Дмитрий Викторович Евдокимов

Князь Холод. Игра на повышение

© Дмитрий Евдокимов, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Автор выражает благодарность своей семье за всемерную поддержку, «банной банде» – за поддержание хорошего настроения, Татьяне Мельниченко – за неизменно восхитительную работу в качестве редактора, корректора и бета-тестера одновременно.

1

За мной пришли около четырех часов утра. На первый взгляд все было пристойно – всего лишь приглашение на беседу к главе Сыскного приказа, но при этом все мои рецепторы буквально кричали, предупреждая об опасности. Строго говоря, можно было послать майора Чусового вместе с его начальником куда подальше – не тот у меня нынче статус, чтобы так со мной обходиться, но первым идти на обострение ситуации не хотелось. Пусть Никита Андреевич сделает этот ход, а уж я найду чем ответить. Поэтому я лишь многозначительно переглянулся с Игнатом и молча отправился вслед за красномундирником.

За пределами моих покоев число сопровождающих увеличилось до трех человек, но оружие у меня пока не требовали и никаких грубостей себе не позволяли. На лестнице обнаружились еще три красномундирника, прилежно старавшиеся слиться с тенью у стеночки. Ждут. Ждут того, кто побежит за помощью. Банально, примитивно, предсказуемо.

Ночь выдалась тяжелейшая. Подозреваю, что в историю она войдет под названием «Кровавая Пасха». После праздничной службы, во время крестного хода взорвалась заложенная на пути движения процессии пороховая мина, в результате чего погиб митрополит Филарет. Только вот сильно сомневаюсь, что целью злоумышленников был патриарх таридийской церкви, возглавлявший крестный ход, или окружавший его цвет столичного духовенства. Скорее всего, взрывники просто не сумели точно рассчитать время взрыва, который должен был стереть с лица земли государя нашего Ивана Шестого и его наследника Федора. А может, и меня вместе с ними. В итоге обоим старшим представителям династии Соболевых прилично досталось – нет никаких гарантий, что они не отправятся вслед за митрополитом Филаретом в мир иной, – а вот мы с Натальей Павловной при выходе из храма немного поотстали в возникшей сутолоке. Да еще прямо в момент взрыва меня притормозил мой секретарь Сашка Иванников, принесший срочное донесение от руководителя контрразведки Ольховского.

Совокупность этих случайностей сохранила нам с супругой жизни и здоровье, зато, по всей очевидности, вновь одарила вниманием Сыскного приказа.

Вот ведь никогда я не любил все эти массовые сборища! И в этот раз сделал все, чтобы избежать участия в пасхальной службе, завершающейся крестным ходом, да куда там – государь будет, наследник престола будет, а князь Бодров хочет пропустить столь важное событие? Царь-батюшка только укоризненно покачал головой, услышав о подобном, а царевич Федор выразительно крутил пальцем у виска: ты, мол, в своем уме? И так отношения с церковью натянутые в последнее время, а ты такой повод недоброжелателям хочешь дать.

В общем, пришлось нам с Натали участвовать. А тут такое! Хорошо, что двухлетнего сына с собой не взяли, не хватало еще, чтобы он с нами в ту адскую сутолоку угодил!

Между прочим, мы с Григорянскими и так прилично рисковали, прорываясь сквозь обезумевшую толпу к царю и наследнику. И именно мы организовали их эвакуацию во дворец, а позже выставили оцепление и руководили спасательными работами до подхода профильных служб. И за все это теперь меня награждали вызовом к господину Глазкову! Где, спрашивается, справедливость?

Впрочем, еще теплится надежда на благоприятный исход дела, ситуация-то возникла нешуточная, и будущее страны теперь окутано покровом неизвестности.

Натали ушла поддержать царевну Софью, не так давно родившую третью дочку. Вот и хорошо, пусть пока не беспокоится за меня, может, все еще обойдется.

– Пожелал бы вам доброго утра, Никита Андреевич, будь оно хоть немного добрым, – заявил я с порога в кабинете главного разыскника Таридии. – О! Святой отец, вы тоже здесь? Не могу сказать, что рад вам, но ситуация такова, что может понадобиться любая помощь.

Это уже было сказано протоинквизитору отцу Пафнутию, важно восседавшему за соседним столом с хозяином кабинета.

– И вам не хворать, Михаил Васильевич, – поспешил вставить слово Глазков, не позволяя представителю инквизиции с ходу ввязаться со мной в словесную перепалку.

Я подошел к стулу и, не дожидаясь приглашения, уселся, вальяжно вытянув натруженные за эту ночь ноги. Какого черта? Я не сделал ничего предосудительного и не собираюсь пресмыкаться перед ними!

Все же интересно – они меня позвали посовещаться, или я уже в роли подозреваемого? Строго говоря, никаких предпосылок к этому не было, но когда этих двоих останавливало отсутствие предпосылок?

– Что можете сказать по поводу этого ужасного происшествия? – хмуро поинтересовался Никита Андреевич.

– Пороховая мина взорвалась в подземной галерее, вырытой с территории усадьбы помещиков Петровых, уроженцев Усольской губернии. Хозяева решили сделать себе ледник и наняли для этого артель землекопов, предложивших неожиданно низкую цену. Сами Петровы уехали в родную деревню. Все это сейчас проверяется, но велика вероятность, что их уже нет в живых. Оставшаяся в доме прислуга в полнейшем неведении. Вот то, что удалось узнать по месту преступления. А с другой стороны, нашей контрразведкой отслежена шайка злоумышленников, имеющая связи с фрадштадтскими торговыми кругами. Полдюжины человек схвачены и дают показания. К сожалению, Ольховскому не хватило какого-то часа для предотвращения беды. Вот записка, полученная мною от него за минуту до взрыва.

Я выудил из кармана смятый листок с наспех нацарапанным предупреждением о заложенной бомбе по маршруту шествия крестного хода и протянул Никите Андреевичу. Нацепив на нос пенсне, тот ознакомился с содержанием, бросил на меня задумчивый взгляд из-под насупленных бровей.

– Значит, Фрадштадт? – тон заданного вопроса мне откровенно не понравился. Еще больше мне не понравилось, что записка Ольховского перекочевала в руки протоинквизитора.

– Кому еще это столь же выгодно и кто еще способен на такое? – ответил я на его вопрос сразу двумя вопросами.

– Смотри-ка, Никита Андреевич, как ловко получается! – воскликнул отец Пафнутий. – Сами все задумали, сами сделали, сами исполнителей схватили и показания нужные выбили! И записочку загодя приготовили, мол, чуток не успели! Ловко, князь, задумано, ох, ловко!

Протоинквизитор – это плохо. Это очень плохо. Потому как человек он очень злобный и мстительный. Пафнутий ополчился на меня еще в те времена, когда я делал в этом мире свои первые шаги, и с тех пор старательно использовал любую мелочь для обвинения меня в мракобесии, оскорблении чувств верующих и прочих страшных преступлениях. И плевать ему на отсутствие доказательств и логики в своих словах! Так что нельзя поддаваться на его наскоки, иначе просто затопчут. Несмотря на все мои заслуги и регалии.

– Вы, святой отец, не заговаривайтесь! – спокойно ответил я, обжигая представителя инквизиции морозным взглядом. – За такие слова можно и к ответу быть призванным.

– Хех! – цинично усмехнулся отец Пафнутий. – На дуэль меня вызовешь, бретер проклятый? Ловко ты себе дорожку к трону расчистить решил, да промахнулся чуток! Государь скоро придет в себя, а там, глядишь, и царевич с Божьей помощью оклемается! Не сносить тебе головы на этот раз, Бодров! Ох, не сносить!

– Да иди ты лесом, пугало огородное! – как же давно я мечтал сказать ему в глаза эту фразу, и вот подвернулся удобный случай. А что прикажете делать, если никакие разумные доводы не доходят до человека?

Я развернулся вместе со стулом лицом к протоинквизитору – чтобы смотреть ему прямо в лицо, а заодно – чтобы держать в поле зрения стоящих за моей спиной красномундирников.

– Как смеешь ты, червь!

– Одну минуту, святой отец! – в голосе Глазкова прозвучали стальные нотки. – Позвольте мне!

– Давайте, Никита Андреевич, не стесняйтесь! – любезно поддержал я хозяина кабинета, при этом совершенно не ожидая услышать ничего хорошего для себя.

– Скажите, князь, – не обратив внимания на мое паясничание, продолжил Глазков, – вы ведь не хотели вообще посещать торжественное богослужение?

– Пропустить пасхальную службу?! – отец Пафнутий аж подскочил на стуле от такого подарка судьбы. – Да как можно? Да это же прямое указание на ересь! Прислужник дьявола чувствует себя неуютно в храме Божьем!

– Да перестаньте нести чушь, святой отец! – досадливо поморщился я. – Нормально я себя чувствую в церкви, просто не люблю большие скопления народа. Уж извините, но мне этого на полях сражений хватило с лихвой!

– Но вы в итоге пришли, не так ли? – как ни в чем не бывало продолжил начальник сыска.

– Вы прекрасно знаете, что на этом настояли государь и царевич Федор.

– Согласно этикету, вы должны были находиться рядом с царевичем?

– О да! – неохотно подтвердил я, уже понимая, куда клонит оппонент. – Но при дворе полно блюдолизов, всегда старающихся протиснуться поближе к венценосным особам. Нам с супругой не хотелось толкаться с этими малопривлекательными людьми. К тому же на выходе из храма образовался затор, вот мы и отстали.

– Звучит малоубедительно! – Никита Андреевич откинулся на спинку стула и, скрестив на груди руки, вперил в меня внимательный взгляд своих немигающих глаз.

– Правда всегда звучит малоубедительно, – спокойно парировал я, – но это она и есть. Если бы взрывники не ошиблись со временем взрыва, вряд ли бы эти несколько метров форы спасли нас.

– Тем не менее вы здесь, целы и невредимы. А в стране безвластие. Кому же это выгодно? Ужель одним фрадштадтцам?

– Кому же еще?

– А кто займет трон в случае смерти Ивана Федоровича и Федора Ивановича?

– Ой, Никита Андреевич! Опять старые песни о главном?

– Довольно уже паясничать, Миша! Все очень серьезно! Сегодняшняя трагедия выводит тебя прямиком на вершину власти!

– Если уж вы так спешите похоронить царя с наследником, – устало вздохнул я, – то смею напомнить, что официальной наследницей Федора Ивановича назначена его старшая дочь Александра. За ней следуют еще две сестры. Регентом при них, вполне естественно, будет их родной дядя царевич Алексей. Этот порядок престолонаследия был введен с моей подачи, и черт меня подери, если я позволю кому-то его нарушить!

– Очень пафосно звучит! Но, во-первых, у идеи возвести женщину на трон слишком много противников, а во-вторых, ни для кого ведь не секрет, какое влияние вы имеете на Алексея Ивановича. Так что, кто бы ни сидел на троне, реальная власть будет у вас.

– Глазков! Иди к черту!

Я обессиленно откинулся на спинку стула. Как можно переспорить упертых фанатиков, оперируя логикой и пытаясь взывать к доводам рассудка? Очевидно, что никак. Пора прекращать это представление. Главное, чтобы сейчас в пыточную не потащили, а там разберемся.

– Ваша камера, Бодров, ожидает вас. Смею вас заверить, там все по-прежнему, ничего не изменилось. Так сказать, добро пожаловать домой!

То ли наивная попытка вывести меня из себя, то ли неуклюжая попытка пошутить. Тоже мне, психолог нашелся.

Я сам отстегнул ножны со шпагой, швырнул на стол и, заложив руки за спину, направился к боковой двери.

– Никита Андреевич, отдайте его мне! – прозвучал за спиной пышущий злобой голос протоинквизитора. – Я покажу ему перепись населения! Я все из него выжму, даже то, что он не знает!

– Чуть позже, отец Пафнутий, чуть позже!

2

Густые клубы сигарного дыма окутали лорда Генри Джеральда Хаксли. Обстановка кабинета виделась ему сквозь дымную пелену расплывчатой, нечеткой, полуреальной. «Весьма символично», – подумалось новому руководителю Тайной канцелярии его величества Георга Второго. Все как в ситуации со спровоцированными его подручными событиями в Таридии – вроде бы и операцию довели до логического завершения, и резонанса добились сильнейшего, и в то же самое время основная цель не достигнута, а почти всех исполнителей схватила контрразведка противника и наверняка уже связала с Островами. Вроде бы и успех, но с сильнейшим привкусом провала. И совершенно непонятно, как представлять дело руководству.

Не так лорду Генри виделся финал этой операции, не о том ему мечталось в предвкушении первого громкого триумфа на таридийском направлении. Такой удобный случай, такая великолепная возможность решить целый ворох проблем одним ударом!

– Кэрриган, есть вероятность того, что хоть кто-то из Соболевых испустит дух?

Сидящий напротив агент Кэрриган беспокойно поерзал на своем стуле. Видно было, что он чувствует себя не в своей тарелке, слишком напряжен и не уверен в одобрении своих действий новым шефом. Это нравилось Хаксли, считавшему, что подчиненных нужно держать в строгости.

– Царевич Федор тяжело ранен, в его выздоровлении доктора не уверены, – чуть растягивая слова от волнения, ответил агент, – царь Иван, к сожалению, точно выживет.

– А Бодров цел и невредим? – задумчиво произнес лорд, некстати вспоминая сгинувшего в прошлую военную кампанию Олстона. Тот с маниакальным упорством охотился именно за этим князем из ближайшего окружения наследника престола и, несмотря на все ухищрения и возможности агента тайной службы его величества, потерпел крах.

– Князь Бодров арестован Сыскным приказом, как я понимаю, его заподозрили в попытке дворцового переворота. Но вряд ли это надолго. Не совсем же они там идиоты.

– Да, на такое везение рассчитывать не приходится, – в голосе лорда прозвучало легкое сожаление. – Хотя в Рангорне же получилось недавно.

– Ну, – осторожно возразил Кэрриган, – фигуры дона Эрнесто Кастильо и князя Бодрова вряд ли сопоставимы.

– Ты прав, Кэрриган, на сто процентов прав. Хотя и жаль. Так здорово было бы убрать эту занозу руками самих таридийцев!

Надежды на подобный исход действительно было ничтожно мало. Еще недавно задыхавшаяся в «дружеских объятиях» своих соседей Таридия нынче крепла и хорошела на глазах. Разумная внутренняя политика, помноженная на политическую волю правящего дома, давала поразительные результаты. Экономика росла как на дрожжах, торговля процветала, строились города и дороги, укреплялась армия, появился военный флот. Страна становилась реально опасным конкурентом для Фрадштадта. И, что самое страшное, все эти перемены были не поверхностными, а структурными, пронизывающими континентальное государство сверху донизу. Если оставить все как есть, то через несколько лет банальная смена власти уже не сможет остановить таридийского прогресса, а уж этого Тайная канцелярия его величества допустить никак не могла.

Хаксли знал, что ветераны Тайной канцелярии станут морщить свои аристократические носики и обвинять его в грубой работе. Да, раньше специальная служба Короны предпочитала действовать точечно, годами водя за руку намеченную жертву по «правильным путям», чтобы в нужный момент все представилось как самостоятельное и естественное действие исполнителя, без какого бы то ни было влияния извне. Но раньше и жизнь текла размеренно и неторопливо, а не неслась, подобно горной реке в стремнине. Какие времена, такие должны быть и правила игры. Нет сейчас у лорда Генри столько времени на розыгрыш таридийской партии. Да и случай подвернулся из таких, что грех было пройти мимо. Жаль, что не срослось, но из произошедшего нужно выжать все по максимуму.

– В Таридии ведь обострились разногласия между властью и церковью? – мысли шефа Тайной канцелярии вернулись к взрыву в Ивангороде. – Помнится, и лично к Бодрову у священнослужителей была масса претензий?

– Так точно, шеф. Именно местная инквизиция и участвовала в аресте. К сожалению, никакому влиянию тамошний протоинквизитор не поддается.

– Тем не менее. Сейчас будут выбирать нового патриарха, хорошо было бы, чтобы на него у нас были выходы. И надо бы усилить работу с церковниками вообще – у них большое влияние на население.

– Будет сделано.

Кэрриган ушел, а лорд Генри подошел к огромной карте континента, висящей на стене его кабинета, и, по-прежнему попыхивая сигарой, принялся задумчиво разглядывать Таридийское царство и соседние страны.

Когда-то его предшественник лорд Вулбридж активно разрабатывал планы по смене таридийского монарха, но этим планам по разным причинам не суждено было сбыться. Пробовать сейчас даже не стоит пытаться. Потому что таридийцы подстраховались и изменили закон о престолонаследии, внеся туда и особ женского пола. Таким образом, вслед за царевичем Федором в очередь на трон выстроились все его дочери, после чего эстафету принимал младший сын царя Алексей и его дочь. На этом основные ветви Соболевых заканчивались, но никакого облегчения фрадштадтцам это не приносило, ибо дальше шла очередь семьи Бодровых, а еще дальше – Григорянских. Наивно было бы предполагать, что кто-либо из этой длинной череды людей, имеющих права на престол, будет придерживаться отличной от нынешней линии поведения в отношении Фрадштадтских островов. А изводить для достижения цели целые семьи слишком долго и дорого. Вот если бы одним махом избавиться от большого числа претендентов – другое дело. Но подрывники просчитались.

– Черт возьми! – пробормотал сквозь зубы Хаксли. – Как хорошо все могло бы получиться!

Такого шанса больше не будет, противник теперь утроит бдительность, а из попавших в плен боевиков контрразведка вытрясет массу доказательств причастности к операции Тайной канцелярии. Скверно, ох, скверно. Скандал! Случись такое при Вулбридже, Хаксли бы лично ратовал за его отставку. Слава богу, что лорд Генри не так давно занял свою должность и еще не успел растратить кредит монаршего доверия. Но все равно нужно быть очень осторожным, выверять каждый шаг, продумывать наперед каждое слово.

– А что, если целью операции представить именно митрополита Филарета? – лорд Генри задумчиво выпустил вверх дымное колечко. – Зачем? А чтобы посеять семя раздора между неугодной Фрадштадту правящей верхушкой и столь популярной во всех слоях населения церковью! И Бодров так удачно попал под подозрение, а царевич Федор временно выбыл из игры. То есть мы имеем полное право заявить, что поставленная цель достигнута!

Хаксли довольно усмехнулся. Вот и выход из щепетильной ситуации. Если подать дело под таким соусом, то это может сработать. Тем более, если совместить с давно готовящейся улорийской операцией.

Жестко опущенный таридийцами с небес на землю, практически потерявший веру в себя и популярность внутри своей страны, улорийский король Янош продолжал использоваться Короной в своих целях. Альтернативы ему попросту не было. Введенный таридийцами режим беспошлинной торговли привязал к ним Тимланд крепче любых военно-политических союз ов. Силирия только восстанавливалась от организованной не без участия фрадштадтцев междоусобицы. А поскольку верх в этой заварушке взяла именно поддерживаемая Таридией сторона, ждать от нее агрессивных действий против своих верных союзников было бы странно.

Рангорн и Криол находились между собой в состоянии вечной вялотекущей войны, что не мешало им объединять усилия для противостояния с Островами на заморских территориях, а также безбожно корсарствовать по таридийским патентам, нанося значительный вред фрадштадтским купцам. Криол к тому же очень тесно в последнее время сотрудничал с таридийцами, вплоть до совместного освоения Нового Света.

Уппланд был не против «потолкаться локтями» за пограничные территории с Тимландом, но до Таридии ему дела не было.

Арниания традиционно готова была поддерживать Фрадштадт всегда и везде, но ее влияние на материке было ничтожно, равно как и ее возможности.

Вот так и оставался Янош Первый единственным инструментом, годным для реального воздействия на Таридийское царство извне. Да и то его решимость ввязываться в бесконечные войны в интересах Короны зиждилась исключительно на миллионных долгах перед Фрадштадтом. Жить на широкую ногу улорийский монарх любил, а отдавать долги предпочитал жизнями своих подданных.

Хаксли еще раз мысленно встроил все имеющиеся факты в только что придуманную им новую картину ивангородской операции и удовлетворенно причмокнул губами. Дело громкое, следовательно, его обязательно вызовут для объяснений в кабинет министров. Но теперь у него есть наготове жизнеспособная версия вполне удачной операции, так что бояться нечего. Обойдется.

3

Игната провели мимо запирающей мою камеру решетки спустя минут двадцать. Я наблюдал за этим, лежа на едва прикрытом соломой каменном ложе. Том же самом ложе, в той же самой камере, где мне пришлось провести несколько незабываемых суток во времена моего первого появления в столице, после поражения от тимландцев. Тогда несправедливое обвинение, а также угроза пыток и казни заставили меня серьезно задуматься о моем месте в этом мире. Сейчас тоже много что нужно было обдумать, не тратить же представившееся время спокойствия и тишины впустую!

Честно говоря, я уже думал, будто застрахован от подобной ситуации. Вроде бы достаточно уже совершил дел на благо новой родины и на военном поприще, и на стезе ускорения технического прогресса. И верность трону неоднократно доказывал, и народ меня на руках готов был носить, и даже Князем Холодом меня прозвали, сравнивая с героем сказок.

Однако народная любовь – она такая: сегодня есть, а завтра уже и нет. Свой героический статус нужно либо подтверждать постоянно, либо умирать в зените славы, чтобы не успели втоптать в грязь. Ни первого, ни второго я делать не собирался, потому что вообще героем себя не считал, старался жить обычной жизнью. Ну как – обычной? С поправкой на положение в обществе, которое обязывает…

Так что не все так просто, жизнь – штука переменчивая, и вовсе не обязательно проигрывать сражения или воровать миллионы, чтобы прослыть негодяем. Недаром же умные люди говорят, что не нужны враги, когда вокруг полно дураков – они все сделают сами. Да как сделают! Качественно, с любовью, так сказать, со всей душой!

В общем, постепенно то тут, то там стали раздаваться отдельные недовольные голоса, обвиняющие именно меня во всякой всячине. Что иноземцев много в стране развелось и через них таридийцы перенимают чуждые им знания и обычаи. Что мода становится «бесстыдной». Что крестьянских детей от работы глупым учением отвлекают. Что продвигаемая мною перепись населения есть истинно сатанинское действие. Дальше рассказывались страшные «достоверные» истории о растрате миллионов рублей на никому не нужные научные исследования, о создании «дьявольских» паровых машин и механизмов. И так далее и тому подобное.

И вот уже снова у меня за спиной маячит инквизиция, шепчутся за углом дворцовые завистники, многозначительно задерживает на мне свой взгляд начальник Сыскного приказа, да и народная молва постепенно вторит слухам и раздувает подслушанные домыслы. И как-то так получается, что даже Князь Холод уже начинает упоминаться в невыгодном свете.

Ей-богу, если бы я находился в родном мире на старушке Земле, то подумал бы, что против меня работает отлаженная пропагандистская машина.

Обидно. Обидно и нелепо сидеть в темнице за то, чего не совершал, и тогда, когда нужно действовать! Торопить следствие по взрыву, обеспечить государю и особенно Федору лучших докторов, проследить за работой правительства в их отсутствие, да и вообще нужно держать руку на пульсе! Известно же, что происходит с государством, если дела в нем идут самотеком. Так что у меня и внутри страны дел непочатый край, и международная обстановка напряженная, требующая пристального внимания. В общем, некогда мне тут прохлаждаться.

– Игнат! – позвал я, подходя к решетке.

– Все в порядке, Михаил Васильевич! – отозвался из одной из соседних камер Лукьянов. – Никто Сашкино исчезновение не заметил. А уж потом я так ринулся к выходу из дворца, что все соглядатаи переполошились. Все по плану.

– Скорей бы! – я вжался лицом в решетку, пытаясь заглянуть в конец коридора. Но, кроме темноты, ничего там не увидел.

– Скоро уже, – успокоил Игнат, словно мог увидеть мою попытку выглянуть наружу. – Полчаса, не больше.

Потому я и позволил себя так просто арестовать, что был уверен в скором освобождении. Господин Глазков наивно полагал, будто лучше всех знает царский дворец, в особенности все его тайные закоулки, однако это было не так.

В свое время я разобрал одну из стен в своих дворцовых апартаментах и перегородил тайный ход, из которого за мной очень лихо наблюдали сотрудники Сыскного приказа. Никита Андреевич посверкал сердито на меня глазами, но воспрепятствовать не смог. Выждав некоторое время, дабы отучить разыскников вообще ходить в мою сторону ввиду бесперспективности, я велел перенести перегородку чуть дальше, прибрав к рукам вход в одно из ответвлений межстеночного пространства. Выдержав паузу еще в несколько месяцев и так и не дождавшись возражений, я стал запускать туда ловких людей из контрразведки для досконального изучения тайных ходов. Главной трудностью при этом было не заблудиться или обнаружить себя шумом, а не столкнуться в узких коридорах с конкурентами из ведомства Глазкова. В общем, теперь сотрудники Ольховского знали дворцовый лабиринт не хуже красномундирников. Может, даже лучше, потому что знать о некоторых подземных ходах и не перекрыть их – это выше моего понимания. Впрочем, Никита Андреевич ведь сам по тайным тропам не шастает – не по чину ему, а люди его поди про запас оставили эти знания себе, для личного пользования, так сказать. Ну, а если им можно, то почему нельзя мне?

Игнат оказался прав. Минут через тридцать в недрах уходящего в темноту тюремного подземелья раздался едва слышный скрип. Затаив дыхание, я пытался уловить хоть какие-то признаки приближающегося человека, но ничего не происходило, не было ни звука осторожных шагов, ни колеблющегося света потайного фонаря. Я успел уже уверить себя, будто скрип был лишь плодом моего воображения, когда из темного коридора совершенно бесшумно к моей решетке выплыла одетая во все черное фигура.

– Ваше сиятельство? – настороженно спросил подошедший, не спеша приближаться на расстояние вытянутой руки.

– Так точно! – шепотом ответил я. – Игнат в одной из соседних камер.

– Здесь я! – донесся до меня свистящий шепот Лукьянова.

– Я Архип Лунгин, – сообщил наш потенциальный спаситель, принимаясь ковыряться чем-то в массивном навесном замке. – Нужно спешить: весь город гудит, словно растревоженный улей, повсюду патрули, гвардейцы и красномундирники хватают всех подозрительных личностей и отправляют в городскую тюрьму – до выяснения. И инквизиция очень активничает.

– Еще бы, – усмехнулся я, – отец Пафнутий не может упустить такой шанс проявить себя.

– Мы перебрались на запасную штаб-квартиру. От греха подальше.

– Правильно. Кто знает, что Никите Андреевичу в голову взбредет.

В этот момент произошло сразу несколько событий. В замке что-то щелкнуло, надтреснутый голос из какой-то камеры грязно выругался на «проклятых крыс», а со стороны входа в подземелье послышался лязг засовов. Как же не вовремя!

Лунгин на секунду замер в нерешительности, но затем аккуратно снял замок и потянул на себя решетчатую дверь.

– Быстрее, ваше сиятельство!

У меня мелькнула было мысль запереть дверь обратно и переждать визит неожиданных посетителей, но кто мог поручиться, что они явились не по мою душу? Нет уж, бежать так бежать!

Мы перешли к камере Игната, где Архип занялся очередным замком, а мне оставалось только тревожно прислушиваться к шуму множества голосов, доносящемуся от начала тюремного коридора. Сколько их там: три, пять? Пожалуй, больше. Вот и свет от горящих факелов заставил тени причудливо плясать на каменных стенах, сейчас визитеры выйдут из-за угла и увидят нас, а Лунгин все возится с замком.

– Уходите без меня, Михаил Васильевич, – обеспокоенно заявил Лукьянов, впечатавший свое лицо между прутьями решетки в попытке разглядеть происходящее в коридоре.

– Восьмая камера по левую руку, ниша во внешней стене открыта, скорее! – поддержал моего ординарца-телохранителя Архип.

К счастью, в этот миг замок сдался, дужка выскользнула из петель, и Лунгину пришлось изогнуться всем телом, чтобы не допустить его падения на пол. Игнат тут же толкнул наружу предательски заскрипевшую решетчатую дверь и выскользнул к нам в коридор.

– Это как? А ну стой! – раздался удивленный голос первого появившегося из-за угла коридора человека.

– Стой!

– Стоять!

– Измена!

Что же за невезение такое?! Всего какой-то минуты не хватило нам, чтобы исчезнуть из темницы аккуратно, по-тихому! Впрочем, не время думать об этом, пока есть возможность убежать, нужно сосредоточиться именно на этой цели. Вот если нас сейчас поймают, это будет грандиозный провал!

Архип припустил по коридору с такой скоростью, что нам с Игнатом стоило больших усилий не потерять в темноте его спину. Считать немедленно пустившихся в погоню преследователей мы не стали, но, судя по производимому шуму, было их никак не меньше десятка. У входа в нужную камеру Лунгин остановился, пропуская нас внутрь. После чего он чиркнул кресалом и швырнул в направлении противника какую-то штуковину.

– Быстро в ход! – крикнул он, бесцеремонно толкая меня в спину.

Уже когда я протиснулся в узкий темный зев потайного хода, в темнице раздался негромкий хлопок, после чего последовала яркая вспышка, от которой даже у меня несколько мгновений рябило в глазах – что уж говорить о находившихся в коридоре. Однако, судя по отчаянной ругани замыкавшего наш маленький отряд Архипа, световая граната не возымела нужного действия. То есть оторваться на безопасное расстояние от преследователей нам не удалось, вход в тоннель остался открытым, и сейчас мы по-прежнему имели на хвосте десяток разъяренных красномундирников.

Метров через десять тоннель резко повернул влево, сразу за поворотом пошли узкие и высокие ступени вниз, на такую ступень было очень тяжело ставить ногу, потому пришлось приспосабливаться спускаться боком. Слава богу, за лестницей шел относительно ровный участок, где можно было прибавить скорости.

В подземном ходе было темно, тепло и влажно. Передвигаться приходилось, постоянно нащупывая рукой стену, поскольку в такой темени я даже не различал спины бегущего впереди Игната. Местами стены были мокрыми, а под ногами хлюпала вода и чавкала жидкая грязь. Преследователям было проще – они освещали себе путь факелами и постепенно настигали нас.

Вскоре тоннель неожиданно повернул вправо под углом почти девяносто градусов, пыхтение Архипа за моей спиной прекратилось, а спустя пару секунд сзади грохнули один за другим два выстрела. Подземный ход наполнился испуганными криками, стонами и крепкими ругательствами, вслед за чем последовали несколько ответных пистолетных выстрелов, но мы уже были за поворотом, в том числе и быстро нагнавший нас Лунгин. Впрочем, это ненадолго задержало противника – совсем скоро свет факелов вновь стал неумолимо приближаться.

– Осторожнее, сейчас будет лестница! – прохрипел Архип.

Действительно, впереди виднелись слегка подсвеченные падающим сверху тусклым светом ведущие вверх ступени. Такие же неудобные, как и при спуске.

– Быстрее! – нервно добавил Лунгин.

Тяжело дыша, суетясь и ругаясь сквозь зубы, наша троица вскарабкалась наверх лестницы и через узкую щель в каменной стене вывалилась на свежий морозный воздух. Было раннее утро, начинало светать, но небо было затянуто тяжелыми черными тучами, обещая пасмурный день. Мы оказались в каком-то дворе позади длинного трехэтажного дома со множеством окон по фасаду. Вся территория была огорожена кирпичным забором двухметровой высоты с единственными воротами и встроенной в одну из воротных створок калиткой, а вход в подземелье располагался в месте стыка этого забора со стеной конюшни.

Холодновато, однако, а мы без кафтанов. Пасха в этом году выдалась ранняя, хотя снег недели две как растаял, в последние дни весна отступила под последним отчаянным зимним натиском и температура держалась где-то в районе нуля градусов, а по ночам и вовсе подмораживало.

«Гостиница, – сообразил я, бегло осмотревшись, – гостиница “Сударь” на Сухаревской улице в квартале от городской крепости».

– Закрывай! – буквально просипел задыхающийся Архип двум закутанным в серые плащи бойцам, но было поздно.

Едва один из встречающих сунулся к проему, как оттуда раздалось несколько выстрелов, заставивших контрразведчика быстро отпрянуть. Второй встречающий, щуплый молодой человек, попытался ткнуть появившуюся в щели фигуру шпагой, однако преследователь оказался парень не промах – парировал длинным кавалерийским пистолетом и тут же швырнул его в оппонента, вынуждая отступить. И, кстати, одет был сей тип вовсе не в красный мундир служащего Сыскного приказа, а в монашескую рясу! Из-за его спины показался уже второй монах, а за ним – третий! Что за дела?

– Цветков, Ханеев, задержать! – приказал Лунгин и повернулся в сторону выхода со двора. – Бежим!

Бежать-то дело нехитрое, правда, здесь возникает интересный вопрос: если бы за нами гнались красномундирники – это было бы одно дело, а монахи – совсем другое. Кто они такие и по какому праву явились в подземелье разыскников? Впрочем, без разрешения хозяина в это подземелье и мышь не проскочит, так что с этим вопросом ясность есть – то ли хорошенько припугнуть меня решил Никита Андреевич, то ли и вовсе отдать в лапы инквизиции. А «лапы инквизиции» в данном случае – это как раз вот эти самые молодчики в рясах с военной выправкой и лицами видавших виды наемников.

Не успели мы пробежать и половины расстояния до приоткрытых ворот на улицу, как очередной выстрел сбил с ног моего ординарца. Игнат тут же попытался подняться, но рухнул наземь без сил.

– Игнат! – я подскочил к Лукьянову, намереваясь помочь подняться, но тщетно. Он был без сознания, на его спине в районе левой лопатки расплывалось красное пятно.

– Уходим, князь, уходим! – Архип настойчиво тянул меня за рукав к выходу со двора.

Но тут меня такая злость взяла, что все доводы рассудка отступили на второй план. Какие-то там приспешники протоинквизитора будут гонять меня по улицам столицы и убивать моих друзей? Ну уж нет!

Я выхватил шпагу из закрепленных на спине Лунгина ножен и рванул ворот камзола. Оборванные пуговицы брызнули в стороны.

– Беги на Старопетровскую в дом Григорянских, это недалеко, – приказал я Архипу, стягивая с себя камзол и наматывая его на левую руку, – скажешь – от меня, в помощи не откажут. Торопись!

– Но, князь…

– Торопись, я сказал!!!

Пихнув Лунгина в сторону улицы и больше не интересуясь его душевными терзаниями, я повернулся к месту разгоравшейся битвы. Здесь все было плохо. Двоих контрразведчиков уже оттеснили от лаза все продолжающие выбираться оттуда монахи. Всего людей в черных рясах оказалось десять, правда, двоих из них выволокли товарищи, при этом один был совсем плох и лежал без движения, а вот второй, будучи прислонен спиной к стене конюшни, злобно поглядывал на меня своим единственным глазом и спешно перезаряжал пистолет.

Монахи, значит? Чернецы со шпагами? Точно дело рук отца Пафнутия.

С протоинквизитором мы в последние три года сталкивались не раз и не два. Возомнив себя главным ревнителем веры и богоизбранным борцом с ересью, он считал себя вправе самому отделять «агнцев от волков», и несколько раз его подручные хватали и кидали в свои застенки светил науки, инженеров и прочих полезных людей, а мне приходилось «отбивать» их через митрополита или даже царевича Федора. Не будь у меня царского наказа не лезть в дела церкви, давно бы прихватил этого мерзавца да вывел на чистую воду – грешков-то за отцом Пафнутием предостаточно. Но нет: «Церковь сама разберется, не нужно вмешиваться!» А как не вмешиваться, когда вот так, не стесняясь, вставляют палки в колеса? И я ведь даже предупреждал государя Ивана Федоровича, что инквизиция вербует в свои ряды всяких подозрительных личностей под видом послушников, но опять был проигнорирован! Смешно ведь, ей-богу, головорез-то остается головорезом, будь он хоть в мундире, хоть в гражданском платье, хоть в монашеской рясе. В общем, все были в курсе, все смотрели на этот зреющий гнойник да отмахивались, мол, ничего страшного, само собой пройдет.

А гнойник-то взял и созрел! И сейчас мне придется разбираться с этим нарывом, несмотря на то, что соотношение сил явно не в мою пользу. Эх, нужно было не поддаваться панике! Если бы сразу встали грамотно на выходе, можно было не выпустить чернецов из подземного хода! Но что уж теперь…

Я быстро атаковал наседавшего на щупленького контрразведчика – кажется, Ханеева – монаха в надвинутой на глаза шапке и проткнул ему бок в то самое время, как рухнул наземь с пробитой грудью второй мой союзник – Цветков. Так мы долго не протянем.

Двумя широкими росчерками шпаги я вынудил двоих нападавших отпрянуть от Ханеева и переключиться на меня. Давайте пофехтуем, голубчики! Я не волшебник, но фехтование практикую ежедневно и цену себе знаю. Сейчас вот проверим, чего стоите вы.

Четверо пошли на меня, выстроившись полукругом. Если будут атаковать все вместе, а не как в фильмах, по очереди, то никаких шансов защититься у меня не будет. Но это если на месте оставаться, чего я делать не собирался. Бросившись влево, я разорвал дистанцию с тремя нападающими, чтобы без помехи скрестить шпаги с оказавшимся крайним в этом построении высоким худым рыжим монахом.

Я ударил его по клинку сверху вниз и тут же попытался нанести укол в плечо, не достал, подставил под ответный удар левую руку, обмотанную камзолом. Ткань Рыжий не прорезал, но удар был такой силы, что предплечье мое на несколько мгновений онемело. Благо, что и противник настолько вложился в эту атаку, что промедлил с возвратом назад, за что мгновенно получил глубокий укол в живот. Есть!

Отскок влево позволил мне своевременно уйти от атаки сразу двух преследователей. Сделав небольшой крюк и оказавшись рядом с согнувшимся пополам Рыжим, я толкнул его навстречу очередному головорезу. Тот в результате замешкался и схлопотал от меня быстрый укол в правое плечо. Жаль, добить не удалось – ранение подстегнуло его инстинкт самосохранения, заставив очень резво уйти с маршрута моего движения. Я же не мог отвлекаться на преследование, ибо у меня самого на хвосте двое висели, да и за всеми остальными нужно было суметь уследить.

Впрочем, у моего маневра была иная цель – на всем ходу я врезался плечом в плечо одного из троих лжемонахов, пытавшихся прижать ужом вертевшегося Ханеева к забору. Этот толчок спровоцировал эффект домино – первый чернец врезался во второго, второй – в третьего, все на мгновение потеряли равновесие, и контрразведчик вонзил клинок в грудь ближайшего к нему врага. То есть нас теперь двое против пяти.

А, нет, против пяти с половиной – от стены конюшни раздался выстрел, но, судя по ругани соратников, пуля едва не попала в кого-то из них. А что вы хотели? У кремневых пистолетов медленное не только заряжание, но и сам выстрел – секунда-полторы от нажатия на спусковой крючок до выброса пули проходит. Вот и попробуй попасть при таких исходных данных в хаотично перемещающуюся мишень.

Быстро развернувшись, я отразил атаку самого резвого из преследователей. Чернявый мужчина среднего роста с холодным взглядом слегка прищуренных глаз и длинным шрамом во всю левую щеку вознамерился было насадить меня на шпагу, словно бабочку на булавку, но, встретив отпор, не стал пороть горячку, сразу отступил. Хладнокровный и опытный. Очень опасный тип.

Зато его более молодой и фактурный товарищ, с легким румянцем на пухлых щеках и щегольски загнутыми кверху кончиками усов, в горячке погони совсем забыл об осторожности. Оттеснив бойца со шрамом в сторону, он принялся наскакивать на меня, неистово размахивая шпагой в попытке скорее закончить бой, словно опасался, что кто-то перехватит у него законную добычу. Ну, насчет добычи – это мы еще посмотрим.

Я быстро отступал под натиском молодого щеголеватого бойца в монашеской рясе, снова постепенно забирая влево. Таким образом, боец со шрамом оказывался отделен от меня своим резвым соратником и пока не имел возможности атаковать одновременно с ним. Ранее же получивший укол в плечо чернец тоже не спешил лезть на рожон и вырываться вперед, так что на эти секунды я получил бой один на один. Чем и не преминул воспользоваться.

Щеголь упустил момент, когда я остановился, и при начале моей атаки только начал тормозить, перенеся весь вес на правую ногу. Я же принял вражеский клинок на обмотанную камзолом левую руку и направил шпагу в лицо оппонента. Тот отклонился всем телом назад, благодаря чему отделался лишь разрезом на щеке, но убрать выставленную вперед ногу он уже никак не успевал, отчего и получил отличный укол в бедро. Монах взвыл от боли, на секунду выключившись из процесса, а я хладнокровно нанес еще один результативный удар в левую верхнюю часть груди. Туше!

Не теряя времени, я отскочил назад, чтобы перевести дух и порадоваться выводу из строя еще одного противника, но радость оказалось недолгой. В этот же самый миг Ханеев в выпаде проткнул одного из своих противников насквозь, но замешкался с возвратом в позицию и сам получил чуть меньший по глубине укол в корпус. Какое-то мгновение он еще держался на ногах, прижимая руки к животу, потом колени его подогнулись, и мой последний союзник рухнул наземь рядом с поверженным чуть ранее врагом. Жалко парня, хорошо бился, но силы были слишком не равны.

Вот так я остался один против трех монахов, ну или кто они там на самом деле? Ах да, подранка с пистолетом нужно не забыть. А вот сейчас и займемся этим товарищем!

Подцепив носком сапога весьма кстати подвернувшееся под ногу полено, я запустил его в полет навстречу приближающимся чернецам, возглавляемым товарищем со шрамом, а сам бросился к стене конюшни, где наградил раненого стрелка хорошим ударом эфесом шпаги по голове. Правда, это мое действие не осталось безнаказанным, потому что, как я ни старался увернуться от шпаги разделавшегося с Ханеевым головореза в рясе, ее острие впилось-таки мне в тело чуть пониже левой ключицы. Клинок вошел в плоть всего на несколько сантиметров, но было больно, так что лишь с большим трудом мне удалось сдержать крик – не хотелось доставлять удовольствие врагам. Достаточно самого факта попадания и вида крови на моей одежде.

– Есть! – вскричал монашек, внешностью, как мне показалось, чрезвычайно похожий на крысу.

Я поспешил отступить за угол конюшни, чтобы не оказаться зажатым в угол превосходящими силами противника.

– Молодец, Микола! – воскликнул тот боец, что был уже ранен мною ранее. Сейчас все трое оставшихся на ногах посланцев протоинквизитора медленно наступали на меня, стараясь перекрыть максимально возможное число путей для отступления.

– Смотри-ка, Степан, а кровушка-то у князеньки красная! – насмешливо протянул Микола, обращаясь к бойцу со шрамом. – А говорили, у Князя Холода в жилах лед, а взгляд такой, что заморозить может!

– Ну, сейчас-то он скорее расплавить нас взглядом хочет! – отозвался подранок. Он, кстати, в отличие от своих товарищей, держался напряженно – то ли рана давала о себе знать, то ли изначально был не очень уверен в своих силах.

– Полноте, князь, – голос Степана звучал абсолютно спокойно, если не сказать вальяжно, но вот его прищуренные глаза по-прежнему наблюдали за мной с холодным интересом матерого хищника, – сдавайтесь, вы и так сделали уже больше, чем было возможно. В отличие от большинства дворян, вы действительно вызываете уважение, и, пожалуй, один на один я бы не рискнул выйти против вас. Но штука-то вся в том, что нас трое, а вам больше не на кого рассчитывать. И сразу вам скажу: мы втроем стоим десятка таких, что вы уже уложили.

– Странно слышать такие речи от духовного лица, – я пользовался передышкой на эти импровизированные переговоры, чтобы восстановить дыхание и сбросить напряжение в мышцах, – в пении псалмов я с вами состязаться не собираюсь, так и вы не пытайтесь состязаться со мной в фехтовании.

– Тише, тише, князюшка! – снова ухмыльнулся похожий на крысу Микола. – Просто поверьте, что шансов у вас нет. Пойдемте с нами по-хорошему, и мы обещаем замолвить за вас слово перед протоинквизитором!

У меня и до этого-то особых сомнений не было касательно того, чьи это люди, а тут уж и вовсе все ясно стало. Побоялся-таки Никита Андреевич меня сам трогать, решил дешевенькую комедию разыграть. Якобы люди протоинквизитора в его отсутствие забрали меня из темницы Сыскного приказа в свои подземелья. А там уже по ситуации – может, просто запытали бы меня до смерти, а может, в самый разгар процесса явился бы весь такой взволнованный и возмущенный самоуправством инквизиции господин Глазков и спас меня от неминуемой смерти. Чтобы, значит, я по гроб жизни благодарен ему был.

Дешевые фокусы, дражайший Никита Андреевич! Нет в вас размаха, разгула воображения и полета фантазии. Тоже мне комбинация! Впрочем, с Глазковым, а также с отцом Пафнутием разберемся чуть позже. Сейчас у меня тут три товарища в очереди стоят, и обойти их своим вниманием никак не получится.

Я выдохнул изо рта струйку пара, только сейчас обратив внимание на чрезвычайно морозную для второй половины апреля погоду. Мало того, что морозец на улице, так еще и снежинки этак лениво, словно нехотя, кружатся в утреннем воздухе, будто в очередной раз подчеркивая мою связь с Князем Холодом. Я подставил под снежинки обмотанную уже изрядно порубленным камзолом левую руку. На синей ткани белые снежинки смотрелись особенно эффектно. Что я потеряю, попытавшись сыграть на такой погодной аномалии? Да ничего!

– Необычайно морозная погода для конца апреля, не так ли? – произнеся это, я нарочито улыбнулся и отряхнул руку. – Отличное утро для смерти, господа монахи!

Степан остался невозмутим. Разве что уголок рта немного дернулся, но понять, что это было – попытка выразить мне свое презрение или подавленное на корню желание расхохотаться во все горло – не представлялось возможным. А вот крысоподобную физиономию Миколы улыбочка как-то вдруг покинула. Да и третий участник, перехватив шпагу в левую руку, принялся нервно вытирать внезапно вспотевшую ладонь о рясу. Ну, хоть что-то.

Я пошел в атаку, сосредоточившись на противнике со шрамом на лице и стараясь держать в поле зрения персонажей, которых счел второстепенными на данный момент. Степан вынужденно отступил на несколько шагов, но дальше дело застопорилось – защищался он на редкость грамотно, а я был слишком стеснен в маневрах, чтобы ставить перед ним неразрешимые задачи. Тем более что и остальные монахи не сидели без дела.

Боец, чьего имени я до сих пор не знал, попытался атаковать меня справа, но стоило мне только отмахнуться, как он поспешил разорвать дистанцию. Хитрец Микола пока только обозначал угрозу, постепенно двигаясь вдоль стены конюшни по левую от меня руку. Отпускать его далеко было нельзя, поскольку в таком случае я перестану его видеть, и тогда все закончится очень быстро.

Я усилил натиск на Степана, заставив того отступить еще на пару шагов, после чего метнулся влево, сбил клинок Миколы в сторону резким батманом и попытался поразить его в корпус. Тот ушел из-под удара, отскочив назад, но я, спеша воспользоваться мгновениями свободы от других участников боя, прыгнул следом, отбил левой рукой попытку нанести мне режущий удар слева направо, затем сделал еще шаг вперед и ударил его эфесом шпаги в подбородок. Стена конюшни была уже у Миколы за спиной, потому увернуться он не сумел – стукнувшись затылком о стену, упал наземь. Тут бы и добить его хорошим ударом шпаги, да времени не хватило. Пришлось срочно разворачиваться к его товарищам, чтобы не быть заколотым в спину.

Несколько неприятных мгновений я отражал атаки сразу двух противников, да еще имея прямо за спиной пресловутую стену, за которой слышалось фырканье разбуженных шумом лошадей, после чего удалось подловить самого опасного из оппонентов на небольшой небрежности. В результате острие моего клинка оставило кровавый росчерк на лбу Степана, принеся мне такую необходимую передышку, ибо это вынудило отступить обоих монахов.

– В следующий раз подставь правую щеку! Для полноты картины! – воскликнул я, намекая на возможность заполучить шрамы на всех частях лица.

Степан молча провел рукавом по лбу, не столько вытерев, сколько размазав выступившую кровь, и полез левой рукой под рясу. Не нравится мне это, но стоять и гадать, чего он там извлечь хочет на свет божий, я не буду. Тем более что у меня тут недобитый должничок имеется.

Я метнулся влево, где успевший отползти к углу конюшни Микола уже поднялся на ноги и активно сплевывал кровь из разбитого рта, злобно поглядывая в мою сторону. Как же вытянулось от страха его лицо при виде приближающейся смерти в моем обличье! Шпагу-то он перед собой успел выставить, да только толку от этого не было никакого – не оклемался чернец от предыдущего нокдауна и к новой схватке готов не был. В следующее мгновение его клинок взмыл в воздух, а мой вошел в его тело, после чего я сбил его с ног плечом и отбежал примерно на то место, с которого начал этот бой.

Что там с Игнатом? Кажется, он немного в другой позе лежит, да и дышит вроде. Жив! Только бы геройствовать не решил, с этих головорезов станется – прикончат, если заподозрят, что очухался. С другой стороны – должны понимать, что сейчас только он меня здесь держит. Не честь дворянская, не жажда мести, а именно он! Пусть меня засмеют и тысячу раз обругают господа прагматики, но раненого Игната я на милость врагов не оставлю. Да, выход на улицу у меня за спиной, в каких-то десяти метрах, и вряд ли эти убийцы в рясах смогут догнать меня в городе. Да, я сам мог бы добежать до дома Григорянских и получить помощь, но в это самое время кто-то из врагов может тихонько прикончить моего беспомощного товарища. Так что – нет, не побегу, иначе до конца жизни себе не прощу этого малодушия.

Опустив шпагу к земле, я стоял и ждал неторопливо приближающихся чернецов. Сколько времени прошло с начала стычки? Неужели Лунгин еще не добрался до усадьбы Григорянских? Что так долго? Или мне только кажется, что минула целая вечность с момента ухода Архипа? Эх, помощь бы мне сейчас не помешала! Одно дело – тренироваться в фехтовании, и совсем другое – серьезный уличный бой со смертельным исходом. Подустал я, дышу, словно загнанная лошадь, сердце тарабанит в груди, пот по телу льется, а в венах бушует адреналин. И правая рука наливается тяжестью, что совсем уж нехорошо, потому как прилично фехтовать левой я так и не научился.

Вот и мои «заклятые друзья» из инквизиции подтянулись к месту новой баталии. Им тоже нелегко пришлось: дышат тяжело, отфыркиваются, один кровь с лица утирает, другой левой рукой зажимает рану на плече. Но все-таки их двое. Да еще вон у Степана в руке появился кинжал-дага с раскрытой ловушкой. Если память мне не изменяет, в нашем мире такая дага с двумя боковыми клинками, расходящимися в стороны от основного, называлась немецкой. Этакий трезубец получается в раскрытом виде, которым можно парировать удары и задерживать на мгновение вражеский клинок для проведения своей атаки. Говорят, что и сломать чужую шпагу можно, но это как-то сомнительно, крепление боковых клинков выглядит достаточно хлипко.

Степан провел несколько напористых атак, в которых его единственный оставшийся в строю товарищ пытался играть вторым номером. Результатом этого наступления стал мой отход на несколько метров, неприятное рассечение на правом предплечье от человека со шрамом на лице и легкий укол, пропущенный мною от второго монаха в левое бедро.

Через минуту дело усугубилось порезом на правом боку – это уже Степан постарался. Зато я достал безымянного монаха рубящим ударом по запястью, отчего бедолага выронил шпагу.

И тут помощь пришла, откуда я ее никак не ожидал. Поспешивший пойти вперед, чтобы отвлечь мое внимание от временно обезоруженного соратника, Степан внезапно оказался схвачен за лодыжку лежащим на земле Игнатом, запнулся и накренился вперед, так что мне оставалось только вытянуть руку со шпагой вперед, чтобы оборвать земной путь мерзавца – удар пришелся в район сердца.

Не мешкая ни мгновения, я повернулся к последнему врагу, с шипением и ругательствами вынужденного взять шпагу в левую руку. Однако, увидев смерть несомненно самого умелого из своих товарищей, он счел свои шансы на успех слишком ничтожными и бросился наутек. Тем более что в этот момент находился на пару шагов ближе меня к выходу со двора.

Но удача, похоже, окончательно отвернулась от представителей инквизиции, потому что в каком-то метре от ворот последний чернец оказался сбит с ног вбежавшим с улицы Григорянским.

Вслед за князем Василием во двор гостиницы ворвались еще по крайней мере два десятка вооруженных людей, половина которых была в форме Зеленодольского пехотного полка.

– Игнат, ты как? – спросил я у своего телохранителя. Тот в ответ только вяло махнул рукой. Мол, все нормально, жить буду.

– Миха! Миха!

Я обернулся на источник звука и обнаружил князя Григорянского, с выпученными глазами обозревающего боле битвы.

– Чего кричишь?

– Это все как? – он в удивлении развел руками.

Что ж, картина действительно была заслуживающей внимания. Хмурое морозное утро, лениво кружащиеся в воздухе снежинки, гостиничный двор, заваленный телами, и я, в окровавленной рубашке, со шпагой в руке, посреди всего этого безобразия.

– Чертов ты Князь Холод! – восхищенно воскликнул Григорянский. – Простые смертные не способны на это!

– Иди к черту, Григорянский! – бросил я сердито. – Ты бы еще дольше заставил себя ждать, нашел бы здесь мое хладное тело! Плохо бегаешь, Вася!

– А что, собственно, происходит? Я всего на пару часов отлучился домой, а ты успел попасть в тюрьму, бежать оттуда и сцепиться с инквизицией! – князь емко обрисовал мои приключения за вторую половину этой длинной ночи.

– Забираем всех живых и быстро к тебе. У нас много дел, дружище. Очень много дел!

4

Из города выбирались верхом. Благо что сплошной городской стены у Ивангорода уже давно не было. В верхах до сих пор хватало «гениев фортификации», ратовавших за постройку новой сплошной стены и готовых угробить во имя великой цели несколько лет и большую часть бюджета страны. Полная глупость и пережиток прошлого!

Столица разрасталась в стороны с такой скоростью, что никакими стенами охватить ее уже не представлялось возможным. Для защиты же от возможного вторжения вокруг Ивангорода были построены военные городки, откуда расквартированные там части имели возможность быстро развернуться в нужном направлении и связать боем противника до подхода основных сил. Вот в один из таких городков и лежал наш путь.

Мои раны наскоро обработал домашний врач Григорянских, Игната пришлось оставить под его же присмотром. К сожалению, Ханееву и Цветкову помочь уже было невозможно. От Ольховского должны были прибыть люди, забрать тела погибших товарищей, а также прихватить оставшихся в живых лжемонахов – ох, зря вы так, господин протоинквизитор! Теперь-то я точно не спущу это дело на тормозах, и плевать мне на взаимоотношения с церковью!

Я был на ногах уже больше суток, и это были, мягко говоря, непростые сутки. И тревожили меня сейчас не полученные в бою раны, а накопившаяся усталость, но позволить себе потратить хотя бы час времени на сон я не мог. Нельзя было упускать инициативу – Никита Андреевич не будет сидеть сложа руки.

С удовольствием проделал бы этот путь в карете, но тогда пришлось бы выбирать для передвижения только широкие улицы, где вероятность повстречаться с патрулями была очень велика. А вот перекрыть все возможные пути выхода из города для небольшого отряда из двух десятков всадников видится задачей невыполнимой.

Сначала пришлось удалиться от центра в сторону западной окраины, потом мы долго петляли по границе жилых кварталов и района мануфактур, являвшегося своеобразным прародителем городских промышленных зон, постепенно смещаясь к северу. При пересечении улицы Северной, за пределами города переходящей в Кузнецкий тракт, с трудом разминулись с патрулем красномундирников. А вот перейдя в восточную часть Ивангорода, уже почувствовали себя свободнее – здесь было много новостроек, затеряться среди которых не составляло особого труда.

Выбравшись за город, мы пустили коней в галоп. Вплоть до самого военного городка местность здесь тянулась открытая, и если уж где-то можно было перехватить меня, так это здесь. Но то ли мои оппоненты еще не сумели сориентироваться в изменившейся обстановке, то ли у них элементарно не было под рукой достаточных сил для противодействия, но никакой засады на нашем пути не случилось. Лишь на въезде в военный городок Восточный дежурный офицер предупредил нас:

– К нам красномундирники пожаловали!

– Много? – поинтересовался князь Григорянский.

– Офицер и два солдата, – охотно поделился новостями дежурный, – с полчаса как прибыли, да мы их тут держали, пока от коменданта приказ пропустить не поступил! Они злились, бумагой с печатями размахивали, но мы – ни в какую! Пусть у себя в Сыскном приказе командуют.

– Отлично, поручик! Благодарю за службу! – похвалил я дотошного офицера, въезжая под арку ворот.

– Рад стараться, ваше сиятельство! Все по уставу!

Правильно, все по уставу! Разыскники есть служащие Сыскного приказа, а не Воинского, так что пусть тут своими бумажками с печатями не размахивают. Это во дворце нам приходится кроме званий и должностей учитывать еще положение при дворе и родственные да дружеские связи, а здесь все просто и ясно: разрешат вышестоящие командиры войти в городок, значит, войдете, не разрешат – извольте отправляться восвояси.

Мы-то как раз были для дежурной смены вышестоящим начальством, потому никаких заминок с пропуском не возникло, и, промчавшись мимо тренирующих штыковой удар солдат, спустя пару минут мы уже входили в здание штаба.

В приемной царила напряженная обстановка. Помещение было заполнено армейскими офицерами разных полков, обеспокоенно перешептывающимися и бросающими откровенно неприязненные взгляды на сиротливо стоящих в углу двоих красномундирников. Бедняги явно чувствовали себя не в своей тарелке, но так все и было задумано.

При нашем появлении все разговоры мгновенно стихли, офицеры замерли по стойке смирно.

– День добрый, господа офицеры! – на ходу поприветствовал я собравшихся.

– Здравия желаем, господин генерал-лейтенант! – гаркнул в ответ хор мужских голосов.

А в кабинете коменданта городка, которым сейчас являлся мой давний знакомец полковник Торн, разыгрывался другой акт этого спектакля. Майор Чусовой нервно расхаживал по комнате, заложив руки за спину, а Филипп Христофорович сидел за столом, невозмутимо глядя на посланца Глазкова сквозь напяленное на нос пенсне. Предъявленный красномундирником документ одиноко лежал на столешнице перед полковником.

– День добрый, Филипп Христофорович! – я пожал руку попытавшегося вскочить Торна, одновременно сделав ему знак, что он может остаться сидеть.

– Не такой уж добрый, Михаил Васильевич, – полковник все-таки поднялся и лихо щелкнул каблуками, – судя по успевшим дойти до нас слухам, так вообще не добрый.

– Вы, как всегда, правы. Но мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы не усугубить ситуацию. Что тут у вас? – я по-хозяйски потянул со стола бумагу за подписью Глазкова.

– Да вот, – Торн махнул рукой в сторону замершего посреди кабинета Чусового, – господин из Сыскного приказа пытается указывать нам, что делать.

– А, майор Чусовой! – воскликнул я, делая вид, что только что заметил его присутствие. – Мне кажется или вы уже арестовывали меня сегодня? И что же? – я небрежно взмахнул бумагой. – Опять то же самое: задержать, арестовать, доставить! Обвинение в убийстве патриарха, покушение на жизнь государя! Как же мне надоела вся эта чушь!

Поддавшись эмоциям, я разорвал приказ Никиты Андреевича на маленькие кусочки и подбросил в воздух. Замысловато кружась, частички важного документа упали на пол. Зря. Нужно было сохранить – вдруг бы в качестве улики пригодился?

– Служба, ваше сиятельство! – выдавил из себя майор. – Я только выполняю приказы своего командира.

По его обескураженному виду можно было заключить, что он никак не ожидал встретить меня здесь. Скорее всего, ставка делалась на Северный военный городок, где сейчас был расквартирован мой родной первый Белогорский пехотный полк. Только этот вариант был отвергнут мною сразу, как самый очевидный.

– Понимаю вас, господин Чусовой, да только и вы нас поймите, – я направился было к майору, чтобы усилить эффект от своих слов, произнеся их, глядя ему прямо в глаза, но вовремя вспомнил, что тот чуть не на голову выше, и остановился у края стола. – Здесь подчиняются распоряжениям начальника Воинского приказа, а не Сыскного! А поскольку Федор Иванович из-за вражьих происков временно не может исполнять свои обязанности, значит, в данный момент вся полнота власти в Воинском приказе принадлежит мне, как первому заместителю его высочества. Следовательно, мы тут имеем полное право послать вас с незабвенным Никитой Андреевичем далеко и надолго.

– Как вам будет угодно, ваше сиятельство! – угрюмо отозвался Чусовой.

– Но мы сделаем по-другому! – я усмехнулся, поскольку не собирался задерживать красномундирников против их воли, но и не отпускать раньше времени. – Мы отправимся в столицу вместе с вами, майор! Вы, мы с князем Григорянским, а также третий Белогорский пехотный полк и два эскадрона кузнецких драгун в придачу.

– Но, ваше сиятельство! – воскликнул Чусовой, видимо, желая упрекнуть меня в попытке захвата власти.

– События сегодняшней ночи обязывают меня ввести усиленные меры безопасности! – отрезал я. – Полковник Торн, будьте добры отдать нужные распоряжения, а я пока напишу приказы для комендантов других военных городков!

Вот так, Никита Андреевич! Слишком много на себя берете! Я-то отдаю себе отчет, что меня не вся страна любит, но вас-то любят еще меньше, а мой авторитет в армии просто несопоставим с вашим. Так что в ближайшие часы я переверну ситуацию обратно с головы на ноги.

В Ивангород мы вошли около двух часов пополудни если не под приветственные крики публики – все-таки настроения в городе после ночных событий были испуганно-настороженные, то не без ноток одобрения уж точно. Слухи об аресте разыскниками Князя Холода и его чудесном побеге из застенков уже распространились среди горожан, а что подчиненные Глазкова, что служители инквизиции не пользовались любовью в народе. Так что на меня, шествующего во главе армейских колонн, жители столицы смотрели с восхищением и надеждой.

Войти в крепость не составило особого труда. Распоряжений на мой счет Никита Андреевич отдать не удосужился – видимо, не ожидал от меня подобной прыти, а усиленные наряды дворцовой гвардии пропустили меня без особых проблем, поскольку в отсутствии государя подчинялись опять-таки руководству Воинского приказа.

Однако же я не кинулся сразу искать Глазкова во дворце, а отправился прямиком в свои покои, к жене и сыну. Уж это явно поважнее будет сведения счетов со старым параноиком.

Превозмогая вновь навалившуюся усталость, я взбежал к себе на этаж и постучался в запертые двери.

– Кто там? – донесся до меня обеспокоенный голос Иванникова.

Слава богу! Значит, Сашку красномундирники не тронули, а он, предупредив Ольховского, не побоялся вернуться во дворец.

– Открывай, Сашка! Я вернулся. Все в порядке!

– Ваше сиятельство, слава богу! – Щелкнул замок, дверь распахнулась, явив моему взору вооруженного обнаженной шпагой и пистолетом моего секретаря.

– Здесь все нормально? Княгиня дома?

– Миша! Слава богу! – появившаяся из внутренних покоев Натали бросилась в мои объятия, но тут же отстранилась, внимательно оглядев меня с ног до головы. – Ты ранен!

– Пустяки. Вот Игнату досталось. Пришлось оставить его у Григорянских дома. Павлуша как?

– Все хорошо, я велела его сегодня не выводить на улицу.

– Правильно сделала. Царский дворец временами бывает чертовски опасен для проживания. Наверное, стоит готовиться к переезду в свой дом, а то близость к трону когда-нибудь сыграет с нами злую шутку.

