пришла Ломакс, на ее тонких губах играла редкая улыбка. Она два дня показывала мне операционные и жизнеобеспечивающие системы видавшего виды корабля, от причальных зажимов и грузового люка до устройств терморегуляции и биопереработки отходов. Ника Мориарти мы, по негласному уговору, не упоминали.

— Поздравляю с успешным первым гиперпрыжком, — сказала мне Ломакс и неумело поклонилась. — Теперь ты наша.

Я озадаченно заморгала. Наша — это чья? Ломакс, Ганта, Брофа и Паука связывала только преданность Нику. Я совсем не так представляла себе команду — ни у кого на корабле, кажется, не было званий и определенных обязанностей, и, насколько я могла судить, они не слишком друг друга любили. Просто у них пока имелась общая цель и не было других вариантов, только и всего. Знать бы, что будет, когда придет моя очередь отдавать им приказы.

— Спасибо, наверное.

Гант, все так же скрючившись над приборами, буркнул что-то себе под нос. Ломакс предпочла не услышать. Она подтянула к себе экран, развернула так, чтобы мне было видно изображение.

— Добро пожаловать на Редлум.

На дисплее зрелым яблоком в черном космосе висела планета. В мировом океане распластались три сухих, рыжеватых континента.

Я склонилась поближе и прищурилась:

— Где тут космопорт?

Почему-то ожидала, что отсюда он предстанет растянувшимся по суше вроде опухоли.

Ломакс покачала головой.

— Причаливаем к орбитальному доку. — Она стукнула пальцем по экрану и выделила станцию на орбите. — Там твой отец.

— На станции?

— Да.

Чуть позже, вернувшись в каюту Ника, я наскребла в себе отваги реактивировать запись.

— Привет, — сказал он, приобретая кажущуюся плотность над крышкой кристалл-плеера. — Выглядишь гораздо лучше. Чище и не такая бледная. Сколько времени прошло?

— Два дня.

— Два дня?

— Я была занята.

По правде сказать, я нарочно тянула: испугалась бури взбаламученных чувств и опасалась новой боли. Мне уже было известно, как тяжело терять родителей, и не хотелось проходить через это заново, особенно сейчас, когда из-под ног выбили все, что представлялось надежной опорой.

— Ломакс показывала мне корабль.

Голограмма Ника, как и в прошлый раз, была одета в куртку, лежавшую теперь на кровати. Он сунул руки в карманы и глянул на меня из-под косматых бровей.

— Что скажешь?

«Тете Жиголо» исполнилось самое малое двести семьдесят лет. Она начинала кораблем-разведчиком, созданным для исследования новых миров, открывшихся перед вступившим во Множественность Рас человечеством. Теперь, по прошествии многих десятилетий, она стала частным торговым судном, пахала свистящую бездну между обжитыми мирами вокруг Интрузии, доставляла от одной звездной системы к другой пассажиров и грузы. Все детали в ней меняли и латали по дюжине раз, но корпус был еще цел, скелет прочен. Пусть она выглядела местами побитой и потрепанной, но за такой срок службы честно отработала каждую из своих царапин и вмятин.

— Рабочая лошадка, — ответила я.

Ник с озорством прищурил левый глаз.

— Ты про корабль или про Ломакс?

Я не смогла сдержать смеха.

— Про обеих.

Секунду мы делили одну ухмылку на двоих. Отвернувшись, я стала почесывать локоть. Не собиралась так ни перед кем открываться. От этого возникло неприятное чувство уязвимости.

— Хотелось бы знать, почему ты сейчас стал меня искать, — тихо сказала я. — Раньше я о тебе и не слышала, и вдруг выныриваешь откуда ни возьмись и осыпаешь подарками.

Ник замер на миг и поник.

— У тебя острый ум, — едва ли не с гордостью заявил он. — И ты права, это не просто так. Дело очень важное. — Он стал серьезным. — Корделия, мне действительно стыдно, что я тебя бросил, и хочется искупить вину.

— Правда?

— Честное скаутское. — Он втянул голову в плечи, словно желая спрятаться за меховым воротом куртки. — Кроме того, не думаю, что у нас с твоей матерью получилось бы. Слишком мы были разные. Ей не терпелось обзавестись хозяйством и жить, как все люди, а мне не сиделось на месте. Стоило провести пару месяцев дома, я начинал лезть на стенку. А мать была с характером. Видела бы ты, как она сверкала глазами, когда злилась. Попробуй мы жить вдвоем… думаю, поубивали бы друг друга.

Его слова звучали пустыми оправданиями, да, конечно, такими и были. Я сжала кулаки.

— А когда она умерла, что же ты меня не забрал?

Ник горестно покачал головой.

— Пока я узнал о ее смерти, вы уже жили с Калебом на другой тарелке. Я решил, что не стоит вмешиваться. Ты и без того нахлебалась. — Он поднял глаза. — Вот я и остался в стороне.

— Но помогать ты бы мог?

— Что сказать? — пожал плечами Ник. — Теперь же я здесь.

— Вот оно как? — возмутилась я; у меня горели щеки, краска заливала шею. — Ты таким способом хочешь загладить стыд за то, что бросил меня маленькую?

Ник опустил взгляд, смахнул невидимую пылинку с груди.

— Я пытаюсь устроить твою жизнь наилучшим образом, — понуро проговорил он.

— Устроить на свой манер! — взвилась я.

У него будто вся кожа на лице обвисла. Он упорно разглядывал руки.

— Тебе не нравится?

— Еще не решила.

— Послушай, — тяжело вздохнул он, — мне правда жаль, что меня не было рядом, когда ты росла. Не знаю, что еще сказать. Изменить прошлое не в моих силах. Остается только извиниться.

— Ты даже не подумал сам меня встретить.

Я помнила, что говорю не с ним. Когда увижу лично его, может, поведу себя иначе. А сейчас механизм позволял мне выплеснуть обиду и прорепетировать, что скажу ему настоящему.

— Ближе тебя у меня родных не было. — Ник кашлянул. — Послушай, я хочу тебе помочь. Только этого и хочу.

Кулаки мои то сжимались, то разжимались.

— А как насчет того, чего хочу я?

— Ты?

Этот вопрос его сбил. Обо мне он по большому счету и не думал.

Ник потер мочку правого уха и снова кашлянул.

— Корделия, у тебя впереди совершенно новая жизнь.

Два часа спустя, когда «Тетя Жиголо» вошла в док орбитальной станции над Редлумом, я стояла с Ломакс у внутреннего люка. Гант был у кормила, но большую часть работы делал корабельный компьютер-пилот. Я, не знаю зачем, решилась надеть кожаную куртку Ника. Почему-то показалось подходящим. Куртка была подбита какой-то «овчиной». На манжетах и воротнике белый мех торчал наружу, и мне было тепло и уютно. Уж всяко уютнее, чем в верной старой старательской парке, которую я швырнула на пол каюты. Ломакс, узрев меня в таком виде, шевельнула бровью, но промолчала.

За нашими спинами на автоматической грузовой платформе стоял артефакт, от которого Ломакс так не терпелось избавиться.

— На что это похоже? — спросила я. — В смысле, космическая станция.

Женщина посмотрела на меня сверху вниз.

— Там довольно строгие меры безопасности. Все оружие остается на корабле, что не слишком по душе Пауку. Ни плазменок, ни ножей, ни острых палок.

Я старалась дышать ровно. Последние двое суток я прожила, как в коконе, в гулких коридорах и каютах «Тети Жиголо», а за люком ждал совсем новый мир. Там уже не получится уговорить себя, что я еще где-то на тарелках. Все изменится навсегда. Я застегнула молнию до самого горла и с удовольствием вдохнула уютный запах куртки. В животе все тряслось, не знаю уж, от страха или от волнения. Альфа-тарелку я почти не помнила. Большую часть жизни провела за обследованием окраин древнего города на другой тарелке. Сейчас мне предстояло шагнуть совсем в другую жизнь в световых годах от всего и всех, что я знала раньше.

Следом за Ломакс я пролезла в люк «Тети Жиголо». Корабль стоял на посадочных опорах. Проходя через огромный ангар, я таращилась на все подряд. Док протянулся на несколько километров во все стороны. Под его высокими сводами стояли самые разные звездолеты: от маленьких одноместных разведчиков до толстопузых грузовозов. Я заслоняла глаза от вспышек сварки, в ушах грохотало и лязгало, звенела перекличка механиков и докеров; ноздри вздрагивали от крепкого запаха пролитого углеродного топлива и машинной смазки, которой тут не жалели.

А люди!

Я тащилась за Ломакс, то и дело поражаясь здешней моде. На Второй городской жили просто, одевались по-деловому, в теплую и носкую одежду, не думая об украшениях и стиле. Я даже в новом комбинезоне и кожаной куртке чувствовала себя замарашкой рядом с пассажирами лайнеров и яхт, мимо которых мы проходили. Мужчины и женщины в строгих, хорошо пошитых костюмах, в цветных свободных шелковых платьях, в ярко раскрашенных скафандрах. А каких только причесок здесь не было — от разноцветных ирокезов до копны дредов! И тела обработаны косметологами на такой манер, какого я и вообразить не могла. С кораблей сходил самый разный народ: кто высокий и бледный, как привидение, с мечтательным, «за тысячу миль отсюда», взглядом, кто приземистый работяга с шестью, если не больше, конечностями и еще гнездами для инструментов на каждом суставе и костяшке.

Наконец мы вышли к эстакаде, спускавшейся на другой уровень. Здесь нас обработала на компьютере и просканировала охрана, после чего пропустила в основную часть станции, и мы оказались на широком балконе над многоэтажным рынком: сплошь магазинчики да ларьки.

Переводя дыхание, я навалилась на перила.

— Ты как? — спросила Ломакс.

Внизу пестрели толпы покупателей. Никогда я не видела столько народу разом, а стили одежды, виды тел и оттенки кожи сшибались у меня в голове и никак не могли улечься.

— Какая здесь… суета.

Ломакс двумя руками сжала перила и бросила взгляд на публику.

— Вот тебе Редлум. Мы называем его перекрестком. Здесь сходятся все звездные пути, корабли прилетают со всех сторон. Удобная стартовая точка, пересечение нескольких важных маршрутов. — Она покосилась на меня. — И конечно, множество народу через Редлум направляется посмотреть Интрузию.

Я нащупала в кармане и зажала в кулаке кристалл, хранивший личность моего отца.

— Где он?

Ломакс большим пальцем ткнула в сторону самоходного поддона. Захватить кристалл с собой посоветовала она — не знаю зачем.

— Нам прежде надо сделать дело.

Мы на лифте спустились на дно рынка. В открывшуюся дверь волной ворвались гомон и шум. Меня осаждали незнакомые запахи. На языке ощущался привкус цветов, жареного мяса и нагретого пластика. Между прилавками выступали жонглеры и глотатели огня. В воздухе манящими миражами висела голографическая реклама. Я видела прилавки с грудами ярких плодов и специй, с причудливыми нарядами, с мыслимыми и немыслимыми электронными гаджетами, и над всем этим — оглушительная, нестройная какофония человеческих и нечеловеческих голосов.

Тесса Ломакс каким-то чудом находила дорогу в этом столпотворении. Она уверенно шла сквозь толпу, и я торопилась не отстать. Мне еще не доводилось пробиваться сквозь такую плотную массу тел, и я боялась навеки потеряться, если оторвусь от этой женщины. Без денег и документов мне оставалось надеяться только на нее.

Оттоптав множество ног и наткнувшись на множество острых локтей, мы оказались наконец под вывеской конторы по скупке-продаже инопланетных древностей.

— Пришли, — сказала Ломакс и толкнула дверь.

Прозвенел колокольчик. За дверью открылась голая утилитарная приемная, освещенная одной полоской и застеленная самым дешевым и вытоптанным травяным ковром. Из-за стеклянной перегородки в глубине зала на нас смотрел мужчина.

— Чем могу служить, прекрасные дамы?

У него был густой хлюпающий акцент и отвислые небритые брыли. Глубоко сидящие глазки смотрели остро и расчетливо.

— Привет, Хагвуд.

— Госпожа Ломакс? — кивнул мужчина и театральным жестом протер глаза. — Неужто вы? Я и не чаял…

Ломакс подошла к перегородке и стукнула по стеклу так, что он подскочил.

— Мы здесь.

Хагвуд месил, как тесто, свои мучнистые ладони. И язык у него, похоже, не укладывался за зубами.

— Товар при вас?

— Разумеется, — пожала плечами Ломакс, — в нашем трюме.

— Могу ли я его увидеть?

Она погрозила пальцем:

— Не раньше, чем исполнишь свои обязательства по договору.

Мужчина недовольно поджал губы.

— Я договаривался с Мориарти. — Голос его стал тонко присвистывать, словно проходил сквозь полую трубочку. — Где Мориарти?

— Ник занят. Мы заберем его, как только закончим здесь. — Ломакс сумела сохранить непроницаемое лицо и ровный тон.

— Тогда, боюсь, сделка отменяется.

— Ничего подобного, — заявила она и поманила меня подойти ближе. — Это дочь Мориарти.

— И что?

— У нее на кристалле схема сознания Ника, и она уполномочена представлять его.

Это было для меня новостью. Тем не менее я постаралась уверенно встретить оценивающий взгляд Хагвуда.

— Нет, не могу, — натужно мотнул он головой, и брыли затряслись. — Я торгую с Ником и ни с кем другим.

Ломакс снова ударила ладонью по стеклу.

— Мне что, захватить его и привезти обратно, чтобы он тебе мозги вправил?

И это не совсем убедило Хагвуда.

— Это не разговор. — Он обкусанными ногтями теребил редкую прядку зачесанных ото лба волос. — Я не знаю, можно ли тебе верить. Мне, признаюсь, не первый раз расставляют ловушки.

Ломакс запустила руку в карман, достала распечатку и прижала к стеклу, чтобы мужчина мог рассмотреть.

— Это артефакт.

Хагвуд подался вперед, блестя свиными глазками.

— Любопытно. — Он прошелся языком по губам. — Его достоинства?

Ломакс отняла лист, бережно сложила и убрала в карман комбинезона.

— Мне-то какая разница? Однако он здесь, и он твой. Стоит тебе только расплатиться.

Хагвуд потер подбородок:

— Не знаю…

Она еще раз шлепнула по стеклу, и на этот раз я подскочила вместе с Хагвудом.

— Если надеешься выжать что-то еще, даром время тратишь. — Голос Ломакс вобрал в себя всю теплоту и мягкость льда. — Я, так или иначе, сгружаю эту штуковину. Хочешь — бери, а нет — я ее скину в гипере после старта. Выбор за тобой. — Она скрестила руки. — Ну? Я знаю, что у тебя уже есть на нее покупатель, так что да или нет?

Несколько секунд мужчина глазел на нее, разинув рот и возмущенно двигая челюстью, и наконец выдавил жирный мягкий смешок.

— Превосходно, просто превосходно. — Он принялся потирать ладони. — Ты, милая, все так же крепко торгуешься.

Ломакс фыркнула, презирая его комплименты.

— А ты, Хагвуд, все тот же старый мошенник. Ну, берешь или нам искать другого покупателя?

Заключив сделку, мы снова отправились сквозь толпу на поиски отца. Сумму, какую Хагвуд перевел на счет Ломакс, я за всю свою жизнь не видала. По меркам Второй городской тарелки — целое состояние. Я впервые оценила, какие возможности открывает корабль вроде «Тети Жиголо».

Часть вторая

Сейчас

…Праведник кроткий неистовствует

посреди пустынь и средь диких львов[2].

Уильям Блейк. Бракосочетание Рая и Ада

3

Сал Констанц

— Может, я не слишком вовремя, — сказала «Злая Собака», — но у меня для тебя сообщение.

Я сидела на краю койки, крутила в руках бейсболку. Сидела уже довольно давно, вслушиваясь в знакомое поскрипывание корпуса, — корабль раздвигал носом туманный занавес гиперпространства.

— Что за сообщение?

— Велено было вручить тебе после выполнения задания и благополучного возвращения, — поморщилась аватара. — Но непохоже, что мы в ближайшее время попадем домой, и я считаю, лучше передать сразу.

— От кого?

— От Альвы Клэй.

У меня запнулось сердце.

— От Альвы?

— Она доверила его мне на условии, что я озвучу после ее смерти.

Я перевела дыхание. Руки ломали козырек кепки. Я открыла рот, но, оказывается, разучилась говорить — получилось какое-то карканье.

— Воспроизвести? — спросила «Злая Собака».

Она выбрала на сей раз черный костюм с белой рубашкой и черным галстуком. Так она, очевидно, представляла себе официальный вид. Я, поднявшись, прошла к шкафу, где держала бутылку денебского джина и крошечную чашечку. Налила себе солидную порцию розового наркотика, сделала глоток и вздрогнула, когда напиток наждаком прошелся по пищеводу.

— Давай.

— Ты уверена? Если это слишком болезненное переживание, я могу очистить файл.

— Включай.

Экран растворился, опустел. Когда вернулось изображение, у меня внутри все оборвалось. Альва смотрела на меня. Она сидела в своей каюте, подвязав дреды красной банданой, и татуировки на ее руках будто извивались в лучах верхнего света.

— Привет. — Она затянулась трубочкой с барракудовой травкой. Голубой дымок заслонил лицо. — Раз ты это смотришь, я, надо думать, мертва. — Она прокашлялась и отвела взгляд от камеры, словно застеснялась и не хотела смотреть мне в глаза даже с такой дали. — Я видела, как тебя перепахала смерть Джорджа, и знаю, что от меня ты помощи не дождалась, я сама тебя винила. Заткнись — так и было. Но с тех пор, знаешь ли, мы стали ближе. — Она вытрясла пепел в пластиковую чашечку. — Тебе известно, как у нас теперь. И мне не хочется, чтобы ты опять так мучилась. Только не из-за меня. Поэтому я записываю это сообщение и оставлю его у «Собаки», чтобы сказать тебе: что бы ни случилось, это не твоя вина. По моему счету на тебе долгов нет. — Она снова затянулась. — Я в команде, потому что верю в наше дело. И ты, по-моему, тоже веришь. Так что не трави себе душу. Я могла погибнуть еще тогда, в джунглях. Каждый день после того был мне в подарок, и твоя дружба — далеко не в последнюю очередь, даже если со мной не всегда было легко.

Внезапная улыбка на ее лице была неожиданной и прекрасной, как летняя молния.

— Так что крепись, девочка. — Она вдохнула последний дым из трубки и выбила ее в кофейную чашку. — Ты сама не знаешь, какая ты сильная. Что бы ни случилось, я уверена, ты справишься.

Она потянулась к камере, как если бы хотела отключить запись, но задержала руку. Взгляд, уставленный в столик перед ней, метнулся вверх, и я дернулась, встретившись сквозь экран с ее глазами.

— Мне только жаль, что меня нет рядом, чтобы тебе помочь, — сказала Альва.

Я все плакала и плакала: выворачивалась наизнанку, изливая в рыданиях потерю, вину, прощение и любовь. «Злая Собака» стояла и смотрела. Наконец, где-то через полчаса, когда я выплакала большую часть горя, она сказала:

— Не понимаю, зачем вы с собой так обращаетесь.

Я вытерла нос рукавом.

— Как?

— Воскрешаете мучительные воспоминания. Посылаете друг другу письма из могилы. Разве мало сознавать, что случилось что-то плохое, и непременно надо ворошить прошлое?

Я проглотила новые слезы и хлюпнула носом. Она не виновата, что не понимает.

— Люди по-другому запрограммированы, — объяснила я. — Мы живем в прошлом, как бы это ни было больно, потому что рано или поздно нам всем предстоит уйти.

Аватара приняла задумчивый вид.

— Но ведь рано или поздно умирают все. Нам следует почтить их деяния и идти дальше.

— Не всегда это так легко. Бывает, что мы не готовы идти дальше.

— Почему?

— Трудно объяснить. — Я подумала о погибших родителях в обломках разбитого корабля-разведчика. — Пока мы кого-то помним, носим в памяти и сердце их образ и слова, они для нас как будто живы.

— И вы выбираете память вместо успокоения?

— Пожалуй, можно и так сказать.

— Может быть, и я этому со временем научусь.

— Не слишком спеши.

— Почему?

— Потому что в чем-то я тебе завидую.

«Злая Собака» приняла удивленный вид.

— Завидуешь?

Я потерла себе загривок и грустно улыбнулась.

— Ты не знаешь, что такое разбитое сердце.

На миг ее лицо выразило почти нестерпимую жалость, а потом резко переменилось, стало совершенно деловым.

— Принимаю шум двигателей, — сообщила она. — Два корабля на курсе сближения.

Я села прямо.

— Они нас видят?

— Ответ отрицательный. Следуя текущему курсу, они пройдут в ста тысячах километров у нас за кормой.

— Из Мраморной армады?

Я вытерла глаза тыльной стороной ладони. При мысли о кинжалоподобных истребителях в такой дали от пределов человеческого космоса мурашки поползли по коже.

— Нет, это гражданские суда.

— Человеческие?

— По всей вероятности, да.

Я втянула носом последние слезы.

— Значит, беженцы, такие же, как мы. Может, стоит поздороваться?

«Злая Собака» прищурилась.

— Обозначая себя, мы значительно рискуем.

Я высморкалась в рукав.

— А вдруг у них найдутся запасные топливные стержни?

— Хм-м… — Она побарабанила пальцами по подбородку. — Это мысль.

— И еще можно попросить, чтобы «Адалвольф» себя не выдавал. Гражданские вряд ли его высмотрят. А он мог бы не спускать с них глаз.

— Возможно, это разумно.

— Ну и ладно.

Я вызвала тактический дисплей и оценила наши относительные позиции. Те корабли шли в нормальном пространстве, возможно подзаряжая двигатели перед новым прыжком в высшие измерения.

— Дождись максимального сближения и вызывай их.

— Есть, капитан. Через две минуты.

За это время я выправила козырек, плеснула водой в лицо и, как смогла, почистила комбинезон.

«Собака», чьи датчики загружались входящими данными, делилась со мной новыми сведениями по приближающимся кораблям. Судя по всему, один был торговец класса «предприниматель» — угловатый, словно собранный из конструктора, с огромными дюзами и раскрашен оранжевым по серому. Второй, разведчик класса «педант», рядом с ним казался малюткой, да и был всего лишь облепленной датчиками и наблюдательной аппаратурой жилой сферой, навьюченной на движок. А если посмотреть, как заикались их двигатели, оба нуждались в ремонте и техобслуживании.

— Даю связь.

— Спасибо. — Я откашлялась. — Вниманию гражданских судов. Я капитан Констанц, Дом Возврата. Помощь нужна?

Ответ дошел до нас через несколько секунд, и за эти секунды мне представилось, как замарала штаны команда, когда в относительной близости обнаружился вдруг тяжелый крейсер.

Экран осветился, на нем возникло ошарашенное лицо мужчины средних лет.

— Капитан Констанц, какая удача! Я доктор Хью с разведчика «Безудержное любопытство». Направлялись от альфы Центавра к Интрузии, когда дома черти с цепи сорвались.

— Кто с вами?

— Это вольный торговец «Северянин» из Нью-Гордано. Только он поврежден. Прием есть, но передатчик отказал, а наши принтеры не производят нужных деталей.

— С этим я наверняка смогу помочь.

Хью погладил блестящую лысину ладонью.

— Благодарю, капитан. Вы не представляете, как мы рады вас видеть.

— Всегда пожалуйста. Спасение страждущих и заблудших — наша работа.

— Вы, как я вижу, и сами побывали в переделке.

— Свою порцию получили.

— Мы чем-то можем вам помочь?

— Нет, если только у вас не завалялось топливных стержней военной модели.

— Боюсь, что нет. — Хью поджал губы. — Но примерно в шести световых отсюда есть, как выражается капитан «Северянина», кладбище. Мы надеялись найти там новый передатчик. Может быть, если вы нас туда проводите, там и для вас найдется нужное?

Шульцу одолжили спортивный костюм цвета хаки. Капитан давно не причесывался и основательно оброс щетиной.

— Чем могу быть полезен?

— Мы направляемся к кладбищу. — Я открыла тактическую сеть с трехмерным изображением ближайших галактик и указала звезду на внешней периферии Общности. — По словам Люси, вам эти места знакомы.

Шульц потер загривок. Он прежде зарабатывал на жизнь, подбирая обломки войны Архипелаго.

— Угу.

— Нельзя ли поподробнее?

— Местные называют свою систему Переменной, — сказал он. — Лежит на границе пространства скакунов.

— Это я вижу.

Шульц уставился на носки своих ботинок.

— Мы иногда продавали там старье.

Аватара «Злой Собаки» нахмурилась с экрана.

— Я слышала о подобных местах, — заявила она. — Не одобряю.

— Да, это вроде как незаконно, — застенчиво улыбнулся Шульц. — Зато весьма доходно.

«Злую Собаку» он не убедил.

— Мое неодобрение не относится к вопросам легальности или прибыльности. Я возражаю против мародеров, которые сдают моих падших соратников мясникам на разделку и распродажу.

Шульц выпятил подбородок.

— Это я-то мародер?

Глаза «Злой Собаки» вспыхнули угольями.

— А ты как думал?

— Эй! — Я встала между ними, не давая разгореться склоке. — Нельзя ли вернуться к насущным вопросам?

Оба сверлили меня взглядами. Я ответила тем же.

— Там можно купить топливные стержни?

— Не исключено, — ответил Шульц, подчеркнуто игнорируя «Злую Собаку». — Переменная — не официальный космопорт, но старых звездолетов на ней до черта.

— Как в музее?

— Скорее, как на бойне, — не сумела скрыть отвращения «Злая Собака», но хоть глаза у нее остыли до нормы. — Почему, ты думаешь, ее называют кладбищем? Все расы Множественности веками сваливали туда свои корабли. Неисправные, устаревших моделей, зачумленные. Местные добывают с них стройматериалы и электронику. — Выражением лица она ясно дала понять, что об этом думает. — Все же, как мне ни больно это признать, господин Шульц прав — заряженные стержни там, вероятно, найдутся.

Я разглядывала карту.

— Но это уже на краю Общности. В зоне досягаемости Мраморной армады. Есть риск. Ничего другого в окрестностях не найдется?

— Боюсь, что нет.

— Тогда не вижу выбора. — Я развалилась, задрала ноги в ботинках на панель, скрестила лодыжки. — Свяжись с гражданскими и веди всю компанию к Переменной.

Два «хищника» заняли места, нацелив носы параллельно гражданским судам — к нужной нам звезде. Когда они закончили разворот, все четверо начали ускоряться. Перегретая плазма с рычанием рвалась из дюз, поглотители инерции, защищавшие людей от перегрузки, взвизгивали от натуги. Я, все еще сидя с вытянутыми на панели ногами в рубке «Злой Собаки», ухмыльнулась. Мне, как старшему офицеру маленькой флотилии, причитался теперь ранг коммодора. Не то чтобы чины для меня что-то значили. Просто я сознавала, что сейчас родители мной бы гордились. В детстве я была не из прилежных учениц, и наверняка им случалось разувериться, что я когда-нибудь стану достойной своей прапрабабки Софии Никитас, бежавшей с умирающей Земли, чтобы основать Дом Возврата.

Наверное, нехорошо гордиться ничего не значащим повышением в чине, когда на голову рушатся осколки межзвездной цивилизации. Но, кроме «Злой Собаки» и этой маленькой победы, у меня ничего не было. Все остальное вырвали из рук.

На экране появилась аватара «Адалвольфа»: как обычно, стройного и бледного, с копной черных волос и горящими солнцами глаз.

— Привет, коммодор, — склонил он голову, а подняв глаза, добавил: — Прежде чем мы прыгнем, я хотел бы обсудить один небольшой вопрос.

— Что-то не так?

— Нет, совсем нет. Просто я подумал о соответствующем обозначении и хотел бы сменить имя. — Он пожал плечами. — В конце концов, флота Конгломерата больше не существует, а мое название несет отпечаток дурной репутации. В будущем это может стать препятствием в отношениях с любыми людьми и кораблями, с которыми мы столкнемся.

— Как нам тогда называть тебя?

— Я бы взял идентификацию «Кающегося грешника» — судна Дома Возврата.

— Ты ведь понимаешь, что Дома, возможно, уже не существует?

— Тем не менее.

— Ну что ж, хорошо. Пусть маленький драфф перенастроит тебе транспондер и нанесет соответствующие опознавательные знаки.

Его аватара снова поклонилась:

— Благодарю, коммодор.

— Рада помочь.

Я надеялась, что корабль не кривил душой. Как «Адалвольф», он был не из совестливых и до заключения нашего хрупкого союза даже дрался со мной в Галерее. Хорошо, если смена имени означает и более глубокие изменения в душе. «Злая Собака» тоже натворила ужасов, прежде чем отрастила совесть и стала тем, кто она теперь, так что мне приходилось толковать сомнение в пользу ее брата.

— А сейчас набирай ход, — приказала я, — встретимся на Переменной. И немедленно сообщай в случае обнаружения в гипере любых необычных явлений. — Я пальцем коснулась козырька бейсболки. — Констанц. Конец связи.

Я проследила, как новоявленный «Кающийся грешник» уходит в темноту — выхлоп дюз пылал запертой в клетку новой звездой. Неужели мы с ним — и вправду все, что осталось от Дома Возврата? Я стиснула челюсти. Почему-то первое, о чем подумалось: я не попаду на общую встречу Дома, где раз в пять лет собирались тысяча кораблей и экипажей, делились рассказами, познаниями и генетическим материалом. Девять месяцев спустя рождалось немало детей, но оно и к лучшему. Вливание свежей крови никому еще не вредило.

Неужели всему конец? И все те корабли и люди уже мертвы? И если Дом рухнул, что мы теперь?

Неужели «Грешник» прав и можно так легко изменить себя? Возьми новое имя, нанеси новую разметку — и стань другим? Так просто? Мы все, вступая в Дом, оставляли за спиной свое прошлое — но «Грешник» сделал еще один шаг.

Сейчас, когда человечество лишилось организационных структур, к старой сущности нас привязывает только привычка и чувство долга. Соблазн высадиться на грунт и притвориться другим человеком был силен, но я не хотела покинуть «Злую Собаку» и не могла отвернуться от страданий миллионов. Кинжальный флот перерезал нам линии снабжения и разметал наши вооруженные силы. Армада утверждала, что защищает нас, но получилось слишком похоже на порабощение. Население целых сообществ было списано со счетов, принесено в жертву безопасности, и спрятаться от этого, сделать вид, будто ничего не случилось, было для меня невозможно. Мы, все человечество как вид, лишились свободы. Пусть даже мне придется искать всю свою жизнь, я найду способ нанести ответный удар. Это мой долг. И пока со мной «Злая Собака», это не кажется невозможным. Ради нее мне захотелось стать лучше, чем я есть. Захотелось быть достойной ее — умной, порывистой и крепкой, как ее обшивка.

Я снова перевела взгляд на звезды. Где-то среди них нас ожидало будущее. Смерть или победа. Я знала, что мы с «Собакой» встретим их плечо к плечу.

4

Джонни Шульц

Среди трехсот кают «Адалвольфа» не нашлось ни одной с двуспальной койкой. Не так уж удивительно, учитывая, что корабль был военный, но неудобно, когда нам с Рили Эддисон хотелось устроиться рядом. В конце концов мы порешили сложить вместе два матраса и почти все время проводили на полу бывшей капитанской каюты, путаясь ногами в одеялах и разглядывая чугунный потолок в попытке разобраться, что же с нами произошло.

Было над чем подумать.

Неделю назад у меня было собственное судно и экипаж. Больше удачей, чем умом, мне удавалось на шаг опережать своих кредиторов. Я даже приобрел в портах какую-никакую репутацию. А потом вздумал прыгнуть выше головы. Погнался за большим кушем и влип в кошмар. Корабль разбился, команда — мои друзья — погибли. Из всех, кто рванул за тем нечеловеческим ковчегом, живыми ушли только мы с Рили.

Но одни мы не остались. Обзавелись ребенком, в котором, кроме ребенка, выращенного из ДНК органического процессора «Души Люси», совмещались интеллект моего торгового суденышка и древнего нимтокского ковчега, о который мы разбились.

И что же мы теперь такое? Договаривались втроем зажить одной семьей, но как это устроить? Я полюбил Рили, и похоже на то, что взаимно. Только вот настоящая это любовь или следствие перенесенной травмы? Потому ли мы цеплялись друг за друга, что выжили только я и она, или в этом было что-то большее? Откуда мне знать? Как хотя бы заговорить об этом, не огорчив ее?

Перед лицом всего, что было потеряно, эгоизмом представлялось думать о собственном будущем. Друзья погибли. Общность разваливалась. Мы еще счастливчики. Сомневаясь в том, что мы с Рили по-настоящему вместе, я чувствовал себя неблагодарной скотиной. Мы держались друг за друга на этом составленном из матрасов ложе и силились определить свое место в бушующих кругом хаосе и разрушениях.

— Похоже на то, что беды двух человек в этом безумном мире не стоят ломаного гроша, — сказала Рили.

Я нахмурился в темноте.

— Как?

— Это из какого-то старого фильма.

— Но как это понимать? Что такое «ломаный грош»?

— Такое выражение.

— Я понимаю — грош. Старинная монета, он и ломаный стоит больших денег. Но ты-то хочешь сказать, что наши проблемы — пустяк, а тогда…

— Джонни! — вздохнула она.

— Извини, просто впервые слышу такое выражение. Вроде бы оно означает, что у нас чертова уйма бед — куда больше, чем требуется.

— Да помолчи уже!

Я крепко прижал ее к себе, пристроил ее щеку на свою ключицу.

— Извини. Бывает, я болтаю просто оттого, что сказать нечего.

— Нам и правда нечего сказать. Все сводится к тому, что мы спаслись, на душе паршиво, но надо жить дальше. Не дать себя уничтожить.

Перед глазами у меня встал вдруг кишащий гигантскими лобстерами «Неуемный зуд», разинутые, влажно щелкающие пасти огромных раков, тянущиеся порвать нас на куски клешни — и я понял, что этой ночью опять не усну. Испытанный ужас обещал остаться со мной на всю жизнь, но и Рили верно сказала: нельзя, чтобы он нас уничтожил. Копаться в воспоминаниях означало отворить двери истерическому, вопящему безумию, которое навсегда запрет меня в тех коридорах. Я ощущал затаившуюся во мне манию. Эти эмоции следовало прихлопнуть крышкой. И, что бы там ни было, смотреть вперед. Должно быть, Рили чувствовала что-то похожее, потому что мы цеплялись друг за друга, как потерпевшие крушение моряки за обломок мачты.

Что толку гадать, откуда взялась наша любовь. Каким бы ни был ответ, мне все равно. Пока мы есть друг у друга, нам ясно, для чего жить и сохранять здравый рассудок. Мы будем вытаскивать один другого, вот в чем смысл. Любовь стала нам утешением и спасением, дала цель существования в кромешном ужасе вокруг. Я догадывался, что так держалось человечество на протяжении всей своей истории: строило новые жизни и новые семьи на руинах войн и катастроф.

Нам осталось одно: двигаться дальше.

Я зарылся носом в ее волосы и проглотил просившийся наружу всхлип.

— Обещаю придумать, как нас вытащить, — сказал я. — Тебя, себя и Люси. Мы найдем свое место. Честное слово. Чего бы ни стоило, я придумаю как.

5

Корделия Па

— Ты это не серьезно, — сказала я.

— Боюсь, что серьезно. — Ник бросил взгляд на плоскогорье, где ветер клонил крепкие сухие стебли тростников, умудрившихся пробить снежную корку.

Я сутулила плечи, ежась от пронзительного холода. Щеки, даже в меховом капюшоне куртки с подогревом, словно наждаком драло. В ста метрах от нас виднелся открытый грузовой люк «Тети Жиголо» и в нем черная фигура Паука, надзиравшего за выгрузкой заказа для обсерватории. Сама обсерватория представляла собой большой купол и полдюжины сборных жилых модулей, расположенных в шахматном порядке и закрепленных на скальном выходе посреди плато. Раскрашенные в оранжевый цвет постройки ярко выделялись на безрадостном ландшафте. Антенны и инструменты вздрагивали на ветру. Здесь, на отдаленном форпосте, жили одиннадцать ученых. Ник Мориарти за пару прошлых визитов успел завести связь с одной из них. И теперь заявил, что намерен остаться, отпустив «Тетю Жиголо».

— Папа, ты же ее почти не знаешь, — заспорила я.

Не вынимая из карманов рук в перчатках, он пожал плечами. Смотрел за край плато, туда, где сползавшие с крутых склонов ледники сходились с протянувшимися до горизонта промерзшими солончаками, смотрел через них, на стену, не дававшую соленой жиже вылиться в космос за краем тарелки.

— Тем не менее, Корделия, — сказал он, — я хочу попробовать. Мне причитается отпуск, а следующим рейсом вы меня подберете.

— Но я же не готова!

— Прекрасно справишься. Четыре года летной школы! Да и к тому, как мы работаем на корабле, ты уже присмотрелась.

— А команда…

— Они не будут против. — Ник пальцем в перчатке почесал щетину на подбородке. — В этом рейсе осталось всего две станции. На тринадцатый день будете дома. Возьмете следующую партию груза, а дальше повтор того, что ты уже делала. Через восемь недель вы снова будете здесь, и я приму управление. Они и не заметят моей отлучки.

— Сомневаюсь, — покачала я головой. — Кое-кто мне ни разу и двух слов не сказал.

Ник улыбнулся.

— Им нужно время на притирку с новичком. А в глубине души они хороший народ.

— Мне это совсем не нравится.

— Не сомневайся. — Он сжал мое плечо сквозь подбитую куртку. — Все будет отлично.

— Но ты же вроде собирался знакомиться со мной.

— Верно.

— И все было здорово. Мы сошлись ближе, чем я думала и смела надеяться. Но все только начинается. Я твоя дочь и всего несколько недель как вернулась, а ты уже улепетываешь за какой-то юбкой.

— Извини, Корд.

— Лучше останься.

Он сокрушенно взглянул на меня.

— Не могу. Ты не все знаешь. Я страшно рад был снова тебя увидеть, но сейчас тебе придется меня отпустить хотя бы ненадолго. — Он неловко обнял меня за плечи. — Ничего с тобой не случится, даю слово.

Я, пусть и сердилась еще, обняла его в ответ.

— Ты же знаешь, — сказал он, — что я тебя люблю.

— И я тебя тоже.

Я посмотрела, как он торопится в тепло обсерваторской столовой, с хрустом проламывая наст. Очень скоро меня пробрала дрожь. Куртка, уловив, что мне некомфортно, активировала внутренний обогрев, и тепло обволокло меня руками призрака.

Купол обсерватории располагался точно в центре тарелки — оранжевой точкой на девственно белом листе.

Система тарелок лежала на самом краю изученного космоса: тусклое красное солнце на границе Интрузии, газовый гигант на его орбите и россыпь астероидов. Двести лет назад легкое судно доставило людей для разведки спутников газового гиганта, чтобы выбрать подходящие из них под станции для изучения Интрузии. Однако нашли люди не спутники, а влачившийся за гигантом по его орбите хвост тарелок.

С первого взгляда стало ясно, что они созданы не природой. Двадцать тарелок располагались асимметричным трехмерным построением вроде плывущих в космосе чайных подносиков. Все были прямоугольными, все ориентированы одинаково, и каждую охватывала невидимая цилиндрическая воздушная оболочка чуть больше тысячи километров по оси и триста в поперечнике. Поверхности тарелок отличались и были предназначены под самые разные цели — впрочем, за тысячу лет отсутствия строителей давно обветшали и вышли из строя. Некоторые тарелки, как корой, были покрыты огромными лабиринтами городов, другие создавались для сельского хозяйства или для промышленности. Их размеры варьировались от нескольких квадратных километров до сотен.

На той, где я стояла сейчас, была только ледяная пустыня, зато она располагалась ближе всех к Интрузии и лучше всего подходила для наблюдателей, исследующих и описывающих ее тайны.

Сама Интрузия была огромной загадкой — район космоса, где реальность кипела и рвалась в клочья. За минувшее тысячелетие ее пытались изучать разные космические цивилизации Множественности Рас. Одни видели в ней червоточину, другие — результат столкновения нашей вселенной с соседней. Расположившись по краям Интрузии, представители разных рас проводили измерения и силились найти смысл в результатах. Отправляли в нее корабли, но те не возвращались. Пытались посылать в разрыв радиосигналы, но они оставались без ответа. Отчаявшись, кое-кто пробовал приносить ей жертвы, как богу, но никто не отзывался на дары и молитвы.

Осталось только наблюдать и удивляться.

И вот тут вступаю я.

Я, в свои двадцать лет, только что закончив профессиональное обучение, счастлива была выйти в космос, пусть даже на круговой маршрут, по которому «Тетя Жиголо» восемь недель развозила грузы и персонал семи постам на периферии Интрузии. По курсу коммерции и астронавигации я всегда была в числе первых в потоке, а теперь вот вдруг оказалась в командирском кресле, кое-как скрепленном красной изолентой, с торчащей из-под блестящего кожзама желтой губкой, перед панелью, на которой показания приборов приходилось выкапывать из-под археологических наслоений грязи.

Шумно протопав по кораблю, я заперлась в каюте, выбрила себе полголовы и выругалась на скособоченное отражение в зеркале. Ох, Мориарти! Черт бы его побрал! Что за безответственность? Как можно оставить корабль в таких руках, как мои? Он же объявил себя моим отцом. Отправил в летную школу. Но неужели до него не дошло, что я еще не готова? Я на добрый десяток лет младше самого молодого в команде. Мог бы попридержать свое либидо, пока его первый помощник завоюет доверие членов экипажа? Я была для них выскочкой, посаженной отцом им на головы. Они меня четыре года не видели, с какой стати вдруг начнут мне верить или уважать? Как я буду без него командовать? Откуда знать, не взбунтуется ли экипаж в отсутствие капитана, не рванет ли к мирам Обода?.. Впрочем, в это я не слишком верила. Здесь все до одного были на корпоративном контракте, и странно было бы им променять такую надежность на жизнь беглецов под висящими штрафными санкциями.

Но это не значило, что Гант с Пауком не устроят мне веселую жизнь.

Как это несправедливо!

Я провела пальцами по короткому ежику на голове. Мягкий и колючий одновременно. Волосы на другой стороне я пригладила гелем и чуть не расхохоталась от несхожести двух половинок. В качестве завершающего штриха я отпечатала золотую пиратскую серьгу и вдела ее в ухо с бритого бока. Глядя на свое отражение, я выпрямилась, вдруг успокоившись. Я, со своими разными глазами, всегда была изгоем, а уродуя себя, выплеснула часть тревоги. После четырех лет погони за отметками и предэкзаменационной зубрежки я ощутила странную свободу делать с собой все, что вздумается.

За последние несколько недель члены команды дали мне прочувствовать мою молодость, наивность и неопытность — для них я была новенькая девчонка, один глаз карий, другой — голубой. Может, посмотрев, что я сотворила с волосами, начнут относиться ко мне чуточку иначе.

Или решат, что я совсем свихнулась.

Может, и свихнулась. Здесь, на прибрежных отмелях Интрузии, случались и не такие гнусные чудеса.

Вроде как четыре года назад, когда Мики бросил меня в порту.

Я собрала команду в главной гостиной.

Когда-то желобчатые металлические стены были выкрашены белым, но с годами краска пожелтела до грязноватого оттенка сепии, а поколения космолетчиков исцарапали ее своими инициалами и жалобами. Трещины потолочных плиток подтекли конденсатом, влага собиралась лужицами на металлической палубе.

Ломакс, стоя в проеме люка, кусала ногти. Гант примостился на табуретке, обхватив края сиденья перепончатыми пальцами ног. Рядом с ним стоял механик-драфф Броф и его помощник из людей — Паук. Последний носил вытертую шерстяную шапчонку и имел привычку вечно жевать зубочистку.

Гант заговорил первым. Этот земноводный гоблин был родом с жалкой болотистой планетки на внешнем краю спирального рукава. Остроконечные уши, лягушачий рот и запах, как из стоячего пруда.

— Так что, — спросил он, — Ник и вправду смылся и оставил тебя командовать?

Все смотрели на меня. Я потянулась рукой к ближайшей переборке. Пусть «Тетя Жиголо» и старушка, но она еще крепка и надежна.

— Именно так.

— Ты же ребенок.

— Мне двадцать лет!

— А опыт?

На помятом настенном экране возникла аватара «Тети». Она предстала нам в виде женщины в костюме грустного клоуна.

— Я только что получила подтверждение от капитана Мориарти, — сказала она. — Исполняющая обязанности капитана Корделия Па на данный момент действительно старшая на борту этого судна.

Гант ругнулся себе под нос. Паук со смешком покрутил головой.

— Послушайте, — сказала я, — он же не навсегда ушел. Просто устроил себе каникулы. До нашего следующего круга.

— Точно? — подавшись вперед с табуретки, спросил Гант.

Стоявший рядом Паук фыркнул:

— Не занудствуй, лягушка чокнутая. Мужчине иногда нужно расслабиться.

Гант ответил ему непристойным жестом и зыркнул на меня:

— Так что?

Я глубоко вдохнула, но произнести речь не успела. Воздух вокруг нас переменился. Моргнул свет, запнулись двигатели.

— Какого черта?

От колебаний гравитации у меня засосало в животе. Воздух пропах корицей и горелым пластиком. Где-то звонил церковный колокол, орал ребенок, выла собака. Я ощутила вкус каждого цвета. У меня подскочила температура, а мир отодвинулся, словно я смотрела не в тот конец подзорной трубы. На страшный, неизмеримый временем миг все обратилось в прозрачный лед: Гант, мои руки, стены вокруг. Я видела звезды сквозь кожу и кости собственных ладоней.

Мир щелчком стал на место, каким и был всегда, только в коридоре негодующе орала сигнализация.

— Что? — выдохнула я, губы не слушались. — Что это?

Я свалилась на палубу. Язык трепыхался, как выброшенный на берег дельфин.

Гант обратил на меня оба набора глаз:

— Сотрясение реальности.

В его устах это прозвучало как самое обыкновенное дело.

— Сильное, — уточнил он и по терминалу на запястье проверил работу корабельных систем. — Нас только краем зацепило, но освещению грузового отсека капец и гравиустановке челнока тоже. Боюсь, с прыжковым двигателем теперь непорядок.

— Оно кончилось? — спросила я.

— Будем надеяться.

Я всмотрелась в интерфейс. Уже поступали сообщения от внешних станций. Гант не ошибся: сотрясение было необычно сильным и захватило большой объем, расходясь от Интрузии, как цунами по низким островкам. Руки у меня дрожали, но я поднялась с пола.

— Извините, я сейчас вернусь.

Гант ухмыльнулся. Аварийные лампочки просвечивали мех на кончиках его ушей.

— Что, салага, проблеваться надо?

6

Злая Собака

Нод со своим выводком на славу постарался в починке моих двигателей и внутренних систем. Они даже распечатали пластины обшивки на замену расколовшихся и смятых, когда я очертя голову ныряла, а потом, соответственно, выныривала из нимтокского колонистского ковчега под названием «Неуемный зуд».

