Робертсон Дэвис

Убивство и неупокоенные духи

Посвящается Бренде

Печатники находят по опыту, что одно Убивство стоит двух Монстров и не менее трех Неупокоенных Духов… Ибо Убивство влечет за собой Повешение, к вящему веселию Сброда. Но ежели к Убивству присовокупляются Неупокоенные Духи, никакая другая Повесть с этим не сравнится.

Сэмюэль Батлер (1612–1680)

Robertson Davies

MURTHER AND WALKING SPIRITS

Copyright © Robertson Davies, 1991

This edition published by arrangement with Curtis Brown Ltd. and Synopsis Literary Agency

All rights reserved

© Т. П. Боровикова, перевод, 2021

© Д. Н. Никонова, перевод стихов, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Робертсон Дэвис – один из величайших писателей современности.

Малькольм Брэдбери

Самый выразительный, эмоционально насыщенный роман мастера.

The Boston Globe

Идеальный баланс привычной интеллектуальной акробатики, тонкого проникновения в сложные семейные связи, глубокого понимания природы власти и финансов.

Sunday Telegraph

Этот роман как будто не написан, а соткан подобно удивительному гобелену – многослойному, насыщенному мельчайшими деталями.

Time Out

Эпическое странствие из патриархального Уэльса в Америку времен Войны за независимость и в современную Канаду. Фирменная дэвисовская машина времени разворачивает перед нами красочные картины прошлого, исполненные чуда и озорства.

The Los Angeles Times Book Review

Работа серьезной выдержки – мудрая, глубокая и остроумная.

Chicago Sun-Times

Верные поклонники Дэвиса немедленно распознают его страсть к фантастическому и языковой экзотике, коллекционерскую одержимость историческими анекдотами, привычную опору на фольклор и народную мудрость.

Observer

Дэвис отменно разбирался в театре; именно эта любовь наделила «Пятый персонаж», «Мир чудес» и «Лиру Орфея» такой гипнотической силой. И в его новом романе театральные эффекты играют не меньшую роль, как в исторических эпизодах, так и в современных.

San Francisco Chronicle

Такой истории о призраках вы еще не читали!

M. Inc.

Все традиционные элементы чуда по имени Робертсон Дэвис налицо: мудрость и горячность, юмор и озорство, непримиримая индивидуальность и героев, и автора. Разница в том, что эта книга читается как гораздо более личная.

Entertainment Weekly

Блистательное пополнение дэвисовского канона. Кудесник слова и воинствующий эрудит не снижает планки.

Hungry Mind Review

Дэвис развлекается (иначе не скажешь) по полной, давая волю своему врожденному драматизму, любви к историческим подробностям и едкой сатире. Он выстраивает собственный вариант загробного мира, в сердце которого живет вопрос: «Учит ли нас смерть хоть чему-нибудь?»

ALA Booklist

Голос Дэвиса узнается сразу, его манера неподражаема. О этот хитрый всеведущий рассказчик с насмешливым прищуром!..

Houston Chronicle

Робертсон Дэвис – один из самых эрудированных, занимательных и во всех отношениях выдающихся авторов нашего времени.

The New York Times Book Review

Первоклассный рассказчик с великолепным чувством комического.

Newsweek

Канадский живой классик и виртуоз пера.

Chicago Tribune Books

Робертсон Дэвис всегда был адептом скорее комического, чем трагического мировоззрения, всегда предпочитал Моцарта Бетховену. Это его сознательный выбор – и до чего же впечатляет результат!

The Milwaukee Journal

Невероятно изобретательно, сюрпризы на каждом шагу.

The Wall Street Journal

Высокая драма, полная гордости, интриг и страсти.

The Philadelphia Inquirer

Кем Данте был для Флоренции, Дэвис стал для провинции Онтарио. Из историй жизни этих людей, с их замахом на покорение небесных высот, он соткал увлекательный вымысел.

Saturday Night

Психологизм для Дэвиса – это всё. Он использует все известные миру архетипы, дабы сделать своих героев объемнее. Фольклорный подтекст необъятен… Причем эта смысловая насыщенность легко воспринимается благодаря лаконичности и точности языка.

Книжное обозрение

Дэвис является настоящим мастером в исконном – и лучшем – значении этого слова.

St. Louis Post-Dispatch

I

Грубый перевод

(1)

Я сроду так не изумлялся, как в тот миг, когда Нюхач выхватил доселе скрытое орудие, ударил меня и я упал.

Откуда я знаю, что умер? Мне показалось, я вернулся в сознание через долю секунды после удара. Я услышал, как Нюхач произносит: «Он мертв! О господи, я его убил!» Моя жена стояла на коленях рядом со мной; она пощупала пульс, прижалась ухом к моей груди и произнесла – с самообладанием, удивительным, если принять во внимание обстоятельства: «Да, ты его убил».