Вопрос о переезде поднимался у нас не единожды, но каждый раз что-нибудь мешало принять решение о переселении. Жить во дворце было не так уж удобно, а учитывая рождение сына и увеличившийся штат прислуги, еще и достаточно тесно, но престиж и близость к центру принятия решений пока перевешивали. У нашей семьи, объединившей наследство Бодровых и Ружиных, были обширные владения в Холодном Уделе и Корбинском крае, но поскольку большую часть времени мы проводили в столице, то пришлось озаботиться и здесь покупкой участка под строительство своего дома. В данный момент он уже был почти готов – близились к завершению отделочные работы. Так что уже можно было плюнуть на небольшие неудобства и съехать из этого вертепа. Тем более что новый дом, первым в столице, был оснащен водопроводом и местной канализацией.

– Я все сделаю, – супруга взяла меня под руку и отвела в угол комнаты, подальше от чужих ушей. – Миша, прошу тебя, будь осторожен! Глазков – сволочь изрядная, но ты же знаешь его помешанность на соблюдении интересов Ивана Федоровича! Государь не простит, если ты расправишься с ним. А из-за протоинквизитора могут быть большие неприятности с церковью.

– Не волнуйся, дорогая, – поспешил я успокоить Наталью, – для меня сейчас главное – обеспечить Федора лучшим лечением, какое только может быть. Ты знаешь, мне не нужна власть, мне нужна возможность делать нашу страну лучше и сильнее. И сейчас нужно реагировать на наглое покушение на жизни государя и наследника и смерть митрополита и других отцов церкви, а не устраивать междоусобицы. Так что крови не будет. По крайней мере, на моих руках. Но и совсем оставить действия этой парочки без внимания тоже нельзя.

– Ты выглядишь очень уставшим, может, стоит поспать несколько часов, потом браться за дела?

Боится, что глупостей наделаю. Да нет, я уже все продумал. И остыть успел. Если бы мне отец Пафнутий или Никита Андреевич попались сразу после боя в гостиничном дворе, может, я и дал бы волю эмоциям, а сейчас – нет. Глазкова нужно аккуратно «придушить», «перекрыть ему кислород», чтобы не мешал работать. А вот протоинквизитора пора убирать с политической доски, этот товарищ совершенно невменяем и недоговороспособен. Чего доброго, еще в выборы нового патриарха влезет, а это нам совсем не нужно. Долго я его терпел, но произошедшее сегодня ранним утром – это уже далеко за гранью дозволенного. Никто не давал права инквизиции создавать бандформирование, да еще впускать его членов в царский дворец и натравливать на людей.

– Не волнуйся, Натали, – я аккуратно поднес ее руку к губам и поцеловал, – всего несколько важных распоряжений, и я вернусь. Действительно нужно поспать, ночка выдалась убойная.

Небрежно произнося фразу «несколько важных распоряжений», я словно намекал на простоту предстоящих дел, однако же все было совсем не так.

Перво-наперво я вызвал во дворец доктора Георга Карловича Мейнинга. Однажды он уже спас жизнь царевичу Федору, почему бы не попробовать еще раз? После того случая в поместье графа Измайлова по моей рекомендации бывшего фрадштадтца, а ныне подданного Таридии привлекли к преподаванию сначала в Южноморском, а потом и в Ивангородском университете, потому вызвать его во дворец оказалось делом несложным.

Убедить личного врача семьи Соболевых Ивана Юрьевича Ракитина прислушаться к мнению Мейнинга тоже было нетрудно, а зная деликатность и дипломатичность Георга Карловича, не приходилось сомневаться, что два профессионала скорее найдут общий язык, чем будут с пеной у рта доказывать верность именно своей точки зрения.

Далее я посетил канцлера и утвердил его во мнении, что правительство должно выполнять свою работу, несмотря на события последних дней. Все должно идти своим чередом, государственный механизм должен работать безостановочно.

Затем мы вместе с начальником Посольского приказа Арбениным набросали текст ноты протеста, которую он должен был сегодня же вручить фрадштадтскому послу.

После Посольского приказа пришла пора пообщаться с главными редакторами двух пока единственных печатных изданий страны: «Вестника» и «Известий». При кажущемся сходстве тематики и названий «Вестник» считался газетой сугубо проправительственной, доносящей до широких масс взгляды и идеи правящей верхушки. «Известия» же те же самые новости подавали в более легковесной манере, позволяя себе иногда делать выпады в сторону более консервативных коллег и каждый выпуск завершая публикацией новинок от местного поэтического цеха. Смешной для человека двадцать первого века набор отличий в местном обществе создавал иллюзию серьезного противостояния, чем и привлекал дополнительное внимание к обеим газетам, обеспечивая им бешеную популярность. На людях и главные редакторы, и корреспонденты «Вестника» и «Известий» смотрели друг на друга косо и разговаривали исключительно «через губу», но, когда я вызывал издателей пред свои светлые очи, оба дружно выслушали мои пожелания и наставления, без ссор и ругани. Объяснялось это очень просто – самим своим существованием газеты были обязаны мне и финансировались из государственной казны.

Сегодня я в полной мере воспользовался своим кураторством прессы, изложив редакторам нужную версию происшествий. Ответственность за взрыв пороховой мины я целиком и полностью возлагал на фрадштадтских шпионов, а свой побег из застенков Сыскного приказа подал как нападение разбойников, прикрывавшихся именем святой инквизиции, на спешившего по государственным делам в сопровождении офицера свиты и двух служащих контрразведки князя Бодрова. Особый упор делался на назначение пожизненных пенсий семьям погибших и оплату образования их детям за мой личный счет – народ должен знать, что я всегда забочусь о своих людях, даже после их смерти.

После газетчиков я встретился с главами контрразведки Ольховским и внешней разведки Буровым. Сначала по отдельности, потом с обоими вместе. С расследованием взрыва по большому счету было уже все ясно, требовалось быстро сделать ответный ход, дать понять островитянам, что возмездие за подобные выходки будет быстрым и неотвратимым. Несколько проектов по Фрадштадту у нас уже были в работе, но выводить их на решающую стадию еще было рановато. А вот провести небольшую акцию устрашения, которая бы идеально вписалась в общую картину нашей большой игры, – в самый раз. Посмотрим еще, кто кого, но, видит бог, не мы это начали!

Только разобравшись со срочными делами, я нашел время для Глазкова. Да и то вышло это случайно.

Я знал, что начальник Сыскного приказа в помещениях своей службы отсутствует и что территорию царского дворца он не покидал, но выяснять его местоположение я не приказывал. А тут зашел в покои государя осведомиться о состоянии здоровья и нос к носу столкнулся с бледным и взъерошенным Никитой Андреевичем. При нем было трое красномундирников, со мной – офицер и три солдата охраны. Кроме того, в комнате находились еще двое слуг и горничная. В воздухе явственно запахло грозой, все присутствующие на мгновение замерли в немой сцене.

– Каково состояние государя? – холодно осведомился я, глядя в упор на главу разыскников.

– Слава богу, опасности для жизни нет. Лекари говорят, что дней через десять Иван Федорович сможет вернуться к исполнению своих обязанностей.

Сказано это было нервно, но с вызовом и даже небольшой долей злорадства в голосе. Боится господин Глазков, сильно боится, прикрывается именем государя в надежде, что я испугаюсь монаршей реакции на свои действия. Святая наивность! Никита Андреевич напоминал мне сейчас пешеходов, переходящих дорогу не глядя по сторонам, но с осознанием своей правоты и в полной уверенности, что все автомобили уступят им дорогу. Много ли толку будет от такой правоты, если кто-то из водителей не успеет затормозить? Так и в этом случае: поможет ли Глазкову обращенный на меня царский гнев, если он уже дней десять, как будет мертв? Смешной, ей-богу.

Вдвойне смешной, учитывая тот факт, что мне гораздо выгоднее сейчас с пользой для себя использовать его напуганное состояние, а не заморачиваться местью.

– Господа, будьте добры, оставьте нас наедине с Никитой Андреевичем! – обратился я сразу ко всем присутствующим. Дважды просить никого не пришлось. Даже красномундирники поспешили покинуть помещение, не дожидаясь кивка со стороны своего начальника.

– Бодров, ты понимаешь, что это все… – Глазков сделал нервный жест рукой, долженствующий, видимо, указать на все плохое, творящееся прямо сейчас по всей Таридии, – попытка государственного переворота? Ты осознаешь, каковы будут последствия для тебя?

Начальник Сыскного приказа, как всегда, фамильярничал, позволяя себе обращаться ко мне не по этикету. Ну да бог с ним, меня мало заботили такие вещи, хотя я мог бы давно ткнуть его носом в это дело, да еще при обществе, чтобы уж наверняка проняло.

– Одна древняя народная мудрость гласит, что все беды государства идут от плохих дорог и дураков. Так вот, с плохими дорогами мы уже успешно боремся, как бы нам еще дураков извести!

– Что-то я не припоминаю такой народной мудрости, – нахмурил брови Никита Андреевич.

– А у тебя вообще память короткая, – я решил тоже плюнуть на приличия, обращаясь к оппоненту исключительно на «ты». – Я-то думал, что мы с тобой давно друг про друга все поняли и пришли к состоянию равновесия. Но проходит совсем немного времени, и ты все начинаешь сначала. Неужели мало я сделал для Таридийского царства? Неужели мало я доказывал свою верность трону, что ты раз за разом подозреваешь меня в измене? Сколько еще раз нужно сказать, что я не рвусь к власти, что меня вполне устраивает та роль, что отведена мне сейчас?

– Лукавишь, Михаил Васильевич, ох, лукавишь! – Глазков погрозил мне пальцем и тут же утер носовым платком выступившую на лбу испарину. – Не устаешь кричать на каждом углу, что власть тебе не нужна, а сам с каждым днем все больше ее под себя подгребаешь! Уже и наследник трона под твоим влиянием находится, я уж не говорю про царевича Алексея и Григорянского – те вообще пляшут под твою дудку!

– Они мои друзья, а друзей не заставляют плясать под свою дудку, как ты выражаешься! Друзья – это особые люди, им можно доверить даже самое дорогое, их не бывает много и потому их нужно беречь. И я всегда, по возможности, стараюсь это делать. Что же до власти, то в сотый раз повторяю, все мои усилия направлены на благо страны, а не на мое собственное благо.

– Слишком велико стало твое влияние, князь, потому и спрос с тебя вырос. И соблазны твои тоже выросли.

– Да пошел ты к черту! – не выдержал я, заставив испуганно замолчать раздухарившегося было Никиту Андреевича. – Короче, Склифосовский! – вырвалась у меня фраза из всеми любимого фильма, заставившая Глазкова нервно озираться в поисках непонятного и таинственного Склифосовского. Пришлось исправиться: – Короче, Глазков! Я готов закрыть глаза на твою очередную глупость с подозрениями на мой счет. Но я не хочу слышать даже намека на оправдания по поводу проникших в подземелье бандитов протоинквизитора! А потому будь добр немедленно арестовать отца Пафнутия и разорить все его разбойничье гнездо!

– Но…

– Если этого не сделаешь ты, то я сделаю сам. Но ты ведь понимаешь, сколько он даст показаний против тебя, коли попадет в мои руки? Займись этим немедленно! Протоинквизитор дел натворил столько, что уже на пожизненную каторгу хватит, а то и на отсечение головы! Там и потеть-то сильно над доказательствами не придется. Сделай это, Никита Андреевич, и можешь не опасаться за свою жизнь! В отличие от тебя я понимаю, что сейчас нам с внешним врагом разбираться нужно, а не междоусобицы затевать!

– Да поймите вы, Бодров, – воспрял было духом Глазков, получивший возможность сменить неприятную для себя тему, – вы своими громкими разоблачениями втянете нас в очередную войну! Даже если это сделали фрадштадтцы, нужно обстоятельно во всем разобраться, хорошенько продумать каждый шаг и тихо, без огласки, нанести ответный удар.

– Надо же, какие здравые мысли! – показушно восхитился я двуличию своего оппонента. – Как меня обвинять, так тебе ничего не нужно! Виновен априори, так сказать!

– Да разобрались бы во всем! – небрежно махнул рукой Никита Андреевич, вновь пытаясь проскочить мимо неудобной темы с людьми протоинквизитора. – В прошлый раз же разобрались!

Терпение мое не беспредельно. У меня аж в глазах потемнело от желания немедленно съездить главе сыска по физиономии. Как легко у него все получается: чуть какое подозрение, так Бодрова в тюрьму, а там и разбираться можно начать! А в остальных делах лучше не спешить! В войну я, видите ли, страну втяну! Как будто эта война уже не идет! Взрыв пороховой мины в центре нашей столицы – это что, не война? Или то, что Фрадштадт профинансировал формирование в Улории целой армии из наемников и вновь толкает Яноша Первого на ссору с нами, является секретом для кого-то? Обдумать, подготовиться… Можно подумать, мы с царевичем Федором ни о чем не думаем и ничего не предпринимаем, а тупо бьем баклуши в ожидании следующего удара! Нечего вообще лезть в чужие дела, когда свои далеки от порядка!

Видимо, я не совсем совладал со своим лицом, отразившим обуревающие меня эмоции. Потому что Глазков испуганно отшатнулся. Но нет, и здесь я сумел взять себя в руки:

– Будьте добры заниматься внутренними делами и не лезть в международную политику! Не ваше это дело! – на этой фразе я невольно запнулся, поймав себя на том, что вернулся к обращению на «вы» с главным красномундирником. Вот что воспитание делает – хочу нахамить и не могу! – Завтра утром, Никита Андреевич, первой новостью, услышанной мною, должна быть новость об аресте нашего верховного инквизитора. Очень вам не рекомендую разочаровывать меня! Спокойной ночи!

Хотя время еще только приближалось к семи вечера, я решил отправиться-таки на отдых, потому что силы мои были уже на исходе и усталость от таких бурных суток брала свое. Движения давались с трудом, и сосредоточиваться на какой-либо мысли становилось все труднее.

Все срочные дела я переделал, помочь Федору оправиться от ран я сам, к сожалению, не могу, а вот обеспечить во время болезни царевича продолжение его политики постараюсь. Ближайшие пять-шесть дней – при поддержке верных мне штыков, а там царевич Алешка из Бобровска примчится, и через него уже можно будет действовать вполне законно. А еще я одного из двух своих главных недоброжелателей в столице натравил на другого.

Что ж, пора и честь знать! Это были очень длинные сутки, и, клянусь богом, я заслужил этот отдых!

5

Хаксли пребывал в скверном настроении. Доклад-то у премьер-министра о подрыве пороховой мины в Ивангороде прошел более-менее успешно. Хотя ему и поставили на вид, что в таких случаях целить следует в неугодное Короне руководство чужой страны, а не мудрить с чересчур сложными комбинациями, но, в общем, итог операции признали вполне успешным. Только присутствовавший при докладе предшественник Хаксли лорд Вулбридж хитро улыбался, усердно пряча лицо в клубах сигарного дыма.

Ехидный старик! Никак не может простить лорду Генри, что тот подвинул его с должности. Несмотря даже на то, что ушел он фактически на повышение, ибо нынче курировал в парламенте вопросы национальной безопасности. Понял все старый лис, сразу все понял! Впрочем, это неудивительно – наверняка ему и самому не раз приходилось выкручиваться подобным образом из щекотливых ситуаций. И промолчал Вулбридж тоже не из лучших побуждений, за это молчание Хаксли теперь должен будет оказать хитрецу какую-то услугу – коли уж ввязался в большую игру, то будь добр держать удар. И никогда не забывать, что она ведется на множествах направлений, каждый свой шаг в ней нужно многократно выверять и постоянно просчитывать огромное количество комбинаций.

Эх, не так лорд Генри представлял себе службу в должности начальника королевской Тайной канцелярии! Уверен был, что со своим умом, энергией и блестящим образованием он с легкостью решит все вопросы, ставившие в тупик его престарелого предшественника. Однако же действительность оказалась гораздо менее радужной, и ситуация с каждым днем становилась все сложнее и запутаннее. Вызовов становилось все больше, и Хаксли все сильнее приходилось напрягать свои извилины, чтобы оставаться на плаву. Иногда у него даже возникало ощущение, будто он стал маленьким человечком, суматошно движущимся по свежему льду и прилагающим огромные усилия, чтобы не поскользнуться, не дать разъехаться ногам в стороны, а то и вовсе не провалиться под лед.

По большей части виноваты во всем этом были проклятые таридийцы! Со всеми остальными соседями по континенту велась достаточно успешная работа, а эти никак не желали успокаиваться и делали все, чтобы вырваться из нужной Фрадштадту колеи. В необычайно короткий срок они превратились в главного оппонента Благословенных Островов на континенте и не собирались останавливаться на достигнутом. Таридия бурно развивалась во всех направлениях, и если поначалу на Островах это вызывало лишь презрительную усмешку и обзывалось «жалкими потугами деревенщин», то сейчас градус обеспокоенности достиг такой величины, что уже самые разные слои фрадштадтского общества требовали от Короны остановить зарвавшихся континентальных соседей. Слишком уж во многих сферах подданные таридийского царя стали переходить дорогу фрадштадтцам. Крестьяне и ремесленники, купцы, землевладельцы и промышленники – все теряли доходы из-за быстро растущих конкурентов, а казна недополучала налоги.

Но то, что Таридия становилась конкурентом, было только половиной беды. Кроме всего прочего, правящая верхушка этой страны была еще и крайне враждебно настроена по отношению к Фрадштадту. Да, можно было сказать, что подданные Короны сами провоцировали таридийцев на неприязнь постоянным вмешательством в свои дела, но тут дело было в разности мировоззрений. Острова почти сотню лет были величайшей державой мира и считали себя вправе наводить порядки на отстающем от цивилизации материке. Ни для кого не было секретом, что все подданные Короны, начиная с короля Георга Второго и заканчивая самым захудалым крестьянином из Кавендиша или угольщиком из Труро, свято верили в свою избранность и превосходство над другими народами, а любое посягательство на свое положение полагали не иначе как бунтом.

Не сказать, что другим государствам нравилось такое положение вещей, но Фрадштадт всегда умел внушать к себе уважение, не особо стесняясь в выборе средств. В разное время жестко «приводились в чувство» и Улория, и Криол, и Рангорн, да и та же Таридия, но в этот раз дело застопорилось.

В стране сложилась уникальная ситуация, когда вокруг безвольного и по большому счету безобидного царя сплотилась целая шайка молодых, амбициозных и патриотически настроенных представителей высшего дворянства во главе со старшим царевичем. Контролируемое этой группой лиц правительство проводило на редкость эффективные реформы, стимулирующие и торговлю, и производство, и сельское хозяйство. За несколько лет была перевооружена таридийская армия, приведены в порядок финансы, заложен военный флот. Внешним врагам, покушавшимся на интересы Таридийского царства, был дан отпор на всех направлениях, в том числе досталось и Фрадштадту, причем на море!

Беспокойные соседи открыли у себя сразу три университета и целенаправленно переманивали к себе светил науки, медицины, лучших художников, поэтов, скульпторов. Не жалели денег на научные разработки, всячески поощряли технический прогресс и не боялись внедрять новинки. В первую очередь в войска. Результаты уже давали о себе знать: таридийские ружья и пушки превосходили по своим характеристикам фрадштадтские, а таридийский порох активно теснил на рынках своего фрадштадтского конкурента.

Но и это еще было не всё. С недавних пор таридийцы занимались активным сколачиванием на материке коалиции, враждебной по отношению к Короне. На сегодняшний день к ней уже присоединились Тимланд, Силирия, Криол и Рангорн. Причем с Силирией все было ясно с самого начала – правящий дом Бржиза вернул себе власть над страной при активной поддержке таридийцев, плюс государства связал династический брак царевича Алексея и княжны Стефании. Криол с Рангорном удалось примирить ради борьбы с общим врагом, а вот прежде верный и послушный союзник Фрадштадтских островов Тимланд был настолько впечатлен выгодами беспошлинной торговли с восточным соседом, что без колебаний переметнулся на сторону врагов короля Георга Второго.

Не то чтобы Благословенные Острова боялись военного вторжения от этой коалиции, хотя потенциально такая перспектива существовала. Тут дело было в том, что Фрадштадт был самой густонаселенной страной цивилизованного мира, имея при этом слишком маленькую территорию. И благодаря этому обстоятельству сильно зависел от поставок продовольствия с континента. Так вот, новоиспеченные союзнички стали активно манипулировать поставками жизненно важных товаров, то безбожно задирая цены, то сильно урезая количество, а то и вовсе отказываясь торговать с Островами.

Пока огромный торговый флот Короны справлялся с этой проблемой, хотя цены на многие товары все-таки прилично повысились. Но уже имелись сведения, что Таридия активно выкупает будущий урожай пшеницы у Уппланда, являющегося основным поставщиком зерна на Острова. То есть имеются все основания опасаться будущей зимой столкнуться с дефицитом хлеба! И это только сведения по пшенице, а еще под угрозой были поставки мяса, корабельного леса, смолы, пеньки и парусины, селитры и железной руды. Да черт знает еще чего!

С такими угрозами никто в мире прежде не сталкивался! Враги вели игру по каким-то новым правилам, до конца Хаксли не понятным, а оттого еще более опасным.

Как бороться с новыми вызовами? Ясно, что необходимо как можно прочнее привязать к себе хотя бы оставшихся союзников. Но это скорее задача правительства, а не Тайной канцелярии. Здесь люди Хаксли в силах лишь оказать фрадштадтским дипломатам посильную помощь. А вот на чем они могут сосредоточить максимум своих усилий – так это попытаться подорвать авторитет организатора коалиции. Нужно, чтобы Таридия потерпела военное поражение, и в контексте этой задачи тяжелое ранение царевича Федора было как нельзя кстати. Вот если бы еще вывести из игры князя Бодрова – уже можно было бы считать полдела сделанным. Ведь эти двое являются главными заводилами всех внутренних и внешних процессов страны, без них и армия, и реформаторское правительство окажутся обезглавленными. И весьма спорный вопрос, кто из них более важен для таридийцев. Олстон вот считал, что Бодров, а Хаксли до сих пор уверен, что молодому удачливому князю нужно отводить лишь второе место в списке врагов Фрадштадта.

Лорд Генри вздохнул. Реализовать тяжело. Таридийцы тоже не дремлют, второй раз взорвать пороховую мину не позволят. Служба охраны и контрразведка у них и так работают неплохо, а в связи с недавним покушением меры безопасности еще усилены. Правда, можно ведь не покушение устраивать, а выставить противника в невыгодном свете. Вариант с предательством можно, пожалуй, исключить, а вот с попыткой захвата власти стоит попытать удачу. Добавить сюда же обвинение в чрезмерных тратах казенных денег, которой даже если нет, доказать всегда можно, и «отшлифовать» парой-тройкой леденящих кровь слухов про общение намеченной жертвы с дьяволом, пытки раненых и прочую белиберду, не годящуюся для серьезного дела, зато на ура воспринимаемую чернью. Для общей картины было бы полезно. Говорят, что таридийский монарх оправится от ран гораздо быстрее своего неугомонного старшего сына, а значит, будет возможность подать ему информацию о Бодрове так, как нужно лорду Хаксли. То есть Фрадштадту.

– Купер! – довольный своей задумкой, лорд Генри позвонил в колокольчик и, дождавшись появления секретаря, распорядился: – Купер, срочно зови Кэрригана, Дженингса и Тэйлора! Есть для них работенка!

Через час вызванные служащие покинули кабинет начальника. Задачи были поставлены, зоны ответственности распределены, и подчиненные отправились к себе разрабатывать детальные планы. Настроение начинало понемногу выправляться. Хаксли решил закрепить успех хорошей сигарой и приятными новостями.

Закурив, лорд расслабленно откинулся на спинку мягкого кресла и развернул свежий номер ежедневной газеты «Время» на странице с бюллетенем о стоимости акций. «Золотой поток» демонстрировал уверенный рост. Сегодня можно было продать приобретенные по рекомендации знающего человека акции по пятьдесят семь фунтов за штуку, сделав солидную прибавку к своему состоянию. У лорда Генри буквально руки чесались совершить сделку по продаже, но все тот же специалист советовал не спешить.

– Может, все-таки продать? – задумчиво протянул Хаксли, выпуская к потолку аккуратные табачные кольца. – А может, и повременить пока…

6

Эдуард Артур Уильям Герберт, герцог Кемницкий, надвинув на самые глаза простую черную треуголку, глядя исключительно себе под ноги, торопливо шагал по Сент-Джеймской улице. Молодой человек принадлежал, пожалуй, к самой захудалой ветви правящей на Благословенных Островах династии Пембрук. Настолько захудалой, что казна выделяла на содержание последнего представителя некогда знатного рода жалкие триста фунтов в год, которых едва хватало на аренду небольшого дома и жалованье прислуге, состоящей всего из двух человек.

Не будь Эдуард членом королевской семьи и двадцать каким-то претендентом на престол, этой суммы вполне хватало бы для жизни, но положение обязывало посещать некоторое количество церемоний и приемов, да и отказываться от всех без исключения выходов в свет тоже было бы верхом невоспитанности. Все это влекло за собой немалые расходы на гардероб, парики, содержание собственного экипажа и прочую ерунду, что ложилось тяжким грузом на плечи рано потерявшего родителей молодого человека.

Экипажем он старался пользоваться как можно реже, сама карета стояла во внутреннем дворике, время от времени требуя расходов на окраску и лакировку, лошадей же и кучера герцог приспособился нанимать в тех случаях, когда уж никак без своего транспорта обойтись было нельзя.

К сожалению, не все проблемы с расходами удавалось решить сходным образом, потому немногие еще уцелевшие фамильные драгоценности редко покидали стены ломбардов, а количество кредиторов неуклонно росло. Хуже всего, что толку от всех этих ухищрений было не так уж много – слухи и сплетни в высшем свете распространялись с сумасшедшей скоростью, да и опытный глаз богатых бездельников мгновенно подмечал малейшие несоответствия высокой моде или этикету. Так что, несмотря на все его старания, отношение к Эдуарду было презрительно-снисходительным.

Дело можно было бы поправить выгодной женитьбой, но и тут родство с королевской фамилией играло для молодого герцога отрицательную роль. Потому что августейший дядя постоянно придерживал своего дальнего родственника для какого-нибудь важного международного брака, желая, по своему обыкновению, заработать на этом и деньги, и политическую выгоду. А с недавних пор положение Эдуарда Герберта осложнилось еще и яркими романтическими чувствами, вспыхнувшими между ним и Анной Клер.

Девушка была молода, умна, кажется, искренне влюблена в Эдуарда и всячески поддерживала предмет своего обожания. Но семья девушки принадлежала к нетитулованному дворянству и была так бедна, что надеяться на сколько-нибудь серьезное приданое не приходилось.

Несмотря на это, герцог был так увлечен, что готов был променять родство с королевской семьей на личное счастье. Однако его желания не находили отклика в королевском дворце, а решиться на полноценный бунт не позволяло более чем стесненное материальное положение.

Когда по всему Фрадштадту началась лихорадка с акциями «Золотого потока», у герцога Кемницкого зародилась надежда на решение проблем, он кинулся занимать деньги, но ростовщики тоже не желали упускать свою выгоду и установили просто грабительские проценты, сократив при этом до минимума сроки возврата денег. Попытав счастья в нескольких местах, в каждом из которых встречал изрядные очереди из таких же страждущих заемщиков, он по рекомендации одного знакомого обратился к барону Альберту. Так состоялось его знакомство с этим удивительным и загадочным человеком, которое, однако же, еще неизвестно куда могло завести малоискушенного в житейских делах молодого вельможу.

Денег барон Альберт герцогу дал, правда, немного, но категорически запретил связываться с «Золотым потоком» и его основателем господином Макферсоном, чем сильно озадачил Эдуарда и Анну – вся столица прекрасно помнила, что он одним из первых поддался соблазну легких денег. Ходили слухи, что благодаря игре на бирже он всего за две недели удвоил свое состояние, подняв волну ажиотажа до небывалых высот. Еще совсем недавно барон демонстративно сорил деньгами, поил прохожих шампанским, вместе с друзьями-аристократами носился по ночным улицам на золоченой карете. А потом вдруг все переменилось: эксцентричный богач продал свои акции, вслед за ними избавился от кареты, восторги свои по поводу доходности «Золотого потока» поумерил и даже стал осторожно высказывать мнение о порочности такого рода заработков.

Неизвестно, отчего вдруг взгляды Альберта изменились на диаметрально противоположные, но молодому герцогу Кемницкому довелось попасть в дом барона именно в этот переломный момент. Эдуард не мог толком объяснить, почему поддался влиянию этого человека, почему так безоговорочно поверил ему? Может, потому, что ни в жестах, ни во взгляде, ни в голосе барона ни разу не проскочил даже намек на презрение или снисходительность к нему?

Благодаря новому знакомцу в карманах герцога стали водиться хоть какие-то деньги. Правда, за это молодому человеку время от времени приходилось делать не очень приятные вещи. А именно на всех приемах, при любом выходе в свет Эдуард должен был твердо озвучивать мнение, что деньги не могут браться из ниоткуда и что за ажиотажным спросом на акции «Золотого потока» кроется какая-то афера.

Над ним все смеялись, крутили пальцем у виска, презрительно кривили губы при его появлении. Дражайшие родственнички, близкие ко двору, специально приглашали Эдуарда на свои светские рауты, чтобы развеселить других гостей.

Сегодня же герцог Кемницкий побывал в редакции крупнейшей фрадштадтской газеты «Время», где под насмешливыми взглядами репортеров повторил весь этот бред про сомнительность бесконечного роста цен на акции.

– Вчера его величество через доверенных лиц приобрел акции «Золотого потока» на пятьдесят тысяч фунтов, – криво улыбнулся один из ведущих репортеров, чьи статьи часто печатали на первой странице. – Не хотите ли вы сказать, что он тоже ничего не понимает в финансах?

– Мне об этом ничего не известно, – коротко ответил Эдуард и поспешил откланяться.

Ему не показалось – едва за ним закрылись двери редакции, как внутри раздался оглушительный взрыв хохота. И теперь молодой человек, на все лады проклиная своего «благодетеля», спешил укрыться в родных стенах. Ему казалось, что абсолютно все встречные, даже дворники и чистильщики обуви, насмешливо смотрят на него и тычут пальцами вслед.

Ввалившись в свою парадную, он спешно затворил за собой дверь и, устало привалившись спиной к стене, простонал:

– Боже! За что ты посылаешь мне такие испытания?!

Но в следующий миг из глубины дома до него донесся едва слышный вскрик, и всю усталость и безысходность с герцога сняло как рукой. Показалось, что кричала Анна, и Эдуард, позабыв обо всем, бросился внутрь жилища.

Ворвавшись в гостиную, герцог застал там немую сцену, как оказалось позже, им же самим и спровоцированную. Анна, как всегда прекрасная даже в своем скромном платье, стояла у окна, испуганно прижав руки к груди. Из противоположного угла комнаты, полуобернувшись к входу, изумленно изогнув бровь, на него взирал барон Эндрю Альберт.

– Боже мой, ваша светлость, что стряслось? – видя возбужденного герцога Кемницкого, обеспокоенно воскликнул он, а Эдуард мимоходом отметил для себя, что в голосе Эндрю Альберта впервые на его памяти действительно прорезались хоть какие-то эмоции.

– Что случилось, Эдуард? – в глазах девушки плескалось такое море любви, а голос был настолько переполнен обожанием и тревогой за него, что молодой человек моментально успокоился.

Ничего страшного не произошло, просто его встревожил вскрик Анны и он решил, что в довесок ко всем его неприятностям какое-то несчастье произошло еще и с любимой. К счастью, это было не так. Здесь, в этом доме, был единственный на всем свете уголок спокойствия, где он мог скрыться от внешних невзгод. Здесь его любили и беспокоились за него.

– Мне показалось, что ты кричала, – тяжело дыша, произнес Эдуард и шагнул к Анне.

– Прости меня, прости! – девушка доверчиво прижалась к его груди. – Я действительно вскрикнула. Но это была реакция на слова барона. Я не могу принять то, что он предлагает!

– Барон! Я никогда не поверю, что вы предложили Анне что-то недостойное!

– Я всего лишь сказал, что уладил вопрос с вашей свадьбой, – бесстрастно пожал плечами барон, – насколько я помню, вы оба к этому стремились.

– Да, но отец Анны…

– …как порядочный человек, не считал себя вправе давать согласие на заведомо неравный брак, не имея возможности дать дочери хоть какое-то приданое, – поспешил перебить молодого человека Альберт. – Мы с отцом Анны обо всем договорились. Приданое будет. Также есть договоренность с настоятелем одной церквушки на окраине столице – вас обвенчают хоть через неделю после объявления о помолвке.

– Барон! – сквозь слезы промолвила девушка. – Я вам очень благодарна за участие в наших судьбах и прекрасно понимаю, откуда взялось приданое, но есть ведь еще король и его планы на будущее Эдуарда!

– О да. Увы! – уныло прошептал Эдуард.

– Послушайте, ваша светлость! – резко возразил барон. – Вы говорите так, будто чем-то обязаны королевской семье! Поймите вы уже – не будет у вас никакого счастья, если не будете за него бороться! Его величество никогда не согласится на этот брак, но и предотвратить его никак не сможет, будучи поставленным перед фактом! Буря негодования, несомненно, будет, возможно, вас даже лишат тех жалких денег, что выделяются сейчас на ваше содержание, но так ли это все критично для вас и непоправимо? Эдуард, будьте уже мужчиной и решайте наконец, что для вас страшнее: вызвать неудовольствие Короны или потерять госпожу Анну?

– Я не могу позволить, чтобы Эд жертвовал своим будущим из-за меня! – всхлипнула Анна.

– Не будет у него никакого будущего, если он и дальше будет столь же нерешителен!

– Довольно! – резко выкрикнул герцог. – Довольно! Я все давно решил! К черту короля и его семью, я выбираю Анну! Что нужно делать?

– Вот это другой разговор! – барон одобряюще улыбнулся, и герцог Кемницкий неожиданно испытал радость от того, что заслужил похвалу этого человека.

– Но, Эдуард, это погубит тебя! – вновь воскликнула девушка, снова пытаясь принести себя в жертву.

– Перестань, Анна! Барон тысячу раз прав! За счастье нужно бороться! – он отстранил девушку от себя и резко повернулся к Альберту: – Хотелось бы только знать, зачем это нужно вам, барон? А то, знаете ли, следование вашим советам уже привело к тому, что надо мной весь Фрадштадт потешается! Сегодня в редакции «Время» мне сообщили, что сам король купил акции «Золотого потока», и практически смеялись мне в лицо!

– Вот как? – барон в задумчивости потер пальцами виски. – Интересно! Если, конечно, это правда.

– Барон! Я жду объяснений!

– Ах да. Объяснений. Что ж, извольте.

Заложив руки за спину, Эндрю медленно прошелся вдоль стены гостиной. Затем резко развернулся, оказавшись лицом к лицу с Кемницким:

– Можете считать меня самодуром или скучающей эксцентричной особой, – медленно промолвил он, спокойно глядя при этом Эдуарду в глаза, – но правда заключается в том, что мне симпатичны вы, а большая часть местного высшего общества, напротив, не вызывает у меня ни малейшей симпатии. Я считаю, что такой умный, скромный, здравомыслящий и великолепно воспитанный молодой человек, как вы, ваша светлость, должны занимать гораздо более высокое положение в этой лживой и развращенной богатствами стране. Вы знаете мою историю. В свое время мне много чего обещали, и я пошел против таридийских властей. Но в итоге все, что для меня сделал Фрадштадт, так это соблаговолил вытащить с каторги, а дальше пришлось всего добиваться самому. Я многого достиг, но хочу еще большего! Я достоин общения с первыми лицами государства, но путь в их общество для меня остается закрыт. Что бы я ни делал, для них я остаюсь всего лишь недостойным внимания чужаком!

– Но чем же я могу вам помочь? – испуганно прошептал молодой герцог.

– Мой ум заслуживает лучшего применения, ваша светлость, – твердо заявил барон, – поэтому я заставлю эту страну считаться с вами, подниму ваш престиж до таких высот, что сам король Георг будет вынужден считаться с вами. А вы за это позволите мне находиться рядом с вами, на какую бы головокружительную высоту ни забрались в итоге.

– Вы что же, хотите посадить меня на трон? – Эдуард в ужасе схватился за голову. – Вы меня погубите!

– Ну-ну, герцог! – барон Альберт ободряюще похлопал молодого человека по плечу. – На такое вряд ли стоит замахиваться. Но вот считаться с вами мы заставим. И обещаю вам, что смеяться над вами больше никто не посмеет.

– Каким же образом может помочь делу объявление помолвки? – робко протянула Анна Клер, все еще не веря в свое счастье.

– Завтра в двенадцать часов к вам придут газетчики из «Вечерних новостей», – охотно принялся объяснять барон, – им вы и объявите о своей помолвке. Более того, через газету пригласите на свое венчание всех желающих. Это будет двойная сенсация и беспроигрышный ход: представитель королевской семьи женится по любви на девушке не из высшего света и приглашает стать свидетелем этого события каждого, кто пожелает. Простой люд оценит этот шаг, и небывалый аншлаг вам будет обеспечен. Это же станет гарантией от возможного чрезмерного давления на вас из королевского дворца: отмена вашего содержания тут же станет достоянием всей страны и выставит Корону в плохом свете, а попытка арестовать вас, «чтобы одумались», и вовсе вызовет волнения.

– А что дальше? – спросил Эдуард, напряженно пытаясь переварить предложение барона.

– Дальше вам придется еще больше работать с газетчиками, – увлеченно продолжил Эндрю, – а я всегда буду помогать вам правильно себя вести и поднимать нужные темы, касающиеся улучшения жизни граждан Фрадштадта. Уверяю, что уже завтра над вами перестанут смеяться, хотя к «Золотому потоку» мы будем еще обращаться не раз. Через месяц газетчики будут выстраиваться в очередь, чтобы получить ваши комментарии о происходящем в мире, а через два месяца сам король будет завидовать вашей популярности.

– Мне страшно, – едва слышно прошептала Анна, – разве такое возможно?

– А вот это целиком и полностью зависит от вашего возлюбленного, – барон Альберт устремил испытующий взор на молодого человека, – Эдуард Артур Уильям Герберт, готовы ли вы жениться на любимой женщине, готовы ли вы бороться за свое счастье, готовы ли вы стать настоящим герцогом Кемницким?

– Готов! – твердо ответил Эдуард.

Спустя час барон покинул дом Кемницкого. Планы на ближайшие дни были намечены и проработаны, решимость молодых людей следовать им более не подлежала сомнению. Пройдя до конца квартала по тротуару, Эндрю бросил внимательный взгляд на улицу и не обнаружил никаких подозрительных личностей. Это радовало, но расслабляться не стоило.

Повернув за угол, он направился в сторону центра, по пути всматриваясь во все встречные экипажи. Наконец, ближе к концу второго квартала барон решительно взмахнул рукой, останавливая чем-то приглянувшийся ему транспорт.

Два квартала барон хранил осторожное молчание, после чего, еще раз внимательно оглядев улицу, негромко промолвил:

– Они готовы.

– Не отступятся? – не оборачиваясь, спросил возница.

– Любовь – великая сила, – без тени улыбки ответил Эндрю Альберт, – ради друг друга они сделают то, на что не пойдут из-за денег, страха или уязвленной гордости. Мне бы не хотелось, чтобы они пострадали в результате наших действий.

– Центру они нужны сильными и влиятельными, так что все в ваших руках, барон. Не оплошаете вы – и у ваших подопечных все будет хорошо.

– Еще группы будут? – после минутного молчания осведомился барон Альберт.

– Насколько знаю – нет. Не стоит сейчас рисковать, будем пока справляться теми людьми, что уже прибыли.

– Хорошо. Для меня еще задачи будут?

– Сделайте из герцога влиятельную фигуру. Мы будем информировать вас о происходящем, чтобы вы имели возможность всегда быть на шаг впереди всех.

– Отлично. Я сойду на углу, – пассажир протянул вознице монету, – все сделаю в лучшем виде.

– Из Центра просили передать, что очень ценят вашу работу. Удачи, барон!

Оставшись один, Эндрю Альберт вдохнул воздух полной грудью и поднял глаза к яркому южному солнцу. Нельзя было сказать, что он видел всю складывающуюся политическую картину целиком, но и от того, что мог осмыслить, захватывало дух. Ставки в большой игре явно шли на повышение, и не чурающемуся азартных развлечений Воротынскому это очень даже нравилось. Пожалуй, теперь он готов был согласиться с утверждением, что служить родной стране можно и вот так, не проливая кровь на полях сражений.

– Что ж, сыграем на повышение, – прошептал он себе под нос и, безмятежно вертя в руке трость, направился в сторону дома графини Соммерсмит, где каждый день собиралось весьма приличное общество. Жизнь уже приучила барона к тому, что информацию нужно получать из всех доступных источников.

7

Несмотря на насыщенные событиями сутки, полученные ранения и накопившуюся усталость, уснуть мне удалось далеко не сразу, а потому следующий рабочий день начался для меня только в одиннадцать часов утра. Подозреваю, что попытки достучаться до меня предпринимались и раньше, но были безапелляционно пресечены Натальей Павловной. Впрочем, если бы было что-то действительно серьезное, она бы обязательно разбудила меня. Уж кто-кто, а дочь последнего владетеля Корбинского края умела отличать важные вопросы от рядовых.

Надо отдать должное Никите Андреевичу: на арест протоинквизитора он все же решился. Выбора я ему практически не оставил, но для меня все же было предпочтительнее, чтобы это сделало его ведомство, а не подконтрольная мне контрразведка.

– Разворошили целое осиное гнездо! Полтора десятка душегубов, скрывавшихся от закона под монашескими рясами, арестованы вместе с отцом Пафнутием! – радостно сообщил мне Иванников за завтраком. – А по городу, между прочим, ползут слухи, что протоинквизитора сам дьявол попутал против Князя Холода пойти, да силенок не хватило!

– Григорянский небось руку приложил, – хмыкнул я совершенно бесстрастно. Князь Василий иногда откровенно перебирал со стремлением любое событие в моей жизни объяснить родством с известным сказочным персонажем, но сейчас был тот случай, когда я готов был смириться с любыми параллелями, лишь бы они помогли удержать ситуацию под контролем. – А что газеты?

– Как вы и приказали, основное внимание уделено пасхальному взрыву. Народ готов рвать фрадштадтцев в клочья. От греха подальше пришлось усилить охрану их посольства и торгового представительства. Происшествие с вами подано кратким сообщением о нападении разбойников.

– Правильно, пусть пока будет так, – удовлетворенно кивнул я. Минимум информации – максимум слухов, а потом поглядим, в какую сторону повернуть ситуацию. – По Игнату и погибшим ребятам что?

– Пособия выписаны, пенсион семьям оформляется, Игнат перевезен в ваш новый дом, лекарь сказал, что через месяц будет как новенький.

– Хорошо, а что фрадштадтцы?

– О! – Сашка восторженно закатил глаза. – Арбенин такой жути на посла нагнал, что тот выскочил от него красный, словно вареный рак! Потерял по пути парик и даже не заметил этого! Так спешил в посольство! А буквально через полчаса посольский курьер помчался в сторону Южноморска.

Что ж, пусть мчится. Дорога на юг у нас сейчас отличная, с почтовыми станциями через каждые двадцать километров, сменными лошадьми, постоялыми дворами и прочей придорожной инфраструктурой. Быстро доберется, коли не будет лениться. Маховик процесса запущен, и если вести до королевского дворца дойдут раньше, чем состоится наша ответная акция, то у островитян будет какое-то время для возмущения и усмешек, направленных на своего северного соседа, в очередной раз посмевшего не только поднять голову, но и повысить голос на Благословенные Острова. Пусть возмущаются и смеются, все равно получат заслуженный акт возмездия. У меня давно руки чесались повторить опыт южноморского сражения с воздушными шарами, да все достаточного повода не находилось. А теперь фрадштадтцы сами мне его предоставили.

Готовиться к этому мы начали еще три года назад – когда на волне успеха после победы под Южноморском над надменными «королями морей» тихонько прихватили себе небольшой бесхозный архипелаг, расположенный к юго-западу от Фрадштадта. Постоянного населения на островах не было, но раз в год, во время то ли сезонной миграции, то ли нереста какого-то вида промысловой рыбы, они становились временной базой фрадштадтских рыбаков, да иногда потрепанные штормом корабли заходили туда для срочного ремонта.

В общем, островитяне никогда особо архипелагом не интересовались. Вот мы и воспользовались этим обстоятельством. Так что к тому времени, когда до короля Георга дошли слухи о захвате Закатных островов таридийцами, над ними уже не только развевался наш флаг, но и был сооружен деревянный форт, возведены земляные укрепления, завезено и расселено полтысячи солдат и около сотни семей добровольных переселенцев.

Прибрежные воды вокруг архипелага изобилуют скалами, и подойти к берегу спокойно для бомбардировки укреплений или высадки десанта кораблям весьма проблематично – нужно буквально продираться сквозь каменный лабиринт. Так что наши имеющие малую осадку маневренные галеры имели там безусловное преимущество перед большими парусными судами, что и было однажды продемонстрировано сунувшемуся к одному из островов вражескому фрегату.

Плодородной земли на Закатных островах совсем мало, а располагается архипелаг в стороне от основных морских путей, так что после того случая фрадштадтцы, взвесив все «за» и «против», окончательно махнули на него рукой – у Короны имелась масса дел поважнее. Таким вот образом Таридия обзавелась маленькой морской базой в непосредственной близости от фрадштадтских земель. Вот оттуда-то и планировался наш небольшой акт возмездия.

Впрочем, я бы и на этот раз воздержался от демонстрации всему миру возможностей пусть пока примитивнейшего, но воздушного флота, если бы не острая необходимость отвлечь внимание жителей Островов от другой масштабной операции, сулившей Таридии неплохие прибыли. Так что группе Василия Кипельникова, два года крутившейся по морям вокруг Фрадштадтских островов с целью скрупулезного изучения местной розы ветров, была дана отмашка на старт с Закатных островов.

Потянулись напряженные рабочие будни. Как всегда в ожидании продолжения какого-то события, мне казалось, что время течет непозволительно медленно. В двадцать первом веке вопрос бы решился мгновенно посредством электронной почты или мобильного телефона, здесь же приходилось ждать курьера, сначала мчащегося на перекладных лошадях в Южноморск, а потом на борту быстроходного фрегата, спешащего через море. В который раз приходилось лишь вздыхать об отсутствии нормальной связи.

Проблемой электричества я наших ученых озадачил и несколько перспективных идеек подкинул, но до получения сколько-нибудь приемлемых результатов еще было далеко. Кстати, я уже столько «божественных откровений» вложил в уши местным научникам, что с каждым разом мне становилось все труднее вуалировать их, выдавая за мысли других людей, или подталкивать ученых к нужным выводам посредством целенаправленных вопросов и предположений. Мне не раз уже приходилось ловить подозрительные взгляды, вопрошающие, откуда я могу знать сугубо технические вещи. И если инженеры и ученые в большинстве случаев просто искренне изумлялись, то были товарищи, скрупулезно собиравшие мои «подсказки», чтобы в нужный момент предъявить их мне в качестве обвинения.

Абсолютно точно знаю, что этим занимались некоторые представители церкви, с которой у меня, в общем и целом, отношения были весьма натянутые. Не было у меня времени разжевывать каждому священнослужителю важность технического прогресса, а с противоположной стороны было много недовольства и школами для крестьянских детей, и переписью населения, и наплывом иностранцев в страну, и повсеместным внедрением механизмов, которые, оказывается, «все от нечистого».

Острые углы обычно сглаживали царевич Федор и покойный митрополит. Сейчас же я не мог рассчитывать ни на того, ни на другого. Именно потому и сорвался, как только удалось выкроить половину дня, в Свято-Михайловский монастырь к старцу Порфирию, благо тот в своем преклонном возрасте был еще не только здоров, но и в очень даже ясном уме. И это еще не говоря о том, что он буквально видел меня насквозь и знал обо мне всю правду.

Пробеседовав с Порфирием и настоятелем монастыря отцом Сергием несколько часов, я отбыл в столицу вполне себе успокоенным по части выборов нового патриарха. Синод должен был состояться в ближайшее время, и мои собеседники обещали там обязательно присутствовать, ну а авторитет обоих в церковной среде был очень высок, так что за достойный выбор можно было не переживать. Таридии сейчас, как никогда, нужен нормальный, вменяемый первосвященник, который бы не просто не мешал, но и помогал мирским властям.

Окрыленный удачно проведенными переговорами, я вернулся в Ивангород и вновь с головой окунулся в повседневную рутину, которую теперь приходилось тянуть «за себя и за того парня», то бишь наследника таридийского престола. Благо что к похоронам митрополита Филарета из Бобровска прибыл царевич Алексей, сразу взваливший на себя большинство представительских функций. Попутно его приезд помог снизить градус напряженности в высших слоях общества. Ведь многие представители столичной аристократии очень настороженно восприняли устроенный мною маленький переворот. С появлением же в царском дворце младшего представителя монаршей фамилии производимые мной действия сразу обрели почти полную легитимность.

Почти – потому что авторитет младшего царского сына заметно уступал авторитету старшего, и злые языки продолжали судачить о степени его свободы от моего влияния. Но это ничего, пусть судачат, главное, чтобы палки в колеса не пытались вставлять.

Федор Иванович у нас был личностью чрезвычайно одаренной, много чем интересовался и добивался успеха практически во всех своих начинаниях, но самым главным увлечением, самым любимым его детищем, конечно же, был флот. Подобно российскому Петру Первому царевич Федор буквально грезил морем, мечтал сделать Таридию великой морской державой и все свободное время уделял заботам о флоте, суммарно по нескольку месяцев в году пропадая в Южноморске, Чистяково или Мерзлой Гавани.

Как никто другой, я разделял желание царевича Федора иметь лучший в мире флот. Уж кому, как не мне понимать, какие бонусы сулит это в будущем настоящим хозяевам морей и океанов. А сейчас как раз в самом разгаре век великих географических открытий, так что сам бог велел подсуетиться в этом направлении, чтобы успеть получить свою долю от пирога в виде богатых заморских земель. Однако, несмотря на все это, я оставался человеком сугубо сухопутным, какой-либо особой любви к морю не испытывающим. Да и мои знания о кораблях из прошлой жизни были весьма скудными и поверхностными. Потому мой вклад в развитие флота ограничивался лишь небольшими общими подсказками.

Понятно, что мы распространили на корабли все наши достижения в области артиллерии, благодаря чему морские перестрелки между фрадштадтскими и нашими канонирами все чаще заканчивались безоговорочной победой наших. Все-таки большое дело, когда ваши разрывные снаряды гарантированно взрываются, а зажигательные – загораются. В противном случае артиллерийская дуэль между двумя кораблями становится похожа на банальную стычку хулиганов, бросающихся друг в друга камнями. Сложно в это поверить, но вплоть до девятнадцатого века главным способом одержать победу над неприятельским судном было взять его на абордаж, ибо потопить его, пробивая борта и снося парусное оснащение обыкновенными чугунными ядрами, было делом практически невыполнимым.

Кроме этого, удалось вспомнить, что сплав меди и цинка называется латунью, а поскольку месторождений того и другого металла в Таридии было предостаточно, то ничего не мешало увеличить объемы ее производства. И приспособить латунные листы для обшивки днищ кораблей, что позволяло значительно повысить срок службы корпуса судна, снизить затраты на очистку днищ от водорослей и морских микроорганизмов, а также добавить один-два узла скорости.

В остальном же никаких дельных советов по улучшению корабельной конструкции или там по парусному оснащению дать я не мог. Разве что обещал со временем установить на них паровые машины, превратив в пароходы. Но это процесс не сиюминутный, мы только-только опытные образцы первых паровозов заканчиваем, а там дойдут руки и до флота.

Так что, замещая старшего царевича, по флотским делам я занимался лишь общими вопросами, оставляя остальное на потом – жизнь в восемнадцатом веке течет неторопливо, из-за задержки на пару недель мир не рухнет.

Вот вопрос расширения и развития заморских территорий был мне гораздо ближе и понятнее и волновал меня несказанно как раз из-за полнейшего недопонимания его важности в правящих верхах Таридийского царства.

Так уж вышло, что в этом мире в самом разгаре было время освоения новых территорий, так что всем желающим расширить свои владения и в будущем получать выгоду от территориальных приобретений стоило подсуетиться.

У меня вот Восточный материк, по названию одной из областей называемый у нас Рунгазеей, вызывал все более возрастающий интерес, и, если бы не необходимость отражать постоянные посягательства соседей на таридийские территории на старом континенте, я бы сам с удовольствием активно занялся его освоением. Наши предприимчивые купцы на свой страх и риск основали там с десяток поселений, но только два года назад с моей подачи было официально заявлено о включении земель вокруг устья большой реки Рунгаза, названной так в честь одного из местных племен, в состав Таридийского царства. Новые земли требовали поддержки и внимания властей, а посему туда срочно требовалось подобрать толкового и волевого губернатора. Но пока такового не находилось. Я даже думал, что царевич Алексей, используя все выгоды принадлежности к монаршему семейству, мог бы стать идеальным кандидатом на данную вакансию, но сам он в Новый Свет не спешил, а озвучивать свои мысли вслух я пока не решался. Недоброжелатели, типа Глазкова и генерал-прокурора Свитова, вмиг бы обвинили меня в устранении конкурентов на пути к трону. Так что ситуация с новыми землями сейчас развивалась ни шатко ни валко, и никто не хотел понимать, что в будущем такое пренебрежение может выйти стране боком.

К сожалению, я не волшебник и не могу объять необъятное. И втолковать людям, редко покидавшим пределы родного города или села, важность рунгазейских земель не мог, да и не было у меня на это времени – и так взвалил на себя целую кучу работы. Хорошо хоть на оружейном направлении у меня был отличный помощник в лице князя Григорянского.

– Вот! – заявил Василий Федорович, как всегда, без стука вваливаясь в мой кабинет на следующий день после моего возращения из монастыря. На стол звучно шлепнулась солидной толщины папка с бумагами. – Опять ничего путного не вышло!

Что поделать, не все и не всегда у нас получалось так гладко, как хотелось бы. Около десятка конструкторских бюро, образованных с моей легкой руки, работали не покладая рук. Хорошее финансирование, постоянный приток свежих кадров и здоровая конкуренция исправно двигали колесо технического прогресса, но всего этого пока было недостаточно для создания единого патрона. Не позволяли пока технологии создать надежную и доступную по цене металлическую гильзу. Мы пытались делать их из картона, но пока все это выглядело не более чем детской забавой – настоящего прорыва добиться никак не получалось.

– Может, бросить уже это дело? – Григорянский опустился в гостевое кресло и, закинув ногу на ногу, откинулся на спинку. – Может, на артиллерию больше сил кинуть? С хорошими пушками скорострельные ружья могут и не понадобиться.

– Вась, я же тебе уже не раз рассказывал – за единым патроном будущее. Это важно и для стрелкового оружия, и для артиллерии. Так что пусть пробуют дальше.

– А тебе не кажется, что штуцеров с нарезными стволами и коническими пулями вполне достаточно для превосходства на поле боя?

Я устало вздохнул. Тяжело объяснять людям вещи, являющиеся для тебя прописной истиной, а им совершенно непонятные. Конечно, штуцер – фузея с нарезным стволом – был большим шагом вперед по сравнению с привычным гладкоствольным ружьем. Вернее, шагом вперед был штуцер в паре с конической пулей, ибо привычную круглую пулю загонять в ствол с нарезами приходилось при помощи молотка и железного шомпола. Пуля же конической формы заходила в ствол нормально, а при выстреле ее слегка расплющивало, вжимало плотно в ствольные нарезы, и, прилично закрутившись, она отправлялась в свой смертоносный полет. Таким образом скорострельность нарезных и гладкоствольных ружей уравнивалась, зато по дальности стрельбы штуцер превосходил своего гладкоствольного оппонента почти вдвое. Солидно. Но разве это может идти в сравнение с достоинствами единого патрона?

– На сегодняшний день – достаточно. Но нельзя останавливаться на достигнутом, так что пусть продолжают работу. Хорошие новости есть?

– А как же! – расплылся в довольной улыбке Василий Федорович. – Как не быть? Наклепали по нескольку колец на стволы новых мортирок и легких мортир, ну, тех, что ты гранатометами и минометами называешь. Так срок службы стволов почти на сорок процентов вырос!

– Ух ты! Вот это уже серьезно! – обрадовался я.

Гранатометы мне даже «изобретать» не пришлось. Просто однажды увидел в войсковом обозе так называемые ручные мортирки – этакие фузеи с короткими широкими стволами, стрелявшие гранатами. И понял, что предок гранатомета уже достаточно давно существует! Правда, очень уж несуразный и малоэффективный, а потому весьма редкий.

Вот взяли эту самую мортирку за основу и принялись дорабатывать. Ствол удлинили, снабдили новыми кремневыми замками, боеприпас специально для нее переделали – и результат не заставил себя ждать: граната теперь исправно улетала на дальность до ста пятидесяти метров и гарантированно взрывалась.

Попутно, раз уж зашла речь о ручных мортирках, удостоились моего внимания и сами мортиры. Вообще мортира – это артиллерийское орудие, предназначенное для навесной стрельбы и в случаях, когда нужно поразить закрытые позиции противника, весьма полезное. Но при этом громоздкое и чрезвычайно дорогое. Потому иметь достаточное количество мортир не представлялось возможным ни для одной армии мира. По крайней мере, традиционных мортир.

А если упростить ствол фактически до простой трубы, приделать к ней раздвижные сошки, в основание поставить чугунную плиту для передачи отдачи от выстрела на грунт, то получится миномет. Калибр, конечно, будет гораздо меньше мортирного, дальность стрельбы тоже, ну так и задачи у него будут несколько иные.

Поэкспериментировали со стволами, боеприпас доработали и получили недорогую и вполне себе эффективную малую артиллерию с дальностью стрельбы до полутора километров.

Только вот местная металлургия за скоростью нашей изобретательской мысли не поспевала, отчего никак не удавалось добиться нужной надежности стволов. Год бились над проблемой, люди при испытаниях пострадали, но результата так и не было. И вот теперь, хоть и кружным путем, но достигнуты серьезные улучшения. Отлично!

Успеть бы теперь в войска поставить да людей обучить, и – держись, Янош! Если все получится, то неугомонному улорийскому королю первому доведется на своей шкуре прочувствовать разрушительную мощь большого количества мобильной артиллерии!

Раньше мне не раз приходилось слышать расхожее выражение, что война – двигатель прогресса, но только теперь пришлось убедиться в его правдивости. Хочешь, чтобы тебе дали спокойно поднимать промышленность и сельское хозяйство в своей стране, – сделай так, чтобы твою армию все опасались. Вот и мне волей-неволей пришлось подталкивать технический прогресс в отдельно взятой туземной стране посредством подсказок, большинство которых так или иначе касались именно военной отрасли.

Вообще-то мне это все не сильно нравилось. Я бы с удовольствием пожил для себя любимого, не влезая ни в какую политику и не тратя времени на нудную работу. Вполне хватило бы мне богатств Холодного Удела, раз уж попал я в этот мир в теле его владельца. Так нет же, судьба распорядилась так, что сначала пришлось барахтаться изо всех сил, чтобы выжить и остаться на плаву, а потом я уже не мог остановиться, потому что стал слишком заметной фигурой и был вовлечен в большую политическую игру. И чем дольше я принимал в ней участие, тем яснее понимал, что выйти из нее теперь можно только двумя способами – либо всех победить, либо погибнуть. Понятно, что первое очень труднодостижимо, а второе может случиться в любой момент – Федор тому свидетель, с ним уже почти случилось. Но все-таки я дитя двадцать первого века и в свое время успел начитаться и насмотреться такого, что местным политическим шулерам и не снилось, потому надежда очистить от них игровой стол у меня имелась.

Я рассчитывал, что в ближайшем будущем несколько нехитрых комбинаций нанесут ощутимый ущерб Фрадштадту и дышать станет гораздо легче. Кстати, тут и инициированный мною маленький акт возмездия за покушение на государя и наследника отлично впишется в общую комбинацию, а там посмотрим, куда нас кривая выведет.

Осторожное предвкушение реакции общества на наказание вконец обнаглевших фрадштадтцев вкупе с удачно прошедшими переговорами в Свято-Михайловском монастыре грели мне душу все последние дни. Еще бы Федора удалось вырвать из цепких лап Костлявой – и вообще все было бы хорошо.

– Миха, – оторвал меня от размышлений Григорянский, – государь поправляется, со дня на день доктора разрешат ему вставать.

– Замечательно, – пожал плечами я, грешным делом в душе сожалея, что Иван Федорович, а не его старший сын, отделался при взрыве так относительно легко.

– Замечательно-то замечательно, да Глазков вьется вокруг него постоянно, ни на шаг не отходит. Нехорошо это.

– Что же нам его теперь удавить за это тихонько в темном углу?

– Нет, конечно, – поморщился Василий, – но плохо это. Добрые мы слишком, а быть добрыми в царском дворце нельзя. Растопчут.

Я лишь тяжело вздохнул в ответ, ибо все еще продолжал верить в благоразумие его царского величества. Должен же он понимать, что во временное отсутствие Федора только я могу продолжать избранную им политику. Но, как оказалось, Григорянский был прав, мои надежды – напрасны, а расчеты – ошибочны. И судьба приготовила мне очередную порцию испытаний. Хотя поначалу ничто не предвещало беды.

8

Вскоре Ивангород забурлил. Пришли-таки новости с Фрадштадтских островов, и публика с руками отрывала свежие выпуски газет, где на все лады смаковались подробности произошедшего.

А произошло следующее. С вышедшего с Закатных островов отряда кораблей стартовали два десятка воздушных шаров. Поймав нужный поток, воздушная флотилия двинулась на стольный город Фрадштадт, на который и сбросила ночью порядка сотни бомб, преимущественно зажигательных. А надо сказать, что красиво подсвеченный светом газовых фонарей королевский дворец послужил прекрасным ориентиром нашим бомбометателям. Четыре экипажа не смогли пройти над резиденцией Георга Второго и вынуждены были отбомбиться по пустынной в это время суток набережной, еще два экипажа снесло западнее заданного маршрута, в результате чего бомбы упали на какие-то частные склады. Бомбить жилые кварталы я строжайше запретил.

Ранним утром девятнадцать шаров были подобраны нашими кораблями к северу от Островов. Один экипаж снесло-таки ветром в сторону, и спасателям обнаружить его не удалось, но все обошлось – к вечеру следующего дня он был подобран в море нашими же купцами и доставлен в Южноморск, так что операция прошла без потерь.

Обошлось без потерь и во Фрадштадте, слегка пострадал только один из королевских лакеев, бросившийся тушить пожар, но эффект от воздушного налета вышел просто колоссальный! Разбуженные взрывами и ввергнутые в панику пожарами горожане, разрушенные мраморные лестницы и декоративные мостики внутреннего двора дворца, разбитые статуи и фонтаны, обгоревший королевский сад… Страх и ужас от произошедшего, а еще больше от чувства беззащитности перед подобными налетами поселились отныне в сердцах подданных Короны, а репутация короля Георга, как гаранта спокойствия и процветания Благословенных Островов, была серьезно подорвана за одну ночь.

Наутро после бомбардировки все заметные фрадштадтские газеты получили анонимные письма с заявлениями, что таким образом король Фрадштадта наказан за покушение на жизни его величества Ивана Федоровича и его высочества Федора Ивановича Соболевых, а к простым гражданам Таридия претензий не имеет, потому и не сбрасывала бомбы на жилые кварталы.

Какой поднялся шум! Какой раздрай начался во фрадштадтском обществе! У нас же, понятное дело, народ ликовал, славил наших отважных воздухоплавателей и сожалел, что не удалось взорвать самого короля Георга.