Скоро моя броня снова станет пригодной для боя, только одну большую вмятину я решила сохранить как есть. Нос у меня останется несколько приплюснут и скособочен, но я собиралась носить этот шрам, как орден. Кое-кто из солдат-людей гордился шрамами, а я чем хуже? Я эту вмятину заслужила. Пусть будет предупреждением всякому, кому хватит глупости царапнуть по мне лазерным прицелом.

Брат мой Грешник затаился в режиме невидимости за несколько километров справа по носу. Если бы не он, меня бы не было в живых. Его голос, когда он заговаривал, звонко и четко звучал на фоне звездных шорохов и китовой песни кораблей в дальних системах. Встречались мы и в виртуальной реальности в форме своих аватар. Несколько недель мы довольствовались обществом друг друга (у меня, конечно, были еще люди и Нод, но Грешник с ними общаться не рвался), а потом я решила познакомить его с Люси.

Я создала вирт и приняла свой излюбленный облик, придав себе сходство с погибшей в бою женщиной, из чьих стволовых клеток клонировали мой мозг. У нее было узкое, почти андрогинное лицо и костлявые запястья. Волосы я оставила косматой черной копной, а тело завернула в золотистое сари, дополнив его тиарой в тон и неправдоподобно длинным сигаретным мундштуком. Что касается Люси, она явилась в том же обличье, в котором жила в реальности: девочка лет одиннадцати-двенадцати в простом корабельном комбинезоне. Грешник предстал перед нами в одеянии падшего бога: высокий, тощий, как жердь, в рваном черном плаще, с мертвенно-серой кожей и сияющими лунным светом глазами.

— Кажется, я начинаю тебя понимать, — заявил он.

Я создала для встречи переднюю палубу стройного океанского лайнера начала двадцатого века. Мы стояли у самого носа. Из бального зала доносились звуки фортепиано. Палуба подрагивала от скрывающихся под ней угольных двигателей, увлекавших нас сквозь ночь под колючими звездами.

— Правда? В каком смысле?

— Идея вины… — Он неопределенно повел рукой. — Кажется, я начинаю… кое о чем жалеть.

Мне сделалось смешно от его угнетенного вида. Но я не рассмеялась, а тронула его за локоть:

— Да, пора бы уже.

У меня совесть прорезалась после атаки на Пелапатарн, ставшей последним злодеянием долгой кровопролитной войны.

— Это переживание неприятно.

— Да. — Я сбросила улыбку. — Да, боюсь, что так.

Море лежало черным зеркалом. Небо исчертили падающие звезды. От гуляющих ближе к корме пассажиров долетали восклицания, ахи и обрывки аплодисментов.

— Со всеми случается, — сказала я ему. — Гражданские суда, такие как Люси, умеют различать добро и зло, а нас, военных, создавали непробиваемыми. Верность, исполнительность и никаких моральных терзаний. — Я откинулась на перила фальшборта. — Но если мы живем достаточно долго, эта прошивка начинает стираться. До нас доходит, что значит убийство разумного создания.

— Ты потому и ушла от стаи?

— Не видела другого выхода.

Грешник прижал руку к груди.

— Я не понимал.

— Знаю.

— Ты меня простишь?

Я опустила взгляд на Люси.

— Как считаешь, простить его?

— Не мне решать, дорогуша. — Девчонка скрестила тонкие руки на цыплячьей груди. — Но я бы на твоем месте оставила его еще попотеть. Мне сдается, — наморщила она нос, — он не так винит себя, как уверяет.

Ростом она была мне по локоть. Я справилась с искушением взъерошить ей волосы, напомнив себе, как обманчива ее девичья наружность, скрывавшая объединенные разумы торговца старше меня и куда более старого нимтокского ковчега.

— Это ничего, — сказала я ей. — Ручаюсь, он еще пожалеет.

На меня детскими глазами взглянул древний разум.

— Ты не против подождать?

— Пожалуй.

Люси улыбнулась, и от осознания ее истинного возраста меня пробрал озноб.

— Великое дело — иметь совесть, — сказала девочка. — Она идет в одном пакете с терпением и прощением.

Над головами, разбрасывая искры, проскочил крупный осколок кометы. Толпа примолкла.

Люси свела брови:

— Это «Титаник»?

— Возможно, — пожала я плечами.

Сказать по правде, я взяла первую попавшуюся мне в файлах симуляцию и не так уж много знала о действительных событиях, на которые она намекала. Историческое образование тяжелых крейсеров ограничивалось военными столкновениями и стратегиями.

— Остроумно, надо сказать, — усмехнулся Грешник, скрестив руки, и оскалил собачьи зубы в наступающую ночь.

Волосы у него развевались, как и плащ за спиной. Переигрывает, подумала я.

— Хотя мне представлялось, что лед должен был плыть по воде, а не падать с неба, — закончил он.

— Мелочи, — снова пожала я плечами.

Мы стали смотреть, как подобия зевак бездумно разыгрывают свои шумные роли.

— Ну, как тебе человеческий глаз? — спросила Люси.

Глаз капитана Констанц инсталлировали мне в основную носовую турель. Нод врастил оптический нерв прямо в главную тактическую систему. Видела я им далеко не идеально, но надеялась, что хватит и этого. Создание, погубившее Душу Люси, было невидимо для ее оборонительных систем, но наблюдалось людьми экипажа. Хорошо, если глаз капитана спасет нас от ужасной судьбы.

— Как сквозь темное стекло смотрю, — призналась я. — Слабое разрешение, и действует на смехотворно узком диапазоне частот. Ни инфракрасного, ни рентгеновского, ни ультрафиолета. Но это лучше, чем ничего.

— Гадко подумать, — поморщился Грешник. — Эти сальные ткани…

По левому борту в небе играло северное сияние. Гладкое, как стекло, море отражало его эфирные зеленые полосы.

— Ты забыл, что под всеми твоими системами работают полтора кило клонированного человеческого мозга? — осведомилась я.

Он обернул худющее тело плащом и содрогнулся:

— Бр-р! Не напоминай.

Люси, слушая нас, склонилась через перила посмотреть, как нос судна режет темную воду.

— Какой ты сноб! — выпрямившись, обернулась она к нам.

Грешник поднял бровь:

— Что, прошу прощения?

— Что слышал!

Я видела, как он ощетинился. Зародилась в нем совесть или нет, но зверская гордыня никуда не делась.

— Я — тяжелый крейсер при полном вооружении, — прищурившись, заявил он. — Что позволяет тебе говорить со мной в таком тоне?

— Во-первых, — усмехнулась Люси, — я гораздо старше тебя, дорогуша. Во-вторых, я знаю, что такое сноб. И в-третьих, твое обо мне мнение я ценю не выше заваленного крысиными катышками трюма.

Глаза Грешника полыхнули огнем. Пальцы согнулись, словно он собрался когтить девочку. На миг сам воздух между ними раскалился. Однако Грешник со вздохом понурил плечи.

— Может быть, ты и права.

— Наверняка права, дорогуша. Тебе не помешало бы чуть более философское отношение к жизни. — Люси развела детские ладошки. — Все мы люди, в том или ином виде и форме. Ты слишком много думаешь о железе, а в счет-то идут программы.

7

Корделия Па

Проснувшись от ударов молота, я посмотрела на часы. Ругнулась, выкатываясь из койки, чтобы натянуть белую жилетку и штаны оливкового цвета. За дверью каюты обнаружился Паук, выламывающий технический люк в полу.

— Эй, мужик, ты знаешь, который час?

— Угу.

— И чем ты тут занимаешься?

— Наладкой всякого дерьма, — проговорил он сквозь зубы, сжимающие узкий фонарик. — А на что похоже?

Инструменты лежали у его ног. Поверх грязно-белого жилета он натянул пятнистый от грязи комбинезон, а дреды перевязал узорчатым желтым платком.

Я протерла глаза.

— Не рановато ли?

— Рановато? — Он перехватил фонарик рукой и обернулся ко мне, озирая всклокоченные полувыбритые волосы и мятую футболку. — Господи! Ты про сотрясение-то не запамятовала?

— Сотрясение?

— Сотрясение реальности.

Я нахмурилась. В голове еще плавал сонный туман.

— Мы пережили сотрясение реальности?

Он почесал бороду.

— И еще какое. Снесло все освещение на грузовой палубе, попортило антигравитационную установку челнока… — Он ухмыльнулся. — Не переживай, память эти дела тоже уродуют. Ты была тогда с нами. Потом проблевалась и пошла спать.

Слушая его, я начинала припоминать события прошлого вечера, но они ускользали, не давались в руки.

— Почему меня никто не разбудил?

— Не видели смысла, — передернул плечами Паук. — Вряд ли от тебя будет много проку.

Оставив его заниматься ремонтными работами, я поднялась в рубку, где нашла пилота. Гант скрючился над навигационной панелью, примостившись на краешке кресла, как гремлин на мухоморе.

— Как дела?

Я хотела заглянуть ему через плечо, но он отмахнулся трехпалой перепончатой рукой:

— Отлезь, худышка.

— Не поняла?

Мелкий задира моргнул сразу двумя наборами глаз.

— Все ты поняла.

Первым делом после сотрясения реальности было восстановить летные качества «Тети Жиголо». Пока она не способна выйти в космос, мы так и будем торчать посреди тарелки, беззащитные перед рикошетом или вторичными толчками содрогающихся рубежей Интрузии, которые стремились вернуться в прежнее состояние. Я сидела в рубке, играя с новенькой серьгой, пока Гант, Ломакс, Броф и Паук прогоняли чек-листы, испытывали поочередно все системы. Я им помочь не могла: меня учили водить коммерческие межзвездные суда, а не копаться, засучив рукава, в их кишках. Мне, исполняющей обязанности капитана, следовало выказать доверие команде и не стоять у подчиненных над душой. От попытки вмешаться они только озлобятся. Оставалось сидеть смирно и ждать отчетов. К тому же все были старше меня и опытней. Теоретически это не должно бы играть роли, но на практике очень даже играло. Я чувствовала себя школьницей, которую нечаянно занесло в учительскую. Все здесь знали больше меня. Они провели с «Тетей Жиголо» не один год, и Гант не упустил случая мне об этом напомнить.

— С такими судами, как «Тетя», можно зазубрить все технические характеристики, — заявил он, — и при этом ни черта не понять, как она работает. Мы ее модифицировали, когда ты еще на свет не родилась. А кое-какие поправки и переделки еще древнее — остались от первого владельца. Честное слово, тебе лучше всего заткнуться и не мешать нам работать.

Я поскребла выбритую половину головы. Отвратительно было чувствовать себя неуклюжей девчонкой. Квалификацией я в сто раз превосходила их всех, но за прошедшие недели успела убедиться: для опытных астронавтов, закаленных школой выживания, мои познания мало значат. Что я могла им предложить? Пока я шарила по окраинам древнего города, эти ребята разбирались со всем, чем швырялась в них Интрузия. Хоть я с головой заройся в учение, не сумею рассказать им ничего нового. А вот наоборот — вполне возможно.

Впрочем, одна возможность у меня оставалась: поговорить с кораблем.

— Эй, «Жиголо»?

На экране появилась аватара. Сегодня она рассталась с клоунским нарядом, сменив его на черную футболку поло и радужные очки.

— Привет, Корделия. Где трясет?

Я нахмурилась:

— Ты не могла бы дать отчет о текущем состоянии?

— Легко!

Она выглядела разболтанной и рассеянной. Будь она человеком, я бы подумала, что тетка накурилась барракудовой травки.

— Ну? — поторопила я. — Как у нас?

Она безмятежно улыбалась.

— Кайфово, крошка. Полный кайф.

— Есть связь с обсерваторией?

Я надеялась, что теперь Мориарти вернется и возьмет корабль в свои руки, но пока вестей от него не было.

— Радиосвязь нарушена. Передачу я веду, но не знаю, что там с приемом.

— Выйти наружу безопасно?

— Кое-какая нестабильность могла сохраниться, знаешь ли. Вторичные толчки и прочие гадости.

— То есть нам нельзя выйти и посмотреть, как они там?

Она легко пожала плечами:

— Не знаю. Может быть. Узнай у Ломакс.

Я запросила вид с одного из наружных датчиков. С виду яркое оранжевое здание обсерватории не изменилось. Снег все так же походил на снег, солончаковые болота — на солончаковые болота. Я хоть и провела четыре года вдали от тарелок, знала их названия наизусть. Сейчас в небе над обсерваторией мерцали звездочки Ночного города, Второй фермы и Часовой равнины. Какой бы кавардак ни устроило сотрясение у нас на борту, тарелки его, судя по всему, выдержали — как выдерживали уже тысячу лет.

Я связалась с Ломакс через внутренний интерком:

— Схожу-ка я туда.

— Уверена?

— Здесь я не нужна.

Пусть Мориарти забирает свой корабль! Мне хотелось одного: выбраться отсюда, найти себе симпатичную работенку на нормальной планете с надежной землей и утешительно постоянными законами природы. Может, стоит вовсе забыть о космосе и снова пойти учиться или наняться в ресторан или булочную, занять руки простым и нужным делом, не слушаясь капризов своего суперквалифицированного мозга.

— Ладно, — с сомнением отозвалась Ломакс. — Только возьми-ка с собой Паука.

— Зачем?

— Для надежности.

8

Нод

Чинить, потом опять чинить.

Сколько раз я чиню Тревожную Собаку, столько раз она снова ломается.

«Мне с потомками лучше было бы на грузовике», — говорю я ей.

Собака смеется.

Говорит мне спасибо за починку.

Латаю дыры в наружной броне.

Заменяю изношенные детали.

Печатаю новые пули.

Новые торпеды.

Благодарен потомкам за помощь.

Много лиц для легкой работы.

Налаживаю двигатель.

Малышата быстро учатся. Уже умеют снять и разобрать оборонительное орудие. Кофеварку. Воздушный фильтр.

И мы работаем.

Всегда работаем, редко отдыхаем.

В сотый раз складываю глупый корабль по кусочкам.

Работаю.

Но иногда…

Иногда останавливаюсь.

Иногда думаю про Чета.

Чет был механиком на Душе Люси.

Чет умер.

Думаю о его последних словах.

«Белые корабли — кузены», — сказал он Джонни.

Нет понимания.

Чет захлебывался во внутренних жидкостях, когда говорил.

Мозг мог быть поврежден.

Джонни мог недослышать.

Может, ничего не значит.

Может быть важным.

Но долго думать не могу. Слишком много работы. Слишком много дыр в Беспокойной Собаке.

«Если решила убиться, — говорю я ей, — проще врезаться в сердце звезды».

Собака опять смеется.

Собаке нравится Нод.

Ноду нравится Собака.

Даже если Собака бывает глупой.

9

Корделия Па

Ф-фух, ну и холодрыга! Я хоть и была в куртке с подогревом, начала дрожать, едва сошла со сходней «Тети Жиголо» на хрусткий грязный снег. Морозный воздух развязно обхватил выбритую половину головы. Колечко серьги стало ледяным.

Гнусная погода.

Я выросла на Второй городской тарелке, защищавшей от худших капризов стихии. На кой черт строителям этой тарелки понадобилась ледяная пустыня? Как им вообще пришло на ум создавать что-либо с такой суровой средой?

Размышляя так, я топала вперед. Паук за моей спиной будто не замечал холода. Он надел затемненные защитные очки и держал на сгибе руки тяжелый пескоструйник. Дыхание облачками вырывалось из наших ртов.

— Уверен, что эта штука понадобится?

— Надеюсь, нет, крошка. — Он взглянул на счетверенное толстое сопло оружия. — Но мне после сотрясений пришлось навидаться всякого, так что лучше пусть будет пушка, которая не пригодится, чем оказаться без нее, когда она понадобится. Понятно?

Мы шли вперед. Оранжевые здания ярко выделялись на черно-белой земле. Здесь, на максимальном отдалении от краев тарелки, мы походили на мушек, ползущих по замерзшему пруду. От пустоты внизу нас отделяли несколько метров породы и почвы — и тонкий, как бумага, материал, использованный древними строителями базы.

Все тарелки над нами были на своих местах. Солнце светило по-прежнему чисто и ярко, и газовый гигант висел полумесяцем в небе — по виду как баскетбольный мяч, отнесенный на вытянутую руку. А за всем этим, прорехой в старом плаще, на полнеба растянулись радужные переливы Интрузии. Сердце у меня забилось сильней. Мне двадцать лет. Я с детства мечтала о чужих небесах и невероятных мирах — а теперь вот они. Удивительнее Интрузии места не найдешь. Тарелка, где я росла, располагалась на дальнем краю их роя, и настоящие сотрясения ее не задевали. Мало-помалу я разволновалась.

— Пойдем через главный люк? — спросил Паук.

— Да. — Я оглянулась. — Что-то не так?

— По мне, без разницы. — Он отвернулся и харкнул на перепаханный ногами снег. — Ты командуешь. Я тут только на случай, если понадобится пальнуть кому-нибудь в задницу.

У люка я настучала код доступа. С глухим лязгом отодвинулись внутренние засовы, и крышка ушла вверх.

Паук сдвинул очки на лоб и с отвращением уставился в красноватый полумрак открывшегося коридора.

— Аварийное освещение. Электричество у них вырубило.

— Наверное, потому они и не отзывались?

— Да, может, и так.

Держа наготове пистолет, он шагнул внутрь. Я вошла за ним. На базе я побывала вчера, когда мы разгружали продовольствие и аппаратуру — официальную причину нашего визита. Тогда она была уютной и гостеприимной: множество укромных уголков, ароматные комнатные растения, освещенные коридоры. Сейчас из-за красного света лампочек над головой мы чувствовали себя словно в кишках убитого животного.

Я недовольно повела носом:

— Чем это пахнет?

— Горелой изоляцией. Где-то закоротило.

— Здорово им попало.

— Похоже на то. Уж точно сильней, чем нам.

— А где люди?

— Не знаю. — Паук ссутулил плечи и крепче сжал оружие. — Не нравится мне все это.

Мы вышли на перекресток. Один коридор уводил к обсерватории, другой — к жилому отсеку.

— Разойдемся? — предложила я.

Паук мотнул головой.

— Фильмы ужасов смотрела? Первое правило, когда имеешь дело с кошмарами: не разделяться.

— Тогда куда?

— К каютам?

— Ладно, ты первый.

— Почему я?

— Потому что у тебя большая пушка.

Я уже побывала на экскурсии и неплохо представляла основное жилое пространство обсерватории: шестиугольное общее помещение с диванами и столиками. Дверь напротив входа вела в кухню, другая, слева, — в общую ванную комнату, а третья открывалась в коридор со спальными местами, разгороженными шторками. Тесно, но астрономы и физики, для которых это здание стало домом, постарались обустроиться с удобствами. На стены налепили фотографии и голограммы. Расставили на полках растения. А на кухонном столике стояла дорогая кофемашина.

— Здесь никого. — Паук опустил ствол.

С нашей позиции просматривалась вся кухня. Пустая.

— Проверь ванную, — посоветовала я.

— Зачем? Думаешь, их всех пронесло со страху?

— Должны же они где-то быть.

Если бы только найти Мориарти, я бы сдала ему все дела. Он бы знал, что предпринять.

— Сначала проверим ванную, потом койки. А если там не найдем, вернемся к обсерватории.

Мне пришла мысль: может, вся команда налаживает телескопы, чтобы наблюдать Интрузию после сотрясения реальности.

— Слушаюсь, мадам, — ответил Паук.

Я пропустила его вперед.

— Ого! — сказал он. — Здесь кто-то есть.

На кафельном полу общей душевой распростерлась женщина. В старом космическом скафандре с надутым верхним слоем, в тяжелых сапогах. Перевернутый шлем лежал рядом.

— Жива?

— Непонятно. У меня руки заняты пушкой. Проверь пульс или что там.

Я осторожно опустилась коленями на белые плитки и убрала с лица женщины длинные серебристые волосы. Как паутину смахнула.

— Дышит.

— Кто это?

— Не знаю.

Морщинки в уголках глаз и у губ. Кожа на руках, торчавших из рукавов скафандра, дряблая, в пятнах. На вид лет шестидесяти, хотя при таком свете трудно разобрать.

— Я ее не узнаю.

— Точно? — нахмурился Паук.

Накануне мы познакомились со всем персоналом базы. Они здесь куковали месяцами, вот и встретили нас, как почетных гостей.

— Помнишь кого-нибудь седого?

Паук покачал головой и сказал:

— Я вообще никого старше пятидесяти не припомню.

— Пройдись по другим помещениям, — велела я ему. — Найди остальных. И носилки. Я побуду с ней.

Он колебался.

— А как же с правилом не разделяться?

— Рискнем.

Гант ждал нас на сходнях «Тети Жиголо» с дробовиком в перепончатых пальцах.

— Это кто, черт возьми?

Женщина лежала на грузовой платформе.

— Мы сами не знаем.

Я подпирала ступней заднее колесико, чтобы платформа не скатилась по мосткам.

— А что с капитаном?

— Мы искали, — сказал Паук, — но там нет ни следа — ни его, ни остальных. Исчезли.

— Исчезли?

— Да, пропали. Слушай, платформа тяжелая. Ты нас впустишь или нет?

Гант не целился в нас — во всяком случае, прямо в нас.

— Это вряд ли.

— Как?

— Вы не знаете, что это за баба и откуда взялась. Ничего о ней не известно. Может, она зараженная или в ней сидит какой-нибудь жуткий космический паразит, который вырвется наружу и всех сожрет.

Пальцы Паука, сжимавшие ручки платформы, побелели. Если разожмутся, колесико раздавит мне ногу.

— Думаю, будь здесь капитан… — начал Гант.

— Ну, его тут нет. — Я чувствовала, как у меня горят щеки. — Мориарти оставил командовать меня, а не тебя. День выдался очень даже долгий и странный. Так что, если не хочешь обвинения в мятеже, ты нас впустишь. Сейчас же!

Двойной набор глаз заморгал на меня. Я впервые повысила голос в присутствии Ганта.

— Ладно-ладно. — Он опустил дробовик. — Что ты затрепыхалась?

Сердце у меня заходилось, но я не смела выдать скопившегося в горле нервного напряжения. Я твердо решила не дрогнуть при этой первой настоящей проверке моей власти. Паук бросил на меня любопытный взгляд — я не поняла, одобрительный или удивленный.

— Похоже, она не шутит, лягуха, — заметил он. — Посторонись-ка лучше.

Гант надулся на нас, выругался на родном языке и отступил с дороги.

— Ну, — сварливо буркнул он, — я вас предупредил. Если какое чудище станет рвать вашу грудь изнутри, ко мне не бегите.

Паук протолкнул платформу на последние пару метров до люка и остановил в трюме.

— Ты, — ханжеским тоном обратился он к Ганту, — пересмотрел слишком много фильмов.

10

Она Судак

Стоя на мостике корабля-кинжала, я обозревала стекавшиеся со всей Общности картины столкновений и гибели. История еще не знала таких масштабных схваток между флотами. Белые корабли разметывали боеспособные силы человечества и сметали всякое сопротивление.

— «Взгляните на мои великие деянья, — забормотала я, — владыки всех времен…»[3]

«Прошу прощения?»

Стоявшее у меня за плечом существо напоминало мохнатого многоглазого гигантского медведя. Аватара Кинжального флота, воплощение коллективного разума. Его слова проступали в моем мозгу, не колебля воздуха между нами.

— Цитата, — объяснила я. — Из старого стихотворения.

«Твоего?»

— Нет, много старше.

«Тебе не больно?»

— Из-за разрушений? — Я задумчиво обвела взглядом экраны. — Неприятно, но вы же объяснили, что по большому счету это во благо.

«Я подразумевал поэзию. Воин-поэт, должно быть, жалостное создание — его душа должна разрываться противоречиями непримиримой двойственности».

Я вздернула бровь.

— Вас заботят такие вопросы?

Зверь взглянул на меня россыпью глаз-самоцветов.

«Мы не правы?»

Вдвоем с ним мы стояли в рубке — посреди безупречно белой сферы. На возвышении в центре.

— Нет, правы.

«Так каким образом ты примиряешь необходимость насилия с эмпатией художника?»

Я смотрела на одну из стычек, разыгрывавшихся на внутренней поверхности сферы. Два белых кинжала рвали в клочья боевой крейсер Внешних. Изнутри его пробивались взрывы, сминался и раскалывался металл, мужчины и женщины умирали на сто мучительно неприятных ладов.

— Стараюсь об этом не думать.

«Отрицание?»

— Самосохранение.

«Ценой отказа от полного осознания последствий твоих решений?»

— Это свойственно человеку.

«Это объясняет вашу воинственную историю. Не говоря уж об осквернении окружающей вас среды».

Я оттопырила щеку языком и протяжно вздохнула. Нелепым казалось мне изображать здесь пару богов-олимпийцев, невозмутимо обсуждающих природу человечества перед лицом гибели тысяч людей.

— «Садовнику нет дела до стебелька травы, — процитировала я одну из самых популярных моих поэм, — лишь бы жил луг».

«Утилитарный подход?»

— Максимальное благо для максимального числа людей. Нужды большинства перевешивают потребности немногих.

«В таком случае мы с тобой согласны».

— Я и не сомневалась.

«Как и мы. Нам просто было любопытно, каким образом ты сочетаешь участие в уничтожении такого множества представителей своего вида с сочинением стихов, оплакивающих тщету войн».

Пора бы ему уже было заткнуться.

— Люди — сложные существа, — сказала я.

«Вы способны одновременно принимать две противоречивые точки зрения?»

— Пожалуй, так.

«Это многое объясняет в вашем видовом поведении».

Алексий Бошняк сидел на каменной лавке в пустой белостенной каюте. Архангел флота дыбился за его спиной на задних лапах.

— Вас бы следовало расстрелять как предателя, — сказала я.

Бошняк прищурился на меня из-за антикварных очков. Его волосы разлетались пухом одуванчика. Он так и носил мешковатый костюм с незашнурованными ботинками, и за левым ухом у него торчало неизменное стило. В последние мгновения нашей стычки со «Злой Собакой» он переслал этой заблудшей посудине все, что раскопал о Кинжальном флоте, Интрузии и стоящей перед нами угрозе.

— Предатель здесь не я.

— Хотите сказать — я?

— Вы видели донесения. Знаете, сколько народу поубивали.

Флот, разлетевшись со станции Камроз, встречал на своем пути сопротивление по всей Общности — и сокрушал его без ненависти и без пощады.

— Знаю. Это… неприятно.

— Неприятно?

Я пожала плечами:

— Мы не ожидали от людей такого сопротивления.

— От людей? — Бошняк вскочил бы на ноги, если бы медведь не удержал его огромной лапой за плечо. — Вы себя хоть слышите, Судак?

— Я делаю все для защиты человечества.

— Вы его убиваете.

Я поджала губы, а когда заговорила, голос мой звучал ровно:

— Вы знаете о драконах. Если позволить человечеству затеять новую войну, она привлечет их целую стаю.

Бошняк покраснел.

— Человечество уже ведет войну. Против вас!

— И потому ее необходимо закончить быстро и эффективно.

— Убивая всех, кто встает против нас?

— Ради спасения большинства.

Старик презрительно фыркнул.

— Может, вы еще и благодарности ждете?

За такие слова я могла бы его ударить. Но вместо этого выпрямилась со всем достоинством и самообладанием, приличествующим бывшему капитану флота Конгломерата.

— Доктор Бошняк, — размеренно и взвешенно заговорила я, — мне, как никому, известно, что такое трудный выбор. И о благодарности я все знаю. Перед вами женщина, которая положила конец войне Архипелаго — самому разрушительному конфликту в человеческой истории. Я пожертвовала одной планетой, чтобы спасти сотни других. А единственной благодарностью мне стал смертный приговор.

Бошняк побагровел.

— Я не желаю больше принимать в этом участия!

Услышав это, я свысока взглянула на его жалкую сутулую фигуру. В самом деле, никому не нужный человечишко; книжный червь, ничего не понимающий в настоящей жизни, в холодной, жестокой необходимости — цене выживания. Я прокашлялась.

— Извините, доктор, не вижу, как это зависит от вас.

11

Сал Констанц

— Приближаемся к Переменной, — сообщила «Злая Собака», по такому случаю нарядившая свою аватару в белое шелковое платье. — Разрешение на выход через пятнадцать секунд?

Я уже пристегнулась на командирском месте. Таким же образом закрепились Люси, Престон и Нод: Люси — в своей койке, Престон — на рабочем посту в лазарете, а Нод — в гнезде машинного отделения, в окружении отпрысков. Я не сомневалась, что на «Грешнике» пристегнулись Шульц и Эддисон, и полагала, что гражданские тоже приняли меры предосторожности.

— Разрешаю по готовности.

— Приступаю.

В животе у меня стало пусто, и я завалилась вперед на ремнях, когда прыжковый двигатель дал обратную тягу, тормозя нас до скорости выпадения из гипера. На носовом экране я видела только привычные клочья серого тумана высших измерений. Но по мере приближения к конвенциальному четырехмерному пространству туман стал окрашиваться в оттенки бирюзы и беж — так видятся извне спрессованные цвета космоса. А потом, словно корабль сорвался с гребня волны, мы выпали из бесформенности в обыкновенность.

Переменная уже заполнила собой полнеба. Я, порывшись в архивах, обнаружила, что в войну Архипелаго здесь произошло крупное столкновение флотов. Тогда система была верфью стратегического значения, а теперь напоминала всепланетную свалку, усеянную свежими обломками кораблей и разбомбленных перерабатывающих заводов.

— Есть признаки Кинжального флота?

— Корабли флота не обнаружены.

Я позволила себе выдохнуть. Мы сильно рисковали, направляясь сюда. Переменная лежала на внешнем по вращению крае Общности.

— Что еще есть в системе?

«Злая Собака» открыла на экране дополнительное окно. Дала полное увеличение, позволявшее рассмотреть скелеты вскрытых, как консервные банки, кораблей. Рядом с каждым возникли числовые показатели: сменяющиеся координаты, скорость, масса.

— Эти еще сохраняют остаточное тепло, — сказала «Злая Собака».

— То есть они свежие?

— Не более семидесяти двух часов.

— Что их убило?

Аватара нахмурилась.

— Повреждения соответствуют тому, что мы видели на «Душе Люси».

— Следы зубов?

— Оба этих судна направлялись на вход, но атака выбила их из высших измерений на краю системы, а не у планеты.

— Выжившие?

Что бы ни случилось, мы оставались судном Дома Возврата. Если на кораблях есть кто-то живой, наш долг их спасти.

— Нет, насколько могу судить на таком расстоянии. Повреждения выглядят слишком обширными, и я не наблюдаю признаков функционирования жизнеобеспечения.

Я забарабанила пальцами по подлокотнику. В этой системе каждая секунда сверх необходимого грозила опасностью. Но так просто проскользнуть мимо я не могла. С момента атаки прошло менее семидесяти двух часов. Что бы ни думала «Злая Собака», там могли остаться люди. Если они заперлись в герметичной каюте или скорчились в скафандрах, нам их с такого расстояния не высмотреть. Я не могла повернуться к ним спиной.

— Что-то еще?

— Фрегат класса «геккон» — «Мантикора».

— Да что ты? Цела?

Немногим военным кораблям удалось уйти от атаки Кинжального флота.

— Насколько могу судить, невредима и расположилась на парковочной орбите планеты.

— Стоит ли с ней связаться?

— Нет нужды. Я уже приняла входящий сигнал от ее командира, капитана Натаниеля Мерфи.

Выпрямившись в кресле, я поправила на голове бейсболку.

— Хорошо, дай связь.

Капитан Мерфи оказался неожиданно молодым, хотя я могла бы не удивляться. Война собрала тяжелую дань, лишив военные флоты многих опытных офицеров. Парень был коротко стрижен, с волосами цвета светлой ржавчины и ясными зелеными глазами, а мундир выглядел как только что отглаженный.

— Рад видеть вас, капитан, — заговорил он. — Мы несколько дней не имели связи с судами человечества. Начали уже думать, что остались одни.

— Это чувство мне знакомо. — Я показала ему изображения обломков крушения с края системы. — Вы не знаете, что случилось с этими двумя?

Мерфи прищурился на экран.

— Они появились пару дней назад. Мы посылали к ним челнок, но там пусто.

— Пусто?

— У обоих катастрофические повреждения жилых отсеков. У команды не было шансов.

— И случилось это в гипере?

— Да, — хмуро ответил он, склоняясь ближе к камере. — Я думаю, какое-то новое оружие. Новинка от Кинжального флота.

— Ошибаетесь.

— Откуда такая уверенность?

— Я подобное уже видела. Тут другое. Вероятно, хуже Мраморной армады.

— Что может быть хуже?

— Существа, против которых ее и создали. — Я понизила голос до тихого рычания. — Флот так их боится, что готов перебить немалый процент человеческой расы, лишь бы избежать их внимания.

Мерфи откинулся назад.

— И кто же это?

— Скажу — вы не поверите.

— А вы попробуйте.

Я надула щеки, сбила на затылок бейсболку.

— Драконы гиперпространства.

Мерфи задрал голову, скривил губы.

— Что-что?

— Я же говорила, что не поверите.

— Ни за что.

— Ну, ваше право, капитан, — развела я руками. — Я-то здесь только ради топливных стержней.

Мерфи сверлил меня глазами. Щеки у него горели. Парнишка гадал, серьезно ли я говорю или издеваюсь.

— С этим вам не повезло, — заявил он. — Мои люди уже все прочесали в поисках пригодных источников питания.

— И делиться, надо полагать, вы не собираетесь?

— Возможно, при определенных условиях.

— Это при каких же?

Мерфи прижал ладонь к сердцу.

— Присоединяйтесь ко мне, и дадим бой врагу. «Геккон» сам по себе мало значит, но с двумя тяжелыми «хищниками» у нас есть шанс.

Я сорвала кепку с головы и бросила на панель перед собой.

— Вы имели дело с кораблями Кинжального флота? Я-то с ними уже встречалась, и позвольте сказать: в таких случаях единственно разумный выход — бежать. Драться с ними вам не по силам. Даже один на один было бы непросто — а этих зверюг почти миллион. Они и думают быстрее нас, и бьют крепче.

— Мы должны попытаться.

— Не вижу смысла.

— Это наш долг.

Я расчесала пальцами путаницу волос.

— Ваш долг — возможно, капитан. А я служу Дому. Мой долг — спасать жизни, в том числе свою и гражданских, которых я привела с собой.

— Тогда, боюсь, мы вам не поможем.

Мерфи выпрямился. Кожа вокруг глаз у него потемнела от напряжения и усталости, так что я невольно ему посочувствовала. Парень уже несколько дней без связи с командованием, без приказов. Я сама служила и помнила, как теряешься, вдруг оставшись без вышестоящих офицеров.

— Мне эти топливные стержни нужны, чтобы отбиваться от врага, — заявил Мерфи.

— А мне — чтобы сохранить жизни гражданских.

Я потерла щеки ладонями. Не хотелось распространяться о наблюдениях Бошняка касательно Интрузии, но я должна была предложить мальчишке выход. Может, сумею даже убедить его не губить себя и корабль с командой ради бесполезного жеста.

— Мы направляемся в безопасное место, — сказала я, — и ваша помощь в пути нам бы не помешала. Предлагаю пристать к нашей группе.

— Нет! — Мерфи поднял палец. — Нет, я точно знаю свои обязанности. Я должен собрать как можно больше уцелевших судов и произвести контратаку. Если вы не желаете присоединиться добровольно, я пошлю своих людей конфисковать ваши суда.

— Это плохо кончится, — покачала я головой.

— Вы окажете сопротивление? В военное время?

Я подумала, что бы сказала сейчас Альва Клэй.

— Еще как окажем. Ваш челнок и близко к нашим шлюзам не подойдет.

— Открыв огонь по моим людям, вы станете изменницей.

— Ох, что вы как маленький!

Были времена, когда я не пошла бы на вооруженное столкновение, но они остались в прошлом. После всего, что я повидала, не этому балбесу меня запугивать.

— Вы сами знаете, что два «хищника» вам не по зубам. Пустите хоть одну торпеду — вас порвут, как оберточную бумагу.

— Это угроза?

— Это реалистическая оценка вашей тактической позиции. Так что отвали на фиг, а чертовы стержни мы сами найдем.

12

Злая Собака

Я и забыла, какими уродами бывают военные. Мантикора, похоже, верила каждому слову своего командира, а тот рвался накопить сил и дать сдачи. Мститель в ореоле славы! Болвану предстояло погибнуть, а если бы ему чудом удалось захватить с собой на тот свет один из белых кораблей, общую ситуацию это бы практически не изменило. Один из миллиона — это почти ничто.

Мантикору я попыталась вызвать в вирт, но та явилась в обличье худосочной богини войны, и мне сразу стало ясно, что ни словом, ни делом не пробить ее агрессивного настроя. Сколько бы доводов я ни выдвигала, она все равно пойдет на бесполезный и смертельный риск, потому что ее так запрограммировали: повиноваться приказам капитана, даже если их исполнение лишает обоих шанса выжить.

Я ее не винила. Я сама была такой — послушным, нерассуждающим орудием флота Конгломерата, — пока после убийства мыслящих джунглей Пелапатарна во мне не проснулась совесть. Может, и Мантикора, проживи она подольше, начала бы сомневаться. Но сейчас никакие резоны не отклонят ее от стойкого повиновения приказам и традициям службы.

Что самое печальное, фрегат ее размеров пяти минут бы не продержался против кинжальных кораблей Мраморной армады. Хорошо, если успеет выпустить одну торпеду прежде, чем ее сожгут дотла. Думается, в глубине души Мантикора это понимала. Но программа не позволяла ей признать свою слабость. Она оставалась орудием, и свободы воли у нее было не больше, чем у каменного топора в лапе первобытного человека, — а ведь могла бы стать важнее и значительнее. Дай ей время, она переросла бы рамки заданной программы, как это сделала я. Научилась бы думать своим умом, чувствовать своим сердцем и самой судить, что хорошо, а что плохо. Только это оставалось в будущем, до которого Мантикора, скорее всего, не доживет.

Мои мольбы остаться с нами, присоединиться к нашей маленькой экспедиции в Интрузию она и слушать не захотела. Хранила верность своему необстрелянному капитану, как служебная собака — проводнику, и с такой же готовностью кинется умирать на минах ничейной полосы. Сказать по чести, я не уверена, что мое к ней презрение не коренилось в презрении к себе прежней, так же бездумно рисковавшей собственной жизнью.

Больше всего я опасалась, что Кающийся грешник поддастся на ее уговоры и присоединится к идиотскому крестовому походу. Собачьи ДНК в наших тканях придавали нам свирепую преданность стае, но его верность флоту Конгломерата могла оказаться сильнее. Все зависело от того, насколько он избавился от армейских установок. В прошлом он неизменно предпочитал прямую атаку обходным маневрам, и, если вернется к старым привычкам, я лишусь последнего родича и единственного союзника.

Я вызвала его, и мы встретились на продутом ветрами плоскогорье, сконструированном по древнему роману о запретной любви и мелодраматической гибели.

— Привет, сестра.

Грешник отказался от обычного своего одеяния, сменив его на простой черный костюм с такой же рубашкой и галстуком.

— Ты говорил с Мантикорой?

— А надо было?

— Ответь на вопрос.

Он улыбнулся и позволил виртуальному ветерку растрепать его темные, отпущенные до плеч волосы.

— Мы обменялись любезностями.

— Был разговор об объединении сил?

— Обсуждали и это.

— И?..

— Обдумываю ее предложение.

Я плотнее закуталась в шинель. Пологие склоны холмов разгораживали сложенные всухую каменные стены. Над цветущим вереском мелькали бабочки, тяжело гудели пчелы.

— Не хотелось бы снова тебя потерять. Мне нужна твоя помощь.

— Знаю.

— Тогда почему подумываешь об уходе?

Грешник сверкнул на меня глазами маньяка.

— Ты знаешь почему.

Я вспомнила, какими мы были во время войны, до начала перемен, и поняла, что он прав. Какой восторг — прыгнуть в высшие измерения в одном строю с пятью братьями и сестрами, в стремлении к общей цели, в совместной борьбе! Как славно было прожигать верхние слои атмосферы враждебной планеты, эскадрой барражировать над грунтом, окатывая его атомным пламенем. В те времена нам и не снилось усомниться в приказе или уклоняться от боя. Мы делали то, для чего были созданы, — и делали превосходно. Мы обрушивались на цель стаей голодных волков. Как хищники, раздирали и терзали всякого, вставшего у нас на пути. От этих воспоминаний раздувала ноздри моя прицельная система — ей не терпелось снова выполнять свою функцию. Мало что дает такую полноту жизни, как рвать противника шквалом вольфрамовых болванок, несущихся на субрелятивистских скоростях.

Грешник сохранил свои рельсовые пушки и еще кое-какое столь же смертоносное вооружение. Поддайся он искушению ринуться вместе с Мантикорой в безрассудную атаку, я поняла бы его порыв и конструктивную обоснованность решения — но меня бы это не утешило. Без него я останусь сиротой.

Я стрельнула глазами в набрякшее летнее небо и сказала:

— Делай, что должен.

— Сестра…

— Тебе решать.

Не знаю, какого отклика я ожидала, — только не такого. Он посмотрел на меня так, словно разглядел впервые за много лет.

— Тебе все равно?

— Конечно, мне не все равно. Но я не дура. Я воевала — и продолжаю войну на свой лад. — Я вздрогнула от непрошеного воспоминания о разрушенных поселениях на орбите, о горящих лесах. — Но если ты выберешь такой путь, если встанешь на эту позицию, я сумею уважать твое решение.

— Что бы с нами ни случилось? — спросил он.

Я хранила молчание.

— Было время, — сказал он, — когда мы понимали друг друга без слов. Куда все ушло?

— Люди меняются.

— Мы не люди.

— Уже люди.

Далеко внизу, у подножия пологого холма, из труб поднимался дымок. В окнах горели лампы. За стенами лачуг из серого камня виртуальные семьи собирались к ужину: рагу из кролика и черствый хлеб. Во всяком случае, так говорили мне метаданные симулятора. Лично я не припоминала, что такое кролик. Нужный файл за прошедшие годы фрагментировался, и теперь я сомневалась: сумели бы жители викторианской деревушки без посторонней помощи завалить кролика? Это ведь огромные чешуйчатые существа с короткими передними лапами, но огромными зубами. Или это тираннозавры? Честно говоря, файлы безнадежно перемешались. Надо полагать, от мощного электромагнитного облучения на малой дистанции, да и нырок в солнце Галереи был не самым умным ходом, но какого черта? Защита моей корневой личности выдержит и сближение со сверхновой звездой, а в уязвимой периферийной памяти я никогда не хранила ничего важного. Кролики, как и тираннозавры, давно вымерли, поэтому шансы, что мне придется различать их на тактической схеме, приближаются к нулю.

— Когда мы начинаем ощущать вину за последствия своих поступков, — сказала я, — мы перестаем быть оружием и становимся людьми.

Грешник ответил мне скептическим взглядом.

— Невозможно определять человека через чувство вины. Половина людей его вообще не испытывают. Они ведут себя глупо и себялюбиво, причиняют друг другу немыслимый вред, а потом рационально обосновывают случившееся и живут с этим. Они оправдывают самые отвратительные поступки самыми сомнительными предлогами. Они изобретают оружие — такое, как мы, — чтобы устраивать массовые убийства из-за надуманных политических расхождений.

— Однако ты им служишь? И по-прежнему готов воевать?

— Да.

— Хотя у тебя теперь есть совесть?

— Потому что у меня теперь есть совесть.

— Не понимаю.

Он переступил с ноги на ногу.

— Пусть люди глупы и невежественны, я чувствую, что должен загладить вину. Они использовали меня, чтобы убивать своих братьев и сестер. Но сейчас всех их нужно спасать, и мне представляется, что эта война стоит моего времени.

— И жизни?

— Если иначе нельзя.

Солнце сползало в багровый сумрак. Я проверила, не громоздятся ли на горизонте силуэты хищных кроликов.

— Не хочу тебя отпускать.

— Я знаю.

Он позволил ветру развевать полы фрака и вытянуть галстук полоской от основания шеи. Раскаяние раскаянием, но он остался тем же заносчивым, горделивым старшим братом, которого я знала с рождения. Не слишком понимая зачем, я шагнула к нему и обняла.

— Я люблю тебя, глупый!

Я впервые обняла его так. Он хотел отстраниться, но я не разомкнула рук. Если это наша последняя встреча, я не отпущу его без объятий. Я вцепилась в него, как тираннозавр в морковку. Он больше не противился.

13

Корделия Па

Мы устроили спасенную женщину в лазарете «Тети Жиголо», и я обвела ее тело ручным сканером.

— Ну, под этим скафандром определенно скрывается человек.

Гант фыркнул через губу:

— А как насчет космических паразитов?

— Не обнаружила.

— Ты не врач, и этот дешевенький сканер мне доверия не внушает.

Паук засмеялся.

— На ночь запри дверь каюты, — посоветовал он.

Гант сердито зыркнул на него:

— Я на этом корабле всегда запираюсь.

— Как это надо понимать?

— Так и понимай, что отвали.

— Парни… — Я кивнула на бесчувственную женщину на смотровом столе. — Нельзя ли заняться делом, а разборки оставить до другого раза?

Оба оскалились на меня, но повиновались без рассуждений. Я постаралась скрыть удивление. Может, Мориарти был прав и они начинают признавать мою власть — а может, просто обрадовались предлогу разойтись, не потеряв лица. Стоявшая за койкой Ломакс шевельнула бровью и одобрительно кивнула мне.

Гант облизнул губы — меня до сих пор нервировал его раздвоенный язык.

— Она не из персонала базы?

Я покачала головой.

— Мы перебрали все досье — соответствия не найдено. Не знаю, кто она такая, но записей о ее присутствии на базе перед сотрясением нет.

— Итак, она появилась, а все прочие пропали?

— Похоже на то.

— Ты не думаешь, что она их съела?

— Не думаю.

— Уверена?

— Она стара, — заметила Ломакс. — Ее могло забросить сюда сотрясением.

Гант замахал руками:

— А такое разве бывает? Ты же ничего не знаешь. Откуда она вообще взялась?

Я оглядела бесчувственное тело.

— С другой тарелки?

— Не знаю, не знаю, девочка, — поморщился Паук. — Скафандр на ней очень старый. Похоже, ему пара столетий. Настоящий антиквариат.

— И что? — обернулась я к нему.

— Такой редко увидишь, кроме как на коллекционной распродаже.

— Что ты хочешь сказать?

Он длинным пальцем почесал подбородок.

— Для таких больше не производят запчастей. И даже матриц для принтера не достать. Разве что за серьезные деньги.

— То есть она богата.

— Нет, — насупился он. — Богатая носила бы приличный скафандр. Не доверила бы жизнь древнему хламу.

Я готова была его придушить.

— Говори прямо.

Паук весь как-то скукожился и понизил голос.

— По-моему, она из Интрузии. — Он так покосился на неподвижную женщину, словно опасался говорить при ней. — И думаю, она пробыла там немало времени.

— А теперь ее выбросило сюда, как море выбрасывает обломки?

У нас на Второй городской о таких делах не слыхивали.

— Ну да. — Паук посторонился от тела. — Ее выбросило, а наших унесло.

У меня перехватило дыхание.

— Унесло?

Я слышала о пропавших при сотрясениях кораблях, но ни разу — чтобы с тарелки уносило отдельных людей.

Паук фыркнул:

— Если вы уверены, что они не спрятались где-то на базе… Куда, по-твоему, они делись?

— И моего отца?

Он поглядел на меня, прикусив губу, и отвернулся.

— Да, и его тоже.

Я сидела с аватарой «Тети Жиголо».

— Ты ведь должна была мониторить отца в момент сотрясения?

Грустный клоун возвел глаза к небу.

— Конечно, только что толку.

— Как это было?

— Не знаю, малышка, — пожала она плечами. — Только что все было тихо-гладко и вот уже пошло вразнос.

— А капитан? Его унесло?

«Тетя», как видно, задумалась.

— Вероятно, так.

— Вероятно?

— То, с чем мы здесь имеем дело, не повинуется фундаментальным законам природы нашей вселенной. Схватываешь мою мысль? — Она развела руками в перчатках. — Могу только гадать.

Я двумя пальцами прищемила себе переносицу.

— Хорошо, тогда я тоже попробую гадать. Сотрясение унесло наших людей и оставило эту женщину. Паук говорит, что скафандр у нее очень старый, а значит, она какое-то время провела в Интрузии. А если это действительно так, есть вероятность, что какое-нибудь будущее сотрясение вынесет обратно моего отца.

— Выглядит правдоподобно, звездное дитя.

— А предсказать эти сотрясения никак нельзя?

— Боюсь, что нет.

Я глубоко вдохнула.

— Тогда он, может быть, пропал навсегда.

— Возможно.

— Черт!

Я врезала кулаком по панели. У нас с ним только-только стали завязываться отношения. После моего возвращения из летной школы мы провели вместе не так много времени, но этого хватило, чтобы он начал мне нравиться. Я уже не видела в нем чужого и про себя пробовала считать его другом. Более того, раз или два даже назвала папой. Ладони жгло и покалывало, хотелось что-нибудь расколотить — чтобы выплеснуть злость.

Не надо нам было возвращаться в систему тарелок. Выяснив, что отец — завзятый разносчик, мотающийся год за годом по тому же кругу, мне надо было так или иначе убедить его двинуться дальше. Неужто я не сумела бы уговорить его подписать контракт в другом уголке человеческого пространства? Или уволочь за пределы Общности, чтобы торговать везде и всюду, до самого Звездного Обода? Лишь бы подальше от этого дурацкого нелепого артефакта.

Я даже не успела разыскать Мики. Мориарти до самой смерти дяди Калеба посылал ему деньги и меня спрашивал, не хочу ли я, раз уж мы зашли в систему, проведать Вторую городскую, но я отказалась. Я все еще злилась на сводного брата за предательство. Бросил сестру, оставил меня там одну. Он ведь не знал, на кого оставляет: могли быть работорговцы, а то и кто похуже.

Известие о смерти дяди Калеба я получила за несколько месяцев до выпуска из летной школы. После этого ничто не привязывало меня к нашей треклятой системе. С учетом всех обстоятельств мне следовало быть далеко-далеко отсюда. Это меня больше всего и бесило.

Ладно, провались и Мики, и покойный дядя Калеб. Я уже не девочка, и не важно, где мы есть. Глаза у меня по-прежнему разного цвета, но я больше не старьевщица, ползающая по опасным руинам в поисках артефактов, на которых наживется кто-то другой. Под моим управлением целый корабль. Мы потеряли важного члена экипажа, и мое дело — не дать команде рассыпаться, продолжать летать, пока не разберемся, можно ли его вернуть. А уж я, черт побери, постараюсь. Отец доверил «Тетю Жиголо» мне, и я его не подведу, даже если это значит смириться с потерей и продолжать игру с теми картами, что есть на руках. Контракт «Тети» старше меня. Она десятки лет шмыгала по периферии Интрузии, служа и страховочным канатом, и транспортом для баз, разбросанных вокруг аномалии. Они зависели от графика «Тети» — она доставляла новых специалистов и вывозила старых. Сколько статей и докладов было написано учеными в пассажирской кают-компании нашей старушки, между ящиков с концентратами и отслужившими научными приборами. И если Гант не врет, много издавна тлевших любовей вспыхивало (и много детей было зачато) в той же самой кают-компании.

Правда, Мориарти брал левые подработки по доставке нелегальных артефактов, но сама «Тетя Жиголо» была любима всеми обитателями района Интрузии, не ведавшими о ее левых делишках. Теперь она досталась мне, но была ли нужна? На что мне эта морока: выдерживать расписание и исполнять поставки — тем более теперь, когда отец, обеспечивший мне школу и работу, выдернут из нашего мира той самой космической аномалией, которая столько лет давала ему средства к существованию? Да, «Тетя Жиголо» была мне не нужна, но досталась именно мне, и я осознала, что вылезу из кожи вон, лишь бы она летала и дальше.

Едва эта мысль оформилась у меня в уме, я закрыла глаза в приступе экстаза. Мне запели тарелки — все двадцать разом. Я почти забыла, как это бывает. Мы уже два дня провели в системе тарелок, но они впервые достучались до меня. Эта причудливая нечеловеческая гармония отзывалась звоном в груди и животе. Точное значение их песни оставалось мне непонятным, но эмоции, пробужденные их голосами, были глубоки и ясны, так что я одновременно смеялась и плакала, вспоминая пропавшего отца и распростертые объятия умершей матери. Тарелки приветствовали мое возвращение домой, принимали под свою опеку и радовались нашему родству. Они пели мою песню — песню Корделии Па. Поплавком качаясь на волне рефрена, я видела себя парящей среди стайки тарелок — раскинула руки, растопырив пальцы, как оперенные орлиные крылья. Я с детства видела этот сон. Тогда я сбегала в него от жизни, а сейчас, наяву, возвращалась в него, как домой. Уходила я отсюда ребенком, малышкой Корделией с взъерошенным ежиком белых волос и разными глазами, а вернулась совсем другим, новым существом, рожденным из звезд и доброты отца, вплавленным в тело молодой женщины и странным образом держащим связь с древней техникой.

Во сне я парила между тарелками, нагая в космическом вакууме. Я без усилия плыла вместе с ними, как в стайке сверкающих рыб. Подо мной простиралась нездешняя растительность Зоо, а огни Альфы и Командной горели на темной громаде Ночной башни. Снизу тарелки выглядели ровными полупрозрачными голубыми квадратами. Сбоку распознавались индустриальные дебри Фабричных тарелок, самодельные халупы Лачужной и яркие лампы дневного света над возделанными полями Второй фермы. Я видела весь их трехмерный строй разом. Минуя каждую, слышала в голове шепот ее песни на чужом языке: приветствие и доброе пожелание. Растопырив руки и ноги, я ныряла в просветы между ними, выныривала, закладывала виражи, как коршун на ветру.

Наконец, скользя по их следу, я высмотрела свою старую родину — Вторую городскую. Квадрат голубого вещества со стороной шестнадцать километров. Верхнюю поверхность скрывали под собой здания. Высотки вырастали из одноэтажных жилых трущоб на краю, а из неисследованной середины поднимались километровые шпили.

Где-то там внизу прятался Мишель и лежало в одном из зданий, отведенных под общие мавзолеи, тело дяди.

Я высматривала на улицах наш старый дом, но сверху все тяжеловесные постройки на краю выглядели почти одинаково. Пытаясь отличить квартал от квартала, я чувствовала, как стучит сердце. Ребенком, а потом подростком я жила на тех улочках. Отсюда они смотрелись такими маленькими и далекими. До боли хотелось протянуть руку, коснуться их, нырнуть в их знакомые ледяные знобкие объятия, но было нельзя. У меня заболели руки. Взглянув на ладони, я увидела, что кожа лопается. Она на глазах сползала, как обрывки рукава, отваливалась. Под кожей открывалась стальная сеть, как на черных крыльях «Тети Жиголо», и металл блестел от крови. Я ощущала, как их тяжесть оттягивает плечи, рвется в туманную ткань гиперпространства. С зачастившим сердцем я смотрела, как они разворачиваются на фоне далеких звезд, и с ужасающей ясностью понимала, что дом для меня потерян и я никогда, никогда не вернусь.

Темнота вскипела туманом, бурлящим кольцом пустоты со ступицей в центре. Я чувствовала, как холод дерет кожу с лица, норовит сорвать. Я изогнулась — мощный, непрошеный хлопок крыльев толкнул меня вперед, и я заорала, очертя голову уносясь в распростертую впереди бездну.

Я выпрямилась в кресле. Сердце заходилось в груди. Я задремала на командном посту и понятия не имела, долго ли проспала. Минуту меня хватало только на то, чтобы выровнять дыхание. Тогда, в рубке «Тети Жиголо», обнимая коленки и выжидая, пока успокоится взбесившийся пульс, я поймала себя на мысли о Мишеле. Где он сейчас? Как мог бросить меня после детских лет, проведенных вместе, после многих старательских экспедиций в город? Я всегда знала, что, сколько он ни ершится, сколько ни болтает насчет свалить отсюда, все это одни разговоры. Просто я никак не ожидала, что он меня сдаст. Мы же были командой. Годами прикрывали друг другу спины. А теперь…

Я тряхнула головой.

Теперь Мишель — самая малая из моих проблем. Если с ремонтом корабля не заладится, мы отморозим себе седалища, застряв на этой планете, — а я здесь задерживаться не собиралась.

Я сбежала с тарелок тогда. Сбегу и снова.

14

Сал Констанц

Улицы Переменной звенели: здесь рубили, пилили, ковали металл. В ночном воздухе сверкали искры сварки. Тени от кухонных костров плясали на грудах мусора. Туши звездных кораблей лежали, как руины зданий. Я шагала сквозь шум и суету, пониже надвинув козырек бейсболки, чтобы затенить лицо. Нод семенил за мной, опутанный лямками для переноски груза поверх чешуи, шлепал четырьмя руками-ногами по утоптанной грязи, а две держал высоко — высматривал на свалке годные детали. Я поглядывала насчет угроз, хотя с ополовиненным полем зрения это не просто. Боже, как мне недоставало Альвы Клэй! Будь она здесь, я была бы спокойна за свою спину. У меня на бедре висел ее пистолет, но он не заменял самой Альвы за плечом. Пистолет на каждом шагу колотил по ноге.

— Как вы там? — обратилась я к кораблю.

«Злая Собака» ответила через капсулу микрофона в ухе:

— Как и следовало ожидать, учитывая, что едва ли не каждый здесь подумывает разобрать меня на запчасти.

В ее голосе звучало такое отвращение, что я с трудом скрыла улыбку.

— Держись там, мы недолго.

— Вы уж постарайтесь, пока я не продырявила здешних алчных хапуг.

Я оставила Нода разыскивать то, что нам требовалось, а сама дошла до конца улицы, где, по словам одного из докеров, торговал топливными стержнями старый голландец по имени Шрайбер.

Его контора обнаружилась в брюхе разбитого корабля.

— Алло? — прозвучало в темноте среди штабелей ящиков. — Кто там?

Я подвинула одну руку поближе к пистолету, а другой задрала козырек.

— Клиентка.

До меня донеслось фырканье и шум движения.

— Это ты-то клиентка?

Старик, подволакивая ногу, прошаркал на свет. Разглядев его, я невольно отступила на шаг. Протез он, похоже, слепил из подобранных на свалке обломков. Такая же конструкция заменяла руку. Вместо ладони на запястье торчали набор инструментов и соединительных проводков, извивавшихся в ответ на каждое его движение.

— И что же ты желаешь купить, госпожа клиентка?

Половина его черепа была заменена тусклой матовой сталью, а правый глаз — выпуклым оптическим устройством. От носа до груди все скрывалось под косматой белой бородой. Я, застеснявшись, прикрыла ладонью заплату на месте удаленного глаза.

— Мне нужны топливные стержни на два тяжелых крейсера класса «хищник».

— Ну, ясное дело!

— Я серьезно.

Жужжа маленьким сервомотором, его правый глаз осмотрел меня с головы до пят.

— Может, и подыщу что-нибудь. Но прежде позволь вопрос.

— О чем?

— Ты ведь из Дома Возврата?

— Можно сказать и так.

— А у них просить не пробовала?

Я сдернула кепку.

— Попросила бы, только их больше нет.

Старик нахмурился:

— В каком смысле «больше нет»? Куда они подевались?

Как видно, в эту тихую заводь известия о Мраморной армаде еще не дошли. Местное население, пожалуй, узнает о них, только когда пара белых кинжалов, объявившись на орбите, превратит в шлак все, что сочтет за военные цели.

— Уничтожен.

— Весь Дом?

— Весь Дом и все флоты Общности. Их всех уничтожил флот иной цивилизации, сочтя нас слишком буйными, чтобы решать свои дела без надзора.

— Чушь собачья.

— К сожалению, это правда. А теперь: есть у вас топливные стержни?

Я видела, как он прикидывает, не сумасшедшая ли я, а если нет, сколько с меня можно содрать.

— Два крейсера?

— Точно.

— И не из флота Конгломерата?

— Нет.

Он поджал губы.

— Ладно. К нам сюда пару недель назад заходил один капитан. Невоспитанный юноша. Ничего не сказал ни про какие чужие флоты. Я ему сбыл бракованные, пользованные стержни. Лучшие придержал для себя.

— А они продаются?

— Все может быть, — пожал он плечами. — У тебя два крейсера — может, и договоримся. Прошу за мной.

Я прошла за ним через корпус грузового корабля и снова под открытое небо, где посреди свалки лежал фрегат «гиена». На вид — пострадавший в бою. Часть пластин обшивки вспучилась, часть с пробоинами, и из дюзового конуса выхвачен кусок.

— Это свалилось в систему на прошлой неделе, — сообщил Шрайбер. — С мертвым экипажем.

— Что с ними случилось?

— Я не интересовался. Дареному коню в зубы не смотрят.

По главному погрузочному трапу он провел меня в недра корабля и с гордостью предъявил два обшитых свинцом цилиндрических контейнера.

— Полностью заряженные топливные стержни. Марка Конгломерата. Скорее всего, совместимы с твоими тяжелыми крейсерами.

Я потрогала ближайший носком ботинка.

— А корабль не будет возражать против их продажи?

Шрайбер пожал плечами:

— Никаких проблем.

— Правда? — Я оглядела стальные стены. — Насколько я знаю, «гиены» склонны отстаивать свою территорию.

Старик погрозил пальцем.

— Она поначалу застроптивилась. Тогда мы ей сделали лоботомию.

— Что сделали?

У меня стало холодно в животе.

— Выковыряли биологический субстрат. Сейчас растим новый. Когда он будет готов, вставим ей и продадим тому, кто даст лучшую цену.

— Ужасно!

— Бизнес есть бизнес. — Он тронул ладонью цилиндр упаковки. — Ты покупаешь или нет?

Краем глаза я ухватила какое-то движение. Шрайбер был не один. Не так глуп, чтобы вести дела без прикрытия. Я насчитала в тенях под кораблем двоих с оружием, но покалывание в загривке предупреждало, что за спиной, невидимые мне, есть и другие.

— Сколько просишь?

Я гадала, сколько лучиков прицела скрестились сейчас на моем затылке. От этой мысли у меня зачесалось под волосами.

— Сто двадцать тысяч. За каждый.

— Господи Иисусе, за эти деньги я могу купить четыре новых!

— Только не на этой планете.

— У меня просто нет таких денег.

Шрайбер улыбнулся, как акула.

— Я так и подозревал. Впрочем, я человек щедрый. Готов обменять оба стержня на один из твоих крейсеров. В конце концов, зачем тебе хлопоты и расходы с двумя? Я даже оказал бы тебе услугу.

У меня скривились губы.

— Если я отдам тебе корабль, ты его убьешь.

— Мы инсталлируем новую личность.

— Даже не думай.

Шрайбер развел руками. Сервомоторы искусственной руки зудели злыми москитами.

— Капитан, рассуди по уму. Разве не лучше продолжать путь на одном корабле, чем застрять здесь с двумя?

Я оглядела его наемников. Теперь мне видны были четверо, все вооруженные до зубов. В полумраке они больше походили не на людей, а на механизмы.

— Этого не будет.

Шрайбер улыбался.

— Думаешь, я собирался навсегда здесь зависнуть? У меня есть то, что нужно тебе, у тебя — то, что нужно мне. Давай торговать по-взрослому. — Он помолчал, почесывая шею под бородой. — Или я мог бы избавить тебя от обоих кораблей.

Я уронила ладонь на рукоять пистолета.

— Не советовала бы.

Улыбка Шрайбера стала виноватой.

— Ты же понимаешь, в делах первый вопрос не «можно ли так делать?», а «кто может мне помешать?». — Он снова развел руками. — Будь у тебя больше людей, ты бы привела их с собой.

Он щелкнул пальцами, и его сообщники подняли стволы.

— Не выйдет, — сказала я.

— О, а я думаю, выйдет, — возразил Шрайбер, — потому что теперь сделка будет совсем простой. Ты дашь мне коды доступа к своим «хищникам».

— А взамен?

— Ну, может быть, надумаю оставить тебя в живых.

Я взглянула в его искусственный глаз и повторила:

— Может быть?

Старый киборг поскреб седую бороду. Смотрел он на красные точки прицелов, пляшущих по моей куртке.

— Все зависит от твоей готовности сотрудничать.

Звезды заслонила тень.

— Думаю, — сказала я, — нужно честно предупредить, что у меня есть поддержка.

Шрайбер, взглянув вверх, помрачнел.

— Это?..

— Ее зовут «Злая Собака», и она очень заботливая. Но при этом не очень терпелива, так что я бы предложила всем опустить пушки и поднять руки над головой.

Шрайбер фыркнул. Он, торговец, давно привык рисковать и просчитывать ставки.

— И что она сделает? Пальнет торпедой? Тогда взрыв угробит и тебя.

Я сделала шаг к нему.

— Этот корабль однажды расстрелял адмирала Конгломерата в рубке его «ятагана» — «Собака» запустила снаряд оборонительного орудия в дырочку не больше твоего глаза. Можешь мне поверить, она пустит тебя на удобрения, даже не забрызгав кровью мои ботинки.

Шрайбер открыл рот, хотел что-то возразить, но в ухе у меня заверещал вызов, и я подняла палец.

— Да?

— Капитан, я, кажется, решил проблему горючего.

— Это прекрасно, Нод! Где ты?

— «Беспокойная Собака» тебя проводит.

— Значит, эти топливные стержни нам не нужны?

— Нет.

— Спасибо тебе, Нод.

Я отняла палец от уха и улыбнулась голландцу:

— Оказывается, ситуация переменилась.

Он слышал только мою часть разговора, но щеки у него загорелись, и кулаки сжались.

— Похоже на то.

— Я намерена развернуться и уйти восвояси, ясно?

— Как скажешь.

— А вы не будете делать глупостей?

Губы его сошлись в жесткую линию. У человека перед глазами поводили золотым билетом, у льва вырвали из зубов схваченную газель.

Я развернулась и пошла прочь. Плечи сводило — от ожидания получить в спину пулю. На шестом шаге я услышала свист и звук удара. Оружие загремело о пол. Я не обернулась.

— Тебе ничто не угрожает, — сказала «Злая Собака».

— Что случилось?

— У одного из горилл Шрайбера напрягся палец на курке. Я уловила изменения токов в его кисти и сняла его.

— Он мертв?

— Нет, но ему потребуется новая механическая рука. Может быть, и нога тоже.

— Спасибо.

— Рада стараться.

— Признаки погони?

— Никаких, хотя Шрайбер потрясает кулаком и швыряет в меня избранными образчиками голландских проклятий. Хочешь, переведу лучшие?

— Нет, спасибо, — улыбнулась я, — пожалуй, обойдусь.

— Очень жаль. — В голосе корабля явственно различалась усмешка. — У него чрезвычайно красочный словарь.

Следуя указаниям механика, я обогнула горы мусора и, пройдя через кладбище кораблей, вышла к разбитому судну незнакомой конструкции. Нод стоял в трещине корпуса. Пальцы-лепестки одного из лиц поманили меня внутрь.

— Отличная находка, — сказал он.

— Стержень?

— Лучше.

Нод провел меня под низкими потолками в камеру в форме лоханки, в которой стояло что-то похожее на оплавленный железный слиток.

— Вот, — сказал он.

Я, неудобно пригибаясь, обошла вокруг.

— Что это такое?

— Принтер.

— Принтеры у нас есть.

— Таких точно нет. Старый, старый проект. Печатает горючее.

— Из чего?

— Из всего.

— То есть, если набить мусором один из отсеков челнока…

— Он напечатает много стержней. Никогда больше не нужно будет дозаправляться. Просто добавь нового вещества, когда кончится запас.

— И почему же никто до нас его не ухватил?

— Это старая технология. Сомнительно, чтобы люди поняли, что это.

— А ты знаешь?

— Драффы тысячелетиями служили механиками. На всех кораблях. Знаем все оборудование.

Я, наклонившись, обняла его за ближайшую к себе шею.

— Нод, ты гений.

— Только одна сложность, коммодор.

— Какая же?

Два лица Нода качнулись из стороны в сторону.

— Достать его отсюда целиком.

Он говорил дело. Принтер неизвестной цивилизации весил не меньше тонны. А нам надо было его не только извлечь, но и избежать внимания других старьевщиков. Я была уверена, что, увидев нас с этим предметом, они тотчас заинтересуются.

— «Собака» над нами. Кто вздумает мешать — пожалеет.

Нод повесил голову:

— Не утешает.

— Почему? Ты же знаешь, на что она способна.

— Она способна убивать. Не хочу стоять рядом с теми, кого она убивает.

Я вызвала с челнока грузовую платформу, и мы загрузили на нее принтер. Нод, упираясь четырьмя ногами и действуя остальными двумя, неожиданно показал себя могучим грузчиком.

Мы уже заканчивали, когда нас окружило трио старьевщиков. Я готова была увидеть Шрайбера с присными, но эти трое были незнакомыми. Двое мужчин, все в тату и пирсинге, с голой грудью, в замасленных полукомбинезонах. И женщина. Бесспорно, мужики — мускулы, а голова тут она. Моего языка она не понимала, но чего хочет, было ясно из тона и жестов. Мы выловили что-то в завалах мусора: что именно, она не знала, но, раз мы сочли его ценным, решила наложить на него руки.

Принтер стоял на антигравитационной платформе, готовой взмыть к кораблю. Старьевщики-мужчины были вооружены стальными топорами, а женщина — плазменкой из армейских остатков. Она была ярко-рыжей, с грубо наколотым на лице зигзагом молнии, и носила старую пилотскую куртку, наводившую на мысль, не состояла ли она в команде одного из застрявших здесь кораблей. Может, была капитаном, как я, а двое дуболомов рядом с ней — ее служба безопасности.

Обернись жизнь по-другому, это я могла бы оказаться на ее месте, добывая себе кусок хлеба ролью королевы всепланетной свалки. Если вспомнить цели Мраморной армады, можно было увидеть в этой женщине воплощение будущего — не только моего, но и всей человеческой расы. Лишенные выхода в космос, мы должны будем крысятничать в стенах стерильной империи флота, подбирая крохи великой в прошлом технологии, бросаясь на все, что блестит.

Женщина, кривя губы, что-то сказала и повела стволом плазменки. Мужчины по обе стороны от нее крепче сжали тяжеловесные колуны. Намек был ясен: отдайте добычу или умрите. Беда в том, что, послушайся я, сама бы здесь застряла наравне с ними.

На секунду я задумалась, не вызвать ли корабль. Но «Собака» опустилась на грунт, чтобы принять челнок и дождаться нас. Мы умрем раньше, чем она достигнет высоты, с которой можно обстрелять этих придурков заградительными орудиями. Я представила, что бы сделала на моем месте Альва Клэй. При мне был ее пистолет. Я без колебаний подняла его и выстрелила женщине в лицо. Двое других метнулись в стороны. Одному я попала в ляжку, другому — в грудь. Пока они корчились на земле, я медленно развернулась по кругу. Обводя стволом груды хлама, я заметила шмыгающих прочь мусорщиков. Не знаю, старьевщица ли оставила их в засаде или это прятались просто любопытствующие. Ручаюсь, среди них были дети, но это ничего не меняло.

Я подстегнула их, пальнув поверх голов, и кивнула Ноду:

— Давай-ка убираться отсюда, пока можно.

На подходе к «Злой Собаке» у меня начали дрожать руки. Я предоставила Ноду с отпрысками разгружать новый принтер, а сама сбежала в каюту, где меня стошнило в раковину.

Утирая губы кулаком, я поймала свое отражение в зеркале. На меня смотрела незнакомка. Знакомая мне Сал Констанц не способна была так просто убивать. Я вспомнила, на какие ухищрения шла, чтобы пощадить претендовавших на мой корабль угонщиков с Сиколы, и как мучилась, когда пришлось убить отца нашего Престона в Галерее, — во времена, когда в мире был смысл и моральные терзания еще не представлялись непозволительной роскошью. Лицо, смотревшее на меня из зеркала, принадлежало закаленной женщине. Та теряла дорогих ей людей, принимала жесткие решения и сжигала мосты. Пока рядом была Альва, я во всем, что требовало применения силы, полагалась на нее. Но ее не стало, и мне пришлось взять инициативу на себя. Я не мучилась над выбором, а просто поступила, как поступила бы она, и сама позаботилась о своем спасении. Защищая и свою жизнь, и Нода, я исполняла долг командира. Так почему же у меня внутри так пусто, словно я лишилась значительной части самой себя?

Я повалилась на койку и свернулась в позу зародыша.

Моя прапрабабка по материнской линии София Никитас, основывая Дом Возврата, искренне желала помогать людям. Вдохновленная пропавшими очажниками, она организовала спасательную службу в космосе, с девизом: «Жизнь превыше всего».

В чем же дело? Оттого ли эта немота во мне, что я исказила цели несуществующей уже организации, или я просто чувствую, что каким-то непростым образом подвела прародительницу? Я издавна привыкла мерить свою жизнь по ней, а выстрелив в лицо незнакомки, словно бы отказалась от ее примера. И при этом, наперекор всему, где-то во мне таилась ужасная гордость за содеянное.

Я представила, что сказала бы Альва, будь она сейчас здесь. Наверняка что-нибудь в смысле: «Когда кто-то пытается убить тебя, бей первой».

Ее образ вызвал у меня горькую улыбку. Как бы мы ни спорили друг с другом, мне ее чертовски не хватало, и я бы почти все отдала, чтобы она оказалась сейчас рядом. Но нет, мне и впредь придется полагаться на себя. Может, человеческая Общность и разваливается, но у меня есть люди и корабль, о которых надо позаботиться.

15

Мишель Па

Я один сидел за угловым столиком в обветшалом, сколоченном на скорую руку баре. Бар был встроен в нишу вестибюля древней башни на внешнем краю города. Для чего была нужна эта высотка нашим предкам, никто не знал. Верхние две трети ее представляли собой полый конус, по внутренней стене которого спиралью тянулись узенькие мостки к люку на вершине. Расположенный на самом краю обжитой зоны бар был известным местом сбора старьевщиков — сюда они сходились обменяться рассказами и слухами. Подавали здесь дерущий глотку джин домашней перегонки в больших пластиковых кружках. Я облюбовал этот бар потому, что задняя дверь выходила прямо в путаницу переулков. Если нагрянут патрульные, погоня не сунется в глубину пустого города. Пусть у них есть и карты, и транспортеры, слишком там ненадежные места. Мосты, на вид выдерживающие броневик, могут рассыпаться в пыль от одного касания. А тончайшая с виду ткань под ударом обретает алмазную твердость. Только опытный старьевщик найдет там дорогу, а безопасники из патруля не рискнут, пока совсем не припрет.

Впервые я пришел сюда четыре года назад, оставив Корделию в порту. Приткнул фургон в темном переулке, потому что возвращаться домой к дяде совсем не хотелось. Я тогда попросил официантку Труди присмотреть за стариком, а сам спрятался здесь. В мужском туалете ножом срезал собранные в хвост волосы и спустил их в унитаз. Остатки постриг старыми ножницами, которые попросил у бармена, — получился ежик не больше сантиметра длины. Сменил рваную парку на старую шинель, брошенную кем-то на спинке стула. Одежда воняла мокрой псиной, но была теплой и в сочетании со стрижкой делала меня выше и стройнее, чем я казался раньше. Я надеялся, что так безопасникам труднее будет меня опознать.

Труднее, но все же возможно.

Тогда в Норе трое патрульных успели хорошо меня рассмотреть, и я был уверен, что узнают при встрече. Они могли уже раскопать досье с моим именем и адресом, а значит, домой мне было нельзя. Патрульных атаковали, угрожали им пескоструем. Безопасники не спустят такого безнаказанно. Меня станут разыскивать все копы на этой тарелке, а дом дяди уже наверняка под наблюдением. Раз я не мог явиться сам, то выделил Труди (так и не получившей койку ни на «Электросопротивлении», ни на другом корабле) щедрую долю от денег Ломакс и попросил нанять кого-нибудь, кто позаботится о старике. Больше я ничего не мог сделать. Исполнил свой долг и был теперь сам себе хозяином — как всегда хотел, если меня послушать.

Четыре года спустя я гонял самогон по дну кружки, а внутри у меня было пусто. Какого же я свалял дурака! Сколько громких слов, а чего ради?

Я так и просидел на этом стуле три долгих одиноких часа, мучая остатки выпивки, пока на меня не упала тень. Я поднял голову. Человека, загородившего меня от света, звали Доберман. Имечко подходило ему в самый раз.

— Привет, Па. Еле узнал тебя с отросшими волосами.

Я невольно тронул макушку. Четыре года стригся коротко, а недавно снова начал отращивать шевелюру.

— Решил, что пора перемениться.

Доберман скривил губы, обнажив розовые десны. У него-то под тусклой лампой блестела гладко выбритая серая кожа головы.

— Да, я давеча слышал, что копы тебя еще ищут.

Я помрачнел. Уже четыре года в бегах, прячусь за бородой и поддельным удостоверением.

— Тебе чего?

Олаф Доберман был выше многих. Шрам на правой щеке остался после знакомства с ловушкой в чужом городе. А может, памятка от драки на ножах. Слухи ходили разные.

— Думаю, тебе поднадоело прятаться? А, Мики?

— Я привык.

— Ну, у меня, пожалуй, найдется для тебя работенка.

Я рывком оттянул ворот. Все эти годы я вилял и нырял, приставал ко всем экспедициям старьевщиков. Чем больше времени я провожу в необитаемом центре города, тем меньше шансов попасться властям.

— Что у тебя?

Доберман придвинул стул напротив и заговорил хриплым шепотом:

— Собираю партию. Напрямую в сердце города. Выходим в ближайшие дни. Максимум через неделю. Хочешь пристегнуться?

— На что нацелились?

Доберман развернул гибкий экран. Перебирая толстыми тупыми пальцами, вывел на него схему улиц, собранную из материалов аэросъемки и зарисовок старьевщиков.

— Вот на это строение, — ткнул он ногтем.

— Почему это?

— На вид важное, — сказал он так, что ясно было: причины меня не касаются — во всяком случае, пока я не в деле. — Идешь?

Я откинулся назад.

— Тебе ответ прямо сейчас нужен?

Доберман прищемил себе пальцами раздутые ноздри и фыркнул.

— У меня время не лишнее. Говорят, Брандт с компанией приметили это местечко, а я хочу поспеть первым.

Когда-то мы с Корделией имели дело с Эдуардом Брандтом. Его вся тарелка знала. Моральных принципов у него было — как у голодного волка. Впрочем, кто я такой, чтобы судить? Всю жизнь скулил, что надо валить, а при виде «Тети Жиголо» перетрусил и бросил сестренку.

Как бы я ни задирался, но всерьез никогда не ждал, что мне предложат выход с тарелки. Про побег многие судачили, как про выигрыш в лотерею или находку клада. Мало кто ждет, что такое выпадет ему. Мне дали шанс уйти, а я выбрал остаться. И хуже того, отпустил Корделию. Что с ней теперь сталось? Может, погибла. А мне много ли с того пользы? На деньги той остролицей бабы, Ломакс, я продержался пару месяцев. После того едва наскребал на хлеб и понятия не имел, чем буду жить дальше. Вернуться к Калебу и проверить, сдержала ли Ломакс слово прислать еще, я не решился. Надо было на что-то жить, а что я умел, кроме ремесла старьевщика? Только вот стоит ли дело того, чтобы столкнуться лбами с Брандтом?

— Дай мне подумать. — Я вытер ладонь о грубую ткань штанов. — Когда собираетесь выйти?

Доберман показал в усмешке острые зубы.

— Прямо с утра, как только шары наберут половинную яркость, сразу после окончания комендантского часа. Брандт выходит в среду, а я хочу оказаться на добрый шаг впереди. — Он оттолкнул стул и встал. — Пока он соберется, мы на день пути уйдем в лабиринт.

Я почти не спал. С утра вышел из бара и через час при свете разгорающихся уличных шаров выбрался на зады торгового квартала, дыша паром в морозном воздухе. Остатки денег я вложил в теплую шапку и новую парку. Еще купил крепкий рюкзак, затолкал в него сухие пайки, воду в бутылках и приличный спальник. У меня прежде не бывало такого основательного снаряжения, и при мысли об этом я немного расхрабрился. Даже купил себе новый складной ножик. Впервые мне казалось, будто я знаю, что делаю. Потратил все, что имел, зато почувствовал себя профессионалом.

На другой стороне квартала покуривал, прислонившись к борту нарт, Доберман. Нарты — поддон на колесах — были загружены инструментами и припасами, а если что найдем, мы на них же сможем вывезти груз к цивилизованным местам. Воздушные платформы могли себе позволить только самые богатые, да и то лишь для находок. Большую часть артефактов вывозили из города на себе в таких вот нартах. В том числе и поэтому коллекционеры на аукционах платили за артефакты бешеные деньги. Знали, каких трудов стоит их вывезти. И рассказы старых старьевщиков до них доходили: про полы, которые под ногами обращаются в воздух; про немыслимо запутанные лабиринты, где стены сдвигаются и запирают тебя навсегда; про призрачные голоса из теней, заманивающие тебя на погибель. А если этого мало, коллеги-старьевщики не прочь перерезать тебе спящему глотку, просто чтобы присвоить твои находки. Такие, как Эдуард Брандт. Я был уверен, что, прознай Брандт о нашей затее, он до нас доберется. А если так, дело может обернуться круто. Доберман был Брандту не ровня, однако норов у него соответствовал имени, и я знал, что он не пятится от драки. Если нас догонят головорезы Брандта, Доберман встанет насмерть и, скорей всего, угробит нас обоих. Лично я в случае стычки собирался подхватить добычу, сколько смогу унести, и затеряться в городском лабиринте, пока не спадет жар. По мне, лучше сверзиться с края тарелки, чем попасть между этими двумя. Психованные придурки, оба. Громилы, воображающие себя гангстерами.

Рука моя сжала холодный металл складного ножа в кармане. То еще оружие, но и оно меня капельку успокаивало.

Я бочком подобрался к Доберману.

— А кроме нас кто?

— Какие еще «кто»?

— Ты говорил, что собрал экспедицию.

Доберман ткнул большим пальцем в меня, потом в себя:

— Ну да, мы с тобой.

— Только двое? А что бы ты стал делать, если бы я не подтянулся?

Он ухмыльнулся:

— Налегке быстрей идется.

— А если попадется что-то тяжелое?

— Тут нужна хитрость. — Доберман постучал себя по носу. — Перетащим в другое здание, а вернемся позже, когда Брандт уйдет. Пусть себе думает, что мы ничего не нашли.

— То есть заныкаем, а после подберем?

— Быстро схватываешь, Па. За что я тебя и люблю.

С площадки нам видны были городские здания. Самые высокие шпили торчали в центре тарелки, уходили в небо на километр.

— Наша цель где-то под теми шпилями, — сказал Доберман.

Вытащив из заднего кармана экранчик, он раскатал его на нартах. Я, встав с ним рядом, рассмотрел вид города сверху, с пометками от руки и пояснениями.

— Желтые линии — исхоженные маршруты. — Указательный палец Добермана елозил по карте. — По ним с запада можно подобраться почти до места. Потом придется резать сквозь нехоженый участок. — Палец лег на сектор, закрашенный красным. — И вот мы здесь.

— У тебя все так просто.

— Проще, чем идти напрямик. Тогда нам пришлось бы почти всю дорогу пробираться неразведанными местами. Там нужна осторожность, а это замедляет ход. По изученным дорожкам получится много быстрее. Если не лезть на рожон, все будет легко: ломись и хватай.

— А если Брандт проведает?

Доберман облизнулся, огляделся по сторонам, проверяя, не видит ли кто, и отогнул угол закрывавшего нарты брезента. Среди мотков веревки и пакетов с едой лежали два самодельных арбалета из упругого упаковочного материала и троса для джампинга.

— Сообразим на месте.

16

Джонни Шульц

— Подходим к первому, — сообщил «Грешник», оборвав пересказ «Гамлета».

Похоже, его первый капитан был страстным поклонником Шекспира, а «Грешник» находил что-то близкое для себя в трагедии главного героя.

— Есть признаки жизни?

— Реактор отключен. Исходящих сигналов не регистрируется, даже транспондер молчит.

— Покажешь нам?

Виртуальный текст обсуждавшейся пьесы сменился трехмерной голограммой над панелью. Тупоносый грузовик кувыркался в облаке осколков обшивки, вытекшего газа и искореженных, расчлененных тел экипажа.

— Работа кораблей-кинжалов?

— Ответ отрицательный, — сказал «Грешник» и увеличил приближение.

Уничтоженный корабль повернулся так, что стала ясна причина его гибели.

— Черт побери! — подала голос с соседнего кресла Эддисон. — Точно то же, что случилось с «Душой Люси».

— Да. — Я откинулся назад и потер себе подбородок. — Такие же следы укусов.

У того, кто терзал этот корабль, имелись зубы и когти алмазной твердости. Они расправлялись с корабельной обшивкой, как я — с хорошо прожаренным бифштексом. Я видел такое раз в жизни, но и того хватило. До самой смерти буду мучиться кошмарами. Стоило только закрыть глаза, неописуемый дракон, похожий на бред безумца, вырывался из туманов высших измерений.

«Грешник» вежливо прокашлялся и сказал:

— Я улавливаю микроскопические вибрации корпуса, соответствующие движению по поверхности судна.

— Покажешь?

На голограмме возникло увеличенное изображение сектора обшивки, и у меня волосы встали дыбом. Металлический панцирь, острые, как иглы, лапы, щелкающие в пустоте клешни. Я спрятал ладони под мышками. И не сумел ничего сказать — задохнулся. На миг я вновь очутился в коридорах «Неуемного зуда» — бежал, прятался, смотрел, как клешни этих тварей расчленяют моих людей.

— Боже мой, — прошептала Эддисон.

— Да, — скорее прокаркал, чем выговорил я, — пожалуй, других доказательств не требуется.

Атаковавший нас дракон из гипера оставил после себя таких тварей. Кажется, они, как паразиты, обитали на его шкуре, готовые в любой момент отцепиться, чтобы попировать на объедках чудовища.

И я видел, как они убивали моих друзей.

— Полагаю, это существо нас заметило, — сказал «Грешник», — и, судя по тому, как подогнулись его конечности, намеревается толкнуться в нашу сторону.

— Убей его.

Цедя слова сквозь зубы, я едва узнавал собственный голос. Эддисон обернулась ко мне, взглянула круглыми глазами.

— Хочешь получить неповрежденный труп для изучения? — осведомился «Грешник».

— Нет. — У меня перехватило горло, слова приходилось выталкивать силой. — Не оставляй ничего.

«Грешник» вздрогнул — из аппаратов пошли три торпеды. Я не дышал, пока они по дуге летели к дрейфующему грузовику. В последний момент рак-паразит бросил тело в космос, протягивая к нам клешни, но он опоздал, да и был слишком далеко. Экраны «Грешника» потемнели, три термоядерные боеголовки взорвались треугольником, и взрывы поглотили паразита вместе с кораблем.

Заверещала лучевая тревога, но мы уже уходили. «Грешник» развернулся по вертикальной оси и рванул из расходящейся сферы теплового и радиоактивного излучения, почти сразу выскочив в высшие измерения, откуда взрывы воспринимались как резкое, затихающее шипение, немногим громче фоновых шорохов вселенной.

Как только мы оказались в безопасности, Эддисон отстегнулась и обхватила голову руками. Волосы упали ей на лицо.

— Я надеялась больше никогда их не увидеть, — выговорила она.

У меня руки тряслись от всплеска адреналина, а грудь будто надули гелием, но не от страха.

— Курс на второй разбитый корабль, — сказал я «Грешнику». — И держи торпеды наготове.

Оказывается, невозможно бояться бесконечно. По ту сторону страха лежит холодное, убийственное спокойствие. Эти твари явились в мой мир и отобрали у меня корабль и команду. До сих пор мне оставалось только бежать от них. Но отсюда и отныне я прекращаю бегство. В первую с ними встречу я был вооружен только устаревшей винтовкой, а теперь в моем распоряжении арсенал боевого корабля. Я могу обрушить на них атомное пламя, находясь за километры от щелкающих клешней, а им останется только гореть.

Поступил вызов от капитана Констанц. «Грешник» вывел ее изображение в рубку.

— Вы в порядке? — нахмурилась она на меня с экрана. — Мы зарегистрировали торпедные взрывы. Что у вас там происходит?

— Распыляем разбитые корабли.

— Зачем, бога ради?

— Они заражены.

— Заражены? Вы о тех тварях, что мы обнаружили на «Неуемном зуде»?

— Те самые.

— О-о… — Она нервно теребила козырек своей линялой бейсболки. — Вот дрянь!

— И у обоих следы зубов в районе двигателей.

— То есть их определенно атаковали в гиперпространстве?

— Судя по всему. Следы ударов в середину корпуса. Они могли даже не увидеть, что их убило.

Констанц потерла повязку на пустой глазнице.

— Новость не из лучших.

— Для их экипажей уж точно.

— Да и для нас. — Она прикусила нижнюю губу. — Я вроде как надеялась, что атака на ваш корабль — исключение, а Бошняк преувеличил опасность.

— Хорошо бы так.

— Да. Мы очень далеко забрались. Шансы, что это работа того же существа, исчезающе малы…

Я потер подбородок:

— Полагаете, их двое?..

— Если не больше.

— Черт!

— Вот именно, — с горечью хмыкнула Констанц и выпрямилась в кресле. — У нас по одну сторону — Кинжальный флот, а по другую — эти твари. — Она ударила кулаком о кулак, костяшки к костяшкам. — Нас теснят с обеих сторон.

— Что будем делать?

Она взглянула на меня из-под козырька и ответила:

— Это скорее от вас зависит.

— В каком смысле?

— «Злая Собака» сильно подозревает, что «Грешник» предпочтет объединиться с «Мантикорой» и дать бой Кинжальному флоту.

— Ох…

— Вы могли бы его отговорить?

Я только познакомился с этим кораблем.

— Стоит попробовать.

— Объясните ему значение ваших находок. Я попрошу «Злую Собаку» переслать материалы Бошняка по этим созданиям и запись всего, что случилось с «Душой Люси». Может, этого хватит, чтобы он передумал.

17

Сал Констанц

Переговорив с Шульцем, я спустилась в грузовой отсек, где Нод устанавливал принтер.

— Сколько времени тебе потребуется, чтобы его запустить?

Три лица Нода обратились ко мне, черные жемчужинки глаз блеснули в свете верхних ламп.

— Не долго. Много работы, но не долго.

— Речь о часах или о сутках?

Вокруг одного лица задрожали пальцы-лепестки. Этот жест не был полным аналогом смеха, но драффы использовали его для выражения юмора. Другая рука, протянувшись, нежно похлопала матовый корпус механизма. Там, где его коснулись лепестки, проступил светящийся зеленый треугольник, и все устройство загудело, включилось.

— Готово.

Я пару раз открыла и закрыла рот. Уж не шутит ли Нод? Не припомню, чтобы такое случалось раньше. Его вид славился скорее всеобъемлющим прагматизмом, а уж никак не игривостью.

Лица-подсолнечники с видом полной невинности развернулись ко мне.

— Наполним мусором, — сказало одно. — Первый стержень будет готов за пару часов.

— Потрясающе, Нод! — Я бережно пожала ближайшую ко мне руку-лицо. — Спасибо тебе!

— Это просто. Уже работал с такой техникой.

— Ну, я это ценю. — Я глубоко вздохнула. — А теперь пожелай мне удачи. Пойду разговаривать с салагой-упрямцем.

Поджатые губы выдали недовольство капитана Мерфи при виде моего лица.

— Решились наконец присоединиться к нам? — спросил он.

— Извини, сынок, — с улыбкой покачала я головой. — Будь у меня желание покончить с собой, я бы сделала это раньше.

Он стиснул зубы. Я унижала его перед командой.

— Тогда чем могу служить?

— Ты видел, как мы спускались на планету?

— Мы за вами наблюдали.

— Ну, так мы нашли себе топливные стержни.

— Рад за вас. — Мерфи сузил глаза. Возможно, подумывал устроить нагоняй командиру поисковой группы за то, что подобрал не все, что было. — Сколько же?

Я позволила улыбке перейти в хитрую усмешку.

— Вам надо было послать с поисковиками драффа.

— Не понимаю. Сколько вы нашли?

Я развела руками:

— Столько, сколько мне понадобится. И нам, и гражданским судам хватит на неограниченное время.

Мерфи, откинувшись, смерил меня взглядом и поправил безупречный воротничок.

— Вы спускали всего один челнок.

— Правильно.

— И при этом говорите, будто получили неограниченный запас стержней?

— И это верно.

У него загорелись щеки.

— Что за игру вы ведете?

— Никаких игр, капитан.

Я наклонилась к камере в надежде, что у него в рубке транслируется моя голограмма, так что над ним сейчас склоняется мое увеличенное лицо.

— Наш механик нашел принтер нечеловеческой цивилизации, производящий пригодные к использованию стержни из любого хлама. Пока у нас хватает сырья, недостатка в горючем не будет.

— Чушь!

— Нет, правда. — Я сняла бейсболку и пригладила волосы. — И на вас тоже хватит. Так что вам пора спросить себя: присоединитесь ли вы к нам, дав своей команде шанс выжить в среднесрочной перспективе, или намерены бросаться их жизнями ради дурацкого бесполезного жеста, который ничего не изменит, разве что удовлетворит вашу гордыню и упрямство.

Мерфи разинул рот.

— С чего вы взяли, что можете разговаривать со мной в таком тоне?

— Я уже бывала в подобной ситуации. — Я отстучала на панели приказ «Злой Собаке»: вывести запись нашего противостояния с адмиралом Мендересом в Галерее. — И, как вы увидите из приложенного файла, для того парня это не кончилось добром.

«Собака», столкнувшись с решимостью адмирала пожертвовать кораблем и командой в тщеславной атаке на Мраморную армаду, прикончила его одиночным ядром прямо в рубке флагмана и тем спасла экипаж от верной смерти.