Еще больше подняли мое настроение вести об улучшении здоровья отца и сына Соболевых. Слава богу, Федор тоже пошел на поправку, и доктора уже не сомневались в его выздоровлении. Так что и царевну Софью я впервые со времен злополучной «кровавой пасхи» застал в незаплаканном состоянии. Кажется, жизнь налаживалась.

Омрачали мои мысли лишь сведения из Улории, вновь готовившейся при помощи Фрадштадта идти на нас войной. И на этот раз подготовка была основательной. На новые займы Янош завербовал почти десять тысяч наемников со всего континента, фрадштадтцы прислали ему в помощь пятитысячный экспедиционный корпус, ну и, собственно, улорийцев насчитывалось порядка тридцати тысяч. Однако мы заставляли нашего восточного оппонента дробить силы, прикрывая направление Коревец – Раец, а наши союзники из Силирии и Криола угрожали атакой с севера прямиком на столичный город Раец. Так что улорийский король не мог рассчитывать собрать в единый кулак более пятнадцати тысяч своих солдат. Но с учетом наемников и островитян численность его армии удваивалась, и вот с таким количеством врагов хочешь не хочешь, а придется разобраться в Корбинском крае.

Изначально нас это не сильно заботило – утерли нос улорийцам дважды, утрем и в третий раз. Опыт есть, армия в тонусе, преимущество в артиллерии полное. Никаких сомнений исход новой войны не вызывал. Но вот проблема – этим намеревался заняться лично царевич Федор, теперь же за дело придется браться мне.

С одной стороны, этот факт меня расстраивал, ибо поднаелся я уже военных действий за годы жизни в теле Михаила Бодрова, с другой же стороны, на войне я чувствовал себя даже увереннее, чем в мирное время. Потому что там больше ясности, больше честности. Там ты знаешь, что перед тобой враг, рядом плечо товарища, а за спиной твоя страна, твой народ. Там, в отсутствии дворцовых интриг и лицемерия, дышится легко и свободно, даже несмотря на риск потерпеть поражение или лишиться жизни.

Одним словом, к поездке в действующую армию я был морально готов, тем более что в сложившихся обстоятельствах просто не видел этому альтернативы. Поэтому то, что случилось буквально через пару дней после получения триумфальных известий с Фрадштадтских островов, стало для меня большим сюрпризом. Пренеприятнейшим.

Утром меня вызвал к себе царь-батюшка. На его лице зажили еще не все ссадины, он слегка прихрамывал и носил левую руку на перевязи, но, в общем, выглядел неплохо для недавно пострадавшего от взрыва пороховой мины. А еще он был зол, очень зол. Так зол, что даже не дал мне поздороваться.

– Как ты посмел? Я тебя спрашиваю, как ты посмел втягивать нас в войну с Фрадштадтом? Кто тебе право такое дал?! Как смеешь ты принимать такие решения, зная, что у нас на носу война с Улорией? Что ты о себе возомнил? До власти дорвался? Вершителем судеб себя почувствовал?

Видеть обычно спокойного, рассудительного и не сильно интересующегося государственными делами Ивана Федоровича в таком возбуждении было столь непривычно, что я поначалу был совершенно сбит с толку. Тем паче что никакой вины за собой не чувствовал, считал, что все делал правильно, на благо государства, а тут такой ушат холодной воды на мою голову!

– Но, ваше величество!

– Что – ваше величество?! Что? Меня посетили послы всех держав континента, возмущались военными действиями без объявления войны! У меня был посол Фрадштадта, живописал ужасы устроенной тобой бомбардировки! Грозил объявлением войны! Настоящей, а не «подлой», на какую только мы способны! Голову твою требовал! Ты понимаешь, что натворил?

Ничего не понял! При чем здесь «до власти дорвался»? Какая такая «подлая» война? Какие такие «ужасы бомбардировки»? Что эти люди могут знать об ужасах бомбардировок? И стоит ли так пугаться начала войны, которая уже давно идет, просто крови до поры до времени не было. До того самого момента, как островитяне не пролили ее, причем кровь эта была в том числе и Ивана Федоровича.

– Грозят объявлением войны? – переспросил я, с трудом сдерживая в себе сарказм. – А пасхальный взрыв они объявлением войны не считают? И подлостью это не считают тоже?

– В этом деле разбираться нужно, а не рубить сплеча!

– Уже разобрались, – зло бросил я, ситуация с каждой минутой нравилась мне все меньше, – там все белыми нитками шито.

– Разобрались? – ух ты, да в голосе Ивана Федоровича прозвучало желчное сомнение. На моей памяти он никогда ранее не проявлял таких эмоций. – Да головорезы Ольховского из кого угодно нужные показания выбьют!

Вот как? Значит, в подземельях Сыскного приказа нужные показания не выбивают, а в контрразведке – пожалуйста! Да я со своих подшефных прежде всего правду требую, какая бы она ни была, а не признания. Это от Глазкова редко кто целым уходит, вне зависимости от того, виновен или нет!

– Государь! – я постарался говорить спокойно. Прямой конфликт с царем никак не входил в мои планы. – Можете сами все проверить и переговорить с арестованными. Все они целы и невредимы. Взрыв организовала Тайная канцелярия Фрадштадта. Это ведь такой грандиозный шанс: одним махом можно было избавиться и от вас, и от Федора, и от нас с Григорянским. Но, на наше счастье, взрывники немного просчитались.

– И проверю! Обязательно проверю! Но, как бы то ни было, ты не имел права принимать такое решение!

– Я всего лишь показал зарвавшимся островитянам, что никому не позволено поднимать руку на нашего государя и его семью! Пусть знают – у нас длинные руки, и никакой флот не спасет их, если мы возьмемся за них всерьез!

– Миша, что ты несешь?! – опять взвился государь. – Ты ввязался в обмен ударами с Островами! Им теперь не остается другого выхода, кроме как объявить нам войну! А как? Скажи мне на милость, как мы будем воевать с Фрадштадтом? Неужели нам мало было событий трехлетней давности, когда мы в панике метались по всему югу страны, гадая, где будет нанесен следующий удар? Ты снова хочешь этого?

Ой, не надо только передергивать с оценкой прошлой военной кампании! Да, пришлось дробить силы, предугадывая направления вражеских ударов, но никакой паники не было. Легко не было, но мы полностью переиграли противника в той партии, так что пугать тут точно нечем. Тем более что сегодня наше южное побережье защищено от нападения с моря гораздо лучше, чем тогда. А воевать на суше фрадштадтцы никогда особо не любили.

– Вы напрасно беспокоитесь, государь!

– Не перебивай!

– Так вы же мне слова сказать не даете, ваше величество! Я всего-то и разбомбил часть дворцового сада – ничего страшного, восстановят!

– Да ты понимаешь, что Георг нам не простит такого оскорбления? Ты даже представить себе не можешь могущества Фрадштадта! Они способны стереть в порошок любое государство мира! Любое! К настоящей войне с ними нужно долго и упорно готовиться, силы накапливать. А сейчас мы не готовы! Вот-вот с улорийцами снова воевать придется, а ты нам снова войну на две стороны устраиваешь?

– Не будет войны с Фрадштадтом, не готовы они. Через Яноша опять действовать будут. А за митрополита Филарета и вас с Федором нужно было хоть громкое предупреждение сделать! Все должны понимать, что такие действия не останутся безнаказанными!

– Федор ни за что не позволил бы тебе так поступить! – уверенно заявил Иван Федорович. – У него хватило бы ума не делать этого! Хотя и он все-таки попал под твое влияние! Чего стоит только эта безумная идея оставить Фрадштадт без хлеба!

– Почему это – безумная? – искренне возмутился я. Не перестаю удивляться узости мышления местного населения – для них противостояние напрямую ассоциируется только с войной. Как будто нет других инструментов для достижения своих политических целей! – Ваше величество, продовольствие – это ахиллесова пята Фрадштадта! Если взять под контроль поставки с материка, можно будет диктовать им свои условия!

– Какой бред! – лицо государя скривилось от непритворного отвращения. Похоже, он искренне верил в то, что говорил. – Если у разбойника нет еды, он отберет ее у соседа силой! Фрадштадт – это главный разбойник нашего мира, а ближайший сосед у него, если ты забыл, – это Таридия!

– Никакой разбойник не станет нападать на хорошо укрепленную крепость! – возразил я. – Слишком дорого выйдет! И вы напрасно думаете, что Федор был бы против. С ним все было согласовано!

– Никита был прав! – сокрушенно вздохнул таридийский монарх. – Ты легко оправдаешь совершенно любую, нужную тебе глупость. Совсем потерял голову от вседозволенности!

Тут я уже прикусил язык, поскольку заряженность царя-батюшки на мое негативное восприятие была просто непоколебима и любые оправдания лишь усугубляли ситуацию. Спорить с находящимся в таком расположении духа царем было бессмысленно, тем более что ссора с монархом была чревата для меня самыми негативными последствиями. И не только для меня лично, но и для огромного количества зависящих от меня людей. Так что я решил больше не испытывать лишний раз судьбу и проглотить обиду.

Плохо, что речь зашла о продовольственной проблеме Фрадштадта. Значит, кто-то из моих недругов опять представил государю идею перекупить у Уппланда будущий урожай пшеницы, обычно отправляющийся на Острова, в негативном свете. Возможно, даже с намеком, что я собираюсь неплохо погреть руки на совершаемой за счет казенных средств сделке. А ведь ход этот настолько же прост, насколько и действен! Неожиданно оставшиеся бы на голодном пайке фрадштадтцы вынуждены были бы тратить силы и средства на решение проблем с пропитанием своих граждан, а не на укрепление флота и интриги против соседей. Жалко будет упустить такую возможность ослабить назойливого противника из-за глупости окружения таридийского царя.

Откуда у такого настроя Ивана Федоровича росли ноги, можно было даже не гадать. Фраза «Никита был прав» говорила сама за себя. Закусил удила господин Глазков, решил отыграть потерянные позиции, облив меня грязью в глазах государя. Прав был Григорянский, глава Сыскного приказа воспользовался своим влиянием на старшего Соболева. В такой ситуации только Федор мог бы нейтрализовать Никиту Андреевича, но он едва-едва начал выкарабкиваться из лап смерти, так что защитить меня некому.

Ладно, посмотрим, что за наказание придумал для меня наш дражайший глава государства. Понятно, что фрадштадтцам он меня не выдаст, в темницу тоже не бросит. А вот в действующую армию направить – это вполне в его духе. Тем паче что подобные прецеденты в моей жизни уже были, а это решение в условиях болезни нашего главного полководца – царевича Федора – просто напрашивается.

– Фрадштадтцам я тебя, конечно, не выдам, – с новым тяжелым вздохом продолжил государь, – но и оставить тебя в Ивангороде тоже не могу. Наказать тебя для острастки я просто обязан, да и лучше тебе на время исчезнуть из столицы.

Все правильно, сейчас последует приказ отправляться в Корбинский край к армии и без победы над Яношем не возвращаться. Как все банально и предсказуемо. Но как же я ошибался!

– Так что езжай-ка ты, дружок, в Рунгазею! – продолжил государь, протягивая мне лист бумаги с гербовой печатью. – Вот приказ о назначении тебя губернатором! Исчезнешь с континента годика на три-четыре, здесь твои художества позабудутся, а ошибки, дай бог, исправятся. Заодно там порядок наведешь. Совместим, так сказать, полезное с приятным!

– Что? – я машинально взял приказ и смотрел теперь в него, не видя букв. – В Рунгазею?

– Посуди сам: фрадштадтцы вряд ли быстро успокоятся на твой счет, а в Новом Свете никто до тебя дотянуться не сможет. К тому же сам знаешь, нам позарез необходим на новых землях толковый губернатор.

Кровь ударила мне в голову, в глазах потемнело, и то ли кабинет качнулся под моими ногами, то ли ноги решили подвести меня на ровном месте. Он отправляет меня в Рунгазею! Сейчас, когда здесь столько планов и незавершенных дел, когда Федор только-только пошел на поправку и еще не может руководить государством! Руководить по-настоящему, а не так, как это делает его отец! Все пойдет насмарку! Бездарные царские друзья вроде Глазкова, Свитова, Решетова быстро зарубят многие начинания, смысла которых не способны понять. И, кроме всего прочего, у нас на носу война с Улорией.

– Кто же возглавит армию? – с трудом выдавил я из себя вопрос первостепенной важности.

– Генерал Пчелинцев, – без промедления ответил Иван Шестой, еще раз подтверждая, что все решения приняты заранее. Интересно, они вчера совет держали или прямо сегодня всю ночь не спали?

– Пчелинцев? – медленно переспросил я, с трудом припоминая, кто это такой.

– Пчелинцев Всеволод Семенович, – подтвердил государь, глядя на меня с легкой улыбкой на устах. Наверное, мой обескураженный вид доставлял ему удовольствие. – Мой давний товарищ, за его плечами несколько военных кампаний еще при моем батюшке.

– Да? И сколько из них удачных? – не упустил случая съязвить я, прекрасно понимая, что похвастать новому назначенцу нечем.

– Не волнуйся, Федор создал отличную армию, а у Всеволода достаточно опыта, чтобы управиться с улорийцами.

– Почему тогда не Григорянский? – поинтересовался я, понимая, что уже не в силах изменить царское решение.

– Потому что я так решил! – отрезал таридийский монарх, «тонко» намекая на завершение разговора.

Мне ничего не оставалось, кроме как повернуться и выйти из кабинета, намеренно «позабыв» склонить перед царем голову, как того требует этикет. Перебьется сегодня как-нибудь, такого удара ниже пояса я от него никак не ожидал. Ведь Иван Федорович всегда был, в общем-то, неглупым и порядочным, но слишком уж нерешительным, даже можно сказать – безвольным человеком. Он и сам всегда прекрасно понимал, что его старший сын гораздо больше приспособлен для управления Таридией, и благоразумно не вмешивался в большинство государственных дел. А тут смотри-ка, как решительно против меня настроен оказался. Все в одну кучу смешал, даже удивительно, что еще не обвинил меня в нападении на монахов протоинквизитора! Но как же это все неправильно и не вовремя!

Пчелинцев! Я едва вспомнил этого ничем не примечательного придворного лизоблюда. Решительно не помню ничего о существовании у него каких бы то ни было заслуг перед отечеством. Так почему же он, а не Григорянский, Волков, Торн, царевич Алексей, в конце концов? Неужели вера в силу нашей армии достигла уже таких высот, что государь стал настолько легко подходить к выбору командующего? Ох, что-то не верится. Прямо сердце сжимается от плохих предчувствий. Но что я могу сделать в условиях, когда мне не оставили выбора?

Покинув царский кабинет, я надеялся постоять несколько секунд в тишине, перевести дух и немного успокоиться, но приемная оказалась битком набита явившимися засвидетельствовать свое почтение государю придворными. Десятки глаз уставились на меня в мгновенно наступившей тишине. Злорадство, сочувствие, жадный интерес, ненависть, обожание, безразличие – все человеческие эмоции можно было отыскать и прочувствовать в отдельно взятом дворцовом зале, заполненном таридийскими царедворцами.

Не было никаких сомнений, что случившееся в царском кабинете не является для них тайной, тем более что трое или четверо самых любопытных и ловких при моем появлении явно спешно отскочили от дверей. То есть через четверть часа сногсшибательные новости о том, что князь Бодров впал в немилость, будет знать во дворце каждый лакей и каждая посудомойка. Да и черт с ними!

Кое-кто из собравшихся направился было в мою сторону, ведь тяжела жизнь придворных дам и кавалеров – постоянно нужно попадаться на глаза влиятельным людям, но я не был расположен к разговорам и, глядя строго вперед, направился к показавшемуся сегодня таким далеким выходу.

Неожиданно двери на противоположном конце приемной залы распахнулись, пропуская внутрь господина начальника Сыскного приказа. Ага. Вот он – главный виновник всех моих сегодняшних бед. Фактов у меня нет, но они и не нужны, другого просто не может быть. Есть еще генерал-прокурор Свитов, тот еще пройдоха, но на заводилу не тянет, скорее так, вторым голосом подпевает ведущему солисту.

Эх, мне бы сейчас темные очки, кожаную куртку и помповое ружье, чтобы, как герой Арнольда Шварценеггера в фильме «Терминатор», невозмутимо пройти мимо всей этой бесполезной придворной шушеры, чувствуя, как все потеют от страха, а в дверях, обернувшись и указав стволом прямиком на Глазкова, сказать: «I’ll be back».

Но нет у меня ни очков, ни куртки, ни ствола, да и фактурой я на Терминатора не тяну. И о последствиях думать нужно, потому что он не только глава разыскников, но и близкий друг государя. Следовательно, причинить вред Глазкову – это все равно, что нанести оскорбление царю. Такое с рук не сойдет даже мне. Особенно мне.

Можно попытаться спровоцировать Никиту Андреевича, тут как раз многолюдно и проглотить оскорбление будет зазорно. Но это так, баловство, просто злость сорвать на мерзавце да хоть немного выпустить пар. На дуэль он меня ни за что в жизни не вызовет и арестовать уже тоже не сможет – царская воля объявлена, и приказ в настоящий момент сжат в моей левой руке. Так что не откажем себе в маленьком удовольствии.

Тем более что Глазков-то, похоже, тоже прибыл сюда не просто так. Уж больно радостно и энергично он вынырнул из входного проема, словно дожидался там моего появления в приемной, чтобы прилюдно закрепить свою победу.

– День добрый, ваше сиятельство! Что это с вами? Уж не заболели ли часом? На вас же лица нет! – съязвил глава Сыскного приказа, попытавшись изобразить на лице сочувствие.

Ах ты ехидна! Поглумиться решил надо мной при зрителях? Устроить, так сказать, словесную дуэль, воспользовавшись моим подавленным состоянием? Ну давай, посмотрим, на что ты способен!

– День добрый, ваша мерзость… то есть ваша милость! – печально, но громко ответил я, стараясь привлечь как можно больше внимания к нашей перепалке. – Покидаю я вас, от того и печалюсь.

– Что так? – Глазков так был настроен на прилюдное выяснение этого вопроса, что проскочил мимо моего глумливого приветствия, когда я нарочито оговорился, назвав его «ваша мерзость».

– Да вот, нужно хозяйство поднимать за океаном, государь сказал – больше некому, – с притворной скорбью вздохнул я. – А печалюсь я оттого, что здесь страну оставлять придется на всяких проходимцев, вроде вас!

В обычно шумной приемной воцарилась гробовая тишина, мы с Глазковым теперь точно оказались в самом центре всеобщего внимания. Этого ли ты хотел, Никита Андреевич?

– Что это с вашим лицом, господин Глазков? – поинтересовался я у заметно побледневшего оппонента. – Переживаете? Правильно делаете! Потому что я вернусь и спрошу за все!

– Что ты себе позволяешь, Бодров? – прошипел разыскник свистящим шепотом. – Я ведь и обидеться могу! А во второй раз ты из моей темницы не сбежишь!

– Смотри, чтобы я не обиделся! – во всеуслышание заявил я. – И не нужно меня пугать темницей! Или ты, Никита Андреевич, себя выше государя ставишь?

– Что ты несешь? – лицо Глазкова перекосилось от злости.

– Свет и радость я несу людям, – нагло заявил я и прибавил шепотом, уже исключительно для ушей Никиты Андреевича: – Я вернусь, Глазков, и тебе не поздоровится.

– Да я…

– Но если ты считаешь себя обиженным, – перебил я, снова повышая голос, – то всегда можешь вызвать меня на дуэль. Где я живу, ты знаешь!

И на этой оптимистической ноте я шагнул к выходу, намеренно подтолкнув Глазкова плечом. Для усиления эффекта.

Дальнейший разговор не имел никакого смысла. Все между нами уже сказано, все мосты сожжены, примирения быть не может в принципе. Сейчас сила на его стороне, но так будет не всегда, и ситуация может перевернуться с ног на голову очень скоро.

Что было дальше в царской приемной, я не знал, да и знать не желал. Маленькая месть главе Сыскного приказа не принесла мне никакого облегчения, шок был слишком велик, удар слишком неожидан. Вернувшись в свои дворцовые покои, я первым делом распорядился съехать в свой дом сегодня же. На душе было настолько гадко, что не хотелось оставаться в царском дворце больше ни минуты.

Среди начавшейся суеты я велел заложить карету и до самой темноты кружил по городу, пытаясь успокоиться и найти приемлемый выход из положения. Как и следовало ожидать, ничего путного не придумывалось.

Вконец измотав себе нервы мрачными размышлениями, домой я явился в двенадцатом часу ночи и сразу, не раздеваясь, завалился спать на диване в кабинете. Вот так и получилось, что первую ночь под крышей своего нового дома я провел в одиночестве, свернувшись калачиком на холодном кожаном диване, и даже не почувствовал, когда меня заботливо укрыли шерстяным пледом.

9

– Михаил Васильевич, может, это… порыбачим, – Игнат продемонстрировал мне зажатые в здоровой руке удилища, будто до этого бывшие мне невидимыми. – Пруд-то у нас знатный: карась, карп, окунь. Опять же, зелень кругом, шума с улицы и не слышно вовсе.

С минуту я смотрел на замершего в ожидании Лукьянова, всерьез раздумывая над его предложением. Никогда не был поклонником рыбалки, но, может, как раз впору приобщиться? Говорят, рыбалка здорово нервы успокаивает. Я даже попытался представить себя сидящим с удочкой у водной глади пруда. Попытался и грустно покачал головой:

– Извини, Игнатушка, не выйдет из меня рыбака. А ты пойди, тебе выздоравливать нужно. Резких движений только не делай.

– Так это… как же… – замялся разочарованный отказом поручик.

– Иди, Игнат, не жди меня.

Он ушел, понуро опустив голову. Осторожно притворил за собой дверь, стараясь избежать малейшего шума. Чертовски трогательно, прямо-таки я себя виноватым почувствовал, словно ребенка обидел.

От долгих размышлений на эту тему меня избавило появление в комнате Сушкова. Я грустно усмехнулся – интересно, кто еще ожидает за дверью своего выхода на сцену? А темы для моего развлечения сами выбирают или Натали все продумала, прописала все роли? Спасибо, конечно, но вряд ли кто-то сможет отвлечь меня сейчас от мрачных мыслей и поднять мне настроение. Для этого нужно время, только время.

– Михаил Васильевич, – Афанасий Кузьмич жизнерадостно потряс в воздухе амбарной книгой, – у меня отчетец готов за первый квартал этого года, дела идут в гору. Ваш личный доход за миллион перевалил!

– Кузьмич! – я поспешил прервать своего управляющего, пока он не похоронил меня под горой цифр. – Все хорошо, просто отлично! Так держать! Но давай не сегодня.

– Хорошо! – как-то уж больно легко согласился тот, вынимая из кармана исписанный мелким почерком листок. – А вот у меня тут вопросики важные накопились, без вас никак не обойтись.

– Кузьмич! – мне пришлось повысить голос и сделать строгое лицо. – Не сегодня! Завтра приходи со своими вопросами!

– Как скажете, ваше сиятельство, как скажете, – Сушков неловко поклонился, едва не выронив при этом из-под мышки свой гроссбух, и быстро ретировался.

Помедлив пару мгновений, я направился вслед за Афанасием, гадая на ходу, кого еще моя благоверная собрала за дверью? Совсем не удивлюсь, обнаружив там Чайкина, Ольховского, Бурова, Григорянского, царевича Алешку. Полным списком или частично.

Не угадал. Впрочем, это было вполне закономерно. Григорянский в отъезде, а Алексей Иванович прибудет ближе к вечеру. У начальников разведки и контрразведки дел невпроворот, это, скорее, мне их навещать придется. А вот Чайкин был, как и главные редакторы «Вестника» и «Известий», ну и куда без моего личного секретаря – Иванников тоже присутствовал.

– Господа, я безмерно благодарен вам за то, что поспешили явиться ко мне, – я рассеянно обвел взглядом помещение, – но сегодня не могу вас принять. В ближайшие день-два я обязательно уделю вам внимание, а сегодня – прошу извинить…

Никто не стал возмущаться или задавать лишних вопросов. Все присутствовавшие, молча поклонившись, отправились восвояси.

– Наташа! – окликнул я тихонько стоящую в уголочке супругу. – Прогуляемся?

Мы спустились вниз и медленно пошли по свеженасыпанной мелким белым камешком дорожке среди весело зеленеющих кустарников в глубину сада. Оглядывая все это созданное трудом садовников великолепие, я мрачно подумал, что существуй в этом мире ниндзя и найми их мои враги для моего устранения, здесь было бы самое место для этого. В самом деле, что тут той охраны? А сад большой, путей, чтобы скрытно подобраться ко мне, хоть отбавляй.

Слава богу, что ничего подобного японским наемным убийцам здесь не наблюдается. По крайней мере, я о таких не слышал.

Кстати, тут возникает интересный вопрос, один из череды постоянно встающих передо мной в этом мире. Если людей, подобных ниндзя, здесь до сих пор никто не придумал, то, может, это стоит сделать мне? Но тут вот в чем загвоздка: любое действие влечет за собой противодействие. То есть если мы создадим у себя эдакую школу наемных убийц, то получим только временное преимущество. Временное, потому что наши враги ответят тем же, и спустя каких-то пару лет мне самому придется постоянно оглядываться, опасаясь атаки наемного убийцы. Так стоит ли выпускать этого джинна из бутылки? Ведь получится, что я сам впущу в этот мир демонов, которых буду страшиться до конца своих дней.

Было бы какое-то хорошее начинание, нечего было бы и сомневаться, а так – приходится задумываться.

Я тяжело вздохнул. Все время забываю одну важную вещь. Если уж я волей случая выбрал стезю государственного деятеля, а не рядового гражданина, то и мыслить должен соответственно. Нет ведь никаких гарантий, что до этого не додумаются без меня! А раз так, то о чем тут думать? Надо играть на опережение, то есть озаботиться созданием такого подразделения. Тем более что дело это не быстрое.

На этом месте я вспомнил, что фактически отправлен в ссылку, и досадливо поморщился. Как же это все некстати! Сколько драгоценного времени будет упущено!

– Наташ, – со вздохом обратился я к супруге, – мне нужно с тобой посоветоваться.

– Да, Миша? – осторожно отозвалась Натали.

Вполне серьезно испугалась, что я руки на себя наложу, что ли? Неужели я такую истерику закатил?

– Ты… сильно расстроилась?

– Расстроилась?

Мне показалось или в голосе супруги действительно проскользнули истерические нотки?

– Я, Миша, не расстроилась. Я испугалась. Очень сильно испугалась!

– Да ладно, Натали! У меня семья, ребенок маленький, куча незавершенных дел и целая гора задумок. Я хочу сказать, что почетная ссылка совсем еще не повод для сведения счетов с жизнью! Хотя нужно признать, что решение государя крайне обидное.

– Свести счеты с жизнью?! – воскликнула Наталья Павловна. – О боже! Да я боялась, что ты царский дворец разнесешь! Думала, как бы тебя жажда мести не погнала сводить счеты с Глазковым или, не дай бог, с Иваном Федоровичем!

– О господи! – я притянул Наталью к себе. – Прости! Прости, пожалуйста, что я так напугал тебя! Но, право же, получить в награду за устроенную фрадштадтцам взбучку ссылку в Рунгазею – это чрезвычайно несправедливо! О! У меня до сих пор в глазах темнеет от одних только воспоминаний о вчерашней аудиенции!

– Я знаю, Мишенька, знаю. Но что поделать, если такова воля государя?

– Но как же это все некстати! Столько планов может быть разрушено этими завистливыми людишками недалекого ума! А ведь у нас впервые может появиться шанс взять островитян за горло. Самое бы время проявить решительность и волю и действовать последовательно, согласно составленному плану. Но в этот самый момент меня ссылают! Дай бог, чтобы Федя скорее оклемался, иначе шанс может быть упущен, а второго не будет уже никогда!

– Что поделать, значит, такова воля Господа. Не всегда мы можем получить все, что желаем. Нужно смириться с этим и найти что-то хорошее в случившемся.

– Натали, что тут может быть хорошего? Фрадштадтцы снова подняли против нас Яноша. Десять тысяч наемников, пять тысяч островитян и пятнадцать тысяч улорийцев готовы вторгнуться в Корбинский край, Федор еще недееспособен, а меня отсылают в Рунгазею! Мы задумали комплекс мер для постепенного удушения Фрадштадта, но теперь все ограничится полумерами, и проклятые островитяне снова и снова будут нам ставит палки в колеса, а Таридия вечно будет жить в ожидании нового удара! Что здесь может быть хорошего?

– Миша! Может быть, царевич Алексей еще сумеет переубедить отца послать в армию Григорянского, а может, и сам возглавит войско. В любом случае там масса опытных офицеров, прошедших все последние военные кампании. И никакой Пчелинцев не сможет помешать им показать себя во всей красе. А мы поедем на новые земли, где ты будешь не просто губернатором, ты будешь фактически вице-царем! У тебя будет гораздо больше свободы, потому что метрополия и государь слишком далеко, к тому же ни Глазкова, ни Свитова, ни инквизиции там не будет. Ты будешь полновластным хозяином территории, у которой пока даже нет границ, и там тебе никто не сможет помешать устроить все так, как ты считаешь нужным.

Я открыл было рот, чтобы продолжить плакаться об обидах и упущенных возможностях, но слова буквально застряли у меня в горле. А ведь Наталья права! Какой смысл бесконечно жаловаться на судьбу? Даже если видишь, как твои планы рушатся, причем не врагами, а своими дураками-завистниками. А в Новом Свете действительно передо мной откроются совершенно уникальные возможности. Да, многие начинания здесь придется оставить незавершенными, а там абсолютно все начинать с нуля. Но и в этом есть своя прелесть.

– Делай, что должен, и будь что будет? – я вопросительно посмотрел на Натали.

– Именно так.

– Но вдруг у меня там ничего не выйдет?

– Ни Старый, ни Новый Свет не устоит перед Князем Холодом! Знаю-знаю… – она поспешила выставить перед собой руки в успокаивающем жесте, – ты не любишь это прозвище. Но край там преимущественно северный, и твоя репутация может оказаться большим подспорьем. А если у тебя что-то не будет получаться, то мы с сыном всегда будем рядом, чтобы поддержать тебя. Хоть словом, хоть делом.

Ну что тут скажешь? Как поспоришь с такими доводами? Я театрально поднял руки вверх, признавая правоту супруги. Что ж, да будет так! Тем более что никакого другого варианта у меня просто не остается. По крайней мере, пока.

С этого момента мои мысли наконец заработали в нужном направлении. Я написал письмо Григорянскому, встретился с царевичем Алешкой, который с самым мрачным видом поведал мне о бурной сцене, приключившейся вчерашним вечером между ним и его венценосным родителем и завершившейся абсолютно безрезультатно.

– Алешка, прошу тебя, добейся назначении другого командующего, – попросил я младшего царевича, – добейся, чтобы послали тебя или Григорянского. Боюсь, что этот Пчелинцев дров наломает!

Алексей пообещал сделать все от него зависящее, но оказалось, что генерал Пчелинцев утром того же дня выехал в Корбинский край. Что ж, на все воля господа, будь что будет.

Наведавшись последовательно к Бурову и Ольшанскому, я дал им последние наставления. В основном они заключались в том, чтобы до последнего стараться не отступать от намеченных нами планов, всячески пытаясь дождаться выздоровления наследника престола – слава богу, это событие уже было не за горами.

Встречаться с государем я не стал, лишь письменно испросил позволения набрать из солдат-добровольцев сводный батальон для отправки со мной в Новый Свет. Царь-батюшка не отказал, и в рекордные три дня люди были завербованы в основном из числа служащих Белогорских полков.

В итоге в отмеренный мне срок сборы не уложились, но никто меня подталкивать в спину не решился, и в Южноморске мы грузились на корабли только на двенадцатый день после исторической аудиенции у государя.

Однако воспрял духом я ненадолго. Как только закончилась активная фаза приготовлений, мысли мои вновь и вновь стали возвращаться к разговору с нашим монархом и спровоцированной им ситуации. Да и ошибкой было бы сказать, будто я хоть на время сумел отделаться от этих мыслей. На самом деле никуда они не девались, просто оказались временно задвинуты на задний план насущными проблемами. Так что в день погрузки в порту Южноморска на два больших торговых судна «Восток» и «Морская птица» настроение мое было уже прямо противоположно установившейся на юге страны прекрасной майской погоде.

А при отплытии я долго стоял на корме «Востока», с тоской глядя на удаляющийся берег страны, успевшей мне полюбиться, несмотря на неприятности последних дней. Впрочем, неприятности случались здесь со мною и ранее, но хороших событий было значительно больше, потому и столь грустно было прощаться с новой родиной. Жаль, безумно жаль. Ведь я мог сделать ее еще лучше, еще сильнее. А теперь остается надеяться только на выздоровление Федора, поскольку лучшее, что могла сделать фактически пришедшая сейчас к власти группа друзей детства правящего монарха, – так это просто ничего не трогать, позволяя делам идти самотеком. Но что-то мне подсказывает, что эти дилетанты, возомнившие себя государственными деятелями, поспешат всюду засунуть свой нос и все испортят. Ах, почему я ничего не смыслю в медицине? Как хорошо было бы ускорить выздоровление старшего царевича. Без него нам всем просто беда.

10

Погода начала портиться уже к обеду, а ночью разыгрался самый настоящий шторм. И хотя опытные мореплаватели утверждали, что ничего страшного не происходит, мол, самый обычный средний шторм, но нам этого вполне хватило, чтобы проникнуться особой любовью к морским путешествиям. Хорошо еще, что маленький Павлуша заснул несмотря ни на что, нам же с Натали такая роскошь, как сон, оказалась недоступна.

Корабль швыряло по волнам, пол каюты ходил из стороны в сторону, каркас и обшивка судна немилосердно стонали и трещали, ежеминутно заставляя задумываться о тщетности человеческого бытия и мечтать ощутить твердую землю под ногами. Какая жалость, что до Рунгазеи невозможно добраться по суше! А уж о том, что плыть до Нового Света придется почти месяц, думать вообще не хотелось.

Слава богу, что к утру волнение на море улеглось, и только тогда нам удалось заснуть. Разбудил меня уже ближе к полудню настойчивый стук в дверь каюты.

– Михаил Васильевич, проснитесь, Михаил Васильевич! – голос у Игната был встревоженный.

– Не кричи! – хрипло проворчал я, спеша к выходу, чтобы мой бесцеремонный телохранитель не успел перебудить всю мою семью. – Что случилось? На завтрак опаздываю?

– Скажете тоже, – обиженно протянул Лукьянов, – капитан вас просит подняться на мостик, корабли какие-то за нами увязались.

Не было печали! Мало нам шторма, еще корабли какие-то принесло дурным ветром! И что-то мне подсказывает, что корабли это не наши, а значит, фрадштадтские. Просто потому, что шансы встретить в этих местах корабли других держав ничтожно малы.

– Доброе утро, Петр Михайлович! – поприветствовал я капитана Рагозина спустя пять минут, уже одевшись и наскоро приведя себя в более-менее пристойный вид.

– Добрый день, ваше сиятельство, – улыбнулся Рагозин, но улыбка не задержалась на его лице дольше пары мгновений, быстро уступив место выражению крайней озабоченности.

– Что тут у нас?

Я глянул по сторонам и обнаружил «Морскую птицу», идущую впереди и немного правее метрах в трехстах от «Востока». Далеко сзади маячили белые пятнышки парусов. Поднеся к глазам бинокль, я сумел насчитать три преследующих нас корабля. Ни типа судов, ни флагов различить я не смог. Даже не мог сказать, точно ли они идут с нами одним курсом.

– Три паруса на горизонте. Полагаете, что это фрадштадтцы?

– Четыре, ваше сиятельство, точно четыре. А кроме этих поганых островитян, там просто некому быть.

– А что за корабли, сказать можете?

– Насчет одного пока точно не скажу, но что три других фрегаты – это точно.

– И вы уверены, что они идут за нами?

– Утром они шли другим курсом, но, обнаружив нас, пустились вдогонку.

– Скверно.

– Да уж, ничего хорошего.

Это точно. Корабли у нас не военные. Это не значит, что мы совсем уж не в состоянии постоять за себя – от каких-нибудь шальных каперов отобьемся, но вести полноценный морской бой против военных кораблей – это уже слишком. На наших «торгашах» всего по восемнадцать орудий, плюс не такой уж большой запас боеприпасов к ним, да и канониры не профессионалы. Эти кораблики приспособлены для перевозки грузов, а не для войны.

С другой стороны, за торговыми судами гоняются с целью захвата груза, а не уничтожения судов. Так что повредить нам корабли артиллерийским огнем островитяне могут, но пускать ко дну или сжигать не станут. Корабль – это очень ценный приз, так что нас будут захватывать.

Была, правда, еще одна версия, совсем уж нехорошая. Существует ведь вероятность, что эти фрегаты направлены в море по чьей-то своевременной наводке с нашего, таридийского берега. И, возможно, в планы этих доброжелателей не входит оставлять меня в живых. В таком случае могут и постараться пустить меня ко дну, но как-то я не сильно верю в это. Фрадштадтцам выгоднее и меня захватить живым, и корабли привести на Острова в качестве приза. Так что абордажного боя не избежать.

– Как насчет уйти от погони? – вяло поинтересовался я, прекрасно понимая, что услышу в ответ.

– Ночью можно попробовать сменить курс и уйти южнее, но шансы невелики, сейчас полнолуние. – Рагозин поднес к глазу подзорную трубу и с минуту вглядывался в корабли противника. – Догонят. Если не ночью, то утром точно догонят.

– Мы уже миновали Чистяково?

– Нет. Чистяково там, – капитан махнул рукой в северо-восточном направлении. – Но мы не успеем, перехватят.

– Да и шут с ними, – резко сказал я. Что-то этот Рагозин с каждой минутой все больше действует мне на нервы. Только и твердит с мрачным видом «нас догонят, нас догонят». Будто ждет, что я решу все проблемы, хотя в сложившихся обстоятельствах логичнее было бы ждать каких-то дельных предложений от него. Я-то здесь просто пассажир, не сильно дружащий с морским делом. – Берите курс на Чистяково, пусть гонятся.

– Но что нам это дает?

– Когда мы возьмем их на абордаж, не так далеко тащить придется! – отрезал я и отправился в каюту.

Не повезло нам с капитаном. Придется как-то выкручиваться. Опять…

Всю вторую половину дня и ночь наша маленькая эскадра на всех парусах мчалась в сторону чистяковского порта, однако преследователи не отставали. При свете полной луны нечего было и думать о попытках поиграть с противником в прятки – видимость ночью была прекрасная.

Ближе к утру фрадштадтцы, уже не таясь, подняли на мачтах свои флаги и разделились на две идущие параллельными курсами группы. Расчет был прост и ясен – зажать нас в тиски. В голову мне пришла смешная мысль, что хорошо бы было, если бы островитяне начали обстрел, пустив все свои ядра с перелетом. Чтобы они точнехонько приземлились на палубу их же кораблей, идущих по другому борту от нас. Но это даже не из области фантастики, это уже была бы какая-то мультяшная история, надеяться на которую, конечно, не имело смысла.

Около пяти часов утра я в очередной раз поднялся на капитанский мостик и больше уже его не покидал. «Морская птица» сейчас шла впереди нас, изображая из себя более важное судно, бегство которого «Восток» готов прикрывать. Так себе уловка, и вряд ли она даст нам большое преимущество, разве что чуть собьет противника с толку. Вообще же двойное превосходство в численности не заставляет фрадштадтцев ломать голову в выборе тактики – я сильно удивлюсь, если какому-то из наших кораблей в соперники достанется всего один фрегат.

К семи часам фрегаты «Леди» и «Гроза морей» обошли нас, соответственно по левому и правому борту, но держались на почтительном расстоянии, потому никакой надежды достать их огнем корабельных орудий не было. Теперь нас стремительно догоняли «Пепел» и «Дрозд», и они уже держались значительно ближе.

На мастерство канониров торговых судов я не очень-то надеялся, хотя пушки были новыми, следовательно, в дальности стрельбы должны были превосходить островитян. Но может ли это иметь какое-то значение, когда общее соотношение количества орудий колеблется где-то в районе двести к тридцати шести не в нашу пользу?

А вот на кого я мог полностью положиться, так это на перевозимых в трюме солдат сводного Белогорского пехотного батальона, но демонстрировать их противнику раньше времени не собирался. Пусть сюрприз будет.

Вряд ли фрадштадтцы ожидают встретить на нашей палубе более трех-четырех десятков защитников. Потому и сами экстренных мер сразу предпринимать не станут. Тут расчет-то простой: экипаж фрегата обычно составляет от ста пятидесяти до двухсот человек, но большая их часть во время боя занята обслуживанием пушек на орудийных палубах и управлением парусами корабля, то есть в абордажную команду редко когда отряжают более четверти всех имеющихся на судне людей. То есть на палубу «Востока» одновременно полезет человек пятьдесят с правого борта и столько же с левого. По обычному расчету этого более чем достаточно для быстрой победы, так что разубеждать врага в правильности его намерений не нужно. Пусть лезут, мы тут как-нибудь минутку продержимся своими силами, подождем, когда все абордажники на борт поднимутся. А потом выпустим из трюма две с лишним сотни солдат и повеселимся на полную катушку.

План этот был прост и очень оптимистичен, но ничего другого я придумать не мог. Как ни крути, а все-таки море – не моя стихия. Вот на суше островитяне бы у меня побегали да повертелись. А здесь остается надеяться лишь на припрятанный в трюме сюрприз, для чего придется хорошенько раздразнить противника. Чтобы не тянул с абордажем.

– Давай, Ваня, пробуй! – скомандовал я, когда «Пепел» приблизился к нам на расстояние сотни с небольшим метров.

Иван Ланцов, дюжий унтер-офицер с пышными усами пшеничного цвета, вскинул мортирку новой конструкции, то есть гранатомет, на плечо, направил ствол на вражеский корабль и нажал спусковой крючок. Секунды через две грохнул выстрел, гранатомет дернулся в руке у унтера, но вырваться не сумел, а я в очередной подумал, что оружие еще подлежит доработке. Не дело это, когда пользоваться им могут только самые физически развитые солдаты.

Граната ушла в воду, не долетев десяток метров до цели.

– Недолет! – пробормотал я, наблюдая за полетом снаряда в бинокль. – Выше бери!

Вторая граната врезалась в парус и сразу взорвалась. Уже лучше.

– Время добавь!

– Есть!

Помощник Ланцова выставил запальную трубку следующей гранаты на большее время горения, и это сработало. Третья граната тоже угодила в паруса, свалилась сверху на палубу и только там взорвалась. Борт фрегата частично скрывал от меня происходящее на палубе, но некоторая суета на «Пепле» все-таки была заметна – кому-то точно достался осколок.

– Продолжай! Васин, по упреждению понял? – обратился я к рядовому, приготовившемуся вести огонь с другого борта по фрегату с названием «Дрозд».

– Так точно!

– Давай!

Минут десять мы обстреливали приближающиеся фрегаты из гранатометов. Без какого-либо серьезного урона для противника, зато для его нервов…

Вскоре фрадштадтцы поравнялись с «Востоком», бой вступал в следующую фазу.

– Капитан, командуйте залп левым бортом, затем сразу правым!

Грохнули пушки левого борта, я успел увидеть, что всего два снаряда достигли цели. Чертовы дилетанты! Палуба под ногами почти сразу вздрогнула повторно. Я перенес внимание на правую сторону и тут же был вынужден выругаться. Пушкари не уловили правильный момент, в результате чего залп произошел во время крена судна на правый бок. Естественно, все снаряды прямиком ушли в воду. Совсем плохо.

В ответ раздался залп фрадштадтских пушек. Рановато, между прочим, для их орудий, поближе бы еще чуток подобраться. А так – шума много, а толку чуть. Большинство ядер упали с недолетом, одно прорвало парус и ушло в воду, а три или четыре врезались-таки в борт, выбив из него тучу щепок.

Залп канониров «Дрозда» вышел гораздо эффективнее – борт «Востока» содрогнулся от попаданий чугунных шаров, где-то сверху раздался треск сломанных мачт и на растянутую над палубой сеть посыпались многочисленные обломки.

Не успел я перевести дух, как наши пушкари еще раз вразнобой выстрелили с левого борта, но определить нанесенный ущерб не представлялось возможным, поскольку тут же свой залп дал «Пепел». На этот раз расстояние уже было смехотворным, а потому тряхнуло нашу посудину весьма серьезно, во все стороны полетела щепа, снова сверху посыпались обломки мачт, рей и парусов. Уши на мгновение заложило от грохота, как всегда во время боя, все вокруг заволокло облаком порохового дыма. Меня вдруг пронзило острое чувство страха – вдруг фрадштадтские ядра пробьют борт корабля именно в нашей каюте, где я оставил семью, посчитав это место самым безопасным во время морского боя?

Я бросился к борту и, перегнувшись, попытался разглядеть наличие пробоин, но в этот самый момент «Дрозд» и «Восток» ударились бортами, и я кувырком полетел в воду. Вот уж – не было печали! Только купания мне сейчас и не хватало!

Выныривая из морской пучины, я жутко боялся быть раздавленным корпусами сцепляющихся для абордажного боя судов, но реальность оказалась совершенно иной. Корабли сбросили скорость, но все еще продолжали движение вперед, неумолимо удаляясь от оказавшегося за бортом меня. Если они совсем не остановятся в ближайшие минуты, то я рискую просто потеряться в бескрайних морских просторах. Что уж говорить – бесславный конец для моего короткого, но яркого пути в этом мире. Успела мелькнуть мысль, что с семьей пока все хорошо, поскольку никаких пробоин в районе нашей каюты не было. Когда я успел это рассмотреть, ума не приложу.

Едва вынырнув на поверхность, я уловил краем глаза какое-то движение слева от меня и чисто инстинктивно протянул руку – веревка. В следующее мгновение сильный рывок развернул мое тело, и меня потащило по волнам вслед за уходящими судами. Скорее всего, веревка являлась фалом, предназначенным для управления парусами, так что мне оставалось только молить бога, чтобы второй ее конец все еще был надежно закреплен где-то на корабле. Иначе зародившаяся надежда на спасение так и останется лишь надеждой.

Между тем корабли существенно замедлялись. Я видел, что и фрегаты островитян, и наши «торговцы» спешно убирают паруса – разбираться между собой в абордажном бою все предпочитали не на ходу, а в более спокойной обстановке.

Взяв в зубы оставшуюся у меня еще с прошлой военной кампании короткую абордажную саблю, я последовательно освободился от перевязи с ножнами и пистолетом, камзола и сапог. Так будет проще. После этого, воспользовавшись почти полной остановкой кораблей, принялся перебирать руками по фалу, подтягивая тело в сторону сцепившихся кораблей, на палубе которых уже вовсю кипела схватка таридийцев с фрадштадтцами.

Несмотря на то, что море называлось Южным и на дворе уже стоял месяц май, водица теплотой меня не радовала, да и страх оказаться одному посреди бескрайних морских просторов добавлял неприятных ощущений. В общем, судорожно перебирая руками по пойманной веревке, я дрожал всем телом так, словно вновь плыл морозным ноябрьским днем через заводь после поражения в Верейском проходе или сбегал из темницы имения Курцевичей через холодную подземную речку.

Через несколько минут напряженных усилий я с немалым удивлением обнаружил, что фал ведет меня не на «Восток», а на атаковавший нас фрегат «Пепел» – видимо, и наши канониры умудрились-т аки хоть чуток нарушить его парусное снаряжение. Что ж, так даже интереснее.

Где-то наверху, на палубе «Востока» кипела схватка, в единую какофонию слились крики, стоны, выстрелы, звон клинков. Мне из воды был виден лишь расползающийся во все стороны сизый дым да перекинутые между кораблями мостки и крючья. Интересно, наш засадный полк уже выступил? И еще хотелось бы надеяться, что в поединке «Морской птицы» со своими оппонентами все будет хорошо.

Спасительная веревка привела меня к левому борту фрегата. Осторожно подергав фал, я убедился, что где-то наверху его второй конец надежно закреплен и мой вес выдержит. Ну а раз так, то что тут думать? Поднимаемся!

Долго тащить в зубах саблю оказалось делом весьма утомительным, потому я устроил себе минутную передышку, перехватив оружие левой рукой.

– Ну, с богом! – пару раз глубоко вздохнув, я снова зажал клинок зубами и начал подъем на борт фрегата военно-морского флота его величества Георга Второго.

В трех шагах от борта спиной ко мне стоял дюжий фрадштадтец и, задрав кверху голову, препротивно свистел в боцманский свисток, управляя убирающими паруса матросами. До конца унять дрожь в руках и ногах я не успел, а потому как ни старался двигаться тихо, получалось плохо, и незамеченным для боцмана мое появление на палубе не осталось. Прекратив свистеть, он удивленно воззрился на меня, впрочем, даже не допустив и тени сомнения в том, что я его соплеменник.

– Ты как здесь оказался? – это было последнее, что фрадштадтец сказал в своей жизни.

– Волшебство, – ответил я, нанося быстрый удар саблей. На войне как на войне. Не до сантиментов.

Дюжий боцман рухнул на палубу, а я бросил быстрый взгляд по сторонам. Бой еще шел на нашем корабле, но воинская удача уже начала изменять островитянам, и в данный момент их активно теснили к выходу. На капитанском мостике «Пепла» сообразили, что нужно срочно исправлять ситуацию, и командировали на свои орудийные палубы одного из офицеров – организовать подмогу из закончивших свою работу канониров.

Спустившийся по лесенке офицер увидел лежащего ничком боцмана и направляющегося ему навстречу меня с обнаженной абордажной саблей в руках. Тут уж сложно не сложить два и два, офицер что-то неразборчиво вскрикнул и потащил из ножен шпагу.

В два прыжка преодолев разделяющее нас расстояние, я атаковал его в грудь. Первый выпад он умудрился отбить, но и я заблокировал его ответное движение, быстро сбив его клинок вверх и нанеся колющий удар в живот. Согнувшись пополам, мой противник упал на палубу. Я же в очередной раз убедился в удобстве колюще-рубящей короткой абордажной сабли для боя в стесненном пространстве.

Осторожно поднявшись по лестнице, я обнаружил на мостике капитана и еще двух офицеров. Все они стояли у ограждения, пристально вглядываясь в происходящее на «Востоке». Бить в спину как-то не хорошо, но в бою выбирать не приходится. Тем паче что мы этих фрадштадтцев трогать не собирались, они сами к нам прицепились. Так что геройствовать, давая врагам шанс изготовиться к бою, было бы глупо.

Ближе всех ко мне оказался капитан, ему не повезло первому. Мой клинок вошел ему в тело между ребер с левой стороны. Командир «Пепла» шумно вздохнул, после чего его ноги подогнулись и он осел на дощатый пол мостика.

Стоявший рядом долговязый офицер успел инстинктивно вскинуть левую руку, которая и приняла на себя первый удар. Он дико закричал от боли, когда получил глубокую резаную рану плеча, впрочем, я быстро избавил его от страданий, вторым ударом пронзив ему грудь.

Третий офицер резво отскочил в сторону и выхватил шпагу. Ну вот, придется повозиться.

В следующую минуту мне пришлось убедиться в правильности выбранной линии поведения. Мой противник оказался на редкость умелым фехтовальщиком, и страшно даже предположить, что было бы, случись мне сражаться сразу с тремя противниками.

Он был среднего роста, самого обычного телосложения и двигался чертовски легко и изящно. Пожалуй, такого движения я не видел со времен дуэли с поручиком Сахно, но, как и в тот раз, мне было сейчас не до эстетического наслаждения.

Фрадштадтец атаковал первым и прекрасно использовал длину своей штатной шпаги, чтобы держать меня на расстоянии – мы на мостике сейчас были одни, и дефицит пространства не ощущался так остро, как в общей свалке абордажного боя. Тем не менее я тоже не лыком шит, потому бой получался равным.

За какую-то минуту мы обменялись пятью или шестью атаками, при этом он оцарапал мне правую щеку и верхнюю часть груди, а я дважды зацепил его рабочую руку в районе предплечья. Мой противник постоянно пытался провести колющий удар мне в голову, я в ответ взвинчивал темп и постоянно менял направление своих атак, пытаясь сократить дистанцию. В конце концов, мне удалось воспользоваться однообразием его тактики: во время очередной попытки воткнуть шпагу мне прямо в глаз я в полуприседе подбил фрадштадтский клинок вверх и быстро крутанулся юлой, намереваясь разрубить оппоненту живот. Выгнувшись каким-то невообразимым образом, он и сбежал глубокой резаной раны, но удержать меня на дистанции уже не смог.

Я распрямился в непосредственной близости от офицера островитян и, не мудрствуя лукаво, ударил его лбом в лицо. Мой противник отшатнулся назад, но уперся спиной в перила и пропустил еще два удара в челюсть эфесом сабли, после чего обмяк и повис на ограждении – нокдаун. В этот момент я легко мог оборвать жизнь неизвестного мне фрадштадтца, но из уважения к его фехтовальным навыкам просто схватил его за ворот и сбросил на дощатый настил, после чего пинком выбил у него из руки шпагу. Вот так-то!

Теперь можно было и осмотреться. Ага, а картина-то за эти минуты поменялась кардинальным образом! Остатки фрадштадтской абордажной команды были вытеснены с палубы «Востока», и сейчас по тем же самым абордажным мостикам на борт «Пепла» перетекал мощный поток синих таридийских мундиров. Думаю, по другую сторону от «Востока» со вторым фрегатом происходило то же самое. Если бы островитяне навалились на наше судно всей численностью своих экипажей, то могли бы получить преимущество, достаточное для победы, но как они могли предположить наличие у каких-то там купцов такого людского резерва?

Что ж, половина дела сделана. Теперь нужно не допустить мобилизации на рукопашную схватку находящихся на орудийных палубах канониров, и тогда получится, что мы разбили по частям превосходящие силы противника.

Между тем к занятому мной капитанскому мостику уже бежали наши солдаты, ничего не подозревающие о моих приключениях. Нужно было срочно позволить себя опознать, иначе примут за фрадштадтца да зарубят к чертям.

– Здесь все кончено! – крикнул я, появляясь наверху ведущей на палубу лесенки. – Давайте быстрее вниз!

– Ваше сиятельство? Вы как здесь оказались? – после секундной паузы воскликнул один из направлявшихся к капитанскому мостику солдат.

Как же все-таки приятно быть узнаваемым своими бойцами даже в горячке боя!

– Бегаю быстро! – весело гаркнул я, спускаясь вниз.

– Князь Холод с нами, ура!

– Ура! Ура! – подхватили десятки солдатских глоток.

– Вниз, братцы, вниз! Бой еще не окончен!

11

Вечером того же дня под удивленными взглядами зевак «Восток» и «Морская птица» вошли в чистяковскую бухту в сопровождении трофейных фрадштадтцев. Неплохой урон мы нанесли Короне, за один день лишив ее военно-морской флот сразу четырех фрегатов. Может, этот случай немного отобьет охоту у подданных так называемых Благословенных Островов искать легкой добычи, нападая на наши торговые суда. Пожалуй, стоит задуматься над идеей месяц-другой устраивать провокации в Южном море, запуская военные экипажи на торговых судах.

Впрочем, я опять забыл о своем положении человека, отстраненного от принятия важных государственных решений. Я теперь всего лишь губернатор провинции Рунгазея в Новом Свете и думать должен о благе подведомственных мне земель.

Команды наших кораблей были невероятно воодушевлены результатами нежданного морского сражения, а мысли о причитающейся каждому участнику доле добычи дополнительно согревали людям душу. Меня опять совершенно незаслуженно объявили главным творцом победы. Я не сильно сопротивлялся, хотя вся моя заслуга была лишь в сохранении спокойствия – при наличии батальона опытных вояк в трюмах «Востока» и «Морской птицы» отбить атаку островитян было не так уж сложно. А вот не имей я такого козыря в рукаве, пожалуй, моя песенка была бы спета.

Приблизительно в том же ключе высказался лейтенант Джеральд Хопкинс – тот самый фехтовальщик с «Пепла», составивший мне компанию на капитанском мостике фрегата. Он считал, что и его я одолел не по правилам и в сражении мне просто повезло. В ответ я справедливо заметил, что, не напади фрадштадтский отряд на нас, ни его личного, ни общего поражения их флотилии не случилось бы. Но подданные короля Георга по-прежнему считали себя людьми высшего сорта, которым позволительно делать то, о чем жители других стран не должны даже думать. Спорить с заносчивым островитянином я не стал, просто отправил его в трюм коротать время в компании пленных матросов – он-то ожидал чуть ли не предоставления ему отдельной каюты и свободы перемещения по судну.

Кстати, даже без присутствия на месте событий главного толкователя событий в контексте легенд о Князе Холоде Василия Григорянского буквально из ничего родился новый фрагмент истории об этом сказочном герое. Виной всему было мое волшебное появление на капитанском мостике фрегата – мол, Князь Холод взглядом заморозил часть моря и по свежему льду скатился с кормы «Востока» прямиком на головы старших офицеров фрадштадтского корабля, лично перебил одну половину команды фрегата и принудил вторую половину к немедленной сдаче. При этом тот факт, что на «Пепле» я оказался мокрым, без сапог, мундира и перевязи, никого не смущал – Князь Холод волен появляться в том виде, в каком ему заблагорассудится.

Оставалось только удивляться буйству человеческой фантазии, с легкостью выдававшей подобные перлы, потому что, будь у меня необходимость выдумывать себе легенды, я бы, ей-богу, до такого не додумался. Ну да ладно, пусть болтают, я уже привык.

Несмотря на довольно позднее время, в порту Чистяково царила рабочая суета. Прямо-таки глаз радовался, видя большое количество стоящих под загрузкой судов. Все-таки повезло и городу с Таридией, и Таридии с городом. Воссоединение Корбинского края с родной страной и бурный расцвет в ней промышленности и торговли на глазах превращали заштатный городишко в крупный морской порт, страна же получила не только еще один порт на Южном море, но и важнейшую базу для военно-морского флота. И невероятно приятно было ощущать себя причастным к этому знаменательному событию.

Невольно я вернулся мыслями к моему первому невероятному году в этом мире, и горечь от несправедливости обращения со мной государем на время отступила. Хорошие были времена… Хотя и трудные. Хм, можно подумать, сейчас они не трудные.

– Михаил! – раздался за моей спиной взволнованный голос супруги.

Еще до того, как обернуться, я знал, что Натали пришла не одна. Михаилом она меня называла только официально, в присутствии посторонних людей. Голос же однозначно свидетельствовал о каком-то очень неприятном известии, полученном ею раньше меня.

– Я здесь!

Ко мне на мостик «Востока» вслед за Натальей Павловной поднялся мой старый знакомец – комендант города подполковник Петр Иванович Зимин, с которым мы три года назад выбивали фрадштадтцев из тогда недостроенного форта, охраняющего вход в чистяковскую гавань. Только вот явился ко мне Зимин не с радостной улыбкой на устах, а с бледным, вытянутым лицом и плещущейся в глазах тревогой. Случилось что-то очень плохое.

– Ваше сиятельство! – совершенно неожиданно Зимин рухнул на колени и, обхватив меня руками, заголосил: – Ваше сиятельство, ради всего святого! Не плывите в Рунгазею! Вы должны остаться!

– Петр Иванович! Что с вами? – я инстинктивно попытался попятиться назад, но тут же уперся спиной в ограждение мостика.

– Ваше сиятельство! Нам вас сам бог послал! Вы должны остаться!

– Да что такое?!

Я не мог себе даже представить, что подобная истерика может случиться с этим обычно спокойным и рассудительным офицером, тем более что в первый момент из его криков я сделал вывод, что Зимин с какого-то перепуга протестует исключительно против моего отъезда в Рунгазею. Нужно ли объяснять, что выглядело это полнейшим абсурдом? Однако Натали быстро внесла ясность в ситуацию:

– Миша, армия разбита. В прах!

Вот тут мне очень пригодилась опора за моей спиной. Не будь ее, я мог бы и не устоять на ногах, поскольку в глазах потемнело и мир несколько раз ощутимо качнулся из стороны в сторону. К счастью, длилось это недолго, зрение прояснилось, мир вновь обрел устойчивость. Только вот дышать почему-то было трудновато.

Нужно признаться, что как я их ни отгонял, но малодушные мыслишки с пожеланиями генералу Пчелинцеву неудачи время от времени меня посещали. Я сам не мог бы сказать, неудачи какого рода – какого-нибудь жутко некомпетентного действия, гипотетически способного привести к поражению, или там сильно возмутить старший офицерский состав, или местных землевладельцев. Что-то такое, что заставило бы государя понять ошибку и поменять командующего, не допустив катастрофы.

Мысли эти я от себя гнал, но они вновь и вновь возвращались. Очень уж обидным было назначение на должность командующего этого дворцового генерала, неизвестно за какие заслуги получившего звание еще в бытность Ивана Федоровича наследником престола. Но при всей неприязни к господину Пчелинцеву мне даже в голову не приходило желать какого-либо ущерба для армии. Армии, которую создавал вместе с царевичем Федором, вкладывая в это дело всю душу, армии, которая всегда стояла за меня горой и с которой меня связывало так много хороших воспоминаний. Нет, только не это!

– Подполковник, встаньте! – голос мой звучал хрипловато, но вполне спокойно. – Рассказывайте все, что вам известно! Где разбиты, как разбиты, когда?

Знал Зимин не так уж много. Гонец примчался в Чистяково сегодня утром и переполошил весь город страшными новостями. Армию застигли на марше ориентировочно три дня назад, где-то в районе Россоши. Удар был страшным – потерян обоз, вся артиллерия, не успевшая построиться для боя пехота втоптана в землю, кавалерия рассеяна. К Корбину на вчерашний день выбралось едва ли три тысячи человек. Восточная армия фактически перестала существовать, защищать Корбинский край было некому.

Собственно говоря, почему это должно меня волновать? У меня личный приказ государя: плыть в Рунгазею, заниматься делами колонии. А в армии разберутся и без меня, видите ли, я как-то неправильно воюю. Посмел с воздушных шаров бросать бомбы на головы мирных фрадштадтских жителей! Что же, царю-батюшке-то виднее, как можно воевать, а как нельзя. Вот пускай теперь и разгребает все это дерьмо.

О боже! Да кого я обманываю? Понятия не имею, как теперь исправить ситуацию, но уже точно знаю, что ввяжусь в это дело, не смогу просто взять и уплыть в Новый Свет.

– Россошь. Насколько я помню, это на территории Улории. Почему там?

– Янош собирал армию в Ольштыне, это километрах в тридцати от Россоши. Видимо, Пчелинцев решил ударить первым, чтобы не дать противнику завершить приготовления.

– Хорошо, почему же разведка проморгала приближение улорийцев? – недоумевал я.

– Потому, Михаил Васильевич, – грустно усмехнулся подполковник, – что не было разведки. Господин новый командующий боялся, что разведчики обнаружат себя и сведут на нет эффект неожиданности.

– Бог ты мой! – после этих слов у меня волосы буквально встали дыбом. – Эффект неожиданности! Какой идиот! Сам-то Пчелинцев где?

– Не могу знать! – развел руками комендант города. – По одним сведениям – пленен, по другим – погиб.

– Что ж, хотя бы под ногами мешаться не будет, – промолвил я с тяжким вздохом.

– Ваше сиятельство! – радостно воскликнул Зимин. – Значит, вы останетесь?

– Какие части вышли к Корбину? – вопрос подполковника я проигнорировал как не нуждающийся в ответе. Как будто у меня есть выбор. Правда, формально я нарушу приказ царя, но с этим мы как-нибудь потом разберемся. К черту такой приказ, когда враг у ворот!

– Гусары, уланы, драгуны. Про пехоту ничего не могу сказать.

Все понятно, легкая кавалерия оказалась и самой легкой на подъем. Да только что толку? Без артиллерии и пехоты, одной легкой кавалерией много не навоюешь. Разве что можно попытаться связать врага, не давать ему покоя, вымотать нервы. По скифской тактике. Но для этого двух-трех тысяч кавалеристов будет мало. Да что гадать, находясь в стороне от места событий! Нужно ехать в столицу края и там уже оценивать обстановку.