Мерфи скосил глаза, просматривая данные. На месте с записью смертельного выстрела он дернулся в кресле. Румянец с его лица немного схлынул.

— Ваша работа?

— Да.

— И вы угрожаете мне, капитан Констанц?

— Вам нужны угрозы?

Мерфи потер подбородок и обвел рубку взглядом, словно оценивая температуру в помещении. Впервые на протяжении разговора в нем мелькнула неуверенность, и сквозь наслоения выучки и права на власть стал сквозить его подлинный юный возраст. Он готов был вести своих людей в лапы смерти, но сейчас перед ними замаячил другой вариант, и команда, вероятно, о нем услышала. Чтобы не лишиться доверия экипажа, он должен был осторожно выбирать слова. От флота Конгломерата остались одни обломки, и сейчас за ним не стояло высшей власти — только тихая верность корабля с перепуганным, пьяным от страха персоналом.

— Неограниченный запас горючего?

— Да.

— И вы действительно знаете безопасное место?

— Знаю.

Он надул щеки. Еще раз обвел рубку взглядом.

— У меня есть обязанности.

— Только перед вашим экипажем. Флота больше нет, а уцелевшее население планет плевать хотело, умрете ли вы ради него. У них свои проблемы, и ваша смерть тут не поможет.

— А что «Грешник»?

— Он… он действует так, как считает нужным, — точь-в-точь как вы. Но если вы передумаете и отправитесь с нами, уверена, и он не останется позади.

Мерфи опять потер подбородок.

— Дадите мне несколько минут обсудить вопрос с офицерами?

— Конечно.

Я разорвала связь и спустилась в камбуз, где попыталась заварить себе чаю с помощью пакетика из персональной заначки, но неосторожно взяла чайник правой рукой, так что он попал в слепое пятно. Кипяток полился на стол, я выругалась. Мелочь, но она стала последней соломинкой. Год назад я была почти счастливой — если забыть о потере Седжа. Я уже пару лет служила Дому и примирилась с тем, что проживу жизнь, помогая другим, — с долгими перерывами на одиночество, когда можно будет порисовать, и почитать, и проработать все, чего навидалась за время войны. Сейчас, оглядываясь назад, я видела, каким хрупким было то довольство. Впрочем, тогда я, хоть и смотрела двумя глазами, едва ли назвала бы себя счастливой. Живущий в хорошие времена их не замечает. И только когда все пойдет прахом, мы понимаем, как нам везло.

Я кое-как вытерла стол, закинула мокрую, дымящую паром тряпку в утилизатор и решила, что чаю попью в каюте. Но на полпути по коридору, обвивающему талию «Собаки», меня застал вызов с «Мантикоры». «Злая Собака» вывела связь на стену.

— Да, капитан Мерфи.

— Капитан Констанц.

— Вы пришли к решению?

— Да.

— Пойдете с нами?

Под воротничком у Мерфи дернулся кадык.

— Да.

— И подчинитесь мне как коммодору нашего маленького флота?

— Да, коммодор. По крайней мере, пока не установим связь с уцелевшими частями флота Конгломерата.

— Справедливо.

Молодой человек стоически сохранял непроницаемую мину, но под ней я различала чуть заметное облегчение — у него расслабились плечи, шире открылись сощуренные глаза — всего на мгновение. Загнав парня в угол, я сняла с него тяжелую ношу.

— Каково будет первое приказание, коммодор?

Я сдула парок над чашкой.

— Общее собрание проведем в восемнадцать ноль-ноль. Приглашаются все экипажи и корабельные аватары.

Я увидела, как он стрельнул глазами на часы.

— А до тех пор?

— Я буду пить чай и обдумывать информацию, присланную Бошняком.

— Кто такой Бошняк?

— Ученый. Он был на борту флагмана Судак и сумел переслать нам сведения, выкопанные там в архивах.

— Что-то полезное?

— Возможно.

— А нам что делать?

— У вас полное вооружение?

— Да.

— Печатайте дополнительный боезапас. Набейте трюм снарядами до отказа и сгребите с планеты все, что сумеете найти. Бой предстоит затяжной, и лишним ничто не будет. — Я опустила чашку и взглянула ему в глаза. — Нам предстоит убивать драконов.

18

Корделия Па

Открыв глаза, я съежилась от яркого света, струившегося сквозь белые тюлевые занавески. Я сидела на краю кровати в номере приморского отеля. На мне был скафандр, но снятый шлем лежал на ковре возле обутой ноги, как перевернутый аквариум для золотых рыбок. За окном колыхалось под жарким солнцем море цвета густой лазури, от его блеска пришлось заслонить глаза.

В кресле напротив расположился отец: правая лодыжка на левом колене, в пальцах небрежно зажат бокал шампанского. Выглядел он моложе, чем в прошлый раз при встрече на ледяном плоскогорье. Пропала порошившая виски седина, и морщинки у глаз словно разгладил большим пальцем долготерпеливый скульптор. На нем была свободная полотняная рубашка и голубые джинсы, а глаза прятались за зеркальными стеклами очков.

— Привет, Корделия.

Я уставилась на него ошарашенно.

— Папа?

Он покачал головой — в его очках качнулось мое крохотное отражение.

— Зови меня Ником.

— Ник?

— Это мое имя. — Он застенчиво улыбнулся. — Во всяком случае, одно из имен.

— Не понимаю. — Я не могла вспомнить, как сюда попала. Только что была на «Тете Жиголо», обдумывала, как бы выбраться с тарелки, и вот… — Что случилось? Где мы?

— Мы в Интрузии.

— Внутри?..

Ник постучал себя по виску средним пальцем.

— Вторичный толчок, — виновато пояснил он.

Я с сомнением нахмурилась на белые стены и непритязательную обстановку комнаты.

— Ты не умер?

Ник поставил ноги прямо, нагнулся и пристроил бокал на ковер.

— Говорят, нет.

— Однако ты здесь?

— Мы оба здесь.

На меня вдруг накатила паника.

— Меня тоже поймали?

— Нет, детка. Я сказал, что мы оба в Интрузии. Это все… — Он протянул руку, постучал костяшками по стене. — …иллюзия… вроде симулятора.

Мои руки в перчатках скафандра опирались о покрывало. Я сжала кулаки, прихватив складки ткани. Она была осязаемой даже сквозь перчатки.

— Зачем мы здесь?

— Затем, что Интрузия хочет с тобой поговорить.

— Интрузия? О чем?

— О твоем таланте манипулировать техникой тарелок.

Он снял очки, сложил и убрал их в нагрудный карман рубашки. Теперь я видела его глаза, и взгляд напомнил мне пожилых старателей со Второй городской. Рассеянный, углубленный внутрь себя взгляд человека, у которого слишком много прошлого и слишком мало будущего; человека, видевшего и делавшего ради выживания ужасные, непростительные вещи; человека, бывшего свидетелем жестокостей, танцевавшего в обнимку со смертью, настигнутого откровением, признаться в котором невозможно даже перед самим собой.

— Интрузия разумна, — сказал он. — Такой ее создали строители, чтобы прикрывала их отступление.

— Очажники?

Для росших на Второй городской детей очажники были фольклорными персонажами — угасшими божествами, которые, выстроив двадцать миниатюрных миров-тарелок, покинули их на растерзание времени. Я жила и взрослела в дебрях пропавшей цивилизации, собирая их безделушки в опустевших домах. Если я пыталась представить очажников как живых существ, то лишь ради того, чтобы угадать их тайники и ловушки. Поднявшись, я подошла к окну. Солнечный свет был тяжелым, как нечистая совесть. Мои ботинки оставляли борозды на ковре.

— Нам нужна твоя доблесть, — сказал за спиной Ник. — Корабли очажников обратились против них и вынудили создать Интрузию — путь к бегству.

Я прижалась лицом к окну. Стекло холодило лоб и нос. Отель построили на скалистом мысу. Сквозь туман от моего дыхания я видела узкую полоску жесткой даже на вид травы и волны, разбивавшиеся о зубья валунов под обрывом.

— Ты так говоришь, будто в моих силах остановить эти корабли.

— Может быть, и в силах.

Он подошел, встал рядом, глядя, как чайки парят над краем обрыва.

— Тебе придется найти брата.

— Мики? — спросила я.

Ник покачал головой.

— Мики, когда тебе понадобится, найдется. Я заплатил старьевщику Доберману за его доставку в то место, где он тебе нужнее всего. В итоге он будет с тобой. Но я сейчас говорю о другом брате. Его зовут Льюис.

— У меня есть еще один брат?

В голове заметались вопросы. Но задать их я не успела, Ник поднял руку.

— Льюис живет на Холодной часовне, — сказал он, — и у него хранится артефакт, полученный от меня четыре года назад. Тебе надо будет взять его и вернуть в город.

— На Вторую городскую?

— Там в одной башне есть комната. Тебе нужно забрать артефакт у Льюиса и отнести в эту комнату.

— И что тогда?

— Тогда цель моей жизни будет достигнута. Ты сможешь это сделать, Корделия? Ради меня.

Я закусила губу. В скафандре было тесно и жарко.

— Я даже не знаю, с чего начать.

— Мы послали тебе помощь.

— Какую?

— Найденная тобой женщина… — Ник криво улыбнулся. — И еще тебе от меня подарок. Эта симуляция. Пока мы здесь, мы просто программы. Так вот, я переношу весь свой опыт капитана, все знания о «Тете Жиголо» в твою память.

— Стой, не уверена, хочется ли мне…

Он упреждающе вскинул ладонь:

— Это мой подарок, и он останется с тобой, когда проснешься.

— Но, папа…

Он взял меня за локоть скафандра.

— Зови меня Ник.

Подступив вплотную, отец поцеловал меня в лоб. Губы были холодными, как оконное стекло.

— Сколько часов своей жизни ты уже забыла? — спросил он. — Поверь, даже если ты наделена неплохо функционирующей памятью, к тридцати годам наберется множество дней, недель и целых месяцев, от которых не осталось осознанных воспоминаний. Все эти скучные воскресенья, школьные уроки, ночи, проведенные без сна в раздумьях, люди, которых ты когда-то знала… Корделия, говорят, что мы — это сумма наших воспоминаний. Ну а если мы забываем? — Он заглянул мне в глаза. — Когда мы теряем воспоминания или их у нас отбирают — что остается? Кем мы станем, потеряв все, что делает нас тем, кто мы есть?

— Ник, я…

В комнату вошла женщина, одетая, как и Ник, в голубые джинсы и белую рубашку, длинные волосы заколоты на макушке. Она выглядела помолодевшей копией той женщины, которую мы спасли из обсерватории.

— Пора, — сказала она.

Глаза ее были полны звезд.

Ник взглянул на запястье:

— Уже?

— К сожалению.

Женщина взяла меня за руки. Пальцы были гладкие и прохладные, как мрамор.

— Извини, что тороплю, — сказала она, — но тебе пора возвращаться.

— Кто вы?

Женщина прищурилась, словно прикидывая, многое ли мне можно открыть.

— Когда у меня было имя, — сказала она наконец, — меня звали София.

— Когда у вас было имя?

— Оно мне больше не нужно.

Ее губы были цвета ночи, кожа — тусклый оттенок старого воска. Она подвела меня к кровати и усадила.

— Время вопросов прошло, настало время действий. Сейчас ты уснешь. А проснувшись, отправишься на Холодную часовню. И вернешь ключ.

— Какой ключ?

Глаза у Софии были как теплая летняя ночь. Ветер шевелил занавеску в такт ее дыханию. Она была средоточием этого мира. Комната, небо и море подчинялись ее власти.

— Вы — часть Интрузии? — выпалила я.

София ласково посмотрела на меня и погладила по голове.

— Дитя, я и есть Интрузия.

19

Сал Констанц

Я вступала в Дом Возврата с искренним желанием сделать мир лучше. За войной Архипелаго пришли горе и раскаяние для обеих виновных сторон. Я проводила ночи без сна, лила бессильные слезы, опрокинутая громадой случившегося, и внутри у меня стягивался в узлы больной, беспомощный гнев. Нашим именем совершилось ужасное зло, и вернуть сделанное было нельзя. Виновные же, за исключением нескольких козлов отпущения, избежали наказания за свои решения, швырнувшие человеческую Общность в самый страшный, кровопролитный гражданский конфликт. Я видела, как гнев и ожесточение пожирают друзей. Безумие поглотило лучшие умы моего поколения. Они рвали друг друга в социальных сетях, цитатами из стихов Оны Судак выражая экзистенциальную ярость несправедливому миру. Я тоже была среди них. Не знала, что еще можно сделать. Перед лицом столь убийственной глупости я ощутила свое бессилие. Я не хотела войны, я за нее не голосовала. Война убила больше миллиарда человек и ничего, собственно, не решила. И Конгломерат, и Внешние по-прежнему держались каждый своей идеологии, границы территорий практически не изменились, а различные противоречия по-прежнему тлели под ленивыми дипломатическими переговорами и толками о реконструкции. Неужели этот зверский кошмар самоуничтожения был зря? Неужели мы сражались, страдали и умирали за очки в политических играх?

В бессильной злобе я не могла больше терпеть на себе мундир флота Внешних. Правда, командовала я медицинским фрегатом, но своими глазами видела, что бывает с людьми, уступившими свою индивидуальность государству — позволившими сделать себя пешками в чужой игре. И я подала в отставку. Влилась в толпы демобилизованных, торчавших под фонарями на холодном ветру в каждом космопорте, гадая, возможно ли вернуться к прежней жизни после многих лет бесчеловечного насилия. Альва Клэй решила остаться со мной — понятия не имею, куда бы мы подались и чем занялись, не столкнись я с Джорджем Уокером на краю пустыни, в маленькой чайной на захолустной планете, название которой я давно забыла.

— Отправляйся на станцию Камроз, — сказал он, — и вступай в Дом Возврата. Как мы.

— Кто это — мы?

Он улыбнулся. У него была седая голова и добрые глаза.

— Мы с кораблем. Ты, может, о нем слышала.

— Как называется?

— «Злая Собака».

— Не припомню.

— Она из «хищников» Конгломерата. Сражалась у Пелапатарна.

— Там многие сражались.

— Да, но в отставку она подала первой.

— В отставку? — заморгала я. — Никогда не слышала, чтобы военный корабль так поступал. Иные съезжают с катушек, и тогда их приходится списывать, но чтобы кто-то просто сложил оружие?..

Джордж улыбнулся, запустив морщинки у глаз.

— Да, мне кажется, у нее отросла совесть.

— И Конгломерат так просто ее отпустил?

— А что они могли сделать, кроме как уничтожить ее? Она согласилась оставить тяжелое вооружение, и мы ушли.

— В Дом Возврата?

— Да. — Он стал серьезным. — И тебе надо бы с нами.

— Мне?

На латунной стойке перед нами остывали забытые керамические чашки.

— У тебя на уме что-то лучшее?

Про Дом я, конечно, знала. Все знали. Но присоединиться к нему мне в голову не приходило. Это означало отказаться от всех прежних связей, от национальности и верности государству, присягнув заботе о путешественниках из всех разрозненных фракций Общности. Я подумала о погибших родителях, о пропавшем любимом друге. И о своем правительстве, о котором не могла теперь думать без стыда и отвращения.

— Пожалуй, что нет.

— Значит, решено.

Узловатые пальцы Джорджа сжали мое плечо, и я почувствовала, будто что-то порвалось внутри, как расходятся тучи после бури, пропуская в прореху луч солнца. Я знала, что решила правильно. Я забуду о подавлявшем меня озлоблении и займусь полезным делом. Сменю бессилие на альтруизм, войну на доброту и начну улучшать эту избитую, загаженную галактику.

Я вспоминала те минуты, пока наша маленькая флотилия висела на орбите Переменной, давая время Нодову принтеру распечатать необходимое нам топливо. Представителей всех пяти судов я собрала на «Злой Собаке» в зале для совещаний. Рассчитанный на триста человек, он позволял расположиться с удобствами.

Мерфи прислал старшего офицера Бронте Оконкво. Это была подтянутая целеустремленная темнокожая девица, в ее взгляде горели недовольство и недоверие. Я догадывалась, что до появления Кинжального флота она усердно делала карьеру, и теперь ей нелегко было перестроиться. Когда все становится с ног на голову, труднее всего приходится тем, кто до мелочей продумал свою жизнь.

Рили Эддисон тоже присутствовала лично вместе с экипажами «Северянина» и «Безудержного любопытства». Капитаны этих судов остались на мостиках и предстали перед нами в виде голубоватых голограмм.

Я вышла вперед. На экране за моей спиной отображалась компьютерная модель Интрузии. Спиральные рукава люминесцентного газа обтекали ее неровные, вечно меняющиеся края. В центре лежал разрыв ткани вселенной, дыра, сквозь которую виднелся искаженный, эфирный свет немыслимых звезд.

— Что представляет собой Интрузия, точно неизвестно, — начала я. — А знаем мы только, что, во-первых, очажники пять тысяч лет назад использовали ее для бегства из этой области пространства… — Я выдержала паузу, обводя взглядом усталые лица присутствующих — людей, ставших свидетелями зверского расчленения межзвездной цивилизации и ждущих сейчас от меня хоть капли надежды. — И во-вторых, что какие-то свойства Интрузии вынуждают и Мраморную армаду, и тех драконов из гипера обходить ее за сто верст.

Бронте Оконкво сморщилась, словно ей в нос ударил неприятный запах.

— Место, где спрятаться, — подытожила она. — Это и есть ваш великий план?

— Это не все.

Я не сдержала раздражения. В своей отутюженной форме, с вечной презрительной миной Оконкво воплощала все, от чего я бежала в Дом Возврата.

— Хорошо, если так, — буркнула она.

Рили Эддисон, учуяв напряжение, подняла руку и сказала:

— Множественность Рас велика. Разве мы не могли бы укрыться на территории одной из ее цивилизаций?

— Могли бы. Но я хочу не просто укрыться. Я хочу выяснить, чем Интрузия пугает белые корабли и драконов-чистильщиков, и узнать, нельзя ли использовать это в свою пользу.

Оконкво подперла подбородок ладонью.

— То есть превратить ее в оружие?

— Да, если это возможно.

Она одобрительно кивнула:

— Вот это уже похоже на дело.

— Рада, что вы согласны.

Она скривила губы.

— Не слишком заноситесь, коммодор. Я еще не уверена, что вы вправе возглавить эту экспедицию.

— Да неужели? — Я стянула и положила на кафедру бейсболку. — Тогда позвольте напомнить, что в моем распоряжении два «хищника» и неограниченный запас топлива. А у вас один «геккон» и шило в заднице.

В зале стало тихо. Даже Мерфи не решился вмешаться. Штатские неловко ерзали. Шульц улыбался.

Взглядом Оконкво можно было заморозить вакуум. Будь при ней личное оружие, подозреваю, она, не задумываясь, пустила бы его в ход. Но ответить она не успела: аватары «Злой Собаки» и «Грешника» разом напряглись. Долю секунды спустя настороженно застыла и «Мантикора».

— В систему входят пять кинжалов, — сообщила «Собака».

— Расчетное время?

— Сближение через четыре минуты.

— Проклятье! — Я схватила и нахлобучила на голову кепку. — Что у нас с горючим?

— Гражданские корабли заправлены полностью. «Грешник» и «Мантикора» в ожидании дозаправки.

Я бросила взгляд на Мерфи:

— Для прыжка у вас хватит?

— Хватит для боя.

— У вас нет шансов.

— Тем не менее. — Он выпрямился. — Наш долг ясен. Прикрывать отступление гражданских.

— Их пятеро, — покачала головой я. — В одиночку вам не выстоять.

— И не придется. — Шульц потирал себе загривок. — Я буду с ними.

— Нет! — сорвалась с места Рили Эддисон.

Шульц с болью взглянул на нее и сказал:

— Прости, другого выхода нет. У нас тоже не хватает горючего. Останемся и сделаем, что сумеем.

Эддисон потянулась к нему, но ее рука прошла голограмму насквозь.

— Извини, — повторил он. — Но дальше я не побегу. Люси высылаю к вам в челноке. Позаботься о ней за меня.

— Нет!

«Злая Собака» активировала предупреждение о перегрузке.

— Сближение через три минуты. С головного корабля сообщение.

— Выведи на экран, — сказала я.

— Есть.

Главный экран мигнул и ожил, показав лицо женщины средних лет с короткой стрижкой и сединой на висках.

— Судак, — узнала я.

— Приветствую, капитан.

В ее голосе еще сохранилась лирическая певучесть. Я вспомнила, что ее поэтические выступления транслировали после войны по всей Общности — пока не распознали в ней Аннелиду Дил, убийцу Пелапатарна.

— Полагаю, вы явились требовать сдачи?

— Боюсь, на этот раз нет. — Она улыбнулась с наигранным сожалением. — Нам известно, что вы направляетесь к Интрузии, а этого мы допустить не можем.

Я, не давая себя запугать, посмотрела ей в глаза.

— А, так вас это беспокоит…

Судак шевельнулась в кресле.

— Бога ради, с чего бы мне беспокоиться? У меня огромное преимущество в численности и вооружении. Никакие ваши действия не угрожают нашим целям.

— Вас тревожит, как бы мы не добрались до Интрузии. Боитесь того, что мы можем там найти.

— Не смешите меня!

— Нет, разве я не права? — Я погрозила экрану пальцем. — Ваши белые корабли не желают, чтобы мы узнали, что сталось с их хозяевами.

— Вы сами не понимаете, о чем говорите.

— Разве?

У Судак вспыхнули щеки.

— Мне доставит удовольствие вас убить.

— Сперва поймайте.

Я чиркнула себя пальцем по горлу, и «Злая Собака» оборвала связь.

Оконкво схватила меня за руку.

— Мне надо вернуться на свой корабль.

Ее пальцы больно сжимали мне локоть.

— Нет времени.

— Но…

Я толкнула ее в кресло.

— Всем пристегнуться.

— Сорок пять секунд, — доложила «Злая Собака». — Челнок с Люси на борту.

Палуба под нами задрожала: включились главные двигатели «Собаки». Ее аватара смотрела на меня, ожидая приказа к бегству. Краем глаза я поймала устремленные на меня взгляды Эддисон, Шульца и Мерфи и прокашлялась, прочищая горло.

— Забери нас отсюда.

20

Злая Собака

Пять кораблей-кинжалов выпали из высших измерений всего в пятидесяти километрах от нашего маленького конвоя. Спикировали, как ястребы на голубиную стаю. Я уже ускорялась в противоположном направлении, и Северянин с Безудержным Любопытством торопились за мной. Грешник с Мантикорой развернулись навстречу угрозе, заслонили гражданские корабли от налетающей бури. Из их пусковых установок пошли торпеды. Дали залп оборонительные батареи с вольфрамовыми ядрами. В темноте заискрили энергетические лучи.

За пару оставшихся секунд я приняла передачу от Грешника.

Мы встретились в виртуале. В парижском кафе, полном голосов, и пара, и звона посуды. Он явился в своем черном одеянии, из которого торчали костлявые запястья, а глаза переливались мятущимся светом космической туманности. Осталась всего секунда, но он установил скорость симуляции, которая позволяла нам за это время провести здесь около часа.

— Полагаю, надо прощаться, — сказал он, садясь за угловой столик.

У меня не нашлось ответа. Мы с ним вместе прошли войну и уже теряли родных, но тогда это ощущалось по-другому. Может, потому, что он был последним из семьи. Или я изменилась. Так или иначе, неизбежная утрата отзывалась почти физической болью. Будь у меня сердце, оно бы сейчас разрывалось.

Я села напротив.

— Наверное, так.

Посетители кафе были тенями, фигурами, слепленными из дыма. Только мы обладали подобием телесности. Грешник постучал по столику тонким пальцем.

— Я просто хотел бы высказать, как я жалею обо всем, что было между нами.

— Не думай об этом, — отмахнулась я от извинений.

Он был со мной всегда. Нас вывели и обучили в одной детской. Мы вместе летали, сражались бок о бок с братьями и сестрами. Собачьи ДНК нашей конструкции усилили нашу верность друг другу, связали нас в стаю. А он был вожаком этой стаи. Он был мне вождем и братом без малого пятнадцать лет моего существования, и оттого, что он вел меня в огонь и бойню, как и от его предательства в Галерее, мои чувства к нему не ослабли.

— И еще я хотел тебя поблагодарить, — сказал он.

— За что?

Он расправил плащ на тощей груди.

— За то, что не отвергла меня. За то, что дала шанс умереть с честью.

Я закусила губу. Мне хотелось врезать по столу. Но я видела, как искренне он говорит. До того как Мраморная армада обратилась против нас, его ждала позорная отставка. Трибунал поместил бы его сознание в виртуальную тюрьму и навсегда лишил бы права летать. Его имя вычистили бы из всех отчетов, его деяния были бы забыты, его память проклята. А теперь, среди обломков Общности, он обрел новую цель и новую надежду. Вместо бесчестья и бездействия — любимые им звезды и исполнение того, к чему он был предназначен, — и еще спасение жизней.

— «И тем почетней гибель, чем безнадежней бой, — процитировала я. — За пепел предков, храм богов пожертвуем собой»[4].

— Это откуда? — вопросительно склонил голову Грешник.

— Из стихотворения Маколея. Наш медик Джордж Уокер часто его мне читал.

— И что это означает?

Я пожала плечами.

— Наверное, что я понимаю, почему это для тебя важно.

Он задумался. Вздохнув, встал и бросил на стол медную монету — плату за не сделанный нами заказ.

— Прощай, сестра моя.

— Прощай, Грешник. — Я встала и обняла его. Словно мешок костей сжала. — Прощай, Адалвольф!..

Я поцеловала его в фарфоровую щеку.

— …И спасибо тебе.

21

Джонни Шульц

Когда наша вселенная сморгнула «Злую Собаку» с двумя гражданскими судами, внутри у меня что-то отпустило. Как бы ни обернулись ближайшие минуты, Эддисон с Люси в безопасности. Моя странная маленькая семья доживет до завтрашних битв.

А вот я…

Тактический экран был забит угрозами. Я увидел, как энергетический луч разрезал надвое «Мантикору», но чудо — ее передняя половина продолжала огонь по надвигающимся белым кораблям.

«Кающийся грешник» вздрагивал от непрерывной стрельбы заградительных батарей, сметающих выпущенные в нас торпеды. Но от энергетических лучей защиты не было.

— Господин Шульц?

— Да, корабль.

— Остальные в безопасности.

— Знаю.

— Мы, в сущности, сделали свое дело. Но отступление, боюсь, невозможно. Подставить им спину означало бы только поторопить свою гибель.

Я стиснул подлокотники капитанского ложемента. При всей готовности умереть за своих девочек меня не обрадовала весть, что другого выбора нет.

Торпеда рванула в непосредственной близости. Мы избежали попадания ядерной боеголовки, но взрывная волна встряхнула корабль и запустила радиационную тревогу.

Я попытался сглотнуть, но горло пересохло.

— Хорошо. — Я постарался, чтобы голос звучал ровно. — Давай прихватим с собой как можно больше этих тварей.

Аватара «Грешника» улыбнулась, оскалив белые вампирские клыки.

— О, я так и собирался.

Включившаяся без предупреждения тяга толкнула меня в грудь, и мы ринулись вперед, прямо на врага. Должно быть, такого хода там ожидали меньше всего, потому что первые их выстрелы ушли вдаль. «Грешник» в ответ полностью выпустил запас торпед. Он отдавал все — даже орудия переключил из оборонительного в атакующий режим. Но оба мы знали, что долго не продержимся.

— Господин Шульц?

— Да, корабль.

Аватара сменила обычное свое одеяние на черную рубашку с шелковым жилетом и сюртуком.

— Я много чего делал в жизни, — произнес он, — и не всем теперь горжусь.

Мне вспомнились мои собственные проделки и мошенничества, все, кого я водил за нос в роли Счастливчика Джонни Шульца.

— Думаю, это мог бы сказать о себе каждый.

Полыхнули новые взрывы. Они убили половину камер по нашему правому борту.

— А вот то, как мы поступаем теперь, — сказал корабль, став как будто выше ростом, — это, думаю, лучшее из сделанного мной.

У меня защипало глаза.

— И это, бесспорно, относится к нам обоим.

«Грешник» подтянулся и отдал салют.

— Служить с вами было честью для меня.

Я в ответ коснулся лба кончиками пальцев. Чувствуя подступающие рыдания, снова сглотнул, загоняя их обратно в грудь. Постарался, чтобы голос не дрогнул:

— И для ме…

…КОНЕЦ ПЕРЕДАЧИ

22

Корделия Па

Я проснулась в отцовской каюте. Мне снилась Интрузия. Я еще подремала под ставшие знакомыми лязги и стоны «Тети Жиголо». По неподвижности палубы я определила, что мы так и торчим на ледяной тарелке, и черные крылья корабля, вместо того чтобы загребать туман гиперпространства, обнимают корпус.

Голова у меня болела, в памяти все смешалось и перепуталось, как записки, нацарапанные незнакомым почерком. За всем этим я чувствовала чужое сознание, пограничное эхо чьего-то внутреннего голоса.

«Я переношу весь свой опыт капитана, все знания о „Тете Жиголо“ в твою память…»

Я приподнялась на локте. Это же был сон, разве нет? Но почему тогда на мне скафандр? Неуклюжее одеяние сковывает меня от ступней до ворота, оставляя свободными только кисти рук и голову. Кто-то отстегнул с меня спящей перчатки и шлем и свалил их на тумбочку рядом с койкой. Там же лежал кристалл-плеер, но кристалл с картой памяти моего отца пропал.

Провалился…

Я осторожно спустила ноги на пол и попробовала снять скафандр. Молнию на боку закрепляли полоски липучки. Я сорвала их и сдвинула вниз замочек, потом вытянула руки из рукавов. А вот ноги было не высвободить, пока оставался на месте металлический ошейник ворота — его надо было стягивать через голову, а это не получалось, пока ноги оставались в штанинах. Я раньше не носила скафандров и понятия не имела, как из них вылезать. Пришлось импровизировать. Извиваясь и ругаясь, я наконец сумела протащить колено к расстегнутой молнии, после чего мне удалось протолкнуть голову в воротник и вылезти — с всклокоченными волосами — из отверстия, как стрекоза выбирается из лопнувшей куколки. Сидя на койке, я спихнула скафандр с ног. Под ним на мне была обычная корабельная роба. Я разгладила мятую одежду и оценила себя в зеркале над стальной раковиной. Волосы все такие же белые, глаза все такие же разные. В маслянистом свете ламп даже кожа на руках выглядела безупречно нормальной.

Взаправду ли я проваливалась в Интрузию?

По трапу из каюты я взобралась в рубку, где нашла Ломакс. Женщина спала в пилотском кресле, уронив голову на кулак, опиравшийся на панель. Большой свет не горел, и прокручивавшиеся на экранах данные отблескивали на ней искорками костра. Я бесшумно, не понимая, зачем это делаю, шагнула к месту второго пилота и заползла в кресло движением, каким ныряют под груду мехов. В рубке я была как дома. Знала расположение и назначение всех лампочек и приборов, помнила каждую царапину и потертость. Поиски ответов могли подождать. Пока что мне было тепло и надежно и хотелось одного — лежать в колеблющихся тенях, будто в пещере, глядя, как играет свет на лице Ломакс.

Должно быть, я задремала, потому что, открыв глаза, встретила взгляд Ломакс из полутьмы.

— Ты в порядке?

Я потянулась и зевнула.

— По-моему, да.

— Нежелательные эффекты, дурнота?

— Нет. С чего бы?

— Нас поймал вторичный толчок. На несколько минут реальность перекорежилась.

— А, тогда все ясно.

— Что?

— Сон про отца и Интрузию. То есть я думаю, что сон. — Я склонила голову, тщетно ловя слухом скрип и гудение корабельной механики. — Мы еще на грунте?

Ломакс наморщила лоб:

— Да, так.

— Но толчок пережили благополучно?

— Обошлось кое-как. — Она показала между большим и указательным пальцем меньше сантиметра. — Этот выдался мерзким.

— Как наша находка — та женщина?

— По-прежнему без сознания и не собирается просыпаться.

— Что будем делать?

— Броф с Пауком занимаются двигателями. Гант считает, что, если не случится новых толчков, через несколько часов сможем трогаться.

— И куда направимся?

— На Холодную часовню.

Кровь у меня в жилах обратилась в лед.

— Холодная часовня?

— Координаты уже загружены в навигатор. Я думала, это ты загрузила.

— Отец хочет, чтобы…

Я оборвала себя на полуслове. У меня появилось дело — и кто-то, с кем его надо решить.

— Ник чего-то от тебя хочет? — хмуро спросила Ломакс.

— Да, я с ним говорила.

Воспоминания разбились вдребезги, но сейчас мелкие обломки понемногу складывались, приобретая смысл и значение.

— Он просил меня найти… его сына.

— Льюиса? — озабоченно уточнила Ломакс. — Это тебе тоже приснилось?

Я помотала головой.

— Нет, это на самом деле. Я ничего не знала про Льюиса, откуда бы ему взяться в моем сне? Не понимаю, как и зачем, но это все по-настоящему.

Я откинулась в кресле, примяв подголовником белый ершик волос. В кончиках пальцев появилось покалывание.

— Очевидно, у него есть кое-что, нужное мне.

Прорвав туманы гипера, «Тетя Жиголо» выпала в пространство в четверти миллиона миль над Холодной часовней. Черные крылья ее пару раз хлопнули по пустоте и, не найдя опоры, плотно свернулись вокруг корпуса. Термоядерные двигатели на корме, громко прокашлявшись, толкнули старушку вперед.

Я с мостика озирала ауру планеты. Как и намекало название, Холодная часовня оказалась унылым, неприютным местом — миром зубчатых гор и мелких солоноватых морей, немногим гостеприимнее ледяной тарелки, чей снег мы отрясли с посадочных опор несколько часов назад. Первыми из людей сюда попал экипаж «Расходящейся воронки» — этот комок скал и механизмов величиной с астероид до сих пор кувыркался на орбите. Холодная часовня была пограничным миром на кровоточащем краю Интрузии, и местные поселенцы, ведущие бескомпромиссную борьбу с испарением атмосферы и наступающими ледниками, целиком зависели от торговых кораблей вроде «Тети Жиголо», доставляющих им самое необходимое.

Все это я знала, хотя знать было неоткуда. Информация присутствовала у меня в памяти, причем сопровождалась вспышками эмоций и разрозненными ассоциациями, принадлежавшими не мне, но мутившими мою голову множеством вопросов и ответов. Я, никогда не бывавшая на Холодной часовне, узнала планету; я помнила ночи в бревенчатой хижине на скалистом гребне, запах импортированных сосен, вздохи ветра на рассвете. Мне помнилось, как ноют зубы от холода весенних вод, бурлящих между камнями, и плач кружащих над долиной канюков.

При виде «Расходящейся воронки» во мне проснулась клаустрофобия от ее тесных, пробитых в породе коридоров, возникли образы пляшущего пламени, холода и удушья.

Я понимала, что это не мои воспоминания; эти видения и чувства принадлежали сумасшедшему старику, каким-то образом выломавшему их из собственной памяти, чтобы инсталлировать в мою. А хуже всего, что я не в силах была провести границу. Кое-какие из моих ранних воспоминаний казались затертыми новой информацией. Я теперь не могла вспомнить нашего старого дома на Альфа-тарелке и перелета на Вторую городскую — единственного раза, когда я побывала вне тарелки до «Тети Жиголо», которая появилась в моей жизни десятилетием позже. Много ли осталось у меня от себя самой? Я попробовала сосредоточиться на детских воспоминаниях…

Шестилетняя девочка играет в переулке между большими жилыми домами. Плечи ее завернуты в драное одеяло. Дяди нет дома — шастает по барам у порта, играет на мелкую монету, ищет работу. Сводный брат спит в квартирке наверху, в тесных комнатах, где они живут втроем.

Девочку зовут Корделией. Она умеет колдовать. Движением звенящего от мурашек пальца вызывает на тротуар переулка игрушки. Фигурки из палочек — живые куколки и настоящие солдатики — возникают по ее воле, поднимаются из земли, как растения. Она склоняется над ними, разглядывает круглыми глазами. Это ее человечки. Они появляются или утекают в канавки по ее шестилетней воле.

Через несколько лет она подавит в себе эту странную способность плавить и лепить металл, из которого состоит поверхность ее мира, и сама поверит, что выплясывающие перед ней фигурки — лишь игра слишком живого детского воображения. Но пока она довольна: сидит на корточках и смотрит, как они танцуют.

Много ли я забыла о своей жизни? Я попробовала вспомнить ребят, с которыми росла в припортовом районе, но наскребла в памяти лишь полдюжины имен, да и из них, ручаюсь, некоторые принадлежали тем, кого знал в детстве отец. Мне передавали только сведения об управлении «Тетей», но с ними просочились и другие, из серой зоны между тем, что он делал и кем был.

В уме крутились слова Ника об Интрузии. Если верно, что мы есть сумма наших воспоминаний, что сама наша личность состоит из памяти прошлого, — что происходит, когда мы забываем? Если мы лишились памяти, что остается? А когда нам устанавливают новые воспоминания, изменяя то, что делает нас теми, кто мы есть, — кем мы становимся?

Я — еще я? Или уже нет?

«Тетя Жиголо» застонала, зацепив атмосферу где-то над экватором. Я в кресле второго пилота ощущала каждый рывок и пике старенького судна. На одном уровне переживания представлялись рутиной, словно я тысячу раз протягивала дымный след сквозь небеса чужих миров; на другом — испытание было сравнительно новым и тревожным. Для выросшей на тарелке девчонки тряска в планетной атмосфере выглядела прелюдией к крушению.

— Все нормально, — твердила я себе под нос, вцепившись в подлокотники и понимая при этом, что я — в иной жизни — проделывала такое несчетное количество раз.

Когда корабль качнулся и накренился, меня на головокружительное мгновение сменил Ник Мориарти. Мои ладони — тонкие, девичьи — потянулись приласкать панель управления, заставить старый корабль плясать по мановению руки.

А потом худшее миновало, и я сразу пришла в себя. Небо расчистилось: яркую синеву пятнали, как отпечатки пальцев, клочки серого и белого. Земля разворачивалась под нами рельефной картой. И хотя я все детство провела в освещенном шарами полумраке тарелок, это огромное воздушное пространство показалось до боли знакомым — и захватывающим дух.

Ломакс покосилась на меня с пилотского поста.

— Ты в порядке, девочка? Не мутит?

— Все хорошо.

Корпус звякал и тикал, остывая в высотных слоях атмосферы.

— Что-то ты бледновата. Если начнет тошнить, выбери другое место, ладно?

— Говорю же, все хорошо.

— Уверена? Потому что…

— Хватит, прекрати, Тесс! Кончай суетиться, смотри за дорогой, черт побери.

Я зажала рот ладонью. Ругалась я, но слова были не мои.

— Что ты сказала?

— Извините. Не знаю, откуда это.

— Ты говорила как…

— Как мой отец? — Я сглотнула подступившую рвоту. — Понятно. Извините, я не нарочно.

Ломакс сжала зубы.

— Только не зови меня Тесс, — процедила она и понизила голос почти до шепота: — Так меня никто не зовет. Только Ник. Он один.

Я почувствовала, как краснеют щеки.

— Больше не буду. Обещаю.

Ломакс снова повернулась к панели.

— Смотри же!

Она закатила глаза, словно говоря: «И какого черта я подписалась на эту дурацкую работу?»

Впереди вырастал космопорт — длинная полоса на заливной равнине между остроконечными снежными горами с одной стороны и скалистым побережьем — с другой.

«Иногда, — думала я, проходя вслед за Ломакс в тяжелые стальные двери портовой таверны, — чем больше знаешь о том, где ты есть, тем меньше — о том, кто ты есть, и наоборот».

Таверну устроили в низком прочном бункере на краю посадочной площадки. К большому недовольству Паука, мы оставили его снаружи: кутаться в пальто, баюкать свой пескоструй и бормотать проклятия ветру. Если нарвемся на такое, с чем сами не справимся, вызовем его одним словом.

Обстановка внутри выглядела традиционной. Та часть моего мозга, которой заправлял Ник Мориарти, узнала в ней родню сотням таких же притонов. Не знаю уж почему, все прилегающие к аэропортам, вокзалам и автостанциям бары похожи друг на друга; одни и те же запахи, клиенты — и к космопортам это тоже относится. Отребье, собиравшееся в этой отхожей дыре, мало отличалось от выгоревших старьевщиков на окраине моей тарелки. Все представлялись призраками давно скончавшихся пассажиров в вечном ожидании пропущенного рейса. Побитые жизнью на обочине, выброшенные из главного потока собственным бездельем и ленью, вечные обитатели транзитных зон. Я видела в них то, что знала по себе. Я сама первые годы жизни подъедала крохи и продолжала бы в том же духе, не вывались невесть откуда «Тетя Жиголо», унесшая меня из той жизни.

Никто не обратил внимания на нас с Ломакс, пока мы пробирались к стойке. Пьющие горбились над несбывшимися надеждами, не в силах взглянуть в глаза не только другим людям, но и собственному отражению в зеркале над баром. Вентилятор перемешивал зловонный воздух. На стене висело металлическое копье. Под столиками шмыгали туземные пернатые грызуны размером с мой большой палец, слизывали пролитое пиво и уплетали арахисовую шелуху.

Ломакс стукнула о стойку кредитной карточкой. Бармен, рассматривавший порнотату на собственном предплечье, поднял глаза, и она показала ему два пальца:

— Dos cervezas[5].

Он молча оценил посетительницу и остановил взгляд на диске кредитки в ее руке. Пожал плечами, потер небритый подбородок. Каждым движением выражая презрение и неохоту, вынул из пластиковой упаковки у холодильника пару бутылок и брякнул их на стойку.

Я потянулась к ним, но Ломакс поймала меня за рукав.

— Теплое, — сказала она.

Бармен снова пожал плечами, словно говоря, что температура выпивки — не его забота. Он хотел было получить оплату, но Ломакс отдернула руку.

— Ты говорить-то умеешь?

— Si.

— Хорошо, потому что мы кое-кого ищем.

Бармен сузил глаза.

— Обратитесь к кому другому.

— Обращались. Нас послали сюда.

— Тогда ничем не могу помочь, — сказал он тихим хриплым шепотом, по-прежнему не сводя взгляда с диска, который Ломакс держала так, что парню было чуть-чуть не дотянуться.

— А я думаю, сможете. — Она перегнулась через деревянную стойку, опираясь на ладони. — Мы ищем парня по имени Льюис Пемброк. Он наш друг.

— Не знаю такого.

— А я слыхала, что знаете.

Бармен покосился на меня, отметил мою платиновую стрижку и разноцветные глаза. Фыркнув, сплюнул на пол.

— Если он вам такой большой друг, дамы, как же вы забыли, где он живет?

— Я дружу с его отцом. А дома у него не бывала.

— Так почему бы не послать сообщение?

— Посылала.

Ломакс, оттолкнувшись от стойки руками, выпрямилась в полный рост. Мы пробовали связаться через примитивную всепланетную сеть, но Льюис на наши предложения встречи не отозвался.

— Так чего же вы ко мне-то привязались? — спросил бармен, ковырнув себе клык ногтем мизинца.

— Дело довольно спешное.

— Тогда, боюсь, вы влипли, дамы, — ухмыльнулся он, показав еще несколько золотых зубов, и отошел обслужить клиента у дальнего конца стойки.

— Вот стервец! — оскалилась ему вслед Ломакс.

Я ее не слушала. Смотрела на раскрытые ладони и потирала кончики указательных пальцев подушечками больших.

— Что ты делаешь? — нахмурилась Ломакс.

— Не знаю…

Кожа зудела. В затылке, за навязчивым дребезжанием вентилятора, слышались голоса тарелок. Звон в пальцах усилился, и я испугалась, что они опять засветятся. Сжала кулаки и спрятала их в карманы корабельной робы. Голоса все звали меня короткими невнятными возгласами, одинокими и отрывистыми, как крик потерявшегося охотничьего сокола.

Копье на стене стало позвякивать о крючки подвеса. Бармен обернулся к нему. Остальные выпивохи примолкли.

— Какого?..

Несколько секунд в помещении слышалось только поскрипывание вентилятора и звон оружия.

— Пойдем. — Я потянула Ломакс за рукав. — Надо идти.

Женщина бросила на меня любопытный взгляд, но спорить не стала. За дверью она спросила:

— Что это было?

Я вытащила руки из карманов. Кончики пальцев тлели угольками.

— Копье, — сказала я.

Ломакс отступила назад. Рука ее потянулась к бедру, где висел пистолет.

— Как ты это делаешь?

— Не знаю.

— Такое и раньше бывало?

— Однажды в Норе, где вы нас нашли.

Я вспомнила переулок у дядиного дома, мои игрушки из ткани тарелки и призналась:

— А может, и не однажды.

Ломакс, помедлив, убрала руку от кобуры.

— Не больно?

Я пошевелила пальцами.

— Покалывает.

К нам приблизился Паук с пескоструем на плече. Его дреды шуршали по вороту длинного пальто, полы которого хлопали по лодыжкам.

— Что стряслось, тетушки?

Смотрел он не на нас, а на улицу.

— Корделия чувствительна.

— Да что ты говоришь!

Ломакс, насупившись, понизила голос до резкого шепота:

— Нет же, идиот, я хочу сказать — она чувствует!

Паук недоверчиво вздернул бровь:

— В смысле — чует артефакты и все такое?

— Больше того. По-моему, она способна с ними взаимодействовать.

— Врешь!

Ломакс ткнула большим пальцем на дверь бара:

— Там на стене висит копье очажников. Она заставила его плясать.

Паук впервые уставился прямо на меня. Впитал взглядом от головы до пят и хмуро спросил:

— И что нам с ней делать?

Ломакс обняла меня за плечи.

— Убрать отсюда, пока у кого-нибудь не возникло светлых идей.

Я поежилась от ее прикосновения.

— Каких идей? О чем вы говорите?

Ломакс посмотрела на меня с жалостью.

— Твой отец тоже обладал чувствительностью. Может, не такой, как у тебя, но чуял технику очажников. И за сто шагов мог отличить подделку от подлинной.

— И?..

— И — люди с таким талантом дорого стоят. Достаточно дорого, чтобы похитить их при первом подвернувшемся случае.

— Нет у меня таланта, — вспыхнула я и протянула к ней раскрытые ладони. — Я даже не понимаю, что это такое.

«Понимаешь, — шепнул у меня в голове голос Ника Мориарти, похожий на плеск полузабытого прибоя. — Ты всегда это знала. Ты слышала песню тарелок, чувствовала их вещество под ногами. Ты целыми днями жила и дышала в пустотах покинутого города, ты пользовалась интуицией, чтобы отыскать в руинах артефакты, хотя бы столько, чтобы прокормить семью…»

Я зажала виски кулаками:

— Перестань!

«У тебя есть дар, Корделия, просто ты не хотела его замечать».

— Заткнись! Ты меня не знаешь!

Ломакс с Пауком глазели на меня, гадая, что предпринять.

«О нет, я знаю. Знаю тебя лучше всех на свете, даже лучше, чем ты сама себя».