– В общем так, Зимин. Шли гонца в Корбин и готовь на завтра фургоны, лошадей и припасы примерно на тысячу человек. И посмотри, что из артиллерии можешь дать нам без большого ущерба для Чистяково.

– Будет сделано!

Петр Иванович щелкнул каблуками и лихо развернулся, приготовившись отправиться выполнять приказ. По всему было видно, что как только разговор перешел в конструктивное русло, его паника тут же улетучилась без следа, и передо мной снова был спокойный и деловитый комендант города.

– Чуть не забыл, Михаил Васильевич! – подполковник хлопнул себя по лбу и обернулся ко мне, старательно пряча в густых усах ехидную улыбку. – У нас тут самозванец один объявился. Мы его уже было брать собрались, да тут война подоспела, не до него стало.

Мне мигом вспомнились смутные времена из российской истории и самозванцы той поры под именами Лжедмитрий первый и второй. Были и другие проходимцы подобного рода, даже Емельян Пугачев одно время выдавал себя за умершего царя, но Лжедмитрии были самыми известными. Хотя бы потому, что первый из них сумел-таки посидеть на троне. Но, как ни напрягал я память, здесь никаких историй о безвременно погибших претендентах на царский трон не припоминалось. Ни в нынешнее царствование, ни в предыдущее.

– Чьим же именем зовется самозванец? Ивана Федоровича или кого из царевичей?

– Никак нет, ваше сиятельство! – улыбка на лице Зимина сделалась еще шире и еще ехиднее. – Князем Холодом называется!

– Что за бред? – мы с Натальей оторопело переглянулись. Вот уж сюрприз так сюрприз!

– Ну, вот так, – подполковник виновато развел руками, мол, я тут ни при чем, – Рядится в красный плащ и разъезжает по небольшим поместьям с малой свитой, ест-пьет за счет доверчивых хозяев, подарки принимает за общество свое да за красочные рассказы о своих приключениях. То есть о ваших приключениях…

– Вот и слава пришла, – я задумчиво почесал затылок, пытаясь сообразить что-нибудь дельное по этому поводу. Но слишком уж необычным было известие, да и не ко времени. Не до мелких жуликов сейчас, потом разбираться будем. Если у нас будет это потом. – Ладно, с этим после разбираться будем.

Зимин умчался в город, оставив нас с супругой на капитанском мостике одних. Натали в продолжение нашего с подполковником разговора молча смотрела на чистяковский порт, не вмешиваясь и не комментируя. Нетрудно было догадаться, что творилось сейчас у нее на душе. С одной стороны, она не могла остаться равнодушной к судьбе родного для нее края, с другой – ее надежды на сколько-нибудь спокойное будущее рухнули в одночасье. Она же понимала, что я не смогу отвернуться, сделать вид, будто меня это не касается, и ввяжусь в драку без каких-либо шансов на успех.

Нет, были, конечно, какие-то мизерные шансы, что в разнородной армии Яноша возникнут разногласия, например при дележе добычи, и это задержит вторжение в Таридию до тех пор, пока не подтянутся резервы из центра страны. Но надеяться на такое везение было бы верхом идиотизма. Скорее учиненный Пчелинцеву разгром напугает наших союзников и те пойдут на попятную, срочно заявив о своем нейтралитете, что позволит улорийскому королю сосредоточить под своей рукой еще больше сил. Потому как не нужно будет опасаться удара в спину. Впрочем… Впрочем, вряд ли он будет дожидаться подхода войск с северных и восточных границ – Корбинский край лежит перед ним на блюдечке с золотой каемочкой, приходи да бери.

– Как ты думаешь, когда Янош будет у стен Корбина? – голос Натальи был тих и печален.

– Самое долгое – через неделю, – я облокотился на перила рядом с ней и снова обратил внимание на лихорадочную активность в работе грузового порта. Теперь было понятно, что многие судовладельцы спешат убраться из города, ожидая возвращения сюда улорийцев. Горькая улыбка пробежала по моим губам – крысы первыми спешат покинуть тонущий корабль. Все как всегда, жестокий закон природы.

– У тебя нет армии, чтобы отбить нападение, – это был не вопрос, констатация факта.

– Нет, – признал я, – но нужно ехать в Корбин, смотреть, кто сумел вырваться из этой мясорубки. Наверняка люди будут подходить еще два-три дня.

– Ты запрешься в Корбине?

– Не знаю, – честно сказал я. – Полный сумбур в голове. Если Янош приведет тридцать тысяч бойцов, да еще при нашей трофейной артиллерии, то город не удержать.

– Мы едем с тобой.

– Нет! – Вот уж неожиданный поворот, этого мне еще не хватало. – Я сейчас же найду военный корабль, который доставит вас обратно в Южноморск!

– Нет, Миша! – твердо заявила Натали. – Это родная земля для меня и моей семьи. Сотни лет мои предки были символом Корбинского края, его душой. Нас здесь всегда любили, верили в нас всегда, даже в самые трудные времена. И сейчас любят и верят, это не пустые слова. Мы проедем по улицам Корбина – и ты убедишься в этом.

– Но ты же понимаешь, что я не смогу быть спокойным, если вы с сыном не будете в безопасности!

– Я знаю, Миша, знаю, – она ласково провела ладонью по моей щеке, – и обещаю, что мы не будем для тебя обузой. Пойми, люди нуждаются в надежде и вере в благополучный исход дела. Один только слух, что сам Князь Холод идет к ним на помощь, вселит в их сердца надежду. А если они узнают, что последняя из рода Ружиных тоже не собирается бежать от опасности, они обретут веру в успех! Просто поверь мне – и ты получишь народную поддержку не меньше той, что была, когда ты сам отбивал Корбин от улорийцев!

Эх, если бы еще эта народная поддержка могла помочь остановить армию Яноша! Что ж, пусть будет так. Отряд легкой кавалерии я к ней с сыном все равно приставлю. Если дела пойдут плохо, их сгребут в охапку и увезут сушей, по недавно построенному царскому тракту Корбин – Усолье. Так даже выйдет быстрее и надежнее, чем морем. Потому я не стал настаивать на своем первоначальном решении, просто обнял жену за плечи, и еще несколько минут мы молча смотрели на ночную суету портового города. Потом разошлись каждый по своим делам. Времени у нас мало, дорога каждая минута.

12

Из королевского дворца Хаксли вернулся в весьма смешанных чувствах. В голове царил полнейший раздрай, и главу Тайной канцелярии не покидало неприятное чувство, что события развиваются так быстро, что он не успевает на них реагировать. Это было плохо, очень плохо. Ему по роду службы предписано быть на несколько шагов впереди событий, создавать и направлять их, а не позорно бежать вдогонку. Нужно вернуть инициативу в свои руки и разобраться с главным виновником своих неудач последнего времени князем Бодровым.

Ночная бомбардировка Фрадштадта хотя и обошлась без жертв, но очень сильно ударила по самолюбию лучшей нации на свете. Этот уникальный по своей простоте и дерзости акт возмездия унизил и растоптал уверенность подданных короля Георга в своем превосходстве над этими таридийскими лапотниками, как и над всеми другими жителями материка. Проклятый Бодров имел наглость и, что еще хуже, возможность безнаказанно атаковать столицу королевства. Впрочем, сам лорд Генри готов был бы простить наглецу этот воздушный налет – в конце концов, взбучку за это получили командующие флотом и армией, оказавшиеся неспособными ни вовремя обнаружить, ни отразить угрозу – но коварный таридиец организовал еще рассылку писем редакциям ведущих фрадштадтских изданий! В результате на следующее утро уличные разносчики газет надрывали глотки, утверждая, что бомбардировка является ответом на покушение на таридийского царя и направлена исключительно на его величество Георга Второго, отдавшего преступный приказ, потому, мол, на жилые кварталы не упала ни одна бомба. Вот это уже являлось недоработкой именно его ведомства, потому что письма пришли не по почте, они были подброшены в здания издательств прямо в ночь воздушного налета. То есть внутри страны действовали иноземные агенты, имевшие точную информацию о времени налета, а ведомство Хаксли ничего об этом не знало!

Тайная канцелярия его величества традиционно больше внимания уделяла делам иноземным, внутри страны присмотр осуществлялся только за неблагонадежными элементами, способными злоумышлять против Короны. Иностранные шпионы если и появлялись на Благословенных Островах, то как раз в окружении этих самых неблагонадежных из местных, таким образом сразу оказываясь под наблюдением. Ну и контроль поступающей на Острова почты давал свои плоды.

Однако же в этот раз сети Тайной канцелярии остались пусты, и в этот факт лорда Хаксли не преминули ткнуть носом в королевском дворце. Особенно же плохо было то, что ход Бодрова прозвучал на весь мир, а большинство действий агентов Хаксли навсегда остаются скрытыми от глаз общества. На фоне произошедшего заверения лорда Генри в титаническом объеме прилагаемых его ведомством усилий имели весьма бледный вид.

Это было почти две недели назад. Тогда Хаксли развил бурную деятельность – именно с его подачи был раздут дипломатический скандал с воплями о требовании выдать Короне Бодрова и недопустимости «подлых» способов ведения боевых действий. Здесь в пользу фрадштадтцев сыграл тот факт, что бомбежка произошла без объявления войны, потому удалось убедить послов многих держав в Таридии выразить свое негативное отношение к подобному.

Плюс наконец-то удалось раскачать партию противников Бодрова в окружении царя Ивана Шестого, и на едва оправившегося от ранений таридийского монарха было оказано колоссальное давление. Правда, по донесению Кэрригана, сыгравший в этом спектакле одну из ведущих ролей генерал-прокурор Свитов был твердо уверен, что сможет использовать заморскую поддержку исключительно по своему усмотрению. Наивный человечишка! Впрочем, не он первый, не он последний. Пусть тешит себя пустыми надеждами, а в итоге все будет так, как нужно Фрадштадту.

В общем, Свитов подхватил запущенную министерством иностранных дел Короны волну недовольства князем Бодровым, к нему тут же присоединился его друг – начальник Сыскного приказа Глазков, и дело было сделано. Царь проникся совокупностью обвинений и отстранил проклятого князя от командования армией. В тюрьму, увы, посадить не решился, отправив его вместо этого осваивать земли в Новом Свете.

Но Хаксли сумел использовать в своих интересах и эту информацию. Пришлось изрядно попотеть, но названия и сроки отправки кораблей в Рунгазею прибыли во Фрадштадт как раз вовремя, чтобы отправить по следу Бодрова четыре быстроходных фрегата военно-морского флота Короны.

Получив бездарного военачальника, таридийская армия была легко разгромлена улорийским королем при участии фрадштадтского экспедиционного корпуса. И вот как раз за эту блестящую операцию сегодня лорда Хаксли наградили орденом Святой Виктории третьей степени. Это было приятно, лорд Генри боялся, что все почести опять достанутся тем, кто был на виду, – командиру экспедиционного корпуса и его начальству, но нет, о нем не забыли, его роль в этом долгожданном успехе отметили и оценили.

Была, правда, в этой медовой бочке приличных размеров ложка дегтя – ненавистный Бодров умудрился захватить посланные на его поимку фрегаты, после чего повернул в Чистяково и высадился в Корбинском крае. Но это уже не имело большого значения. Даже если он ввяжется в военную кампанию, то для противостояния большой союзной армии у него просто не будет достаточного количества солдат. Его разобьют и растопчут, будь он хоть трижды Князь Холод! Так что захваченные корабли скоро вернутся в родные фрадштадтские гавани, а отбитые в прошлую военную кампанию у Улории земли вновь уйдут под руку верного союзника Короны.

Все эти радужные перспективы рисовал лорду его практичный, всегда строящий свои выводы на основе логики разум. А вот сердце вопреки логике почему-то тревожно ныло в ожидании нового удара. И так некстати весь день ему вспоминался капитан Олстон, столько раз имевший на руках все козыри, но неизменно проигрывавший Бодрову. Может, и впрямь они имеют дело с нечистой силой? Как-то же сумел этот таридийский князь двумя торговыми судами захватить четыре военных фрегата!

– Я чокнусь с этим Бодровым! – прошептал лорд Генри, отгоняя прочь дурные мысли.

Нужно избавляться от этого источника проблем во что бы то ни стало! Олстон был прав в своих оценках – князь Бодров гораздо опаснее царевича Федора! Если исчезнет с политической доски Бодров, то Таридия будет растоптана и отброшена на много лет назад, а если он продолжит оказывать большое влияние на таридийскую верхушку, то Острова ожидают большие беды. Кто знает, что еще он придумает вслед за бомбардировкой с воздушных шаров? Ставки в игре идут на повышение, ошибаться нельзя. Иначе – крах.

Добравшись до кабинета, Хаксли первым делом бросил взгляд на передовицу сегодняшней газеты «Времена» – там опять красовался герцог Кемницкий. Лорд Генри развернул газету. Что-то слишком часто этот бедный родственник королевской семьи стал попадать на первые полосы газет. То он предостерегал соотечественников от покупки акций «Золотого потока», то призывал не вмешиваться в дела континентальных держав. А сразу после воздушного налета сетовал на агрессивную внешнюю политику Короны, вызвавшую такую ответную реакцию.

Если поначалу над молодым герцогом откровенно смеялись и старались взять у него интервью по любому поводу именно в целях повеселить читателей, то в последнее время к его высказываниям стали прислушиваться.

Хаксли осторожно прощупал Кемницкого и его окружение, но никаких подозрительных связей не обнаружил. Да, собственно, и высказываниям герцога трудно было приписать антифрадштадтскую направленность. Вот и сейчас, на фоне победных реляций о разгроме таридийской армии, он скромно советовал использовать благоприятный момент для заключения с Таридией мирного договора. Плюсы от такого хода очевидны: фрадштадтским солдатам больше не нужно будет проливать кровь, можно будет сократить военные расходы, а торговля перестанет терпеть убытки от каперов противной стороны, и поставки продовольствия, от которых так зависят Острова, не будут нарушены. Ведь все правильно сказано, не придерешься. Только того не понимает этот мальчишка, что двум вожакам в одной стае не бывать, рано или поздно они все равно вцепятся друг другу в глотки. Так что врагу не дружбу нужно предлагать, а добивать, пока он не пришел в себя!

Лорд Генри пролистал газету до странички с биржевыми новостями. Акции «Золотого потока» продолжали повышаться. А как иначе, если их вслед за королем принялись скупать все члены его семьи. За исключением герцога Кемницкого, разумеется.

– Высокие ставки – высокие доходы, – довольно усмехнулся Хаксли, мысленно прикидывая, на сколько увеличится его состояние в случае продажи акций сегодня. Сумма получалась приличная. – Еще немного, еще чуть-чуть! – радостно пропел начальник Тайной канцелярии, мечтательно прикрывая глаза. Сейчас все тревожные мысли отступили у него на второй план.

13

Я взглянул на часы и засунул их обратно в карман. Начало четвертого утра, так называемая «собачья вахта», самое сонное время. Пора. Все люди на местах, все роли расписаны, декорации осмотрены и признаны пригодными к работе.

В тусклом свете убывающей луны передо мной виднелись стены улорийского городка Россошь. Городок старенький и до недавнего времени ничем не примечательный. А теперь с его именем всегда будет ассоциироваться одно из самых жестоких и бестолковых поражений таридийской армии.

Мы подошли к городу с восточной стороны, здесь лес очень удобно подкрался к городским стенам на расстояние около трехсот метров. Южнее Россоши расположено то самое поле, где бездарный авантюрист угробил столько солдатских жизней. Сейчас там уже прибрано, умершие похоронены в огромных братских могилах, раненые собраны в походный госпиталь или отправлены в город, пленные уведены в городскую тюрьму. На поле боя осталась лишь часть обоза улорийцев, содержащая в том числе и взятые в бою трофеи. Очень хочется отбить у врага нашу артиллерию, но нам сейчас важна скорость – следующей ночью мы уже должны быть совсем в другом месте. Потому с артиллерией, увы и ах, придется распрощаться.

Обещания Натальи исполнились с лихвой. Наше вступление в Корбин скорее походило на триумфальное шествие победителей. Мы медленно ехали в открытой карете в сопровождении отряда примерно из полутора тысяч солдат, приведенных из Чистяково, а вокруг волновалась восторженная толпа. Позже, уже в Корбинском замке, Натали шепнула мне на ушко, что даже царь всея Таридии вряд ли удостоился бы такого теплого приема. Мол, ни на что не намекаю, но если захочешь… Это вряд ли, но к сведению принял. На всякий случай.

Сейчас для меня главным было то, что воспрянувшие духом корбинцы охотно записывались в ополчение и с большим энтузиазмом бросались исполнять все мои поручения, будь то изготовление кольев для заградительных рогатин и ежей или временное предоставление для нужд армии всех пригодных к использованию телег и лошадей.

Вообще же ситуация была просто плачевная. Защитить столицу края от небольшой армии численностью так в восемь-десять тысяч солдат можно было бы попытаться, но, когда на тебя прет тридцать тысяч бойцов, обзаведшихся нашей же прекрасной артиллерией, становилось как-то грустновато. На момент нашего прибытия в город туда стянулись остатки разбитого войска и подошли кое-какие резервы из окрестных гарнизонов, итого с горем пополам набралось почти четыре тысячи кавалерии и полторы тысячи пехоты. Полевых орудий – кот наплакал, зато в Корбин успела поступить приличная партия минометов. И был еще один приятный сюрприз – уцелела большая часть штурмового батальона майора Дегтярева.

В сложившихся обстоятельствах я считал безумием попытку отсидеться за стенами Корбина в ожидании помощи из центральных районов страны. Тем более не факт, что эта самая помощь придет – что там решит себе государь, окруженный «могучей кучкой» своих друзей, я совершенно не представлял.

И вот я здесь, за сотню с лишним километров от Корбина, под стенами Россоши, вместе с тремя тысячами легкой конницы и сотней посаженных на коней штурмовиков. Улорийская армия сейчас у меня в тылу. Хотя вернее будет сказать – это я сейчас в тылу у улорийцев.

Янош не очень-то торопился, в его войске сейчас кроме своих солдат пять тысяч островитян, которые, как всегда, предпочитают вступать в бой последними, и почти десять тысяч наемников. А вот эту разношерстную компанию как раз всегда первой бросают в мясорубку битвы – их не жалко, они за хорошие деньги воюют. Зато после боя с ними особо приходится считаться, поскольку свою часть добычи наемники предпочитают получать сразу, ну и отметить победу всегда не прочь.

Так что победоносной армии короля Улории пришлось задержаться под Россошью на несколько суток – с союзниками утрясти вопросы и прибрать на поле боя. Да и не особо спешил Янош, полагая, что никуда теперь Корбинский край от него не денется.

– Пора! – я взмахнул рукой, и тут же кто-то из сопровождающих прокричал условный сигнал голосом какой-то ночной птицы.

Перед самыми городскими стенами поднялись едва различимые фигурки штурмовиков, разделенных на небольшие группы. Каждая была вооружена длинным шестом с надежно закрепленной ременной петлей на одном из концов, и сейчас передовые бойцы, продев в петлю плечевой сустав, взбегали на стену, разгоняемые остальными членами группы.

Стены у Россоши невысокие, метра четыре всего, так что спустя каких-то две минуты два десятка штурмовиков уже были наверху. Просто и быстро, да еще без лишнего шума.

Передовой отряд отправился к ближайшей кордегардии разбираться со стражниками, а тем временем на стены взбирались все новые и новые штурмовики.

Томительно тянулись минуты ожидания, сердце в груди громко стучало вопреки моей воле. Вот чего я так волнуюсь? Три года назад в Силирии в лютую вьюгу пришлось штурмовать гораздо более укрепленный Яблонец – так там вообще не помню, чтобы волновался. Возможно, тогда все были так вымотаны долгим переходом сквозь все усиливавшуюся метель, что сил на волнение просто не осталось. А вот здесь, когда задача видится более простой, не могу унять сердцебиение.

Наконец лязгнули внутренние запоры, и воротные створки с негромким скрипом разошлись в стороны. Сигнал тревоги так и не прозвучал.

Я повернулся к беспокойно ерзающему в седле майору Заславскому:

– С богом!

Три эскадрона гусаров выметнулись из леса и спустя минуту уже втягивались в ворота улорийского городка. Следом пошли в дело драгуны. А вокруг по-прежнему было тихо. Отлично. Можно двигаться дальше.

– Давайте сигнал!

Боец поджег запальную трубку брандскугеля – зажигательного снаряда и аккуратно опустил его в трубу установленного за нашими спинами миномета. Второй солдат вынул запальник из костра и сунул его раскаленный шип в запальное отверстие. Секундная задержка – и с гулким хлопком снаряд взмыл в небеса, уже там расцветая яркой звездой. Чем не сигнальная ракета?

Это и был сигнал для ожидающих своего часа тремя километрами западнее уланских эскадронов подполковника Новикова. Сейчас уланы тоже выдвигаются из засады, чтобы атаковать расположенный в поле обоз. Ждать больше нечего, и я, оставив в лесу всего эскадрон драгун, тоже направился к городским воротам.

Городок уже начинал просыпаться, только было поздно – защищать его уже было некому. Гарнизон Россоши насчитывал всего двести человек, треть из которых была нейтрализована на своих боевых постах, остальные либо предпочли не высовываться, либо выбегали на улицы поодиночке и попадали под горячую руку наших гусаров, рыскавших по городу в поисках вражеских солдат. Наибольшее сопротивление было оказано оставленным в арьергарде воинства Яноша Первого фрадштадтским драгунским полком. Половина полка охраняла в поле оставшуюся часть обоза, а около четырех сотен островитян были расквартированы в торговых дворах в восточной части города. Все как доложила разведка.

Вот с этими и пришлось повозиться немного, но неожиданность нападения и большое численное превосходство быстро склонили чашу весов в нашу сторону. К моменту моего въезда в город драгуны уже выволакивали на улицу уцелевших фрадштадтцев. Но мы сюда пришли не ради мести подданным короля Георга и не ради сокращения вражеской армии на тысячу единиц. У меня катастрофически не хватало солдат, а городская тюрьма и подземелье ратуши Россоши были под завязку набиты полутора тысячами пленных соотечественников. Пусть этот случай положит начало хорошей традиции под названием «таридийцы своих не бросают».

Имелась и вторая причина, не менее важная, но по политическим причинам я всегда и везде подчеркиваю, что она именно вторая. Янош не счел нужным тащить все запасы продовольствия с собой в Корбинский край – часть оставил в Россоши. Так вот эти запасы плюс часть нашей артиллерии, доставшейся врагу в качестве трофеев и остававшейся до сих пор в лагере под стенами города, подлежали непременному уничтожению.

Пушки было бесконечно жаль, но утащить их сейчас с собой мы были не в состоянии – если потеряем скорость и маневренность, долго не протянем.

– Ваше сиятельство, что с пленными делать? – поинтересовался молодой гусарский прапорщик. – С собой тащить больно хлопотно!

– Раздеть их и запереть в казарме! – усмехнулся я. Больно надо тратиться на содержание пленников, пусть их улорийцы кормят и одевают. – Их одежду и оружие в ратушу. Продовольственный склад сжечь! Ратушу тоже! Лошадей реквизировать, мы найдем им новых всадников!

Заводных лошадей мы с собой привели почти тысячу, правда, не все они были строевые, то есть вероятность, что не все смогут выдержать общую скорость перехода, была высока. Не говоря уже о выучке – боевой конь и командам специфическим обучен, и к звукам стрельбы привычен. Так что нескольких сотен прекрасных строевых лошадок, перешедших в наше владение от фрадштадтцев, будут большим подспорьем.

– Михаил Васильевич! – ко мне пробился Сашка Иванников, который в отсутствие оставленного с моей семьей Игната совмещал работу и моего секретаря, и ординарца, и посыльного для особых поручений. – В ратуше заперся командир гарнизона, и с ним человек тридцать: стражники, островитяне, и гражданские. Грозятся взрыв устроить в подземелье, требуют командира!

– Дегтярев там? – я досадливо поморщился. Чересчур резвый командир гарнизона мог спутать мне все планы. Хотя какой он резвый? Оставленный на его попечение город проспал напрочь.

– Там уже. Ждет вашей команды.

Все-таки некстати этот жест отчаяния! Только захвата заложников мне тут не хватало! Чего они могут требовать? Жизнь? Свободу? Чемодан золота и карету до ближайшего порта? Гарантией-то может служить только мое честное слово, и если бы я был плоть от плоти человеком этого мира и этого времени, то, как дворянин и офицер, я бы это слово дал и сдержал. Но как человек двадцать первого века готов был допустить любое развитие событий. Уж успех операции точно не поставлю в зависимость от требований кучки неудачников. Но вот своих людей нужно спасти.

– Иванников, узнай, что там у уланов? – распорядился я.

У подполковника Новикова все должно быть в порядке, у них задача проще. Так что проблемка с поздно спохватившимся командиром гарнизона является нашей единственной загвоздкой. И разрешить ее необходимо как можно скорее.

Ратуша в Россоши была небольшая, под стать самому городку. Тем не менее видна она была издалека, ибо большинство окружающих ее домов вовсе не стремились тянуться ввысь. Ведущая к главному зданию города улочка была грязной и кривой, а неказистые домики через один то выступали на улицу, то отступали от нее – видимо, во время строительства никаких планов застройки не существовало в принципе, и каждый будущий домовладелец действовал по своему усмотрению.

Не доехав половины квартала до центральной площади, я остановился. С этого места уже можно было более или менее прилично рассмотреть здание ратуши – два этажа, узкие окна, местами облупившаяся штукатурка, опирающийся на две колонны небольшой козырек над главным входом, пристроенная к правому крылу колокольня, возвышающаяся над основным зданием еще на два этажа. Метров тридцать в длину и примерно пятнадцать в ширину. Не нужно быть экспертом, чтобы уверенно заявить о невозможности удержать такое здание неподготовленным к осаде гарнизоном численностью тридцать человек, включая гражданских.

Очень сомневаюсь, что ратуша Россоши является исключением из правил, следовательно, никаких оружейных складов там нет. Зала городского собрания, суд, кабинет бургомистра и канцелярия, архив, сокровищница и тюрьма – вот стандартный набор помещений и служб, характерный для местных ратуш, располагайся они хоть в Улории, хоть в Таридии, Силирии или Тимланде. За другие страны не скажу, там не был, но вряд ли стоит ожидать больших отличий.

То есть оружие и боеприпасы у засевших в главном здании Россоши в наличии только те, что они принесли с собой и никаких бочек с порохом там просто не может быть. Блефует начальник гарнизона, развести меня хочет на ровном месте. Ну-ну.

Прибежал командир штурмового батальона Дегтярев, подтвердил мои выводы относительно способности противника оборонять здание, но угрозы взрыва исключить не мог.

– Они и глазом моргнуть не успеют, как мы уже ввалимся в окна второго этажа, а еще через минуту все будет кончено. Но если у них есть бочонок пороха и решимость зажечь запальный шнур, то мы можем не успеть.

– Да, будет обидно проделать такой рейд и в последний момент лишиться половины людей, которых надеялись освободить.

– Большая-то часть в тюрьме да на рынке, в подвале торговых рядов, – огорошил меня майор, – здесь подвал совсем небольшой, в него больше сотни человек не запихнешь.

– Сотня не сотня, но люди все одно наши, надо выручать.

– Так я ж не спорю, ваше сиятельство, – здоровяк Дегтярев как-то совсем по-детски смутился, – дадите команду, так я сам на штурм пойду.

– Не надо, Василий Николаевич, твое дело задачи своим бойцам ставить и руководить боем, довольно уже самому под пули лезть, – здесь я сделал паузу, подумав о том, что сам собираюсь заниматься делом, обычно поручаемым специально подготовленным людям. Только вот людей таких у меня нет. Да и вряд ли они вообще есть в этом мире – не пришло еще время для них. – В общем так, майор, я пойду и поговорю с этим улорийским командиром. Как там его зовут?

– Тарновский. Капитан Хенрик Тарновский, – проявил осведомленность внимательно слушавший разговор Иванников.

– Как подам условный знак, начинайте штурм. Если посчитаете, что что-то идет не так, штурмуйте без сигнала.

Дегтярев умчался к своим штурмовикам, а я неспешно направился к ратуше.

Небольшая площадь перед резиденцией местного градоначальства была пока пустынна, но во всех прилегающих улочках толпились наши солдаты. Пушек с картечью у осажденных нет, пулеметов в этом мире пока не существует, так что в случае штурма они всего по разу выстрелить успеют, прежде чем мои бойцы достигнут стен здания. Никаких шансов у них нет, только шантаж жизнями пленных.

Я спешился и медленно пошел к главному входу. Сейчас меня наверняка держали на прицеле несколько человек, и, хотя выстрел в парламентера был невыгоден осажденным, чувствовать себя мишенью было неприятно. Собственно говоря, здесь и сейчас может закончиться занимательная история Сергея Прохоркина, замечательным образом превратившегося в князя Михаила Бодрова. Случайный выстрел не совладавшего с нервами солдата или горожанина может оборвать жизнь Князя Холода. Просто и нелепо, но история знает еще и не такие нелепости.

– Капитан Тарновский! – громко произнес я, остановившись метрах в двадцати от главного входа. – Ты хотел говорить с командиром, я пришел. Выходи, говорить будем!

Если он выйдет, значит, уверен в надежности своих соратников, и можно будет поверить в возможность взрыва. Не выйдет – значит, они там отчаянно трясутся за свои жизни и всеми силами стараются напустить побольше тумана, запудрить нам мозги.

Не вышел. Распахнулась створка второго окошка справа от входа, в проеме показалось испуганное лицо достаточно упитанного мужчины лет тридцати от роду.

– Ты кто? – хрипло спросил он, опасливо оглядываясь по сторонам.

– Князь Бодров, – ответил я, решив ограничиться титулом и фамилией.

– Тот самый, который Князь Холод?

– Ты слышал мою фамилию!

– А что же ты не наслал на Россошь снежную бурю? – раздался чей-то ехидный голос из окна второго этажа. – Заморозил бы город – и дело с концом!

– Будешь вмешиваться в переговоры с твоим командиром, заморожу твои мозги! – повысил голос я. Не хватало еще выслушивать всякий бред в момент, когда мне дорога каждая минута.

– Что-то больно ты неказист для Князя Холода! – с искренним сомнением в голосе произнес командир местного гарнизона.

– А ты у коронного маршала Курцевича спроси, каков я, – холодно парировал я. – Не разочаровывай меня, Тарновский! Если решу, что разговаривать с тобой бессмысленно, отдам приказ на штурм.

– Я тогда взорву ратушу! – нервно взвизгнул капитан.

– Да я разве против? Ваша ратуша мне совсем не нужна! Более того, я и сам склоняюсь к мысли, что спалить ее нужно. Но могу рассмотреть вариант и с взрывом. Только вот людей своих я должен забрать!

Эх, не умею я переговоры вести! Как там в фильмах делается? Нужно узнать его требования и торговаться по поводу освобождения части заложников. Сейчас самое время озвучить требования, но ответом мне служила тишина, свидетельствующая о растерянности, царящей в рядах неприятеля. Если и есть у них что взорвать, то сами они явно не готовы к роли мучеников.

– Тарновский, у меня такое предложение, – решил я взять инициативу в свои руки, – вы покидаете здание без оружия и присоединяетесь к своим товарищам в казармах гарнизона. Через пару часов мы уйдем из Россоши, и местные жители вас освободят. Вы сохраните свои жизни, мы – своих товарищей. Это хорошая сделка!

– Хочешь сказать, вы не убивали моих солдат?

– Убили только тех, кто оказал сопротивление. На войне так. Но большая часть заперта в казармах.

– А фрадштадтцы?

– То же самое!

– Мы тебе не верим! – ответил капитан после минутной паузы, явно вызванной совещанием с товарищами по несчастью. – Какие у нас гарантии?

– Гарантии у вас – только мое честное слово! Других не будет. И вариантов других не будет тоже!

– Нам нужно подумать!

– Тарновский! – меня начали утомлять эти бесплодные препирательства. – Если я уроню перчатку наземь, начнется штурм и вы все будете убиты!

И в целях наглядно продемонстрировать, что мое терпение заканчивается, я стянул перчатку с левой руки.

– У меня ваш генерал! – неожиданно заявил Хенрик Тарновский, видимо, для того чтобы добавить веса своим словам.

Ух ты! Какой поворот! Это что же получается? Судьба выкинула очередной фортель и решила отдать в мои руки моего же неудачливого конкурента? Да я без колебаний обменяю его жизнь на жизни остальных пленников! Только улорийцам знать это необязательно.

– У тебя генерал? – я постарался сделать голос максимально удивленным. – Какой еще генерал?

– Тот самый, которого разбил наш король!

– Это меняет дело! – радостно воскликнул я. – Генерал стоит всех остальных пленников, вместе взятых! Отдай мне генерала – и будем считать, что твоя жизнь вне опасности!

– Нет! – в голосе командира гарнизона вновь прозвучали истерические нотки – клюнул простачок на приманку. – Генерал останется у нас!

– Ты же понимаешь, что я не могу уйти без него!

– Придется! Это будет наша гарантия!

– Тарновский, а ты хитрец! – в притворном восхищении я погрозил оппоненту пальцем. – Черт с тобой, пусть будет по-твоему! Выпускай пленников, а сам выйдешь с генералом!

Не давая оппоненту времени на долгие раздумья, я развернулся и пошел к краю площади. Если вдруг улориец передумает, это мало что изменит. Шансы на наличие у осажденных в ратуше взрывчатки ничтожно малы, и в случае штурма максимум, что они смогут сделать, так это причинить вред парочке штурмовиков да нескольким пленникам, причем начнут с генерала Пчелинцева. А его мне совершенно не жалко. Может, для него такой исход был бы наилучшим.

– Михаил Васильевич! – тихонько произнес Иванников, беспокойно оглядываясь по сторонам. – Вам могут не простить, если оставите Пчелинцева улорийцам.

– Во-первых, если победим, то простят все, во-вторых, кто сказал, что я оставлю его?

– Но вы же пообещали!

– Я пообещал улорийцам, что они выйдут с генералом. Я даже позволю им в компании Пчелинцева дойти до своих казарм, а там уж извините – отнять генерала, снять с них мундиры и запереть!

Через пять минут неудачливый командующий армией покинул здание ратуши в сопровождении группы улорийцев и фрадштадтцев численностью в тридцать четыре человека, однако инцидент на этом не был исчерпан. Восьмерых затесавшихся в эту веселую компанию горожан легко убедили сложить оружие и отправиться по домам, с остальными пришлось повозиться, поскольку кое-какие умники из числа осажденных решили, что смогут, прикрываясь Пчелинцевым, уйти из города. И только после отданной мною полуэскадрону драгун команды «изготовиться к стрельбе» они поверили в серьезность моих намерений расстрелять всех недовольных вместе с генералом.

После разрешения проблемы с ратушей задержек в исполнении моих планов больше не было. Проявлять особую жестокость по отношению к городу я не собирался, но и церемониться тоже было недосуг. Устроенный в Россоши продовольственный склад мы подожгли, предоставив местным жителям самим озаботиться сохранностью близлежащих строений. Из ратуши была изъята та часть городской казны, что хранилась в золоте, но городок богатым никогда не был, так что и добыча наша оказалась более чем скромной. Мне вообще не было надобности в этих деньгах, но вот мои солдаты заслужили поощрение.

После выноса казны ратуша тоже была подожжена, так сказать, в назидание властям и жителям сопредельного королевства не злоумышлять впредь против Таридии.

Уланы подполковника Новикова со своей задачей тоже справились отлично. Охрана обоза была застигнута врасплох и сметена в считанные минуты. С отбитыми у врага нашими же орудиями возиться не стали, расклинили стволы, свалили все в кучу и устроили большой костер, куда отправили и все лишнее оружие, оставшееся после вооружения наших освобожденных солдат. Как же жалко, что мы не можем утащить все эти трофеи с собой! Слезы на глаза наворачивались при виде пушек и гаубиц, которые пришлось приводить в негодность своими руками, но рисковать сейчас я просто не имел права: приди в голову Яношу отправить сюда пару эскадронов кирасир – и нам придется бросать все трофеи и спасаться бегством, а среди отбитых из плена солдат много раненых, в том числе и тяжело. К тому же не всех удалось обеспечить строевыми лошадками, так что потери от удара тяжелой конницы будут впечатляющими.

В общем, думал я и так и сяк, но решил поставить во главу угла сохранение людей. Орудия жалко, они бы очень нам пригодились под Корбиным, но придется обходиться без них. Потом другие сделаем, еще лучше прежних.

К десяти часам утра наш изрядно выросший отряд отправился в обратный путь, оставляя за собой дым нескольких пожаров, взрывы уничтожаемых огнем боеприпасов да испуганно наблюдающих за всем этим жителей Россоши, массово усеявших по такому случаю старенькие городские стены.

14

Неприятности настигли победоносную армию улорийского короля вечером третьего дня. Большая часть привычно разосланных во все стороны дозоров таинственным образом исчезла, но выяснилось это слишком поздно, уже после оказавшегося таким неожиданным налета вражеской кавалерии.

Таридийские гусары молча выметнулись из лесу с той стороны, откуда можно было ожидать лишь возвращения своих дозорных, и принялись с остервенением рубить и топтать только-только расположившуюся на ночной отдых пехоту.

Пока офицеры Яноша Первого разобрались в ситуации, пока организовали отпор, гусары исчезли так же быстро и слаженно, как и появились, оставив после себя две сотни убитых и раненых, растоптанные костры, перевернутые телеги, мечущихся в страхе и вносящих дополнительный сумбур улорийских лошадей.

Посланные в погоню три сотни наемных драгун вернулись почти сразу, поскольку дорога впереди оказалась усыпана так называемыми рогульками, или «чесноком». Не тем, что растет на грядке и используется в пищу или для отпугивания нечистой силы, а достаточно эффективным противоконным заграждением, представляющим собой соединенные в одной точке острые металлические штырьки длиной пять-семь сантиметров. Это ведь только кажется, что конское копыто – это одна сплошная кость! На самом деле, наступая на такую рогульку, да еще на всем скаку, лошадь испытывает колоссальную боль, при этом рискует подхватить сепсис и умереть. Прекрасно зная о способности «чеснока» останавливать хоть кавалерию, хоть пехоту, военачальники обычно не спешат с его использованием, поскольку на войне всегда велик риск завтра наступать по той самой местности, где ты вчера разбросал рогульки. Кроме того, строевые лошади крайне дороги, и любой всадник бережет как своего, так и коня противника, надеясь в случае победы захватить его целым и невредимым, а не забивать на мясо. Поэтому в кавалерии такие средства, мягко говоря, не приветствуют, считая их нечестными и негуманными.

Но сейчас король Янош вполне понимал применение противником такого приема и досадовал на себя и своих командиров, что слишком рано поверили в легкость своей миссии и после оглушительного разгрома, учиненного таридийцам, действовали чересчур вальяжно. А оказалось, что разбитый в пух и прах противник и не думал сдаваться на милость победителей, а решил любой ценой задержать продвижение вражеской армии к главному городу спорных земель. Окажись Янош Первый на месте противника, поступил бы точно так же.

Итак, погоню остановили обильно рассыпанные по дороге рогульки. Напоровшиеся на них лошади дико ржали от боли, вставали на дыбы, валились на бок, натыкаясь при этом на безжалостные железки еще и телом. Кроме того, засевшие в кустах вражеские стрелки подлили масла в огонь, дав еще по два залпа по преследователям. Но наемники считали себя лучшими солдатами в мире и никому спускать подобную дерзость не собирались.

Задние ряды драгун, еще не успевшие наскочить на злополучные шипы, мгновенно спешились и ринулись в лес, намереваясь как следует проучить наглецов. Но нарвались на сети, волчьи ямы и таридийские штыки. Потери выросли, а горе-воякам пришлось-таки ретироваться.

К тому же времени, когда наемники перегруппировались и подтянули подкрепление, лес уже был пуст.

Хмуро выслушав доклады офицеров о неутешительных результатах преследования, король обратился к командиру наемников фон Рейбелю:

– Что вы об этом думаете, генерал?

– Нужно разбивать лагерь, ваше величество, – не моргнув глазом ответил наемник.

Поджарый пятидесятилетний генерал с лицом, испещренным шрамами, не нравился ни королю, ни большинству его приближенных, но не считаться с боевым опытом и организаторскими способностями уппландского барона было бы верхом глупости.

– Подозреваю, что ночью нас еще не раз побеспокоят, нужно обезопасить солдат. А с утра осмотрим местность и решим: чистить дорогу от «чеснока» или искать обход.

Рейбель говорил дело. Армия сильно растянулась на марше, поскольку никакого сопротивления вплоть до Корбина, куда стекались остатки разбитых таридийцев, не ожидалось. Однако же неприятности начались еще на улорийской земле – видимо, нашелся во вражеском стане человек, сумевший сплотить разрозненных и морально подавленных беглецов. Как же это было некстати! И как же нужно было спешить, чтобы не дать врагу опомниться! Но они расслабились, поддались эйфории и упустили драгоценное время.

За задержку можно было сетовать на тех же наемников, желавших немедленно получить свою долю добычи, взятой под Россошью, а можно обвинять в чрезмерной осторожности фрадштадтских союзников, которые вообще никуда не спешат, стараясь до последнего отсидеться за спинами его солдат. Но все это были не более чем оправдания для столь опытного полководца, как он!

Боже мой, как упоительно было вновь поверить в свою звезду! Снова ощутить вкус большой победы, купаться в лучах славы, слышать вокруг восторженные крики… В общем, вновь стать самим собой – великим воителем, баловнем судьбы, вершителем судеб! Вот и не проявил твердости, пошел на поводу у союзников, а заодно позволил самому себе вдоволь насладиться победной эйфорией и забыть, что мир изменился. Что изменились окружающие его реалии, жизнь ускорилась, появилось новое оружие, новые военные приемы, иными стали методы ведения военных действий. Еще десять лет назад после такого сокрушительного поражения любое государство прислало бы парламентеров с мольбою о мягких условиях капитуляции, а сегодня разбитый враг даже и не думал сдаваться.

Эх, десять лет назад! Десять лет назад Янош штамповал такие победы с завидным постоянством, внушая страх и уважение всему континенту! Слишком часто при этом он был чересчур благороден и снисходителен к поверженным врагам, предъявляя невероятно ничтожные условия. Кто же знал, что череда блистательных побед не будет вечной? После того самого досадного поражения на Грушовском поле все в его жизни пошло наперекосяк.

Можно сколько угодно убеждать окружающих, что это была случайность, совокупность несчастливых обстоятельств, но сам король прекрасно понимал, что поражение стало следствием элементарной недооценки противника. И весьма похоже, что сейчас он вновь наступал на те же грабли.

Кстати, тогда неприятности начались не с самой битвы, а с дерзкого рейда князя Бодрова, со своим отрядом неожиданно перешедшего Титовицу по льду и лишившего улорийскую армию запаса оружия и продовольствия, подготавливаемого для летней военной кампании. Не Бодрова ли и теперь занесло в Корбинский край случайным ветром? Неожиданные неприятности – это как раз в его стиле.

Но фрадштадтцы хвастливо уверяли его, что Князь Холод впал в немилость и отправлен за море, в Новый Свет, а по пути и вовсе захвачен или отправлен на корм рыбам. Надо так понимать, что островитяне приложили к этому свои грязные ручонки. Только вот где они сами? Фрадштадтский корпус совсем не спешил на войну, отстав от основных сил километров на десять. Нужно послать к ним гонца с приказом поторопиться, иначе как бы не вышло еще какого неприятного сюрприза.

– Анджей, отправь гонцов к островитянам с приказом срочно соединиться с нашей армией.

Королевский адъютант капитан Зборовский лихо щелкнул каблуками и умчался выполнять приказ.

Янош Первый взглянул на часы: время неумолимо приближалось к десяти часам вечера, и вокруг уже было темно. Наемник прав, здесь дорога тянется через лес, давая возможность противнику постоянно беспокоить растянувшееся в пути войско. Нужно подтянуть отставшие части и ставить если не полноценный лагерь, то хотя бы его упрощенное подобие. Беспечная часть пути закончилась.

– Дозоры вернулись? – поинтересовался король у коронного маршала Браницкого.

– Еще нет, ваше величество, – хмуро ответил тот. Судя по тону, маршал в возвращение дозорных уже не верил.

– Выслать усиленные дозоры, сменять их через каждые два часа. По лагерю выставить часовых, где только возможно отгородиться от леса телегами, на проблемных участках установить плетни!

– Завтра долго собираться в дорогу придется, – недовольно проворчал Браницкий, только лишь для того, чтобы подчеркнуть свое отношение к фон Рейбелю, первому высказавшему мнение о необходимости устройства лагеря.

– Зато армия целее будет, – отрезал Янош, попутно отмечая оставшееся абсолютно бесстрастным лицо командира наемников.

Спустя час в королевской палатке состоялся военный совет, в котором кроме улорийского монарха, Рейбеля и Браницкого участвовали командир кавалерии полковник Немирич, адъютант Зборовский и дальний родственник коронного маршала пехотный капитан Огинский. Последний, как уроженец этих мест, дополнял разложенную на походном столике карту своими пояснениями.

– Можно пройти южнее, через «порченые земли». Но, по правде сказать, такое путешествие доставит мало удовольствия. Совершенно унылая местность, ни деревьев, ни зверья, ни птиц. Воды нет, неприятные запахи повсюду. Растет только чертополох, а земля пропитана каменным маслом. Это настоящая пустыня, зато этот путь короче северного как минимум на один дневной переход.

– Люди там живут? – поинтересовался Янош, пытаясь сопоставить рассказанное с картой.

Карта, кстати, была трофейной, таридийской. И сам факт пользования ею был признанием ее превосходства – она была гораздо подробнее фрадштадтского аналога, приобретенного у островитян перед началом кампании. Улорийские же карты и вовсе представляли собой яркие рисунки, по которым нельзя было даже приблизительно высчитать расстояние или определить направление. В душе короля Улории шевельнулась зависть. Он с юных лет мечтал создать подробнейшие карты своих земель, но все некогда было, а таридийцы вот взяли и сделали.

– Постоянно не живет никто, – охотно отозвался капитан, чрезвычайно польщенный королевским вниманием, – несколько артелей добывают то самое каменное масло и отвозят в Торшек.

– А что с северной дорогой? – подал голос фон Рейбель.

– Совсем другая местность! – радостно подхватил Огинский. – Леса почти нет, в основном холмы да луга. Несколько деревенек, речка Славица течет, приток Титовицы. Где-то вот здесь, – он ткнул пальцем в синюю нитку реки на карте, – есть хороший брод. Можно будет переправиться. А на том берегу уже и Корбинский край начинается.

– Да, но этот путь длиннее километров на тридцать, – возразил полковник Немирич, – для армии это дополнительный дневной переход.

– Я думаю, господа офицеры, что противник как раз и желает подтолкнуть нас к более короткому пути, – задумчиво промолвил король. – Если я не ошибаюсь, каменное масло горит?

– Так точно, ваше величество! – вновь с готовностью подтвердил капитан. – Еще как горит! Лет восемь назад по неосторожности кто-то поджег один колодец с этой дрянью, так неделю потушить не могли, все окрестности дымом затянуло.

– Ловко придумано! – угрюмо усмехнулся коронный маршал Браницкий. – Заманить нас на «порченые земли» и устроить поджоги! Если не сгорим, так задохнемся от смрада!

– Слава богу, что его величество решил уточнить! – воскликнул Зборовский. – Если бы просто доверились карте, нарвались бы на серьезные неприятности!

Все присутствующие на совете улорийцы согласно загомонили – не то чтобы Янош очень любил лесть, но сейчас хвалебные возгласы выглядели уместными, потому он воспринял их благосклонно.

Лишь фон Рейбель невозмутимо промолчал. Он считал, что при необходимости можно было пройти через проблемные земли и не терять целый день на обходной путь. Правда, для этого пришлось бы оперативно зачистить местность, и наемник справедливо полагал, что эта хлопотная миссия непременно достанется его солдатам. Так стоит ли ему лезть на рожон и рисковать своими людьми ради этих высокомерных улорийских ублюдков, считающих всех наемников людьми низшего сорта?

– Утром осмотрим дорогу, – постановил король, показывая острием ножа точку на карте, – если можно ее расчистить, то пройдем до развилки. Если с расчисткой будут трудности, прямо отсюда свернем к северу. Лесных дорог теперь нужно сторониться, там слишком много возможностей вредить нам. На равнине это будет делать намного труднее.

На этом совет завершился, а в верности слов короля о необходимости держаться подальше от лесных дорог союзной армии пришлось убедиться очень скоро.

Выспаться этой ночью не удалось никому, даже Яношу Первому, чей сон охрана старалась беречь со всей ответственностью. Чуть не каждые полчаса то в одном, то в другом конце лагеря поднимался шум, взрывались гранаты, звучали ружейные выстрелы, начиналась суета, кричали люди, ржали лошади. Потом все так же внезапно стихало, чтобы вскоре повториться совсем в другом месте.

От выставления дозоров пришлось отказаться, поскольку назначенные туда солдаты пропадали с завидным постоянством. Та же участь постигла нескольких часовых, дежуривших у границы лагеря. Счет потерь войска Яноша за одну ночь перевалил за сотню человек пропавшими и убитыми, около сотни человек пополнили ряды раненых. Причем большинство ранений приходились на осколки гранат, которые противник забрасывал прямо в лагерь с поразительной легкостью.

Несколько раз взбешенные улорийские офицеры поднимали своих солдат в атаку, пытаясь настигнуть в ночном лесу хотя бы кого-то из вконец обнаглевших таридийцев. Но все было тщетно, каждый раз враги растворялись в ночи, словно бестелесные призраки, и хорошо еще, если атакующие при этом обходились без потерь.

В пятом часу утра улорийский король был окончательно разбужен очередной боевой тревогой. Правда, в этот раз в самом лагере все было спокойно, зато сзади, с той стороны, откуда армия Яноша пришла сегодня, раздавались звуки нешуточного боя. Едва слышный треск ружейных выстрелов с лихвой перекрывался грохотом артиллерии.

– Кажется, наши неуловимые ночные недоброжелатели всерьез навалились на фрадштадтцев! – с раздражением, к которому примешивалась изрядная доля злорадства, произнес улорийский государь.

– Похоже на то, мой король! – поддержал его маршал Браницкий, с таким упорством всматриваясь в еще густую ночную тьму, словно мог сквозь нее рассмотреть происходящее в нескольких километрах от них действо.

– Я могу послать туда своих парней! – заявил неслышно появившийся из темноты фон Рейбель таким тоном, словно хотел подчеркнуть, что только его парни способны исправить ситуацию.

– Не нужно, генерал, – ответил после минутных раздумий король, – пусть Немирич отправит назад по дороге кирасирский полк.

Янош прекрасно понял уловку главного наемника – уязвить своим тоном улорийцев, чтобы те сами бросились в бой, оставив в покое его солдат. Но он руководствовался в принятии решения совсем другими соображениями.

Вряд ли островитяне палят из пушек по чрезвычайно кусачим, но явно немногочисленным таридийским разведчикам. Скорее всего, их атакуют приличные по численности вражеские массы, хоть те же самые гусары, с налета которых начались неприятности сегодняшней ночи. Опять же, сомнительно, чтобы враг имел достаточно сил для противостояния мощному удару тяжелой кавалерии. Улорийские кирасиры сметут хоть пехоту, хоть легкую кавалерию, а применить пушки ночью, в лесу, да по внезапно появившейся конной массе просто невозможно.

Наличие засады Янош не допускал – численность противника не позволяет ему так распылять силы, а использование тех же рогулек является достаточно дорогостоящим удовольствием, способным доставить неудобства обеим сторонам. А если так, то по всякой логике от него должны ждать сначала разведку и только потом основную ударную силу. Вот враг и рассчитывает унести ноги между первым и вторым, но на этот раз получит сюрприз.

А если уж властелин Улории вынужден идти на помощь своим хитрым союзникам, то пусть это будут именно его личные воины, а не наемники. Помогут кирасиры фрадштадтцам или те сумеют отбиться сами, а должок перед Яношем у подданных короля Георга образуется. Так что Рейбель мог не волноваться, прибегать к услугам его наемников в данном случае король не собирался.

Весь лагерь с замиранием сердца ждал новостей от ушедших на помощь фрадштадтцам кавалеристов, и когда стрельба с той стороны сначала многократно усилилась, а спустя полчаса плавно прекратилась, уставшие и раздраженные бессонной ночью солдаты уже готовы были праздновать победу. Однако вскоре вернулись злые, потрепанные кирасиры, и по улорийскому стану поползли новые зловещие слухи.

– Восемьдесят семь человек! Я потерял восемьдесят семь человек! – возбужденно орал четверть часа спустя в королевской палатке полковник Богуслав Немирич. – И это еще счастье, что удалось быстро разобраться, когда фрадштадтские кирасиры выскочили нам навстречу! Потому что их потери за эту ночь превышают четыре сотни человек!

– Что с таридийцами! – мрачно осведомился король, уже догадываясь, что сейчас услышит.

– Ничего! – зло буркнул Немирич. – Они на эту битву не явились!

15

Моя временная ставка этой ночью располагалась в длинном овраге на краю леса, всего в нескольких километрах от места остановки на ночлег улорийской армии. Добрались мы сюда после успешной акции в Россоши уже ближе к ночи. Большая часть освобожденных из плена солдат были пехотинцами, потому после трехчасового отдыха я отправил их дальше – они мне понадобятся уже на том берегу Славицы. Почти вся кавалерия тоже ушла на следующую точку, оттуда им завтра придется перехватить вражескую армию у сегодняшней смены, чтобы следующие сутки виться вокруг супостата, словно назойливая мошкара. Здесь осталась только группа капитана Лукошкина, обложившая улорийский лагерь, да команда поручика Захарова, то же самое проделывающая с держащимся на некотором отдалении от основных сил фрадштадтским корпусом.

В этих ребятах я был уверен, так что остаток ночи рассчитывал посвятить здоровому сну, не переживая особо за собственную безопасность. Тем более что сам приучал своих солдат очень серьезно относиться к боевому охранению.

Однако поспать удалось только до трех часов. Не сказать, что успел хорошо отдохнуть за это время, но сна больше не было ни в одном глазу. С полчаса еще поворочавшись в своей палатке, я выбрался на свежий воздух в надежде подремать хотя бы в сидячем положении, но свежий ночной воздух быстро прогнал остатки сна. Вокруг, завернувшись в одеяла, спали свободные от дежурства солдаты, и бродить по дну оврага, рискуя в темноте потревожить чей-то сон, я не решился. Просто уселся на свернутое одеяло, прислонившись спиной к земляному откосу, и стал гонять в голове мысли по сложившейся ситуации.

Несмотря на демонстрируемые мною на людях бодрость духа и уверенность в победе, на душе у меня кошки скреблись. Фактически мне нечего было противопоставить тридцатитысячной армии Яноша, кроме тактики изматывания и различных хитростей, авторство которых молва снова припишет мне, хотя все это уже когда-то и кем-то применялось. И даже не факт, что только в моем старом мире. Больше чем уверен, что, покопавшись в истории этого мира, тоже можно найти массу интересных решений. Но Интернета в этом мире нет, а протирать штаны в библиотеках, изучая исторические хроники, станет далеко не каждый. В этом смысле у меня перед всем этим миром неоспоримое преимущество – я здесь такой один, успевший в своей жизни всякого начитаться да насмотреться. Так что дело за малым – копайся в памяти да применяй на практике. Были бы инструменты для применения!

А вот инструментов мне господин Пчелинцев оставил до обидного мало. Черт бы побрал и его самого, и Глазкова со Свитовым! Да и нашего дорогого, но мягкотелого и подверженного внушению государя! Какая же несусветная глупость – поставить во главе армии невесть что возомнившего о себе придворного генерала! Он, кстати, и после освобождения из плена пытался доставить мне беспокойство – требовал передать ему командование. Пришлось арестовать его и отправить в Корбин в сопровождении десятка всадников, получивших приказ при малейшем признаке неповиновения избавиться от мерзавца.

Итак, в наследство от Пчелинцева мне досталось порядка четырех тысяч конницы, из которых всего два эскадрона относились к тяжелым всадникам. Пехоты, включая освобожденных из Россоши, штурмовиков Дегтярева и моих белогорских разведчиков, теперь набиралось около двух с половиной тысяч. Всего с десяток полевых орудий, зато почти сотня минометов и примерно полсотни гранатометов, два воздушных шара. Негусто, но лучше, чем ничего. И промедление с выступлением в поход рано уверовавшего в итоговую победу Яноша было мне как нельзя кстати. Отправься он в путь сразу после битвы при Россоши, уже стоял бы под стенами Корбина.

А так я успел перехватить улорийцев еще на их территории, обложил со всех сторон разъездами легкой кавалерии, перехватывавшими всех гонцов, разведчиков и просто любых отделившихся от основной массы войска солдат. Плюс постоянные засады и провокации, нервирующие противника и выбивающие из его рядов по пять-десять человек. Сейчас в лесу время от времени раздавались едва слышимые здесь звуки стрельбы и разрывов гранат – это разведчики Лукошкина терроризируют улорийский лагерь. Янош будет последним дураком, если завтра не отдаст приказ выбираться с лесной дороги, и варианта у него будет только два. Короткий, через «порченые земли», являющиеся обыкновенным нефтеносным районом, и длинный, через равнину и речку Славицу. Какое бы решение он ни принял, я буду готов к встрече в удобном мне месте. Нужны более масштабные акции. Если за время похода мы выбьем у врага всего две-три тысячи солдат, это нам не сильно поможет.

Тут я обратил внимание, что уже некоторое время звуки далекой ружейной пальбы перекрываются более мощными раскатами пушечных выстрелов, причем происходит это где-то восточнее, позади основных сил армии Улории. Выходит, это люди Захарова раздраконили фрадштадтцев до такого состояния, что те прибегли к помощи пушек? С одной стороны, это хорошо, что такая реакция, с другой же – ядрами они палить не станут, а картечь – она и в лесу картечь, от нее в кустах не спрячешься. То есть потери могут быть и у нас.

Примерно через полчаса звуки боя начали было стихать, чтобы вскоре вспыхнуть с новой силой уже ближе к нам. Черт побери, как же не хватает радиосвязи! Что там происходит?

Ясность наступила только с рассветом, когда в овражек вернулись сначала бойцы Лукошкина, а следом и группа Захарова. Их ночные смены окончились, наблюдение за противником было передано кавалерии.

– Случайно все получилось, ваше сиятельство! – возбужденно рассказывал о случившемся поручик Захаров, между делом приканчивая сухой паек. – Рядовой Ильин у нас самый молодой, нервы не выдержали – пальнул с перепугу, когда у нас со спины вдруг чужие всадники появились. Оказалось, это те фрадштадтцы и улорийцы, которых вы в Россоши велели в казармах запереть. Одежду и оружие мы у них забрали, так они кто в чем, на разномастных лошадках, кое-как вооруженные, помчались предупреждать своих!

– Не ждал я их так быстро, – досадливо поморщился я. Думал, что надолго вывел этот отряд из игры, а оно вон как обернулось. Видать, сильно уязвило их такое поражение, заставило мчаться если не в погоню, так к своим, предупредить об опасности.

– Ничего страшного, ваше сиятельство! – радостно воскликнул поручик. – Эти доходяги стали палить в ответ на выстрел Ильина, а фрадштадтцы решили, что их атакуют с тыла – своих-то они в этих оборванцах далеко не сразу признали – и подняли тревогу. А уже через пять минут одни островитяне с таким ожесточением бились с другими, что любо-дорого было наблюдать! Даже пушки выкатили, принявшись сечь лес картечью! Я людей убрал оттуда, чтобы не рисковать понапрасну, перевел на другой конец лагеря, а тут, безо всякой разведки, улорийские кирасиры появляются! Ну, я-то и подумал: с той стороны удачно получилось, почему бы и с этой не попробовать? Дали мы залп на обе стороны – и в кусты. А за спиной у нас новая битва развернулась. Правда, здесь они побыстрее разобрались, не так много народу положили.

– Эх, всегда бы так! – Лукошкин от восхищения цокнул языком, вызвав взрыв всеобщего веселья у обеих вернувшихся со смены групп. Настроение в коллективе хорошее, и это радует. Раз бойцы смеются, значит, верят в благополучный исход дела, а это очень важно.

– Потери есть? – поинтересовался я, когда смех утих.

– Никак нет, – радостно осклабился Захаров, – троих легко зацепило, сущие царапины!

– Отлично, просто отлично! А потери противника оценить можно?

– Думаю, до полутысячи человек общие потери. Больше всех досталось отряду из Россоши – вооружены они были кое-как, а по ним картечью били.

Капитан Лукошкин прав – всегда бы так! Действительно, очень красиво получилось, хотя и не планировалось заранее. Этакий удачный экспромт. Но против нас воюют не дурачки, больше на такой фокус не купятся, нужно придумывать что-то более хитрое.

К полудню я с основной частью разведчиков переместился в следующий промежуточный лагерь. Следить за вражеским войском и кошмарить его в процессе передвижения остались многочисленные разъезды гусаров и уланов, мы же остановились в ожидании решения, которое должен был принять король Янош. Дальше пойдем туда, куда он повернет армию, а в том, что он не станет до самой границы идти через лес, сомнений практически не было – собственное бессилие в борьбе с назойливым и все время исчезающим противником должно было выводить любителя больших сражений из себя. Да и останься улорийцы на этой дороге, через день у них неминуемо возникла бы проблема с переправой через Славицу: мост там один, и сомнений, что мы его уничтожим, уже ни у кого остаться не должно. Если уж хотели проскочить быстро и без помех, нужно было это делать сразу после битвы под Россошью, чтобы мы опомниться не успели.

Сегодня улорийцы наводнили лес вдоль дороги людьми, чтобы обеспечить безопасность пехоты, в течение двух часов выбиравшей из грунта рогульки. Зря они так, препятствовать расчистке дороги мы больше не собирались, а сокращать вражеское поголовье можно было и за счет людей из охранения. Чем наши гусары исправно и занимались.

После полудня же Янош повернул армию к северу, вывел на равнину, и ситуация изменилась. Король заставил фрадштадтцев соединиться с основной массой войск, и теперь противник двигался компактно. В разведке же и охранении улорийцы стали использовать достаточно большие отряды кавалерии, так что причинять им вред без риска понести ощутимые потери становилось проблематично.

Узнав об изменении тактики, я отдал приказ держаться в пределах видимости, но не беспокоить и столкновений избегать. Пусть думают, что нашли противоядие, глядишь, успокоятся, расслабятся, снова поверят в свою неуязвимость. Так продолжалось до конца дня. А ночью… Ночью я пошел во вражеский лагерь.

Вернее, пошли втроем – с Лукошкиным и унтер-офицером Кузьминым.

Это было чистой воды безумием, и я не испытывал абсолютно никакого удовольствия, рискуя своей собственной жизнью и свободой. Но в то же время мне было жизненно необходимо самому посмотреть на устройство лагеря противника, послушать его, прочувствовать настроения и взаимоотношения людей. Как говорится: лучше один раз увидеть самому, чем сто раз услышать в чьем-то пересказе. Важной может оказаться любая мелочь, и ничьи глаза и уши в таком деле не заменят моих собственных.

Кроме того, были у меня наметки одного плана, касающегося наемников, но возможность его осуществления целиком и полностью зависела от обстановки в лагере.