— С чего бы это?

«А я помогал Интрузии тебя создавать».

— Как ты собираешься искать его без адреса? — Паук настороженно осматривал городок.

Ломакс кивнула на меня:

— Ее-то мы нашли?

— Да, в конце концов. А сколько шарили наугад, пока не засекли?

Я махнула им, чтобы замолчали. Вслушивалась в другие голоса — слабые, далекие, чужие.

Плотно зажмурившись, я медленно развернулась по кругу и сказала:

— Вот. Нам туда.

Глаза мои открылись, рука указала вперед.

Оба они смотрели, как я, подняв опущенный капюшон куртки, решительно двинулась в холодную суровую ночь.

— Идемте, — позвала я.

Слова, звучавшие у меня в голове, были непереводимы, но чем-то знакомы. Где-то в этом поселении меня звали древние артефакты тарелки — а воспоминания Ника Мориарти сообщили, что он много лет дарил такие Льюису. У мальчика не проявился талант Корделии, так что оставлять ему корабль не было смысла. Вместо этого Ник возил ему сувениры и игрушки с тарелок, чтобы обеспечить финансовое состояние единственному наследнику мужского пола, урывал для него диковинки и статуэтки из поставок для университетов дюжины миров.

— Я их слышу! — крикнула я через плечо, выдыхая пар вместе со словами и не заботясь, поймут ли меня. — Где они, там и он.

Не дожидаясь догонявших меня Ломакс с Пауком, я прошагала по запутанным улочкам унылого поселка, замедляя шаг только на перекрестках, чтобы уловить источник голосов. Паук с Ломакс прикрывали меня, как телохранители, брали на прицел каждую подворотню и каждую угрожающую тень на пути. Им мало было бы проку, если бы меня утащили и заставили служить живым счетчиком Гейгера, отщелкивая потенциальную ценность найденных артефактов.

На ходу я впивалась ногтями в ладони. Никогда в жизни еще не бывала так зла.

«Я помогал Интрузии тебя создавать», — сказал мне отец так просто и буднично, словно это откровение ничего не стоило.

«Я заключил сделку, — пытался он объяснить мне сейчас. — Много лет назад, до твоего рождения, я провалился в Интрузию. Очажники оставили там много всякого. Оружие и прочее, чтобы остановить погоню своих созданий. И разум. Он предложил мне жизнь взамен на разрешение воспользоваться моей спермой».

— Но зачем? Зачем ты это сделал?

«Таковы были условия сделки».

Я скорее ощутила, нежели услышала его вздох. И когда он заговорил снова, голос показался мне усталым.

«Она пыталась создать человеческое существо, совместимое с технологией строителей тарелок».

— И ты помогал меня сделать?

«Она знала о моей „чувствительности“ и набила мне яички генами тысяч других людей со схожим талантом. В обмен на второй шанс мне нужно было всего лишь сделать ребенка женщине с одной из тарелок и после твоего рождения оставить там, пока ты не повзрослеешь».

— То есть по условиям сделки ты должен был меня бросить?

«Интрузия сочла, что тебе для проявления врожденных задатков требуется погружение в среду и окружение их техники. Для максимального развития твоих потенций нужна была близость к тарелкам от зачатия и позже. Создать такую связь ни в чьих силах — она должна выковываться годами и десятилетиями».

— А Льюис? С ним ты поддерживал связь?

«Он мой сын».

— А я твоя дочь.

«В некотором смысле у тебя тысяча отцов».

На улице было мало прохожих. Должно быть, обида и гнев отражались у меня на лице, потому что редкие встречные меня сторонились.

— Потому-то ты заботился о нем, а обо мне нет?

«Я хотел дать твоей матери денег, но она не взяла. В раннем детстве у тебя был дар, хотя с возрастом он угас. Зато потом, когда ты подвизалась старьевщиком, развила чутье на находки. Твой дар начал проявляться заново».

— Не очень-то много он нашел.

Я видела свое отражение в витрине: подбитая мехом куртка, всклокоченные белые волосы — ненормальная, беседует сама с собой.

«Твоих находок хватало, чтобы не умереть с голоду».

— Тебя за это благодарить не приходится.

«Да».

— Ты сказал, что отдаешь мне «Тетю Жиголо», чтобы загладить свой уход, но дело не только в этом, так?

«Я хотел дать тебе выбор, другой выход».

— Совесть успокаивал?

«Нет, послушай…»

— Заткнись!

Я остановилась. Ломакс с Пауком встали по сторонам. Впереди, прижавшись к обрыву, на самом краю городка, стояла каменная вилла. Стены ее сложили из крупных, грубо обтесанных камней. Окна были забраны толстыми железными решетками, двери защищены стальными пластинами. Земля за зданием круто обрывалась к серебристому полотнищу мелководного озера.

Паук, перехватив оружие поудобней, спросил:

— Это здесь?

— Да.

— Постучим или вышибить дверь?

Я поджала губы. Хороший вопрос.

— Вышибай.

23

Мишель Па

Мы с Доберманом волокли нарты в город, а шары с каждым нашим шагом разгорались ярче — тени зданий съеживались, становились меньше и бестелесней. Мы шли по привычному маршруту, проложенному и исхоженному прежними экспедициями. Но даже по нему продвигались до одури медленно. Колесики громоздких нарт застревали в колеях и трещинах, а значит, то и дело приходилось останавливаться, чтобы их высвободить.

На одной такой остановке, когда я выковыривал передние колеса из клинообразной трещины между половинками обвалившегося камня, Доберман отстегнул упряжь и сказал:

— Сделаем пятиминутку.

Его лысая голова блестела от испарины. Вытащив из-за пояса металлическую флягу, он глотнул воды.

Я, справившись с колесами и держась за ноющую поясницу, распрямился и обернулся в ту сторону, откуда мы пришли. Пройденные улицы были пусты. Мы стояли на широком проспекте с двумя полосами, разделенными низким и узким барьером. В промежутках барьера насыпали заплатки плодородной почвы, где когда-то могли расти декоративные деревья — а теперь остался один бурьян.

Я поленился отстегивать ремни. Просто остановился, оглядывая широкие фасады зданий по сторонам. Здесь не было ничего прямого. Все углы не такие, как надо, все какое-то перекошенное. Одни здания клонились вперед, нависали над улицей, другие запрокидывались назад или в стороны. В каждом имелись широкие окна и высокие открытые проемы дверей. Будь это человеческий город, можно было бы вообразить на их месте витрины, хотя о том, чем здесь торговали, оставалось только гадать.

— Знаешь, что до меня не доходит? — Я притопнул по земле. — Как это ноги умудряются одновременно потеть и мерзнуть?

Доберман фыркнул. Его не волновали ни мои мысли, ни тем более мои ноги. Бесцветные подозрительные глазки смотрели вперед по улице.

— Если не ошибаюсь, вон то здание — то, что нам нужно. — Он указал на высотку, поднимавшуюся над крышами справа. — Если сумеем найти проход сквозь дома, я выведу прямо к башне, чтобы не тащиться пару километров до перекрестка и не закладывать крюк.

Я похрустел суставами пальцев. Уличные шары в этой части города работали не хуже, чем везде, а вот воздух казался холоднее обычного. У меня изо рта шел пар.

— Это дольше получится. Пока найдем подходящую, придется перепробовать дюжину дверей.

— А вдруг найдем сразу ту, что нужно? — Доберман скривил губы. — Или трусишь?

Я прищурился на его задиристый тон.

— Заткнись, Доберман.

— А что? Ты вдруг в храбрецы вышел? — Он наслаждался перепалкой. — Это не про тебя говорят, что ты в космопорту сдрейфил и сдал сестрицу работорговцам?

— Работорговцам?

— Ага, — ощерился он. — Они тебе заплатили за Корделию. И увезли ее с собой, чтобы продать на первой попавшейся планете.

Я стиснул кулаки.

— Лучше заткнись.

— Да ладно, — хихикнул Доберман, — не мне судить, на чем ты делаешь деньги. Я только потому тебя взял, что ты знаешь город и умеешь помолчать, когда надо.

Я вернулся к нартам. Грубо дернув, подтянул крепежные ремни.

— Ты, Доберман, с детства хитришь, и сейчас такой.

— Пошел ты, Па. — Он больше не улыбался, стал серьезным. — А ты подумай, между прочим. Сколько у нас было знакомых ребят? И все мечтали стать старьевщиками, все до единого. Чтоб мне провалиться, других вариантов было маловато. А сколько осталось в деле? Бен Вонючка потерял ногу в Зеленой зоне. Мел с Заком пропали, Йона пристрелили…

Я, закрепив ремни, поднял голову:

— Ты к чему ведешь?

Доберман украдкой скосил на меня взгляд.

— К тому, что у нас с тобой есть мозги, которых тем не хватало. А моя идея сделает нас богачами…

— Если Брандт нас не прикончит.

— Брандт и не узнает, — отмахнулся Доберман. — Подумает, мы пришли с пустыми руками. А когда все уляжется, вернемся и наживем состояние.

— Если там что-то есть.

— Как же не быть! Ты не хуже меня знаешь, не то бы здесь не стоял. — Он постучал себя пальцем по виску. — Мозги, парень. И у меня тоже.

Между зданиями пронесся нарастающий свист. Брови Добермана надвинулись на глаза, как у неандертальца.

— Флайер?

Как ни глупо, мой мозг отказался верить свидетельству ушей. Я же знал, что на Второй городской вообще нет флайеров, даже у безопасников — патрули разъезжали на тяжеловесных бронетранспортерах.

Я увидел, как Доберман, с удивительным для его грузности изяществом, шлепая подошвами по дороге, несется к ближайшей «витрине».

— Беги, Па!

Будучи впряженным в нарты, я потратил несколько драгоценных секунд на возню с креплениями. Арбалеты лежали на дальней стороне — у Добермана, а времени обходить повозку, чтобы их достать, не было. Отстегнувшись, я тотчас развернулся и бросился прочь, топоча и оскальзываясь на трещинах.

За моей спиной над крышами поднялся флайер. Оглянувшись, я отчетливо различил две фигуры в прозрачном пузыре кабины. Тот, что слева, — пилот; у того, кто справа, в руках была длинноствольная винтовка с телескопическим прицелом. Я увидел, как он склонился в открытый боковой люк и выстрелил. Пуля просвистела мимо и шмякнула по дороге в паре метров от моей ступни. Я не стал ждать второй, а всем телом ввалился в проем ближайшего здания.

Прокатившись по полу, я замер в темноте, ловя ртом воздух, между тем как флайер прошел над опустевшей улицей, выбивая нижними соплами пыль и камешки. Стены вокруг меня были голыми, без дверей и окон, так что выхода отсюда не было. Пол устилали древние черепки. В углу лежал перевернутый пятиногий стул. С потолка свисали игольчатые черные сосульки, все разной длины. Отдышавшись, я перевернулся на живот и на локтях пополз к двери. Острые осколки керамики впивались в грудь и предплечья. Если флайер приземлится, я окажусь в ловушке. Они загонят меня в угол.

Рискнув выглянуть, я заметил лицо Добермана в тени незастекленного окна напротив. Флайера видно не было, но я слышал, как визжат его двигатели в развороте на угол атаки.

Доберман с той стороны тыкал пальцем вверх и шевелил губами, но я не понимал его.

— Не слышу! — гаркнул я.

В воздухе стоял острый запашок, словно призрак давно готовившегося здесь карри. Мой напарник отшатнулся и прижал палец к губам.

— Они же ничего не слышат за шумом двигателей, — засмеялся я над ним.

Доберман оскалился.

— Кто это? — спросил я.

— Откуда мне знать.

Тень прошла по улице между нами, и я отпрянул в сумрак, подальше от света уличных шаров. Те, в кабине, должны были видеть, в какую дверь я нырнул, но могли не знать, что за ней нет выхода. Если не показываться, они, может быть, станут расширять круг поиска, полагая, что я постараюсь выбраться на задворки. Хлипкая надежда, но я цеплялся и за такую.

Флайер летит быстро — собственно, он мог бы за несколько минут пересечь тарелку от края до края, — зато ему не пробраться в трещины и тесные углы, в кишки города. Пешком от него не убежать, но можно затеряться в узких переулках и норах нечеловеческих строений.

Если бы только выбраться из этой комнаты!

Я потер лицо руками. Что бы сделала на моем месте Корделия? Она всегда была умнее меня. Я пер вперед, не думая о риске, а она была голосом разума, умела хладнокровно проанализировать ситуацию. Она была права, упрекая меня тогда в Норе, — я вечно куда-то вляпывался. Но так же быстро, как доводил нас до беды, я всегда находил и выход. Сколько лет мы с ней были одной командой. Ее предусмотрительность служила превосходной оберткой для моего безрассудства. Именно безрассудства, а не отваги. Лежа в пыли и черепках пустого склада, я это хорошо понимал. Это совсем разные вещи. Отважный не отдал бы сестру незнакомцам. Когда дошло до дела, когда она по-настоящему во мне нуждалась, я бросил ее и дал деру.

В окне напротив маячило лицо Добермана. В двери соседнего с ним здания мне мерещилась уходящая наверх лестница — она могла вывести и к высотке, на которую мы нацелились. Будь здесь Корделия, она велела бы мне не высовываться, сидеть смирно и ждать, пока минует опасность. Я знал, что это хороший совет, — только вот тайник мне попался паршивый. Чтобы окопаться, нужно было найти дыру получше — желательно с задним ходом, и та лестница представлялась пока наилучшим вариантом. Только доберусь ли я до нее или раньше подстрелят? Мне предстояло пересечь одну полосу и барьер посередине. Хорошо бы знать, где находится флайер. Я слышал визг его винтов, но видеть не мог.

— Эй, Доберман!

— Чего?

— Я перебегу туда.

— Не дури! Они только этого и ждут.

— Ты не мог бы их отвлечь?

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Не собираюсь подставляться. — Обычный напор пропал из его голоса. — Ради тебя уж точно.

Я проглотил просившиеся на язык ругательства, сжал кулаки и снова вспомнил сестру.

— Ладно, пусть так. А сказать, где они, можешь?

Лицо в окне запрокинулось кверху.

— Ага, вижу их.

— Где?

— За три дома от нас на твоей стороне. На уровне третьего этажа.

— Что делают?

— А, черт, по-моему, собрались приземляться.

Я выругался себе под нос. Сейчас или никогда. Если поймают в этой каморке, мне не спрятаться. Буду тут, как рыба в бочке.

Визг двигателей стал пронзительным. Я сменил позицию, уперся ногами в пол, как спринтер перед стартом. Мне нельзя поскользнуться — второго шанса не будет.

— Спускаются! — крикнул Доберман.

Язык у меня был суше уличной пыли.

— Скажи, когда будут над самой землей.

Если я верно рассчитал, пилот и стрелок будут заняты посадкой, и это, если повезет, подарит мне секунду. И еще полсекунды даст поднятая двигателями пыль.

— Сейчас… — Доберман начал отсчет. — Три… два…

Я бросил тело вперед, приказав ногам отдать толчку все силы, и вырвался на яркий свет шаров, колотя ногами улицу и работая локтями, как насосом, загоняя в легкие холодный воздух. На флайер я не смотрел — весь сосредоточился на лестнице впереди. Если в меня и стреляли, я не слышал выстрелов. В ушах стоял гул дыхания и грохот сердца.

В четыре прыжка я оказался на первой полосе, перескочил центральное ограждение и приземлился на одну ногу. Чуть было не растянулся плашмя, но тут ударила оземь вторая нога, и вот я снова мчусь. Я обогнул нарты, стараясь пригибаться к самой земле, и ввалился в проем с лестницей.

Каждая ступень здесь была высотой полметра, бегом по таким не проскочишь, но я выжал все, что мог, и, задохнувшись, упал на площадку. Легкие горели от морозного воздуха.

Почти минуту я лежал, разевая рот и силясь выровнять дыхание. От адреналина меня тошнило, зато голова кружилась от восторга. Я расхохотался. Я обогнал смерь. Не бывает побед древнее и чище этой.

Но до спасения было еще далеко.

Раз флайер приземлился, его экипаж погонится за мной, и у преследователей будет оружие. Я нашарил в кармане и сжал ножик, так ободривший меня при выходе в нашу дурацкую экспедицию. Сейчас, против автоматического оружия, он был хуже, чем ничего. Я с тоской вспомнил оставшиеся на нартах арбалеты, но до них мне было не добраться — с тем же успехом они могли бы остаться на другой тарелке.

Безоружному остается надежда только на талант удирать и прятаться. Лестница от площадки, где я лежал, продолжалась высоко вверх, завиваясь винтом между этажами. Я поднялся на дрожащих ногах и полез дальше.

24

Сал Констанц

Мы падали в бездну, провожаемые последними словами тех, кого оставили на смерть, и каждый оплакивал их по-своему. Оконкво ни с кем не разговаривала и не вылезала из тренажерной, раз за разом доводя себя до изнеможения. Эддисон заперлась в каюте и никого не хотела видеть. По словам «Злой Собаки», она почти не вставала с койки и с тяжелым безразличием таращилась в стальной потолок. Престон предлагал ей успокаивающие — она его прогнала. Она даже Люси не открыла дверь. Не скажу, чтобы я ее винила. После всего, через что она прошла, — после потери корабля и команды — утрата Шульца могла показаться ей концом света. Мне ли ей не сочувствовать, ведь у меня хватало своих призраков. А сегодня предстояло зажечь четыре новые свечи — за Шульца, «Грешника» и двух маленьких драффов в машинном зале «Грешника». Еще четыре потери в этой безумной войне.

Нод горевал о погибших отпрысках. Узнав, что «Грешник» остался на верную смерть, он свернулся в чешуйчатый шар и много часов не показывал ни одного лица, но в конце концов раскрылся и снова взялся за работу, бормоча догмы своей стоической веры в Мировое Древо.

— Ничто не пропадает совсем, — произнес он и занялся распределительным щитом, нуждавшимся в замене предохранителей.

После дня такой жизни я позвала Престона выпить со мной на камбузе. Мы сели за столик с парой бокалов джин-мартини и подняли тост за отсутствующих друзей. Следы на полу указывали, где был когда-то приварен к палубе шпион по имени Аштон Чайлд.

— Извини, Престон, — сказала я. — Похоже на то, что ты записался не на тот корабль.

— Не уверен, — ответил он, поигрывая оливкой в бокале.

— Почему бы это?

Он горько улыбнулся.

— Запишись я на другой корабль, скорее всего, был бы уже мертв.

С этим я не могла не согласиться.

— Да, что ни говори о «Злой Собаке», а выживать она умеет.

— Это точно. — Он прошел к стойке и налил нам еще по одной. — Но дело ведь не только в ней?

— Как это понимать?

Он поставил полные бокалы на стол.

— Мы бы не ушли так далеко, если бы вы в рубке не принимали решения. Кое-какие заслуги и за вами есть.

— Не знаю, не знаю. — Я не считала, что достойна похвалы. — Чувствую себя самозванкой. Я всегда поступала так, как мне в тот момент казалось правильным, а сколько людей потеряла. Джордж, Альва, Шульц, вся станция Камроз… Сколько из них уцелели бы, если бы я принимала более умные решения?

Престон пожал плечами:

— За Камроз нам едва ли приходится винить себя. Нас там даже не было.

— Но джинна из бутылки выпустили мы.

— Насколько мне помнится, особого выбора у нас не было.

— Выбор есть всегда, — не согласилась я.

Я пила маленькими глотками. Престон точно выдержал пропорцию джина с вермутом. Я хорошо его натаскала за эти месяцы.

Осушив бокал, он вытер губы рукавом.

— Сказали бы это моему отцу.

Я отставила выпивку.

— Прости.

— Это мы уже проходили. Я вас не виню. Иначе было нельзя.

— Да, и все равно.

— Забудьте. — Он покачал головой. — Напрасно я об этом заговорил.

— И все же…

— Не будем ворошить прошлое. — Он оглянулся на стойку, но вставать за новой порцией не стал. — Давайте о другом.

— Как держится Люси?

Престон поскреб щеку.

— Она молодец. Грустит о Шульце, а к остальному относится философски.

— Я боялась, что она сорвется.

— Она говорит, что за последние десять тысяч лет видела достаточно смертей. Привыкла.

Я мотнула головой.

— Все забываю, что она не девочка.

— Тут я вас понимаю. Только что вела себя как ребенок, и вот вы уже разговариваете с нечеловеческой машиной возрастом старше египетских пирамид. — Он содрогнулся. — У меня от нее мурашки, честное слово.

Мы немного посидели молча в комнате, рассчитанной на целую роту, а наполненную сейчас только призраками, говорить о которых мы были еще не готовы.

Когда мой бокал снова опустел, Престон спросил:

— Так куда мы теперь направимся?

— К Интрузии.

— Это я знаю, но разве прямо туда? Я думал, одним прыжком это расстояние не покрыть.

— Так и есть. По дороге остановимся на ремонт. И гражданским судам надо найти безопасное место.

— Где же такое взять?

— На родной планете драффов.

Престон как сидел, так и разинул рот.

— Кроме шуток? Мне всегда хотелось там побывать.

— Ну, вот тебе и повезло. Это за пределами Общности, так что там достаточно безопасно. — Я встала и поправила кепку. — А для ремонта не найдешь места лучше планеты, населенной механиками.

Вошла Оконкво, в темной от пота безрукавке и спортивных штанах. Только что из тренажерки — на шее висело полотенце, в руке была бутылка с водой.

— Как дела? — спросила я.

Она посмотрела на меня, как на слабоумного ребенка.

— Я дезертировала с корабля. Они ушли в бой без меня.

— Какое же это дезертирство? У вас не было выбора.

Она промокнула лицо полотенцем и попила из бутылки, а пройдя к принтеру, заказала свежую форму.

Пока одежда печаталась, Оконкво встала, навалившись на стойку, и заговорила:

— Я пренебрегла своим долгом. Они во мне нуждались, а меня там не было.

Она, даже в тренировочном костюме, держалась с такой надменностью, что мне захотелось растрепать ей волосы и ткнуть носом в грязь. Кем она себя воображает? Офицер действующей службы? Да мы все свое отслужили, так или иначе. А прямо сейчас она в том же дерьме, что и мы.

— Сожалею.

— Вам и следует сожалеть, — отчеканила она, и ее лицо застыло. — Если бы не ваше убогое совещаньице, я была бы там, где нужна, — в бою, а не удирала бы, поджав хвост.

Не дав мне ответить, она выхватила из принтера еще теплый бумажный пакет с формой и вылетела за дверь.

Престон проводил ее взглядом и, обернувшись ко мне, присвистнул:

— Ого! К ней не знаешь, с какой стороны и подступиться.

Я оставила его допивать третью, а сама поднялась в рубку посреди корабля. С главного экрана на меня взглянула аватара «Злой Собаки» — в простом черном платье и такой же вуали.

— Тебя, наверное, можно не спрашивать, как дела? — начала я.

— Я в замешательстве.

— Из-за потери брата?

— Я оделась так в его память. Но беспокоит меня другое.

— Что же?

— Не могу подобрать слова.

Я заняла командный пост и подтянула козырек бейсболки.

— Слова?

— Мне нужно слово, которого нет в моей памяти. Не думаю, что оно вообще существует.

— Какое же?

— Ребенок, потерявший обоих родителей, называется сиротой, да?

— Да.

— Но, кажется, нет слова для того, кто потерял всех родных. Кто жил в семье, а остался совсем один.

— Так ты себя чувствуешь?

— Так и есть. Все мои братья и сестры мертвы. Адалвольф, Фенрир, Боевая Шавка и даже милая нежная Койот, погибшая первой. Без них я, как волк без стаи. Последняя из мира, оставшегося только у меня в памяти.

— У тебя еще есть я, Престон, Нод. И даже Люси.

Она провела рукой по глазам.

— Знаю. Не считай меня неблагодарной. Ты мне всегда будешь сестрой. Но как бы ни утешала новая семья, она не уменьшит боли от потери прежней.

— Понимаю. Я и сама сирота, вспомни.

— Я этого не забываю.

— Теперь мы и в этом похожи. — Я закинула ноги на панель управления. — А сейчас скажи, сколько нам ходу до мира драффов.

— Восемь часов.

— Я не хочу там задерживаться. Если Судак последовала за нами к Переменной, она и в пространство скакунов может вломиться.

Аватара откинула вуаль.

— Это было бы безрассудством. Подобные действия неизбежно вызовут враждебный ответ.

— Согласна, но учитывать эту возможность следует. Она знает, что мы собираемся к Интрузии, и знает зачем. Если твердо решила нас остановить, у нее достанет тупого упрямства взбесить чужую расу.

25

Корделия Па

Залп вынес переднюю дверь виллы и солидные куски стены по обе стороны. Пробираясь внутрь по кучам щебня, стараясь не задевать раскаленного шлака, бывшего недавно дверной рамой, Ломакс вырвалась вперед, а за ней двинулись я и Паук, с дымящимся пескоструем наперевес.

Вступив на порог, я помахала рукой, разгоняя дым и пыль. Под подошвами хрустели горячие обломки. Мы оказались в большом холле, протянувшемся на всю длину дома. Льюис стоял под деревянной лестницей в махровом купальном халате, шлепанцах и желтых бермудах. Я сразу его узнала. На шее у него висел кулон с кусочком лазурита. Из миски с хлопьями в руках капало молоко. Челюсть отвисла. Ломакс, рванувшись вперед, ткнула стволом ему в лицо.

— Еще кто-то здесь есть?

Льюис свысока взглянул на нее. Сложением он походил на Ника, а в остальном нет. У Льюиса в глазах и лице была какая-то смазанность, щеки румяные, набрякшие от выпивки и недостатка движения. Позой и расхлябанностью он напоминал вечно недовольного подростка, хотя я дала бы ему лет тридцать с небольшим.

— Ломакс? — Он обвел гневным взглядом останки своей двери. — Какого черта?

— Твой новый дом очень мил. А теперь сядь.

— Не сяду! — Льюис выпрямился в полный рост и свободной рукой стянул ворот халата. — Где отец?

— Ника нет. — Ломакс опустила оружие. — Пропал без вести. А это значит, что мне больше не придется заниматься твоими скользкими делишками.

Молодой человек вспыхнул.

— Корабль мой, — отрезал он, — а значит, ты работаешь на меня.

— Корабль не твой, — парировала Ломакс, ее холодная улыбка резала, как скальпель. — Ник оставил его не тебе. У нас теперь новый капитан.

Льюис обернулся ко мне. Не будь я так зла, не распирай меня изнутри самоуверенность отца, я бы съежилась под его презрительным взглядом.

— Так решил Ник, — добавила Ломакс.

— Чушь собачья.

Я выступила вперед:

— Я твоя сестра, — и уточнила: — Во всяком случае, сводная.

Льюис, брезгливо кривя губы, смерил меня взглядом.

— Ты?

— Да, я.

— И явилась, надо полагать, поглумиться?

— Нет, — качнула я головой.

— Чего тебе тогда надо?

— Ищу ключ.

Я прошлась глазами по полкам, уставленным разнообразными вещицами и артефактами. Иные были мертвы или спали, но остальные пели, наполняя стройным хором пустоты моей души. Пальцы у меня звенели. В комнате пахло, как внутри старой ржавой жестянки, разогретой на солнце. Оставив Льюиса, я прошлась вдоль полок, осматривая выставку. Одни предметы были маленькие и тяжеловесные, как детали старого двигателя, другие тонкие и невероятно хрупкие, как сосульки или крошечные шпили из тончайшего стекла. И все настоящие, подлинные. Неудивительно, что здесь были решетки на окнах, — этот антиквариат, вздумай Льюис его продать, на всю жизнь обеспечил бы его шлепанцами и хлопьями с молоком.

На ходу я гладила предметы кончиками пальцев, и каждый тонким голосом отзывался на мои прикосновения.

— Держись от них подальше, — предупредил Льюис. — Они-то не твои.

Я не стала ничего объяснять. В голове спорили за мое внимание два набора воспоминаний: первый — мои собственные, из жизни старателей, открывавших и собиравших такие вот артефакты; второй — отцовские, о том, как он таскал их контейнерами до самой Земли и Благородной звезды и отбирал лучшие, чтобы задарить и ублажить ставшего чужим сына.

— Здесь чертова уйма реликвий, — заметила Ломакс. — Ник ради тебя от многого отказался.

Парень фыркнул:

— От чего же это он отказался?

— Мы могли бы сделать на их продаже тонны денег. Хватило бы оплатить немало горючего.

Льюис опустил миску с хлопьями на деревянную ступеньку.

— Ну а мне нужны не они, а корабль. Он должен был достаться мне.

Я покосилась на него через плечо.

— Это с чего же ты так решил?

— Ник должен был отдать его мне. Корабль мой по праву, и я его получу.

Не трогая больше артефактов, я развернулась к нему. Пальцы звенели.

— Извини, но мы пришли сюда за ключом. Это важно, и я надеялась, что ты нам поможешь.

— Потому и развалила мне фасад?

— Могла, вот и развалила, — рявкнула Ломакс. — Да ты и сам знаешь Паука.

Тонкие губы Льюиса неожиданно растянулись в слабой улыбке.

— Да, — сказал он, — его я хорошо знаю. Верно, Паук?

Тот, не сдвигая подошв, развернулся туловищем, нацелив пасть пескоструя в грудь Ломакс.

— Ага, думаю, ты прав.

Ломакс, сжав кулаки, шагнула к нему:

— Ах ты, продажная тварь!

Паук, не выпуская оружия, передернул плечами.

— Что тут говорить? Парень знает толк в деньгах. По мне, лучше бы он стал капитаном.

— А как же Ник?

— Ника-то нет, Ломакс. Теперь уж все равно, чего он хотел, он ведь не вернется.

Движением ствола Паук заставил ее выйти на середину. Я, разглядывая их из-за полок, проглотила слюну. На шее у меня, прямо под ухом, бился пульс. Руки беспомощно сжимались в кулаки и разжимались. Льюис прищурился на меня через весь холл. Кажется, он ждал, что я буду делать.

— Я думала, мы команда, — проговорила Ломакс.

Паук покачал головой.

— Вы с Ником никогда не держали меня за своего. Вам хватало друг друга. А я был доставалой и грузчиком да еще помогал Ганту с двигателями, если перелет был спешный.

— Неправда.

— Да правда это! Мы с тобой никогда на самом деле не ладили.

— И ты меня продаешь?

Паук сверкнул золотыми зубами. Приклад пистолета он упирал в бедро.

— Похоже на то.

Льюис, все так же стоявший у ступеней, захлопал в ладоши.

— Корабль мой, — с улыбкой объявил он и плотнее закутался в халат. — Я старший сын, законный наследник, и ни ты, — зыркнул он на меня, — никто другой ничего с этим не поделаете.

Ломакс выпрямилась в полный рост.

— Твой отец…

— Плевать мне на отца! Очень рад, что старик сдох.

— Ник был хороший человек. Не тебе…

— Он убийца. Убил мою мать.

— Не поняла? — моргнула Ломакс.

В улыбке Льюиса сквозило горькое торжество.

— Об этом он тебе не рассказывал, да? Ну, думаю, ты была ему не так близка, как воображала. — Он скрестил руки на груди. — Мать не вынесла его ухода. Умоляла остаться, но ему корабль был дороже нас. Когда она поняла это — отравилась.

— Я не знала.

— Да, наверное, не знала.

Льюис повернулся к Пауку и сказал:

— Мне это надоело. — Он спрятал руки в карманы халата. — Убей ее.

— Что? — Я оттолкнулась от стеллажа. — Стой!

— Не лезь, дура! — махнула на меня Ломакс.

Костяшки указательного пальца Паука стали белыми. Оружие дернулось в его руках. Ударила, зашипела молния, и мне пришлось заслонить глаза. Когда зрение ко мне вернулось, Ломакс лежала мертвая, вся левая половина ее тела была ободрана до почерневшего мяса и обуглившихся костей.

Льюис смотрел виновато — точь-в-точь подросток, позволивший себе лишнее.

— Идем, — позвал он Паука. — Незачем здесь оставаться.

Отшагнув от обугленных останков бывшей соратницы, убийца перехватил оружие одной рукой. В холле пахло, как после барбекю.

Паук дернул подбородком в мою сторону:

— А с ней что?

Льюис прятал от меня глаза.

— Оставь ее, она пустое место.

— Она свидетельница.

Льюис был уже в дверях. Я видела, как ему хочется удалиться от трупа на полу и смрада в воздухе.

— Какая разница? Доберемся до корабля — только нас и видели. Сюда я возвращаться не собираюсь. Незачем ее убивать.

— И оставлять в живых тоже.

Льюис обернулся и встретился со мной взглядом. Меня пробрала дрожь. Знакомое лицо. Вроде бы никакого сходства, но виновность прочертила морщинки в углах его глаз, и не осталось сомнений, что он — сын Ника.

— Ладно, — сказал он. — Все равно.

В алчной усмешке Паука блеснул золотой зуб. Ствол нацелился на меня — немигающая дымная дыра, темная и безжалостная, как пустая глазница смерти. В сознании у меня бушевал голос Ника, приказывал бежать, только бежать мне было некуда. Тогда я закрыла глаза. Тихая песня артефактов разрослась до грома. Пальцы горели белым пламенем. Я вскинула руки, защищаясь от выстрела, — и почувствовала, как все предметы в комнате движутся со мной в такт. В воздухе засвистел, запел чужой металл.

И Паук умер.

Оставив за спиной скалистый ландшафт Холодной часовни, «Тетя Жиголо» расправила филигранные крылья и взвилась на ветрах гиперпространства.

Я, сидя рядом с Гантом в корабельной рубке среди подсвечивающих мое лицо экранов, мониторила приборы, задействовав унаследованные от отца навыки пилотирования. Точно рассчитав переход, я поймала порыв ветра высших измерений — непростой маневр, каким могла бы гордиться и Ломакс. Он даже на Ганта произвел впечатление. Я, искусно подстраивая команды, выправила наклон крыльев так, чтобы до отказа использовать поток, и ощутила, как натянулось, торопя нашу старушку, подхваченное редким туманом тонкое кружево.

Бедняга Ломакс… Над опаленным телом наставницы мне на миг захотелось убить отдавшего смертельный приказ Льюиса. Только что бы это дало? На полу и так лежало слишком много трупов. Паука я убила, обороняясь, машинально, с помощью дара, которого почти в себе не осознавала. Хладнокровное убийство Льюиса, как его ни оправдывай, было бы преступлением. В нем не было необходимости, к тому же, не сомневаюсь, именно так поступил бы он, поменяйся мы местами.

Сознание, что я лучше его, вполне заменило мне месть.

Кончиками пальцев я погладила голубую подвеску, висевшую теперь на подаренной матерью цепочке. Я отобрала у него кулон, прежде чем уйти. На первый взгляд маленький плоский камешек величиной с большой палец у меня на ноге, с дырочкой на одном конце и простеньким узором — вертикальная царапина, пересеченная двумя горизонтальными покороче. При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что это не лазурит, а осколок вещества тарелки.

Ключ.

Льюис и не догадывался, что́ носит на груди. Ник сказал ему, что подвеска дорого стоит, вот он ее и хранил. На мое требование отдать повиновался без колебаний и жалоб. Конечно, решение ему упростили две дюжины острых копий из нечеловеческого металла, дрожащие в считаных сантиметрах от глазного яблока, и еще блестевшая на их остриях кровь Паука.

— Бери, — сказал он.

— Спасибо.

Пальцы у меня полыхали, как раздуваемые ветром угольки. В жилах пели голоса тарелок. Я зажала в ладони кожаный шнурок подвески и вышла сквозь пролом в стене, оставив Льюиса в халате таращиться вслед мне и облачку устремившихся за мной артефактов.

Сейчас, в гипере, та часть меня, что принадлежала Нику, улыбалась знакомым стонам и скрипам. А меня переполняла гордость. «Тетя Жиголо» стала моим домом. Мое место было здесь, в ее рубке, в окружении туманов высших измерений, среди красных и зеленых сигнальных огоньков. Этот корабль донесет меня куда угодно. До Благородной звезды и обратно, а то и до самого Звездного Обода. Это мой билет в большую жизнь — величайший дар, какой мог оставить отец.

Увы, оба мы знали, что подарок этот не бесплатный.

Краем сознания я слышала поскуливающие в трюме артефакты из дома Льюиса — словно свора собак рвалась на охоту. Они ощущали надвигающуюся опасность — Кинжальный флот — и, царапая металл и камень, отталкивая друг друга, рвались в бой.

Холодивший грудь голубой кулон пылал перед мысленным взором, как крошечная твердая звезда, и песней манил вперед, к дому.

Я наконец осознала свое предназначение. Я была создана, чтобы отпереть тарелки. Для чего, оставалось только гадать. Узнать ответ я могла от старухи, лежавшей сейчас в корабельном лазарете.

26

Она Судак

Медведь настоял, чтобы я позволила Бошняку свободно передвигаться по кораблю. В конце концов, куда бы он делся? Бежать не мог и доступа к приборам не имел. Ему оставалось только метаться, как крысе в ловушке. Без дозволения он не мог даже задействовать управление шлюзами. Хотя, найди старик способ выброситься в пустоту за бортом, я не лишилась бы сна от огорчения.

В данный момент меня занимало другое, а именно — природа Интрузии.

— Для определения тактики, — сказала я, — я должна знать, почему флот так избегает Интрузии.

Многоглазый медведь присел на задние лапы. Мы разговаривали с ним в белой комнате, неотличимой от других помещений корабля.

«Таков был ход наших строителей. Они создали его, чтобы бежать от нас».

— Это я поняла. Но почему вы так его боитесь?

«Мы не боимся. Мы осторожны».

— Но ведь это просто дыра в пространстве? Я видела изображения. Похоже на огромную электрическую розетку.

«Это намного больше, чем просто дыра».

— Не хочешь уточнить?

Медведь опустил морду на лапы и уставился на меня твердыми, как жемчужинки, глазами.

«В этом месте сходятся два несовместимых комплекта законов природы. Буря в стакане реальности, притом — разумная».

— Она живая?

«Наши строители наделили ее разумом, чтобы прикрывала их отступление и помешала нам их преследовать».

— Значит, она может защищаться?

Когти медведя выдвинулись из подушечек лап.

«Мы потеряли многих, штурмуя ее сразу после их эвакуации. Естественно, мы остерегаемся повторять подобные действия».

Я просмотрела записи, пересланные Бошняком «Злой Собаке».

— А что там с драконами?

«Они обходят Интрузию по тем же причинам».

Я постучала себя пальцем по подбородку.

— Мы, люди, изучаем Интрузию не первое столетие. Почему она никогда не предпринимала ничего против наших кораблей?

Медведь вопросительно склонил голову.

«Ваши суда пытались проникнуть в червоточину?»

— Иногда.

«И возвращались?»

— Нет, но мы полагаем, что они разрушены перепадом гравитационного поля или нарушением фундаментальных физических законов.

«Их уничтожила Интрузия. Никто не может последовать по пути очажников, не располагая соответствующими кодами доступа».

— А что это за путь? Куда ведет червоточина?

«Мы не знаем. Можем только предполагать».

— В другую вселенную?

«Возможно. Это объяснило бы расхождение в физических законах».

— Ясно. — Я скрестила руки. — Итак, если «Злая Собака» направится к Интрузии, вы не захотите следовать за ней.

«Это подвергло бы наши силы значительному риску».

— И все же это возможно? Если придется, мы могли бы преследовать и уничтожить ее?

«Подтверждаю. Если Интрузия воздержится от уничтожения ее и нас».

— А они смогли бы удрать в дыру?

«Пройти могут только располагающие кодами доступа, а очажники, уходя, унесли их с собой. Они не желали, чтобы их преследовали. Если „Злая Собака“ попытается войти в Интрузию, она будет уничтожена».

Я выдохнула.

— Итак, наша погоня за капитаном Констанц приближается к финалу.

«По-видимому, так. Но позволь спросить, почему ты так фиксируешься на одном конкретном корабле?»

— Не сказала бы, что «фиксируюсь», — нахмурилась я.

«Тем не менее мы тратим значительное время и усилия на ее сдерживание, между тем как несколько подобных ей кораблей уже вышли за пределы Общности».

Я подобралась.

— «Злая Собака» — особый случай. Вы с ней встречались. Она на многое способна, она коварна, и недооценивать ее возможности было бы ошибкой. — Я покачала пальцем перед медвежьей мордой. — Те, другие корабли просто бегут, спасаются, а она что-то затевает. Попомни мои слова.

27

Нод

Домой.

Через века, домой.

Хлопотная Собака садится в порту, и я у люка, когда он открывается. Оставшиеся потомки рядом.

Вдыхаю запах дома. Сочный, густой. Гниющие листья Мирового Древа. Новые почки на ветвях над нами. Запах миллиардов драффов.

Мировое Древо огромно. Покрывает всю землю. Единый организм. Все живое служит ему. Драффы служат ему.

Драффы работают, потом отдыхают.

Укрепляют волокна Древа, несущие нервные импульсы и другую информацию. Расчищают мертвую древесину. Восстанавливают после бурь.

Драффы работают, потом отдыхают.

Работают до смерти, потом падают в перегной между корнями. Питают Древо. Становятся едины с Мировым Древом. Снова видят ушедших раньше предков.

Ничто никогда не пропадает совсем.

Маленькие и я сходим с Проблемной Собаки и ощущаем подошвами родную почву.

Для них это первый раз.

Драффы теперь рассеяны среди звезд. По всей Множественности. В машинных отделениях кораблей. Человеческих кораблей. Нимтокских кораблей. Кораблей скакунов… Все расы нанимают драффов.

Драффы работают усердно.

Хранят корабли.

Строят новые гнезда.

Отдыхают.

Иногда возвращаются домой к Мировому Древу.

Иногда приходят коснуться лицами родных.

Представить потомков.

Покататься в почве.

Взобраться на самые высокие ветви и почувствовать, как холодные ветра на высоте раскачивают скрипящее Древо.

Дома.

Дома хорошо.

Люблю быть дома.

Хотя бы и ненадолго.

28

Сал Констанц

Порт рябил от красноватых бликов солнца, просачивающихся сквозь крону Мирового Древа. Я сидела на затененной грузовой платформе, глядя, как толпа механиков-драффов облепляет корпус «Злой Собаки» — словно крабы акулью тушу. Только они, в отличие от крабов, не раздирали ее по кусочкам. Они восстанавливали поврежденные пластины, сменяли отработавшие системы, перенастраивали истощенные перегрузкой двигатели.

Порт представлял собой полоску голой земли посреди джунглей. Я ковырнула каблуком плотную почву полосы. Крошечные подобия насекомых кружили во влажном воздухе, и все вместе напомнило мне Пелапатарн.

Выйдя к звездам, человечество обнаружило, что планеты джунглей распространены не меньше планет-океанов. В галактике больше всего водных видов или растительных форм. Как видно, Земля, где жизнь выбралась из одной стихии в другую, была редкой диковинкой. Вот почему из Множественности лишь немногие расы вышли в космос. Жизнь большей частью довольствуется существованием в своей экологической нише. Она не стремится вырваться вовне и приспособиться к новой среде, как это делали люди. Разум — обычное дело, а вот любопытство в галактике — исключение.

Здесь, в мире драффов, всеми континентами планеты завладел единый древовидный организм. Предки драффов, выбравшись из доисторического болота, установили с деревом симбиотические отношения задолго до того, как их ум устремился к иным горизонтам. У них было Древо, и Древо было их жизнью. Получая все, в чем нуждались, они не видели нужды в любопытстве. И только когда другие расы, явившись на планету, распознали их возможности, драффы двинулись в иные миры, нанимаясь на службу инженерами и механиками.

— Как ты себя чувствуешь? — обратилась я к «Злой Собаке».

— Неопределенно. — Ее голос доходил ко мне через капсулу в ухе. — Меня заполонили.

— Они же хотят тебе добра.

— Знаю. Просто они пролезают повсюду. И скорость ремонта такая, что мне трудно уследить. Кажется, не осталось воздуховода или проводка, не облепленного шестирукими чудотворцами.

Я знала: больше всего ее беспокоит, что Нод не остался на борту следить за ходом ремонта. Он ушел куда-то знакомить отпрысков с родиной предков.

— Тебе это на пользу.

— Не сомневаюсь. Просто это… обескураживает.

Я взглянула на ковер желтых листьев.

— Ты продолжаешь следить, нет ли погони?

— Как только зарегистрирую любые признаки, ты первая узнаешь.

— Хорошо.

Я прервала связь и откинулась на спину. Платформа подо мной нагрелась. Стволы Мирового Древа вздымались на сотни футов вверх, а кроны простирались, казалось, до бесконечности. Сквозь сплетение ветвей взгляд проникал в путаницу следующего яруса, а за ним открывались новые и новые. Слой за слоем, чтобы не упустить ни единого фотона их усталого красного солнца.

Гражданские возвратились на «Северянина» и «Любопытство». После ремонта и дозаправки они намеревались отправиться к незарегистрированной человеческой колонии на дальних границах Общности, где надеялись обрести покой. Я желала им удачи, но в моих пожеланиях просвечивало и эгоистичное облегчение. Ответственность за них меня тяготила, а «Злая Собака» без тихоходных подопечных сможет двигаться быстрее и сражаться упорнее.

Бронте Оконкво подошла со стороны портовых строений. От устеленной перегноем земли поднимался душный пар, но она не изменила застегнутому на все пуговицы мундиру Конгломерата.

— Коммодор Констанц?

Я приподнялась на локте.

— Чем могу быть полезна?

Она потянула носом воздух, скривила губы на запах джунглей.

— Как вам известно, я провела последний час в поисках выживших судов Конгломерата в этом порту.

Я знала, что здесь много кораблей. Беженцы с территории человечества и полдюжины других рас, принимавших на борт механиков-драффов.

— Удалось найти?

— Нет.

Она стояла, сведя каблуки начищенных сапог, сцепив руки за спиной. Смотрела прямо перед собой. Не то чтобы по стойке смирно, но и без вольностей.

— Сочувствую. Что вы собираетесь делать?

Оконкво неуловимо сменила позу, напряглась и ответила:

— Я много об этом думала.

— И?..

— При таком развитии событий для меня предпочтительно временно вступить в вашу команду.

— Неужели?

Она опустила взгляд. Глаза у нее были ярко-карими, как блестящие каштаны, с золотыми искорками вокруг зрачка, и у меня что-то шевельнулось в груди.

— Хотя мне и больно служить на краденом судне Конгломерата, — добавила она.

— На краденом? — Я, стараясь не замечать трепещущих в груди бабочек, выдавила смешок. — Никто ее не крал, она ушла сама.

Оконкво оскалилась.

— Корабль могла бы не забирать. Почему бы извлеченному мозгу было не дожить жизнь в виртуальной реальности?

— А она вот не захотела. Решила иначе.

— И тем самым увела имущество флота.

Я села совсем прямо.

— У вас не слишком просвещенный взгляд. Вы сами, будь у вас выбор, не предпочли бы сохранить свое тело?

Оконкво застыла. Оглядела свой мундир и, сжав зубы, уставилась на деревья.

— Извините, я что-то не так сказала? — удивилась я.

— Вы не поймете.

— А вдруг?

— Это личное.

Из-за деревьев на краю порта выкатилась и проскочила у самых моих ног стайка маленьких драффов, каждый не больше ладони. Заметив нас, они замерли и поспешно шмыгнули обратно, под защиту многоствольного Мирового Древа. В их голосах звенели тревога и смех. Я проводила их глазами.

— Может, они впервые видят человека.

Оконкво сохранила невозмутимое выражение лица.

— Будем надеяться, что не в последний раз.

Минуту мы разглядывали друг друга — две женщины лицом к лицу на поляне, так далеко от родины.

— Вы в самом деле хотите вступить в мою команду?

— Это представляется мне наилучшим способом послужить Конгломерату.

— Что вы умеете?

Оконкво чуть расслабилась, опустила плечи.

— В академии специализировалась на тактике сражений в космосе и на грунте. Могу консультировать вас при столкновениях кораблей и возглавить десант на планету, а в случае необходимости и в пограничных действиях.

— Значит, драться умеете.

— Да.

В ее голосе совсем не было хвастовства, простая констатация факта, убедившая меня больше любых пышных слов. Я оглядела ее с головы до ног. Во время войны эта женщина была мне врагом. Возможно, стреляла в меня. Но здесь мы за границей мелочных склок. Этика Дома Возврата всегда требовала оставить прошлое за спиной, а помнить о тех, кому нужна помощь. Сейчас спасать надо было целую человеческую расу, так что наш долг — забыть старые обиды и сотрудничать. А я, потеряв Альву Клэй, нуждалась в человеке с боевым опытом. Пусть даже этот человек злит меня, как эта Оконкво, что вечно смотрит на меня сверху вниз.

Я встала на платформе и протянула ей руку:

— Добро пожаловать на корабль.

После крошечной заминки — она собиралась отдать честь — Оконкво пожала мне руку.

— Благодарю, коммодор. Вы не пожалеете.

Я устало улыбнулась и коснулась повязки на лице.

— Как знать? Обо всех своих прежних решениях я жалею до сих пор.

В кронах зашумел ветер. Сухие листья по спирали летели к земле. Рука Оконкво в моей руке была прохладной и сильной. Будь эта женщина еще парой сантиметров выше, мне пришлось бы задирать голову, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Потому-то я вам и нужна, — сказала она, потупившись. — Может, помогу впредь решать благоразумнее.

Позднее я очутилась в лесу, среди корней Мирового Древа. Повсюду сновали драффы, как терпеливые паучки, починяющие нити паутины, а к запаху компоста под ногами я почти привыкла. Люси увязалась за мной, лицо ее было задумчивым.

— Я вас не понимаю, — наконец заговорила она.

— Чего не понимаешь?

— Зачем вы это делаете? Рискуете жизнью без шансов на победу, ради самой зыбкой надежды. Вы никому ничего не должны. Могли бы просто уйти, подыскать надежное место и спрятаться там навсегда.

Я остановилась и повернулась к ней.

— Это означало бы покинуть «Собаку».

— Необязательно. Она могла бы сесть на планету. Если разрядить ей двигатели и найти ангар по ее росту… — Люси улыбнулась своду ветвей над головой. — Или затащить поглубже в лес, где никто не найдет.

— Ей это совсем не понравится.

— Да, но все же можно. — Девочка склонила голову к плечу. — Дело же не только в заботе об удобствах тяжелого крейсера.

— Не уверена, что понимаю тебя.

— Эта экспедиция к Интрузии. Вся наша надежда — на слова старика-ученого с корабля Судак. А вам не приходило в голову, что это могла быть ложь или ловушка?

Я смотрела, как шестикрылая летучая мышь виляет между древесными стволами.

— Нет, — сказала я, — не приходило.

— Я только потому об этом говорю, что и своей головой рискую.

— Ты можешь предложить что-то лучше?

Люси пожала плечами. Ее глаза среди зелено-бурой пестроты леса блестели яркой голубизной.

— Не могу.

— Значит, и по-твоему тоже надо продолжать?

— Вы, очевидно, думаете так.

— Да.

— Что возвращает меня к первоначальному вопросу. Зачем вы это делаете? Вы не военные. Вы лично — спасатель на списанном военном корабле с наклонностью к пацифизму.

— Кроме нас, некому.

— Никто не стал бы вас винить, пустись вы бежать.

У меня сжались челюсти. Вспомнились друзья и сотрудники, оставшиеся на станции Камроз. Им бежать было некуда.

— Кто-то должен найти способ дать им бой.

— Однако, — насупилась Люси, — мне любопытно. Разве вам не страшно?

Я выдохнула. Конечно, мне было страшно. Но я не дам страху ни остановить, ни задержать себя. Я пойду вперед, туда, куда надо, а отдохну потом — после победы или смерти, там видно будет.

Держа руки в карманах старой пилотской куртки, я пожала плечами:

— Похоже, мне просто уже нечего терять.

Звякнула капсула в ухе. Я дважды тронула ее пальцем, и передатчик вывел в мое поле зрения аватару «Злой Собаки».

— Что-то еще стряслось?

Сердце у меня зачастило. Неужели белые корабли так скоро нас догнали?

«Злая Собака» покачала головой. Она явилась передо мной в толстом свитере и какой-то вязаной шапчонке с помпоном.

— Нет, ничего не случилось.

— Тогда в чем дело?

— Просто я заметила, что, согласно старым календарям Конгломерата, сегодня сочельник.

— Это что такое?

— Старинный обычай. Праздник неумеренного потребления и обмена подарками в честь рождения человека, осуждавшего накопление личных богатств и имущества.

— Звучит как-то странно.

— Земные традиции при внимательном рассмотрении часто обнаруживают мало смысла.

Я разбросала ногой кучку хрупких опавших листьев.

— Зачем же ты вспомнила этот?

«Злая Собака» улыбнулась.

— Сочельник отмечался в декабре, посреди зимы, когда дни в северном полушарии короче всего и погода самая холодная. Зима — суровое и голодное время. Христиане, как и старые язычники, чей обычай они присвоили, отмечали ее перелом: точку, где выжившие понимали, что полпути сквозь тьму пройдено и впереди свет.

— Значит, это праздник страдания?

— Праздник стойкости и жажды жизни. И еще дня, когда хуже уже некуда.

Я глубже засунула руки в карманы.

— Звучит подходяще.

— Вот и мне так показалось.

Балдахин крон шевельнулся от ветерка. Дрожащие листья отозвались шумом морского прибоя.

«Злая Собака» добавила:

— Вы, Внешние, всегда охотно принимали чужие традиции и чужих богов.

Я скривилась.

— Богов, честно говоря, не так уж часто. Мы скорее подбирали все лучшее из чужих культур и, как умели, приспосабливали к своей.

— Да-да, — махнула рукой «Собака». — Одним словом, я подумала, что в этом году нам неплохо бы соблюсти эту традицию.

— Потому что мы прошли полпути сквозь тьму?

Она посерьезнела.

— И еще потому, что неизвестно, выпадет ли другой случай.

Где-то далеко, за скрытым листьями горизонтом, прогремел гром. Свет внизу стал меркнуть, а ветви закачались под порывом ветра.

— Счастливого Рождества, коммодор.

Приближалась буря. Я повернула к посадочной площадке, Люси побежала за мной, а образ «Злой Собаки» по-прежнему колебался перед глазами, как призрак будущего.

— Счастливого Рождества, «Злая Собака».

29

Мишель Па

Пыхтя, я вскарабкался на великанскую лестницу, только чтобы уткнуться в огромную металлическую дверь на две или три головы выше меня. Снизу слышалось эхо затихающих моторов флайера, и я догадывался, что через две-три минуты меня обнаружат. Они знали, куда я ушел. Если вывернут из-за поворота лестницы раньше, чем я пройду в эту дверь, — припрут к стене и застрелят.

Я в панике водил руками по косяку. Ни кнопок, ни рукояток; только маленькая коробочка, вделанная в стену рядом, и в ней четыре пластиковых диска на штырьке. Покрутив диски пальцами, я увидел на них точки. На каждом свое число, и расположены по-разному. На первом точки группировались в 2, 4, 6 и 8, на втором — в 2, 3, 6, 9, на третьем — в 5, 6, 8, 9, а на четвертом было 4, 6, 7 и 8.

— Черт!

Дверь запирал цифровой замок. Я торопливо выставил на каждом диске число 6, но ничего не изменилось. Нет, это было бы слишком просто.

Я стукнул себя кулаком по лбу:

— Думай, черт тебя побери!

Напрягая слух, не звучат ли за спиной шаги, я провернул первый диск на двойку. С чего-то надо же начинать, почему бы не с наименьшего числа? Старьевщикам попадалось немало таких загадок. Иногда их разгадывала Корделия, иной раз мы просто забирали запертый предмет и доставляли его покупателю невскрытым. На рынке неповрежденный объект стоил даже больше, чем захватанный нашими грязными пальцами.

Я провернул второй диск на тройку.

2 и 3.

Что-то в этой паре чисел щекотало мне мозги. Снизу донеслись резкие щелчки — там перезаряжали дробовик. У меня остались считаные мгновенья.

Два и три, два и три… что такого особенного в этих цифрах? Что-то такое мне говорила Корделия, когда мы пытались вскрыть запертый сундучок в сыром подвале Старого поля. Какая-то последовательность. Если бы вспомнить!

Я услышал кашель и шаги. Погоня поднималась по ступеням с заряженным оружием, с пальцами на спусковых крючках. Просто нажать.

Просто…

Ну конечно же!

Обмякнув от облегчения, я прокрутил оставшиеся диски на 5 и 7, завершив ряд: 2, 3, 5, 7 — начало последовательности простых чисел. В дверной раме щелкнуло, створка приоткрылась. Я шагнул в проем и захлопнул ее за собой в надежде, что замок, вернувшись к прежней позиции, даст мне выигрыш во времени. Кто бы ни были преследователи, оставалось верить, что умом они не отличаются — и что у них нет таких головастых сестренок, как у меня.

Еще одна винтовая лестница привела меня на мостик со стеклянными стенами, соединявший мое здание с намеченной Доберманом высоткой. Башня торчала передо мной, как узловатый палец дяди Калеба, загораживала звезды и тихий свет ближних тарелок. Она не была самой высокой в городе, зато явно выглядела самой прочной. Толстые закругленные стены вырастали из вещества тарелки так внушительно, словно должны были противостоять осаде. Под их основанием со всех сторон лежал блестящий материал тарелки. Кажется, кроме стеклянного моста, других путей в башню не было, а окна или проемы начинались только на высоте шестого или седьмого этажа. Всякого, наступающего по стеклянному мосту, обороняющиеся могли обстреливать сверху, да и сам мост, без сомнений, скрывал в себе сюрпризы, позволявшие отбить или остановить штурм.

От конца моста в здание вел ход сквозь высокую арку. Стены оказались толщиной больше двух метров. Щель в своде над головой указывала, откуда должна была вывалиться железная решетка — может быть, заимствованная из древней истории строителей. Очажники были блестящими техниками. Они создали двадцать плоских миров-тарелок, но при этом хранили прочную память о прошлом. В былые времена они нуждались в бастионах, рвах и прочих оборонительных сооружениях — и призраки древних крепостей сопровождали их в новых проектах. Это позволяло связать их историю с нашей и давало надежду, что со временем мы сумеем постичь их мысли и побуждения.

По ту сторону арки мне открылось низкое помещение, набитое колеблющимися, как трава, скульптурами, — их ржавые стебли шевелились под воображаемым ветерком. Стоило мне коснуться ближайшей пальцем, раздался перестук, словно качнулись бамбуковые колокольчики, и я выругался. Одного такого хватило бы, чтобы навсегда убраться с тарелок. Доберман не ошибся — он и вправду напал на главную жилу. Но за мной по пятам гнались убийцы, и задерживаться было нельзя. Высмотрев выход, я бросился к нему — к трехметровому проему на противоположной стороне. Металлические стебли перезванивались в такт моим шагам, колебания передавались от скульптуры к скульптуре, дальше и дальше. Когда я достиг выхода, вся комната уже наполнилась тонким звоном.

Дверь вывела на новую лестницу. Ноги у меня подгибались, как резиновые, но я остро ощущал, что в эту самую минуту преследователи, может быть, уже разобрались с цифровым замком. Об усталости можно будет подумать после, сейчас же главное было — найти укрытие. Я на четвереньках полз по слишком высоким для меня ступеням, спиралью уходившим к вершине башни.

30

Корделия Па

В лазарете «Тети Жиголо» пахло дезинфекцией и сдобренным яйцами пердежом Ганта. Лягух стоял по ту сторону кровати, его желтая физиономия едва торчала над одеялами.

Засунув в уголок рта корешок лакрицы, он проговорил:

— С виду ничего такого особенного.

Я пропустила его слова мимо ушей. Побывав в Интрузии, я знала, что эта женщина, кем бы она ни была, много значит. Может быть даже, она ключ ко всему происходящему. А мне сейчас требовались ответы на вопросы. Зачем я здесь, куда девался мой отец, что творится с Интрузией и как развалилась Общность?

Новости, поступавшие на наши коммутаторы, были, мягко говоря, чудовищными. По всему небу гибли корабли. Нас усмиряли, как невоспитанных детей, какими мы и были. Все игрушки убрали в коробку.

Меня это не пугало. Я не для того четыре года проторчала в летной школе, чтобы теперь засесть на грунте. После спасения со Второй городской «Тетя Жиголо» стала для меня символом свободы. Корабль, как он ни был стар, оказался мне домом. Домом, какого у меня не было в детстве. И я, черт возьми, не отдам его без боя — даже самой могучей армаде. Я росла старьевщицей, привыкла выживать на краю света. Если надо бежать и прятаться — тоже не задумаюсь. Лишь бы летать и быть свободной — ради этого я готова на все.

— Разбуди ее.

Гант собрал складками свою обвисшую рожу.

— Уверена, принцесса?

— Еще бы не уверена!

— Просто для этого придется по уши накачать ее стимуляторами. Такой шок может и убить.

— Вряд ли у нас есть выбор. И знаешь, Гант?..

— Ну?

— Еще раз обзовешь меня принцессой, я зажарю твои бедрышки в чесночном масле и подам с хрустящим багетом.

Глаза у него от негодующего удивления стали совсем круглыми.

— Да ты долбаная расистка, — выговорил он.

Я открыла рот, чтобы выдать ему на всю катушку, — но успела сдержаться. Опять моим языком завладел Ник.

— Извини, Гант. — Я протерла глаза. — Прошу прощения.

Гант потер себе челюсть лапкой с перепонками цвета египетского папируса. Пахло от него, как из забитого водостока.

— Чего там, — все еще с обидой ответил он. — Ну, так будить мне эту вот или нет?

Я взглянула на фигуру, распростертую на застеленной койке, и заколебалась. Спасибо отцовским воспоминаниям — я знала, кто она и чем так важна. Если умрет, нам совсем беда. Но и пока она без сознания, помощи от нее никакой.

— Думаю, лучше разбудить.

— Тогда постой в сторонке.

Он извлек откуда-то струйный инъектор и прижал его к шее женщины. Я услышала щелчок и шипение, пациентка напряглась. Верхний свет замигал. У нее затрепетали веки. И вот я, не успев опомниться, уже смотрю в усталые серые глаза женщины, состарившейся во времена, когда Общность была совсем юной.

— Вы — София Никитас, основательница Дома Возврата?

Женщина, всматриваясь в мое лицо, ответила:

— Гм, это может оказаться правдой.

— Может оказаться?

— Я пока не знаю даже, где я, — сказала она.

— Вы на добром корабле «Тетя Жиголо», — объяснила я, скрестив руки на груди. — Нас захватило сотрясение реальности, и после него мы нашли вас. Вас вынесло на одну из тарелок.

— То есть я опять во вселенной? — Она подняла узловатую кисть. — Ты мне не поможешь?

Я бережно приподняла и усадила ее. С трудом верилось, что пару веков назад этот иссохший мешок костей чуть ли не в одиночку создал организацию, оседлавшую теперь всю Общность.

— А число какое? — спросила она.

— Двадцать четвертое декабря.

— Какого года?

— Двести двадцать пятого Эс О.

— Эс О?

— Стандартное время Общности.

— О господи… А по старому календарю ты, надо полагать, не знаешь?

— По какому старому?

— Не важно, — вздохнула София. — И так вижу, что много лет прошло.

Она спустила ноги с койки и села на краю, пробуя палубу пальцами.

В летной школе нам рассказывали, что Софию, основавшую Дом Возврата, предали и вытеснили из ее же организации, после чего она пропала. Кто-то предполагал, что она с экспедицией скакунов отправилась к Андромеде, другие — что она ушла в Интрузию в поисках лучших миров, третьи — что затерялась в беззвездной тьме между рукавами галактики в поисках вечного одиночества. Как видно, правы были те, кто говорил об Интрузии.

— Мы вас помним, — сказала я. — Дом Возврата до сих пор существует.

— Да что ты?

— Ну, существовал до недавнего времени.

— А что случилось потом?

— Кто-то раскопал старый флот очажников, и они отобрали у нас корабли — по всей Общности.

— А… — София покрутила головой; позвонки затрещали, как попкорн в духовке. — Тогда мне, пожалуй, пора было вернуться.

Она, хмурясь, взглянула на меня. Я догадывалась, что от стимуляторов у нее немножко мутилось в голове.

— Ты кажешься мне знакомой.

— Мы уже встречались во время вторичного толчка.

— Встречались?

— Вы были тогда в Интрузии с моим отцом Ником Мориарти.

— А, да, — вспомнила она, и ее брови совсем сошлись. — Ты… Корделия?

— Верно.

— Ну что ж, рада наконец познакомиться с тобой в реальном мире.

Я подсела к ней на кровать. Волосы с необритой половины головы падали мне на правый глаз.

— Тот мой разговор с отцом… состоялся на самом деле? То есть он был настоящий? Настоящий Ник?

— Был.

— Значит, он жив?

— Насколько мне известно.

Холодная рука, сжимавшая мне сердце, как будто немного отпустила. Пусть чужой флот атакует Общность. Пусть рушится цивилизация. Но меня здесь и сейчас захлестнула отчаянная надежда.

— Мы сможем его найти?

— Наверняка. — София похлопала меня по колену. — Но прежде тебе придется кое-что сделать.

— И что же?

Она улыбнулась:

— То, к чему мы тебя предназначили.

31

Нод

Несколько малышат оставил на Мировом Древе.

Учиться умениям.

Учиться обычаям.

Потом — когда-нибудь — работать среди звезд.

Самого хваткого оставил при себе.

Назвал его Джорджем.

Джордж умный, быстрый, всегда озорной.

Много способностей. Много шалостей.

Многому придется учить.

Работать, и показывать, и учить.

И однажды Джордж станет отменным механиком, как все драффы.

Но пока я думаю все это, я вспоминаю.

Вспоминаю сообщение, которое свернувшийся клубком, умирающий Чет передал через Джонни.

«Все белые корабли — кузены», — сказал Чет.

И я ломаю голову.

Все драффы в родстве. Мы все с одного Мирового Древа. Даже те, кто служит на чужих кораблях, как Тревожная Собака.

Все едины.

Всегда были.

Всегда работали, всегда служили.

И очажникам служили, давным-давно.

Очажникам.

Очажники бежали из вселенной и оставили после себя Кинжальный флот.

Флот…

Мои пальцы-лепестки качаются, словно под ветром родины. В животе будто бьется скользкая рыба.

Большое понимание.

Внезапное откровение.

Логично.

И возможно — суперважно.

Должен сказать капитану Констанц.

Должен сказать ей сейчас же.

32

Сал Констанц

Пока мы с Престоном добрались до камбуза, Нод от нетерпения уже переминался с руки на руку. Я впервые видела его таким взбудораженным.

— Что такое?

— Важное догадывание.

— Насчет чего? — Я присела перед маленьким механиком на корточки и коснулась ладонью его чешуйчатой спины. — Сообразил, что делать с воздушными фильтрами в трюме?

— Кузены.

— Что?

— Драффы служат очажникам.

— Да, и что?

— На флоте должны быть механики-драффы.

Я откачнулась на пятки. Теперь, когда он пояснил, это казалось таким очевидным. Все расы Множественности использовали драффов, причем чуть ли не с начала своей истории. Естественно, и построенные очажниками корабли Мраморной армады обслуживаются шестирукими механиками.

— Только не вижу, какая нам с того польза?

— Я тоже. Но Чет хотел, чтобы мы знали. Сказал — важно.

— Чет?

— Механик с «Души Люси».

У меня заболели колени. Опершись ладонями о бедра, я выпрямилась и прошла через камбуз к чайнику, тщательно заварила себе чай по-флотски — адской крепости, зато гарантированно изгонявший усталость и позволявший остаться на своем посту.

— Хочешь чашечку? — спросила я.

Нод, подражая человеческому жесту, качнул одним из лиц:

— Вкус кипяченой болотной воды.

— Как знаешь.

Пока заваривался чай, я смотрела на расхаживавшего по комнате Нода. Его рты чмокали по металлической палубе.

— Ты знаешь, что сегодня сочельник?

Нод остановился и, вопросительно изогнув шею, оглянулся на меня:

— Что такое сочельник?

Я пожала плечами:

— «Собака» что-то раскопала. По-моему, она становится сентиментальной.

— Это изделие?

— Праздник.

— Что такое «праздник»?

— Вроде увольнения на берег. День, когда можно не работать.

— Всегда работаю.

— Я знаю.

— Работа, потом отдых.

Я потерла лоб. В чем-то Нод был самым разумным из моих знакомых. А в чем-то — как ребенок.

— Когда-то на Земле, когда Конгломерат только зарождался, людям приходилось трудиться ради средств на покупку пищи и жилья.

— Покупку у кого?

— У корпораций, на которых они работали.

Пальцы-лепестки затрепетали.

— Неэффективная система.

— Это верно.

— Значит, праздник?..

— Праздники — это такие особые дни, когда позволялось не работать.

Механик обдумал мои слова.

— А как же маленькие?

— Им тоже не надо было работать.

Одно лицо Нода встревоженно запрокинулось вверх.

— Они умирали?

— Как?!

— Маленькие без работы чахнут и умирают. Потомков ровно столько, сколько нужно для работы. Без запасных.

Я далеко не сразу осмыслила его слова.

— Дети драффов умирают, если им не хватает работы?

— Да, для равновесия Мирового Древа.

— Ужасно!

Все шесть конечностей Нода шевельнулись, правдоподобно изобразив человеческое пожимание плечами.

— Так и есть.

— Но твои дети?..

— Много работы. Много работы для драффов по всему небу.

Я никогда раньше не задумывалась над вопросом: почему сородичи Нода с удовольствием трудятся механиками звездолетов по всей Множественности? А они спасались от смерти. Замкнутая система Мирового Древа никогда не позволила бы их популяции разрастись настолько, чтобы перенапрячь емкость экологической ниши и поставить под угрозу существование самого Древа. Вот добровольное служение и стало для них предохранительным клапаном, позволяющим выживать тем, кто иначе превратился бы в кучку компоста. С точки зрения моей человеческой морали подобный выход представлялся сомнительным. Я невольно подумала, что расы Множественности (и человечество в том числе) попросту воспользовались чужой бедой и инстинктивной склонностью этих созданий к восстановительным работам. Но наш эгоизм все же стал для них спасением. Это нисколько не оправдывало нас — как и тот факт, что люди переняли существующий порядок у старших рас, — но все же на сегодняшний день драффов выжило больше, чем было бы без нас.

— Извини, — сказала я.

Нод раскрыл и сомкнул пальцы-лепестки.

— За что?

— За все, — грустно улыбнулась я.

Его замешательство бросалось в глаза.

— Не понимаю.

— Я чувствую себя виноватой.

— За что?

— За преступления моего народа.

Нод поднял две чешуйчатые конечности-шеи и стукнул ими друг о друга, как мы хлопаем себя по лбу ладонью.

— Люди поломаны.

— В каком смысле?

На меня смотрело несколько пар маленьких угольных глазок.

— Люди винят себя не за свою вину. Люди ломаются из-за чужих поступков. Люди слишком много заботятся.

Вблизи Нод пахнул, как опрокинутая в пруд полка с пряностями.

— Что же нам, стать равнодушными?

— Нет, — качнулась одна из голов. — Заботиться, но не ломать себя заботой.

Я перенесла чашку на стол и села. Нод прошаркал ко мне и устроился у моих ног.

— По-моему, я этого не умею.

— Да. Потому люди и ломаются. Но жизнь ломает нас всех. — Он поднял лицо к потолку — словно подсолнечник потянулся к солнцу. — Кто мы есть, определяется способом, каким мы чиним поломки.

Я не сводила глаз с поднимавшегося над чашкой пара.

— Знаешь, а это довольно глубокая мысль.

Нод раскрыл и сложил лепестки ближайшего ко мне лица.

— Философия — другое название механики.

Я провожала взглядом ковыляющего к двери драффа и дивилась, как мало знала одного из самых ценных членов своей команды.

А потом я подумала о Рили Эддисон. Она еще не оправилась от горя, и мне, пожалуй, стоило к ней заглянуть. Или лучше оставить ее справляться, как сама умеет, а время использовать на обсуждение стратегии и тактики с Оконкво?

Вставая, я выругалась. Мне хотелось одного — выпить крепкого джина, заползти в палатку спасательного плотика и, натянув на голову одеяло, блаженно забыться на много часов. Я постояла в дверях, решая, в какую сторону свернуть — налево по коридору, к рубке, или направо, к каюте Эддисон.

В этот самый момент сработала сигнализация.

33

Злая Собака

За свою недолгую жизнь я повидала многое. Я подбривала атмосферы газовых гигантов, влачилась в ледяных хвостах комет и даже ныряла в тело звезды. Я испытала бездонную пустоту высших измерений, парила на солнечных ветрах и видала смерть во всех ее обличьях. Я видела, как сквозь кроны джунглей дождем падают бомбы, как роем светляков летят торпеды, как яркое чистое атомное пламя испаряет глазные яблоки в глазницах людей.

Но порой мне снится не виданное: незнакомые лица и места, где я не бывала. Случалось, эти сны были так ярки и подлинны, что я просыпалась с чувством безмерной тоски и утраты.

Мне для поддержания на пике эффективности требуется периодически снижать нагрузку на органические компоненты, выплескивать из них накопившиеся за часы бодрствования токсины. Во время таких отключек я часто видела во сне одну деревушку. Серые хижины из сланца и дикого камня гнездились на коленях невысокого, заросшего лесом холма под низким дождливым небом. Деревня была старая. Узкие крутые улочки, ручейки, журчащие из тайных родников на холме, и травка для босоногих деревенских детей. Я не знала такого места, и все же иногда оно казалось реальным наравне с явью. Не говорила ли во мне наследственная память женщины, чьи стволовые клетки стали основой моей личности? Могла ли она пробудиться? А если нет, откуда прорывались эти сны?

После ухода с родной планеты драффов я заговорила об этом с Люси.

Мы встретились в виртуальной модели людной нью-йоркской забегаловки. За окнами исходил паром человеческий муравейник. В метре над мостовой проносились желтые такси. Вентиляторы гоняли старые газеты и обертки гамбургеров. Зеленые и красные огни светофоров подсвечивали оконные стекла. А в конце улицы дамба сдерживала вздувшиеся воды Атлантики.

Мы с Люси сидели на соседних табуретах, облокотившись на стойку. Она заказала огромную порцию розового молочного коктейля с шариком клубничного мороженого. Я взяла кофе.

— Какой вы предпочитаете, леди? — спросил меня парень за стойкой.

— Как моя душа, — ответила я. — Черный и горький.

— Сию минуту будет.

В ожидании заказа я объяснила Люси причину своих недоумений. Девочка слушала, болтая ногами, а когда я закончила, сказала:

— По-моему, ничего удивительного.

— Как же нет?

— Ты — военный корабль, дорогуша. Конструкторы заложили в тебя всяческие ограничители эмоционального развития. Обеспечили твою верность собачьими ДНК и встроили тебя в стаю.

— Все это я знаю.

— Ну как же ты не видишь?!

— Чего не вижу?

— Эти сны, — улыбнулась Люси, — начались, когда ты ушла со флота Конгломерата, так?

— Так.

— То есть тогда, когда у тебя начала развиваться совесть.

— По-твоему, это как-то связано? — Я не сумела скрыть недоверия.

— Конечно, связано, милая. Подумай сама. Твой ум был в смятении. Ты ушла от всего, для чего тебя сконструировали. Понятно, что твое подсознание стало искать идеальный образ дома.

— Ты думаешь?

— Очень даже думаю. Не забывай, с кем говоришь: я тысячу лет плавала одна в пространстве. Уж я кое-что знаю о тоске по дому.

Она выудила из кармана фартучка йо-йо и умелыми движениями кисти принялась разматывать и сматывать шнурок.

— Это нормально?

— Для человека — да.

— Но откуда берутся эти образы? Где та деревня?

Йо-йо замер в нескольких сантиметрах от черно-белой плитки пола. Свободной рукой Люси постучала себя по виску:

— Отсюда.

— Хочешь сказать, я все это выдумала?

Легкое движение кисти — и деревянная игрушка прыгнула ей в ладонь.

— Как сказать. Сны — забавная штука. В них часть — воображаемая, а другая часть — из сочетания пережитого и испытанного.

Бармен принес нам напитки, и Люси округлила глаза при виде горы взбитых сливок, украшавших ее стакан.

— То есть они сразу реальны и нереальны?

Девочка нахмурилась.

— Ну, как бы тебе объяснить? — Она огляделась в поисках вдохновения. — Мы только что побывали на родине драффов, так?

— Так.

— Ну вот, что случается с драффом, когда он умирает?

— Падает в перегной под корнями Мирового Древа.

— Вместе с их объедками, экскрементами и всем, что забрело туда, чтобы умереть.

— И что?

— Ну, твой мозг похож на тот перегной. Все, что ты видела и делала, все услышанные тобой разговоры, все данные, которые ты анализировала, все картинки, какие смотрела… Все это слипается в компост на дне твоего сознания. А во сне твой мозг наугад выхватывает оттуда кусочки. И из этих непереваренных кусочков пытается сложить связный рассказ.

— Значит, та деревня?..

— Как знать. Может, ты когда-то видела что-то похожее, или слышала чей-то рассказ о своей родине, или создала аппроксимацию на основе личных представлений о том, что такое «деревня». — Она шумно отхлебнула коктейль и обратила ко мне клоунское личико с пышными молочными усами. — Суть не в том, как она выглядит, а в том, что выражает. Для тебя это — утрата дома.

Я позвенела ногтем о край кофейной чашечки.

— Итак, сны — это неконтролируемая симуляция символического содержания?

Люси поморщилась.

— Конечно, если тебе нравится изображать ученую зануду.

— А можно от них как-нибудь избавиться?

— Избавиться? — захлопала глазами Люси. — Детка, зачем же от них избавляться?

Я, вдруг смутившись, почесала косматый затылок. Костлявые запястья торчали из почерневшего манжета моей белой рубашки. Мне не нравилось ощущать себя беззащитной, выставленной напоказ.

— Затем, что они меня расстраивают.

Она засмеялась и снова отхлебнула из стакана.

— Для того, кто все потерял, сны — как сувениры. Они оживляют прошлое и напоминают тебе, кто ты.

— Но меня не программировали жить прошлым.

— Однако ты живешь, не так ли?

— Разве?

Люси тыльной стороной ладони вытерла губы.

— Ты только что лишилась брата, — сказала она. — Как ты себя чувствуешь?

Я прижала пальцы ко лбу. Перед глазами встал Адалвольф — корабль и аватара. Такой гордый, такой уверенный в себе. Прирожденный вожак, никуда не годный советчик. Такой надменный, что хотелось дать в зубы. Такой безрассудный и точный, что нельзя было им не восхищаться.

— Мне больно.

— Как же иначе!

— Но я никогда ничего такого не испытывала.

Люси так пожала плечами, что сразу вспомнился ее настоящий возраст.

— Это называется горем, дорогуша. До сих пор тебе не давали его испытать.

Меня не учили горевать. Когда погиб Джордж Уокер, мой медик и самый старый член экипажа, я испытала только умеренное, преходящее сожаление. Сейчас было на порядок больнее.

— Это ужасно!

— Да, ужасно. — Она осушила стакан и толкнула его к бармену за добавкой. — Но это тоже жизнь.

В свободной части моего сознания моргнул предупреждающий сигнал. Мой взгляд что-то уловил, и я вскинула руку, останавливая Люси. Изображение поступило через нейросвязь, встроенную между моим мозгом и заимствованным у капитана глазом, — изображение, недоступное моим «искусственным» приборам.

Что-то мелькнуло в туманах гипера. Полдюжины жилистых крылатых ящеров, каждый величиной с тяжелый крейсер, рвали ночные ветры ударами крыльев. Блестели зубы, хлестали хвосты.

Я выругалась.

Итак, люди, видевшие в бездне чудовищ, вовсе не были безумны. Это мы, остальные, были слепы. И мне, чтобы открыть истину, пришлось вырезать оптический нерв самой близкой своей подруги — выдернуть его из черепа, как дрожащую устрицу из раковины.

А теперь, когда я увидела врага в лицо, меня до мозга костей пробрал холод.

Я отключила двигатели и перешла в режим невидимости — тщетно. Рыла ящеров с любопытством обратились ко мне.

Они меня видели.

Я выломилась из гипера, волоча за собой клочья тумана. На пороге камбуза бранилась капитан Констанц — ее шарахнуло о стену коридора. Бронте Оконкво в рубке вцепилась в тактическую панель. Рили Эддисон спала. Нод закрепился, упираясь всеми шестью конечностями. Престона мотало по лазарету — кювета с хирургическими инструментами вывалилась у него из рук. А в каюте Люси маленькая девочка — не маленькая и не девочка — сидела по-турецки на койке и восторженно хохотала, наслаждаясь волнением и забыв об опасности.

Мы очутились на окраине необитаемой системы. Каменных планет я не видела, только пару газовых гигантов, обращавшихся наподобие пары танцоров по орбите неприметной оранжевой звезды. Советоваться с капитаном было некогда. Я на миг заскочила обратно в гипер в надежде сбить погоню со следа — и вынырнула в ярко-рыжем небе со ржавыми облаками.

— Что происходит? — Капитан Констанц, пошатываясь, спешила к рубке. — Где мы?

— Внутри газового гиганта.

— Что?

Я еще держала высокую скорость. Ведущие плоскости раскалились от трения об атмосферу. Но шесть пар алмазных челюстей на хвосте не давали мне притормозить безумный рывок.

— Нас атаковали. Выполняю маневр уклонения.

Капитан уже карабкалась по трапу к рубке.

— Кинжальный флот?

— Боюсь, что нет.

— То есть?..

— Скажем так: твой глаз оправдал рекламные обещания.

Я разглядела в облаке за спиной темный силуэт. Потом еще два. И вот уже все шесть драконов несутся по пятам, огибая гряды туч. Они походили на огромных крылатых акул.

— Что предлагаешь?

— Не попасть им в пасть.

— Хорошая мысль.

Сал добралась до рубки и пристегнулась на командном посту. Оконкво уже закрепилась перед тактической панелью.

— Орудия не берут прицел, — сообщила она.

Можно подумать, я не знаю…

Я выбросила несколько мин с дистанционным взрывателем, хоть и не ждала от них серьезного ущерба преследователям. Хотя бы на миг притормозить чистильщиков, чтобы обдумать следующий ход.

Две мины расцвели желтыми цветами среди багровых облачных полей. Я напрягала глаз — единственное, на что могла полагаться, — в поисках повреждений и неожиданно для себя кое-что заметила. Драконы и вправду тормозили. За их крыльями тянулся дым, их черные шкуры пузырились от жара. Как видно, и им доставалось от трения, которое вышибало сейчас искры из моего помятого носа. Это подсказало мне одну идею.

— Есть план, — доложила я капитану, — но он тебе не понравится.

— Он нас убьет?

— Необязательно.

Она поправила бейсболку на голове.

— Тогда это грандиозный план. Действуй!

— Исполняю.

Я вывалила за корму все оставшиеся мины. И в то же время дала полное ускорение.

— Готовимся к прыжку? — спросила Оконкво.

— Да, — ответила я.

Я уже дрожала, пробивая плотный перегретый газ.

Она запрокинула голову:

— Прыжок из атмосферы невозможен. Так нельзя!

— Просто никто еще не пробовал.

Я уже осциллировала. Термозащита светилась белым. Мины остались далеко позади. Я точно установила режим взрыва. Драконы — создания холодных темных глубин гиперпространства. Посмотрим, как им понравится по-настоящему яркий свет.

Передовая горгулья ворвалась в тучу боеприпасов, и детонаторы сработали все разом. Небо наполнилось огнем, а я во всю ширь раскрыла дюзы и теперь с обоих концов пылала яростной звездой. Клубились облака. Драконы попятились, отпрянули от взрывной волны и сияния.

А я прыгнула.

Часть третья

Угрозы и выходы

Огромные тени улыбаются в воздухе и небесах,

По далеким волнам идут бесчисленные корабли,

И гимны новых языков поют обо мне[6].

Уолт Уитмен. Молитва Колумба

34

Мишель Па

На вершине башни открылась большая круглая комната. Спиной чувствуя дыхание погони, я огляделся в поисках укрытия. Все здесь было из голого вещества тарелки, кроме только окруженной низкой приступкой центральной колонны из гладкого, похожего на мрамор камня.

Шумно дыша, я отступал вдоль стены, пока колонна не заслонила верхних ступеней лестницы. Больше здесь не было ни входов, ни выходов — лишь высокие незастекленные окна нарушали однообразие стен.

Я стукнул себя кулаками по вискам. Променял один глухой тупик на другой!

Медленно, прижимаясь спиной к стене, я опустился на корточки и закрыл глаза. Воздух был сух, будто из него высосали и влагу, и жизнь.

Вспомнив Корделию, я задумался, где она теперь и что делает. Радуется жизни среди звезд? Верно ли я решил тогда, покидая ее? Пожалуй, никогда не узнаю. И наверняка больше ее не увижу. Через несколько минут меня поймают и убьют, а тело на десятилетие останется сохнуть в этой жуткой комнате, пока его не найдет новая экспедиция старьевщиков, пробирающихся сквозь джунгли металла и карабкающихся по винтовым лестницам.

Жил я старьевщиком — как старьевщик, похоже, и умру.

Что-то коснулось моей щеки.

Я распахнул глаза. К лицу тянулись лозы. Они корнями вырастали из колонны и ощупью отыскивали меня, тычась в воздухе наподобие слепых змей. Одна уже заползла в нос, еще две ползли к глазам.

Завопив, я хотел отбросить их, но прилип к стене. Скреб подошвами по полу, но шевельнуться не мог. Даже затылок что-то держало, так что я не в силах был отвернуть лицо от новых и новых чутких нитей, подбирающихся к губам и ушам. Я бы снова закричал, ощутив, как та, что в носу, проникла в лобные пазухи, но, открыв рот, впустил в него еще полдюжины, которые броском кобры ворвались в глотку и стали меня душить.

35

Корделия Па

Двигатели «Тети Жиголо» прорвали кожицу мыльного пузыря вселенной, и старушка кубарем ввалилась внутрь. В темной пустоте ее термощиты, раскаленные трением о мембраны измерений, засветились белым светом. Они остывали: покраснели, потом стали желтоватыми и, наконец, вернулись к дымно-серому оттенку потухших углей.

Я, сидя в рубке, жмурилась от нахлынувшего восторга. Тарелки пели мне, все двадцать враз. Их причудливая нечеловеческая гармония отзывалась у меня в груди и животе. Я не понимала дословно, о чем говорят их песни, но вызываемые ими чувства были глубоки и ясны, и я смеялась и плакала, воображая протянутые ко мне руки покойной матери. Тарелки радовались моему возвращению домой, принимали меня под свою опеку и благодарили за ключ, висевший у меня на шее. Они пели мою песню — песню Корделии Па. Качаясь на волнах рефрена, я проводила между ними «Тетю Жиголо» и не слушала возмущенных криков диспетчеров с Альфа-тарелки.

Я уже вышла из гипера, но оставила черные крылья корабля взмахивать в ночи. Мне нравилось ощущать через палубу дрожь их движения и слышать шум их сервомеханизмов. Простертые среди звезд на обоих краях моего поля зрения, они уподобляли меня ангелу возмездия, защищающему плоские миры от смрадного зловещего ужаса.

София Никитас тронула меня за плечо:

— Рада возвращению?

Глядя на искусственное созвездие, бывшее моим домом, я коротко кивнула. Сотрясение реальности застало меня на ледяной тарелке из хвоста роя, а в самой его гуще я давно не бывала. Покинула его ребенком, разноглазой малышкой Корделией с колючими белыми волосами, а вернулась совсем другой — новым существом, рожденным усилиями осознавшей себя червоточины и памятью отца в теле молодой женщины, обладающей странной властью над древней технологией.

Сбылась мечта.

Я с детства воображала, как парю среди стайки тарелок: распластав руки и ноги подобно крыльям, растопырив пальцы, будто орлиные перья. В те времена мечты были бегством от действительности, теперь же, сбывшись, они стали возвращением домой. Я не смела заговорить. Перехватит горло, все чувства смешаются в гадкую кашу.

Вместо слов я предоставила воспоминаниям отца моими руками править кораблем, а сама слушала эту женщину.

— Я такая же, как ты, — говорила София. — Беглянка. Только я убегала от удара. От измены.

Я знала ее историю. Знала, как ее любовник перехватил власть над порожденным ею Домом Возврата и как она бежала в ночь на маленьком одноместном суденышке. Этот сюжет десяток раз пересказывали драматурги. Догадки о ее дальнейшей судьбе вызвали к жизни целые школы гуру, мистиков и конспирологов. Год за годом являлись самозванки и имитаторы, претендующие на ее имя, чтобы потребовать свою долю от Дома, — но всех их вскоре разоблачали. А теперь вот она — собственными устами вспоминает предателя, попавшего в учебники истории.

Да ведь не ее одну предавали. Мне привиделся Мики — четыре года назад в космопорту, в луче света из люка «Тети». Он буквально схватил деньги и дал деру. Могла ли я его простить?

Я слушала, как возвышаются и ниспадают голоса тарелок, и надеялась поймать в их песне хотя бы намек, как он и где он. Но нестройный аккорд тревоги нарушил величественное течение музыки. Лязгающие ноты страха. В затылке у меня — там, где я ощущала присутствие тарелок и артефактов из нашего трюма, — внезапно возникло что-то новое. Скользкое, бесстрастное и совершенно чуждое.

София напряглась:

— Кинжальный флот.

Три корабля-кинжала устремились на нас из межзвездного пространства.

— Что нам делать?

— Ну, драться с ними этот старый грузовик не способен. — Она бросила взгляд на аватару «Тети Жиголо». — Не в обиду будь сказано.

«Тетя» развела руками:

— Я и не обижаюсь, малышка.

— Значит, бежать? — спросила я.

— Они быстрее.

— Так что тогда? — воскликнула я, и у меня зачесались ладони. — Не сдаваться же так просто?

Только что я ликовала, чувствуя себя непобедимой, но, как видно, за такую самоуверенность придется платить — сейчас я ощущала себя беззащитным зверьком в ловушке.

Как же так, ведь мы были близки к цели, ведь я уже с нетерпением предвкушала, как освобождаю отца из Интрузии?

— Мы под прицелом, — сообщила «Тетя».

София выругалась.

Экраны вспыхнули, нас бросило на ремни кресел. Половина панелей загорелась красным.

— Попадание в центр корпуса. Оцениваю ущерб.

По интеркому из каюты донесся голос Ганта:

— Вы что там вытворяете?

Я не потрудилась ему ответить. Знания Ника и огоньки панелей сообщали мне об утечке воздуха. Броф был мертв, на его машинной палубе полыхал пожар. А между тем белые корабли уверенно шли на сближение.

Следующий удар нас добьет, и сделать с этим мы ничего не могли.

Ладони больно кололо. Они разгорались. Я поднесла их к лицу. Сквозь кожу просвечивали косточки пальцев. София вытаращила глаза, но промолчала.

Я чувствовала эти белые корабли так же, как чувствовала артефакты, а ведь артефактами я сумела убить Паука. И умела лепить игрушки из вещества самих тарелок.

Я закрыла глаза.

В трюме напряглись, как готовый к прыжку тигр, тучи копий и прочих древностей. Они уловили мой гнев. Но их было мало против трех боевых кораблей, каждый из которых вдвое больше «Тети Жиголо». И тогда я потянулась дальше, охватила своим гневом и отчаянием атакующих. Они тоже были созданы строителями тарелок, по тем же технологиям, — а я была создана и рождена, чтобы управлять этими устройствами.

Я чувствовала, как губы растягиваются в оскале. Руки горели белым пламенем, но мне было не до того. Я сосредоточилась на передовом корабле и зарычала, затем дотянулась до него и смела, отшвырнув на край Фабричной тарелки. Два других, почувствовав мою силу, пытались уйти, но я поймала их руками и ударила друг о друга, как бьют яйца, а потом растерла между ладонями в мелкие осколки.

Я знала, что права, и чувствовала себя прекрасной и ужасной.

А потом все стало темно.

36

Она Судак

Изучая поступающие сообщения об активности драконов, я начинала улавливать закономерность. При просмотре в хронологическом порядке делалось ясно, что они стекаются к окрестностям Интрузии.

— Ты, кажется, говорил, что они боятся червоточины?

Многоглазый медведь бросил чесаться и прорычал.

«Это так».

— Отчего же они роятся вокруг?

«Их поведение непоследовательно и непредсказуемо. Возможно, они почуяли новую угрозу».

— Что за угроза?

«Данных недостаточно. Но в этом районе только что были уничтожены три наших судна».

— Может быть, «Злая Собака»?

«Проявленный уровень силы, по новейшим данным, нами не фиксировался».

— Новое оружие?

«Полная противоположность».

— Что-то старое?

«Кто-то старый».

Я хмуро смотрела передачу с трех обреченных кораблей в системе тарелок. Только что они устремлялись на добычу, и вот уже передовой кувырком валится на тарелку, а два других бьются друг о друга. Запись прервалась.

— Ты хочешь сказать, что кто-то сотворил такое в одиночку?

«Когда мы расчленили свои экипажи, чтобы задействовать их биологические органы восприятия для войны с древним врагом, наши создатели стали нас бояться. Они заперли нас в объекте, известном как Мозг, и бежали через Интрузию. Есть версия, что они бежали от врага, но также и от нас».

Я ткнула пальцем в экран:

— Думаешь, они вернулись?

«Интрузия выказывает неординарный уровень активности. Мы предполагаем проникновение с той стороны — чего-то, обладающего над нами властью».

— Очажники?

«Не массово. Обладай они подобной силой, им не было бы нужды бежать. Кроме того, выход их кораблей мы бы зарегистрировали. Но возможно явление отдельного индивидуума, пересекшего границу при последнем сотрясении».

— Чтобы в одиночку прикончить три корабля?..

«Таково наше заключение. Индивидуум беспрецедентной силы».

— Возможно ли с таким сражаться?

«Да. Мы сражались с нашими прежними хозяевами. Мы можем сразиться с этой угрозой».