Кузьмина одели в мундир улорийского пехотного прапорщика, Лукошкину подобрали одежду поручика-пехотинца, мне же пришлось обряжаться рядовым артиллеристом. Ребята предлагали имеющиеся в наличии офицерские мундиры улорийских уланов и драгун, но служба в кавалерии накладывает на людей свой особый отпечаток. Кавалеристы в Улории считают себя армейской элитой, потому и ведут себя соответственно: держатся высокомерно, разговаривают с окружающими с чувством собственного превосходства, но главное даже не это – они по-другому ходят. Сам я не особо задумывался над этим вопросом и не слишком обращал на это внимание, но разведчики в один голос утверждали, что любой наблюдательный человек легко отличит кавалериста от пехотинца. Я же в седле проводил не так много времени, чтобы изображать из себя бравого рубаку, так что ставить под удар успех всего предприятия из-за такой мелочи не стоило. Ничего со мной не случится, побуду простым улорийским артиллеристом. Тем более что речь наших восточных соседей я хорошо понимаю, но практиковаться в разговорной речи никогда не приходилось. А Лукошкин с Кузьминым говорят по-улорийски свободно, со всеми нужными придыханиями, ударениями, заменой свистящих на шипящие и прочие языковые отличия. Так что и говорить там придется им, удел же рядовых при офицерах – помалкивать.

Сначала мы около часа шли по степи, потом передвигались короткими перебежками, наконец, еще около часа ползли по-пластунски. Я уже порядком устал и взмок, когда меня чуть не силком втащили под какой-то куст и велели сидеть тихо. Оглядевшись, я обнаружил, что мы находимся в непосредственной близости от окраины вражеского лагеря. Каким образом мы миновали линию постов противника и как вообще мои спутники ориентировались на местности в кромешной тьме, осталось для меня загадкой.

Находились мы сейчас на склоне холма, у подножия которого и расположилось улорийское войско. В связи с чем у меня возник вопрос, который я немедленно задал оказавшемуся ближе унтер-офицеру:

– Почему они на этом холме дозоры не выставили? Как так? Ведь господствующая высота!

– Так они выставили, ваше сиятельство, – зашептал в ответ Кузьмин, – целых два! Но на той стороне холма, мы аккурат между ними проскользнули.

Я хотел было восхититься, но получил весьма чувствительный тычок в плечо от Лукошкина. Капитан очень красноречиво приложил палец к губам и жестами изобразил разглядывание лагеря в бинокль. Что ж, все правильно – хотели на врага посмотреть, так смотрите, а шуметь не смейте!

Точка для наблюдения была поистине замечательная – отсюда было не видно лишь самое начало лагеря с его улорийской стороны и кончик его фрадштадтского «хвоста». Большая же часть ночного стана противника раскинулась перед нами как на ладони, только толку особого от такой видимости не было. Лагерь как лагерь, ничего необычного. Где-то ровные, а где-то не очень, ряды палаток, телеги со снаряжением и припасами, костры, вокруг которых спали солдаты, походная кузня с красиво летящими в ночи из-под молота кузнеца искрами, несколько загонов для лошадок, артиллерийский обоз. Все, что всегда и везде. Не за что зацепиться.

Разве что заметно разделение лагеря на три части: собственно улорийскую, наемническую и фрадштадтскую. Причем отсюда было хорошо заметно, что союзники не очень-то доверяли друг другу и выставляли караулы на условных линиях разграничения между собой. Занятно, но не более – они вместе, но каждый в вопросах безопасности предпочитает рассчитывать на своих людей.

Что еще? В улорийском лагере больше сумбура, а у наемников и островитян все очень четко: словно по линеечке выставленные палатки, костры на равном удалении друг от друга, двойные линии повозок, прикрывающие внутреннее пространство с обоих флангов, загоны для лошадей, дальние границы которых теряются в темноте. Подданные короля Георга вообще славятся своим аккуратизмом, а вот наемники удивили – видимо, и вправду авторитет генерала Рейбеля среди них необычайно высок. Да и как иначе? У него за спиной столько успешных кампаний, будто он точно знает формулу успеха, а наемников не обманешь – они нутром чуют, за кем можно идти в бой и кому можно доверять, потому и подчиняются своим лидерам беспрекословно. Так что слово фон Рейбеля для его солдат удачи – закон, а поскольку он любит во всем порядок, то и от подчиненных требует того же.

К тому же наемники привыкли к настороженному и несколько презрительному отношению к ним даже со стороны своих союзников и нанимателей, потому и держатся особняком, стараясь избегать провокаций и поддерживать в своих рядах железную дисциплину.

Пожалуй, армия охотников за удачей фон Рейбеля представляет большую опасность, чем фрадштадтский экспедиционный корпус. Островитян и меньше, и вояки они неважные, особенно на суше. Янош же остается верен себе – по-прежнему свято верует в непобедимость своей тяжелой кавалерии и мастерство штыкового боя пехоты. Орудий в его стане вижу всего стволов тридцать и теперь понимаю, почему он оставил в обозе нашу трофейную артиллерию – у короля Улории элементарно нет для нее обслуживающего персонала! Думаю, что это уже приговор: если человек не делает выводы из своих поражений, значит, остановился в развитии и прямая дорога ему на свалку истории.

Но это все только теоретически, а практически здесь и сейчас Янош вправе рассчитывать на успех ввиду явного превосходства в силах. Вот и выходит, что мне жизненно необходимо если не уравнять эти самые силы, то свести его превосходство к минимуму. И самому не оплошать.

Неожиданно где-то левее, в зоне ответственности улорийцев, послышались взрывы, стрельба, крики. Уже наученный горьким опытом лагерь быстро проснулся и стал походить на растревоженный улей: люди еще не понимали, откуда грозит опасность, но без лишней суеты занимали оборону прямо на месте своей ночевки. Что ж, этот момент мы их уже заставили отработать, теперь нужно бы придумать что-то другое, чего не ждут.

– На три минуты запоздали гусары, – прошептал Лукошкин, глядя на часы.

– Смотрите, – Кузьмин указал пальцем в сторону стана наемников, откуда к месту нападения быстро двигалась группа всадников, – неужто в облаву пойдут?

– Пустое, наши уже уходят, – уверенно заявил капитан, хотя стрельба сейчас звучала на порядок громче, чем в начале налета.

– А почему именно наемники так усердствуют? – поинтересовался я, внимательно разглядывая проходящую прямо под нашим холмом конную массу численностью человек так в двести.

– А они в таких делах тут самые опытные, – охотно ответил капитан, – что улорийцы, что островитяне обучены в поле воевать да города брать или защищать, для них наши диверсии сродни разбойничьим набегам. Они бы устроили большую облаву, да считают, что, дойдя до Корбина, и так найдут всех досаждающих им в пути под его стенами, там и посчитаются. А наемники и сами иногда так воюют, и разведчики у них получше улорийских, и следопыты есть. Вот и пытаются прихватить наших во время отхода. В лесу не получалось, там убежать проще, чем догнать, теперь вот в степи пробуют.

– Их генерал с ними пошел, – неожиданно заявил унтер. – Говорят, его удача любит! Как бы действительно не поймали сегодня кого из наших!

– С чего взял про генерала? – я лихорадочно пытался высмотреть в бинокль знакомую по описаниям фигуру, но всадники уже выглядели одной темной массой, да еще удаляющейся от нас.

– Сухощавый такой, и все лицо в шрамах, – ответил Кузьмин, – когда они через лес шли, я его хорошо рассмотрел. А сейчас видел, как он из своего шатра вышел. Ему лошадь сразу подвели, он и повел своих наемников в степь.

– Может такое быть, – подтвердил Лукошкин, – фон Рейбель часто сам в атаки ходит, может и здесь принимать участие. Мы вообще стараемся акции устраивать подальше от расположения наемников, так потерь меньше.

Ну вот, уже не зря сходил, интересная информация к размышлению. Может, хорошего понемножку и не стоит дальше дразнить судьбу? Не ровен час попадусь – тогда что? Все пойдет прахом. По любым канонам не имею я права на такой риск, эта вылазка – чистой воды авантюра, и если поворачивать назад, то сейчас самое время.

– Ваше сиятельство, может, ну его? – словно услышав мои мысли, в очередной раз попытался образумить меня капитан.

Вот если бы это не было произнесено сейчас вслух, я бы дал задний ход. А так – проклятущая упертость включилась: вроде как пошел на серьезное дело, а в последний момент передумал, два шага не дошел, сдрейфил. Что скажут люди? Хихикать за спиной будут.

В общем, нежелание ловить на себе снисходительные взгляды своих бойцов и стремление пройти до конца самому себе назначенное испытание победили здравый смысл и осторожность.

– Мы почти в лагере, давайте уже доведем дело до конца.

– Тогда сейчас самое время, – тяжко вздохнул Лукошкин, – пока суета не улеглась.

Мы даже не стали подползать к самой границе лагеря, а воспользовались сумбуром, возникшим из-за возврата разрозненных групп быстрого реагирования из степи. Выбрав момент, когда одна из таких групп прошла у подножия холма, мы поднялись во весь рост и не спеша спустились вниз, присоединившись к поисковикам.

– Что у вас? – заметив наше приближение, поинтересовался молоденький прапорщик-улориец.

– Пусто! – Лукошкин раздраженно махнул рукой, показывая, что и не надеялся особо на успех.

– Проклятые таридийцы даже лошадей научили ползать! – пожаловался в ответ прапорщик. – Они вскакивают в каких-то трех метрах от часовых, и те даже пикнуть не успевают!

– Трусливые собаки! – проворчал Кузьмин себе под нос.

– Да! – тут же согласился с ним улориец. – Боятся сойтись с нами лицом к лицу в честной битве!

– Никуда не денутся, – поспешил обнадежить его Лукошкин, – дальше Корбина не убегут!

Распрощавшись с разговорчивым прапорщиком, мы прошлись к центру улорийской части лагеря, убедившись, что подступы к королевскому шатру бдительно охраняются. Я тихонько хмыкнул, увидев размеры строгой охранной зоны – королевские гвардейцы оберегали своего суверена от удара холодным оружием или пистолетного выстрела, не более. Оставь мы сейчас на одной из подвод стрелка с нарезным штуцером – и он бы легко мог оставить Улорию без монарха. Правда, скорее всего, ценою собственной жизни, поскольку замаскировать звук выстрела при охватившем лагерь возбуждении еще можно, а вот выдающий стреляющего обильный дымок от сгорания черного пороха – вряд ли.

Мы развернулись и прошлись еще до стана наемников. Никто нами не интересовался, лишь изредка разведчикам приходилось перекидываться парой фраз со встречными улорийцами. Не так уж много народу шаталось по лагерю, большинство все-таки старалось улечься спать, как только миновала угроза нападения, но мучающихся бессонницей здесь тоже хватало. И еще: не то чтобы над армией Яноша висела аура страха, но определенная боязнь в следующий раз оказаться близко к месту нападения наших диверсантов присутствовала.

На наших глазах из степи вернулся фон Рейбель со своими всадниками. Подойти и поинтересоваться результатами вылазки мы не решились – уж больно недружелюбно косились на всех посторонних часовые наемников. Да и кавалерия явно была не в настроении, что не могло нас не порадовать. К тому же в отряде имелись раненые, а пять или шесть лошадей вернулись в стан с пустыми седлами.

Кузьмин проявил инициативу и присоседился к небольшой группке солдат, обступившей наиболее словоохотливого участника группы преследования.

– Вроде кого-то подстрелили, но не точно, – шепотом поделился он с нами спустя пару минут, – потому что догнать они так никого и не смогли. Говорит, что бесполезное дело гоняться за нашими гусарами, но генерал упорствует – непременно хочет отучить таридийцев соваться к войску.

– Я увидел все, что хотел, – заявил я, – можно возвращаться.

Надо сказать, что никакой эйфории от нашего безнаказанного разгуливания по вражескому лагерю я не испытывал. Может, кто-то назовет меня за это скучным, но излишним авантюризмом я не страдал. Потому не кружила мне голову легкость проникновения в стан Яноша, не было мыслей совершить еще какую-нибудь запоминающуюся выходку, чтобы пощекотать себе нервы и войти в историю. Напротив – нервы мои были напряжены до предела, а сам я предельно собран, ведь любая случайность, любой опрометчивый шаг могли пустить под откос не только мою жизнь, но и успех всей кампании.

Как мне показалось, мои сопровождающие облегченно вздохнули, услышав-таки от меня приказ о возращении. При этом, в отличие от меня, их совершенно не мучил вопрос о возможности или невозможности тихо и незаметно покинуть лагерь. Мы просто снова направились в улорийскую часть войска, при этом двигаясь на грани света от крайних костров и ночной тьмы. И в какой-то, только самим разведчикам ведомый момент меня пихнули влево, и спустя мгновение мы уже втроем ползли по-пластунски в сторону степи.

Черт его знает, врожденные у этих людей навыки или приобретенные, но Лукошкин и Кузьмин двигались очень уверенно и никаких проблем с ориентированием на местности не обнаруживали. Дважды мне приказывали не шуметь и указывали куда-то в темноту, утверждая, что там расположены вражеские наблюдатели. Никого я по указанному направлению не увидел, но подчинялся приказам разведчиков беспрекословно. Минут через пятнадцать после того, как мы миновали последний улорийский пост, мы скатились по склону в небольшой овражек, где немного отдышались, а выбравшись из него, уже продолжили путь не скрываясь. Наши каждодневные труды отучили противника отходить далеко от своего лагеря.

16

Действия противника вызывали у генерала Артура фон Рейбеля уважение и раздражение в равной степени. Как профессионал своего дела он не мог не отмечать изощренную настойчивость, с которой таридийцы изводили двигающееся к их территории войско. Все эти отлично спланированные дозированные нападения и очень своевременные отходы медленно, но верно сокращали численность их врагов и с каждым днем все сильнее давили на психику солдат коалиционной армии. Боевой дух падал день ото дня, а все, что делал король Янош, – это увеличивал численный состав разъездов и добивался максимальной компактности армии на марше. Фон Рейбель понимал, что его наниматель не хочет ввязываться в навязываемую ему игру в кошки-мышки, делает ставку на то, что, дойдя до главного города провинции, он найдет там всю вражескую армию, несмотря ни на какие ухищрения таридийского военачальника. По большому счету это было правильно, но командир наемников не собирался спускать с рук противнику эту каждодневную нервотрепку.

Дать достойный ответ в лесу не получилось: противная сторона оказалась хорошо подготовлена к таким действиям, а он готовился к большой войне в чистом поле и на этот раз не привлекал специалистов по разведке и диверсиям. Вчерашняя попытка догнать в ночи вражеских кавалеристов тоже не увенчалась успехом – легкие и маневренные таридийские гусары растворились в ночи, попутно еще и нанеся погоне урон в живой силе.

Артур фон Рейбель умел делать выводы из своих ошибок и не считал зазорным учиться у кого бы то ни было. Потому сегодня он не стал бросаться сломя голову за налетчиками, а пустил за ними следопытов. Сам же с сотней драгунов спокойно следовал в отдалении. Если удастся найти лагерь таридийцев, то можно будет и разом посчитаться за все прежние обиды, и отучить надоедливого противника досаждать им своей разбойничьей тактикой.

Много людей фон Рейбель решил не брать, сотня – это так, для прикрытия и на случай засады. Если выйдут на вражий стан, гонцы умчатся за ударной группой, пока авангард понаблюдает за противником.

Ложбина, по которой двигался отряд, плавно повернула налево, и передовые всадники остановились, подавая знаки прекратить движение и основным силам. Неужели завидели кого-то из следопытов?

– Что там, Моссберг? – стараясь скрыть охватившее его возбуждение, спросил генерал.

– Мой генерал, я не вижу головного дозора!

Он ничего не успел ответить, где-то сзади вскрикнул человек, и Артур обернулся на этот звук. Тут же ехавший прямо за фон Рейбелем капитан Броуди дернулся всем телом и медленно завалился набок. В лунном свете с трудом можно было различить торчащий из его груди кончик арбалетного болта. Засада!

– Вперед! – коротко скомандовал он. Нужно вырваться из ложбины, со склонов которой их атакуют засадники. Там, на просторе, конница сможет развернуться и двумя крыльями охватить место нападения.

Эти мысли пронеслись в голове командира наемников в одно лишь короткое мгновение, и, если бы они попали под удар только доселе невидимых арбалетчиков, его опыт и быстрота принятия решений могли бы спасти ситуацию. Но кроме продолжающих свое черное дело стрелков здесь оказалась еще и вражеская кавалерия. Впереди послышался конский топот, и спустя мгновение из-за поворота выметнулась и понеслась прямо на его драгун темная масса всадников в легко узнаваемых головных уборах – уланы!

Проклятье! Все, что генерал и окружавшие его бойцы успели сделать, это выхватить пистолеты. Выстрелить успели уже не все, потому как уланы просто смели их своими длинными пиками. Эх, если бы это были уже привычные по ночным налетам гусары, можно было бы порубиться с ними, посмотреть, кто кого, но уланы, несмотря на отношение по воинской классификации к той же легкой кавалерии, приучены действовать в строю, да еще мастерски используя для первого удара пики. Так что драгунский эскадрон наемников был в мгновение ока опрокинут, после чего таридийцам оставалось только добить ошеломленного и раздавленного противника.

Бойцы постарались закрыть фон Рейбеля своими телами, благодаря чему он остался жив после первой фазы атаки, но ограниченное из-за массового навала тел пространство дальше сыграло с ним злую шутку: вокруг шел бой, а он был буквально стиснут со всех сторон телами убитых и раненых соратников. Артур дал шпоры коню, пытаясь выбраться из завала, и верный скакун грудью сдвинул запрокидывающуюся на них лошадь с вылетевшим из седла всадником. Потом перешагнул через бьющегося в агонии коня, наступил на дико закричавшего человека, лежавшего на земле. Еще шаг в сторону – и вот уже в пределах досягаемости удара клинком пронеслось искаженное яростью лицо улана. Генерал инстинктивно подставил под его удар собственную шпагу, хотел сам ударить вдогонку, да не успел. Того улана уже и след простыл, зато перед ним возник следующий, попытавшийся коротким тычком нанизать фон Рейбеля на свою пику. Он увернулся, но тут же на него напрыгнули сзади, прижали руки к бокам, стащили с коня. Для острастки еще пнули несколько раз, чтобы не сопротивлялся, после чего, надежно связанного, бросили на круп лошади и потащили в неизвестность.

Голова его гудела от побоев, мысли путались и прыгали с одного вопроса на другой. Как так получилось? Неужели провели даже его следопытов? Куда его везут? Зачем? Почему сразу не убили? Ответов не было. Было только понимание, что противник вновь оказался чертовски осведомлен и проницателен – мгновенно подстроился и использовал его стремление непременно наказать дерзких налетчиков. Мало того – использовали тот факт, что он сам участвует в попытках напасть на их след. Наверное, потому его и не убили, что приказ был захватить живым. Значит, узнали…

Да нет, судя по всему, не узнали. Когда спустя четверть часа его с товарищами затолкали в палатку к местному командиру, выяснилось, что в живых оставили пять человек. Компанию фон Рейбелю составили поручик, прапорщик и два сержанта. То есть старались взять живыми какой-никакой командный состав, и тут генерал возблагодарил небеса за то, что он по старой привычке на дело ходил в старом кафтане без шитых золотом галунов, генеральского шарфа и прочих знаков отличия. Может, не на него лично была рассчитана эта ловушка?

Лагерь таридийцев, кстати, был довольно большой. Костров практически не было, как и сопутствующей армейскому лагерю разноголосицы – меры маскировки соблюдались тут весьма серьезно. Но для человека войны с опытом Артура фон Рейбеля не составляло труда и так, по вторичным признакам, оценить численность стана противника. И оценивал он эту численность примерно в две тысячи человек. Серьезная сила сейчас для таридийцев, учитывая их плачевное состояние после битвы при Россоши. Ликвидация такого лагеря неминуемо должна была бы подорвать возможности их сопротивления союзной армии. Вот только как это сделать? Он попытался, и вон что вышло.

Командирская палатка была совсем невелика, они впятером едва помещались в ряд от стенки до стенки. Посередине стоял небольшой стол с расстеленной на нем картой. Очень подробной картой – это было заметно даже от входа.

Заметив жадные взгляды, бросаемые приведенными пленниками на карту, стоявший с другой стороны стола хозяин палатки с усмешкой положил на стол свою треуголку.

– Доброй ночи, господа наемники! – произнес таридиец с легкой улыбкой на устах. – Хотя не такая уж она для вас добрая!

Был военачальник противника молод, лет двадцати пяти от роду, невысок ростом, прямой нос, серые, испытующе разглядывающие их сейчас глаза, коротко стриженные русые волосы. Ничего особенного, ничем не примечательная среднестатистическая внешность. И никаких знаков различия. Да что там – знаков различия! На нем вообще была одежда гражданского лица! Кто же это такой, черт возьми?

– Князь Михаил Бодров! – словно услышав мысли фон Рейбеля, поспешил представиться его удачливый оппонент. – Прошу любить и жаловать!

– Тот самый? – испуганно поинтересовался прапорщик. – Князь Холод?

– Это уж как вам будет угодно, – Бодров криво усмехнулся.

– Но вас здесь не должно быть! – воскликнул поручик.

– Это никак не относится к нашему делу, господа, – на этот раз в голосе князя прозвучал металл. – Вас не для того доставили сюда, чтобы обсуждать, где я быть должен, а где не должен.

– Для чего же нас сюда доставили, ваше сиятельство? – вежливо поинтересовался генерал.

– Чтобы передать послание генералу фон Рейбелю, – абсолютно спокойно ответил князь, глядя при этом на стоявшего в центре их шеренги драгунского поручика.

– Но… – подал было голос прапорщик, однако замолчал, получив своевременный тычок от более сообразительного поручика.

– И что же это за послание? – тоже изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, спросил фон Рейбель.

– Я предлагаю удвоить сумму, обещанную ему королем Яношем, если он завтра же утром уведет своих солдат из улорийского лагеря. То есть каждый из вас получит вдвое больше просто за отказ воевать.

Вот это поворот! В чем здесь хитрость? Впрочем, пообещать можно что угодно, а потом не заплатить. Правда, об этом князе Бодрове отзываются как о человеке слова, но кто может поручиться, что перед ними настоящий князь Бодров? В лицо его никто из наемников не знает, да и, по словам что улорийцев, что фрадштадтцев, он сейчас должен быть далеко от этих мест. Может, таридийцы просто пытаются эксплуатировать его образ для запугивания врага?

– Но, ваше сиятельство, – теперь уже генерал испытующе буравил противника взглядом, пытаясь поймать его на лжи. – Это не так просто. Насколько я знаю, договор заключен и получен аванс.

– Меня не интересуют юридические тонкости ваших договоренностей с Яношем, – твердо заявил Бодров. – Я удваиваю сумму и готов заключить на это свой договор!

– А что если генерал все-таки откажется? – осторожно поинтересовался командир наемников, продолжая наблюдать за лицом оппонента.

– Тогда вы все умрете, – Бодров пожал плечами. – Говоря «вы», я подразумеваю всю вашу армию. Не вижу причин, по которым стоило бы идти на верную смерть, когда тебе предлагают жизнь, да еще и денег дают. И не нужно скептически ухмыляться, молодой человек, – невозмутимо заявил он, завидев соответствующую мимику на лице прапорщика, – все, что было прежде – это цветочки. Теперь же у вас буквально земля под ногами гореть будет!

– Насчет договора: когда и где? – фон Рейбель решил, что дальнейшее препирательство бессмысленно, поскольку уменьшает их шансы уйти отсюда живыми.

– Ответ мне нужен сегодня утром, – князь взглянул на часы, – до рассвета еще часа четыре, вполне можно успеть. Сейчас вас доставят как можно ближе к вашему лагерю. У вас будет время все рассказать вашему генералу, а у него будет примерно час на раздумья. После этого хоть сам фон Рейбель, хоть его посланник может выехать в степь, мои люди встретят его и проводят ко мне. И здесь мы уже договоримся о деталях. О безопасности можете не беспокоиться, слово Бодрова!

– Мы готовы передать ваше предложение генералу фон Рейбелю, – с готовностью заявил поручик. Слава богу, сообразительный малый попался, надо бы его поощрить потом.

– Ступайте! – коротко кивнул князь, поднимая со стола треуголку и склоняясь над картой.

Тотчас охрана вытолкала пленников из его палатки. На улице их уже ожидали пять оседланных лошадок и два десятка всадников сопровождения.

– Скажите, любезный, – обратился генерал к оказавшемуся ближе всех к нему улану, – а кроме нас еще кто-то уцелел?

– Понятия не имею? – таридиец удивленно пожал плечами. – Его сиятельству достаточно было и пятерых, так что остальных мы не проверяли. Может, кто и выжил.

Генерал скрипнул зубами от досады. Он понял, что никто ему здесь не скажет правды, чтобы он до последнего оставался в неведении относительно судьбы попавших с ним засаду солдат. Это было неприятно, но трудно было винить противника в утаивании информации – война есть война.

Глаза им не завязывали, считая, что ночная тьма и незнакомая местность дают достаточные гарантии сохранения места лагеря в тайне. Для пущей важности сопровождающие заложили две знатные петли по степи и прошли стороной от той самой злополучной ложбины, где полег целый эскадрон драгун. Наивные дилетанты! Как будто такие дешевые трюки могли ввести в заблуждение человека с опытом фон Рейбеля!

– До сих пор не верю, что жив остался! – воскликнул поручик спустя пять минут после того, как таридийцы повернули своих коней назад, а впереди показались костры большого улорийского лагеря.

– Тише! – свистящим шепотом призвал не расслабляться прапорщик. – А вдруг где-то тут такие же арбалетчики нас дожидаются? Только поверим в спасение, бах – и все!

Фон Рейбель не думал, что враг стал бы устраивать такой спектакль, всего лишь чтобы убить их в последний момент, это было полностью лишено логики, а молодой таридийский командир, кто бы он ни был на самом деле, не показался ему экстравагантным чудаком, считающим все окружающее декорацией для собственных развлечений.

– Хорошо, что они вас не узнали, господин генерал, – вполголоса, словно прислушавшись к предостережению младшего товарища, обратился к нему поручик. – Какие будут приказания?

– Дорогу все запомнили? – хищно осклабился командир наемников.

– Так точно! – вразнобой ответили выжившие драгуны.

– Запах там специфический, – робко добавил один из сержантов, – по одному ему ориентироваться можно.

А ведь действительно был запах, на который Артур не обратил особого внимания, обосновав его близостью какого-то активно гниющего болота.

– Каменное масло так пахнет! – щелкнул пальцами поручик. – По крайней мере, очень на то похоже!

Ах да, где-то же в этих местах добывают каменное масло! Фон Рейбель вспомнил рассказ улорийского офицера Огинского на совещании у короля. Правда, тогда было решено обойти тот район стороной, но кто знает, насколько тянутся эти самые «порченые земли»?

Решение генерал принял еще в палатке князя Бодрова. Тут даже думать не над чем, поскольку контракт для честного наемника – святая вещь! Тем более что синица в руках всегда лучше журавля в небе. Заплатит князь или нет – это еще бабушка надвое сказала, а выданный королем Яношем аванс уже лежал в его походной казне. Да и куда бы он увел своих наемников в случае принятия предложения Бодрова? В Таридию, больше некуда. Только вряд ли это входит в планы таридийцев.

И был еще один важнейший момент: генерал фон Рейбель никому не прощает пощечины, подобные полученной сегодняшней ночью. Потому никакого часа на обдумывание ему не потребуется!

Спустя час он уже скакал по степи во главе полутора тысяч своих кирасир – самого цвета наемного войска. В арьергарде, на всякий случай, шли еще три эскадрона драгун.

Союзников Артур в известность ставить не стал. Фрадштадтцы вообще обойдутся – не хватало еще знакомить этих пройдох со своими планами, а королю Яношу лучше доложить потом, по завершении дела. Вряд ли таридийский лагерь успеет свернуться и далеко уйти за это время, но медлить все-таки не стоит, дорога каждая минута.

По той же причине шли рысью – он не собирался более прятаться от вражеских наблюдателей, достаточно было того, что они не сумеют опередить идущую по ночной степи смерть намного. Слева осталась злополучная ложбина. Когда их везли оттуда в лагерь Бодрова, закладывали крюк в одну сторону, обратно – совсем в другую, но что-что, а чувство направления у фон Рейбеля было отменное. Так что к нужному месту он выйдет без труда, а там хорошая такая долина метров триста-четыреста шириной с уклоном в сторону вражеского лагеря – в самый раз, чтобы разогнаться тяжелой коннице. Непонятно, кем возомнил себя этот самый Князь Холод, но лагерь свой он расположил абсолютно бездарно. Впрочем, ничего удивительного. Все эти короли, герцоги, князья считают себя великими полководцами, а на деле и яйца выеденного не стоят. Вот он, пятый сын давно обедневшего дворянина, свою жизнь сделал сам. С юных лет влезал во все драки, участвовал во всех военных кампаниях, сбивал отряды себе подобных и водил их к черту на кулички. Он день за днем, кампания за кампанией создавал свою репутацию, а не пришел на все готовое.

Вот сейчас он устроит образцово-показательную атаку и втопчет в землю этого таридийского выскочку. Закованные в броню кирасиры на мощных лошадях катком пройдутся по его лагерю, а самого Бодрова, если тот, конечно, уцелеет, генерал великодушно подарит Яношу Первому. Пусть потешит свое самолюбие.

Артур взглянул в ночное небо, откуда с безмолвным безразличием наблюдали за происходящим на Земле далекие холодные звезды. Будь они живыми, смогли бы оценить представление, которое он сейчас устроит. Они бы оценили…

Вот и нужная долина. Ночь сегодня холодная, потому над остывающей землей начинает клубиться туман. Полностью фигуры всадников не укроет, но так даже лучше, добавит мистики в картину предстоящей битвы.

Повинуясь жесту фон Рейбеля, кирасиры на ходу перестроились, растянувшись на всю ширину долины. Уклон здесь был просто отличный, конная лавина весело набирала ход, готовясь смести на своем пути любые заслоны.

Вот уже показался внизу вражеский лагерь, в котором костров явно стало больше – неужели таридийцы настолько уверились в своей неуязвимости, что плюнули на маскировку? У самого края лагеря в лунном свете сверкают штыки – что ж, система оповещения у Бодрова все-таки работает, успели предупредить об опасности. Но это уже не имеет никакого значения. Пистолетный залп и мощный напор хорошо обученных боевых коней сомнет первую линию пехотного каре, а там уже дело останется за малым – растоптать, разметать объятую ужасом пехоту, на их плечах ворваться в лагерь и довершить разгром. Много времени это не займет.

– Почему так мало? – пробормотал генерал, взглядом хищника фиксируя расположение солдат противника.

Не было никакого каре, и солдат, действительно, было мало, всего три ряда, да еще и не сплошные, а с разрывами по фронту. Что за черт? На что они надеются? Впрочем, не все ли равно?

Фон Рейбель втянул носом воздух, снова отмечая стоящий в воздухе запах каменного масла, и взвел курок пистолета. Ему не нужно было оборачиваться, он знал, что первые ряды его конной лавы сделали то же самое.

Расстояние стремительно сокращалось, и позиции таридийцев теперь были видны гораздо лучше. Генерал понял, что сейчас им придется выдержать залп картечи – в разрывах пехотных шеренг обнаружились изготовившиеся к стрельбе пушки. Это плохо, расстояние мизерное, будет много жертв. Но артиллеристам после этого единственного залпа точно не жить. Уж кого-кого, а их точно кирасиры порубят на куски. Пушки – это неприятно, но противника они не спасут. Все, сейчас начнется!

Он вытянул вперед руку с пистолетом, направив его на переднюю шеренгу пехоты, но выстрелить не успел. К его немалому удивлению, от вражеских рядов в сторону наступающей кавалерии стремительно побежали десятки огненных змеек. Один миг – и земля вспыхнула прямо под копытами передовых всадников!

Всего пару часов назад фон Рейбель считал, что попал в ад со своими драгунами в той проклятой ложбине с арбалетчиками, но оказалось, что ад был здесь. Огонь охватил атакующих огромной подковой, взбесившиеся от страха лошади отказывались повиноваться командам своих наездников, вставали на дыбы, беспорядочно метались из стороны в сторону, сталкивались друг с другом, опрокидывались на землю и топтали упавших. Дело усугублялось тем, что задние ряды набравшего хороший ход отряда не могли мгновенно остановиться и продолжали напирать на шедших впереди, буквально заталкивая их в пламя. У огненных границ образовался огромный живой затор, по которому очень трудно было промахнуться устроившим эту дьявольскую ловушку таридийцам. Они и не промахивались – картечь железным дождем выкашивала сбитых в плотную кучу всадников. Добавляли хаоса рвущиеся в рядах кирасир гранаты и отправляемые по навесной траектории разрывные и зажигательные снаряды, падающие в хвосте конной массы.

Генерал этого не видел, он отчаянно пытался удержаться в седле и заставить коня выбраться из полосы огня. Но после очередного непредсказуемого кульбита обезумевшего скакуна предводитель наемников все-таки оказался на земле. Боясь сгореть или быть затоптанным, он быстро вскочил и бросился вперед.

Пламя уже выдыхалось, и сейчас его всполохи едва достигали колен бегущего человека, а вот дышать было практически нечем. Хватая ртом горячий смрадный воздух, Артур фон Рейбель достиг границы огня, когда его толкнула в бок пробегавшая мимо лошадь с пустым седлом. Он не удержался на ногах, но опять быстро поднялся. И успел сделать еще два шага вперед, когда вражеская пуля, пробив насквозь кирасу, вонзилась в его грудь.

Генерал упал на спину и увидел над собой темное чужое небо, с которого за последними мгновениями его жизни безмолвно наблюдали мириады холодных звезд. Он не увидел, как с трудом взбирающихся на склоны обрамляющих долину холмов кирасир методично расстреливают вражеские стрелки. Он не увидел, как проклятые таридийские уланы рассеяли пытавшуюся о рганизованно отступить смешанную группу всадников. Он не увидел, как таридийские гусары гнали чуть не до самого улорийского лагеря жалкие остатки вышедшего на ночную охоту отряда. Он не увидел перекошенное от ярости лицо короля Яноша, узнавшего о его самовольной вылазке и бездарной гибели. Он больше ничего не увидел.

17

– Смотри, Капуста, унесет течением, лови тебя потом в Титовице! – сослуживцы весело подзуживали рядового Федора Капустина, осторожно спускавшегося по крутому каменистому склону под мост через Славицу. – А если утонешь, домой вообще не возвращайся!

– Идите уже! – недовольно ворчал Капустин, внимательно глядя себе под ноги – оступиться сейчас значило бы гарантированно получить массу болезненных ушибов. – Было бы чем уносить! Вы наших рек в Верейских горах не видели!

Последняя пехотная часть переправилась на таридийский берег и потянулась к ближайшим холмам. На правом берегу реки остались только драгуны, но в их задачу входило изображение бурной деятельности по уничтожению моста на глазах у врага, поэтому они пока никуда не спешили, ожидая сигнала от конных дозорных.

– А если он не сумеет взорвать мост? – Иванников нервно облизал обветренные губы. – Что тогда?

– Тогда наши позиции у брода потеряют актуальность, – я флегматично пожал плечами, – обстреляем улорийцев здесь и отступим в глубину Корбинского края.

Такое развитие событий я считал маловероятным, но полностью исключить неудачу операции «Мост» было нельзя. Никто не застрахован от случайностей, даже я.

Тут я усмехнулся своим собственным мыслям. Подумать только – до каких высот поднялась моя вера в себя! Еще два-три года назад, попав в подобную ситуацию, я бы просто извелся сомнениями и переживаниями, а сейчас даже не особо волнуюсь. Удастся взорвать мост – хорошо, не удастся – тоже не беда, что-нибудь еще придумаю. Конечно, имея за плечами опыт предыдущих кампаний, я не мог остаться прежним неуверенным в себе молодым человеком, но и излишней самоуверенности старался избегать, поскольку она может сыграть со мной злую шутку в самый неподходящий момент. А любая моя ошибка – это загубленные человеческие жизни.

Я еще раз прокрутил в голове весь план предстоящей операции. Тонкие места в нем были, а миссия Федора Капустина действительно являлась ключевым и самым опасным его моментом. Но бочонки с порохом надежно закреплены под балками и настилом моста, во избежание эксцессов запальный шнур продублирован нефтяной дорожкой, а самого Федора отрекомендовали как отличного ныряльщика. Два огнива ждут его в укромном месте – основное и запасное, все, что ему остается – это вынырнуть из-под воды и запалить огонек. А после – снова нырнуть и убраться как можно дальше от моста вниз по течению реки.

Не знаю, не знаю. Как по мне, так вмешаться может только какой-нибудь несчастный случай: улорийцы заметят Капустина, или полезут обшаривать мост, или порох отсыреет и не взорвется. Но над такими зигзагами судьбы я не властен, все, что можно было сделать, уже сделано, остальное лишь в божьей власти.

– Все, уходим на позицию, – объявил я, разворачивая коня.

Здесь больше делать было нечего. Улорийский авангард скоро окажется здесь, и в дело вступят остающиеся на том берегу драгуны, никого лишнего противник видеть не должен.

Сегодня вражеская армия подойдет вплотную к нашей границе, пора повышать ставки, так сказать. Выманив на себя наемников, я нанес первые ощутимые потери вражескому войску и выиграл целые сутки – союзники были вынуждены приводить свои ряды в порядок и вводить новые правила передвижения. Мои ребята не давали им скучать, беспокоя по мелочам – постоянные набеги и обстрелы продолжались, а сегодня у моста через Славицу состоится большой бой. Не лоб в лоб с открытым забралом, как мечтает улорийский монарх, а по-другому, на моих условиях, но гораздо масштабнее предыдущих дней, весело, громко и с большим количеством жертв. Пусть противник поймет, что погибший генерал фон Рейбель со своими наемниками еще легко отделался.

Существовала небольшая вероятность, что мой оппонент сразу пойдет к находящемуся в восьми километрах вниз по течению броду, но сегодня утром я позволил вражеской разведке увидеть, как моя армия спешно переправляется на свой берег по мосту. Янош не мог не заглотить такую наживку – до этой поры он вправе был ожидать, что мост мы заблаговременно уничтожили, но если уж такого не случилось, то стоило попытаться его захватить. Мост для переправы уж точно удобнее брода.

Минут через двадцать на вершине холма показались вражеские всадники. Начищенные кирасы и шлемы весело сверкали на солнышке – кирасиры! Янош остается верен себе в своей слепой вере в этих наполовину закованных в броню кавалеристов.

Среди оставшихся на правом берегу драгун ротмистра Вязова тотчас началась деловая суета. Часть из них, спешившись, изготовились к стрельбе, часть поспешили взойти на мост, часть потащили к мосту охапки соломы.

Стрелки дали залп по спускающимся с холма кирасирам, но расстояние не позволяло надеяться хоть на какую-то эффективность. Да и расчет был не на действенность огня, а создание нужного эффекта.

Секунд через двадцать был произведен еще один залп, расположение стреляющих заволокло пороховым дымом, а сами стрелки вскочили на лошадей и во весь опор понеслись к мосту. Когда последние драгуны оказались на нашем берегу, разбросанная по мосту солома уже вовсю пылала, создавая впечатление горящего моста.

Однако подоспевшие улорийцы, мгновенно спешившись, принялись сбрасывать солому в воду и затаптывать занявшиеся огнем доски настила. Около двух сотен кирасир перешли на левый берег Славицы, но преследовать удирающих без оглядки драгун не стали. В самом деле, сколько можно наступать на одни и те же грабли? Должны же были когда-то пойти им впрок наши уроки!

Но две сотни – это как-то мало. Мой гонец умчался к ушедшей за холмы кавалерии, а я в который уже раз посетовал на отсутствие нормальной связи. Через четверть часа над степью появилось пыльное облако, моментально привлекшее внимание улорийцев и заставившее их передовые дозоры в панике мчаться обратно к мосту. А вид появившихся на равнине уланских эскадронов заставил вражеских всадников срочно переправлять на нашу сторону реки дополнительные силы.

В бинокль мне было отлично видно и поднявшуюся у моста суету, и помчавшихся к основным силам гонцов. Приятно видеть, как противник ожидаемо реагирует на мои ходы. Каковы бы ни были замыслы у Яноша до сего момента, ему придется реагировать на ситуацию и вести сюда всю армию, причем так быстро, как только возможно – вид вражеского войска, собирающегося отбить потерянную переправу, послужит тому сильнейшим стимулом.

Тем временем уланы начали строиться на краю равнины для атаки, а место на их флангах заняли драгуны. По логике, кирасиры не должны сейчас атаковать, их явно меньше, да и удержание моста должно быть в явном приоритете. Но кто знает, что в голове у их командира? Вдруг хватит самонадеянности пойти в атаку? Был бы это «последний и решительный» бой, можно было бы зарубиться с ними по-серьезному, а так – зачем мне нужны незапланированные потери? Наша задача сейчас – поиграть мускулами, показать намерение биться за переправу, но тут же изобразить нерешительность из-за этих самых кирасир. Чтобы они тоже остались на месте, лишь грозно сверкая на солнце обнаженными палашами.

– А если они прямо сейчас атакуют? – словно прочитав мои мысли, спросил Иванников.

– Пусть пушки выкатывают! – вместо ответа я отправил с приказом следующего гонца.

Вид трех орудий, вполне ожидаемо заряженных картечью, должен остудить пыл улорийского военачальника. Остается надеяться, что он не бесстрашный идиот.

В следующие минуты я с беспокойством наблюдал, как мечется вдоль передней линии всадников полковник Румянцев, изображая подготовку к атаке, и как примерно то же самое делает кирасирский офицер перед своими кавалеристами. Но ничего не случилось. Все ограничилось этакой «дуэлью взглядов», как перед важным боксерским поединком.

Через четверть часа на улорийском берегу появился крупный кавалерийский отряд, состоящий из кирасир и драгун. И, судя по большому количеству богато расшитых плащей и цветных перьев на головных уборах, во главе всей этой конной массы пожаловал сам улорийский монарх со свитой. Не терпится ему, видимо, самому принять участие в настоящем деле. Нуну, как бы ему свое войско без командующего не оставить…

К сожалению, король переправляться на левый берег не стал, остался у моста руководить переправой. Эх! А как здорово могло бы получиться!

– Запускай! – распорядился я, и вскоре ярко вспыхнувший в воздухе зажигательный снаряд был отправлен из миномета на противоположный берег.

Увидели его все, но не все поняли, что за шальной снаряд полетел с нашего берега на улорийский в стороне от места событий. Я видел, как Янош Первый удивленно проводил брандскугель взглядом и принялся что-то обсуждать с офицерами свиты. Для меня же главным было то, что сидящий по самые глаза в воде Капустин не мог не заметить этого сигнала.

Я вынул часы. Жду пять минут. Примерно за это время огонек достигнет пороховой мины. Если мой диверсант не справится с задачей, то нужно будет срочно открывать огонь, чтобы под его прикрытием отвести войска. Если же все пройдет, как задумано, то враг и не сразу поймет, кто и откуда его атакует.

Стрелки ползли по циферблату убийственно медленно, заставляя меня с беспокойством поглядывать на число переправившихся на таридийский берег вражеских солдат. Как бы загнанная в ловушку дичь не оказалась не по зубам охотникам…

Но все прошло как нужно. Я ожидал взрыва каждую минуту, но, несмотря на это, яркая вспышка и последовавший вслед за ней грохот взрыва заставили меня вздрогнуть от неожиданности. Реку заволокло клубами дыма, сквозь которые иногда виднелись подлетевшие в воздух куски бревен, досок, еще какие-то темные предметы, которые вполне могли быть частями человеческих тел – что поделать, таковы издержки войны.

– Сашка, давай отмашку!

Оборачиваться я не стал, уверенный, что контролировать исполнение этого приказа точно не придется. И действительно, уже спустя несколько секунд за моей спиной дружно заработали полсотни минометов, отправляя по заранее пристрелянным секторам разрывные снаряды. В тот же миг открыли огонь выставленные на равнину орудия, но стреляли они не простой картечью, как могли бы предположить улорийские кирасиры, а так называемой «длинной картечью», в том мире называемой шрапнелью. Сначала она летела к цели как цельный снаряд, уже в воздухе взрываясь и отправляя в полет сотни маленьких смертоносных элементов. Разница в дальности получалась приличной, и элемент неожиданности знатный – непривычны еще наши враги к таким свойствам артиллерии. Вон как мечутся по обоим берегам, думают, что все это отголоски взрыва моста.

С утеса на нашем берегу Славицы по улорийской территории ударили еще три орудия. К сожалению, больше у меня нет, это все, что смогли наскрести для мобильной артиллерии. Но ничего, не хватает традиционной артиллерии – будем справляться артиллерией малой.

Рассмотреть что-либо из происходящего у моста из-за огромной тучи дыма стало решительно невозможно. Оставалось только надеяться, что Яношу не повезет уйти из-под обстрела, и тогда будет шанс вообще избежать дальнейших военных действий. Не думаю я, что кто-то из его военачальников решится продолжать поход в случае гибели своего короля.

Но что-то мне подсказывает, что не стоит сильно обольщаться и рассчитывать на такое везение – это было бы слишком просто.

Так, что у нас здесь, на левом берегу реки? Из огромного порохового облака выскакивают разрозненные фигуры бешено мчащихся всадников и лошадей без седоков и попадают под обстрел специальной команды стрелков, вооруженных экспериментальными нарезными штуцерами. Если кому и здесь посчастливится проскочить целым и невредимым, то в дело вступают карабины драгун.

А вот довольно большая группа всадников вышла из-под обстрела и устремилась прочь вдоль берега вниз по течению реки. Сотни полторы-две – серьезная сила, тем более что уйти пытаются в сторону брода, а там у нас сейчас только разъезды гусаров прикрывают готовящуюся к обороне удобного места переправы пехоту. Правда, местность там сильно пересеченная, не разгонишься особо, уланы без особого труда настигнут их по равнине и прижмут к реке.

Румянцев правильно оценил обстановку – три эскадрона его уланов отделились от общего строя и устремились наперерез пытающимся ускользнуть вражеским всадникам. Молодец, полковник, сообразительный.

Сзади послышался какой-то резкий звук, крики, ругань. Я обеспокоенно обернулся – так и есть, разорвало ствол одного из минометов. Один солдат из орудийной обслуги сидел в сторонке, обхватив голову руками, второй, стоя на четвереньках, отчаянно тряс головой. Повезло, без жертв обошлось на этот раз. Хромает еще качество, как закончится войн а, нужно будет оружейным мануфактурам и конструкторским бюро хорошую взбучку учинить. Пусть разбираются, у меня за эту кампанию это уже третий случай.

Вернемся к происходящему на поле боя. Что там? Я снова прильнул к окулярам бинокля. Ага, уланы беглецов прихватили, вряд ли там кто уйдет, от моста еще появляются люди, но уже совсем мало, единицы. На том берегу видно, как большая часть не успевшей переправиться кавалерии отошла на безопасное расстояние. К сожалению, пестрая группа богато одетых всадников там тоже присутствует, значит, не случилось несчастья с улорийским монархом. Какая жалость!

– Все, отбой! – я развернулся и сделал соответствующий знак руками. – Снимаемся и уходим к броду!

Хватит боеприпасы тратить. Армия противника здесь переправиться уже не сможет – ширина реки приличная, и течение сильное. Те же кавалеристы, которые успели перейти на наш берег по мосту, уже разбиты наголову. Сейчас дым рассеется, и уланы с драгунами проведут зачистку местности. Думаю, что тысяч так двух, а то и двух с половиной воинов сегодня Янош лишился. Причем в основном воинов элитных, столь дорогих его сердцу улорийских кирасир. И все это за какие-то полчаса! Эх, будь у меня под рукой та самая Восточная армия, что по какому-то преступному недоразумению доверили Пчелинцеву, я бы не то что реку не дал Яношу перейти, я бы его на его же земле раскатал в лепешку!

От досады и злости я скрипнул зубами, но больше ничем своих чувств выдавать не стал. Ни к чему это. Плакаться в жилетку некому, да и незачем. Буду воевать тем, что есть под рукой. А вот когда выиграю, тогда пойду в Ивангород и разберусь с теми, кто загнал Таридию в такую неприглядную ситуацию, чего бы это мне ни стоило.

– Смешно получается, – пробормотал я сам себе под нос, усмехаясь в ответ на свои собственные мысли, – в том, что разберусь с негодяями в столице, я еще не уверен, а вот, что сумею совладать с армией Яноша Первого, не сомневаюсь абсолютно.

Весьма самоуверенно. Но, с другой стороны, подобная постановка вопроса полностью отражает степень моих успехов на разных поприщах: «в поле», на войне, я чувствую себя уверенно, а вот в дворцовых интригах – увы, пока не силен. Потому что не могу и збавиться от пагубной привычки априори считать всех соотечественников такими же честными и радеющими за благо отчизны людьми, как я сам. А на самом-то деле дворец любого правителя та еще клоака, и обитающие там людишки в большинстве своем озабочены исключительно своими мелочными интересами.

Стоящее в зените солнце почти по-летнему припекало землю, ободренные наконец-то закончившимся шумом птички все смелее подавали свои голоса – хороший денек посылает нам природа, а человек все одно стремится испортить все своими неуклюжими действиями. Так всегда было, есть и будет, что в этом мире, что в том, моем прежнем.

И артиллеристы, и минометчики свернулись очень быстро. Уже спустя полчаса их обоз в сопровождении кавалерии отправился кружной дорогой к следующему месту встречи с улорийской армией – пресловутому броду. Нет, Янош, конечно, может переправиться и в другом месте. Да хоть бы и на месте того же моста. Но сил и средств на такую переправу у него уйдет неоправданно много. А главное – у него время сквозь пальцы утекает! Ведь каждая неудача, каждый дополнительный день военной кампании бьют по его репутации, заставляют идущих за ним людей сомневаться в его организаторских способностях и полководческом даре, а следовательно, и в самой возможности победы. А как прикажешь верить в нее, если армия каждый день несет потери и не может даже переправиться через реку на берег противника?

Двигались мы не спеша, да и крюк заложили изрядный, чтобы наблюдатели с того берега реки не смогли нас увидеть. Незачем нам демонстрировать имеющиеся в наличии силы и средства. Ладно бы, было чем напугать противника, а так-то хвастаться нечем. В предыдущие дни нас выручала мобильность нашей многочисленной легкой кавалерии, сегодня вот наличие минометов выручает.

Я говорю «выручает», потому что сегодняшняя битва еще не окончена. Она, так сказать, выбивается из ряда себе подобных наличием второй фазы. Не нужно ведь быть пророком, чтобы понять: разъяренный очередной неудачей Янош сейчас бросится к броду и там будет штурмовать реку до тех пор, пока не окажется на нашем берегу. А окажется он там обязательно, ибо нет у меня сил, чтобы надежно запереть границу на замок. Так что я костьми ложиться не стану, исполню обязательную программу да и отступлю в глубь Корбинского края. Будем добивать врага уже на своей территории.

Нужно будет позаботиться о правильной подаче информации об этом сражении. Если этого не сделать, то через год-два всякие умники начнут спорить о победителе, и по всем формальным признакам им окажется Янош Первый. Таких случаев полно в мировой истории, потому что спорщики не понимают, что не все измеряется сухим языком цифр и не всегда победителем является тот, за кем осталось в итоге поле боя.

Вот за такими мыслями я и скоротал дорогу. До брода мы тащились два часа, а прибыв на место, я застал там наших и фрадштадтских гусаров, развлекающихся выкрикиванием взаимных оскорблений, иногда подкрепляемых стрельбой из пистолетов. Здесь Славица не была зажата высокими берегами, потому и разлилась на ширину метров семидесяти, зато глубина в этом месте редко где достигала полутора метров – для всадника вполне проходимо, да и для пешего человека, если правильно дорогу выбирать, тоже. А вот стрелять из пистолета в попытке попасть в движущуюся мишень на противоположном берегу было глупой тратой пуль и пороха.

Вскоре на другом берегу стало гораздо многолюднее – сначала появились разноцветные мундиры наемных частей, потом стали подтягиваться и улорийцы. Занятно: сначала наемники приняли на себя основной удар, а сегодня у моста пострадали улорийцы. Когда придет черед действовать первым номером фрадштадтцев? Или этих господ не может первыми погнать в бой даже сам король Янош?

Самого главнокомандующего пока не было видно, но наемникам его отсутствие только играло на руку. Эти господа, по всей видимости, горели желанием реабилитироваться за свою ночную неудачу, а заодно и поквитаться с нами за гибель своего командира.

Не знаю, кто теперь командовал наемниками, но действовали они довольно слаженно. Около пяти сотен драгун, растянувшись по фронту, решительно направились в воду. Я немедленно отозвал с берега гусаров и выдвинул на их место стрелков, вооруженных нарезным оружием. Вопреки всем правилам современного военного искусства, расположились они не плотным строем, а врассыпную, представляя собой сложные мишени для ответной стрельбы.

Когда пытающиеся перебраться через реку всадники преодолели примерно половину пути, по моей команде пехота потянула веревки, поднимая из воды дожидавшиеся своего часа стройные ряды рогаток. Передние ряды наемников были вынуждены остановиться, а задние некоторое время еще продолжали напирать, создавая отличную скученность, по которой было трудно промахнуться.

Защелкали выстрелы штуцеров, выбивая из строя лошадей и всадников и внося дополнительную сумятицу во вражеские ряды. Поначалу застигнутый врасплох противник еще пытался протиснуться между рогатками, а кое-где даже предпринимались попытки изрубить их саблями или перепрыгнуть, но, видя наносимый нашими стрелками урон, кто-то из командиров наемного отряда подал сигнал к отступлению. Потеряв несколько десятков человек, драгуны отступили.

Ожидать следующего хода долго не пришлось, на правом берегу Славицы появились фрадштадтские пушки, восемь штук. Дистанция метров так триста. Сейчас будет картечь.

– Пехота в укрытие, первой минометной батарее подавить огневые точки!

Стрелки не сразу бросились отступать, еще попортили нервы островитянам, обстреляв орудийную прислугу. Чтобы прекратить это безобразие, подданные Короны выгнали вперед роту мушкетеров с громоздкими мушкетами, устанавливаемыми на сошках. Ну а что они еще могут предложить? Дальнобойнее-то у них только пушки! Впрочем, противник наш действовал так, как привык, а именно – пытался подавить нас огневой мощью правильно выстроенной боевой линии, без поправок на ситуацию. Так что пока мушкетеры заняли позицию, пока зарядили свое оружие, целостность их строя была изрядно нарушена. А когда с их стороны раздался-таки дружный залп, наши стрелки уже успели укрыться за тремя земляными валами, устроенными на самой границе каменистой прибрежной зоны и степи.

Как бы то ни было, ценой изрядных потерь, но свою миссию мушкетеры выполнили. За их спинами канониры смогли спокойно подготовить свои орудия к стрельбе. И тут выяснилось, что прав я оказался лишь наполовину: часть пушек выплюнули в нашу сторону картечь, а часть принялись запускать ядра параллельно поверхности воды, пытаясь разнести ощетинившиеся заостренными концами в их сторону рогатки.

Надо бы пресечь это безобразие, с таким трудом устроенные в реке заграждения нам еще нужны. Словно в ответ на мои мысли, с закрытых позиций ударили минометы первой батареи, и противоположный берег тут же расцвел фонтанчиками взрывов. Сначала дело шло ни шатко ни валко. Несколько мин не разорвались – видимо, длина запала была чрезмерно велика, и, не успев догореть, он разрушался при ударе о землю. Случилось несколько недолетов, один снаряд взорвался почему-то в воздухе, едва долетев до реки. Но потом минометчики внесли коррективы, и дело пошло на лад. Фрадштадтцы успели выстрелить по три-четыре раза, потом наши мины стали рваться прямо на их позициях, в разные стороны полетели разбитые лафеты, пушечные стволы и тела орудийной прислуги. В общем, очень скоро вражеская батарея была подавлена и над переправой на некоторое время воцарилась тишина.

Длилось это недолго и завершилось прибытием к месту сражения улорийского монарха. Я наблюдал в бинокль за тем, как он несколько минут выслушивал доклады о случившихся без него событиях, при этом очень внимательно разглядывая поле боя. Потом Янош отдал какие-то распоряжения, раздраженно махнул рукой своей свите, приказывая оставаться на месте, и, пришпорив коня, направился к воде. Один.

– Ваше сиятельство, похоже, с вами говорить хочет, – предположил Иванников, когда улорийский король остановился, войдя в воду метра на три.

Я в задумчивости почесал затылок. Вот оно мне надо? Может, это вообще ловушка и, подойди я к воде со своей стороны реки, по мне тут же откроют стрельбу? С другой стороны – не хочется терять репутацию. Могут ведь решить, что я струсил, а этого мне тоже не нужно. Да и любые разговоры с Яношем будут выгодны нашей стороне затягиванием времени, а день уже клонится к вечеру.

Так что долго я не раздумывал. Сел на лошадь да и выехал навстречу оппоненту.

Первая попытка общения оказалась неудачной, поскольку шум воды заглушал наши голоса. Пришлось направить коня в воду, продвинуться метров на пять вперед. Противник сделал то же самое.

– Ты князь Бодров? – донесся-таки до меня голос Яноша Первого.

– К вашим услугам! – я приподнял треуголку в вежливом жесте.

– Тебя здесь не должно быть!

– Кто это сказал?

– Не важно! – словно спохватившись, что сказал лишнее, отмахнулся король.

Ну, кому не важно, а кому очень даже интересно. Почему это он так уверенно заявляет, что меня здесь быть не должно? Значит, знал, что я отправляюсь в Рунгазею? Но решение о моем назначении в Новый Свет было принято совсем недавно, и нужно было очень постараться, чтобы доставить эту весть сюда так быстро. Как-то вся эта история дурно пахнет: очень точно вышедшие на нас фрадштадтские корабли, и в улорийской армии почему-то известно, что я уехал…

– Мне принесут твою голову! – неожиданно заявил Янош. Вот это поворот! А ведь казался приличным человеком.

– Она тебе еще в кошмарах сниться будет! – не полез за словом в карман я. – Не ходи на этот берег, Янош, пропадешь!

– Что? – то ли его возмутили мои слова, то ли просто не расслышал.

– Я говорю: не ходите сюда, здесь вас ждет смерть! – выкрикнул я, адресовав противнику характерный жест, изображающий перерезание горла.

Считая разговор оконченным, я пришпорил коня и помчался в сторону наших позиций. Вдогонку раздалось несколько выстрелов, но никакой опасности мне они не несли – расстояние слишком большое для ружей противника. Наши тоже пальнули пару раз в профилактических целях и с тем же результатом.

Между тем противник взялся за дело всерьез. В непосредственной близости к береговой линии никто не появлялся, но за прибрежными холмами, в тянущейся вдоль берега Славицы рощице развилась лихорадочная деятельность. Все правильно – брод в ширину всего метров сто пятьдесят, дальше глубина реки ощутимо увеличивается, но течение становится спокойным, размеренным. И прибрежный рельеф таков, что совершенно не препятствует форсированию реки хоть вплавь, хоть на подручных плавсредствах. Понятно, что после столь удачно сложившегося дела под Россошью Янош рассчитывал пройтись до самого Корбина прогулочным шагом, не встречая серьезного сопротивления, и проблем с переправами тоже не ожидал. Потому и приходится ему сейчас озадачивать людей рубкой деревьев, сооружением плотов и прочими подготовительными работами. Подготовься он к походу нормально – и его армия уже была бы на этом берегу Славицы.

Мои бойцы последние дни не сидели сложа руки, и теперь наш берег ощетинивался стройными рядами рогатин, а на мелководье еще дополнительно были растянуты рыбачьи сети. Но поскольку армия противника в несколько раз превосходила нас по численности, то сдержать переправляющихся широким фронтом врагов не представлялось возможным. И никакие искусственные заграждения тут нам помочь не в состоянии – у меня элементарно не хватит ни солдат, ни орудий, чтобы создать нужную плотность огня.

Я это понимаю, и Янош это понимает. Значит ли это, что у меня нет никаких шансов прищемить хвост вражеской армии? Да ни в коем случае! Это мой противник недостаточно внимания уделяет техническому обеспечению армии, у нас с этим все в порядке, а потому надежный быстровозводимый мост у нас есть, и сюрпризы врага еще ожидают.

– Поставьте минометы вот здесь и здесь, – я ткнул в нужные места на карте, показывая их собравшимся командирам батарей, – и отработайте вот по этим квадратам «вслепую».

– Но вдруг там никого нет? – командир третьей батареи поручик Миньков в задумчивости сдвинул треуголку на затылок. – Мы просто впустую потратим боеприпасы.

– Нет, поручик, здесь самые удобные места для переправы, и обстрел приведет к тому, что улорийцам переправляться придется в других местах.

– Ваше сиятельство, есть проблема, – заявил командир четвертой батареи подпоручик Нестеров, – стволы не выдерживают. Боюсь, останемся без минометов, если устроим еще один такой массированный обстрел, как у моста.

– У всех так же? – мрачно поинтересовался я, уже зная ответ.

Вот что значит отставание технологии производства от передовых идей! И как же не вовремя! Я ведь только привык к мысли, что у меня есть малая артиллерия, стал принимать ее в свои расчеты, строил планы, исходя из ее возможностей. А теперь на ходу все перестраивать нужно. Беда! Без минометов остаться не хочется, но не хочется и упускать удобный шанс нанести врагу максимальный урон.

– Хорошо. Массированный обстрел отменяется. Бьете по этим квадратам размеренно, в профилактических целях. Пусть улорийцы хотя бы отойдут подальше от реки, растянут свои позиции.

В общем, остаток этого дня прошел в вялых обстрелах нашими минометными батареями противоположного берега реки. Как я и ожидал, улорийцы с союзниками вынуждены были попятиться от берега в глубину территории. А если еще учесть тот факт, что их армия вытянулась вдоль Славицы на несколько километров, готовясь форсировать водную преграду сразу во многих местах, то растянутость занимаемых противником позиций стала просто колоссальной. Надежно защитить ее с флангов и тыла не представлялось возможным. Но Янош считал, что враг стоит перед ним на левом берегу Славицы, потому за безопасность особо не переживал.

Зря. Ивана Петровича Шепеля с его умельцами со мной на этот раз не было, но инженерная рота из состава Корбинского гарнизона имелась, и дело свое подопечные капитана Миткевича знали хорошо.

Немного выше по течению разрушенного утром моста мои люди навели временную быстровозводимую переправу, по которой обратно на правый берег отправился отряд легкой кавалерии подполковника Веселова.

Форсировать реку улорийцы собирались ночью или ранним утром. Но как только на землю опустилась ночная тьма, в тылу союзной армии случился жуткий переполох. Гусары вихрем прошлись по беззащитным тылам противника, рубя, поджигая и забрасывая гранатами все, что попадалось им на пути. Несколько пожаров занялись в местах активного строительства плотов, также пострадал обоз, в одном месте произошел взрыв – вероятно, удалось поджечь подводу с запасом пороха.

Как выяснилось позднее, Веселову удалось даже угнать табун кирасирских лошадок, мирно пасшихся на отшибе в ожидании начала переправы. Это была большая удача – оставить грозную улорийскую тяжелую кавалерию без привычных средств передвижения! Очень хотелось бы посмотреть на воюющих в пешем строю кирасир!

Но это были еще не все сюрпризы, Янош Первый сильно переоценил защищенность своих позиций рекой. Заслышав шум в тылу противника, бойцы штурмового батальона Дегтярева на лодках быстро переправились через Славицу и атаковали опешивших улорийцев с фронта. Было бы у меня под рукой тысячи три так подготовленных солдат, вражеское войско могло бы и прекратить этой ночью свое существование. Но чего нет, того нет. Наведя шороху в рядах совершенно сбитого с толку противника, дегтяревцы тоже подожгли подготовленные к переправе плавсредства, забили песком и камнями несколько пушечных стволов, захватили подвернувшегося под руку высокопоставленного офицера и вернулись обратно на наш берег.

Этот удар был настолько неожиданным, что штурмовиков даже не преследовали на обратном пути.

Гусары Веселова тоже не стали увлекаться и отступили своевременно, потому имели изрядный запас по времени перед пущенной по их следу погоней. Улорийцы появились на месте переправы, уже когда люди Миткевича грузили последние части временного моста на телеги.

Честно говоря, после всего случившегося я думал, что переправу Янош отложит на следующий день. Но он был настолько взбешен нашей наглостью, что приказал переправляться немедленно. И это было вдвойне обоснованно, ведь завтра я мог придумать еще какой-то неожиданный ход и снова сорвать переправу. Как бы то ни было, примерно через час улорийцы дружно направились к нашему берегу. Кто на чудом сохранившихся плотах, кто на бревнах, кто на невесть где раздобытых лодках, кто и просто вплавь.

На этот случай я передвинул орудия ниже по течению реки на небольшой полуостров, метров на двадцать вдающийся в реку, откуда можно было прекрасно запускать ядра над поверхностью реки. Вот этим наши канониры успешно и занимались в течение получаса, пачками сбивая и опрокидывая плавательные приспособления противника, словно кегли в боулинге.

Стрелки снова спустились к реке и собрали свою кровавую жатву с упорно приближающейся массы вражеских солдат. Когда же шедшая впереди улорийская пехота начала продираться через ряды рогаток и рубить рыболовные сети, мы подожгли пропитанный нефтью песок. Картина ярко вспыхнувшей в ночи береговой линии была великолепна в своей мрачной величественности, но эффекта, сравнимого с засадой на наемников, не имела. Рельеф местности был не тот, да и люди – гораздо менее пугливые существа, нежели лошади, их таким фокусом в состояние паники не ввергнешь.

Так что все это были лишь временные меры, не способные надолго задержать наступление противника. И я это прекрасно понимал, потому и не стал биться «до последней капли крови» на берегу Славицы. Пусть даже кто-то скажет потом, что я проиграл эту битву – по факту итогового оставления поля боя. Плевать, мне мои люди еще нужны живыми и здоровыми.

Минометчики ушли первыми, артиллеристы едва успели унести ноги с полуострова за считанные минуты до того, как туда нагрянули переправившиеся улорийцы. Если бы не прикрывшие отход гусары, не избежать бы канонирам потерь.

Я ушел в числе последних, когда убедился в организованности отступления. День выдался тяжелый и длинный, но плодотворный. Неблагодарное дело – подсчитывать нанесенный противнику урон, но на четыре-пять тысяч мы его численность сократили. Еще пара таких дней – и вражеская армия растает, словно вешние снега. Только вот рек масштаба Славицы больше по дороге к Корбину не предвидится.

18

Люди устали, им требовался отдых, поэтому следующий день я объявил выходным. Естественно, после того, как арьергард нашей армии удалился от переправившегося противника на безопасное расстояние. Впрочем, улорийцы с союзниками были вымотаны не меньше нас и тоже не стремились нестись вперед. Они остались на берегу реки зализывать раны и готовиться к продолжению похода. Полагаю, теперь у них не должно остаться сомнений, что сумеют добраться до Корбина.

В этом не сомневался и я. Добраться-то доберутся, вот только в каком состоянии? Ну кто так воюет? Кто так готовит походы? Даже я, человек из двадцать первого века, изначально ничего в этом деле не смысливший, делаю это лучше признанных экспертов местного розлива. Хотя… Может, потому и делаю лучше, что боюсь ошибиться, перестраховываюсь, по сто раз продумываю детали? Ладно, время покажет, кто лучше, а кто хуже. Жаль, что условия на этот раз очень тяжелые и подстраиваться под них приходится на ходу.

В последние дни стояла жаркая сухая погода, так что можно было уверенно заявлять о наступлении полноценного лета. И сегодня с утра было очень жарко, но при этом в воздухе парило, что является признаком приближающейся грозы. И действительно, к полудню как-то быстро небосвод затянуло тяжелыми черными тучами, засверкали молнии, загремел гром. Порывы ветра становились все сильнее, быстро охлаждая прогретый воздух, а вскоре и вовсе разразилась настоящая буря со шквальным ветром и ливнем. Совсем же весело стало, когда ливень перешел в град.

Я флегматично смотрел на падающую с небес ледяную крупу из-за полога палатки. С одной стороны, разыгравшаяся непогода доставит массу неприятностей вторгшейся на нашу землю армии Яноша, с другой стороны, она досаждает и нам. Никому ведь не хочется ползать по грязи или скакать по степи под проливным дождем, тем более под градом. К тому же из-за непогоды задерживался мой выезд в главный город края.

Утром меня разыскал курьер, доставивший письма из столицы и от Натальи. В царском дворце продолжалась маразматическая вакханалия: фактически меня теперь обвиняли в нарушении приказа государя, но в то же время требовали сдерживать наступление улорийцев до прихода новой армии, которая сейчас спешно формировалась. И командующим этой армией опять собирались назначить престарелого генерала Веремеева, знакомого мне еще по неудачной первой Тимландской кампании. Черт побери, но почему же не Григорянского или, на худой конец, царевича Алексея? Впрочем, все понятно: кое-кто в столице считает обоих слишком подверженными моему тлетворному влиянию. Но хоть какая-то толика здравого смысла должна оставаться у этих умудренных опытом придворных интриг царедворцев? Неужели недостаточно примера с назначением Пчелинцева?

Кстати, они еще просто не знают, что я вызволил его из плена и посадил под замок в Корбинском замке, иначе бы уже пришло требование незамедлительно передать ему командование.

Ага, сейчас. Чтобы он профукал целый регион, взятый мною с боя? Нет уж, лучше я сделаю по-своему, на свой страх и риск. А там – будь что будет.

Но это еще было не все. Царевич Алексей сообщал о постоянных конфликтах с отцом по поводу принимаемых решений. Особенно бурные дебаты вызывали моя почетная ссылка и намечающийся контракт на скупку уппландского зерна. Последнее известие вызвало у меня тяжелый вздох. Как еще нужно объяснять людям? Это же элементарно: стань основным держателем урожая пшеницы на континенте – и Фрадштадт к тебе на коленях за хлебушком приползет! После этого возьми под контроль поставки мяса, корабельного леса, пеньки, серы и селитры, необходимых для производства пороха, железной руды для производства чугуна и стали – и все! Благословенные Острова быстро превратятся во второсортную державу! Они же – острова! Причем острова густонаселенные. У них с ресурсами беда! Ну так и ударь по поставкам этих ресурсов!

Интересная выходит ситуация. Когда мы все это вместе с царевичем Федором по полочкам раскладываем, все дружно кивают головами и соглашаются. Но как только нас рядом нет, все возвращается на круги своя, словно и не слышали никогда.

В общем, не нравится мне сложившаяся ситуация, наводит она меня на мысли либо о запредельной глупости, либо о лоббировании интересов другого государства, что в обоих случаях нехорошо. Кстати, то, что Алешка ругается, отстаивая наши с Федором идеи, тоже плохо. Иногда лучше не заострять лишний раз внимание на проблеме, чем выставлять противоречия напоказ. Не тот политический вес у младшего сына государя, чтобы продавливать вопросы такого уровня. Вот так и выясняется между делом, что весь процесс реформ в Таридии держится исключительно на Федоре Ивановиче. А ведь нельзя, чтобы политика целой страны зависела от воли одного-единственного человека, это признак слабости государственной машины. Увы, увы, в этом направлении работы просто непочатый край. Было бы у меня желание втягиваться в опасные дворцовые игры…

Хорошие новости в письме Алексея тоже были. Во-первых, состояние Федора значительно улучшилось, и никаких сомнений в том, что он поправится, уже не было. Во-вторых, в Корбине меня ждал специальный посланник с устным сообщением. То есть была информация, которую Алешка не доверил бумаге. Вот этот-то посланник и был причиной, по которой я решился покинуть расположение армии. Впрочем, в ближайшие два дня здесь управятся и без меня, а к тому времени, когда улорийская армия подойдет к стоящему у нее на пути Малоозерску, я вернусь для продолжения игры. Не думайте, господин Янош, что ваша жизнь после форсирования реки станет легче, ваши трудности только начинаются! Ставки у нас нынче высокие, как никогда. Плохо вот, что игру приходится вести, постоянно опасаясь удара в спину от отечественных «доброжелателей».

Я тяжело вздохнул и вытянул наружу руку в перчатке. По ней тут же забарабанили маленькие ледышки. Забавно, уже почти лето наступило, а погода все равно выбрасывает какие-нибудь зимние атрибуты – не снег, так лед. Словно и вправду Князь Холод опекает меня. Впрочем, люди уже шепчутся с благоговением, мол, когда нужно было дать солдатам отдых, я на врагов град обрушил. Смех да и только. То, что я сам сейчас вынужден пережидать непогоду, никого не волнует, на это не обратят внимание.

Лед с неба. Интересно, кстати. Это ведь можно использовать. Легенды о Князе Холоде хорошо известны и улорийцам и фрадштадтцам, и то, что меня ассоциируют с этим сказочным персонажем, они тоже знают. Естественно, относятся они к этому скептически, но одно дело – фыркать и пренебрежительно усмехаться при свете дня, и совсем другое дело, когда посреди жаркой ночи на тебя посыплются ледышки!

– Сашка! – вкрадчиво обратился я к своему секретарю, исполняющему сейчас и роль ординарца. – А в Малоозерске у кого-нибудь ледники в подвалах есть?

– Должны быть, – Иванников задумчиво почесал затылок. – В городе два постоялых двора и гостиница с трактиром в центре города. А может, еще и по домам у кого есть, никто ж ведь учет этого дела не ведет.

Это точно, учета такого нет. Но любой приличный трактир стремится иметь у себя в подвальчике ледник для хранения продуктов. Да и в богатых домах наличие ледника считается правилом хорошего тона. Так что должен быть в Малоозерске лед, непременно должен быть!

– Давай-ка сюда капитана Миткевича, пока я не уехал!

Об использовании летательных аппаратов для сброса льда на головы неприятеля мне слышать пока не приходилось, и уж в этом деле я точно мог считать себя первооткрывателем. Да-да, речь шла именно о новом опыте применения воздушных сил в боевых действиях. Правда, на этот раз речь пойдет не о физическом, а о моральном воздействии на противника.

Сейчас я был несказанно рад, что мировые державы пока не приняли всерьез воздушные шары. Впрочем, Фрадштадт после бомбардировки своей столицы наверняка вынужден будет задуматься на эту тему, но в этой военной кампании монополия на использование воздушного пространства в военных целях точно останется у меня.

Здесь, в Корбинском крае, у меня имеется только два воздушных шара, и задействовать их в боевых операциях я пока не буду. Дело это хлопотное, целиком зависящее от силы и направления ветра. Даже если поймать нужное направление, шар может пронестись над вражеской армией за несколько минут, и ищи потом точку его приземления, чтобы вернуть обратно. Чувствую, что пора озадачивать конструкторские бюро дирижаблями. Пусть пока с приводом от мускульной силы – почему бы и нет? Ведь на безрыбье и рак – рыба. Но это дело будущего, а мне нужно действовать здесь и сейчас.

Вот и вспомнилось мне, что воздушные шары не являются единственными простейшими летательными аппаратами. Есть ведь еще известные с древних времен в качестве детской игрушки воздушные змеи! Да, они тоже сильно зависят от природных условий, но сделать их просто, а стоят они сущие копейки. В то же время не стоит пренебрежительно относиться к возможностям воздушного змея, это маленький детский змей служит лишь для развлечения ребятни, а более серьезные конструкции человека в небеса поднимают! С давних пор они используются для метеорологических исследований и подачи сигналов, для наблюдения и разведки. Что уж тут говорить, если воздушные змеи используют и в двадцать первом веке, есть даже соответствующий спорт, называемый кайтингом.

Поэтому и озадачил я командира инженерной роты созданием змеев с соответствующими характеристиками. Идея была проста: воздушный аппарат зависает над расположением противника, после чего по веревке, протянутой через укрепленный на его конструкции вращающийся блок, наверх подается граната на подвесе. Перевалившись через блок, граната падает прямиком на не ожидающего подвоха противника. Следом поднимается вторая граната, третья и так далее – только успевай крутить ответный блок на земле да подвешивать гранаты с выставленной на максимум запальной трубкой.

Понятно, что делать это лучше ночью – для психологического эффекта и для предотвращения визуального обнаружения – и с довольно близкого расстояния, потому заниматься этим придется разведчикам. Ну, а если уж будем сбрасывать на головы улорийцам гранаты, то почему бы не развлечься высыпанием туда же колотого льда? Пусть считают, что их настиг гнев Князя Холода! Здесь, слава богу, не двадцать первый век, люди с готовностью поверят в любую чертовщину. Ставку на подобные штучки не сделаешь, но в качестве дополнения к основному блюду они могут быть очень даже уместны.

В результате Миткевич получил еще одну порцию указаний, а я отправился-таки в путь, едва лишь у разыгравшегося ненастья выдалась пауза.

Град быстро закончился, но дождь не прекращался весь остаток дня, то неспешно морося, то снова обрушиваясь на землю ливнем. Царский тракт пока не дотянули до этих мест, а обычные дороги к вечеру безбожно развезло, потому мое путешествие в сопровождении совсем небольшой свиты превратилось в сплошную муку.

Ко всему прочему, в один из очередных периодов усиления дождя, когда вода лилась с небес чуть ли не сплошной стеной, мы умудрились сбиться с дороги. А поскольку обнаружили это далеко не сразу, черт знает сколько километров отмахали со смещением на юг от нужного маршрута.

– Проклятье! – воскликнул я в сердцах, когда в восьмом часу вечера мы наткнулись на знакомую развилку другой дороги, на которую в принципе попадать не собирались. – Лучше бы мы выехали завтра утром!

Сопровождающие промолчали. Никакого желания подтверждать очевидное у насквозь промокших и уставших людей не было. Лишь только Сашка Иванников робко предложил:

– Михаил Васильевич, может, в Сосновке заночуем? Здесь совсем недалеко, за полчаса доберемся.

– Сосновка, Сосновка… Это помещиков Барташовых имение, что ли? – попытался я вспомнить информацию из наскоро составленного для меня Натальей Павловной путеводителя по здешним местам.

– Так точно! – радостно подтвердил Иванников, принимая уточняющий вопрос за знак согласия.

Надо ж было так заплутать! Еще бы немного – и прямо под нос улорийцам вышли бы. Если так кружить, до Корбина вовек не добраться. Что теперь делать-то? Стоит ли упорствовать и гнать уставших лошадей с не менее уставшими людьми вперед? Село Елагино лежит впереди километрах в пятнадцати от развилки. По такой дороге это часа три можно до него добираться. Стоит оно таких усилий?

– Может, и правда в Сосновку? – пробормотал я себе под нос, предвкушая отдых на мягкой постели в хорошо протопленном помещичьем доме.

19

Командира фрадштадтского экспедиционного корпуса генерала Кристофера Блаунта сразу после полуночи разбудил верный ординарец Томсон.

– Что стряслось? – раздраженно проворчал не так давно уснувший генерал.

Разыгравшаяся непогода поспособствовала первому за последнее время спокойному денечку. В том смысле, что проклятые таридийцы не кружили сегодня вокруг союзного войска тучей надоедливого комарья. Нет бы дать людям отдохнуть как следует, привести себя в порядок, но король Янош упрямо двинул армию вперед, как только закончился град.

Нет, с точки зрения военной стратегии улорийский монарх был прав – скорость передвижения часто войны выигрывает, да и была возможность настигнуть устроившего себе выходной неприятеля, взять его, так сказать, тепленьким. Но вымотанные физически и морально люди в условиях разыгравшейся непогоды едва тащились по лужам и грязи, еле-еле проходя по два-три километра за час.

Настичь они никого не настигли, но на один, совсем недавно оставленный противником лагерь все-таки наткнулись. Было это уже часов в девять вечера, потому неугомонный Янош сдался на уговоры своих помощников и приказал становиться на ночлег. Блаунт полагал, что эта ночь впервые будет спокойной, без стрельбы, разрывов гранат и сигналов тревоги, но стоило ему заснуть, как явился Томсон.

– Майор Тейлор к вам со срочным сообщением!

– Пусть заходит! – сон как рукой сняло, едва генерал услышал фамилию Тейлора.

Пользуясь отсутствием диверсионных групп противника, майор отправился в разведывательный рейд, и такая срочность могла означать либо плохие известия, наподобие бесславной гибели фон Рейбеля, либо ценные сведения о местонахождении таридийцев. Кристофер умел ценить информацию, полученную из первых рук, и знал, как важна бывает быстрота реакции на нее, так что все личное недовольство быстренько было задвинуто на задний план. Он очень живо для своего весьма упитанного телосложения вскочил с походной кровати, с наслаждением сунул ноги в мягкие тапки вместо опостылевших сапог и накинул на плечи генеральский кафтан.

– Только не говори, что попал в засаду, майор! – воскликнул Блаунт, как только Тейлор появился в командирском шатре. Впрочем, лицо офицера выражало крайнюю степень возбуждения, но на нем не было и следа досады или разочарования невыполненной миссией.

– Никак нет, господин генерал! – майор молодцевато щелкнул каблуками, после чего заговорщицки понизил голос. – Подразделения противника не обнаружены. Зато мы выследили его!

– Кого? – с придыханием переспросил фрадштадтский командир, боясь поверить в такую удачу.

– Его, мой генерал! – прошептал майор, воровато оглянувшись. – Князь Бодров практически без охраны ночует в деревне Сосновке! С ним человек десять всего!

– Это точно, Стивен? С чего бы ему разъезжать без охраны под самым носом у вражеской армии? Ошибки быть не может?

– Никак нет! Да и ничего удивительного в таком поведении князя нет. Посмотрите, как он вообще себя ведет! Он же не в себе – совершенно ничего не боится, небожителем себя считает. Этим, как его? Князем Холодом! А шансов, что мы наткнемся на него в этой самой деревне, было совсем мало: мокро, грязно, да и в разведку мы уже давно не ходим из-за этих чертовых гусаров.

Все сказанное Стивеном Тейлором казалось правдой, но невероятность происходящего заставляла генерала снова и снова искать в этом деле подвох. Поведение командующего таридийцев было кричаще неправильным, что не могло не наводить на мысли о засаде. Тем более в памяти была свежа гибель главы наемников фон Рейбеля. С другой стороны, генерал Рейбель рисковал по-крупному, рассчитывая в одиночку разгромить основные силы Бодрова, а подданные Короны будут рисковать всего-навсего парой десятков драгун. Есть ли смысл противнику устраивать засаду из-за такого приза?

– Ты никому не говорил? – Блаунт решительно смел рукавом со стола остатки ужина и развернул карту Улории, привезенную с собой из Фрадштадта.

– Ни единой душе! – поспешил заверить командира Тейлор. – И люди предупреждены.

– Хорошо. Где эта деревня? – генерал тщетно искал Сосновку на карте, но столь малые населенные пункты не удостаивали своим вниманием даже картографы Благословенных Островов.

– Где-то здесь, – уверенно ткнул пальцем в пустое место на карте майор. – Часа два ходу верхом по такой погоде.

– Заманчиво, чертовски заманчиво! – генерал посмотрел майору прямо в глаза и настойчиво повторил ключевой вопрос. – Ошибки быть не может?

– Мои люди видели его с расстояния метров в тридцать, после чего я сам наблюдал прием, устроенный гостю тамошним владельцем. Уверяю вас, так суетятся только ради очень высокопоставленного гостя. Ну и, наконец, мы прихватили местного конюха, заявившего, что к хозяину в гости пожаловал Князь Холод. Какие уж тут ошибки?

– Хорошо! – Блаунт решился. – Берешь драгунский эскадрон и лично отправляешься в Сосновку. Его нужно захватить живым. Живым, ты слышишь!

– Понимаю, – кивнул головой майор.

– Из Сосновки сюда не возвращаешься, а прямиком направляешься в порт Торшека.

– Торшек? – недоуменно переспросил Тейлор.

– Шевели мозгами, майор! Эта добыча принадлежит Короне и только Короне! Мы здесь не только помогаем королю Яношу, но и следим за соблюдением интересов Фрадштадта! А в этих самых интересах доставить князя Бодрова на Острова!

– Будет сделано, господин генерал!

– Пришлешь ко мне гонца, а сам прямым ходом в Торшек! Там на первый же корабль до Фрадштадта, сдашь пленника лично адмиралу Свифту. И не забудь упомянуть при этом мое имя, майор!

– Все сделаю, мой генерал! – глаза Тейлора светились азартом в предвкушении опасного и прибыльного приключения.

Еще бы, за такое Корона не поскупится ни на звания, ни на материальные награды, такой шанс не каждому в жизни выпадает, так что нужно не зевать, хватать удачу за хвост! Если драгуны справятся со своей миссией, задача экспедиционного корпуса будет выполнена минимум наполовину. Останется потерпеть еще недельку, до тех пор пока Янош возьмет главный город провинции, и можно будет со спокойной совестью и чувством выполненного долга отправляться домой, на заслуженный отдых. К черту этих дикарей-лапотников, все они на континенте одинаковые: что союзники-улорийцы, что враги из Таридии! Так что дотерпеть – и скорее в родные пенаты, в оплот цивилизации. А король Янош с царем Иваном пусть дальше друг другу глотки рвут.

– С богом, Тейлор! Жду гонца!

– Я не подведу, господин генерал! – Тейлор плотоядно облизнулся, щелкнул каблуками и выскользнул на улицу.

Кристофер Блаунт не сомневался, что майору по плечу поставленная задача, но так некстати всплывший в памяти слушок вновь заронил в его душе семя сомнений. Вроде бы несколько лет назад агенты Тайной канцелярии сумели выкрасть князя Бодрова чуть ли не из расположения таридийской армии и вывезти на территорию Улории. Но потом произошла какая-то чертовщина, в результате которой ценный пленник просто испарился из-под носа тюремщиков. Что произошло на самом деле и произошло ли вообще, держалось в тайне, но слухи, один невероятнее другого, гуляли по Фрадштадту уже не один год. И суть их заключалась в явном благоволении Бодрову нечистой силы. Нет, генерал не верил в Князя Холода, зато ни капли не сомневался в неограниченных возможностях Тайной канцелярии, и человек, вырвавшийся из ее цепких объятий, вызывал у него вполне справедливые опасения, замешанные на некоторой доле суеверного страха. Потому он решительно выкинул из головы мысли о предстоящем триумфе от поимки знатного таридийца и принялся терпеливо ждать известий от Тейлора.

Остаток ночи тянулся мучительно медленно, а чувство тревоги стремительно нарастало. Тем более что на рассвете весь лагерь проснулся от звуков стрельбы и взрывов гранат – эти неугомонные таридийцы снова принялись за свое нечестивое дело. Да за одну только стратегию этой «грязной войны» стоило бы призвать Бодрова к ответу! И генерал Блаунт и король Янош со своими офицерами сходились во мнении, что такого рода действия порочат настоящего дворянина и несмываемым пятном ложатся на его репутацию. Война – дело благородное, а он заставляет своих людей действовать какими-то разбойничьими методами! Проигрывать тоже нужно уметь – коли уж взялся воевать, то выходи на честный бой, лицом к лицу с противником. И если не можешь победить, то сдавайся на милость победителя. Так все воюют. Любое государство, потерпев такое поражение, как таридийцы под Россошью, уже бы прислало парламентеров для мирных переговоров. И царь Иван, несомненно, поступил бы подобным образом, не случись в это время в Корбинском крае этого сумасшедшего князя Бодрова!

В восемь часов Блаунта затребовали к королю Яношу на военный совет. Уставший от ожидания известий, не выспавшийся и помятый фрадштадтский генерал уже собирался посетить своего номинального венценосного командира в самом мрачном расположении духа, когда Томсон ввел в его шатер долгожданного посыльного от майора Тейлора.

– Что? – с нетерпением спросил генерал у высокого унтер-офицера в потрепанной и местами окровавленной одежде.

– Майор Тейлор велел передать, что все получилось!

– Получилось? – не веря своим ушам, переспросил Кристофер.

– Все получилось! – повторил унтер. – Но на обратном пути мы столкнулись с разъездом таридийцев, потому из семерых посланников в живых остался я один.

– Получилось! – Блаунт, казалось, даже не слушал чудом выжившего посланника. – Ты уверен? Это точно?

– Так точно, господин генерал! – видя, что командир не проникся сложностью исполненной им миссии, драгун стал отвечать односложно, не спеша выдавать какие-либо подробности.

– Как твое имя, солдат? – поняв, что допустил промашку, поспешил исправиться генерал.

– Хопкинс, господин генерал!

– Считай, что медаль и солидная премия уже у тебя в кармане! Расскажи мне, как все было! Только коротко, меня ждет король Янош.

– Часам к трем ночи мы добрались по ужасающей грязи до Сосновки. Окружили дом местного владельца, ворвались, скрутили князя и двух сопровождающих. С остальными возиться не стали, тем более они спьяну в драку полезли. И все. Быстро ушли. Уже в степи майор отправил поручика Дэвиса, меня и еще пятерых солдат к вам в лагерь, а сам двинулся назад, к речке.

– Хопкинс, это точно был князь Бодров?

– Вы бы видели, как местный помещик волосы на себе рвал от отчаяния! Так и порывался броситься в конюшню, чтобы скакать за подмогой в Малоозерск. И помчался бы, да Тейлор всех лошадей у него реквизировал в качестве заводных. Я так понял, что путь у них не ближний.

– Это точно, Хопкинс, это точно! – настроение генерала улучшалось на глазах. – Томсон! Позаботься об унтер-офицере! И вели секретарю бумаги подготовить для награждения! Вернусь от короля, все подпишу! Первый удачный день с той самой засады под Россошью!

Блаунт прибыл на военный совет последним, за что удостоился тяжелого взгляда улорийского монарха и, как и всегда, надменно-раздраженных взглядов его ближайших сподвижников. Что ж, ничего нового – все любят деньги, но никто не любит тех, у кого они есть. Фрадштадтцы на любовь континентальных соседей и не претендуют, достаточно просто делать то, что необходимо Короне. Тем более, когда это делается еще и на деньги Короны.

Так что Кристофер привычно, соблюдая законы этикета, но не роняя достоинства подданного островного королевства, слегка склонил голову перед заморским королем. Его расфуфыренная свита получила в ответ снисходительную улыбку, заставив кого-то побледнеть в порыве благородной ярости, а кого-то и демонстративно положить руку на эфес шпаги. Ничего, потерпите! Где бы вы все были без золота короля Георга?

Представляющий же теперь интересы наемников полковник Беккер не был удостоен вовсе никакого внимания – пусть знает свое место! Это фон Рейбель обладал солидным авторитетом, потому и обращались к нему уважительно, потому и прислушивались к его мнению. Даже немного жаль, что погиб так нелепо. А этот полковник прославился лишь чрезмерной жестокостью в нескольких периферийных военных конфликтах да гипертрофированным самомнением.

Король Янош был мрачен и раздражителен. Все его усилия, призванные заставить армию двигаться быстрее после форсирования Славицы, привели лишь к тому, что войско окончательно обессилело и увязло в грязи. За вчерашний день они продвинулись в глубь Корбинского края едва на десять километров.

Кирасиры, при дерзком рейде таридийцев в тыл переправляющейся армии лишившиеся своих лошадей, были пересажены на драгунских лошадок. Соответственно, драгунам пришлось вчера месить грязь пешком, что привело к возникновению напряженности между улорийцами разных полков. Это ведь на заре своего существования драгуны были посаженной на лошадей для быстроты передвижения пехотой. С тех пор много воды утекло, и в настоящее время они уже были прежде всего кавалерией, обученной действовать как в конном, так и в пешем строю. И бесцеремонное изъятие их боевых коней в пользу считающихся более престижными кирасир оскорбило драгун до глубины души. Подливали масла в огонь и нелестные отзывы кирасир о драгунских лошадках, не способных соперничать статью с крупными кирасирскими конями. В общем, командующему, считавшему, что найдено идеальное решение проблемы, несколько раз пришлось лично гасить искры грозившего вот-вот вспыхнуть конфликта.

Не добавляло радости королю и сегодняшнее утро. Таридийцы вновь принялись за свое, никакой обреченности в их действиях не наблюдалось, и они все так же оставались приверженными своей разбойничьей тактике. А затишье вчерашнего дня объясняется всего лишь временной передышкой. Передышкой, которой союзная армия так и не смогла воспользоваться в полной мере.

Настроение его королевского величества и так было хуже некуда, а тут еще этот наглый островитянин заставляет себя ждать, чем демонстративно подчеркивает свою фрадштадтскую независимость. Выглядит же он при этом осунувшимся и помятым, но, как ни странно, чем-то очень довольным.

– Может быть, господин генерал просветит нас по поводу своего радужного настроения? – желчно поинтересовался король Улории. – Может быть, это как-то связано с исчезновением целого эскадрона ваших драгун, ушедших ночью и до сих пор не вернувшихся?

– Надеюсь, мы не услышим сейчас историю в духе гибели фон Рейбеля? – усмехнулся маршал Браницкий.

– Ни в коем случае, господин маршал, ни в коем случае! – с напускным воодушевлением воскликнул Блаунт, никак не ожидавший такой осведомленности от членов военного совета. – Драгуны всего лишь повезли в Торшек очередной отчет о наших действиях для отправки его величеству Георгу.

– Ночью, под проливным дождем? – полковник Немирич состроил кислую физиономию.

– Служба есть служба! – бодро парировал фрадштадтец. – Тем более что в такую погоду противник не вьется вокруг нас комариным роем.

– Целым эскадроном? – продолжил Немирич.

– Но ведь его величество велел покидать расположение армии только усиленными отрядами!

– Мое величество после случая с фон Рейбелем велело вовсе не покидать расположения армии без разрешения! – мрачно процедил Янош Первый.

– Но я думал, что это касается только разведки и фуражиров! – возразил Блаунт, чувствуя, как по спине потекла струйка холодного пота.

– Из разведки-то ваши люди вернулись, – усмехнулся маршал Браницкий, – доложили, что ничего не обнаружили, и отправились к вам.

– А потом умчались целым эскадроном, – подхватил полковник, – но не на восток, к переправе, а в обратном направлении. К деревне Сосновке!

Тут Кристоферу Блаунту стало совсем плохо. Он вдруг почувствовал себя совершенно беззащитным среди этих континентальных варваров. Это среди своих солдат он мог считать себя в безопасности, а здесь, в королевском шатре, заполненном ненавидящими все фрадштадтское людьми, за его жизнь никто не даст даже ломаного гроша. И не спасут его ни звание, ни висящая на поясе шпага, ни тень короля Георга Второго за спиной.

Нет, в правильности своих действий у генерала сомнений не возникало, и уверенность, что на родине его поступок одобрят и оценят надлежащим образом, никуда не делась, но ведь здесь и сейчас он находился хоть и в формальном, но подчинении у Яноша Первого и должен был исполнять его приказы. А если уж осмелился самостоятельно решать вопрос с пленением вражеского военачальника, так делать это нужно было с соблюдением всех мер предосторожности и в режиме строжайшей секретности. Но генерал чересчур понадеялся на незыблемость своих позиций как представителя Короны в коалиционной армии и пренебрег субординацией. Да еще опрометчиво подумал, что в неразберихе, царящей в объединенной армии, никто не уследит, куда и когда ушел драгунский эскадрон.

– Что-то ранее за вами такой прыти не наблюдалось, – нагло влез в разговор новый командир наемников.

– Ваше величество! Чего вы, собственно говоря, от меня хотите? – проигнорировав Беккера, островитянин заплетающимся языком обратился напрямую к королю Улории.

– Я хочу знать, из-за чего вышла вся эта ночная возня! – король сверлил Кристофера тяжелым, ничего хорошего не обещающим, взглядом. – И имейте в виду, господин фрадштадтец, вы сильно ошибаетесь, думая, что в моей армии может происходить что-то, чего я не знаю! Так что если даже вы сейчас солжете, то правду я все равно узнаю, но последствия для вас будут очень серьезными!

Как бы хотелось сейчас генералу Блаунту знать степень осведомленности улорийского монарха! Как быть? Солгать или не рисковать? Как Янош отреагирует на правду? Сойдет ли генералу с рук невыдача столь важного пленника? Слишком много вопросов и ни одного ответа, а время идет.

– Ваше величество! – Кристофер решил, что лучше один раз отдуваться за правду, чем бесконечно путаться во лжи. – Сегодняшней ночью мои драгуны избавили вашу армию от того, кто возомнил себя Князем Холодом. Бодров больше не будет мешать вашему триумфальному шествию по отнятым у вас землям. Теперь путь на Корбин открыт!

В шатре воцарилась мертвая тишина, все взгляды скрестились на островитянине, и ни в одном из них не было даже намека на благожелательность, только лишь злоба и ненависть.

Коронный маршал Браницкий нервно теребил ус, адъютант Зборовский наполовину вытянул шпагу из ножен и напряженно следил за выражением лица своего суверена в ожидании команды действовать. Вуйчик, Немирич и прочие улорийцы тоже готовы были броситься на фрадштадтского генерала. Только на лице командира наемников не отразилось никаких эмоций, но Блаунт не обманывался на этот счет: для такого головореза, как полковник Беккер, прирезать человека – все равно что стакан воды выпить. Так что в данный момент жизнь Кристофера Блаунта висела на волоске и целиком и полностью зависела от воли короля Улории. Эх, плохо-то как! А он только-только порадовался своей удаче с Бодровым и считал, что жизнь налаживается.

– Вон! Вон отсюда! – наконец прохрипел король.

– Но как же военный совет? – пробормотал Блаунт, чувствуя огромное облегчение.

Прямо сейчас его убивать не будут. Но ничего хорошего в этом походе ждать уже не приходится. Вон, фон Рейбель погиб, так вместо него командует заместитель – свято место пусто не бывает. И в случае его гибели дела станут вести с полковником Клаусом, которому и достанутся все лавры победителя.

– Вы здесь больше не нужны! – выдавил из себя Янош. – Проваливайте из моей армии!

– Но…

– Вон!!!

Спорить более было просто опасно. Отчаянно потея, генерал Кристофер Блаунт выскочил из королевского шатра и, поминутно оглядываясь, поспешил в расположение фрадштадтского экспедиционного корпуса.

Однако по мере удаления от главного источника опасности к нему стала возвращаться способность рассуждать здраво. Слова короля можно истолковать как отказ от услуг его отряда, значит, он может развернуть корпус и отправиться на родину. Не посмеют же улорийцы убивать его прямо посреди своих солдат! Пожалуй, так и следует поступить. Правда, в этом случае Корбин король Янош возьмет без помощи солдат Короны, но с этим уже пускай разбираются дипломаты.

В конце концов, фрадштадтцы под его командованием участвовали в выигранных битвах под Россошью и при Славице. Вполне достаточно для блестящего послужного списка. Так что – домой!

Генерал принял, как ему казалось, судьбоносное решение, но он не знал, что на самом деле его судьба сейчас решается в походном шатре короля Улории.

– Ваше величество! – вперед вышел до сих пор хранивший невозмутимое молчание новый командир наемников. – Ваше величество, вам не нужно даже ничего говорить. Просто кивните – и к сегодняшнему вечеру этот наглец лишится головы! И никаких претензий к вам и вашим людям не будет. А своим мне даже объяснять ничего не придется – к островитянам у всех накопилась масса претензий.

– Полковник дело говорит, мой король, – робко подал голос адъютант Зборовский.

– С превеликим удовольствием узнал бы о гибели Блаунта, – поддержал его коронный маршал Браницкий.

– Честно говоря, я бы предпочел воевать с фрадштадтцами, а не с таридийцами, – заявил командующий кавалерией полковник Немирич. – Островитяне уже в печенках сидят!

– Полковник, я ценю вашу преданность, – после долгого молчания ответил Беккеру Янош Первый, – но приберегите ее для другого случая. Черед посчитаться с фрадштадтцами придет позже. А сейчас пусть проваливают, от них все равно толку нет, да и осталось их тысячи три с половиной, не больше. Но вот провизию и порох у них стоит реквизировать. Мы за время пути подрастратились, а пополнить запас негде.

– Будет сделано, ваше величество, – плотоядно облизнулся полковник Беккер, – они у меня с двухдневным пайком отсюда уйдут и порохом на десяток выстрелов.

– И пусть поторопятся, полковник, – добавил король, – сегодня до конца дня пусть уберутся. А завтра с утра мы выступаем на Малоозерск. С Бодровым или без него, я хочу разделаться с таридийцами и вернуть себе Корбинский край.

20

Для лорда Хаксли день начался хуже некуда: ранним утром его разбудил королевский курьер с предписанием срочно явиться пред светлые очи августейшего монарха.

Обычно от таких срочных вызовов во дворец ничего хорошего ожидать не приходилось. Лорд Генри оперативно нагрузил запросами своих осведомителей и к моменту прибытия в королевский дворец уже знал, что корабль королевского флота ночью доставил в столицу какого-то важного пленника с материка. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: речь идет о Бодрове. И это была плохая для него новость, ибо захватили князя солдаты генерала Блаунта, а не агенты Тайной канцелярии.

– Плохо, – прошептал он себе под нос, изо всех сил стараясь сохранить на лице маску спокойствия.

Сейчас начнутся насмешливые взгляды и немые упреки – армейские и флотские высокие чины не упустят случая выставить конкурента в неприглядном свете. Хотя если уж разбираться по существу, то перед его ведомством никогда и не ставилась цель непременно захватить князя Бодрова. Просто несколько раз они были к этому необычайно близки. Но если в первый раз капитан Олстон непонятным образом сам упустил пленника, то остальные попытки были благополучно сорваны из-за провальных действий военных. Чего только стоит последняя попытка, когда не удалось взять на абордаж торговый корабль, на котором Бодров отправлялся в Рунгазею! А ведь Хаксли сообщил флотскому командованию место и время нахождения искомого корабля с точностью чуть ли не до минуты.

Но теперь никто не вспомнит о своих неудачах, зато его постараются выставить дураком. Ну ничего, господа адмиралы и генералы, ему не впервой, лорд Генри Джеральд Хаксли не из таких передряг выкручивался, что-нибудь придумает и на этот раз. Еще и его оппонентам достанется «на орехи».

Неправильно все это, совсем неправильно. Все они являются частями одного большого механизма под названием Фрадштадтское королевство, у них одни цели и задачи. А по факту выходит, что внутренние разборки затмевают собой общее противостояние с другими государствами. Почему-то превалирует мнение, что со страной все будет хорошо, несмотря ни на какие внутренние дрязги, разгильдяйство и некомпетентность. Впрочем, у конкурентов из соседних стран такие же проблемы.

– Такова жизнь, – философски подытожил лорд Генри, быстро поднимаясь по ступенькам парадной лестницы.

И именно поэтому представители армии и флота сейчас будут пытаться унизить начальника Тайной канцелярии, но уйдут из дворца несолоно хлебавши. Бедняжки даже представить себе не могут, сколько всего интересного он знает о каждом из них!

Догадаться о том, в каком из трех залов для аудиенций будет проходить представление, было нетрудно и без провожатого, сопровождавшего лорда от самого входа. Доносящиеся из Зеленого зала возбужденные голоса не могли заглушить даже толстые дубовые двери и покрывавшие стены деревянные панели. И судя по шуму, действо уже было в разгаре, хотя Хаксли не опоздал ни на секунду.

– Ваше величество! – пробравшись сквозь полтора десятка высокопоставленных лиц, толпящихся на подступах к трону, он отвесил королю Георгу положенный этикетом поклон.

– А, Хаксли! Весьма кстати! – суверен Благословенных Островов выглядел одновременно слегка помятым из-за непривычно раннего подъема и радостно-возбужденным от вида стоящего на коленях в трех шагах от трона незнакомца. – Посмотри, кого нам прислал генерал Блаунт с континента!

Лорд Генри перевел взгляд на пленника, имевшего весьма жалкий вид. Худощавый светловолосый мужчина примерно тридцати – тридцати трех лет от роду постоянно шмыгал носом, что-то неразборчиво бормоча при этом и размазывая по изрядно разбитому лицу катящиеся из глаз слезы. Одет он был неброско, безо всякой мишуры и позолоты, чем резко выделялся среди толпы сгрудившихся вокруг него фрадштадтцев, одна часть которых возбужденно галдела, наслаждаясь его унижением, в то время как другая часть презрительно кривила губы, выражая свое отношение к неподобающему, на их взгляд, поведению пленника.

Хаксли усмехнулся. Все эти разряженные в пух и прах господа ошибались дважды. Во-первых, они были уверены, что, попав в такое положение, не стали бы унижаться подобным образом. Наивные людишки! Они просто не представляют себе даже малой части возможностей мастеров заплечных дел – а по пленнику было видно, что над ним успели потрудиться. Во-вторых же, эти высокопоставленные бездельники не понимали, кто перед ними находится.

Хаксли тоже не понимал, но мог с уверенностью сказать, что этот человек кто угодно, только не князь Бодров. Валяющийся на полу красный плащ, видимо, призванный подчеркнуть достоверность личности Князя Холода, только убеждал его в обратном. Так же, как и настороженный вид держащегося в сторонке драгунского майора, надо полагать, сопровождавшего ложного Бодрова в путешествии с континента.

От увиденного у лорда Генри прямо-таки потеплело на душе, а мозг лихорадочно заработал в поиске оптимального выхода из создавшейся ситуации.

– Осмелюсь спросить: кто это? – любезно поинтересовался Хаксли у собравшихся.

– Кому, как не руководителю всемогущей Тайной канцелярии, знать в лицо главных врагов Короны, – напыщенно провозгласил в наступившей тишине лорд Адмиралтейства Тимманс и едко добавил: – Хотя насчет всемогущества вашего ведомства я уже сомневаюсь.

– Лорд Тимманс! – Хаксли растянул губы в любезной улыбке, сделав вид, что не услышал последнюю фразу. – Вы правильно заметили, что главных врагов нашего королевства я должен знать в лицо. Но именно по этой причине я вынужден повторить свой вопрос: кто это?

– Я же говорю вам, что это ошибка! – пролепетал коленопреклоненный пленник.

– Перестань морочить нам головы! – вскричал младший брат короля герцог Труро. – Нас не проведешь! Тебя поймали в непосредственной близости от театра военных действий! Местные жители за тебя под сабли бросались!

– Как в безопасности, так Князем Холодом прикидывался, беззащитных людей с воздушных шаров бомбил, а как попался, так – я не я и лошадь не моя! – возмущенно вторил ему лорд Адмиралтейства.

– Нет уж, голубчик, за свои действия теперь придется отвечать! – выкрикнул кто-то из толпы генералов.

– Остановитесь, господа! Дайте сказать! – Хаксли повысил голос, с удовольствием наблюдая, как вся эта бесполезная свора бездельников затихает под его взглядом. – Ваше величество, велите этому человеку встать.

Мгновенно поскучневший Георг Второй небрежно махнул рукой, позволяя пленнику подняться.

– Господа, как вы верно заметили, я должен знать врагов Короны в лицо. Так вот этот человек на полголовы выше князя, у Бодрова волосы русые, а перед нами блондин. У нашего врага прямой нос с небольшой горбинкой и серые глаза, а этот курносый и голубоглазый. Этому господину никак не меньше тридцати лет, Бодрову же не более двадцати семи. Наконец, князь ни за что не преклонил бы колени перед вами, ваше величество, не тот характер. Ну и, кроме всего прочего, Михаил Бодров четыре дня назад был в Корбине, это видело большое количество людей. Майор, а когда вы захватили этого человека?

– Получается шесть дней назад, – хмуро отозвался драгун.

– Выходит, вас ввели в заблуждение, – развел руками Хаксли. – Очень может быть, что сам Бодров и провернул такой фокус.

– А я не верю! – герцог Труро притопнул ногой. – Я не верю во всю эту чертовщину! Вы нам опять про происки нечистой силы сказки рассказываете! Окропите уже этого Князя Холода святой водой, может, легче станет!

– О, ваше высочество, – лорд Генри выставил вперед руки в успокаивающем жесте, – никакой нечистой силы. Это просто очень хитрый и изворотливый человеческий ум. Но ничего, на этот раз не удалось решить проблему Бодрова, удастся в следующий раз!

– Майор рассказывал, что владелец деревни, где захватили этого выродка, – повысил голос лорд Тимманс, – в истерике бился, а вся челядь горой стояла за «нашего князя», как они выражались. Что это тогда за князь?

– Я не князь! – неожиданно выпалил пленник. – Я же сто раз повторил вам, что не князь!

– Кто же ты тогда? – мрачно поинтересовался военный министр Хопкинс.

– Сергей Андреевич Пашков из Зеленодольска.

– Ты князь? – брат короля в раздражении сорвал с шеи бант и швырнул на пол.

– Я не князь, – снова испуганно запричитал Пашков, – я прикидывался князем, чтобы денег заработать. Я актер, да только в наших театрах разве пробьешься наверх? А тут главная роль гарантирована, знай только истории о похождениях Князя Холода по деревням да селам рассказывай.

– Так ты обыкновенный мошенник! – вскричал лорд Адмиралтейства Тимманс.

– Я всего лишь на пропитание зарабатывал! – взвизгнул лжекнязь.

– Казнить мерзавца! – процедил сквозь зубы Хопкинс.

Все собравшиеся разом загомонили, грозя пленнику самыми страшными карами. Хаксли прекрасно их понимал: все спешили во дворец, предвкушая триумф над надоедливым и опасным противником, не один раз расстраивавшим планы Фрадштадта, а в итоге стали участниками фарса с мошенником-актером в главной роли.

А может, и правда Бодров умышленно пустил генерала Блаунта по ложному следу? Последствия-то оказались значительными – командир экспедиционного корпуса не пожелал делиться столь ценной добычей с улорийцами, а те оскорбились до глубины души. В результате серьезной ссоры фрадштадтцы покинули ряды союзной армии и сейчас идут к морю для эвакуации на Острова. Причем из-за опасения провокаций флот будет их забирать с пустынного берега на западе Улории, а не из порта Торшека. Так что ложный Князь Холод вбил серьезный клин между Фрадштадтом и Улорией. Если это спланированный ход, то Бодров воистину страшный противник!

– Ваше величество! – под воздействием внезапно пришедшей на ум мысли Хаксли склонился к уху короля. – Отдайте мне этого мошенника. На безрыбье и рак – рыба. Может, удастся извлечь кое-какую выгоду и из этого негодяя.

– Валяй! Хотя я бы все-таки казнил его. Расстроил он меня сильно! – кряхтя и держась рукой за поясницу, Георг Второй поднялся на ноги. Шум мгновенно утих. Король указал пальцем на дрожащего и всхлипывающего актера. – Ты заслуживаешь самой мучительной смерти, но я сегодня добр, потому отдаю тебя лорду Хаксли. Не найдешь с ним общий язык – будешь посажен на кол. Медленно и мучительно. Прием окончен, все свободны!

Присутствующие склонились в поклоне, после чего король в сопровождении герцога Труро покинул Зеленый зал.

Возвращался лорд Генри из королевского дворца в прекрасном расположении духа. Звезды благоволили ему – он не только избежал желчных нападок со стороны армейских и флотских чинов, но и лишний раз доказал свою компетентность перед королем. А приятным бонусом к благоволению короля шел переданный ему пленник с двумя подручными – их заподозривший неладное майор Тейлор не осмелился показывать перед высокой комиссией.

Поглядим, что можно выжать из этих шутов. Может, и удастся как-то их использовать в своих целях…

21

Сюрпризы бывают не только неприятными, иногда судьба прямо-таки радует нас, легко и непринужденно решая проблемы, над которыми мы тщетно ломали голову. Я чего только ни передумал в поисках подходящего способа вывести из игры фрадштадтцев, а они взяли да и ушли сами! Я опасался, что за время моего отсутствия вражеская армия серьезно продвинется в глубь нашей территории и я не успею проконтролировать подготовку маленького городка Малоозерска к встрече неприятеля, но непогода, внутренние неурядицы и продолжавшие следовать выработанной мною тактике таридийские солдаты не дали вражеской армии развить высокую скорость. Так что все вышло просто замечательно – к вечеру третьего дня я уже вернулся из Корбина, а Янош только-только подходил к Малоозерску.

Уход островитян меня сильно озадачил. Вернее, озадачили обстоятельства, при которых он состоялся, потому поначалу я не хотел верить в такую удачу, искал подвох и успокоился только после донесения от разведки о форсировании отрядом Блаунта Славицы.

– К нам среди ночи ввалился помещик Барташов из Сосновки, – посмеиваясь в пышные усы, рассказывал полковник Румянцев, когда мы выехали с ним на осмотр местности на подступах к городку, – весь мокрый и грязный, глаза навыкате, мычит что-то нечленораздельное. Насилу вообще узнали, кто это, потом еще водкой его поить пришлось, чтобы в себя пришел. Ну, а как только он смог рассказать, что в его деревне вас фрадштадтцы захватили, так тут уже нам не до смеха стало. Веселов три эскадрона гусаров пустил на перехват по разным дорогам, я со своими уланами – прямиком в Сосновку. Но там уже закрались подозрения. Семь человек из якобы вашей свиты, зарубленные фрадштадтцами, оказались совсем незнакомыми людьми. Более того – их и военными-то можно назвать с большой натяжкой. Судя по знакам различия – сплошные полковники да подполковники, а мундиры разносортные, оружие вообще черт знает какое, в общем, на ряженых похожи. Стали мы про вас спрашивать, но ни описание, ни поведение на ваши тоже не похожи. Вот тогда я послал гонцов вперед по Корбинской дороге и выяснил, что вы благополучно движетесь к столице края.

– М-да, – задумчиво протянул я, – а ведь была у нас мысль завернуть в Сосновку на ночлег, да в последний момент передумали.

– Не иначе – бог миловал, – подал голос подполковник Веселов. Маленький и верткий, он, казалось, ни секунды не мог усидеть на одном месте – ему всегда нужно было куда-то бежать, нестись сломя голову, что-то делать. Наша сегодняшняя неспешная езда явно была Веселову в тягость, и он постоянно ерзал в седле, крутил головой по сторонам и поминутно придерживал лошадь, такую же горячую и нетерпеливую, как наездник.

– Это точно, – согласился я, не став распространяться о том, что сам погнал людей вперед, стремясь не уклоняться от кратчайшего пути в Корбин.

– Убедиться-то мы убедились, что вы целы и невредимы, вот только загадкой осталось, кого же захватили на самом деле? Тем паче, что участвовавшие в захвате фрадштадтцы, словно ошпаренные, рванули в сторону границы, а их генерал с утра разругался с Яношем и увел войско.

– Еще и Барташов со всей челядью волосы на себе рвали, каялись, что не уберегли Князя Холода от врагов! – нервно дернул плечом командир гусаров. – Ничего не понимаю!

– Честно говоря, среди солдат пошел слух, что вы, ваше сиятельство, морок наслали на островитян, чтобы вывести их из игры, – Румянцев снова усмехнулся, показывая, что сам он не верит в подобную чушь, но при этом смотрел на меня вопросительно, ожидая объяснения загадочных событий.

– Идея, в общем-то, неплохая, – я в задумчивости почесал затылок, – даже жалко, что она не пришла мне в голову и все произошло случайно.

И я рассказал соратникам всплывший в памяти рассказ подполковника Зимина об объявившемся в этих краях самозванце, выдающем себя за князя Бодрова. Тот как раз разъезжал по периферии, где меньше шансов встретить людей, видевших меня хотя бы мельком, да наслаждался причитающимися мне почестями. Вот награда и нашла своего героя – целый экспедиционный корпус островитян принял его за меня! Понятно, что беднягу уволокли подальше от улорийцев, чтобы не делить с ними славу. И сейчас он, скорее всего, находится уже где-то на пути к Островам. Что ж, хотел славы – пожалуйста, получай. Во Фрадштадте его обман быстро раскроется, и сильно сомневаюсь, что король Георг пощадит самозванца – уж слишком велико будет разочарование.

Но мне есть за что поблагодарить ложного князя, ведь из-за его мошенничества враг был введен в заблуждение. Улорийский король не простил генералу Блаунту пренебрежения собственными интересами, отчего последний счел за благо убраться со своими солдатами восвояси. И вот что еще интересно: вряд ли фрадштадтцы пойдут в Торшек для посадки на корабли. Янош не решился немедленно мстить заносчивым островитянам, но сильно сомневаюсь, что допустит их спокойную эвакуацию в улорийском порту. Значит, фрадштадтские корабли будут забирать их где-то с побережья Улории, причем грузиться войско будет долго, шлюпками. Пошлю-ка я гонца в Чистяково! Пусть наш флот наведается к соседям – война так война. Будем считать это местью за пленение Князя Холода! Хоть и ненастоящего.

– Со льдом получилось что-нибудь? – спросил я, как только решился вопрос с отправкой гонца.

– Вот это уж, Михаил Васильевич, ребячество и пустая трата времени, – Веселов раздраженно дернул головой. – Люди зря только рискуют, подбираясь к вражескому лагерю так близко!

– Есть такое дело, – поддержал его Румянцев, – рассчитывают-то наши умники правильно, но подбираться к улорийскому стану с запущенными воздушными змеями приходится метров за двести. Риск изрядный, и не везде можно подыскать подходящее место. А на большем расстоянии управлять процессом тяжело. Опять же, в первую ночь заело что-то у них там, так пришлось сворачиваться раньше времени.

– Вы мне про результат скажите, про трудности мне без вас Миткевич доложит, – недовольно буркнул я. В теории моя затея выглядела легко исполнимой, а на практике, как всегда, вышло все не так.

– Ну, в первую ночь улорийцы удивились, – подполковник скорчил кислую физиономию, показывая свое отношение к подобным «неправильным» штучкам на войне, – а после второй вроде как забеспокоились. Но нам их так месяц засыпать колотым льдом придется, чтобы какой-то прок получить!

– Будет вам прок. Сегодня же ночью!

Примерный план на сегодняшнюю ночь и завтрашний день у меня начал складываться еще до отъезда, а сегодня я намерен был внести в него последние поправки. Потому мы самым внимательным образом еще раз осмотрели подступы к Малоозерску, пути его обхода с юга и дамбу, удерживающую озеро Малое в берегах на северной окраине городка. При этом все семь тысяч местных жителей моим волевым решением были срочно эвакуированы из своих домов – я не собирался повторять московский опыт тысяча восемьсот двенадцатого года, но мне требовалась абсолютная свобода действий, никак не обремененная присутствием горожан.

В Корбин я съездил с большой пользой и для себя, и для общего дела. Удалось плодотворно пообщаться с местными представителями контрразведки, а также с примчавшимся из столицы эмиссаром начальника разведки Бурова. После этого Алешкин ординарец Флюсов в подробностях поведал мне о происходящих в Ивангороде делах.

Я переживал, что младший царевич действует неосмотрительно, демонстративно идя на конфронтацию с отцом и его окружением. Однако же Алексей сумел меня удивить. На пару с князем Григорянским они разыграли небольшой спектакль, где Алексей Иванович играл роль громоотвода, создающего имитацию бурной деятельности с громкими спорами по любому поводу. А пока все внимание правящей верхушки было приковано к царевичу, Григорянский тихонько занимался полезными делами.

К примеру, по документам из столичного арсенала в Кузнецк отправилась на доработку партия новеньких минометов, признанных бракованными. На самом деле минометы были вполне боеспособными, той же марки, что уже использовалась мною в Корбинском крае, и отправились они не в Кузнецк, а прямиком ко мне.

Кроме того, воспользовавшись планом проведения военных учений, утвержденных еще в начале года царевичем Федором, князь Василий отправил по одному батальону из трех Белогорских пехотных полков на плановые маневры к границе Корбинского края. Нужно ли объяснять, что этот сводный пехотный полк по новенькому царскому тракту Усолье – Корбин – Чистяково вот-вот прибудет в Корбин?

Туда же уже пришли три кирасирских эскадрона из находящегося в стадии формирования первого полка нашей тяжелой кавалерии. Кавалерия у нас, в общем и целом, находилась в ведении царевича Алешки, потому здесь моим друзьям даже не пришлось придумывать ничего предосудительного – это отследить никто не мог.

Помощь была не такой большой, как хотелось бы, но спасибо и на этом. Все пригодится, и час выхода на сцену нашей тяжелой кавалерии настанет, и надежная опытная пехота лишней не будет, что уж говорить про новое поступление минометов! Теперь главное – мне не оплошать, а там уж сдюжим как-нибудь с противником. Хоть численное превосходство по-прежнему на стороне Яноша, оно уже не кажется таким уж устрашающим. Да и действует он чересчур прямолинейно, что позволяет нам постоянно предугадывать все ходы, а мы продолжаем подкидывать ему сюрпризы.

Сейчас вот пехота деловито растягивала в полях между забитыми в землю кольями стальную проволоку, спешно собранную для меня со всего края. Удовольствие дорогое, но ничего не поделаешь – нужно для дела. И очень жаль, что проволока эта простая, а не колючая – гораздо больший был бы эффект. Но пока придется довольствоваться тем, что есть. Тем более что применять ее в боевых действиях пока никто не додумался. Стало быть, скоро улорийцы первыми столкнутся с необходимостью преодолевать искусственные заграждения под огнем противника.

Таким образом, моя краткосрочная отлучка с театра военных действий получилась весьма плодотворной в общем, но самым ценным ее итогом стала встреча с семьей. При виде маленького сына и супруги у меня перехватило дыхание от накатившей волны нежности, что заставило задуматься о происходящих со мной изменениях. Нет, я всегда был приверженцем семейных ценностей и к созданию семьи подходил со всей возможной ответственностью, но раньше мне это не мешало вольготно чувствовать себя на работе или вообще в походе, подальше от дома. А теперь отъезд из дому я воспринимаю как тяжелую обязанность и с гораздо большим удовольствием остаюсь с семьей. То ли старею, то ли умнею, то ли просто до чертиков устал от постоянной борьбы на несколько фронтов, но факт остается фактом – если раньше я радовался свободе полевых условий, то сейчас скучаю по дому.

А может, все дело в том, что домом этим раньше был царский дворец со всеми его интригами и многоличием постоянных обитателей? К своему новому жилью мы привыкнуть еще не успели, зато в Корбинском замке чувствуем себя очень даже хорошо. Примерно так же, как в моем родовом Холодном Уделе.

В общем, поездка получилась полезной во всех отношениях: я получил мощный заряд бодрости от общения с семьей, стал обладателем важной информации, отдал необходимые распоряжения. Даже перевел в завершающую стадию важнейшую заграничную операцию. Жаль, что я не смогу находиться поближе к месту событий, например в Южноморске, чтобы с наибольшей оперативностью получать информацию о происходящем за морем. И также жаль, если не удастся продавить государя по теме с перекупкой пшеницы на континенте. Очень бы ко времени это было!

Ну ничего, разберусь с Яношем, разберусь с фрадштадтцами, а там и до своих вредителей руки дойдут. Что-то пропало у меня желание безропотно отправляться в почетную ссылку. Доберусь я до вас, господа хорошие, ох, доберусь! Ставки нынче высоки, как никогда, никак нельзя сейчас выходить из игры. Иначе все будет зря, все придется начинать сначала.

22

Подпоручик Андрей Вершинин осторожно разжал пальцы и чуть наклонил циферблат часов, подставляя его под тусклый свет звезд. Три часа, пора. У идущих за ними ребят сегодня будет около сорока минут на «тихую» фазу операции.

Улорийский секрет располагался буквально в десяти метрах от него, по ту сторону невысоких кустиков. Два бойца сидели на подстилке из прошлогоднего валежника, старательно пытаясь не шевелиться и не производить шума. Третий сидел на дереве и в данный момент считал себя полностью слившимся с его стволом.

Эта линия постов была третьей и последней на пути к улорийской ночевке. Два предыдущих вообще не вызвали у маленькой группы разведчиков каких-либо затруднений, хотя сейчас уже противник, наученный горьким опытом, пытался маскироваться. Наверное, улорийцы с союзниками даже считали, что делают успехи на данном поприще, но у таридийских разведчиков их жалкие потуги не вызывали ничего, кроме усмешки.

Вот эта троица наверняка считала, что обнаружить их ночью в степи просто невозможно, зато они надежно контролируют все окрестные подходы к ночному лагерю. Сидели они действительно тихо, не шумели, не переговаривались друг с другом, да и расположились неплохо, сведя риск одновременного уничтожения всей группы к минимуму. Но, черт побери, кто их надоумил выбрать местом дислокации заросший кустарником островок посреди степи, да еще и с торчащим там единственным на всю округу деревом? Андрей с напарником только сокрушенно покачали головами, когда выяснили это. Впрочем, им не пристало жаловаться на поведение противника, ибо таридийский разведчик обязан справляться со своей работой при любых обстоятельствах. Так что поведение противника подпоручика не расстраивало и не радовало. Просто сегодня придется повозиться чуть дольше, да и только.

Андрей повернулся к своему напарнику рядовому Петрушину, указал жестом на ближнего караульного, потом ткнул пальцем в себя и, нарисовав в воздухе короткую дугу, сообщил тем самым, что берет на себя дальнего противника. Затем последовал кивок вверх, на сидящего на дереве, еще один условный жест и палец к губам: «третий тоже мой, работаю без шума». Все, вперед.

Бесшумно подобраться к своему оппоненту удалось минут через семь-восемь. Бедолага так ничего и не успел понять, когда Вершинин тихой стремительной тенью поднялся у него за спиной, зажал рукой рот и вогнал в тело нож.

В трех метрах правее Петрушин проделал почти то же самое со своим противником. Оба разведчика удержали тела от падения и аккуратно опустили на землю. Подпоручик уверенным движением вытянул из заплечного ранца маленький арбалет, медленно, стараясь не произвести ни звука, взвел пружину, наложил маленькую металлическую стрелку. Медленный выдох, прицел, спуск – и застигнутый врасплох улориец ничком валится с дерева вниз.

Напарник тут же подскакивает к его телу для проверки и спустя секунду дает отмашку – чисто! Дело сделано, подпоручик достал крошечный потайной фонарь, прикрывая своим телом от случайных взглядов со стороны вражеского стана, зажег фитиль и несколько раз подал условный сигнал в сторону ожидающих штурмовиков Дегтярева, открывая и закрывая фонарную шторку.

После третьего повтора в степи дважды коротко мигнул ответный фонарь – идут.

Все, на этом сегодняшняя миссия разведчиков окончена. Его сиятельство Михаил Васильевич снова сменил тактику. До сих пор во всех ночных нападениях на армию Яноша преобладали шумные короткие акции со взрывом гранат, частой стрельбой или с гиканьем налетающих на спящего врага воинов. Заканчивались эти нападения столь же быстро, сколь и начинались: не успевали улорийцы сообразить, что и где происходит, а нападавших уже и след простыл. Но сегодня все будет по-другому. Сегодня армии короля Улории придется испытать на своей шкуре возможности знаменитых таридийских штурмовиков. Тех самых, что за пару часов взяли неприступный силирийский Злин.

У подпоручика мурашки по коже бежали от одной только мысли, что сейчас ему придется воочию наблюдать за настоящей боевой операцией подразделения, о котором по всей стране уже ходили легенды. И Андрей мог с абсолютной уверенностью сказать, что ничего подобного пока не существует ни в одной армии мира. И противоядия от дерзких, часто нестандартных действий штурмовиков пока тоже нет. Часть их работы в других странах обычно поручают гренадерам, но те гренадеры против бойцов Дегтярева – не более чем неумелые котята против взрослой рыси. Как и улорийские разведчики противника против них, разведчиков таридийских.

Да и какие там вообще разведчики? В разведку могут послать кого угодно, хорошо еще, если отдадут предпочтение при выборе наиболее толковым и ловким бойцам. Но и таковые не являются профессионалами – и Вершинин, Петрушин и другие служащие их подразделения доказывают это каждый божий день.

А кому Таридия обязана появлением таких специальный войсковых подразделений? Да не кому иному, как князю Бодрову! Ух, как он гневался, когда узнал об отказе от разведки генерала Пчелинцева при походе к Россоши! А уж когда ему рассказали, что в той бесславной битве бездарно погибла часть штурмовиков и разведчиков, страшно побледнел, а глаза и сжатые губы побелели чуть не до цвета свежевыпавшего снега. Сам-то Вершинин того не видел, но его командир капитан Лукошкин, присутствовавший на том военном совете, утверждал, что его сиятельство едва инеем не покрылся в приступе безмолвного гнева и стужей на минуту повеяло в помещении. Сказано же – Князь Холод! Вот и попробуй засомневайся после такого!