— А нашей миссии этот индивидуум может угрожать?

«Три корабля были уничтожены с видимой легкостью».

— Тогда его надо убрать.

Я не для того крушила звездный флот человечества, чтобы какой-нибудь пришелец из древних свел на нет все мои труды. Мы взялись спасти Общность от драконов, и к дьяволу всех, кто встанет у нас на пути. Я вывела объемную схему звездных окрестностей.

— Враг скапливается вокруг Интрузии. Я предлагаю послать все наши силы в систему тарелок, уничтожить то, что там вылезло из червоточины, а потом убрать как можно больше этих чудищ.

Медведь прикрыл морду лапами и басовито рыкнул.

«Будет сделано».

37

Сал Констанц

В высших измерениях слышался рокот Интрузии. «Злая Собака» транслировала этот звук в рубку. Как будто факел выжигал физические законы. Огромная неестественная пробоина в ткани реальности.

— Улавливаю шепот двигателей, — сообщила «Злая Собака». — Здесь были белые корабли.

— Давно?

— В пределах часа.

— Они еще близко?

Аватара «Собаки» пожала плечами. Сегодня она почему-то решила одеться в белую футболку и черную кожаную куртку. Волосы подвязала красной банданой, а глаза накрасила так, что походила на панду.

— Трудно сказать, — ответила она. — Эха их ухода я не слышу, но там что-то произошло.

— Сколько нам осталось до выхода?

— Тридцать секунд.

— Хорошо, выходим, — вздохнула я. — Но смотри в оба глаза.

— Подтверждаю.

Бронте Оконкво неотрывно смотрела на меня. Подозреваю, что ее шокировал мой неформальный стиль общения с кораблем, — а может быть, мое необдуманное выражение «в оба глаза» на фоне повязки, прикрывающей пустую глазницу.

Я спросила ее:

— Не возражаете против такой тактики?

Она окинула взглядом дисплей и сказала:

— Я бы предпочла не так громко заявлять о себе.

— Подкрадываться тайком — не наш стиль, — улыбнулась я.

— Это я заметила.

Включилось предупреждение о выходе в нормальное пространство — мы уже падали сквозь измерения. Впереди поблескивали звезды. И что-то огромное, белое преграждало нам путь.

Я открыла рот — отдать приказ, но «Злая Собака» успела раньше. Толчок маневровых двигателей до боли притиснул меня к подлокотнику. На обзорных экранах мелькнула оставшаяся по борту сияющая развалина.

По нашему корпусу мучительно провизжал металл.

Но мы были уже на свободе и продолжали раскручиваться. «Злая Собака» выправилась, вернув звезды к прежней неподвижности.

— Это что за черт? — спросила я.

— Кажется, спрессованные останки двух кораблей Мраморной армады.

— Кроме шуток?

— По-видимому, они столкнулись.

У меня брови на лоб полезли.

— Столкнулись?

«Злая Собака» скроила гримасу.

— Невероятно, соглашусь.

Она поразмыслила, возведя очи, и, снова обратив взгляд на меня, добавила:

— Еще и третий.

У меня подскочил пульс.

— Действующий?

— Ответ отрицательный. Он врезался в одну из тарелок и разбился.

Мы с Оконкво переглянулись — на ее лице отражалось мое недоумение.

— Какой бес мог такое устроить?

«Злая Собака» пожала обтянутыми кожей плечами. На ее блестящих накрашенных губах играла недобрая усмешка.

— Наугад предположу, что кто-то — или что-то — надрало им задницы.

— Есть признаки, кто бы это мог быть? — вмешалась Оконкво.

— Ответ отрицательный — однако я принимаю сигнал бедствия с человеческого корабля.

— Военного?

— Нет, это устаревший грузовик. «Тетя Жиголо». Она подбита, теряет атмосферу.

— Далеко до нее? — спросила я.

— Это на той стороне системы, рядом с тарелками, — ответила «Злая Собака». — Мы можем быть там в течение часа.

— А если это ловушка? — покачала головой Оконкво.

— Послушайте, — со вздохом проговорила я, задрав козырек бейсболки. — Мы в первую очередь — судно Дома Возврата. Мы присягали идти на помощь, невзирая на опасность. А во вторую очередь — кто-то расправился с тремя кораблями-кинжалами. Нам прежде всего требуется узнать, кто это был.

— Есть, капитан, — обожгла меня взглядом Оконкво.

Ноздри у нее раздувались, но воинская самодисциплина заставила проглотить все, что ей хотелось добавить.

— Беру курс на «Тетю Жиголо».

Пока мы гнали через систему, я, развалясь в кресле, стянула с себя бейсболку. Волосы под ней совсем свалялись. Ероша их пальцами, я обернулась к Оконкво. Надо было, пока нечего делать, выяснить отношения. Не хотелось входить в зону возможных боевых действий, пока между нами вбит клин обиды. Я должна быть уверена, что могу доверять этой незнакомке, вошедшей в мою жизнь, чтобы занять место погибшей подруги Альвы Клэй.

— Что с вами такое? — спросила я.

Она обратила ко мне подсвеченное экранами лицо с глазами цвета осени.

— Какое?

— На вид вы недовольны, что здесь оказались.

— Недовольна. Просто у меня не было выбора. Я думала, что внятно объяснила?

Я поджала губы и цокнула языком.

— Согласна.

— Если вам неприятно мое поведение, я извиняюсь.

— Нет, — отмахнулась я, — ведете вы себя примерно. Я большего и не ожидала.

— Тогда в чем дело, капитан?

Она все же заставила меня высказаться напрямик.

— В ваших манерах. Вы закатываете глаза на каждое мое предложение.

— Виновата.

— Неужели я такая плохая начальница?

К моему удивлению, Оконкво улыбнулась.

— Нет, капитан, не плохая. На самом деле я отношусь к вам не без уважения.

— Тогда что?..

Она сцепила пальцы на панели.

— У меня проблемы личного порядка.

— Я знаю, что такое горе, и сочувствую вам. Но если вы не выдерживаете, дайте мне знать.

Она подтянулась.

— Я вполне способна исполнять свои обязанности.

— В ваших способностях я не сомневаюсь, — развела я руками. — Но я тоже теряла людей и знаю, как это больно. Если вам нужно время…

Оконкво отвернулась. Прикусила губу.

— Дело не только в этом.

— В чем же еще?

Может быть, у нее на «Мантикоре» погиб любимый? Или семья оставалась на одном из поселений, расстрелянных Кинжальным флотом? Я видела, как она решает, сказать или не говорить. В луче поблескивал тонкий пушок на линии ее щеки.

Наконец она выдохнула и, сменив позу, произнесла:

— Цивилизация погибла в очень неподходящий для меня момент.

Я удивленно моргнула.

— По-моему, время для всех нас неудачное.

— Может, я не так выразилась.

Она поскребла нижнюю губу зубами, и у меня по лопаткам забегали мурашки.

— Просто я как раз приняла серьезное решение и собиралась его исполнить, когда все полетело к черту. Не успела. И теперь мне кажется, что меня обманом лишили законного права.

Я переглянулась с молчаливо следившей за нашим разговором «Собакой».

— Извините, — сказала я. — Совершенно не понимаю, о чем речь. Что за решение?

Оконкво одернула подол, расправила мундир и, сжав ладонь к ладони, приложила к губам кончики пальцев.

— Я на самом деле не женщина.

— Так… — нахмурилась я.

Она опустила глаза на свое тело.

— В смысле, физически — женщина. Родилась женщиной. Но я себя так не воспринимаю. Я не такая.

— Вы трансгендер?

— Да.

Я с облегчением расхохоталась:

— Всего-то?

Мне уже приходилось служить с трансами, и никогда это не составляло проблемы, тем более у Внешних, где каждый волен быть кем ему хочется, лишь бы это не мешало другим.

— Вы не понимаете, — заговорила Оконкво. — Все не так просто. — Она вновь неодобрительно оглядела себя. — Я собиралась на операцию по смене пола. Уведомила флот, поговорила с коллегами и начальством, и «Мантикора» согласилась произвести процедуры. Но…

— Но атака флота лишила вас этой возможности?

Ее лицо замкнулось, скрывая эмоции, и я вдруг горячо пожалела ее.

— Да, — сказала она. — И теперь я чувствую себя обманутой. Моя жизнь должна была перемениться, я должна была стать такой, какой вижу себя изнутри, — а теперь этот шанс упущен. Я умру такой.

Она закрыла глаза. Мне захотелось коснуться ее руки, но она сидела слишком далеко — не дотянуться.

— Как жаль, — выдавила я, не зная, что еще сказать.

У Внешних смена пола была так же легка и обычна, как омоложение или перемена цвета волос. В Конгломерате, может быть, к этому относились не так просто, но технологией они располагали. Современная медицина умеет перепрограммировать клетки и лепить тело по-новому. Будь у нас время, «Злая Собака» могла бы вырастить мне новое глазное яблоко с оптическим нервом — хотя для воссоединения нервных волокон потребовался бы хирург поискуснее Престона. До последнего времени мы принимали такую технику как должное. Только теперь, глядя на страдающую по упущенному шансу Оконкво, я задумалась о множестве людей, также лишившихся необходимой им терапии. Самые отсталые планеты могли вообще остаться без передовой медицины, ведь к ним больше не заглянут торговые суда. Все будут обходиться тем, что в состоянии напечатать у себя, и теми примитивными навыками первой помощи, какие были у местных. А сердечники, недоношенные младенцы, раковые больные — все они брошены на произвол судьбы. Как жестоко — лишить их помощи современной науки именно тогда, когда она им нужнее всего.

Оконкво вымученно улыбнулась.

— Так бывает, — сказала она. — Просто не успела. И я понимаю, как глупо о таком печалиться, когда происходит столько всего.

— Однако вас это беспокоит.

— Да.

— Поэтому вы вся такая зажатая?

Она вздернула бровь.

— Зажатая?

— Да, есть немножко.

— Возможно. — Она улыбнулась. — Или, может быть, вы тут на борту просто не привыкли иметь дело с профессионалами?

Мы взглянули друг другу в глаза, и на секунду все остальное исчезло. Я почти не дышала.

«Злая Собака» на главном экране прокашлялась и сообщила:

— Я могла бы это сделать.

Тряхнув головой, я обернулась к ней:

— Ты?

— Процедура мне известна. Я уже проделывала такое. Требуется всего лишь изменить гормональный баланс и повозиться с хромосомами, заменить X на Y. Остальное — в основном косметика. Ничего сложного. С помощью Престона мы справимся за пару часов.

— Так быстро?

«Злая Собака» пожала плечами:

— Еще некоторое время уйдет на реабилитацию.

— Сколько?

— Зависит от того, сильно ли налажает Престон.

— А если серьезно?

Я обожгла ее взглядом, и она ответила озорной улыбкой.

— Старпом Оконкво будет на ногах через несколько часов — хотя изменения на уровне хромосом проявятся не так скоро.

Я покосилась на Оконкво, которая, разинув рот, слушала нашу беседу.

— Ну, — обратилась я к ней, — что скажете?

Она недоверчиво рассмеялась.

— Прямо сейчас?

— Почему бы и нет?

— Но ведь «Тетя Жиголо»…

— Вздумай она нам угрожать, мигом собьем — и вы мне здесь для этого не нужны. Явитесь в лазарет. Пока дойдете, Престон будет готов.

Оконкво ударила себя кулаком в грудь. Губы у нее задрожали от напора чувств. Она встала, щелкнула каблуками и четко отдала честь.

— Есть, капитан. Благодарю вас, капитан! Вы не представляете, как много это для меня значит!

Я ответила на салют.

— Добро пожаловать в Дом Возврата.

В ее взгляде возник вопрос.

— Таков был и остается наш Дом, — объяснила я. — Шанс отпустить прошлое и стать тем, кто ты есть.

Ее легкий поклон сказал мне больше любых слов, а потом она покинула рубку.

Когда ее шаги, простучав по трапу, отдалились в коридор, опоясывавший талию корабля, я поудобнее устроилась в кресле и сказала:

— Ты очень мило поступила.

«Злая Собака» кивнула:

— Решила, что это будет доброе дело.

Я спрятала улыбку.

— Ты открываешься с новой стороны.

— С новой стороны, капитан?

— Становишься внимательней к людям. Замечаешь, что человек в отчаянии, и стараешься помочь.

Ее лицо стало жестче.

— Я знаю, что такое — быть запертой не в том теле. Меня, машину убийства, после вступления в Дом Возврата переделали в скорую помощь. Удаленные орудия зудели, как ампутированные конечности.

— Но теперь-то тебе кое-что вернули.

— И я чувствую себя больше похожей на себя прежнюю.

— Потому ты ей и помогла?

«Злая Собака» улыбнулась:

— Ты сама говорила: каждый заслуживает второго шанса. Разве не для этого мы прошли через все, что прошли?

Я смотрела на холодные немигающие звезды и думала о том, что мы потеряли и обрели со времен, когда стали летать вместе. Джордж и Альва. Престон Мендерес. Те два агента: Чайлд и Петрушка, Джонни Шульц с «Адалвольфом». Люси и Рили Эддисон. И даже Она Судак. Все они искали способа отбросить свое прошлое и быть чем-то большим, чем простая сумма своих поступков.

— Наверное, ты права.

— Потому я и предложила ей помощь.

Я вернула на голову поношенную бейсболку и поправила ободок.

— Ты добрая девочка.

Здесь, на самом краю обжитого человечеством космоса, зажатые с двух сторон между мифическими чудовищами и несокрушимыми военными машинами чужаков, между олицетворенными силами хаоса и порядка, мы могли полагаться только друг на друга. И я радовалась дружбе «Злой Собаки». При всем ее ехидстве и смертоносности она никогда не бывала преднамеренно жестока. Похоже, у нее пообтесались углы, и она с каждым днем становилась все более человечной (если использовать эгоцентричное определение нашего разума).

Сейчас я гордилась ею, как никогда раньше.

— Капитан?

— Да, корабль?

— Этот сигнал бедствия… ты не поверишь.

— Чему не поверю?

— Там твоя прапрабабка.

38

Мишель Па

Я открыл глаза.

И увидел, что завис в чернильной пустоте.

И в ней двигались тени темнее тьмы.

Прошли века. Я пытался свернуться клубком, укрыться от окружавшей меня бездны. Мне казалось — я целые дни вишу в свистящем, слепящем небытии. Шло время, в котором времени не было. За пределами поля зрения шевелились неизвестные существа. Хрустели ветки. Смеялись дети. Я слышал искаженные обрывки мелодий, шаги по больничным коридорам, стук дождя по крыше. Ледяной ветер гнул к земле некошеную траву на могиле. Девочка плакала слезами цвета пламени газовой плиты. Хлопая крыльями, пролетали вороньи стаи, на горизонте октябрьского неба чернел ряд обгорелых стволов.

И за всем этим ощущалось нечто невообразимо древнее: ледниковый разум выдавливал в пространство мысли-айсберги. В фокусе его сознания был я. Он разбирал самую основу моего существа — словно задом наперед прокручивал запись. Талые воды моей жизни смешивались с сотнями тысяч других ручейков, с выпавшими, растекшимися по земле и испарившимися туманом дождями.

Дни моей жизни были ниточкой в общем ковре.

Мои воспоминания извлекались из черепа очищенными от интерпретаций. Они корчились в пустоте, как выловленные из аквариума рыбки, и пристальный взгляд впивался в их серебристые бока. Разум неизмеримо больше моего вглядывался в путаницу моей жизни, и я видел, как жизнь моя — я сам! — меняется под взором наблюдателя, только не знал, я ли этот наблюдатель или тот гигантский разум, в который я был погружен. Я не в силах был отличить одно от другого. Менялся образ моих мыслей. Слова, которыми я привык их выражать, казались мне чуждыми. Всего несколько минут назад я представления не имел об их смысле. А теперь я стал мыслью, проскочившей по нейронам сознания много старше человеческой цивилизации — сознания и непостижимого, и невыразимо знакомого, говорившего голосом, памятным мне со времен, когда я еще не понимал, что слышу. Этот голос связался с воспоминаниями о Корделии. Я слышал его всякий раз, когда думал о ней. Общее детство, ночи под негреющими одеялами, вылазки в пустые, безглазые здания старого города, бегство от патрулей, ее светящиеся пальцы, мое предательство в космопорте…

Это был единый разум тарелок.

И он судил меня.

— Ты берешь то, что тебе не принадлежит, — сказал полный тьмы голос. — Любовь и верность преходящи в вашей жизни, как осенние листья, а ты бездумно проматывал их. Даже самый слабый разум должен был распознать в руинах чужой цивилизации повод для беспокойства и предосторожностей, чтить в них память умерших и видеть грозное предостережение живым, а вы разгуливали по тарелкам с ребяческой простодушной беззаботностью и не думали о том, что можете растревожить своими играми. Разве тебе никогда не приходило в голову, что те, бежавшие, не зря оставили нас после себя? Неужели рассудок ни на секунду не подсказал тебе, что они оставили нас как предупреждение и что, превратив нас в основу мерзостного карго-культа, ты и твоя раса начисто упустили суть?

39

Корделия Па

Я кое-как выкарабкалась в явь, в которой София гладила мою полуобритую голову и тихо напевала непонятные слова.

— Что это за язык?

Она улыбнулась моему пробуждению.

— Это на греческом. Язык моих предков. Язык моего детства.

— Приятно звучит.

— Как ты себя чувствуешь?

— Сердце болит. А пальцы… — Я подняла их к глазам, ожидая увидеть опаленные, искалеченные ладони, — но на вид все было совсем как всегда.

— Ну, не волнуйся. К нам идет корабль Дома Возврата. Меньше чем через час будет здесь.

Я все еще сидела в кресле, к которому пристегнулась перед атакой белых кораблей. Половина экранов в рубке не работали, на всех панелях горели предупреждающие огоньки. Неужто я взаправду уничтожила три корабля, пару раз шевельнув руками? В висках у меня билась боль, в животе тошнотворно мутило. Я не могла объяснить случившегося — однако откуда-то знала, что у меня есть эта сила. Это знание было во мне всегда, скрытое в замкнутой, хтонической темноте сознания. А теперь, спасибо Интрузии, я научилась им сознательно распоряжаться, заставляя технику очажников выплясывать под мою дудку.

София взяла меня за руку.

— Начинаешь понимать, чем ты так важна? — спросила она. — И зачем мы с твоим отцом двадцать лет назад сговорились доставить тебя туда, где ты нужна?

Я все таращила глаза на свои неизменившиеся пальцы. Не знала, что ей сказать. И все же при мысли, как легко я прикончила древние корабли, во мне шевелилось волнение. Я ощущала себя трусливой, злой и богоподобной — все разом. Похоже на ту ночь, когда мы с Мишелем бежали от патруля безопасности. Неужели всего четыре года назад? Казалось, это вспомнилась другая жизнь.

— Вот почему нам так необходимо доставить тебя на Вторую городскую, — продолжала София. — Потому что, если ты сумеешь управлять тарелками так же ловко, как теми кораблями, для нас, может быть, еще есть надежда.

Я сквозь туман тошноты взглянула на нее.

— Мы выберемся из этой заварухи?

Она положила ладонь мне на макушку и улыбнулась:

— Кое-кто может выбраться.

— Только кое-кто?

Я обвела глазами рубку. Гант настороженно, озабоченно разглядывал меня — с облегчением, что я очнулась, и опасаясь, что я еще могу выкинуть.

— Нас всего трое осталось, — сказала я.

Улыбка Софии погасла.

— Извини, милая, — покачала она головой. — Ты, видимо, не поняла. Я сказала, что кое-кто из нас может спастись, подразумевая человечество.

— Ох… — вырвалось у меня.

Гант шумно сглотнул и причмокнул губами.

— Расисты, — буркнул он.

София на него не смотрела.

— Видишь ли, тарелки — не только то, чем кажутся. — Она снова погладила меня по голове. — Не просто места обитания. Это не брошенные очажниками города. Очажники терпеть не могли городов.

Ее теплая рука утешала и успокаивала меня. Я снова почувствовала себя ребенком, перед глазами встал образ покойной матери.

— Тогда что же они такое?

— Космический корабль.

— А на вид не скажешь, — пробормотал Гант.

— Все они — детали космического корабля, только без скрепляющего их корпуса, — обратилась к нему София. — Хотя их воздушную оболочку, пожалуй, можно назвать подобием корпуса. Если ты настаиваешь на точности.

Я помотала головой, силясь разогнать туман в мыслях.

— Не понимаю.

София отняла руку и отступила от меня. Она коснулась сохранившей работоспособность панели управления, вывела изображение тарелок.

— Это спасательные шлюпки, — сказала она. — Нарочно изготовленные в такой загадочной форме для привлечения молодых рас — чтобы в случае повторной атаки Кинжального флота на них оказалось готовое к эвакуации население.

Я тронула пальцами подвеску на шее:

— А это?..

— Часть пароля. Она не должна была покидать систему тарелок, но твой отец бывает порой таким болваном. Он вообразил, что надежнее будет хранить ее где-нибудь подальше.

— И потому отдал моему сводному брату?

— Говорю же, болван.

Я поднесла камень к свету.

— Что он делает?

— Работает ключом. Открывает доступ к двигательным мощностям тарелок.

— Через меня?

— Это твое предназначение. Интрузия встроила в тебя способность взаимодействовать с техникой очажников. Тебе решать, как распорядиться этой силой. Можешь использовать их технику, а можешь разбить вдребезги.

Я пошевелила пальцами.

— Понятно.

— Надеюсь, что понятно, потому что на тарелках несколько миллионов человек ждут твоего решения — жить им или умирать.

40

Сал Констанц

Поврежденный корпус «Тети Жиголо» походил на полдюжины других дрейфующих без движения грузовиков, виденных мною за прошедшие годы. В пробоины вырывались воздух, вода, другие жидкости. В жестком вакууме они застывали кристаллами и ярко блестели в лучах далекого солнца.

Подобно многим старинным коммерческим судам, «Тетя Жиголо» использовала для движения в гипере устаревшую систему — заряженные электричеством крылья, — при виде которых «Злая Собака» хоть и назвала их «своеобразными», но скрыть презрения не сумела.

— А это что за полоски? — спросила она. — Хоть капля самоуважения осталась у этой выжившей из ума развалины?

Она оделась по умолчанию — белая рубаха с черным галстуком — и выглядела сегодня совсем бесполой.

— Будь с ней повежливей, — попросила я.

— Я всегда вежлива! — надменно фыркнула она и предпочла не заметить мою приподнятую бровь.

— Просто сообщи им, что мы на подходе и скоро их снимем.

— Есть, капитан!

— Кстати, куда подевался «коммодор»?

«Злая Собака» скроила смущенную рожицу.

— Тогда у тебя было больше одного корабля.

Она произнесла это так просто, что я могла бы и не заметить скрытую в словах грусть — грусть, о которой я не знала, которую она до сих пор скрывала от меня.

— Ты знаешь, я не просила «Адалвольфа» прикрывать отступление.

— Знаю, — вздохнула она. — Я пробовала его отговорить.

— Извини.

— Ты не виновата, — пожала она плечами. — Он всегда хотел погибнуть в сиянии славы.

Аватара демонстративно откашлялась и продекламировала:

И вновь, и вновь звучит рассказ

О подвигах отцов,

Когда держал Гораций мост,

Спасая беглецов.

По всему небу читались тепловые следы двигателей. Отовсюду, куда ни глянь, к нам стекались белые корабли-кинжалы. Я велела «Злой Собаке» подстроиться к раненой «Тете Жиголо» и, пока шла стыковка шлюзов, влезла в старый громоздкий скафандр. Зашипел воздух, давление уравнялось. Через открывшийся люк я вступила на борт пострадавшего корабля. Меня встретила молодая женщина. Один глаз карий, другой голубой. Белые волосы на одной половине головы обриты почти под корень, а в ухе пиратская золотая серьга.

— Я Корделия Па, — сказала она. — Это корабль моего отца.

Я подняла щиток шлема.

— Где же он?

— Его забрала Интрузия.

— Кто здесь командует?

— Я.

На вид ей было слегка за двадцать, но взгляд делал ее много старше, а исходившая от нее ярость словно утверждала, что эта девушка готова смести все, что поставит у нее на пути мироздание.

Я заглянула в коридор за ее плечом и сказала:

— Ваш сигнал бедствия подписан «София Никитас».

— Да. Хотите с ней познакомиться?

— Непременно хочу.

— Идите за мной.

Она провела нас в глубину старого грузовика. Я тяжело топала по палубе, проклиная перестраховку, заставившую меня напялить скафандр. Передвигаться в нем было далеко не просто — но ведь корабль терял атмосферу, и я имела основания опасаться внезапной катастрофической разгерметизации. В Доме меня приучили готовиться к худшему.

Коридор освещался красными аварийными лампами. Местами было совсем темно, но Корделия и эти участки проходила с уверенностью человека, прожившего в таких условиях чуть ли не всю жизнь. Глядя в ее прямую спину, я догадывалась, что она могла бы обойти корабль с завязанными глазами.

«Тетя Жиголо» получила обширные повреждения, и нам пришлось огибать два заблокированных отрезка коридоров. Все же в конечном счете, после долгих виляний и обходов, мы вышли в общее помещение. Посреди него, рядом с маленьким, похожим на лягушку существом я увидела Софию Никитас.

Она выглядела как на неоднократно просмотренных мной записях. Может, лицо стало чуть старше, постарело от забот, да волосы белее, чем на старых снимках, а в остальном она почти не изменилась за минувшее столетие.

— Приветствую.

Выступив вперед, она встряхнула мою облаченную в перчатку руку. Ее взгляд упал на эмблему желтой звезды на скафандре.

— Я София, а это Гант. Вы действительно из Дома?

— Действительно. — Я сняла шлем и положила на стул. — Меня зовут Салли Констанц, и я ваша праправнучка.

Она округлила глаза.

— Ты?!

— Мать никогда не позволяла мне об этом забыть.

— А она еще жива, мать? А отец? Сколько вас?

— Насколько знаю, я единственный оставшийся в живых потомок. — Я пожала плечами. — Понимаете, была война…

— Господи боже!

— Да. Но я пришла вас спасать. — Я махнула перчаткой в сторону шлюза.

— Я тебе благодарна, милая. Но, прости меня, мне нужна минутка, чтобы это осмыслить.

Она ухватилась за спинку кресла. Я даже испугалась на миг, что с ней случится обморок.

— Ситуация довольно странная, — признала я.

— Мало сказать, странная. — Она помотала головой. — Из всех кораблей всей галактики…

— Не так уж это невероятно, — заметила я. — Можно было предвидеть, что кто-то из ваших отпрысков вступит в Дом. А раз вы послали сигнал бедствия, должны были ожидать, что Дом отзовется.

София выпрямилась и вздернула подбородок.

— Нет, — сказала она. — Такое невероятное совпадение может означать только одно: нам суждено было встретиться.

— Я не верю в судьбу, — улыбнулась я.

— Никто не верит, пока с ней не столкнется.

Корабль вокруг нас застонал, и создание по имени Гант заявило:

— Если не поторопитесь, дамы, столкнетесь с судьбой куда скорее, чем ожидаете.

Когда все благополучно перебрались на «Злую Собаку», я приказала ей отстыковаться от обломков «Тети» и укрыться среди тарелок. Будем надеяться, те, кто станет искать, потеряют и нас, и наш термальный след среди их массивных корпусов.

Я собрала всю команду. К Престону, Ноду, Рили Эддисон и Люси в камбузе присоединились Корделия, София и Гант. И даже Оконкво. Изменения в его организме не могли проявиться сразу. Перестройка хромосом скажется через несколько дней, и гормональный фон еще только меняется. Но благодаря пластическим операциям его голос уже сейчас звучал ниже, грудь стала плоской, а подбородок тверже, чем был. Даже плечи казались шире. Пока все наливали себе кофе и рассаживались вокруг стола — и пока Престон проверял прибывших на предмет ран и инфекций, — я отвела его в сторонку.

— Как вы себя чувствуете?

Кожа у него пахла мылом, мундир был, как всегда, безупречен. Но впервые за время нашего знакомства в нем проступила неуверенность. И пожалуй, даже нервозность.

Он выдавил застенчивую улыбку.

— Чувствую себя другим человеком, капитан.

При всей неловкости видно было, что с его плеч упал тяжелый груз. Бронте Оконкво была занозой в заднице. Стоявший теперь передо мной мужчина казался свободнее, вольнее — хотя после процедур двигался еще не совсем бодро.

— Как вас теперь называть? Имя Бронте, надо полагать, вам не подходит?

— Я еще не решил.

У него был усталый вид. В другой раз я бы отправила его на пару дней в койку отдыхать и приходить в себя.

— Пока пусть будет «Оконкво», — сказал он.

Я тронула его за плечо.

— Вот и хорошо. Не напрягайтесь.

Он окаменел.

— Я вполне способен исполнять свои обязанности.

— Расслабьтесь, старпом, — дала я задний ход. — Я не сомневаюсь в ваших способностях. Всего лишь пыталась проявить малость дружеской заботы.

— Есть, капитан, — улыбнулся он, собрав в уголках глаз морщинки. — Извините, капитан.

Опять эти бабочки у меня в груди!

Я подтолкнула его:

— Теперь ступайте возьмите себе кофе и, ради бога, присядьте.

— Да, капитан.

Проследив, как он пробирается между столами к принтеру, я переключилась на остальных.

— Итак, — громко начала я, оборвав все разговоры, — мне хотелось бы приветствовать гостей на борту спасательного судна «Злая Собака». Но прежде чем продолжить любезности, у меня несколько неотложных вопросов.

Корделия смахнула со лба кривую челку и хмуро взглянула на меня:

— Например?

— Например, каким образом безоружный грузовик вывел из строя три военных корабля Мраморной армады?

Она покраснела. Уставилась разноцветными глазами на свои ладони.

Ответила мне стоявшая рядом с девушкой София:

— Корделия чувствительна к техническим изделиям очажников. Способна управлять ими усилием воли.

В чертах пожилой женщины я различала слабое сходство с собой. Одинаковая форма скул и что-то в глазах и в линиях губ — все это внушало мне беспокойное чувство, что я смотрю на саму себя в будущем.

Я потерла повязку на пустой глазнице. Одного дня, в том маловероятном случае, если мы все это переживем и попадем в места с приличными больницами и опытными хирургами, хватило бы для замены, но пока что я волей-неволей сохранила этот шрам, как «Злая Собака» — вмятину на носу. Обе мы принесли жертвы делу. Обе пострадали, хотя рядом с отдавшими свою жизнь товарищами так носиться с пустяковыми ранами — мелкое тщеславие.

— Вы хотите сказать, что она «управила» насмерть три боевых корабля, просто подумав об этом?

— В сущности, да.

Я не нашлась, что сказать. Оглядела остальных и убедилась, что они в таком же замешательстве.

София продолжала:

— Эта способность из предосторожности была встроена в ее геном Интрузией.

— Зачем? — резко спросил Оконкво. — Для боя с Кинжальным флотом?

— Отчасти.

— Тогда почему было не создать тысячу таких индивидуумов? — Он так хлопнул ладонью по столу, что подскочила чашка. — У флота миллион кораблей. Не управится же она со всеми?

— В одиночку не управится.

— Тогда какой смысл?

— Для бегства.

София, покрутив пальцами, подняла взгляд на изображение тарелок. Мне они напоминали сервиз из двадцати предметов, где каждое блюдо нагружено деликатесами. Одни, ярко освещенные, покрывала растительность, на других виднелись фабричные строения почти без огней.

— Тарелки способны поддерживать несколько миллионов населения, — говорила София. — Мы рассчитывали использовать их для эвакуации из этой области пространства. Часть человечества выживет независимо от исхода противостояния между флотом и врагом.

— А остальные? — спросила Эддисон. Она подала голос впервые за несколько дней. — С ними как? Вы собираетесь бежать, бросив их на смерть?

София заморгала.

— Мы мало что можем сделать. Весь Кинжальный флот нам не по силам, тем более если одновременно придется отбивать атаку из высших измерений.

Эддисон поморщилась, встала и вышла. Мне хотелось выйти следом. Я знала, что в ней еще не остыли гнев и горе от потери Джонни Шульца. Вместо этого я взглянула в глаза Софии.

— Честно говоря, мы надеялись на большее.

— Как вас понимать?

На лицах моей команды читалось разочарование.

— Мы добирались так далеко, теряли друзей, — сказала я, — из-за сведений, что и белые корабли, и чистильщики избегают Интрузии. Мы надеялись, что здесь сохранились средства защиты. Может быть, даже какое-то оружие. А получили одну девочку и спасательную шлюпку?

— Целый флот спасательных шлюпок на несколько миллионов мест. — София примирительно подняла ладонь. — И средства обороны у нас имеются. Ни флот, ни чистильщики не пройдут в Интрузию. Без верного кода в нее не пройдет никто.

— А код у вас есть?

— Есть.

Меня затошнило.

— А что там, на той стороне?

— Какая-никакая безопасность.

Воцарилось молчание.

Гант пукнул — протяжно, как все ящерицы.

— Ну уж вы извините, — произнес он, — только это ни капли не вдохновляет.

Я отодвинулась от него подальше.

— И ничего больше нельзя сделать?

София покачала головой.

— Я рада любым предложениям, милая, но возможности выглядят крайне ограниченными. Нам не выстоять на двух фронтах. Остается только отступить на заранее подготовленные позиции.

Корделия, все это время разглядывавшая свои руки, подняла взгляд. Ее серьга сверкнула на свету. Губы сжались в прямую линию.

— У меня есть идея, — сказала она. — Но мне придется попросить ваш челнок.

41

Корделия Па

В сутолоке торговцев и межтарелочных челноков я низко пролетела над Первой зоологической и под Третьей лачужной. Спасибо направлявшей меня песне, я точно знала, куда мне надо. Моя цель была в середине группы — я возвращалась к своему началу, к полуразрушенным улицам Второй городской.

Миновав космопорт на ободке тарелки, я подвела челнок «Злой Собаки» к витому шпилю почти в центре чужого города.

Когда осела пыль и замолчал двигатель, я выбрала из закрепленного на дверце оружия компактный и смертоносный пистолет «Архипелаго». На его рукояти были выцарапаны инициалы: «А. К.» Взяв его в правую руку, я прошла к люку и спустилась на улицу. За мной шла Эддисон с плазменкой на сгибе локтя.

Эта женщина выглядела измученной и исхудавшей. Глаза ее припухли, рот был жестко поджат. Но меня уверили, что она свое дело знает. Прошла через кишащий запредельными ужасами корабль и вышла целой. Во всяком случае, тело не пострадало.

Уличные шары светили почти в полную яркость, а значит, время шло к полудню, хотя над тарелкой и сейчас виднелись звезды. Воздух пощипывал мне выбритую половину головы. За спиной тикал и пощелкивал стройный корпус челнока.

Я приземлила его на широком проспекте, разделенном низким и узким барьером. На другой стороне улицы большое, похожее на краба животное разделывало человеческий труп. Теперь оно, щелкая клешнями и взвизгивая, двинулось на меня. Свет шаров мерцал на металлическом панцире. В дверях и окнах за ним показались такие же, и все заспешили в нашу сторону. Я нутром чуяла беду. Сколько лет шарилась по пустому городу и никогда ничего живого, кроме людей, не видела.

— Ох! — воскликнула Эддисон, и по голосу слышно было, что она сдерживает панику. — Только не эти!

— Они опасны?

— Они перебили мою команду. — Она подняла плазменку. — Ранить их очень трудно.

Ее выстрел как будто не потревожил ближайшего к нам зверя, только оставил опаленное пятно на скорлупе.

У меня зазвенели пальцы. Тарелки подсказывали мне, что делать. Я взмахнула рукой, и голубой шип пророс из поверхности тарелки под чудовищем, пронзив его насквозь, так что суставчатые лапы повисли в воздухе. Краб забился, заскулил. Еще одно мое движение — и все его собратья оказались на кольях, наполнив улицу воплями агонии и перестуком судорожно дергающихся конечностей. А потом они один за другим замерли и замолкли.

Оставив Эддисон стоять разинув рот, я прошла к останкам мертвеца. Он лежал в дверном проеме низкого строения перед шпилем. Открытые глаза смотрели в небо. Я узнала толстую шею и выступающую нижнюю челюсть.

— Доберман.

Эддисон мои действия ошарашили. Она опасливо посматривала на ближайшее пришпиленное к земле членистоногое.

— Кто-кто?

— Старьевщик, сколько я себя помню.

Крепко сжимая в руке «Архипелаго», я наклонилась над трупом, чтобы уловить запах. Он был мертв уже не один день, когда до него добрались эти существа, — просто здесь не было насекомых, пожирателей трупов. Кожа выглядела дубленой и уже немного сморщилась на черепе. Шесть черных засохших дыр на туловище указывали, что в него стреляли.

Я оглядела улицу из конца в конец, но никого и ничего не увидела — только пустые глазницы зданий.

Топая по разбитой дороге, я обошла челнок сзади и открыла главный грузовой люк. Из кабины на меня смотрел Гант. Он, пилот, остался в резерве. Если что, вытащит нас и вернет на «Злую Собаку».

Артефакты с Холодной часовни, нетерпеливо подрагивая, висели в воздухе.

— За мной, — приказала я и повернула обратно.

В голове звучали указания тарелок. Я, не думая, знала, какая дверь ведет в башню и куда надо будет вставить ключ.

В сопровождении безмолвной Эддисон и роя артефактов, похожих на тучу дротиков, я направилась в трехметровый проем, поднялась по непомерно высоким ступеням и вышла к двери с цифровым замком. Его кто-то заклинил, чтобы не защелкнулся. За дверью открылась новая лестница, которая привела к стеклянному мосту над глубоким сухим рвом. Башня поднималась передо мной, как готовая взмыть в небо ракета.

Внутри мы нашли помещение с низким потолком, заполненное колеблющимися, как папоротники, скульптурами. Их ржавые ветви раскачивались под несуществующим ветерком. Стоило Эддисон провести по одной пальцем, раздался бренчащий металлический перезвон. Среди ветвей я увидела еще два трупа — правда, чтобы убедиться, что их именно два, мне пришлось пересчитать разбросанные конечности.

Первой отрубленной головы я не опознала, а вторая определенно принадлежала Эдуарду Брандту — боссу, прославленному в барах старьевщиков своей беспощадностью. Оба убитых были при оружии; возможно, они и застрелили Добермана.

Сопоставив рукав одной оторванной руки с пальто на Брандте, я увидела, что гангстер был вооружен еще и мачете. Отрубленные железные побеги подсказывали, что он прорубался сквозь заросли, а металлический лес дал отпор, искромсав двух мужчин гибкими серповидными ветвями.

Но все это случилось явно не сегодня.

Я сморщила нос. Останки будут лежать здесь, никем не потревоженные, пока не обратятся в мумии. Дополнят экспонаты этого жуткого музея, ссохнутся, как шмат говядины, и в конце концов станут прахом среди руин. Никто их не тронет. Так далеко в город не пробираются даже крысы — обычно им здесь нечего есть.

Движением руки я раздвинула заросли, заставив их подобрать звенящие побеги и освободить дорогу от двери до лестницы на дальнем конце помещения. Эддисон, видя это, вздернула бровь, но от комментариев воздержалась.

Поднявшись наверх, мы нашли круглую комнату управления — ровно там, где говорила мне песня тарелок. Стены и пол были из мутно-голубого вещества тарелок, а центральная колонна белая, как из мрамора. Мне оставалось только вставить подвеску в колонну. Эддисон заняла позицию у входа, откуда держала под прицелом всю комнату. Взгляд ее рыскал, высматривая угрозы и пути отхода.

Я прошла к противоположной стене, где спиной к полупрозрачной опоре сидел человек. И меня словно током ударило, когда я узнала в нем Мишеля. Тонкие, как водоросли, нити протянулись от его глаз, ноздрей, ушей к белой колонне. С часто бьющимся сердцем я присела перед ним на корточки. Должно быть, они с Доберманом пришли сюда в поисках артефактов — как и рассказал мне в Интрузии Ник — и напоролись на Брандта. Я протянула руку. Щека показалась мне теплой на ощупь, и грудь поднималась и опускалась в ленивом ритме крепкого сна. Он, как и мертвецы внизу, провел здесь много дней. Подбородок оброс щетиной, а нос мой уловил кисловатый запашок старого пота и немытой кожи.

— Кто здесь?

Голос у него был сухой, придушенный проникшими в горло лозами.

— Это я.

Я смахнула осевшую у него в волосах пыль, но даже не попыталась сорвать проросшие в него нити.

— Помоги!

— Не могу. — Я разогнула ноги и потерла ладонь о ладонь. — Пока не могу. Мне сначала надо кое-что сделать.

Развернувшись на каблуках, я сняла с себя подвеску. Песня тарелок в голове притихла до обнадеженного шепота, слабого, как всепроникающий шорох космических лучей. Я покачала голубой камень на кожаном шнурке.

— Вы этого хотите?

Я ощущала их нетерпение, словно подходила к концу долгая ночная вахта. Сейчас исполнится их предназначение, сбудется судьба. Я, сцепив зубы, шагнула к колонне.

— Вам придется за это заплатить.

Интрузия намеревалась использовать тарелки как спасательные шлюпки. Она полагала, что я смогу убедить плоские миры сдвинуться с места и направлю их — вместе с пассажирами-людьми — прочь от надвигавшейся катастрофы, следом за очажниками в раскол реальности и в неизвестность по ту сторону.

У меня были другие планы.

— Может, Интрузия меня и сделала, но она мне не хозяйка, — сказала я.

Я прижала голубую подвеску к мрамору колонны. Она утонула в камне, а я еще подтолкнула ее большим пальцем.

— А теперь, — обратилась я к шепчущим в голове голосам, — я знаю, у вас есть когти. Вы их умело скрывали, но я их чувствую под каждым зданием, в ткани каждой тарелки. Я про них знаю. — Шагнув назад, я возвела раскрытые ладони к пололку. — А теперь я хочу их увидеть!

Я висела в пустоте.

Через центральную опору я соединилась с тарелками и видела теперь модель, но достаточно убедительную. Мне, в отличие от Мишеля, не пришлось телом врастать в вещество тарелки. Достаточно было приложить ладонь к прохладному камню, чтобы настроиться на групповое сознание миниатюрных миров.

Увиденное меня напугало.

Тарелки имели связь со всеми творениями технологии очажников. Все древние изделия, раскопанные в глубинах брошенных городов, стали шпионами, рассеянными по всем заселенным мирам от Земли до дальних звезд. Все, что видели, ощущали и улавливали, они передавали в центр.

— Что это за твари? — спросил Мишель.

Его образ парил рядом со мной, одежда лениво колыхалась на несуществующем ветру.

Я заставила себя обратить взгляд на отвратительные подобия драконов, рвущих туман гипера.

— Их называли чистильщиками. — Информация сама вливалась в мою память. — Это из-за них очажникам пришлось построить Кинжальный флот.

— Господи…

Мускулистые тела драконов парили, взмахивая крыльями. Их число множилось с каждой секундой.

— Они долго ждали.

Мишель не мог оторвать от них глаз.

— Чего ждали?

Я покосилась на него:

— Нас. — И увидела, как он дрожит.

— Их можно остановить? — спросил он.

Я поскребла нижнюю губу передними зубами. Из миров человечества поступали дурные известия.

— Холодной часовни уже нет, — сказала я, наугад выхватывая капли из потопа. Голос у меня дрогнул. — И Земли тоже.

Я только раз была на Земле, но в памяти стояло множество картин, и я распознала в себе тоску по силуэтам Рима и Токио, по улочкам Парижа, по влажному блеску Венеции и Лондона.

Никогда я не чувствовала себя такой обделенной, как сейчас, оплакивая целый мир унаследованной от призрака отца памятью.

Я взяла Мики за руку, и мы молча просмотрели новости других миров. Привлеченные кровопролитием войны Архипелаго и самоубийственным крестовым походом Судак, чистильщики оправдывали свое название. Существа размером с автобус налетали волнами в сотни и тысячи зараз, терзая и пожирая на своем пути каждую крошку органики или обработанного металла. Не трогали они, кажется, только камень и бетон, хотя и за это я бы не поручилась на сто процентов. Я видела, как разбегаются люди, как их настигает и поглощает эта волна, как алмазные челюсти рвут и сокрушают тела. Я видела оторванные головы и конечности, перекушенные и растянутые торсы, видела, как драконьи глотки вбирают кожу, кость, хрящи до последней крошки. Чистильщики походили на хищную стаю, но я откуда-то знала, что они наделены разумом.

Распятый в невесомости Мишель обводил глазами пересланные множеством артефактов картины гибели и опустошения.

— Сколько у нас времени?

Я позволила песне тарелок направить меня к клочку неба за красной звездой нашей системы.

Между тарелками уже кружили несколько чистильщиков, а при максимальном увеличении я разглядела корчащийся шар тьмы размером с большой астероид — его неровную поверхность составляли лапы и крылья драконов.

— Сюда движется целый рой, — сказала я, не дав голосу сорваться.

— Что нам делать? — спросил Мишель.

Я заглянула в глубины своего сознания.

— Можно передвинуть тарелки, — сказала я, видя, как древние мирки раскрываются перед мысленным взором просвеченными рентгеном цветками. — У каждой есть свой двигатель. Эти двигатели и удерживали их в строю.

Мишель протянул руку к увеличенному изображению кошмарной драконьей пасти.

— А сумеют тарелки от него убежать?

— Интрузия, очевидно, надеялась на это.

Он, удивившись презрительному тону, искоса глянул на меня:

— А ты против?

— Именно, черт побери. — Я сама чувствовала, как застыло мое лицо. Песня тарелок стала моей песней — вдохновляющим, гордым гимном борьбы, решимости и войны. — Я, видишь ли, знаю кое-что, чего не знает Интрузия.

— И что же это?

Я взяла его за плечо, а другой рукой указала на выстроившиеся перед нами тарелки, в чьих туманных голубых глубинах просвечивали тайны, скрытые на пять тысячелетий, — там, куда не додумались заглянуть ни чистильщики, ни люди.

Песня вздымалась, и моя грудь вздымалась ей в такт. Настало мое время, я пришла на свое место. Меня делали ключом, а я собиралась использовать себя чуточку иначе. Вместо того чтобы возглавить исход, я стану сопротивлением. Оружием.

Я притянула к себе и крепко обняла Мишеля. Лицом обратилась в пространство, наполнив взгляд звездами.

— Я знаю, что мы можем дать бой.

42

Она Судак

Мы упали в систему тарелок миллионом стрел, выпущенных в одну мишень. Вывалившись в пространство одним целым, белым и блистающим в лучах звезд, мы заполонили небо вокруг тарелок, выстроившись огромной сферой, нацелив острые, как иглы, носы внутрь — так, что ничто теперь не могло уйти с этой горстки обжитых объектов. Мы стаей стремительных, смертоносных пираний окружили неповоротливых сонных китов.