Хорошо, что отошел Михаил Васильевич быстро да за дело взялся с присущим только ему энтузиазмом и выдумкой. А уж по этой части ему точно равных нет, это даже его высочество Федор Иванович признавал неоднократно. Да и в войсках и в народе уже давно все привыкли к мысли, что где князь Бодров, там победа, несмотря ни на какие обстоятельства.

Только в короткой первой Тимландской кампании было по-другому, но там все неоднозначно: и командовал не он, и даже отговаривал горячие головы от неподготовленной атаки, а виновным все равно его назначили. Но люди-то правду знают!

А уж дальше были только сплошь победы: и во второй Тимландской кампании, при отвоевании Корбинского края, при взятии Злина и Яблонца, и при выдворении фрадштадтцев из Чистяковского форта, а уж при знатной головомойке, устроенной островитянам при Южноморске, – и подавно. Казалось бы, здесь, после страшного разгрома при Россоши, остановить в рага будет просто нереально, и в воздухе уже вовсю витала страшная мысль о новой потере всей Корбинской земли, но сам Господь вовремя привел князя в Чистяковскую бухту, и теперь уже ни один человек в Таридии не сомневается в удачном исходе дела.

Трава зашуршала под ногами одетых во все черное людей майора Дегтярева. Вершинин невольно поморщился – на его взгляд ребята шли слишком шумно. Впрочем, не нужно было забывать, что у каждого подразделения свои задачи и подготовка, соответствующая этим задачам. Для бесшумности здесь как раз присутствует он с Петрушиным, а штурмовики тут совсем для другого дела.

К Андрею подошел сам Дегтярев. Не такой высокий, как большинство его подчиненных, но все равно на полголовы выше подпоручика, широкоплечий, с мощной шеей и огромными ручищами, сжимающими сейчас короткую фузею, специально разработанную для штурмовиков. Майор поднял вверх руку со сжатым кулаком – и все его подопечные мигом замерли в ожидании приказаний.

– Как тут?

– Все спокойно, эта линия дозоров была последней. Метров шестьдесят до линии телег. Между ними веревки натянуты, чтобы кавалерия не проскочила.

– Ясно, подпоручик, – Дегтярев ободряюще хлопнул разведчика по плечу, – спасибо за чистую работу!

– Удачи!

Майор шепотом и жестами принялся отдавать приказы своим бойцами, и вскоре черные тени, на ходу разделившись на две части, плавно потекли в сторону спящего улорийского лагеря.

– Не завидую я улорийцам, – прошептал Петрушин, передернув плечами.

– Да уж, – только и смог вымолвить Вершинин.

А что тут еще скажешь? Да не дай бог проснуться посреди ночи и увидеть перед собой одетого во все черное здоровенного детину с лицом, перемазанным глиной или углями. Да еще собирающегося воткнуть в твое бренное тело нож. Бр-р…

Полторы сотни штурмовиков двумя потоками проникли на территорию вражеского стана и рассредоточились влево-вправо. Все, теперь пошла кровавая потеха! Только бы сразу не поднялась тревога! Чем дольше продержится режим тишины, тем большего числа солдат лишится Янош Первый.

Разведчики жадно прильнули глазами к биноклям и принялись ловить каждое движение в лагере врага. Медленно потянулись тревожные минуты ожидания. В ночной темноте нелегко было уследить за происходящим, лишь иногда удавалось заметить смазанные перемещения черных пятен за внешней линией обозов. Пару раз до ушей разведчиков донеслись не то стоны, не то всхлипы, быстро оборванные невидимой безжалостной рукой, но никакой реакции на них не последовало.

Наконец стремительные тени замелькали между солдатских костров и палаток, где долго оставаться невидимыми уже не представлялось возможным. Почти сразу раздались несколько тревожных криков, пара выстрелов и вслед за этим чей-то протяжный вопль. Все, лагерь всполошился, тут и там зажглись десятки факелов, беспорядочная стрельба заглушала крики «тревога!» и команды офицеров. Грандиозная вспышка от практически одновременного взрыва большого количества гранат на несколько мгновений разорвала темноту, заставив на миг ослепнуть противоборствующие стороны и тут же приняться за выяснение отношений с новой силой.

Трюк с гранатами обычно венчал ночные нападения на улорийцев, являясь своеобразным сигналом к отходу, но сегодня все было не так. Штурмовики и не думали отступать, напротив – они принялись с удвоенной яростью сеять хаос среди подданных Улории, убивая налево и направо, поджигая обозы с провиантом, круша офицерские палатки и приводя в негодность артиллерию.

С обращенной в сторону Малоозерска, западной части лагеря тоже донеслись крики, звуки выстрелов и взрывов. Чтобы выяснить причину происходящего, разведчикам пришлось быстро вскарабкаться на дерево.

– Кавалерия! – восхищенно воскликнул Петрушин.

– Точно! – пробормотал Вершинин, всматриваясь в мелькающие на фоне света костров силуэты всадников.

Не успели улорийцы толком сориентироваться для отражения угрозы с одной стороны, как с другой стороны их атаковали таридийские гусары. Пытаясь хоть как-то отгородиться от ночных нападений, военачальники противника стали расставлять на ночь обозы по границам лагеря. При этом провиант и боеприпасы каждый вечер приходилось сгружать, а каждое утро загружать обратно – иначе они грозили стать легкой добычей вражеских налетчиков. Кроме того, телег было слишком мало для того, чтобы сплошной стеной охватить всю многотысячную армию, и улорийцы натягивали между возами веревки – так они надеялись хоть немного затруднить доступ чужой кавалерии внутрь лагеря.

Подпоручик не знал, работали на том фланге разведчики или гусары сами проложили себе путь за линию обозов, но сейчас легкая кавалерия вовсю резвилась на территории ночного стана, грозя прорваться к королевскому шатру.

Теперь уже точно переполошилась и пришла в движение вся вражеская армия: спешила на подмогу пехота, ржали кони, кричали солдаты и офицеры, треск ружейных выстрелов и грохот гранатных разрывов сливался в единую какофонию большой битвы.

– Не пойму, – неожиданно сказал рядовой Петрушин, – а кто атакует с юга?

Вопрос был не праздным, потому что на южной стороне лагеря уже несколько минут тоже велась нешуточная стрельба, однако в отличие от северного и западного направления атакующих разглядеть не удавалось.

– Да вот, – усмехнулся Вершинин, – похоже, улорийцы тоже не поймут, кто и откуда их атакует. Но тут я могу просветить тебя. Ты же наших воздушных змеев видел?

– С которых колотый лед сбрасывали? Конечно же видел!

– Дело в том, что сегодня вслед за льдом на головы врага полетели гранаты! Вот и представь теперь: улорийцы атакуют места, откуда могут прилетать гранаты, а там никого нет. Змеев-то явно с другого места запустили, ветер снес их в сторону, и теперь остается только цеплять на шнур гранаты да крутить ворот. Граната поднимается до каркаса воздушного змея и оттуда падает на ничего не понимающих врагов!

– Однако! – восхищенно цокнул языком разведчик.

– Вот скажи, Ваня, ты бы смог догадаться, откуда летят гранаты, учитывая ночную темноту и черный цвет змеев?

– Да кто ж тут догадается? Это ж, небось, Михаил Васильевич придумал?

– Ну а кто же еще? Ох, не завидую я королю Яношу, зря он на нас войной пошел!

– Тут уж сам виноват, – усмехнулся Петрушин. – Ваше благородие, а ведь если сейчас навалиться всеми силами, то может и выгореть…

Вершинин снова обратил взгляд на запад. Судя по всему, кавалерия вместо своевременного отступления усиливала натиск. С их пункта наблюдения трудно было разобраться в происходящем, но именно об этом свидетельствовала граничащая с паникой суета, происходящая в той части лагеря. Да и боевые действия оттуда медленно, но верно, смещались в сторону центра. Если бы с их стороны было кому поддержать усилия штурмовиков, вполне возможно было бы рассечь вражескую армию надвое.

Но поддержать людей Дегтярева было некому, если не считать двух наблюдающих за ночной битвой разведчиков, а атакующий потенциал штурмовиков оказался не бесконечным, и спустя минуту подпоручик увидел в бинокль их спешный отход с вражеской территории.

Андрей попытался разглядеть происходящее на южном направлении, но там все было затянуто сплошным облаком порохового дыма, разрезаемого вспышками все новых и новых взрывов.

– Непонятно, но интересно! – воскликнул он, спускаясь с дерева навстречу отступающим штурмовикам.

– За мной, живо! – не останавливаясь, сердито скомандовал майор, едва завидев разведчиков. – Почему не ушли?

– У нас приказ отходить с вами! – парировал подпоручик, приноравливаясь к скорости Дегтярева.

– Уходите! Не факт, что в следующий раз мы сюда выйдем. Зря только ждать будете!

– В следующий раз?

– А ты думаешь, мы закончили? – губы командира штурмовиков растянулись в хищной улыбке. – Вечеринка в самом разгаре, мы не можем сейчас ее покинуть. Ложись! – крикнул он и сам опустился на землю.

Его команду мигом продублировали несколько человек, и спустя несколько секунд в степи не осталось ни одной бегущей фигуры.

– Господин майор! – Вершинин поднял голову и с беспокойством окинул взглядом все увеличивающееся количество горящих факелов у границы лагеря. Явно назревала погоня. – А если они пустят по вашему следу кирасир? Потопчут же!

– Ночью да по такой пересеченной местности? – удивился майор. – Кирасир Янош до последнего беречь будет, остальных еще куда ни шло, да и то вряд ли. Это мы тут все подходы знаем, потому как на пузе все переползали, все овражки да прогалинки исследовали, а они не знают. Вот и не рискнут конников отправлять. Хотя если вдруг и рискнут, так мы все одно знаем, как встретить.

Дегтярев оказался прав – на прочесывание местности пустили пехоту. Причем шаблон, выработанный предыдущими нападениями, сработал и на этот раз. По всему было видно, что относятся солдаты к своей миссии спустя рукава, как к очередному капризу начальства. На самом деле никто не верил, что кого-то удастся найти в ночной степи.

Лучше бы улорийцам действительно никого не находить. На этот раз никакой команды не было, но бойцы в черных одеждах все равно действовали слаженно, быстро и точно. Две линии отправившихся в поиск пехотинцев были сметены в мгновение ока. Частично прореженная и предельно напуганная третья линия с громкими криками побежала назад, преследуемая по пятам безжалостными молчаливыми штурмовиками.

На этот раз люди майора Дегтярева не осторожничали на входе в лагерь: обозы запылали за их спинами, как только все атакующие втянулись внутрь вражеского стана. Теперь позиция разведчиков находилась слишком далеко от места событий, потому оценить вторую атаку они могли исключительно по световым и шумовым эффектам. Но оба отдавали себе отчет, что штурмовиков слишком мало для опрокидывания целого фланга столь большой армии, так что ожидать от них чудес все же не стоит. Да и командование ставило им задачу нанести максимально возможный урон противнику, а не биться до полной победы.

Шум боя стал смещаться в восточную сторону, и Вершинин понял, что Дегтярев уже действительно не вернется сюда, ждать не имеет смысла.

– Уходим! – скомандовал он своему единственному подчиненному.

– Ваше благородие, пушки! – Петрушин поднял палец вверх, призывая командира прислушаться к новым звукам, добавившимся в какофонию боя. – Крепко их князь обложил сегодня! А может, это и есть решающее сражение?

– Нет, Петрушин, – покачал головой подпоручик, – для чего тогда позиции роют перед Малоозерском? Там будет продолжение. Если только Янош не повернет назад.

– Лучше бы повернул. Ей-богу, им только хуже будет. Михаил Васильевич еще чего-нибудь эдакое придумает, от чего улорийцам снова не поздоровится!

– Представляешь, – неожиданно рассмеялся Вершинин, когда они уже шли прочь от вражеского лагеря, – майор Лазукин рассказывал, как после одного военного совета его сиятельство сокрушался, будто ничего не понимает в военном деле. Мол, понимал бы, уже бы разгромил Яноша.

– Вот тебе и раз! – изумился Петрушин. – А что господа офицеры?

– Ржали, как сумасшедшие, – снова хохотнул Андрей, – надо же, шутник какой! Если уж князь Бодров ничего в военном деле не понимает, то кто тогда понимает вообще?

– И то верно, – согласился рядовой.

Когда через два часа разведчики вернулись в расположение своей части, грохот боя в ночном лагере улорийской армии уже стих, зарево многочисленных пожаров стало меркнуть на фоне светлеющего неба. Усталые, но чрезвычайно довольные собой участники ночного сражения тоже стягивались к своим бивакам. Начинался новый день войны за Корбинский край.

23

Ночь выдалась тяжелой, но крайне плодотворной. Привыкший к нашим кратковременным нападениям противник оказался совершенно не готов к навязанному на чужих условиях ночному сражению. И улорийцы, и разномастная шайка наемников, привлеченных к походу на фрадштадтские деньги, слишком привыкли к обычной для этой эпохи, так сказать, «классической» войне, когда боевые действия ведутся днем и с заблаговременно выстроенных позиций. Были, конечно, и исключения из правил, но здесь, как и везде в большой политике, царила политика двойных стандартов. То есть если «не по правилам» воевал «благонадежный» военачальник, представляющий отстаивающую «правильную» позицию армию, то он считался гением и все его действия вызывали восторг. Но если вдруг отступал от правил кто-то, неугодный товарищам, наивно считающим себя хозяевами этого мира, то он мгновенно попадал в разряд изгоев с обязательным общественным порицанием. В общем, все как всегда, во все времена и в любом из миров.

Думаю, не нужно объяснять и то, что я в разряд гениев не попадал, и то, что мне было абсолютно на это наплевать. Мне нужно выиграть эту войну, и я буду стремиться к этому любыми возможными способами. Кто бы что ни говорил.

Ночной бой складывался настолько удачно для нас, что некоторые горячие головы уже начинали азартно бить копытом в ожидании приказа об общем наступлении, но я адекватно оценивал как возможности своих войск, так и силу противника. Потому к утру все участники ночной баталии были отведены на позиции у Малоозерска.

Честно говоря, я немного опасался утренней атаки разъяренного тяжелой ночью Яноша: завидев в доступной близости нашу армию, он вполне мог не сдержаться и атаковать немедленно, когда у меня половина бойцов будут уставшими, не успевшими восстановиться. Однако урон, нанесенный нами противнику, был настолько велик, что оправиться он сумел только к середине дня, а на выходящее с восточной стороны к городу поле явился только часам к трем пополудни. Это меня уже вполне устраивало.

В первой половине дня разъезды легкой кавалерии добыли полтора десятка пленных, из показаний которых стало известно, что помимо внушительных потерь в живой силе армия коалиции оказалась на грани голода из-за уничтоженного ночью провианта. Плюс запасов ружейного пороха осталось на один хороший бой, а артиллерийского – едва на десяток выстрелов каждому оставшемуся в строю орудию. Не хватало питьевой воды и гужевого транспорта, а войсковые лекари сбивались с ног, стараясь помочь всем раненым.

Ну а кроме всего прочего, у моего коронованного противника впервые на моей памяти массово побежал народ. Только подтвержденных моими людьми случаев дезертирства сегодня было зафиксировано порядка пятисот. То есть вдобавок к убитым и раненым в ночном бою и за половину сегодняшнего дня Янош лишился еще полутысячи солдат. Причем некоторые пленники вполне серьезно утверждали, что в сыплющихся по ночам на их головы ледышках видят знак гневающегося Князя Холода, а идти против потусторонних сил они своего согласия не давали.

Услышав подобные заявления, Веселов зашелся в нервном кашле, а Румянцев округлил глаза в изумлении. Я же просто усмехнулся: а что вы хотели от неграмотных солдат восемнадцатого века? Что они должны были подумать в таком случае? Это обыватели века двадцать первого пожали бы плечами да махнули рукой на необычное атмосферное явление – мало ли чего там на небесах происходит? Главное, что опасности никакой нет и градом их дорогую машину не побьет.

– Я же вам говорил, что толк будет! – пожал плечами я.

– Да уж, – полковник смущенно поправил свой уланский головной убор.

– Так, может, стоит продолжить их льдом-то посыпать? – поинтересовался гусарский подполковник.

– Раньше нужно было этим заниматься, – не согласился я, – сейчас уже слишком малое расстояние до Корбина осталось. Да и то сомнительно это все, ведь чем чаще повторяешься, тем выше шансы быть обнаруженным и разоблаченным. И с хранением льда в такую жару большие проблемы, морозильных камер-то у нас нет.

– Морозильных камер? – тут же переспросил Румянцев, переглянувшись с Веселовым, и я спешно прикусил язык, сообразив, что сболтнул лишнее.

– А что это такое? – поддержал товарища гусарский подполковник.

– Ну, это вроде как ледники в подвалах богатых домов, – с трудом подбирая слова, взялся я за объяснения, – только передвижные.

– А-а, – радостно протянул улан, – некоторые торговцы вроде как скоропортящийся товар так перевозят.

– Точно! – обрадовался я неожиданной подсказке, беря себе на заметку информацию о предприимчивых торговцах.

Мы стояли на валу небольшого, наскоро сооруженного редута. Он располагался справа от ведущей в городские предместья дороги и сделан был скорее для концентрации на себе внимания противника, чем исходя из каких-то тактических соображений. Биться за него до последней капли крови я не собирался, но улорийцы должны были верить в обратное. По левую руку от нас от дороги до озера стояли два батальона второго Корбинского пехотного полка с приданным ему гусарским эскадроном. Справа расположились основные силы нашей армии. Впереди, с небольшими разрывами между полками, – пехота. Следом, напротив этих самых разрывов, – кавалерия. Дальше, в данный момент совершенно скрытые за спинами кавалеристов, стояли три минометные батареи.

Край правого фланга упирался в ограничивающий пригородную долину холм со скалистой вершиной. На его склоне была устроена большая артиллерийская батарея, по большей части бутафорская. Настоящих орудий там было всего четыре штуки, остальное – дешевая имитация.

Смысл диспозиции заключался в предотвращении потенциально опасного для нас удара по центру армии с обходом Малоозерска с юга. Опасность попасть под перекрестный огонь орудий редута и батареи правого фланга должна была отвратить от такой идеи любого военачальника, находящегося в здравом уме. В такой ситуации просто напрашивается атака на выглядящий ключом ко всей нашей обороне редут, с последующим проникновением сквозь слабый левый фланг в городские предместья, откуда уже можно ворваться в сам Малоозерск с его слабенькими, полуразвалившимися стенами. А взятие города опрокидывает всю нашу первоначальную позицию в тартары, тем более что численное превосходство все еще позволяло бы противнику одновременно сковывать боем центр и правый фланг таридийской армии.

– А вдруг они не придут? – отнимая от глаз бинокль, задал интересный вопрос Веселов.

Обсуждение начального построения было бурным и долгим, но в итоге мне удалось убедить офицеров почти по всем пунктам, после чего мы проработали, казалось бы, все возможные варианты развития событий. Все, кроме того, что сейчас пришел в голову подполковнику Веселову.

Мы дружно рассмеялись. Нужно отметить, что настроение в войсках было приподнятое, можно даже сказать, среди личного состава царили оптимизм и уверенность в завтрашнем дне, что резко контрастировало с унынием и обреченностью первых дней после катастрофы под Россошью.

– Придут, Илья Сергеевич, обязательно придут, – я нисколько не сомневался в сказанном, – теперь они оторваны от своих коммуникаций, и взять продовольствие, воду, транспорт, боеприпасы им негде. По крайней мере, частично поправить свои дела Янош может только в Малоозерске. А тут еще наличие нашей армии перед глазами будет подстегивать его в желании одним махом прихлопнуть нас, словно надоедливого комара.

– Разведка возвращается, – усмехаясь, сообщил Румянцев, – быстро возвращается. Скорее всего, идут наши улорийцы.

И действительно, сначала из-за холмов вынырнули и, быстро осмотревшись, снова скрылись передовые дозоры вражеской армии, следом появилась большая и весьма пестро одетая группа, а за их спинами поднимались к небу пыльные тучи – вражеская армия приближалась.

– Вот и его величество Янош пожаловали, – сообщил Румянцев, не отрывая взгляда от бинокля.

Во главе пестрой группы, большую часть которой мне уже пришлось наблюдать в деле у моста через Славицу, для рекогносцировки выехал сам король Улории. И сейчас, между прочим, смотрел в подзорную трубу прямо на нашу честную компанию.

Вообще-то я такой ерундой никогда не страдал, ни в том мире, ни в этом, но здесь не удержался – опустил бинокль, чтобы не возникло проблем с идентификацией моей личности, показал оппоненту оттопыренный средний палец и изобразил на лице широчайшую улыбку. После чего вновь прильнул к окулярам, спеша насладиться произведенным впечатлением.

И не прогадал. Короткая немая сцена во вражеских рядах сменилась бурной реакцией очень разгневанной венценосной особы. Узнал, значит, товарищ Янош Первый меня, узнал. Мелочь, а приятно. Интересно, что он теперь будет думать по поводу фрадштадтцев? Сможет ли сохранить голову холодной в сегодняшнем деле? И как будет действовать?

А как бы на его месте поступил я? Мы вот просчитали десятки вариантов развития событий, вроде бы не оставив ни шанса какому-либо сюрпризу, а такое простое действие, как воздержание от немедленного нападения не предусмотрели! А ведь я сделал бы именно так! Вышел бы на равнину и принялся методично окапываться, обезопасив себе тылы, а попутно держал бы в напряжении армию противника мелкими провокациями и рассылал по округе сильные кавалерийские отряды для поиска провианта и разорения вражеской территории. И тогда бы моему противнику самому пришлось начинать активные действия, что в условиях все еще большого численного превосходства обороняющихся было бы проблематично.

Но вновь мысленно перевернув шахматную доску таридийскими фигурами к себе, я понял, что в таком случае обязательно придумал бы еще какие-нибудь каверзные ходы, ставящие в тупик моих оппонентов. Так что со стороны улорийцев такой план был бы неосуществимым. Им бы что-то действительно необычное придумать, использовать сильные стороны своей армии таким образом, чтобы мне ответить было нечем, но очень и очень сомнительно, что такое произойдет. Янош всего лишь сын своей эпохи, знания его ограничены, инерция мышления слишком сильна, так же как и приверженность общепринятым правилам ведения военных действий. Так что не удержится он от соблазна решить вопрос в одном-единственном генеральном сражении и наконец-то расчистить себе дорогу к столице отколовшегося от Улории края. К тому же припасов у него теперь мало, а их в сельской местности достаточно не соберешь. И уже совершенно понятно, что к предложенной мною «скифской» войне Янош не готов и действенного противоядия подобрать не может. Так что нет у него другого выхода, будет атаковать однозначно. Вопрос лишь в том, как?

Появление над полем боя воздушного шара с наблюдателями было встречено беспорядочной ружейной стрельбой со стороны улорийцев. Как и следовало ожидать, совершенно бесполезной: неужели ребята всерьез надеялись достать летательный аппарат из своих кремневых ружей? Шанс мог быть только в случае вопиющей беспечности воздухоплавателей, но это из разряда фантастики. Впрочем, скорее всего, стрельба была естественной реакцией не ожидавших ничего подобного людей, и командирам быстро удалось пресечь напрасную трату боеприпасов.

Первым делом пришло сообщение от прикрытия правого фланга: вражеские драгуны попытались обойти нашу «мощную» батарею за холмами, но сильно пересеченная каменистая местность не позволила им разогнаться, а прицельный огонь двух пушек и сотни пехотинцев-стрелков заставили отступить с большими потерями.

Предсказуемо, ваше величество, очень предсказуемо. Давайте уже что-нибудь поинтереснее!

Следующим ходом, после нескольких безрезультатных залпов артиллерии, вперед пошла пехота, причем сразу по всему фронту. Так-так, я все же надеялся на мощный удар тяжелой конницы. Но нет, осторожничает Янош, бережет свои ударные части. Жаль, у меня зуб имеется на кирасир еще с той самой первой Тимландской кампании, будь она неладна.

Я двинул навстречу свою пехоту. Но, в отличие от слаженно марширующих сомкнутым строем улорийцев, наши шли разомкнутым строем, чем немало смутили солдат противника, в какой-то момент даже сбившихся с шага. Ну а зачем, скажите мне на милость, нашим стрелкам представлять собой идеальную мишень для вражеской артиллерии или пехоты, если сходиться с противником в штыковую они не собираются?

Остановившись вне досягаемости ружейных выстрелов улорийцев, первый ряд стрелков опустился на колено и вскинул ружья, второй изготовился к стрельбе стоя. Не поверив в угрозу либо растерявшись от невозможности защититься от нее, вражеская пехота продолжала наступление.

Никакого залпа не последовало, стрельбу открывали по мере готовности, тщательно выбирая свою цель, а не тупо целясь в сторону цветного пятна, именуемого батальонным строем противника – нарезные стволы таридийских штуцеров в паре с пулей с конической выемкой в задней части давали солидное преимущество не только в дальности, но и в точности стрельбы.

Наступление чуть замедлилось, но лишь на самое мгновение, необходимое, чтобы переступить через упавшего товарища и сомкнуть ряды. После вторых-третьих выстрелов некоторые улорийские батальоны не выдержали и дали ответный залп, который ввиду большой дальности был абсолютно бесполезен.

Наши стрелки продолжали планомерно выбивать вражеских офицеров и солдат первой линии, что в конце концов привело к замешательству в стане противника. А через пару минут, когда передовые шеренги наткнулись на растянутую между вбитыми в землю кольями проволоку, атакующие и вовсе были вынуждены остановиться.

Шагавшие впереди улорийцы спотыкались и падали, а задние ряды продолжали движение, натыкаясь на упавших товарищей, оступаясь и тоже падая. В этой сутолоке оставшиеся практически без командиров пехотинцы запаниковали, и тогда продолжающие собирать обильную кровавую жатву таридийские пули довершили дело, обратив врага в бегство.

– Ну, как-то так, – удовлетворенно пробормотал я, приказывая отзывать стрелков на исходные позиции.

После отступления пехоты противник сделал было попытку накрыть артиллерийским огнем редут, но из-за проблем с боеприпасами она изначально была обречена на провал. Да и наши канониры не сидели без дела, мигом показав оппонентам, кто хозяин на этом поле боя. Эх, была бы у меня возможность утащить из-под Россоши все наши пушки, не пришлось бы заманивать Яноша в глубь территории – я бы просто не дал ему перейти Славицу! Но это все из области предположений, а сейчас ждем следующего хода улорийского главнокомандующего.

Ждать пришлось не менее часа. На той стороне явно поняли опасность моей дорогостоящей уловки с проволокой для кавалерии – пехота шла медленно и то понесла большие потери, а из конницы бы такая куча-мала получилась, что и без обстрела можно было бы обойтись. Теперь кавалерию точно придержат.

Нет, не придержали. Но и в бездумную стремительную атаку не бросили. В центре драгуны, осторожно подобравшись к проволочным заграждениям, принялись было рубить проволоку и выдергивать колья, но были быстро отогнаны огнем артиллерии. Тем не менее они еще несколько раз возвращались к попыткам очистить дорогу для атаки нашего центра.

А против нашего левого фланга Янош Первый бросил в бой большие силы пехоты. Непосредственно на редут бросили пять полков наемников.

Я снова выслал навстречу стрелков, но на этот раз те сдержать наступление не сумели. Наемники пошли в бой уже подготовленными, потому они быстро и довольно организованно ликвидировали заграждения и продолжили движение в сторону редута. Биться с ними в штыковом бою я не собирался, пехота была отозвана, и в ход пошли пушки и минометы.

Под массированным огнем артиллерии наемники дрогнули и отступили. Правда, на половине пути к расположению своих войск их остановили и повернули назад посланные в бой резервы. Для отражения новой атаки пришлось сосредоточить на этом участке огонь всех имевшихся на фланге орудий, оставив временно без внимания самый край позиции – между дорогой и озером.

Янош не был бы собой, если бы упустил такую возможность: мгновенно на ослабленную позицию были брошены подкрепления, наша пехота дрогнула и спешно отступила к городским предместьям. Чтобы задержать наступление, в бой были брошены гусары, но они мало приспособлены для борьбы с пехотными каре, потому долгой схватки не получилось, легкая кавалерия была вынуждена ретироваться вслед за своей пехотой.

Улорийцы усилили нажим, введя в место прорыва еще и кавалерию и поставив редут под угрозу окружения. Войти в сам Малоозерск они пока не могли ввиду забаррикадированных окраин и сильного ружейного огня отступивших на новые позиции стрелков.

Я отдал команду на эвакуацию артиллерии из нашего опорного пункта в город, свою задачу редут уже выполнил, оборонять его дальше не имело никакого смысла. Чтобы дать нам возможность беспрепятственно отступить, расположенные на позициях позади редута минометы сосредоточили огонь на наступающих наемниках.

Батарею на склоне холма оперативно покинули и артиллеристы, и группа прикрытия, а вслед за ними планомерно попятились к замыкающим долину холмам и части, стоявшие в центре. Вдохновленные довольно легкой удачей, войска противника поспешили перейти в наступление на всех участках поля.

Я покинул редут вместе с последними защищавшими его пехотинцами. Дурацкое чувство, будто люди подумают, что я спасаюсь сам, бросая их на произвол судьбы, заставляло меня раз за разом отклонять настоятельные просьбы Иванникова покинуть позицию раньше. В итоге это упрямство едва не сыграло со мной злую шутку: сначала пришлось неплохо пробежаться по пересеченной местности, а на городской окраине мы едва успели проскочить улочку, по которой улорийцы пытались обойти защитников города. Вот так весь план мог оказаться перечеркнут жирной линией из-за случайности и небольшого просчета по времени. Слава богу, что удача оказалась-таки на нашей стороне, а потому вражеским солдатам осталось лишь потрясать оружием в бессильной ярости оттого, что они не оказались на перекрестке минутой ранее.

Тянуть со сдачей предместий я не стал – нужно было, чтобы противник успел втянуться в город раньше, чем нанесет сосредоточенный удар в центре, с целью охватить Малоозерск с южной стороны. Впрочем, теперь на том направлении была сконцентрирована вся наша артиллерия и, в случае необходимости, на наступающих будет обрушен настоящий град из свинца и чугуна.

Довольно быстро мы отступили за старую городскую стену. На месте градоначальников я бы давно распорядился уже разобрать ее на стройматериалы, из которых бы пару солидных зданий построил. А на месте стены сделал бы широкую улицу. Потому что старая, местами сильно обветшалая крепостная стена трехметровой высоты и в прежние-то времена могла защитить разве что от разбойников, а сейчас любая попытка укрыться за ней от пушечного выстрела грозила прямым попаданием в готовую братскую могилу.

С четверть часа нам еще удавалось удерживать за стеной вражескую пехоту, но ее количество постоянно увеличивалось, и вскоре препятствовать массовому перелезанию вражеских бойцов через стену стало просто невозможно. Мы продолжили отступление внутрь населенного пункта.

Малоозерск был городком крошечным, как раз то, что нынче было заключено внутри городских стен, считалось его центром. И было в этом центре всего три продольных улицы, тянущихся с восточной до западной окраины параллельно озеру. Вот в тесноте этих улочек улорийцев ждал горячий прием!

Все улицы и переулки были заблаговременно перегорожены баррикадами, что максимально затрудняло участие в бою кавалерии. Вошедшие было в Малоозерск кирасиры вынуждены были остановиться на восточной окраине, а привычные к боевым действиям и в конном и в пешем порядке драгуны спешились и присоединились к пехоте.

В горячке боя командирам коалиционной армии недосуг было размышлять о причинах полной безлюдности города, потому если кто-то из них и заподозрил неладное, то ничего понять, а тем более предпринять не успел. Все их действия были подчинены одной-единственной цели – овладеть Малоозерском, а быстро сделать это мешали баррикады и завалы, бешеный обстрел, ведущийся из всех удобно расположенных окон и крыш домов, летящие из-за каждого угла гранаты.

Когда улорийцы уже достаточно втянулись в центр городка, на неожиданно свободных от завалов улицах их ждал еще один неприятный сюрприз – пушки. С расстояния менее сотни метров да в зажатом с двух сторон домами узком проходе пушечная картечь наносила противнику поистине колоссальный урон.

Глядя на беспомощные попытки подданных Яноша продвинуться вперед хотя бы на метр, я пришел к мнению, что при желании мог бы удерживать город сколь угодно долго, хватило бы людей и боеприпасов. Если вдруг дело дойдет до уличных боев в Корбине, то дай бог моему венценосному противнику целым и невредимым унести оттуда ноги. Но это – совсем крайний случай, надеюсь, у него хватит благоразумия унести их раньше.

После того как улорийцы додумались-таки заняться зачисткой стоящих на простреливаемых улицах домов, я отдал приказ отступать всем на западную окраину и дать условный сигнал для подрывников.

Сколько раз уже мне приходилось сожалеть об отсутствии быстрой и качественной связи в этом мире, из-за чего постоянно приходится что-то придумывать, как-то выкручиваться всеми доступными средствами! На этот раз обошлись тремя подряд зажигательными снарядами, выпущенными из миномета в сторону озера.

Ждать пришлось мучительно долгие двадцать минут. Я прекрасно понимал, что минерам нужно было запалить шнур и успеть после этого убраться на безопасное расстояние. Но все равно хотелось поторопить события – улорийцы-то ничего ждать не желали и рьяно продолжали атаковать наши позиции.

Взрыв все-таки грянул, изрядно тряхнув землю, наполнив окрестные улицы звоном бьющегося стекла и треском осыпающейся с кровель черепицы и заставив на мгновение остановиться всех участников баталии. В город и прилегающую к нему долину, сметая все со своего пути, с шумом хлынула вода из озера. Будь Малое озеро побольше, можно было бы с уверенностью заявить, что армия короля Яноша перестала существовать, но в нашем случае все было не так просто. Озеро большим не было, потому основную опасность несла с собой первая волна.

Вода заполнила городские улицы, в какой-то момент опасно приблизившись к нашим позициям в западной части Малоозерска, расположенной несколько выше основной части города. Но на этом силы выпущенного на волю водоема были исчерпаны, и, забуксовав буквально в сотне метров от нас, вода отхлынула на пару кварталов назад.

Я еще не знал, как обстоят дела на равнине к югу от города, но даже если улорийцы не понесли там невосполнимых потерь, то атаковать, бредя по пояс в воде, все равно уже не смогут. А наши артиллеристы еще добавят им проблем, засыпав шрапнелью. Осталось разобраться с той частью армии противника, что вошла в Малоозерск и не погибла в водах озера.

– Эй, вы! – взобравшись на баррикаду, я зычно крикнул растерянно топчущимся ниже по улице улорийцам. – Сдавайтесь, пока мы вас всех не перетопили!

На нашей улице вражеских солдат осталось, на первый взгляд, сотни две, одиночные мокрые и по большей части, безоружные фигуры еще продолжали выбредать из переулков, но большой опасности они для нас уже не представляли. Ну, в самом деле, пусть на соседних улицах и по переулкам наберется еще две-три сотни обескураженных и дезориентированных, отрезанных от резервов солдат, но несколько выстрелов пушечной картечью в состоянии уполовинить их количество буквально за пару минут, а там уже будет делом техники довершить избиение при помощи штыков и пуль.

– Вперед! За короля!

Оказалось, что не все подданные Яноша обладают здравомыслием. Из толпы солдат выбрался офицер средних лет, мундир которого хотя и пострадал от нежданного купания, но все равно выделял его из общей массы. Вскинув руку, он прицелился в меня из пистолета и нажал на спусковой крючок.

Как и ожидалось, мокрый порох и не подумал воспламеняться, выстрела не последовало. Тогда ревностный сторонник короля Улории, громко выругавшись, швырнул давшее осечку оружие в мою сторону, но не добросил.

– Иди сюда, подлый трус! Сейчас я тебе покажу, как сражаются настоящие улорийцы! – не добившись успеха ни в стрельбе, ни в метании пистолета, он направился ко мне, на ходу вытягивая из ножен шпагу.

– Ваше сиятельство? – стоящие рядом солдаты вопросительно смотрели на меня, ожидая распоряжений.

– Пускай! – ответил я, с интересом наблюдая за приближающимся, кстати, в полном одиночестве товарищем, ибо желающих идти за ним в бой почему-то не нашлось.

Улорийский вельможа – и по одежде, и по манерам было абсолютно ясно, что это именно вельможа – шел, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу и хлюпая при каждом шаге попавшей в сапоги водой. Физиономия его при этом была искажена гримасой ненависти. Странные люди эти улорийские дворяне! Сколько еще раз им нужно быть битыми таридийцами, чтобы выветрить из их голов отношение к нам как к заведомо обреченным на поражение? Надо бы немного проучить этого недоделанного полководца.

– Чудик, ты кто такой будешь? – с усмешкой спросил я, намеренно провоцируя оппонента.

– Что? – вскричал он в ответ, брызгая слюной и раздувая в негодовании щеки. – Я коронный маршал Улории Стефан Браницкий!

– О! Так я же главный специалист по коронным маршалам и их родственникам! – обрадованно заявил я, спускаясь с баррикады и обнажая шпагу. – Курцевичи тому свидетели!

– Ах ты!.. – аж задохнулся от возмущения Браницкий и очень примитивно попытался проткнуть меня насквозь в выпаде.

Вполне естественно, что я стоять столбом в ожидании смерти не стал и резко сбил его клинок влево, заставляя вложившегося в атаку маршала по инерции продолжить движение. После чего обратным движением локтя правой руки ударил противника в лицо. Опешивший коронный маршал пошатнулся и тут же получил еще один чувствительный удар эфесом шпаги в голову. На этом поединок, если это можно так назвать, был окончен – Стефан Браницкий неуклюже плюхнулся на землю, выронив из ослабевшей руки шпагу.

– Все, забирайте его! – распорядился я, окинув грозным взором молча взиравших на это действо улорийских солдат: – Сдаваться будем или стрельнуть в вас картечью?

Попытать счастья в игре с картечью охотников не нашлось, противник массово стал бросать оружие и сдаваться.

Подозреваю, что мои недоброжелатели с пеной у рта будут доказывать, что Янош Первый эту битву не проиграл и что это я, спасаясь от полного разгрома, был вынужден затопить целый город. Не то чтобы это мне нравилось, но в данный момент это не имело особого значения. Все участники сражения за Малоозерск понимали, что Янош сегодня не выиграл. Скажу больше: он сегодня не выиграл битву и, попутно, окончательно проиграл всю войну.

А дамбу я восстановлю. И город отремонтирую на свои деньги. Доходы от моего зеркального производства, налаженного в горах Холодного Удела, позволяют мне такие траты.

24

Воровато оглянувшись по сторонам, Хаксли юркнул за обшарпанную дверь неприметного здания непонятной принадлежности в грязном переулке северной части Фрадштадта. Мгновенно возникшие из темного угла охранники узнали начальника и вытянулись в струнку. Лорд Генри вяло махнул им рукой и спустился в подвал, откуда уже по ярко освещенному подземному переходу прошел в стоящее на соседней улице здание Тайной канцелярии.

Входить через парадный вход он сейчас опасался. Не стоит лишний раз дразнить почувствовавшую вкус крови толпу.

– Этого не может быть, потому что не может быть никогда! – пробормотал он, закрывая за собой дверь собственного кабинета и устало приваливаясь к ней спиной.

Лорд Генри Джеральд Хаксли двое суток не спал и толком не ел, был небрит и грязен, от его несвежей одежды дурно пахло. По крайней мере, так ему, не привыкшему по нескольку дней ходить в одной и той же сорочке, казалось.

Он задействовал все резервы, поднял все связи, сам лично занимался проверкой адресов, когда на это не хватало людей, но все было тщетно. Проклятый Макферсон словно сквозь землю провалился, оставив после себя разорение для тысяч людей, бунты, погромы, пожары.

Столичный город вспыхнул за один вечер, как от искры вспыхивает хорошо высушенная солома. А уже на следующий день пламя перекинулось на все королевство. Мог ли кто-нибудь еще неделю назад предположить, что это вообще возможно на Благословенных Островах?

В очередной раз мысленно задав себе этот вопрос, шеф Тайной канцелярии грустно усмехнулся. Сейчас, когда уже все случилось, легко было указывать на тайные и явные признаки надвигающейся катастрофы, но еще неделю назад если кто-то и выступал с критикой или предупреждениями, то только затем, чтобы в собственных интересах немного поиграть с ценами на акции «Золотого потока». Подумать только: самая просвещенная и могущественная страна современности оказалась охвачена безумием, порожденным ее же собственным детищем – биржей! Восемь месяцев акции «Золотого потока» росли как на дрожжах, радуя еженедельными сводками своих владельцев и вызывая жгучую зависть у тех, кто не мог себе позволить их купить. В стране сформировалась даже целая прослойка из прожигателей жизни, быстро сколотивших капитал на купле-продаже акций. Эти люди каждый вечер кутили в дорогих ресторанах, устраивали гонки извозчиков на улицах ночного города, ящиками скупали коллекционные вина и поили ими случайных прохожих. В общем, сорили деньгами как могли. А теперь, когда этот мыльный пузырь лопнул, они массово кончали жизнь самоубийством или шли в первых рядах разъяренной толпы, требующей от властей возврата своих денег.

Но самым страшным для Хаксли было не содрогающееся от народного бунта королевство, а свои деньги, собственноручно отнесенные в банк «МММ», созданный владельцем «Золотого потока» специально для финансовых операций своей бурно развивающейся фирмы. Планировал, так сказать, удвоить свое состояние, а в итоге оказался практически на грани банкротства. Так опростоволоситься руководителю могущественной службы – это было даже не обидно, это было унизительно!

Лорд Генри взял со стола газету, с неудовольствием отметил, что она вчерашняя, тем не менее развернул и обнаружил на первой странице жирный заголовок «Герцог Кемницкий предупреждал» с подборкой высказываний молодого герцога Эдуарда о ситуации с предприятием Макферсона.

Тут уж ничего не скажешь, Эдуард Артур Уильям Герберт, герцог Кемницкий, действительно без устали твердил, что деньги не могут браться ниоткуда и что такой стремительный рост стоимости акций не является нормальным. Он требовал провести полную проверку деятельности «Золотого потока», в том числе направить королевских чиновников на столь знаменитые и никем, кроме Макферсона и его подручных, не виданные золотые прииски в Новом Свете.

Все правильно говорил бедный родственник королевской семьи, все правильно. Да только его никто не слушал, все лишь смеялись. Воистину жажда легкой наживы свела с ума целое королевство.

И все-таки, сам ли герцог пришел к таким умозаключениям или кто-то заботливо вложил умные мысли в его молодую, озабоченную вечным поиском денег голову?

– Да нет же! – лорд Генри в сердцах скомкал и отшвырнул в угол газету. – У малыша просто никогда не было денег на покупку акций, вот он и придумал себе оправдание, мол, слишком подозрительное предприятие, обманом пахнет. И, черт его побери, угодил в точку!

Плевать ему в этом деле на герцога, как и на самого короля – своя рубаха ближе к телу. Потому-то он лично снизошел до участия в расследовании: если бы удалось отыскать оставшиеся от Макферсона материальные ценности, нужно было бы успеть наложить на них руку до приезда королевских прокуроров.

Только все было тщетно. Удалось обнаружить два неучтенных ранее дома в столице, принадлежавших подручным наглого афериста, но ни денег, ни золота, ни людей, которых можно было бы допросить, там не было. Мерзавцы исчезли с Островов вместе с кучей вырученных за продажу акций фунтов и тоннами золота, лежавшими в хранилище банка «МММ». Правда, многие теперь уже ставили под сомнение, что эти самые тонны были – может, мошенники просто пускали пыль в глаза окружающим, стараясь выглядеть сверхреспектабельными. С другой стороны, банк в последнее время активно скупал золото для увеличения своих резервов, так что существовала вероятность обмена всех неправедно нажитых фунтов на полновесное золото.

Как бы то ни было, в подвалах центрального офиса «Золотого потока» золотые слитки все-таки нашлись. Служащие прокуратуры вывезли оттуда четыре подводы с драгоценным грузом в королевский дворец. Было заявлено во всеуслышание, что из этих средств будут производиться выплаты обманутым держателям акций. Естественно, все понимали, что первым получить назад свои деньги должен король Георг, тоже попавшийся на удочку аферистов. Вот только ничего не вышло, потому как золото оказалось поддельным! Хаксли лично присутствовал при взятии проб: под легким слоем внешней позолоты скрывался совершенно другой металл! Мерзавцы подстраховались, верно рассчитав, что подобная находка немного ослабит интенсивность поисков и даст им еще немного времени для заметания следов.

По крайней мере, так казалось на первый взгляд. На поверку же замысел Макферсона простирался гораздо дальше простого запутывания следов. Народ принял весть о поддельном золоте за попытку власть предержащих положить все в свой карман, проигнорировав интересы подданных, и окончательно забыл об уважении к Короне.

Разъяренная толпа ринулась громить склады, магазины, богатые дома и государственные учреждения. На усмирение погромщиков попытались было бросить солдат, но те тоже являлись держателями проклятых акций и тоже хотели вернуть свои деньги. В результате армия присоединилась к бунтующим – и столицу охватил хаос. Лавки и торговые ряды по большей части были разграблены, та же участь постигла торговые склады в порту – что нельзя было унести, безжалостно рушилось и сжигалось. Большинство городских мануфактур были вынуждены закрыться ввиду массового саботажа работников, остановлены были даже сталеплавильни. Не работали рестораны и булочные, крестьяне с пригородных ферм перестали привозить в город мясо, молоко и зелень, а богатые домовладельцы спешили сбежать в свои загородные имения. И это еще было не все – непонятно, чем восставшим не угодили верфи, но все они тоже были основательно разгромлены и сожжены вместе со строящимися кораблями. На взгляд Хаксли, это было очень подозрительно, да поди сейчас разберись с побудительными мотивами толпы.

Даже королевская семья была вынуждена спешно сменить ставший очень неуютным дворец в столице на укрепленный загородный замок, а по слухам, и сам король тоже сбежал туда же. Когда такие дела творятся, куда уж тут пытаться работать ищейкам и дознавателям лорда Хаксли! Все вдруг стало неимоверно сложно, и его мощнейшая служба, еще вчера работавшая почти как часы, сейчас напоминала выброшенную на берег рыбу, тщетно раздувающую жабры и неистово бьющуюся на суше в поисках привычной водной среды обитания.

– Что же делать? – прошептал лорд Генри и со злостью рванул ворот, ослабляя непомерно тугой галстук. – Надо что-то делать!

За страну он переживал не особо. В истории Фрадштадта было немало всякого рода неурядиц: от небольших бунтов до настоящих гражданских войн, но все они неизменно заканчивались одним из двух возможных исходов: либо действующий король возвращал себе контроль над ситуацией, либо это делал уже новый король. Существование самого королевства никогда под сомнение не ставилось, а потому для подданных и особого значения не имело, как именуется сидящий на троне суверен. Лишь бы была пища да крыша над головой.

Лорду Хаксли тоже было плевать на то, кто находится у власти. Максимум, что ему грозило, – это отставка с должности. А вот его собственное материальное положение, сильно пострадавшее в результате деятельности Макферсона, остро нуждалось в участии. В погоне за легкой прибылью он заложил два имения и вложил в акции почти все имеющиеся деньги. Если через три месяца он не изыщет средства для выкупа, то навсегда лишится прав на фамильную недвижимость.

Нужно что-то придумать. Либо найти кого-нибудь из участников «Золотого потока» и выбить из них свои деньги назад, либо придумать другой способ срочно разжиться деньгами. Сформулировать задачу легко, а вот как выполнить? Ведь до сих пор ему не удалось ухватиться ни за одну из ниточек, ведущих к Макферсону!

– Что же делать? – снова задав себе этот вопрос, Генри с усилием потер виски, чтобы заставить голову работать продуктивнее.

– Милорд? – в приоткрывшуюся дверь просунулась голова секретаря Купера.

– Что там еще, Купер? – отозвался Хаксли, давая понять, что он не занят и готов выслушать секретаря.

– К вам капитан Олстон, – осторожно произнес Купер.

– Капитан Олстон, почему бы и нет? – отрешенно пробормотал начальник Тайной канцелярии, но тут до него дошел смысл сказанного, и он вскричал: – Как Олстон?

– Я тоже рад вас видеть, милорд! – отодвинув от входа секретаря, в кабинет вошел пропавший три года назад агент. – И вы даже представить себе не можете, как сильна моя радость!

Выглядел он почти так же хорошо, как и при последней их встрече, – высокий, подтянутый, темноволосый. Никаких видимых увечий, характерных для угодивших во вражеские застенки важных персон, у него не наблюдалось: ни выбитых зубов, ни переломанных рук и ног, ни вырванных ногтей. Лишь кожа потеряла былой южный загар да в глазах читалось чуть меньше веры в собственные силы, чем прежде.

– Извините меня за настойчивость, – улыбаясь, промолвил Джон Олстон, прикрывая за собой двери, – но это во избежание вами лишнего беспокойства. Я же знаю, что по инструкции сейчас вам положено задержать меня в приемной, вызвать двух сторожевых псов, чтобы они заняли свои места, – он поочередно указал рукой на две наполовину выступающие из стены колонны, отделяющие основную часть помещения от рабочего места шефа Тайной канцелярии, – взвести пружину у спрятанного за картиной арбалета и только потом разрешать войти в кабинет подозрительному типу вроде меня. Но это все лишнее сегодня, ибо опасности для вас я не представляю, а тема предстоящего разговора настолько специфична, что лишние уши нам тут точно не нужны.

– Да с чего ты взял, что я вообще буду с тобой разговаривать? – Хаксли спокойно откинулся на спинку кресла, на всякий случай нашаривая рукоять закрепленного под его днищем ножа.

– Ну вы же хотите вернуть свои деньги за заложенные имения? Мое поручение состоит в том, чтобы предложить вам сто тысяч фунтов, украденных мошенниками.

У Генри потемнело в глазах. В один миг в его голове сопоставились афера с «Золотым потоком», народные волнения с разрушением элементов военной инфраструктуры и внезапное возвращение Олстона из таридийского плена. Этого просто не могло быть, но это было именно так! Это все были не случайности, а части масштабного замысла. Просто-таки дьявольского по задумке и исполнению, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы назвать его главного инициатора – Бодров! Тот самый вездесущий Князь Холод!

Пока Хаксли пытается осуществить корявые планы по демонстративному устранению неугодных Фрадштадту правителей соседнего государства и усилить влияние лояльных Островам сановников из царского окружения, этот дьявол во плоти выкачивает из его родной страны кучу золота и устраивает руками подданных Короны бунт, расшатывающий трон под царствующим монархом, да еще делает это так, будто не имеет к происходящему ни малейшего отношения!

Стоп! А ведь теперь получается, что знаменитая бомбардировка столицы Островов с воздушных шаров тоже вполне укладывается в общую картину, а вовсе не является рефлекторным действием, призванным отомстить за покушение на царскую семью! Ведь как все было обставлено: ночная бомбежка, шок, страх, паника в городе, потом выяснилось, что жертв нет, а пострадали лишь королевский дворец, набережная да склады. А наутро все газеты сообщили, что это все предназначалось королю Георгу, отдавшему преступный приказ. Мол, если бы не он, то у фрадштадтцев все было бы хорошо. Вроде бы простой и даже в чем-то наивный прием, но много ли нужно обывателям, чтобы заронить в их души семя сомнений?

Кстати, случился тот воздушный налет аккурат во время самого большого бума с ростом стоимости акций Макферсона, когда у многих людей возникли вопросы по надежности его предприятия. Но тут – раз, и внимание всего королевства было отвлечено на налет воздушных шаров! Но это ж какой нужен дьявольский расчет! Или у него чересчур разыгралось воображение и все это – лишь набор разрозненных случайностей?

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове шефа Тайной канцелярии Короны за какое-то мгновение, после чего он вернулся к выбору, перед которым его поставил Олстон, – восстановление личного состояния в обмен на какое-то предательство. Кстати, на какое?

– И что же такого я должен сделать за сто тысяч фунтов? – саркастически поинтересовался Хаксли, скромно умалчивая, что эта сумма не только покрывает его потери, но еще и сулит неплохую прибавку к состоянию.

– Не волнуйтесь, милорд, – усмехнулся внимательно наблюдавший за ним бывший агент, – вам не придется делать ничего из того, что было бы противно вашей натуре.

– Знаешь что, Олстон, если ты продался таридийцам, это еще не значит, что я поступлю так же. Даже за названную тобою сумму.

– Вы будете удивлены, лорд Генри, но на той стороне наше предательство никому особо не нужно. Ни мое, ни ваше. Что я мог предложить таридийской контрразведке? Наши методы работы? Так они им известны. Список агентов? Так они мне сами столько их назвали, что про половину я никогда и не слышал. Государственные тайны выдать? Так я ни одной не знаю! Хотите – верьте, хотите – нет, но цена за мою свободу – это всего лишь обещание выполнить поручение, с которым я к вам явился. Так что предавать родину мне не пришлось и от вас никто этого требовать не собирается.

Лорд Генри долго молчал, глядя на бывшего агента оценивающим взглядом и лихорадочно размышляя над сложившейся ситуацией. Он не верил, что деньги ему отдадут за какую-то безделицу, но они были ему чертовски нужны, потому вариант с арестом и пытками Олстона пришлось сразу отмести. Оставалось или просто соглашаться на его условия, или делать вид, что согласился, брать деньги и не выполнять свою часть договора. Правда, у него было стойкое подозрение, что на такой случай коварным противником припасена еще какая-нибудь каверза.

– Я слушаю, капитан, – наконец Хаксли решил, что нужно по крайней мере узнать, о чем идет речь.

– Милорд, вы слышали, что кричит толпа? – неожиданно поинтересовался Олстон.

– Какая разница, что кричит толпа? – раздраженно вскинулся лорд Генри, но тут же взял себя в руки. – Требуют вернуть их деньги, ругают власти, клянут Макферсона с его «Золотым потоком». Что еще? Бей богатеев, грабь награбленное, гуляй на всю катушку и еще что-то в том же роде.

– Еще кричат, что им нужен новый король, – добавил капитан.

– Нет, такого я не слышал. Это было бы уже слишком! – покачал головой шеф Тайной канцелярии.

– Это потому что вы стараетесь обойти скопления народа стороной, а я был в самой гуще и слышал это собственными ушами.

– Ну кричат и кричат, что с того? Во-первых, кто будет в таких вопросах слушать толпу? Во-вторых – что даст смена его величества короля Георга на его старшего сына? Ужель это успокоит народ?

– Во-первых, когда к толпе присоединяется армия, это уже не просто толпа, а что-то более серьезное. А во-вторых, народ считает, что нынешняя королевская династия слишком скомпрометировала себя и подлежит замене.

– Что? – в ужасе вскричал Хаксли, вскакивая на ноги. – Да это мятеж! Это заговор против Короны!

– Тише, лорд Генри, тише, – Джон Олстон примиряюще выставил перед собой руки, – я всего лишь передаю вам настроения толпы. Да и скажите по совести: разве после случившегося народ не имеет права быть недовольным королем и его семьей?

– Но надул людей не король! Это все Макферсон со своими акциями! И королевская семья, и сам его величество пострадали от него, да еще на кругленькие суммы!

– Да, но золото таки его величество вернул! Четыре подводы! И обещано было, что из его стоимости будут возмещать потери всех пострадавших!

– Никакого золота не было! – лорд Генри устало откинулся на спинку своего кресла. – Подделка! Какой-то металл, покрытый позолотой. Я это видел собственными глазами. Так что делить нечего.

– Вот как? – удивленно протянул Олстон и вдруг хлопнул в ладоши и рассмеялся. – Боже, какой изящный ход! Как просто и как действенно!

– Олстон! – лорд Генри почувствовал, как по спине пробежали мурашки подтверждения своих недавних догадок. – Ты намекаешь на то, что все это безобразие, – он сделал неопределенное круговое движение рукой, – было организовано из-за границы?

– Да черт его знает! Но я уже ничему не удивлюсь!

– Но ты же понимаешь, что такое нельзя спускать никому? Иначе завтра они высадятся на Островах!

– Вот уж нет! – решительно отбросил такую вероятность развития событий Олстон. – Не такие они дураки, чтобы влезать с войсками на чужую территорию. Поверьте, милорд, таридийцам будет достаточно, если их просто оставят в покое.

– Можно подумать, – невесело усмехнулся Хаксли, – что мы можем оставить их в покое. Ладно, давай уже вернемся к конкретике. Чего ты от меня хочешь?

– Люди на улицах все чаще называет имя человека, который бы устроил их на троне, – осторожно произнес бывший агент.

– Надо же! – заинтересовался начальник Тайной канцелярии, отмечая для себя тот факт, что его нынешние подчиненные запаздывают с поставкой актуальной информации с улиц. – И кто же это? Принц Уильям? Принц Вильгельм? Или брат короля герцог Труро?

– Никак нет. Эдуард Артур Уильям Герберт, герцог Кемницкий. И все, что вам нужно, так это просто поддержать мнение простых людей.

На минуту лицо Генри Хаксли окаменело, но, вопреки написанным на лице его собеседника опасениям, первоначальный шок не сменился приступом неконтролируемого гнева. Предложение Олстона на первый взгляд казалось просто немыслимым, но помещенная на противоположную чашу весов денежная сумма способствовала рассмотрению ситуации с разных сторон. Нельзя забывать, чьи пожелания передаются ему устами капитана Олстона, но означает ли это, что молодой герцог Эдуард является предателем?

Хаксли перебрал в памяти все свои знания о самом дальнем родственнике короля Георга, стоящем почти самым последним в официальной очереди престолонаследия, и не смог припомнить никаких порочащих его фактов. Ну, разве что в интервью столичным газетам он высказывался за прекращение вражды с Таридией, за что получил еще одну порцию саркастической критики. Впрочем, к тому моменту его уже считали кем-то вроде местного дурачка за призывы не покупать акции «Золотого потока», потому новое чудачество не вызвало такой уж бурной реакции даже на фоне общего возмущения бомбардировкой Фрадштадта с воздушных шаров. Больше никаких враждебных Короне действий герцог не производил, ни в каких подозрительных связях замечен не был. Даже напротив, с некоторых пор в его дом стал вхож барон Альберт, таридиец по рождению, в свое время приговоренный на родине к каторжным работам, а сейчас являющийся одним из самых рьяных противников тамошних властей.

Нет-нет-нет! Если бы таридийцы готовили на Благословенных Островах дворцовый переворот, герцог Эдуард был бы последним, на кого стоило делать ставку. Среди королевских родственников полно гораздо более подходящих для этого фигур. Пытаться продвигать на трон герцога Кемницкого – дело безнадежное, напрасная трата времени и сил. Не могло это быть операцией вражеской разведки – слишком уж сложно и невероятно. Даже сейчас, когда за Эдуарда Кемницкого голосует взбунтовавшееся население Островов, его шансы взойти на престол мизерны. Вероятнее всего, таридийцы быстро сориентировались в сложившейся ситуации и хотят поддержать чаяния восставших как способ максимально затянуть смутное время в стане противника.

– И последние станут первыми? – задумчиво произнес фразу из Писания Хаксли. – Не думаю, что моя словесная, – он специально выделил интонацией это слово, показывая, что дальше слов идти не намерен, – поддержка поможет герцогу Эдуарду занять престол. Это бессмыслица какая-то.

– Если эта бессмыслица стоит сто тысяч фунтов, то почему бы не попробовать? – вопросом на вопрос ответил Джон Олстон.

– Шеф, беда! – дверь кабинета распахнулась, впуская внутрь бледного секретаря.

Масштаб случившегося был таков, что Купер забыл о присутствии капитана Олстона и, только наткнувшись на него взглядом, с трудом сдержался от оглашения новостей вслух. Быстро подойдя к столу, он склонился и прошептал лорду Хаксли на ухо несколько фраз.

– Велите подать экипаж и организуйте охрану! – внезапно осипшим голосом распорядился лорд Генри. – И пока никому ни слова!

Хаксли обхватил грозящую разорваться от обилия информации голову руками и мутным взором посмотрел на Олстона. И от этого взгляда капитана мгновенно прошиб холодный пот.

– Лорд Генри?

– Лошади неожиданно понесли, – не стал скрывать правду от бывшего агента шеф Тайной канцелярии, – экипаж с его величеством Георгом упал в пропасть.

У капитана перехватило дыхание, и он невольно прижал руки к груди. Ему стало вдруг очень страшно. Не за свою жизнь – тут он уже давно отбоялся. Еще минуту назад он считал, что понимает происходящее чуть лучше сидящего по ту сторону стола руководителя Тайной канцелярии, а теперь выходило, что и он всего лишь блуждал в потемках.

Он был профессионалом и прекрасно понимал, что таких совпадений не бывает. А это означало, что игра ведется на таком высоком уровне, что всей Тайной канцелярии прежде даже не снилось. И это было очень страшно. Потому что даже краплеными картами не обыграть противника, с завидным постоянством вытягивающего из колоды сплошных джокеров.

– Олстон, – неожиданно спокойно произнес лорд Генри, – когда я получу свои деньги?

25

С момента последних пробных запусков воздушных змеев – для определения направления ветра на высоте – прошло более трех часов, и, к сожалению, направление ветра за это время несколько изменилось. И теперь я с вершины небольшого холма с возрастающим беспокойством наблюдал, как два имеющихся у меня в наличии воздушных шара медленно сносит в сторону. Промахнуться по армии – задача сложная, но одно дело – пройтись прямо над всей тянущейся к месту ночлега воинской колонне, и совсем другое дело – пересечь эту колонну под углом и умчаться по ветру далеко в степь. Эх, надо наших умников дирижаблями озадачить, позарез нужна управляемость для летательных аппаратов. Так сказать, для закрепления технологического превосходства.

Строго говоря, в таком применении воздушных шаров сейчас не было особой необходимости, соберись я в этот раз воевать днем, задействовал бы их исключительно для наблюдения и координации действий. Но сейчас вечер, через час уже начнет темнеть, а улорийская армия только подтягивается к месту последней ночевки. Последней ночевки перед штурмом Корбина.

Это король Янош так считает, я же, хоть убей меня, никак не пойму, как он собрался брать город без боеприпасов и пороха для артиллерии.

Что бы он там себе ни думал, я не собирался идти у него на поводу. А значит, генеральное сражение будет у нас прямо сейчас, а не завтра, как кое-кто надеялся.

От Малоозерска до Корбина союзная армия тащилась четверо суток. На нынешний момент в ней насчитывалось порядка одиннадцати тысяч усталых, голодных и морально угнетенных солдат. Знаменитой тяжелой кавалерии не набиралось и тысячи, легкой – всего пара эскадронов. Из-за нехватки лошадей большинству оставшихся в живых драгун пришлось окончательно переквалифицироваться в пехотинцы. От наемников осталось хорошо если полторы тысячи бойцов – этих никто беречь и не собирался, всегда доверяя им место в первых рядах атакующих. В общем, хлебнуло войско Яноша примерно той самой войны на истощение, что в свое время получил Наполеон в России. Только он этого не знал, да и никто не знал в этом мире, кроме меня.

Я снова поднес к глазам бинокль. Ловили-ловили направление ветра, а в итоге все равно не слишком хорошо получается. Ну да ладно, по десятку бомб сбросить успеют – и хватит, на большой урон все равно никто не надеялся.

– Кажись, заметили, стрелять начали, – обеспокоенно заметил Игнат.

Рука его еще полностью не восстановилась, но если до этого я оставлял его в Корбине под предлогом защиты моей семьи, то тут уже хитрецу удалось убедить Наталью, что в таком важном деле доверить прикрывать мою спину можно только ему. Спорить с супругой я не стал – лезть в рубку, как в свое время под Грушовкой, я не собирался. Так что и Лукьянову рядом со мной вряд ли что-то будет грозить.