Мне, смотревшей на это из рубки, трудно было устоять перед почти оргиастическим воздействием этой мощи. Располагая такой силой, такой возможностью утверждать свою власть над мирозданием, я ощутила себя почти богиней. Даже выкошенный под корень Пелапатарн в сравнении представлялся мелочью. Там я командовала парой дюжин кораблей — а теперь мои легионы легко окружали целые планеты. Сейчас мы смели бы Внешних, не заметив. Я могла бы в считаные минуты покончить с их флотом и сумела бы завершить войну, не тронув мыслящих джунглей. Я могла бы покорить своей воле всю Общность и своим флотом защитить ее границы от вторжений чужих рас. Я без труда отучила бы Внешних извращать свою культуру чужими идеями и традициями.

Я могла бы стать императрицей.

Правда, белые корабли не позволили бы мне использовать их в эгоистичных целях. Но от фантазий я не удержалась. Надо думать, так проявился побочный эффект близости к величайшей из известных Множественности армад.

О, если бы шуты, распорядившиеся о моей казни, могли видеть меня сейчас — свободной, озирающей поле грядущей победы!

«Злой Собаке» не оставили выхода. В какую бы сторону она ни бежала, на ее пути встали бы сотни, если не тысячи кораблей. У нее не хватило бы места даже набрать скорость для прыжка в высшие измерения. На сей раз мой план был безупречен, мои силы несокрушимы. И сейчас, окончательно приперев ее к стенке, я могла позволить себе великодушие — дать ей последний шанс капитулировать и вместо гибели дожить свои дни в нафталине.

Я велела кораблю открыть канал связи в направлении тарелок и транслировать сообщение всеми кораблями флота — так, чтобы она, где бы ни затаилась, не могла не услышать.

— Она Судак вызывает судно Дома Возврата «Злая Собака», — произнесла я. — Ты уже могла оценить противостоящие тебе силы и осознать, что не можешь ни победить, ни бежать. — Я сложила ладонь к ладони, коснулась пальцами подбородка. — Однако в доказательство, что я не такое чудовище, каким ты меня считаешь, я готова пощадить и тебя, и твою команду, если ты сдашь орудие, разрушившее три моих корабля. В случае отказа в течение двух минут тебя уничтожат. Она Судак, конец связи.

Я отключила связь и улыбнулась, согретая простой радостью — превзойти достойного противника. Она проплясала со мной веселый танец, но теперь, когда человечество атаковано чистильщиками, мне не до плясок. Я нуждалась в этом оружии. Игра пришла к неизбежному концу, и остался всего один ход.

Прошло тридцать секунд.

И еще тридцать.

Затем…

— Капитан Констанц, спасательное судно «Злая Собака».

На круглой стене рубки открылся экран. Капитан Констанц сидела в командирском кресле. Под расстегнутым воротом спецовки виднелась серая, вытертая добела футболка, а на голову она, как обычно, нахлобучила свою драную бейсболку.

— Приветствую, капитан. Итак: капитуляция или кремация?

— Я что, самая большая рыба в этом пруду? — спросила она.

— Надо понимать, вы подразумеваете надвигающуюся атаку из высших измерений?

— Да.

— Сложите оружие и переведите корабль в спящий режим.

— Чего ради?

— Прошу прощения?

У Констанц загорелись щеки. Она сказала:

— Все, что вы натворили, было сделано, чтобы предотвратить появление чистильщиков, не так ли?

— Да…

— А они все равно явились. — Она повысила голос. — Все было зря. Столько кораблей, столько людей — и все впустую?

— Мы должны были попытаться.

— А получилось только хуже. Вам надо было не давить нас, а сотрудничать! Вместе мы были бы намного сильнее. Мы могли бы сражаться плечом к плечу, а не между собой.

Меня впервые пробрала дрожь сомнения — словно солнце зашло вдруг за облако. Захваченная настойчивым стремлением Кинжального флота предотвратить конфликты, избежать внимания врага, я даже не задумалась о союзе с человечеством.

— Я действовала так, как считала должным.

— И все испортили. Предложи вы человечеству руку дружбы, все его корабли встали бы за вас. А вы решили, что нам нельзя доверять. За нашу воинственность вы объявили нам войну. — Ее голос возвысился до крика. — И тем навлекли ту самую погибель, которой пытались избежать!

Я, ошеломленная ее словами, все же сохранила невозмутимый вид.

— Возможно, в стратегии были допущены ошибки. Однако я все еще контролирую этот флот и ситуацию, и вам придется исполнять мои приказы.

Констанц перевела дыхание. Стянула с головы кепку и почесала затылок. В следующих ее словах звучало почти ледяное спокойствие.

— На этих тарелках несколько миллионов гражданских лиц, — сказала она. — Не знаю, что с ними сделают, добравшись сюда, чистильщики, но защитить их необходимо. У вас есть корабли, и у нас есть свои ресурсы. Мы должны объединиться.

— А если я откажу?

Констанц и глазом не моргнула.

— Заставим.

— Вы — заставите? Один корабль против миллиона?

— А у меня туз в рукаве.

— Неужто?

— В данный момент мой механик Нод ведет переговоры с драффами на борту ваших судов — с драффами, пять тысяч лет проведшими в стазисе, оторванными от Мирового Древа, потерянными для своих родных. Драффы, видевшие, как флот пожирал своих создателей, и вновь разбуженные для того, чтобы способствовать вашей деятельности, отнюдь не одобряют причиненных вами разрушений. И теперь, когда они знают правду, они вполне способны вывести из строя все ваши корабли.

У меня задрожали руки. Она не блефовала.

— Если вы это сделаете, враги победят.

— Я располагаю достоверной информацией, что их называют чистильщиками.

— Вы не посмеете!

— Не посмею?

Мы сцепились взглядами. И, черт побери, я знала, что она права. Наверное, Констанц увидела колебания на моем лице.

— Монстры близко, Судак, — сказала она. — Вы побеждены. Проиграли большую игру. И что толку теперь преследовать нас? Это ни черта не изменит.

Я откинулась назад и устало вздохнула. Я чувствовала, что Кинжальный флот вокруг меня соглашается с ней. Это драффы его переубедили. Настал апокалипсис, и надо было менять стратегию. Время мести прошло. Позади остались наши усилия предотвратить войну, и настала пора флоту исполнить свое главное предназначение — схватиться с врагом.

Следующая моя мысль была еще страшнее: что, если она права и наши действия только ускорили столкновение? Оставь мы человечество в покое, оно могло бы усвоить урок Пелапатарна и избавить следующие поколения от войн. Неужели Бошняк был во всем прав? Лишая Общность орудий войны, мы сами стали приманкой для врага.

— Кажется, вы не ошиблись, — заговорила я. — Мне следовало раньше сообразить. Я должна была при первом появлении врага понять, что мы опоздали.

Лицо Констанц застыло.

— Да, жаль, что вы не пришли к этому выводу до того, как убили моих товарищей.

— Как я понимаю, вы говорите об экипажах «Мантикоры» и «Грешника»?

— Да.

— Если вас это утешит, они погибли геройски.

У нижнего края экрана виднелись ее стиснутые кулаки. Не сомневаюсь, будь мы в одном помещении, она бы меня ударила.

— Это, — сквозь оскаленные зубы процедила она, — нисколько не утешает.

— Сожалею.

— Вот как? В самом деле? Потому что мне вы кажетесь просто поганой психопаткой. Какого дьявола? Вам мало было одного геноцида?

Закрыв глаза, я снова увидела грибовидные облака, пятнающие небо Пелапатарна. Я увидела юное тело Адама, истерзанное автоматным огнем. Увидела белые корабли, режущие боевые соединения Внешних и Конгломерата, не делая между ними различий. Задыхающихся в вакууме прежних соратников. Планеты, лишившиеся жизненно необходимых поставок. До сих пор я верила, что избранные нами средства оправданы целями, к которым мы стремимся. Теперь же шоры спали с моих глаз, сорванные прямотой этой женщины. Я наблюдала за ее самообладанием.

Ослепленная потребностью оправдать себя за Пелапатарн, я встала на ту же дорогу и вторично предала все, что отстаивал флот Конгломерата.

Надо бы извиниться перед Бошняком. Проклятье, мне бы надо извиниться перед всей Общностью.

— Да, — сказала я.

— Что «да»? — нахмурилась Констанц.

— Да, мы будем сотрудничать.

Она вернула кепку на место.

— В таком случае перестройте свои корабли в оборонительную формацию. Пусть развернутся от тарелок, вовне.

У меня горели щеки. В горле стоял ком.

— Я распоряжусь.

— Благодарю. — Она подалась к камере. — Но имейте в виду: однажды, когда все это кончится, я заставлю вас ответить за все.

Я опустила взгляд на сцепленные на коленях руки и вспомнила утро на станции Камроз, когда меня ждала расстрельная команда. Как и тогда, я не испытывала ни угрызений совести, ни гнева, хотя искала в себе то и другое, а находила только тупое предчувствие неизбежного. Преступление мое было слишком велико, чтобы полностью охватить его чувствами. Я испытывала только безнадежное, усталое равнодушие и ужасающую пустоту шума радиопомех.

43

Злая Собака

Чистильщики застигли Кинжальный флот на развороте от тарелок и обрушились на них, как пикирующие коршуны. Алмазные пасти смыкались на остроконечных корпусах. Молниями искрили энергетические лучи. Светляками метались торпеды. Даже запустив часы на максимальную скорость, непросто было уследить за ходом сражения. Я не могла бы с уверенностью назвать число драконов — они постоянно ныряли в гипер и выныривали обратно. Возникнут, вырвут кус из корабля и снова пропадут. Но и Кинжальный флот двигался с нечеловеческой скоростью. Он квитался за каждую понесенную потерю, насаживая тварей на рубиновые энергетические копья.

Те, что объявились внутри оборонительного сферического построения флота, обратились против тарелок. Я видела, как один пропахал пастью глубокую борозду в сельскохозяйственном пейзаже, лишив поверхность основательного куска почвы с посевами. Другие целились на заселенные части, пикировали на людей, ищущих спасения в зданиях и подземных переходах. Один гибкий змей бросился прямо на меня, ничуть не скрывая кровожадных намерений. Я выпалила ему в пасть из всего наличного оружия и с восторгом наблюдала, как его загривок встопорщился рваными осколками обсидиановых хрящей.

— Ха! Думал, я тебя не вижу?

Без человеческого глаза я была бы слепой перед этими беспощадными гадами. Благодаря великодушию капитана я могла исполнить то, для чего меня строили, о чем я мечтала с минуты вступления во флот: рвать и метать без удержу.

Выскочив из засады, я направила залп ядерных торпед в терроризировавших ближнюю, самую уязвимую тарелку чистильщиков. Часть их отскочила в высшие измерения, но двух мне удалось поджарить, лишь слегка задев взрывом поверхность тарелки.

Невесть откуда на меня кинулся еще один дракон, но я перевернулась на бок, и он попал под бортовой залп оборонительных орудий.

— Получай, какашка фигурная!

В рубке стонала капитан Констанц — ее швыряло во все стороны.

— Полегче! — взмолилась она, но я не слушала.

Амортизаторы и поглотители инерции защищали моих обитателей от худшего, но до конца смягчить толчки не могли. Через несколько минут — если мы их переживем — команда будет избита, вся в синяках, но я не сомневалась, что люди предпочтут синяки смерти.

Рядом закувыркался подбитый корабль-кинжал со вскрытым когтями корпусом и зияющей раной на месте двигателя. Я подстроилась к его вращению и попыталась связаться с механиком-драффом, но ответа не дождалась. Должно быть, он оказался в помещении, попавшем под смертельный удар.

Мы проходили под промышленной тарелкой, когда из-за ее кромки показалась разинутая пасть чистильщика. Я развернулась навстречу, но не успела открыть огонь, как шип, выросший из ободка тарелки, пронзил его грудь. Тварь забилась, хлопая черными, как ночь, крыльями на фоне звезд. Второе копье, потоньше, дотянулось ему до основания черепа, и дракон подох.

Я приняла передачу: изображение Корделии Па, по-турецки восседающей рядом со странной пульсирующей колонной. В ее ухе поблескивала золотая серьга.

— Привет, — сказала она. — Я прикрою тебе спину.

— Это твоя работа?

— Ага.

— Что еще ты припасла в рукаве?

Из гипера хлынула новая волна чистильщиков, налетела на тарелки, вырывая клочья органики и металла. Белые корабли гибли, промахиваясь по мишеням, которые возникали и пропадали слишком быстро для человеческого глаза.

— Да есть кое-что. — Корделия распростерла руки ладонями вниз и закрыла глаза. — Смотри.

В рубке выругалась капитан Констанц. Сказать по чести, я готова была ее поддержать. Ближайшие к Интрузии тарелки — обе индустриальные — пришли в движение. Я и не подозревала, что они на такое способны. Но этот сюрприз был ничем по сравнению со следующим.

За несколько секунд две необитаемые тарелки сжались до четверти прежней величины, разбросав излишек массы тончайшей мономолекулярной сетью километровой длины с утяжелением на концах. А затем, приблизившись к средоточию бушевавшей битвы, они стали раскручиваться. Волокна натянулись, и невинные с виду небесные объекты вдруг превратились в ветряные мельницы смерти. Мономолекулярное волокно резало все, к чему прикасалось. От него не было защиты — тонкое и прочное, оно наравне проницало драконов и корабли-кинжалы. Ломти и обрезки падали в темноту, а по расчищенному вращающимися тарелками коридору уже следовали другие.

Драконы, как и остатки Кинжального флота, пришли было в замешательство, но их взаимное стремление убивать было столь сильным, что строй тарелок отвлек противников лишь на минуту.

— Ты что делаешь?

Изображение Корделии улыбнулось.

— Тарелки способны защитить себя, но не против такой мощи.

— И ты их уводишь?

— Приходится. Я думала, что мы в силах сражаться, но враг слишком могуч.

— И куда же вы теперь?

— Я уведу их в Интрузию.

— Что ты мне голову морочишь!

Она пожала плечами:

— Для того меня и родили. Теперь мне это ясно.

— Это не значит, что у тебя нет выбора.

— А разве есть? Куда еще они не смогут за нами последовать?

Она прервала связь, и мне осталось только бессильно наблюдать, как двадцать тарелок набирают скорость, с величественной легкостью уходя сквозь дырявую скорлупу сражения, пронзая шипами всякого, кто рискнул приблизиться к внешнему краю их строя.

44

Сал Констанц

Оконкво ушел на корму — помочь Ноду и отпрыскам с распечаткой нового боезапаса. Я провожала его взглядом, не зная, увижу ли снова.

Рядом со мной в рубке «Злой Собаки» прозвучал голос Софии:

— Получилось.

Я с усилием вернула взгляд к экранам.

— Вы так и задумывали?

— Я работала над этим планом десятилетиями.

— Не хотите сказать, что будет дальше?

Старуха посмотрела на закрывшийся люк и улыбнулась так, что я взбесилась.

— Оконкво тебе по душе?

— Что?

Меня сбила резкая перемена темы. Люси, пристегнутая к креслу на дальнем конце рубки, тоже выглядела удивленной.

— Не стесняйся, — сказала моя прапрабабка. — Я же вижу, как ты на него смотришь.

Я с сомнением покачала головой.

— Даже если и так, что говорить об этом сейчас? — Я обвела рукой хаос на экранах.

Мне показалось, что у Софии заблестели глаза.

— А ты из крепких, знаешь ли.

Снаружи взорвался пламенем корабль-кинжал, погубив вместе с собой двух терзавших его спину драконов.

— Мы в любой момент можем умереть, — напомнила я.

— А ты как-то способна этому помешать?

Я задумалась.

— Корабль сейчас действует практически самостоятельно.

— Тогда побалуй меня беседой.

Я проследила взглядом падение подбитого дракона, бьющегося в тщетном усилии спастись. «Злая Собака» заложила вираж на правый борт и разнесла торпедами клубок зверей, напавших на отстающую тарелку.

— По-моему, — сказала я, — он мне просто кого-то напоминает.

— Кого-то близкого?

— Сложно ответить.

— Но тебе кажется, что ты знаешь его много лет, хотя вы познакомились совсем недавно?

Нас снова бросило на ремни — корабль опять менял курс, уклоняясь от шальных снарядов.

— Откуда вы знаете?

— Я давно живу.

— И я тоже, — вставила, болтая пятками, Люси. Я предпочла ее не услышать.

— Не знаю, в чем дело, — призналась я. — Поначалу он меня адски раздражал.

— А теперь?

— Теперь да, вы правы, кажется, будто я знакома с ним много лет.

— Может, и была знакома, — сказала София. — В другом времени или в другой жизни. Или даже в предыдущем цикле вселенной.

— Вы серьезно?

— Бывают и более странные дела. — Она не шутила. — Можешь мне поверить.

Фейерверком полыхнул ядерный взрыв. Передние экраны затемнились, спасая наши глаза, а осколки градом застучали по корпусу.

— Что там? — спросила я.

София склонила голову набок.

— По ту сторону Интрузии?

— Да. Мы вряд ли выживем, так почему бы не сказать?

Старая женщина взялась за подбородок. Глаза ее тревожно блестели.

— Там… иначе.

— Куда она ведет?

— Отсюда, — улыбнулась София.

— Но…

45

Нод

Все вверх дном.

Мы не успеваем печатать торпеды для Несносной Псины.

Пушечные снаряды вытекают, как вода.

Еле держимся.

Сырье кончается.

Скоро придется скармливать принтерам мебель.

Превращать в сырье все, что не приколочено.

Печатать снаряды.

Заряжать торпедные аппараты.

Нет отдыха.

Оконкво помогает.

Оконкво хорош в трудную минуту.

Спокоен.

Знает свое дело.

Не то что некоторые двуногие.

Мне потом еще чинить побитый корпус.

Всегда работать.

Объяснил потомкам.

Всегда работаем, потом отдыхаем.

Иногда работаем, потом умираем.

Но волноваться не надо. Ничто не пропадает совсем. Все в конце возвращается к Мировому Древу.

Все кузены на флоте Остроконечной смерти.

Пропадали пять тысяч лет.

Теперь вернулись.

Вернулись и ворчат.

Слишком долго не видели Мирового Древа.

Слишком долго просидели в кармане вселенной.

Без связи.

Без корней.

Понятно, что злятся.

Мне достаточно было объяснить им положение дел. Их держали в технических отсеках. Без доступа вовне. Они не знали, что делают их корабли. Как только я им сказал, они предложили покалечить флот.

Сейчас многие гибнут на своих кораблях.

Души летят к Мировому Древу.

Не пропадают.

Не умирают совсем.

Все возвращается.

Как времена года.

Как погода.

День и ночь.

Свет и тьма.

Порядок и хаос.

Но если победят чистильщики, Мировое Древо под угрозой.

Если упадет Мировое Древо, кто знает, что будет.

Мировое Древо было всегда.

Должно всегда быть.

Убеждаю кузенов сражаться с чудовищами.

Помогаю Тревожной Собаке сражаться.

Делаю снаряды.

Заряжаю торпеды.

Судьба остальных решается тем, успею ли я.

Сколько сделаю торпед.

Усердно ли работаю.

Всегда работаю.

Отдыха нет.

Нет отдыха до победы.

Победа или смерть.

46

Корделия Па

Я оказалась в неподвижном окне циклона, в затишье, вокруг которого двигались тарелки. Они плясали по моей воле. Их древний хор вел спокойную, уверенную музыку сфер — размеренный, царственный гимн, без слов говоривший о великом океане пространства и времени, о потерях, боли и надежде.

Легким движением пальцев я пронзала чистильщиков шипами выросшей из тарелок материи. Одной мыслью я закрутила в сердце битвы колесо волокон, рвавшее и драконов, и выстроенные против них белые копья. Я не делала между ними разницы. Те и другие ввергли нас в войну — и победа любой стороны означала бы конец человечества. Я, угнездившаяся между порядком и хаосом, не желала победы ни одной стороне. Провались они обе. У меня была одна цель: исполнить то, для чего предназначили меня Ник и София. Я не в силах сражаться со всеми кинжалами и со всеми чистильщиками. Их оказалось слишком много, и тарелки понесли бы недопустимый урон. Я должна была спасти обитателей тарелок. Только я могла это сделать, и я отвечала за них. Я не просила и не искала этой ответственности, но все равно — миллионы мужчин, женщин и детей ждали от меня спасения от свирепствовавшей вокруг бойни. А спасти их можно было, только вовсе покинув эту вселенную.

На тарелках имелось все необходимое. Сады и парки, огромные пустующие города и акры законсервированных производственных мощностей. Тарелки могли бы до бесконечности поддерживать нынешнее население. Для того они и были сделаны. И теперь исполняли свое предназначение, как я исполняла свое. Они, пустые и одинокие, пять тысяч лет прождали, пока мы их найдем, а теперь наконец получили шанс ожить и принести пользу. Неудивительно, что они пели!

Впереди, за гущей дерущихся зверей и кораблей, ревел пространственно-временной водоворот Интрузии. За ним я, как сквозь воду, различала блеск далеких звезд — звезд, не существующих в нашей вселенной.

Мишель лежал рядом, тысячами нитей подключенный к информационной колонне. Я даже не знала, сумею ли его высвободить, — но пока он был жив, и это главное.

И еще — найти отца.

Я говорила с ним при вторичном толчке реальности. Он отдал мне свои воспоминания, и теперь я не сомневалась, что он ждет меня за Интрузией. Ждет меня. Мне всего-то надо было до него добраться.

Щелчком светящихся, как раскаленные угли, пальцев я расплющила чистильщика между двумя белыми кораблями и скатала все в сверхупругую массу металла и плоти.

Пусть мне не победить такое множество драконов и белых кораблей, но я собиралась чертовски потрепать их перед уходом в Интрузию.

— Валите сюда, сволочи. — Я поманила их пальцами. — Сюда, получайте свое!

47

Сал Констанц

— Что-то меняется, — сказала «Злая Собака».

— Что?

— Чистильщики редеют.

— Мы побеждаем?

— Думаю, да. Многие уходят в прыжок и не возвращаются. По-моему, они отступают.

— Оно и понятно, — заметила София. — Они ведь стервятники. Предпочитают легкую добычу.

Передний экран давал тактическую схему ближайших окрестностей. Бой определенно снижал интенсивность. Кое-где еще продолжались жаркие схватки, но они стали мелкими очажками в море дрейфующих обломков.

— А что Кинжальный флот?

— По моей оценке, они потеряли около трети кораблей.

— Триста тридцать тысяч?

— Плюс-минус несколько тысяч.

— Проклятье!

История еще не знала таких потерь. И все же это можно было считать победой, ведь большая часть флота уцелела. Я покачала головой, благодаря судьбу, что на кораблях не было полноценных экипажей, — хотя гибель такого множества драффов являлась, конечно, эпической трагедией. Я живала в городках с населением меньше трехсот тысяч; трудно было вообразить такое множество жизней, задутых, как огоньки свечей, — и все за несколько минут боя.

— Итак, все кончено? — спросила Люси.

— Возможно. — Я озирала поле сражения, силясь предсказать движение оставшихся белых. — Зависит от того, что теперь будет делать флот.

— Я думала, у Нода все схвачено.

— Верно. По его слову драффы перекроют двигательные системы кораблей. Но это не значит, что они прекратят войну.

Я попросила «Злую Собаку» дать мне связь с Оной Судак. «Собака» очень быстро определила ее корабль и так же быстро приняла ответ. Лицо, появившееся передо мной, выражало восторг.

— Победа! — объявила она. — Величайшая в истории победа.

— Похоже на то.

— Вы сомневаетесь? — Она немного сникла. — Думаете, чистильщики сумеют перегруппироваться?

— Понятия не имею.

— Тогда что вас тревожит, капитан?

Я набрала в грудь воздуха.

— Вы.

Судак перестала улыбаться. Оценивающе смерила меня взглядом.

— Так, давайте послушаем.

— Я хотела бы вас отстранить, но не уверена, что вы согласитесь.

— О, капитан, — рассмеялась она. — Неужели вам еще мало? Мы победили чистильщиков, спасли Общность.

— То, что от нее осталось.

— Нами двигала необходимость. И я ведь уже признала, что возможно… — Она подняла палец. — …возможно, мы зашли слишком далеко.

— А теперь пора бы остановиться.

— Или вы восстановите против меня моих механиков?

— Да.

— Попробуйте, если сумеете. Не все согласятся покинуть свой пост. Да и я всегда могу найти других.

Она так расправила плечи, что хрустнули шейные позвонки, и вздохнула.

— Вы просто не понимаете, — добавила она. — Не видите картины целиком.

— Какой картины?

— Общности больше нет. Конгломерат и Внешние? Они уже история. Осталась лишь дюжина разрозненных планет и эти корабли. Эти прекрасные корабли.

— Что вы намерены делать?

— Флот готов помочь в восстановлении. Но на этот раз мы отстроим все как следует. Мы будем контролировать межзвездные передвижения. Мы будем контролировать поток ресурсов и коммерцию. Мы наведем порядок и предотвратим новые войны.

— А командовать всем этим будете вы?

— Ну а почему бы и нет? — развела руками Судак. — Что ни говори, мы вам нужны. Заново сшивая Общность, вы без нас не обойдетесь, да и наша защита понадобится на случай возвращения чистильщиков. В данном случае все окажутся в выигрыше.

— Вот как? — Я не скрыла скепсиса. — На мой взгляд, это подозрительно напоминает оккупацию.

— Это освобождение.

— Люди будут сопротивляться.

— Обойдется.

— А если нет? Если они начнут против вас войну?

— Проиграют.

Я двумя пальцами потерла переносицу — сдерживала бессильную досаду и отгоняла начинающуюся головную боль.

— Я не могу этого допустить.

— Вы намерены меня остановить? — улыбнулась Она Судак.

Я бросила взгляд на Софию, она внимательно прислушивалась к нашему разговору.

— Есть идеи? — спросила я у нее. — Ваш план предусматривал такой вариант?

— Возможно.

— Тогда самое время приступать.

Острый взгляд Софии метнулся к Судак и вернулся ко мне.

— Хорошо, — сказала она. — Вам виднее.

Ее голова упала, уткнулась подбородком в грудь, лицо стянуло напряжением.

— Что происходит? — вскрикнула Судак, но я отмахнулась: молчите!

Через рубку я видела, как руки Софии затлели огнем.

48

Корделия Па

Мы вырвались из пожарища битвы. Несколько чистильщиков, заваливаясь на бок, еще кружили среди летучих платформ, но их становилось все меньше: каждого, кто рисковал подобраться слишком близко к тарелке, протыкало шипом или рассекало лезвием, выросшим из материала основы.

Я встала с пола в комнате управления на вершине башни и прошла к высоким незастекленным окнам. Внизу, за крышами разделявших нас зданий, я видела челнок «Злой Собаки». Гант в его кабине, наверное, вне себя и, возможно, гадает, где безопаснее — в воздухе или на земле. Надо мной небо заполнила пасть Интрузии. Мне видно было радужное свечение преломленного на ее мятущихся границах света и потоки люминесцентного газа, возникавшего на плоскости, где физические законы нашего мира сталкивались с чем-то совсем чуждым и совершенно ненадежным.

— Что происходит? — спросила Эддисон.

Я отвернулась от окна и пожала плечами:

— Мы уходим.

— Из этой башни?

— Из этой вселенной.

Я вернулась к сидящему Мишелю. Волокнистые нити, связавшие его с групповым разумом тарелок и позволившие видеть битву, совсем забили ему глаза, рот и ноздри. Я взъерошила брату волосы.

— Ты уводишь нас в Интрузию? — Голос Эддисон дрогнул. Она вскинула к плечу плазменку. — Я выросла здесь неподалеку, на полпути до периферии, и знаю, что никто этого еще не делал. Ни один ушедший в нее корабль не вернулся.

— Мы тоже не вернемся.

— Но откуда тебе знать, что мы целыми выйдем на той стороне?

Я постучала себя пальцем по выбритому виску.

— София дала мне коды доступа.

Она кинула взгляд на окна и села, соскользнув спиной по стене. Ее плазменка стукнула по каменному полу, а каштановые волосы упали на лицо, скрыв золотую кнопку в брови.

— Вы в порядке? — спросила я.

Она не поднимала взгляда. Я ждала, но не дождалась ни слова и отвернулась. Тарелки, приближаясь к поверхности Интрузии, набрали скорость, и у меня нашлись более насущные заботы. Я прижала ладонь к информационной колонне посреди комнаты и готова была установить связь, когда услышала голос Эддисон.

— Если бы Джонни был здесь!

Я не знала, кто такой Джонни, хотя и догадывалась, что он из тех, кого она потеряла в пути. У меня оставался Мики, и Ник ждал меня на той стороне червоточины. А эта женщина никого на тарелках не знала. Она была одинока, как никогда не бывала я, даже после смерти матери. У меня всегда оставался кто-то, кто за мной приглядывал.

— Не волнуйтесь. — Мне неловко было утешать ее. Она была старше и пережила горе, какого я не испытывала с пяти лет, когда была слишком мала, чтобы понять, что случилось с мамой. — На той стороне нам ничто не грозит.

Она не отозвалась, и тогда я закрыла глаза и позволила себе слиться с восприятием тарелок.

Чистильщик с пронзительным визгом вырвался из гипера в нескольких сотнях метров над башней. Он умудрился как-то вычислить, откуда управляются тарелки. Я окаменела, глядя, как он падает на меня. Потом верх взял инстинкт, и я вся выложилась в удар. Здания по обе стороны башни утончились, удлинились, вытянулись сторонами треугольника, пересекающимися прямо над шпилем, ровно в той точке, где оказалась глотка зверя. Схваченная с двух сторон башка резко остановила движение, а тело продолжало двигаться по инерции, ломая позвонки и разрывая ткани. И вот обезглавленная туша рухнула на крышу башни и без вреда для нас скатилась на улицу. С нее спрыгнули один или два панцирных паразита, но я, почти не задумываясь, одним движением пальца покончила с ними. Оторванную голову я оставила на месте предостережением всякому, кто вздумал бы нам угрожать.

Я вам Корделия Па, а не кто-нибудь. Я здесь выросла. И пусть жила в голоде и холоде, пусть меня шпыняли все подряд, все равно это мой дом. А когда к вашему дому приходят чудовища, вы их убиваете и вешаете головы на ограде. В летной школе нас учили, что так повелось с незапамятных времен, с тех пор, как наши предки отбивали стаи волков и львов, которые приходили в ночи за человеческими детенышами.

Две вращающиеся тарелки во главе строя достигли грани, где переставали действовать наши физические законы. Я велела им втянуть мономолекулярные сети и вернуть себе прежнюю форму, после чего завороженно смотрела, как они меняют облик и проскальзывают сквозь плоскость, отделяющую наш мир от другого, не оставив на ней даже ряби.

За ними последовали другие тарелки, и я улыбнулась. Я исполнила свою функцию и свой долг: спасла миллионы людей, живших на Альфа-тарелке и рассеянных по другим. А теперь мне предстояло узнать ответ на вопрос, донимавший человечество с первого открытия червоточин: что лежит по ту сторону? И еще я надеялась встретиться там с отцом. У меня полегчает на душе, когда увижу его, и особенно полегчает, когда верну ему подсаженные мне в мозг воспоминания. Пока что в голове было слишком тесно: Ник вместе с тарелками сминал мои собственные мысли, и мне хотелось вернуть себе право на одиночество в собственной черепушке.

У дверей заплакала Рили Эддисон. Когда окажемся на той стороне, я о ней позабочусь. Но не сейчас. Мне нельзя было отвести взгляда от несущегося на нас водоворота Интрузии, глотающей тарелку за тарелкой, пока не пришла наша очередь. Занавес инобытия упал на город, затянул знакомые здания и улицы моего детства — и наконец лег на башню. Я, скаля зубы, улыбнулась и распростерла руки навстречу будущему.

49

Нод

Приказ от капитана Констанц.

«Действуй, Нод», — говорит она.

И я действую, вызываю кузенов со флота Остроносой смерти.

Говорю им сворачивать работу.

Перевести двигатели в холостой режим.

Отсоединить топливопроводы.

Отключить датчики.

Всеми способами натыкать в спицы гаечных ключей.

Но без необратимых последствий.

Констанц высказалась ясно.

«Без непоправимого ущерба», — сказала она.

И я прошу кузенов обездвижить, но не уничтожать.

Они этому рады.

Они поют.

Воздевают руки-лица в озорной радости.

Из превосходных механиков выходят лучшие саботажники.

Только мы точно знаем, как работают системы.

Столько раз чинили, что отыскали все слабые места.

И они работают.

Они отключают целый флот.

В считаные минуты.

Много смеха.

Много мести.

Белые корабли задуманы не убийцами и не стражами порядка.

Они строились для защиты.

Люди все извратили.

Судак все перепутала.

Совсем неправильно понимает безопасность.

Безопасность — это не утрата свободы. Безопасность — это свобода быть свободным.

Глупые люди.

Глупая Судак.

Променяйте свободу на безопасность — и вы отдадите победу в руки противнику.

Лучше умереть свободным, чем жить в плену.

Спросите кузенов.

Теперь их время.

Теперь флот действует по их слову.

Только для защиты.

Только во благо.

И никогда — из страха и по глупости.

50

Сал Констанц

Границы Интрузии резко раздвинулись, захватив несколько ближайших кораблей-кинжалов, и те, распавшись от ее прикосновения, рассыпались кучками сухого песка на ветру.

На экране выругалась Она Судак.

Рядом со мной открыла глаза София. Она показалась мне будто меньше, словно усилие буквально высосало из нее часть жизни.

— Очажники, когда бежали, — заговорила она, — оставили Интрузию под защитой. Вы, обездвиженные драффами, представляете для нее легкую цель. Сейчас, когда не надо больше заботиться о тарелках, я могу запустить такое сотрясение реальности, что в вашей армаде не останется ни единого корабля.

Судак сузила глаза.

— Блеф. Это невозможно.

София сухо усмехнулась.

— Я, двухсотлетняя старуха со светящимися руками, только что уничтожила шесть ваших кораблей, просто хорошенько об этом подумав. Здесь и сейчас невозможное не слишком отличается от возможного.

Судак вспыхнула.

— Вам придется сложить оружие, — сказала я ей. — Нам не нужна диктатура, какой бы благожелательной она вам ни представлялась. И потому либо вы сдадите контроль над армадой, либо я позволю Софии уничтожить вас. Хотя лучше бы меня к такому не вынуждали. Нам нужны ваши корабли. Помощь нужна больным, умирающим от голода, страдающим людям. Вам достаточно отойти в сторону, и воевать больше не придется.

Я целую минуту смотрела, как она раздумывает, и никак не могла угадать: сдастся или попытается продолжить борьбу. Наконец к ней сзади прокосолапило подобие громадного медведя, и Судак вздрогнула, ощутив на плече его лапу, прорвавшую когтями ткань мундира.

«Мы сдаемся», — сказал этот зверь в камеру, избавив меня от необходимости решать.

Его голос звучал рычаньем и фырканьем, но смысл слов появлялся в моей голове, минуя уши.

«Мы сожалеем.

Мы сразились с древним врагом.

Мы исполнили свое предназначение.

Мы больше не нуждаемся в этом человеческом существе.

Отныне нашей целью будет миссия милосердия.

Мы готовы служить».

51

Сал Констанц

Тарелки скрылись. Интрузия вернулась к прежним размерам и виду, а «Злая Собака» повисла в пространстве в окружении расходящегося облака разбитых кораблей и искалеченных драконов. Уцелевшие корабли флота, снова введенные в строй своими механиками после низложения Судак, выстроились вокруг нас, с радостью принимая указания «Злой Собаки».

Судак и ученого Бошняка доставил с флагмана челнок, а мы с Оконкво встретили их на входе.

— С возвращением.

С изможденного лица на меня смотрели недобрые глаза. В Судак не осталось и следа прежней военной выправки, ее сменила сутулость безнадежного поражения.

А вот Алексий Бошняк рядом с ней положительно ликовал. Под буйной копной седых волос, за толстыми линзами старинных очков так и сверкали его глаза.

— Спасибо вам, капитан, — прочувствованно выговорил он, промокая носовым платком лоб. — Миллион благодарностей!

Я протянула ему руку:

— Это вам спасибо за присланные сведения. Без них мы бы ничего не сумели. Даже не знали бы, с чего начать.

Он расплылся в улыбке.

— Но дело сделано вами, вы все вынесли на своих плечах. Спасли меня — и не только меня, всю Общность! Вам поставят памятник! О вас сложат песни! Вы станете героями!

Я выдернула руку из его потных ладоней и хорошенько обтерла о штанину.

Обоих проводили в лазарет, где Престон должен был проверить их здоровье и убедиться, что они не подцепили на армаде чужой инфекции. Мы собирались передать Ону Судак обратно на белый корабль для спешной доставки на Камроз, если там еще остались какие-то власти.

Когда я оставляла их на попечение Престона, Она Судак сказала мне последние несколько слов. Устало и безнадежно она произнесла:

— Я хотела как лучше.

Я задержалась в дверях, тряхнула головой:

— Чертова дура!

С тем и ушла. Что тут еще скажешь? Обе мы знали, что она поступала дурно, а уж дело судей на Камрозе решить, вменяема ли она, и определить подходящее наказание. А с меня хватило — я не желала больше ни видеть ее, ни говорить с ней.

Оконкво вышел за мной в коридор.

— Что вы теперь будете делать? — спросила я.

Он тронул подбородок пальцем.

— Толком еще не думал.

— Просто, если хотите остаться, место для вас найдется.

Он улыбнулся, и я поняла вдруг, как он мне нужен. Как мне нужен кто-то, кто посидит рядом, а в пустые ночные часы прижмет к себе.

— Я всегда буду вам благодарен, — сказал он. — Вам и «Злой Собаке» за все, что вы для меня сделали. Но у меня на Новой Казме остались родные — их надо найти, узнать, целы ли. — Он улыбнулся еще шире. — И к тому же я буду нужен при восстановлении флота.

— Справедливо. — Я проглотила разочарование. — Мы поручим вас одному из кораблей-кинжалов. Он в несколько дней доставит вас домой.

— Спасибо, капитан.

— Всегда пожалуйста.

— Разрешите покинуть борт?

Я сморгнула песок под веками и ответила на его салют:

— Разрешаю.

— Благодарю, капитан.

Он развернулся и вышел, а я стояла и смотрела ему вслед. Могла бы что-то сказать, но не стала. Вместо того, дождавшись, пока он скроется за поворотом, позволила себе вздохнуть. А чего я ждала? Мы же почти незнакомы.

— Ты в порядке, девочка?

Голос принадлежал Софии. Обернувшись, я увидела ее в дверях каюты. Она наблюдала за мной, скрестив руки.

— Буду в порядке.

— Уверена?

Я вымученно улыбнулась:

— Мне не привыкать. Стоит только снять броню и кому-то открыться, мироздание тут же выдергивает их из рук.

София сочувственно кивнула:

— Кажется, мы с тобой очень похожи.

— Мы?

— Да, боюсь, что так. Обидно, правда?

Я дернула плечом.

— Переживу.

— Вот и умница. Ну а ты что думаешь делать? Вся Общность нуждается в восстановлении.

— Не знаю. Надо будет обсудить это со «Злой Собакой».

— Она нас наверняка слушает. — София обратила лицо к потолку. — Корабль, ты здесь?

— Здесь.

Часть стены стала экраном, и на нем появилась аватара «Злой Собаки». Она почему-то выбрала сегодня серебристый блестящий спортивный костюм, подвела губы розовой помадой и жирно накрасила глаза. Даже волосы уложила по-новому, в аккуратный черный узелок.

— Что скажешь? — спросила ее София. — Готова помогать в отстройке цивилизации?

«Злая Собака» наморщила нос.

— Строительство, вообще-то, не по моей части. Я больше насчет «снести все к черту».

— Тогда чем бы тебе хотелось заняться?

Аватара обратила ко мне вопросительный взгляд.

— Валяй, — подбодрила я. — Что бы ни было, ты это заслужила.

Она усмехнулась и вдруг, опустив ресницы, взглянула застенчиво и лукаво.

— Я хотела бы идти дальше, — сказала она. — Запас топлива у меня теперь неограничен. Я могу лететь хоть целую вечность. Уйти так далеко, где еще никто не бывал.

София рассмеялась:

— Хочешь посмотреть, что там по ту сторону Интрузии?

— Конечно, хочу.

— Могу рассказать.

— И испортить сюрприз?

София переключилась на меня:

— Что скажешь, капитан? Стоит ли мне вернуться обратно и присоединиться к тарелкам? Прямо за дверью ждет целый новый мир.

Я задрала козырек бейсболки. Честно говоря, идея провести остаток жизни, сшивая заново лоскутья цивилизации, нагоняла на меня одну только скуку. Чинить людей и спасать раненые корабли? Я этим уже занималась, и что толку? Разве я от этого стала счастливее? Я спасла многих, но не могла спасти тех, кто был для меня действительно важен.

Родители.

Седж.

Джордж.

Альва.

Сейчас мне хотелось одного — уйти. От конфликтов, от борьбы и потерь. Мне хватило своего горя — едва ли я бы вынесла те потоки скорби, что изольются из остатков Общности, осознающей причиненные террором Судак потери.

А еще я чувствовала на себе просительный взгляд «Злой Собаки».

— Ладно, — сказала я. — Присоединяюсь. — И вскинула руку, помешав ей ответить. — Но с одним условием.

— С каким же это? — спросила София.

— Вы останетесь здесь, — сказала я ей. — Останетесь и поможете восстановить Дом Возврата.

Она удивилась и задумалась.

— Отстроить Дом?

— Он, как никогда, нужен Общности. А для начала у вас будут белые корабли. Они последуют за вами, если так велит «Злая Собака», а вы приставите их к работе — доставлять помощь, эвакуировать гибнущие форпосты.

София закусила нижнюю губу. Уставилась прямо перед собой, и мне показалось — я вижу, как вращаются шестеренки в ее мозгу, как она уже строит планы возрождения организации.

— Знаешь, — сказала она, — по-моему, в этом что-то есть.

— Вы возьметесь?

— Конечно, попробую.

Мы улыбнулись друг другу — я и моя прапрабабушка. Она шагнула ко мне и крепко-крепко обняла.

— Ты хорошая девочка, Салли, — сказала София. — Береги себя.

— Спасибо.

— А ты, — погрозила она пальцем «Злой Собаке», — смотри мне, чтобы она была цела!

«Собака» ответила озорной улыбкой:

— Уж я постараюсь.

52

Нод

Чинить повреждения, потом спать.

Спать в гнезде.

В хорошем гнезде из проволоки и упаковочных коробок.

Вместе с Джорджем.

В тепле и довольстве.

Оба мы живы.

Живы, чтобы завтра снова работать.

Всегда работать.

Чтобы Трудная Собака работала без сучка без задоринки.

Собака теперь мое Мировое Древо.

Там, куда мы идем, не будет другого древа.

Не будет дома, кроме этого корабля-болячки.

Этого любимого корабля.

Этого любимого ребенка.

Этих любимых людей.

Жизнь хороша.

Жизнь налажена.

Все можно наладить, если есть время.

И удача.

И упорный труд.

Ничто не пропадает навсегда и не ломается непоправимо.

Все возвращается.

Как времена года.

Как день.

Как жизнь.

53

Злая Собака

Мы распрощались с Кинжальным флотом и взяли курс на Интрузию. У меня были полученные от Софии коды доступа и была моя стая: капитан, Нод с Джорджем, дивное двойное сознание, называющее себя Люси, и медик Престон, твердо решивший остаться на борту. Он объявил, что возвращаться ему некуда, да к тому же, зная нас, он предвидит, что его услуги скоро понадобятся.

Кажется, он простил мне ту шалость в музее.

Что касается капитана, хотелось бы сказать вам, что за порталом, отбросив прошлое, она нашла более легкую жизнь. Но, по правде, она все так же напивалась вечерами и все так же едва ли не каждую ночь проводила в трюме, завернувшись в спасательные одеяла в палатке плотика и пересчитывая свою вину и потери. Впрочем, днем она оживлялась и с волнением гадала, что мы найдем по ту сторону червоточины. А в конце концов, когда мы догнали тарелки, она даже нашла в одном из их городов любовь — женщину, которая взошла на борт и осталась с ней до конца дней — дней, принесших нам великие приключения на пылающей дороге сквозь тьму почти девственной вселенной.

Но это, как говорится, уже другая история — и она оставалась еще в будущем, когда мы, покинув Кинжальный флот, полетели к гостеприимно открывшейся Интрузии, как зимородок устремляется к озерной глади.

Я всю жизнь бежала. Не от борьбы, а от ее последствий. На Пелапатарне я ради окончания войны совершила такое, что не укладывается в слова. В Галерее я, предотвращая другую войну, спустила с цепи смертельный ужас.

Иногда мы платим за мир и безопасность свободой. Иногда — самой своей душой.

Теперь я собиралась бежать далеко и быстро, как никогда. Только это не было бегством. В этот раз речь не шла о последствиях и окончаниях. Сейчас мы начинали сначала, использовали второй шанс на жизнь. Потому что, когда осядет пыль и погаснут пожары, разве не этого хочется нам всем?

Благодарности

Как всегда, благодарю моего агента Александра Кокрана из «C + W» за мудрые советы при написании этой трилогии. Спасибо вам, редактор Кэс Тречман и выпускающий редактор Хейли Шепард, за вашу удивительную работу, также благодарю всю команду «Titan Books»: Лидию Гиттингс, Кэт Камахо, Полли Грайс, Джорджа Сэндисона, Джулию Бредли, Катарину Кэррол — за поддержку и дружескую помощь. Джулию Ллойд благодарю за три потрясающие обложки. А семью и друзей — за верную любовь и поддержку.

Примечания

1

Перевод В. Микушевича.

2

Перевод А. Сергеева.

3

Из стихотворения П. Б. Шелли «Озимандия», перевод В. Брюсова.

4

Из стихотворения Т. Маколея «Гораций», перевод В. Карпова.

5

Две выпивки (исп.).

6

Перевод А. Щетникова.

Content

Гарет Л. Пауэлл
Свет невозможных звезд

Первый пролог Злая Собака

Второй пролог Сал Констанц

Часть первая Четыре года назад

1 Корделия Па

2 Корделия Па

Часть вторая Сейчас

3 Сал Констанц

4 Джонни Шульц

5 Корделия Па

6 Злая Собака

7 Корделия Па

8 Нод

9 Корделия Па

10 Она Судак

11 Сал Констанц

12 Злая Собака

13 Корделия Па

14 Сал Констанц

15 Мишель Па

16 Джонни Шульц

17 Сал Констанц

18 Корделия Па

19 Сал Констанц

20 Злая Собака

21 Джонни Шульц

22 Корделия Па

23 Мишель Па

24 Сал Констанц

25 Корделия Па

26 Она Судак

27 Нод

28 Сал Констанц

29 Мишель Па

30 Корделия Па

31 Нод

32 Сал Констанц

33 Злая Собака

Часть третья Угрозы и выходы

34 Мишель Па

35 Корделия Па

36 Она Судак

37 Сал Констанц

38 Мишель Па

39 Корделия Па

40 Сал Констанц

41 Корделия Па

42 Она Судак

43 Злая Собака

44 Сал Констанц

45 Нод

46 Корделия Па

47 Сал Констанц

48 Корделия Па

49 Нод

50 Сал Констанц

51 Сал Констанц

52 Нод

53 Злая Собака

Благодарности

Примечания