– Пусть стреляют, – флегматично ответил Румянцев, – последний порох изведут.

А вот я не был так уверен в неуязвимости наших воздухоплавателей. Да, они должны держаться безопасной высоты, но ведь всякое может случиться: с ветром не сдюжат или какая шальная пуля вдруг долетит до шара.

Из-за рощи, за которой как раз подтягивалась к месту ночлега вражеская колонна, донеслись приглушенные звуки разрывов, правда, длилось это всего пару минут, затем шары окончательно снесло в сторону, и они стали стремительно удаляться в северном направлении.

Что ж, из факта наличия у нас воздушных шаров в сложившихся обстоятельствах я выжал все, что было можно. Эх, мне бы эскадрилью бомбардировщиков… Впрочем, не время для глупых мечтаний, дело делать нужно.

Наша основная позиция располагалась чуть южнее того места, что должна была занять улорийская армия, примерно в километре от сосновой рощи. Слева виднелась восточная стена Корбина, вернее ее юго-восточный угол. А вот король Янош этим вечером сможет полюбоваться большей частью этой самой стены. Правда, совсем недолго – сначала ее скроет ночная мгла, а потом ему станет не до любования окрестностями.

С местом ночного лагеря противника особо и гадать не пришлось. Левый фланг ему прикрывала хвойная роща, справа была открытая местность с уходящими вдаль пригородными полями, а впереди, между ночным станом и городом, сверкали множеством факелов наши фальшивые позиции. Разведку мы улорийцам по-прежнему проводить не давали, так что правду они выяснят слишком поздно. А может, и вообще не выяснят, это уж как дело пойдет.

Завидев перед собой расположенный прямо под городскими стенами лагерь противника, Янош должен облегченно перевести дух – наконец-то остаткам таридийской армии некуда бежать! Наконец-то она вынуждена будет воевать по правилам, как все. И уж тут-то он сможет показать во всей красе свой полководческий талант!

Но радость эта будет совсем недолгой, потому что я снова буду воевать не по правилам, а так, как считаю нужным. Пусть даже многие мои офицеры презрительно кривят губы. Здесь не так много ветеранов, бывших со мной под Бобровском, в Злине и Яблонце, Чистяково и Южноморске, а остальным такая война пока тоже непривычна. Им хочется лихих кавалерийских атак, чтобы рука рубить уставала или чтобы во главе пехоты сойтись лицом к лицу с врагом в ближнем бою. То есть в любом случае чтобы с кровью, потом и грудой тел. Чтобы выжившие после такого имели возможность хвастаться шрамами и увечьями и, обронив в обществе сакральную фразу «да-а, это было жаркое дело», многозначительно замолкать, предоставляя окружающим оценить весь масштаб своего величия.

А вот мне такой романтики даром не нужно! Мне нужно, чтобы мои солдаты как можно дольше оставались живы и здоровы. Потому что от этого напрямую зависит и мое благополучие, и благополучие страны, подданным которой мне довелось стать. Да и результат для меня стоит на первом плане – пусть лучше будет скучная победа, чем красивое и веселое поражение. Как там говорили умные люди про футбол: «игра забудется, а результат останется»? Вот это – в самую точку. Хотя кто ж откажется, если победа будет еще и красивой? В общем, воевать будем по-моему.

Минут через сорок разведка сообщила, что основные силы неприятеля располагаются на ночлег в пределах прямой видимости наших защитных позиций под стенами города. Вот и отлично. Давать Яношу время на отдых и обустройство ночного лагеря не будем, не входит это в мои планы.

– Илья Сергеевич, – обратился я к Веселову, – с божьей помощью, начинайте!

Подполковник молча козырнул и, смешно подпрыгивая, побежал к подножию холма, где его дожидался десяток воинов. Спустя минуту маленькая кавалькада умчалась в сторону редутов, на которых сейчас хозяйничала пехота во главе с майором Баталовым. Можно сказать, что битва за Корбин началась.

Часто приходилось слышать мнение, что для полководца битва сродни шахматной партии для шахматиста – знай себе разыгрывай комбинации, передвигая по игровому полю фигуры-полки, озадачивай противника да вовремя реагируй на его угрозы. Определенное сходство и правда есть, но есть и отличия. И самое большое и важное из них – скорость смены позиции.

Вот в шахматах двинул ты пешку с е2 на е4 – и сразу имеешь новую позицию перед глазами. А я вот сейчас «двинул» гусар Веселова в атаку – и что? Пока подполковник домчится до скрытой за позициями Баталова кавалерии, пока отдаст последние распоряжения, пока всадники выйдут на поле, развернутся для атаки… Минут двадцать пройдет, не меньше. За это время улорийцы могут успеть два-три своих хода сделать. Да и, в отличие от шахмат, на поле боя никогда заранее не знаешь, какая фигура будет иметь преимущество в тот или иной момент времени. В общем, здесь играют роль не только стратегия и тактика, но и управляемость войсками и выдержанность командующего, ибо далеко не каждый в состоянии терпеливо дожидаться результатов от своего очередного хода.

Казалось, ожидание будет длиться вечно, но вот наконец из-за рощи до нас донеслись звуки стрельбы и раскатистое «ура», не сильно приглушенное расстоянием. Все, началось!

Наша легкая кавалерия пошла в атаку на находящееся в полупозиции вражеское войско: проведшие весь день на ногах улорийцы не успели ни толком расположиться на ночлег, ни построиться для боя. Передовые заслоны короля Яноша оказались быстро смяты превосходящими силами Веселова, после чего гусары ворвались в основной лагерь противника, сея там смерть и хаос.

Я не имел возможности воочию следить за этой фазой боя, поэтому здесь приходилось уповать на хладнокровие и благоразумие подполковника, а также на дисциплину его подчиненных. Важно было избежать опьянения легкостью первого успеха и вовремя повернуть людей назад. Иначе враг придет в себя, разберется в ситуации и сам задавит числом завязшую в бою кавалерию.

Минут через двадцать от сидящих в сосновой роще наблюдателей стали один за другим прибывать курьеры. Из их донесений выходило, что Веселов, несмотря на нетерпеливый нрав, с поставленной задачей справился. Гусары знатно пошумели во вражеском стане, в очередной раз приведя в бешенство Яноша Первого, и вовремя отступили, имея на плечах вражескую конницу. Ну а той совершить ответный визит в наш лагерь не позволила своевременно включившаяся в работу артиллерия.

Улорийцы отступили, но приманка уже была проглочена, тем более что небольшую часть прорвавшихся вражеских всадников приняла на штыки выдвинувшаяся вперед пехота. Наш план сработал, драка завязалась в нужном месте в нужное время. Доведенный до белого каления противник, забыв об усталости, принялся атаковать наши редуты.

На поле боя опустилась ночь, однако чистое небо и полная луна позволяли вполне сносно ориентироваться на местности. И давали возможность противнику рассмотреть низкие земляные валы редутов, необустроенные и редкие позиции артиллерии, малочисленность рядов пехоты прикрытия. Опытный полководец должен был задаться вопросом: все ли вражеские силы передо мной? Но утомленный этой «неправильной» войной Янош раздраженно посчитал, что преимущество в силе в любом случае останется за ним, а отступать нам на этот раз некуда – стены Корбина прямо за нами. В общем, улорийский монарх взял инициативу в свои руки и атаковал позиции Баталова по всем правилам боевого искусства, за исключением массированного огня артиллерии, который просто нечем было обеспечить.

Минут сорок защитники редутов оказывали наседающим врагам отчаянное сопротивление, после чего, не выдержав напора, побежали к стенам города. Попытавшихся преследовать бойцов Баталова улорийцев отсекли гусары Веселова, после выполнения этой миссии ушедшие вдоль городских стен в нашу сторону.

– Улорийский флаг над центральным редутом! – взволнованно доложил очередной курьер.

– Батареям приготовиться! Наблюдателям отходить на этот край рощи! – распорядился я. Первый раунд боя вот-вот подойдет к концу. Основное же веселье только начинается.

Минут десять спустя почти синхронно раздались три мощных взрыва. Это подорвались заложенные в подземных галереях под редутами пороховые заряды – что ж, не только фрадштадтцы умеют пользоваться пороховыми минами.

Улорийцев сейчас на оставленных нами позициях должно быть особенно много – сопротивление врага сломлено, можно без помех ворваться во вражеские редуты и попытаться захватить что-нибудь ценное, а также насладиться моментом триумфа и бросить многообещающий взгляд на стены Корбина. Можно даже надеяться, что для этого сам король Улории успел подняться на центральный редут. Впрочем, это было бы совсем уж просто.

Взрывы послужили сигналом для открытия огня десяти минометным батареям, расположенным среди холмов по эту сторону сосновой рощи. Сотня с лишним стволов малой артиллерии принялись методично посылать разрывные и зажигательные снаряды через небольшое поле и разделяющую нас с противником рощу по пристрелянным заранее площадям.

Надо сказать, что сотни летящих в ночном небе горящих снарядов являли собой величественное зрелище, и тысячи корбинцев, высыпавших на городские стены, наверняка были впечатлены. Соотношение разрывных снарядов к зажигательным было примерно три к двум, но за счет скорострельности, когда второй выстрел делался в то время, как первый еще на добрался до цели, небо буквально расцвело от беспрестанно рисующих в нем огненные дорожки брандскугелей.

Как и ожидалось, прошло немало времени, прежде чем улорийцы пришли в себя и перестали считать эту бомбардировку продолжением подрыва редутов. Каковы на тот момент были потери вражеской армии, представить было сложно, но кое-какая управляемость в уцелевших частях еще осталась. По крайней мере, у улорийцев нашлись командиры, сумевшие сориентироваться в обстановке и повести за собой солдат на штурм наносящих им страшный урон минометных батарей.

– Идут, ваше сиятельство, идут! – стараясь перекричать стоящий вокруг грохот, проорал посыльный от разведки.

– Как много? – попытался уточнить я, тщетно стараясь разглядеть что-либо сквозь пелену затянувшего все окрестности порохового дыма.

– Много! – ответил разведчик и неопределенно развел руками, показывая, что оценить численность противника не представляется возможным. – В батальонные каре строятся!

Эх! Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Думал я, что все просчитал, все предусмотрел, а вот спустись-ка с небес на грешную землю – не взял в расчет обыкновенный пороховой дым! А стоило бы, потому что в результате массированной стрельбы сотни минометов и холм, на котором располагалась моя ставка, и поле между батареями и сосновой рощей погрузились в плотное едкое пороховое облако. Как в таких условиях руководить боем?

– Сашка! Батареям – прекратить огонь!

Иванников умчался передавать приказ артиллеристам.

– Полковник Лебедев! – я отыскал взглядом и призывно махнул рукой командиру присланных царевичем Алексеем кирасир.

– Ваше сиятельство? – мгновенно встрепенулся давно рвущийся в бой командир новообразованной таридийской тяжелой кавалерии.

– Пришла пора показать, на что вы способны! Нужно разбить вражеские пехотные каре.

– Кто с нами: гусары, драгуны, уланы? – деловито поинтересовался полковник.

– Гусары Веселова. Для уланов будет другая задача.

Благодаря Алешке снаряжение и тактика наших кирасир несколько отличались от общепринятых на этот момент в мире. Во-первых, около трети всадников были вооружены пиками, предназначенными в первую очередь как раз для «вскрытия» пехотных каре. Во-вторых, поскольку наибольшие потери кавалерии в бою против пехоты происходили от попадания пуль в лошадей, кирасирские кони получили пластинчатый передник, закрывающий голову, шею и грудь, далее опускавшийся почти до колен расклешенной юбкой. В-третьих, для ближнего боя кирасиры получили вместо привычного прямого палаша сабли с небольшим изгибом клинка и елманью, то есть расширением в верхней части клинка у острия. Изгиб клинка, форма рукояти и елмань позволяли значительно усиливать рубящий удар за счет инерции, что в бешеной рубке сабельного боя давало нашим кирасирам дополнительное преимущество. В-четвертых, вместо обычных кавалерийских пистолетов кирасиры были вооружены экспериментальными барабанными пистолетами, этакими прообразами револьверов. Заряжание производилось не через ствол, а непосредственно в каморы барабана и было пока что таким же трудоемким, как и зарядка ружей через ствол, зато всадники шли в бой, имея при себе три-четыре снаряженных барабана на пять выстрелов. То есть имелась возможность многократно повысить интенсивность огня, для чего нужно было только вовремя менять барабаны.

Отдельно стоит заметить, что подготовке лошадей в части привычки к звукам выстрелов уделялось отдельное внимание. Как ни крути, но лошадь – очень пугливое животное, и нередко бывали случаи, когда конная атака срывалась парой ружейных залпов пехоты силой одних только звуков стрельбы, а ведь при первом залпе и пули-то часто до атакующих не долетали.

Пики и доспехи для лошадей казались шагом назад, к тяжелой рыцарской коннице средневековья, но первые позволяли разбивать ощетинившиеся штыками пехотные построения, а вторые сокращали потери от не обладающего еще достаточной пробивной силой огнестрельного оружия, так что я пришел к выводу о целесообразности использования и того и другого. Тем более что автором идеи выступал царевич Алешка, и мне было очень важно поддержать его, дать почувствовать себя нужным.

Эх! Стоило бы посмотреть на боевое крещение нашей тяжелой кавалерии, да погода стояла почти безветренная! Минометные батареи хоть и прекратили стрельбу, но облако пороховых газов не спешило рассеиваться. Создавалось даже впечатление, что оно прямо-таки зацепилось за вершину нашего холма, никак не желая покидать долину.

– Спускаемся вниз! – огласил я свое решение штабу, не желая оставаться в такой момент слепым.

Мы спустились с холма, миновали одну из батарей и вышли на позиции ожидающей своего часа пехоты. Здесь стояли ветераны-добровольцы, отправившиеся со мной в плавание в Рунгазею, а в итоге оказавшиеся на этом поле, а также сводный полк, собранный из белогорцев и отправленный мне в помощь Алешкой и Григорянским.

Здесь видимость была чуть лучше за счет легкого ветерка, медленно сносившего пороховые облака в восточном направлении, прочь от города. Улорийцы не рискнули выстроиться в общую линию, шли батальонными каре. Их левый фланг терялся в тумане, потому точно сосчитать их не получалось: то ли шесть, то ли семь батальонов, плюс небольшие группы всадников – вот и все, что осталось от победоносной армии Яноша. Есть еще вероятность, что за рощей остались какие-то резервы, но это мы сейчас проверим.

– Господин полковник! – я подозвал Румянцева. – Пройдитесь-ка со своими уланами мимо редутов за рощу, если там еще остался кто-то способный к сопротивлению, втопчите их в землю!

Уланы умчались в обходной рейд, а на наше поле выметнулись три клина кавалерии во главе с вооруженными пиками кирасирами и с гусарами внутри построения.

Улорийская пехота славилась своей выучкой, и грозный вид мчащейся в атаку тяжелой кавалерии ее не испугал. Раздался ружейный залп, спустя полминуты второй. Мы с беспокойством следили за продолжающей разгон конницей, но никаких видимых результатов вражеской стрельбы не находили: атака не замедлилась ни на миг, кирасирские ряды не дрогнули и не смешались.

– Может, все-таки стоило картечью? – робко поинтересовался Игнат.

– Сейчас увидим, – философски ответил я, приникая к окулярам бинокля.

Не будь поле затянуто дымом, с вершины холма можно было бы получить гораздо лучшее представление о происходящем, а с равнины видно было лишь тыл нашей кавалерии. Но чего нельзя было увидеть, о том можно было догадаться по полученному результату.

Кирасирские клинья с разгона врезались в тела пехотных каре, после чего их вершины разошлись в стороны, выпуская на волю быструю и верткую легкую кавалерию. Кирасиры отбросили пики и взялись за сабли и пистолеты, а лихие гусары начали разносить в клочья внутренние построения противника. Потеряв необходимый для противодействия кавалерии порядок, вражеская пехота тем не менее еще пыталась сопротивляться. Прекрасно обученные и имеющие за плечами богатый опыт множества сражений, солдаты Улории организовывались в маленькие, щетинящиеся штыками группы, но там, где проблематично было подступиться всадникам с саблями, исход дела быстро решали многозарядные кирасирские пистолеты.

Очень скоро остатки разбитых каре побежали, внося сумятицу в еще стройные ряды не подвергшихся атаке батальонов и тем самым предопределяя их поражение. Четкое взаимодействие на поле боя тяжелой и легкой кавалерии дало отличный результат – в какие-то полчаса организованные остатки улорийской армии перестали существовать. Сумевшие уцелеть пехотинцы сдавались в плен или пытались укрыться в сосновой роще от ринувшихся в преследование гусаров.

Увлеченные созерцанием картины полного разгрома пехоты противника, мы не сразу обратили внимание на крики и звуки выстрелов, раздающиеся сзади, как раз со стороны оставленного моим штабом холма.

– Это еще что такое? – Игнат потащил из ножен шпагу, пытаясь разглядеть сквозь дымную завесу происходящее у нас в тылу.

Вот так сюрприз! Неужели кто-то в остатках союзной армии еще сохранил способность действовать столь дерзко и хладнокровно? Не рановато ли я поверил в окончательную победу? Хотя, если бы это было что-то реально опасное, оставшееся там охранение смели бы в мгновение ока.

– Капитан! – я окликнул ближайшего ко мне пехотного офицера из Белогорского полка. – Атакуйте холм своей ротой!

– Михаил Васильевич, можно я с ними? – возбужденно попросил Игнат, смешно шевеля усами.

– Не с ними, а за ними! – усмехнулся я. – Мне Наталья Павловна велела присматривать за тобой!

Довольно оскалившись, Лукьянов с обнаженной шпагой устремился вдогонку за пехотной ротой.

Командир роты благоразумно не стал отдавать приказ на ружейный залп, сделав ставку на штыковой удар. Минуты через две мы услышали дружное «ура» и несколько выстрелов в ответ, после чего довольно быстро все стихло. Еще минут через пять вернулся Игнат.

– Их всего человек тридцать было, – разочарованно махнул он рукой, – наемники.

– Тебе повезло! Тебе просто повезло! – бешено вращая глазами, выкрикнул в мою сторону пленный офицер в разорванном мундире, которого грубо тащили наши пехотинцы.

– Кто это? – поинтересовался я у Лукьянова.

– Какой-то полковник Беккер, – пожал плечами Игнат, – вроде как главный у наемников.

– Уведите! – недовольно поморщился я.

Тратить время и нервы на бесполезные споры с ним я не собирался. По всей видимости, господин наемник поставил все на отчаянный обходной рейд с целью устранить или захватить в плен весь наш штаб. Или одного меня, если угодно. Задача дерзкая и трудновыполнимая, тем обиднее полковнику было потерпеть неудачу в самый последний момент из-за нашего перемещения с холма на равнину. Вот это он и называл моим везением, хотя кто ему сказал, что удастся осуществить задуманное, останься мой штаб на месте?

В любом случае на ход битвы этот эпизод уже не мог оказать никакого влияния. Так что это обычный жест отчаяния или попытка выторговать для себя условия почетной сдачи, не больше.

– Михаил Васильевич, – робко подал голос Иванников, – а как вы догадались, что нужно уйти с холма?

– Силой мысли! – раздраженно бросил я в ответ. – Сашка! Хоть ты ерундой не страдай! Мы ж ничего не видели оттуда!

Еще один последователь Григорянского в моем окружении нарисовался, готовый любое мое удачное действие объяснять то ли прямым происхождением, то ли духовной связью с Князем Холодом из древних сказок. Иногда я готов отнестись к подобным разговорам со снисхождением, иногда даже готов использовать сложившуюся репутацию во благо страны для устрашения врагов. Но мои-то соратники должны понимать, где правда, где вымысел, где стоит подыграть, а где снисходительно улыбнуться. Уж я-то точно знаю, что ничего сверхъестественного во мне нет, я самый обычный человек, просто из мира, на пару-тройку веков опережающего этот.

В полной боевой готовности мы провели на поле боя еще около двух часов. Последние очаги сопротивления были подавлены, шел активный сбор пленных, оказывали помощь раненым. Естественно, все ждали известий о короле Улории. Среди солдат велись споры о том, что лучше: чтобы Янош был убит или чтобы был захвачен в плен? А вот я считал, что пусть его королевское величество улепетывает без оглядки до самого Раеца. Пусть переваривает полученный горький урок и делает правильные выводы о том, с кем и против кого стоит дружить, чтобы не страдала ни твоя репутация, ни государственная казна, ни территориальная целостность твоей страны.

Кстати о территориальной целостности. Заберу-ка я у Улории «порченые земли». Улорийцам они все одно без надобности, а нам пригодятся. Пусть эпоха нефти еще не наступила – позаботимся о будущем, так сказать. И оформить можно красиво: потребовать в качестве контрибуции солидную денежную сумму, после чего милостиво согласиться принять вместо золота кусок абсолютно бесполезной территории. Мол, и вам лицо сохранить, и нам хоть что-то в качестве возмещения затрат. Янош согласится, никуда не денется.

Вот пока он остается у власти в своей стране, возможны такие манипуляции. Все прелести бездумного следования в фарватере внешней политики Фрадштадта король Янош прочувствовал на своей шкуре и, я очень надеюсь, не захочет бесконечно наступать на одни и те же грабли. А вот если в соседнем государстве произойдет смена власти, то все может начаться с начала – попытки реванша по отношению к Таридии, стремление к доминированию на континенте и продолжение пагубной дружбы с Островами.

Потому-то я и вздохнул с облегчением, когда командир уланов доложил о захвате остатков обоза и бегстве улорийского монарха.

– Я организовал преследование, но пока безрезультатно, – виновато развел руками Румянцев.

– Да и черт с ним, – равнодушно ответил я, – пройдитесь по всем дорогам, пошумите. Чтобы быстрее бежал. Но поймать его во что бы то ни стало не стремитесь.

– Как же так, ваше сиятельство? – Румянцев недоуменно переглянулся с Веселовым.

– Он же оклемается и опять к нам полезет! – поддержал его гусарский подполковник.

– Если уж Янош опять ничего не поймет, то править ему останется недолго. Это его последний шанс остаться королем! – ответил я тоном, не терпящим возражений.

Никто возражать и не стал. Вот и правильно. Раз князь Бодров так сказал, значит, так и будет. Правда, для этого придется решить кое-какие дела в столице. Вот этим я и займусь в ближайшее время.

26

Можно назвать меня тугодумом, а можно – оторванным от жизни мечтателем, верящим людям на слово и вообще верящим в благие намерения окружающих. И то и другое будет справедливо. Я ведь искренне верил, что вжился в свою роль, нашел свое место в новом мире, прошел все проверки на лояльность правящей династии и многократно доказал свою состоятельность и на поле боя, и на ниве прогрессивных реформ. Потому и расслабился, потерял бдительность. Несмотря на постоянные трения с церковью, особенно с инквизицией, и ненависть дворцовых прихлебателей, я чувствовал себя уверенно, считал, что уж в Таридии мне точно никто и ничто угрожать не может, кроме происков внешних врагов. Даже с Глазковым у меня наладились отношения, вроде как поняли мы с ним друг друга. Казалось – живи и спокойно работай на благо страны.

Но стоило только случиться беде, как все тут же вернулось на круги своя. Снова я был обвинен во всех бедах Таридии, снова на меня накинулись и инквизиция, и Сыскной приказ, и придворная камарилья во главе с генерал-прокурором. Трудно сказать, осмелились ли бы они вести себя подобным образом, останься царевич Федор невредимым, но без его поддержки я снова оказался «выскочкой и карьеристом», все мои заслуги были быстро забыты, а все мои проекты поставлены под сомнение.

Не ожидал я такого, растерялся, да и враги не медлили – быстренько подсуетились с моей отправкой в Рунгазею. Как говорится: с глаз долой – из сердца вон. Сейчас я понимаю, что можно было действовать по-другому, а тогда не сообразил, позволил обыграть себя. Хорошо еще, что сопротивлялся и не дал сгноить себя в тюрьме, а так кто знает, что было бы со мной, успей боевики протоинквизитора забрать меня из подземелья Сыскного приказа.

Больше я такого допускать не намерен. Тем более что за прошедшее время произошло несколько событий, в корне изменивших ситуацию. Во-первых, кто-то предоставил фрадштадтцам информацию о времени моего отплытия в Новый Свет, в результате чего я едва не отправился рыбам на корм. Во-вторых, генерал Пчелинцев бездарно угробил армию, а я совсем малыми силами выиграл войну с Улорией. В-третьих, наши спецслужбы претворили в жизнь подсказанную мной финансовую махинацию, спровоцировавшую жесточайший кризис на Островах. И в-четвертых, царевич Федор пошел на поправку. Так что сейчас самое время восстановить статус-кво в Ивангороде, а то и вовсе развернуть все в свою сторону. До чертиков надоели все эти внутренние дрязги.

Именно поэтому я еще до рассвета, переодевшись в простой гусарский мундир, покинул Корбин. И Натали, и сын, и Игнат с Иванниковым остались в ликующей столице Корбинского края. Более того, в замке остался актер, на ближайшие дни призванный изображать меня – пригодилась подсказочка от самозванца, слишком убедительно игравшего Князя Холода перед провинциальной публикой. Все это делалось для того, чтобы непосвященные считали, будто я ближайшие три-четыре дня буду купаться в лучах славы и всенародной любви. Соглядатаи обязательно донесут об этом в столицу, но, пока недруги будут гадать о моих дальнейших действиях, я сам объявлюсь в Иван городе.

Поскольку новый тракт Ивангород – Корбин был еще далек от завершения, на выбор у меня было два пути: заложить приличный крюк по тракту Усолье – Корбин и потом свернуть на Ивангород, либо добираться до столицы по старинке – напрямую, но по старому бездорожью. Я выбрал второе. Погода установилась сухая и солнечная, потому перспектива увязнуть в грязи нам не грозила, и можно было надеяться на солидный выигрыш во времени.

Природа меня не подвела, и утром шестого дня я уже стоял на пороге дома Григорянского. Переодевшись там в мундир поручика Зеленодольского пехотного полка, я затесался в ряды сопровождающих князя и в полдень вместе с ними проник в царский дворец, где временно укрылся в покоях младшего царевича.

Алешка наконец-то повзрослел. То ли женитьба со всеми последующими приключениями на родине жены и рождение дочери поспособствовали этому, то ли просто время пришло, но от взбалмошного, бесшабашного гуляки, живущего одним днем, ныне почти не осталось следа. Блестящим умом или практической хваткой старшего брата он не обладал, потому благоразумно не стремился на первые роли, зато постоянно старался доказать свою состоятельность. Оставалось только направлять это стремление в нужное русло, и тогда мы получали надежного помощника и верного последователя.

– Миха!

– Алешка!

– Ну ты дал в этот раз! Ты просто волшебник!

– Не преувеличивай, основное волшебство еще впереди. И то если только вы с Федором преуспеете.

– Не волнуйся, – усмехнулся царевич, – у меня могло бы не получиться, но против нас с Федей у отца нет шансов!

– Дай-то бог!

– Слушай, а как ты попал на фрадштадтский корабль? – в глазах Алексея зажглись жадные огоньки интереса. – Правда, что ли, воду заморозил?

– На тебя Григорянский дурно влияет, – отмахнулся я.

– Все равно расскажешь потом! – погрозил пальцем царевич, направляясь к выходу. – Минут через двадцать можешь выходить!

– Удачи!

Не то чтобы я все поставил на результат этого разговора троих Соболевых между собой, но лучше все-таки было убедить государя в нашей правоте. Если же царь-батюшка проявит твердость в своем доверии к противоположной партии, я тоже не умру от расстройства. Либо уеду в Новый Свет, как и планировалось ранее, либо плюну на все, брошу службу и поселюсь в Холодном Уделе или в Корбине. По крайней мере, это я себя так успокаиваю. А на самом деле при худшем раскладе лучшим выходом будет временно скрыться где-нибудь на краю света и посмотреть, как тут без меня дела будут идти. Жалко будет бросать все начинания, но лучше так, чем снова попасть в подземелье Сыскного приказа.

В общем, против государя не пойду, но и жертвовать собой за идею не собираюсь. Сейчас вот пойду на заседание Большого совета и проясню кое-какие вопросы с людьми, вздумавшими поиграть со мной в аппаратные игры. Я в принципе не люблю такого, потому что тружусь, так сказать, на благо страны, а не ради карьерного роста или каких-то иных персональных «плюшек». Но особое раздражение у меня вызывает выбранный этими господами момент для своих действий. Неправильно это – заниматься внутренними разборками, когда нужно сплотиться и дать обнаглевшему внешнему врагу адекватный и быстрый ответ.

Я выудил из кармана часы – когда уже здесь прогресс дойдет до наручных? Непривычно и неудобно, жуть! Пора!

Я вышел из покоев Алексея, на ходу срывая с верхней губы бутафорские усы. Теперь уже нечего опасаться разоблачения, весть о моем появлении во дворце распространится не раньше, чем я войду в зал Большого совета.

В коридоре ко мне присоединились офицеры Зеленодольского пехотного полка, а на лестничном марше еще и десяток дворцовой гвардии. В это самое время белогорцы под предводительством Торна должны блокировать работу Сыскного приказа. Ни один красномундирник не будет болтаться по царскому дворцу, пока не прояснится ситуация с их начальником. Все, жребий брошен, мяч в игре.

– День добрый, господа, рад видеть вас всех в добром здравии! – громко заявил я, врываясь в помещение, заполненное высшими сановниками Таридии.

За длинным столом в ожидании государя тихонько переговаривались друг с другом начальники основных приказов, некоторые с заместителями, столичный губернатор, канцлер и генерал-прокурор. При моем появлении все разговоры мигом стихли и в зале возникла классическая немая сцена с замершими в движении руками, раскрытыми ртами и удивленными глазами.

– Вижу, что и вы рады меня видеть. Особенно некоторые! – обогнув угол стола, я бесцеремонно приземлился на свободное место начальника Воинского приказа, поскольку мое, к которому я уже успел привыкнуть, оказалось занято каким-то малознакомым франтом. Кажется, я видел его среди толпы придворных, но поручиться не могу.

– День добрый, Михаил Васильевич! – радостно откликнулся Арбенин, начальник Посольского приказа. Видно, что Иван Иванович действительно рад, мы с ним нормально сработались, дельный мужик, сообразительный.

– Надеюсь, никто не возражает, если в отсутствие государя я возьму на себя функцию председателя на этом заседании? Если кто против, может встать и выйти, правда, недалеко, дальше приемной охрана не выпустит. Начну, пожалуй, с введения вас в курс некоторых событий последнего месяца.

– Никита Андреевич, а что происходит? – подал голос генерал-прокурор Свитов. – Почему этот человек здесь?

– Сам в недоумении, Александр Николаевич, – настороженно глядя на меня, отозвался главный разыскник. – Князь сейчас должен быть где-то на полпути к Рунгазее.

– И именно отсюда вытекает первый номер нашей сегодняшней программы! – торжественно заявил я, не позволяя перехватить инициативу оппонентам. – Согласно царскому приказу, я сел на корабль и отправился в Новый Свет, но господин Свитов передал информацию о времени моего отправления островитянам, благодаря чему меня перехватила небольшая фрадштадтская эскадра.

– Что за чушь вы несете, князь? – презрительно скривив губы, откликнулся генерал-прокурор.

– Вот, – я бросил на стол перед ним стопку исписанных аккуратным почерком листов бумаги, – копии допросов двух ваших секретарей и курьера, подтверждающих ваше живейшее участие в этом деле!

По залу прокатился возбужденный ропот. Публика явно была заинтригована происходящим и приготовилась к жирной порции бесплатных развлечений, которыми так скудна придворная жизнь в отсутствие Интернета и телевидения.

– И что же? Ужель я фрадштадтцам что-то передавал? – усмехнулся генерал-прокурор, небрежно сдвигая листы в сторону. – Ребячество какое-то, ей-богу!

Что ж, номер не прошел. Действительно, прямых свидетельств против него не было, официальное обвинение не предъявишь. Я это прекрасно понимал, но слабенькая надежда на то, что Свитов «поплывет», все-таки имелась. По крайней мере, попробовать я должен был.

– Вы меня неправильно поняли, господин Свитов, – я попытался произнести фразу спокойно, несмотря на захлестнувшую меня волну ненависти, – предъявлять вам обвинения я не собираюсь. Просто ставлю в известность, что покушение на жизнь и свободу моей семьи не останется безнаказанным.

– Вы что же, угрожаете мне? – на этот раз ухмылка генерал-прокурора вышла настолько наглой, что у меня возникло желание немедленно стереть ее ударом кулака. Сдержаться-то я сдержался, но отразившиеся на моем лице эмоции заставили его отшатнуться.

– В этом нет необходимости!

– Михаил Васильевич! – поспешил вклиниться в разговор Глазков. – Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что в данный момент нарушаете приказ государя?

– А где бы мы все были, если бы я не нарушил приказ? – повернулся я к начальнику сыска. – Напомнить вам, что натворил рекомендованный вами главнокомандующий?

– Ваше сиятельство, – елейным голосом вновь возразил генерал-прокурор, – потерпеть поражение от короля Яноша может каждый. Вы ведь тоже не избежали этой участи, причем не единожды!

Смотри-ка, как быстро он оправился от неожиданности! Решил, что данная тема для него благодатная и здесь можно отыграться на мне? Сейчас посмотрим, как у нас подготовлены сторонники вольных трактовок событий. Быстро же пошли у нас в ход двойные стандарты. Можно ведь классифицировать мои операции при Славице и Малоозерске и как поражения, но было-то все по-другому. Уж мне ли этого не знать?

– У вас, господин Свитов, просто не хватает ума, чтобы объединить все события прошедшей кампании в одну большую битву! – к черту вежливость, пора уже называть вещи своими именами. Эх, кабы не были они друзьями Ивана Федоровича…

– Что вы себе позволяете? – возмутился генерал-прокурор, но я оставил его реплику без внимания.

– Упрощу задачу для вашего понимания: все события этой войны следует рассматривать как одну большую битву, начавшуюся в момент моей высадки в Чистяково и закончившуюся под Корбиным несколько дней назад. Все случившееся в этом промежутке времени является не более чем отдельными эпизодами одного сражения. Так что ничего я не проигрывал и не нужно пытаться ставить меня в один ряд с Пчелинцевым. Знаете ли, таридийские солдаты способны выиграть любую войну, если не мешать им дурными приказами. Так вот, ключевые слова тут – «не мешать». А ваш ставленник мешал, да еще как!

– Михаил Васильевич! – повысил голос Глазков. Ага, пришел в себя, собрался с мыслями, проанализировал ситуацию и сделал вывод об относительной безопасности ее для себя – вон как вальяжно себя чувствует. – Я понимаю, что вы сейчас чувствуете себя, что называется, «на коне». И от улорийцев вы отбились чудесным образом, и Федор Иванович, главный ваш защитник, слава богу, на поправку пошел. И патриарх новый к вам очень лоялен. Вот вы и воспряли духом, решили, что настал момент вернуть утраченные позиции. За победу над Яношем, конечно, спасибо вам большое, теперь-то уж точно никто не сомневается в вашем даре полководца. И вообще с армией у вас хорошо выходит. Так и занимайтесь армией, князь, а в управление государством лезть не нужно. А то если казна будет оплачивать все ваши фантазии, так страна нищей останется!

– Да уж фантазия у князя знатная, дорогостоящая. Что характерно, финансирование всегда идет через близких ему людей! – язвительно поспешил присоединиться к товарищу генерал-прокурор. – В строительство дорог такие деньжищи вбухали! Неужто по старым дорогам ездить нельзя было? Но это ладно, хорошие дороги еще можно принять, но вам-то этого мало, еще какие-то там рельсы хотите уложить. Якобы паровые машины по ним грузы будут возить. Будто лошадей нам для перевозки недостаточно!

Зал после этих слов одобрительно зашумел. Да-а, то ли разъяснительная работа у нас хромает, то ли умственные способности членов правительства не соответствуют ожидаемым. Топчутся на месте, не способны разглядеть перспективы нововведений, а ведь должны быть проводниками передовых идей. Нет, точно менять все нужно! В правительстве должны работать если не единомышленники, то люди, мыслящие в одном направлении, представляющие, куда должна двигаться страна. А этот сброд нужно гнать поганой метлой.

– На оружие бешеные деньги тратятся, – подхватил эстафету Глазков, – но вы ведь сами утверждаете, что оно у нас уже лучшее в мире, так чего дальше-то так пыжиться? Чуть не сотня дармоедов третий год опыты с порохом проводят, все никак наиграться не могут. И все это, заметьте, за казенный счет!

– А уж эта безумная идея со скупкой зерна в Уппланде! – снова подключился к разговору Свитов. – Это ж просто верный способ разорить страну! Сумма огромная, да еще пшеницу нужно перевезти сюда и где-то хранить, а потом и покупателей на нее найти. В итоге и деньги потратим, и зерно сгноим!

Я с интересом взглянул на лицо Александра Николаевича Свитова – не насмехается ли? Да нет, ничего особенного – лишь искреннее возмущение, переходящее в праведный гнев. И ни капли лукавства, ни грамма фальши! Вряд ли он такой уж гениальный актер, чтобы замаскировать все следы своей заинтересованности в срыве сделки с правительством Уппланда, скорее, просто недалекий человек, которому подали информацию в нужном свете. Нет, предателем или организованным лоббистом интересов другой страны он не является, что еще не означает, что он не виновен – облеченный властью дурак является вредителем по определению. А тут к уверенности в своей правоте, поддерживаемой дружескими связями с государем и Глазковым, примешана еще ненависть к «наглому, самоуверенному выскочке». То есть ко мне. Так что: виновен, опасен, подлежит устранению из власти. Точка. И за «слив» информации о времени моего отплытия ответить придется.

– Правильно ли я понимаю, Алексей Сергеевич, – прикладывая все силы, чтобы мой голос звучал ровно, спросил я у угрюмо молчащего канцлера, – что сделка с Уппландом заблокирована?

– Кхм, да, Александр Николаевич с Никитой Андреевичем настояли, – неопределенно буркнул тот себе под нос.

– Естественно! – поспешил снова влезть в разговор Свитов. – Кто-то же должен заботиться о стране!

– Ах да, конечно, – я участливо покачал головой, стараясь взять под контроль эмоции, и повысил голос, обращаясь ко всем присутствующим сразу: – Господа! Все вы знаете, что Фрадштадт является нашим врагом, систематически строящим козни против Таридийского царства. Также ни для кого из вас не является секретом, что Фрадштадт расположен на островах. Много населения и мало пригодной для обработки земли – вот реальность тамошней власти. Она не в состоянии обеспечить своих граждан продуктами, выращенными на собственной территории. Острова живут торговлей, войной и грабежом колоний. Так почему же в ваши светлые головы не приходит простейшая мысль максимально затруднить врагу закупку продовольствия? Оставьте его без еды – и он вынужден будет тратить силы и средства на добычу пропитания, а не на войны и вмешательства в дела континентальных держав. Вот почему так важна сделка с Уппландом! И никуда зерно везти не нужно, оно станет нашим прямо в портовых складах Сангервиля и оттуда же будет продано!

– Все это очень интересно, но я еще раз повторяю, Михаил Васильевич, – раздраженно произнес Глазков, – в казне нет денег для ваших непомерных запросов. Посему вопрос считаю закрытым!

– Да не волнуйтесь вы так, Никита Андреевич! – я одарил буравящего меня взглядом начальника Сыскного приказа ласковой улыбкой. – Сделка оплачена и без вашего участия!

– Этого просто не может быть, – уверенно заявил генерал-прокурор, поворачиваясь к начальнику Казенного приказа. – Липницкий?

– Через меня ничего не проходило! – испуганно отозвался тот.

– Я оплатил, – скромно сообщил я, не собираясь вдаваться в подробности. – Корабли с золотом уже на подходе к Уппланду.

На минуту в зале Большого совета воцарилась тишина, прерванная вскоре желчным голосом Александра Николаевича Свитова:

– И откуда же у хозяина Холодного Удела столько денег?

– Где я взял деньги, то вас не касается. Важно лишь то, что все они в итоге поступят в таридийскую казну.

Не нужно большому количеству людей знать, что уппландская пшеница для Фрадштадта будет оплачена фрадштадтским же золотом, добытым в ходе незаконной финансовой операции нашей разведки.

Не стану преувеличивать свои заслуги, все-таки основную часть работы ребята Бурова при активном участии Воротынского сделали сами, весьма удачно вплетя слухи об открытии местного аналога Эльдорадо в адаптированную под существующие реалии историю финансовой пирамиды «МММ». Идея же, само собой, принадлежала мне. Было бы странно, будучи современником стольких финансовых пирамид, не попытаться применить знания о них на неокрепших умах детей восемнадцатого века. Ну, в самом деле: биржи есть, причем самые популярные и продвинутые как раз на Островах, сделки на них совершаются миллионные, ценные бумаги уже торгуются, и главное – зарабатывать на биржах очень модно. Прибавим к этому постоянно циркулирующие слухи о находке гигантских месторождений золота в Новом Свете – и платформа для легенды готова.

После чего мелкий делец, которого фрадштадтцы теперь знают под фамилией Макферсон, объявляет сбор средств на развитие якобы открытого им золотого прииска в труднодоступной местности. Поначалу процесс шел туго, но, когда моими стараниями будто бы из-за океана пришел первый корабль с золотом, дело стронулось с мертвой точки, а когда «золотые рейсы» стали регулярными, маховик аферы раскрутился на полную катушку. Не прошло и года, как популярность акций «Золотого потока» выросла настолько, что не мечтал купить их во Фрадштадте только глупец или ленивый, стоимость их росла как на дрожжах, а золото продолжало прибывать в метрополию. Для удобства расчетов и хранения драгметалла компания открыла свой собственный банк «МММ» – никто из местных не понимал такого названия, а я не мог упустить шанса немного повеселиться.

Удаленность новых территорий затрудняла всякого рода проверки, и думаю, что многочисленные экспедиции, отправившиеся в Рунгазею, еще долго будут рыскать в дебрях нового материка в поисках следов компании Макферсона. Может, какое-то золото им и удастся найти, но это будет не золото с приисков «Золотого потока». Те золотые слитки в основном катались по океану туда-обратно, постепенно заменяясь позолоченными слитками из вольфрама.

Зато прибыль от продажи акций компании Макферсона перекочевывала в специальные хранилища Южноморска и Мерзлой Гавани. Вот часть этого самого золота и была отправлена на выкуп уппландского урожая.

После «схлопывания» пирамиды операция была продолжена, и сотни «спящих» агентов, вербовавшихся и внедрявшихся на Острова в течение пяти лет, направляемые опытной рукой, отлично сыграли роль разжигателей уличных беспорядков.

А вот то, что эти беспорядки выльются в целую революцию, никто не ожидал. И никто из наших людей руку к гибели семьи короля Георга не прилагал. То ли это уже кто-то из недовольных фрадштадтцев подсуетился, то ли вообще случайно вышло, но так далеко наши расчеты не заходили. Да, мы проводили, так сказать, пиар-кампанию молодого герцога Кемницкого, но тут расчет был на повышение его авторитета на Островах, создание из него лидера оппозиции, способного в будущем расколоть местное общество. Но в итоге получилось как получилось, и, судя по всему, в ближайшие дни новым королем Фрадштадта станет Эдуард Артур Уильям Герберт, герцог Кемницкий. А одним из его главных советников станет небезызвестный барон Эндрю Альберт.

Но, повторюсь, все эти сведения не были предназначены для чужих ушей, потому и посвящать в них членов Большого совета я не собирался. Тем более что часть золота «прилипла» к моим рукам – ведь сплошь и рядом случаются ситуации, когда курируемые мною разведка и контрразведка нуждаются в быстром финансировании. Вот пусть и будет у нас неучтенный резерв для таких случаев.

– Я все проверю! – прорычал генерал-прокурор. – Подсчитаю каждую копейку, сверю каждую запятую, я выведу тебя на чистую воду! Ты у меня на эшафот пойдешь за расхищение казны!

– Уйди, противный! – произнеся непонятную здесь никому фразу, я снова ласково улыбнулся. На этот раз Свитову. – Что ж, мы можем теперь подытожить результаты вашего, так сказать, безграничного влияния на решения правительства, товарищи Глазков и Свитов! Что мы имеем? Вы убедили государя назначить командующим Восточной армией своего приятеля Пчелинцева. Не знаю, на что вы рассчитывали, но этот идиот угробил армию и едва не отдал обратно Улории Корбинский край. Это раз. Далее, вы сдали меня с потрохами фрадштадтцам. Это два. Вы самым необъяснимым образом сыграли на стороне островитян, стараясь избавить их от возникновения продовольственной проблемы. Это три. Думаю, всем ясно, что здесь пахнет предательством. Князь Григорянский, скажите, какого наказания заслуживают данные господа?

– Расстрел или повешение! – не затратив на раздумья ни секунды, откликнулся князь Василий.

– Довольно! Это уже слишком! Ваш дурной спектакль чересчур затянулся! – среди поднявшегося общего беспокойного ропота воскликнул Никита Андреевич. – Охрана!

Дверь распахнулась, и на пороге возник капитан Мурашов из полка дворцовой гвардии.

– Капитан! Проводите князя Бодрова в помещение Сыскного приказа!

– Прошу прощения, господин Глазков, но у меня свои командиры и я не могу выполнить вашего приказа! – Мурашов щелкнул каблуками и застыл по стойке смирно, глядя при этом прямо на меня.

– Тогда пошлите кого-нибудь за майором Чусовым!

– Никита Андреевич! – голос мой был спокоен, как никогда. – Во-первых, дворцовая гвардия – это вам не мальчики на побегушках! Во-вторых, не нужно никого посылать. Все ваши люди блокированы в помещениях Сыскного приказа. Никто не придет! Так же, как и никто не выйдет отсюда до особого распоряжения.

Шум в помещении мигом стих, сменившись испуганной тишиной. Несколько человек, последовав примеру Глазкова, тоже вскочили на ноги, и готов поручиться, что выражения лиц у них были такие, словно их поймали на месте преступления.

– Чьего распоряжения? – сдавленно поинтересовался Никита Андреевич.

– Моего, – просто ответил я. – Если кто не знает, дворцовая гвардия подчиняется Воинскому приказу, а меня с должности заместителя начальника уволить так и не удосужились.

– Но это же переворот! – прошептал Глазков, судорожно пытаясь ослабить шейный платок, вдруг ставший очень тугим.

– Кто про что, а шелудивый про баню! – я весело подмигнул сильно побледневшему оппоненту. – Что это вам, любезнейший, везде заговоры да перевороты мерещатся? Уверяю вас, будь это переворот, вы бы не пережили сегодняшнюю ночь и до дворца бы не добрались. Так что просто сидим тихо-мирно и ждем, когда царь-батюшка удостоит нас своим посещением. Капитан, благодарю за службу! Свободны!

Мурашов браво отдал честь, развернулся и исчез за дверью, нарочно распахнув ее при этом больше нужного. Чтобы собравшиеся имели возможность разглядеть в приемной не только дворцовую гвардию, но и мундиры зеленодольцев.

Я обвел собравшихся сановников строгим взглядом. Сомневающихся в серьезности происходящего не осталось, все возбуждены и обеспокоены, но желающих выступить на стороне Глазкова и Свитова не наблюдается. Вот и хорошо, значит, мои старания были не напрасны. Я ведь специально для них свел воедино разрозненные, на первый взгляд совершенно не очевидные факты, при правильной подаче складывающиеся в очень неприглядную картину. Мне очень важно было показать ее целиком, поскольку мое положение сейчас все еще весьма шатко. Ведь мои недруги являются друзьями царя-батюшки, и, наказав их самостоятельно, я сильно рискую навсегда испортить с ним отношения. С другой же стороны, меня не устроит и ситуация, при которой Иван Федорович пожелает решить все по-тихому, то есть «спустить на тормозах» – а я хорошо знаю, что такое желание у нашего монарха появится. Я же более не собираюсь позволять всяким недоумкам вставлять мне палки в колеса.

Собственно говоря, все это представление я затеял именно для придания делу огласки. В этом мире ведь еще нет ни Интернета, ни телевидения, а газеты не приобрели массовости, необходимой для формирования нужного общественного мнения. Но после всего увиденного и услышанного здесь тремя десятками высших должностных лиц государства информация именно необходимого мне содержания распространится по стране со страшной скоростью. Лучше пусть люди знают правду, чем слушают всякие домыслы, рожденные стремлением не выносить сор из избы. Пусть государь этим будет не сильно доволен, но отстранить своих дружков от руководства страной ему придется.

– Что с государем? – с самым мрачным видом осведомился генерал-прокурор.

– С государем все хорошо, но он очень расстроен вашим поведением, господа! – раздался от дверей такой знакомый голос наследника таридийского престола.

– Ваше высочество! Ваше высочество! – грохот отодвигаемых стульев слился с многоголосым приветствием. Все присутствующие поспешили вскочить со своих мест, чтобы засвидетельствовать свое почтение впервые появившемуся на публике после ранения царевичу Федору. Вернее, двум царевичам сразу, поскольку за спиной брата маячил нарядившийся сегодня в парадную уланскую форму Алексей Иванович.

Федор выглядел неважно, был худ и бледен, на левой щеке красовался изрядных размеров шрам в виде буквы «Л», но глаза его блестели азартом и жаждой деятельности. Не знаю, кто как, а я сразу понял, что царевич безумно устал от своего вынужденного бездействия.

– Никита Андреевич, Александр Николаевич, вы отстранены от своих должностей на время разбирательства. Настоятельно рекомендую вам не покидать свои дома в Ивангороде до особого распоряжения. Большой совет отменяется, на сегодня все свободны, господа!

Никто не посмел произнести ни слова, даже имеющие все основания считать себя обиженными Глазков и Свитов. Вот что значит – настоящий лидер! Вот таким должен быть правитель Таридии, а Иван Федорович, при всем уважении, всего лишь бледная тень царя на троне предков.

Нужно было видеть, с какой скоростью зал покинули три десятка мужчин. Что подстегивало их сильнее: опасение навлечь на себя гнев наследника престола, радость от того, что окажутся подальше от острой ситуации, или стремление поскорее разнести новости о произошедшем по столице? По-моему, так у большинства государственных мужей превалировала именно последняя причина. И готов биться об заклад, что каким бы путем я ни покинул зал заседаний, мой путь до самого выхода из дворца будет усеян «совершенно случайно» прогуливающимися по дворцовым коридорам придворными. Этих бы бездельников да в поля или к станкам на мануфактуры. А то скучают бедняжки, не знают, чем заняться, кроме как слухи собирать да сплетни распространять.

Очень скоро мы остались в зале заседаний одни: я с Григорянским и братья Соболевы.

– Федя! – я осторожно обнял старшего царевича. – Может, тебе не стоило еще вставать?

– К черту постель! Иначе я просто чокнусь от безделья! – отмахнулся Федор. – Да и смотри, что эти деятели тут натворили! Целую армию угробили, чуть Корбинский край не потеряли, тебя в ссылку отправили. Еще неделя – и они похоронили бы все наши усилия на международной арене. Ты был прав, давно пора перестраивать правительство.

– И батюшка уже дал на это свое согласие, – поспешил добавить Алешка, пододвигая брату кресло, в которое тот с облегчением уселся. По всему было видно, что усилия пока даются ему с трудом.

– Ну да, – со вздохом произнес Григорянский, – долго ли продлится это согласие? Он так и не позволил арестовать своих друзей.

– Вась, – Федор недовольно поморщился, – взгляни на это дело отстраненно. Что им можно предъявить? Армия? Так не они же направляли действия Пчелинцева. Фрадштадтцы на пути Холода? Так прямых доказательств нет, они по этому морю испокон веку плавают. Сделку с Уппландом сорвать пытались? Так она действительно дорого стоит, вроде как сохранить казну хотели. А то, что они в общем противники нашей политики, – это еще не преступление.

– Да как же это? – возмущенно всплеснул руками князь Василий. – Из-за них столько солдат погибло, артиллерию целой армии загубили! Да Миха тут битый час отношения с ними выяснял – и все зазря? Завтра государь опять их на должности поставит – и все заново начнется?

– Василий, – со вздохом произнес я, – потому я и устроил это представление, что по факту предъявить нам нечего. А так хоть страна узнает своих «героев». Может, хоть подпорченные репутации не позволят Ивану Федоровичу снова доверить им важные посты. А надеяться на то, что он арестует своих друзей, было наивно. Я бы тоже не арестовал.

– На этот раз есть все основания верить, что история не повторится, – подал голос Алексей. – Государю очень понравилась поданная Михой идея «править, но не управлять».

– Да, для батюшки это идеальный вариант, – усмехнулся Федор, – балы, охота, театры, фаворитки, торжественные приемы. Все это остается ему и оплачивается казной. Правительство он будет формально утверждать, но в его дела лезть не будет. При этом все успехи – это и его заслуга, а все неудачи – это промашки правительства. Очень удобно.

– Да уж, на такое и я бы согласился, – с кислой миной на лице сказал Григорянский.

– Нет уж, Вася, – на этот раз царевич Федор широко улыбнулся, – вы все трое готовьтесь работать! Много и упорно!

– Так когда мы отказывались-то? – развел руками князь.

– Кстати, Миша, – лицо наследника престола посерьезнело, – я знаю, что ты не будешь настаивать на публичном наказании для Глазкова и Свитова, но меры на будущее примешь. Прошу тебя, на крайности иди, только если они снова дадут повод! Нам конфронтация с батюшкиным двором не нужна.

– Просто пусть больше не становятся на моем пути, – спокойно пожал я плечами.

А что я мог сказать? Так и думал поступить. Сам-то по себе я человек не кровожадный, и если меня не трогать, то и мухи не обижу. Но теперь буду гораздо осмотрительнее и при малейшем намеке на возникновение опасной ситуации задействую все доступные мне средства, чтобы разобраться с внутренними врагами самостоятельно и до того, как они будут в состоянии причинить вред мне или моей семье. Я все-таки курирую в Таридии разведку, контрразведку и прессу, а при таком наборе инструментов можно решить практически любую проблему, было бы желание. Придется, так сказать, использовать служебное положение в благих целях.

– Я так и сказал отцу, – с довольным видом кивнул головой Федор, – что ты можешь мстить за него, за нас с Алешкой, за Натали с сыном, за друзей и подчиненных, а за себя не станешь. Просто сделаешь так, чтобы это больше не повторилось.

– Все так, – я вновь пожал плечами.

– Ты завтра зайди к государю с утра. Сегодня он еще не созрел для извинений, – смущенно хихикнул Алешка. – А завтра наградит тебя.

– Не в наградах дело, – отмахнулся я.

– Ну, это уж сами там разбирайтесь, – Федя осторожно потянулся в кресле, слегка поморщившись при этом от боли. – Проклятые островитяне! Хорошо, что ты им знатно отомстил!

– Да, Миха, рассказывай давай уже! Тяжело с Яношем пришлось? – наконец не вытерпел Алешка.

– Ты не поверишь, даже шпагу из ножен ни разу не вытянул! – слегка покривил душой я, опуская эпизод сражения с коронным маршалом в Малоозерске.

– Да уж наслышаны, как изводил улорийцев «комариной тактикой», – радостно вставил Григорянский, – и как лед в летние ночи на них сыпался, и как двойника фрадштадтцам подставил!

– К двойнику вообще никакого отношения не имею! – возмущенно ответил я. – А лед – это так, для дополнительного воздействия на психику.

– Но как же ты на корабль островитян попал? – снова перехватил инициативу Алексей. – Вроде за борт упал, а как наши на контрабордаж пошли, так ты уже на вражеском мостике фрадштадтцев крошишь!

– В море пришлось искупаться, – я раздраженно махнул рукой, уже понимая, что в случайность не поверят даже мои друзья, – фал с фрадштадтского корабля удачно под рукой оказался. Влез по нему на палубу, а там уже дело техники было, меня ведь никто не ждал.

– Как у тебя все всегда просто да случайно выходит! – рассмеялся царевич Алешка и, толкнув меня в бок, кивнул на Григорянского: – А Васька-то, глянь, какой задумчивый – не иначе, уже все твои приключения в новую легенду встраивает!

Все, включая князя Василия, весело рассмеялись.

– Ладно, с Яношем все более или менее понятно, – наконец взял слово Федор, – но неужели с Фрадштадтом тоже случайно так вышло?

– Там не случайно, – принялся объяснять я, – там удачно обстоятельства сложились, даже налет воздушных шаров пригодился для отвлечения внимания от аферы. Но такого результата я никак не ожидал. Думал денег заработать, авторитет властей подорвать, под шумок беспорядки устроить, желательно с пожаром в порту. Да еще герцога Кемницкого приподнять из грязи, чтобы в королевской семье у нас свой агент влияния был. Но чтобы вот так, со сменой короля и недельными погромами – об этом можно было только мечтать!

– Опасный ты человек, Холод, – усмехнулся Григорянский, – даже самые смелые твои мечты сбываются.

Ну, это уж ты, Василий, через край хватил! Кабы было так, насколько все было бы проще. А тут пока заграничными делами занимался, дома чуть не скушали с потрохами.

– Ладно, предлагаю после обеда встретиться у меня, – продолжил наследник престола, сменяя тему, – расскажешь все в подробностях. А после о новом правительстве поговорим. Людей подходящих подобрать нужно да определиться, чем кто из нас заниматься станет.

– Да как-то я уже свыкся с мыслью, что буду губернатором Рунгазеи, – ехидно заметил я, и все снова рассмеялись.

А зря. Я серьезно подумаю над этим вопросом. Мне ли не знать, насколько важны могут оказаться в будущем земли на новом континенте? Так что толковый губернатор с широкими полномочиями там действительно нужен.

Поэтому об этом мы тоже поговорим, но немного позже. Сейчас же мне нужно отправить курьера с условной фразой к Натали в Корбин. Пока пусть возвращаются в столицу, а там видно будет.

27

Барон Эндрю Альберт, он же в недавнем прошлом граф Андрей Воротынский, с бокалом дорогого вина вышел на балкон полюбоваться расцвеченными яркими огнями фейерверков аллеями королевского сада. Праздничный вечер был в разгаре, три часа назад епископ Таунсвильский возложил корону на голову герцога Эдуарда Кемницкого. Бывшего герцога, а ныне короля Эдуарда Третьего.

Все произошло настолько стремительно, что он до сих пор не мог поверить в реальность случившегося. Семья предыдущего монарха так спешила сбежать из охваченного волнениями города, что по неосторожности упала в пропасть вместе с каретой. Может, и не неосторожность это была, может, чей-то умысел, но ни сам барон, ни его люди к этому причастны не были.

А дальше беснующаяся толпа «вдруг» вспомнила о том, кто в свое время и сам не поддался массовому безумию погони за легкими деньгами, и других пытался отговаривать, кто стоически терпел издевки и насмешки от высшего света, буржуазии, газетчиков и простых прохожих на улицах. Кто, принадлежа к королевской семье, влачил жалкое существование, но отстоял свое право быть с любимой женщиной. Кто призывал толпу к порядку, а Корону к ответственности за происходящее в стране и ничего не просил для себя. В общем, весь Фрадштадт вдруг заговорил о герцоге Эдуарде.

Само по себе это еще ничего не значило, в мировой истории таких «королей из толпы» было не так уж и мало. Как правило, все они кончали очень и очень плохо, поскольку власти не имели привычки церемониться с теми, кто представляет для них даже потенциальную угрозу. Но когда протеже барона поддержала сначала Палата лордов, а за ней и весь Парламент, ситуация резко изменилась.

После этого Эндрю пришлось еще проехаться со своим ошалевшим от нежданно свалившейся на него популярности подопечным по самым авторитетным воинским частям – и дело было сделано. Все прочие претенденты на королевский трон, один за другим, официально отреклись от своих притязаний в пользу Эдуарда. Тот же в ответ предоставил им гарантии безопасности, что тоже было немаловажно.

И вот, как-то так вышло, что все препятствия на пути герцога Кемницкого к трону устранились сами собой. Вроде бы и сам барон Альберт, и Центр, как князь Бодров приучил называть руководство таридийской разведки, выстраивали свои задачи с прицелом именно на это. Но кто же, находясь в здравом уме, будет всерьез рассчитывать добиться смены власти в самой могущественной стране мира?

Хотя нет. Уж кому-кому, а Князю Холоду отказать в здравомыслии было нельзя. А поскольку инициатором плана был именно он, логично было предположить, что уж он-то предвидел именно такой исход, и от такой прозорливости становилось немного не по себе как барону Эндрю Альберту, так и графу Андрею Михайловичу Воротынскому.

– Однако странные метаморфозы случаются иногда с людьми от хорошего удара по голове, – пробормотал он задумчиво себе под нос, имея в виду странную историю пяти- или шестилетней давности с неудавшимся покушением на Бодрова. Именно после него Михаил начал меняться, очень быстро превратившись из никем не принимаемого всерьез князька-неудачника в значимую для Таридии фигуру. И если раньше Холодом его называли лишь льстецы, как наследника древних земель Холодного Удела, то теперь вся страна по праву величала его Князем Холодом. Такая вот игра на повышение вышла.

Может, не такая яркая, как у герцога Кемницкого, без занятия трона, но Михаил к этому просто не стремился. И здесь Воротынский был с ним согласен на все сто процентов, потому что гораздо выгоднее управлять процессами, находясь не на самой вершине, а где-нибудь рядом с ней.

Вот и ему теперь придется осваивать эту науку, балансируя вместе со своим подопечным между интересами Фрадштадта и Таридии. Причем делать это придется так тонко, чтобы и у самого Эдуарда, а уж тем паче у окружающих советы барона даже тени подозрения не вызвали. Сложно, опасно, но жутко интересно. Уж явно интереснее, чем прозябать на задворках местного общества в качестве неудавшегося «борца за свободу Таридии». «А ведь у меня тоже вышло повышение», – подумалось барону. И действительно – фигурой он стал гораздо более значимой, и игровое поле его нынче совсем близко к королевскому. Соответственно, и игры у него теперь будут совсем с другими ставками.

Шум множества голосов заставил барона обернуться. В сопровождении целой группы нарядных дам и кавалеров к нему приближалась Анна. Королева Анна.

– Ваше величество, – он учтиво поприветствовал королеву легким поклоном.

– Барон! Вы почему грустите в одиночестве в такой день?

– Грущу? Нет-нет, ни в коем случае, – с улыбкой ответил Эндрю, – без преувеличения могу сказать, что сегодня величайший день в моей жизни. Однако сейчас я не в состоянии ощутить весь масштаб происходящего, поскольку любую величину оценить по достоинству можно лишь на расстоянии. Вот я и пытаюсь получше запечатлеть в памяти каждый миг этого торжества, чтобы спустя годы понять его истинное величие.

– Браво, барон! – придворные восторженно зааплодировали, тут же принявшись повторять и обсуждать услышанное.

Анна же, взяв барона под руку, повернулась лицом к сопровождающим и громко заявила:

– Дамы и господа! Барон Эндрю Альберт назначен советником короля! Его величество очень ценит барона и считает, что тот, кто оказывал ему поддержку в трудный период жизни, является самым настоящим и преданным другом!

Все снова восторженно закричали и зааплодировали, заставив барона, прижав руку к сердцу, вежливо поклониться.

Вот и начались придворные игры, и хорошо, что Анна так быстро осваивается в новой роли. Только что она ненавязчиво представила его части высшего света как человека, пользующегося полным доверием новой королевской семьи. Можно считать, что новая игра стартовала…

В это же время бывший агент Тайной канцелярии капитан Джон Олстон взирал на темные остовы обгоревших портовых зданий с борта уходящего в Новый Свет судна. Лорд Генри очень настойчиво звал его назад на службу, но Джон отказался. Он покидал родину, не сделавшую даже попытки вызволить его из таридийского плена, без тени сожаления. Олстон больше не хотел играть на стороне Фрадштадта, потерявшего статус главного игрока на мировой политической арене. У него было более заманчивое предложение, и потому путь его лежал за океан, в неизведанные земли.

Content

Дмитрий Викторович Евдокимов
Князь Холод. Игра на повышение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27