(2)

А где же был я? Я наблюдал эту сцену с близкого расстояния, но не из тела, лежащего на полу. Мое тело – в таком ракурсе, в каком я его никогда не видел при жизни. Неужели я и правда был таким крупным мужчиной? Не великан, но ростом в шесть футов и весьма увесист. Видимо, да, ибо вот он я, лежу, облаченный в плохо поглаженный летний костюм – в отличие от моей жены и Нюхача; они оба в чем мать родила или в чем спрыгнули с кровати – моей кровати, – в которой я их застал.

Величайшая банальность человеческой драмы, но для меня внове: муж застает жену в постели с любовником, любовник вскакивает, выхватывает скрытое оружие, наносит мужу сильный удар – по-видимому, слишком сильный – в висок, и муж валится мертвый к его ногам. Я уже сказал, что как никогда в жизни изумился такому повороту событий. Ради всего святого, зачем он это? И неужто больше нельзя вернуть все как было – чего страстно желали и он, и я?

Нюхач совсем пал духом; он попятился, плюхнулся задом на кровать и истерически зарыдал.

– Ой, заткнись, – сердито сказала моя жена. – Некогда сейчас реветь. Помолчи и дай мне подумать.

– О боже! – выл Нюхач. – Бедняга Гил! Я не хотел! Это не я! Я не мог! Что теперь будет? Что со мной сделают?

– Если поймают, то, скорее всего, повесят, – ответила она. – Прекрати шуметь и делай, что я говорю. Во-первых, оденься. Нет, погоди! Сначала вытри эту чертову штуку салфеткой и вставь обратно в футляр. На ней кровь. Потом оденься и иди домой, да позаботься, чтобы тебя никто не видел. У тебя пять минут. Потом я начну звонить в полицию. Шевелись!

– В полицию! – Его испуг был столь карикатурен, что я засмеялся – и понял, что они меня не слышат. Нюхач совершенно утратил мужество.

В отличие от моей жены. Она была мужественна и решительна, и я восхитился ее самообладанием.

– Разумеется, в полицию. Человека убили. Так? Об этом нужно сообщить немедленно. Так? Ты работал в газете и этого не знаешь? Делай, что я говорю, и быстро.

И это любовники? Где же нежность между ними? Потрясение моей жены проявилось только в том, что к ней вернулась старая привычка – то и дело добавлять: «Так?» Мне казалось, я отучил ее от этого, но в грозную минуту привычка возобладала. Моя жена никогда не владела, что называется, хорошим слогом. Она не уделяет достаточно внимания языку.

Нюхач, стеная и едва волоча ноги, принялся облачаться – в неуместно франтовские одежды, за которые его вечно высмеивали коллеги-журналисты. Но он повиновался приказам. Первым делом он взял бумажную салфетку и вытер безобразную металлическую дубинку, выскочившую из его элегантной трости. Ручка трости служила рукояткой также и для дубинки. Затем он вкрутил орудие обратно в тайник. Как гордился он этой мерзкой штукой! А ведь я его тысячу раз предупреждал, что люди, носящие при себе оружие, рано или поздно пускают его в ход. Но он считал эту штуку атрибутом крутого мачо, броской приметой маскулинности. Он купил ее за большие деньги в знаменитом магазине в Лондоне. Он утверждал, что это даже лучше, чем трость со шпагой. Но зачем ему вообще нужна была шпага или дубинка? Теперь-то он убедился в моей правоте. Несчастный шпендрик! Убийца. Он убил меня.

Я все еще злился, но не мог и удержаться от смеха. Почему он меня ударил? Наверно, потому, что, застав их in flagrante, я пошутил, несмотря на свой гнев. «Боже, Эсме, с кем угодно, только не с Нюхачом!» И он в ярости, подпитанной, вероятно, любовным пылом, выхватил дубинку и треснул меня.

Сейчас он оделся, но явно пока не пришел в себя. Он на цыпочках обогнул мое тело, почти загородившее дверь, вошел в гостиную и двинулся прямо к шкафчику с напитками. И достал бутылку коньяка.

– Нет, – сказала моя жена, последовав за ним в гостиную. – Забыл? До конца спектакля – ни капли.

Она засмеялась, а он – нет. Он вечно повторял эту заезженную шутку в адрес пьющих актеров, но в применении к нему самому она, видно, показалась уже не такой смешной. Он поставил бутылку на место.

– Вытри бутылку там, где ты ее трогал, – велела моя жена. – Полиция снимет пальчики.

«Снимет пальчики!» Это значит – будет искать дактилоскопические отпечатки. Как она владеет полицейским жаргоном! Я восхищался ее хладнокровием. У двери Нюхач повернулся, явно выпрашивая поцелуй. Но моей жене было теперь не до поцелуев.

– Поторопись, да смотри, чтобы тебя не видели, – распорядилась она.

Он ушел – самый элегантный убийца, какого только можно себе представить, но лицо искажено болью. Впрочем, кто обратит внимание на театрального критика, чье лицо искажено болью? Это одна из примет его профессии.

(3)

Как только он ушел, моя жена, все еще обнаженная, как летний ветерок, принялась перестилать постель. Наведя порядок, она плюхнулась на кровать, чтобы остался отпечаток только одного тела. Потом слегка прибралась в спальне, вымыла и вытерла два бокала. Быстро, но тщательно оглядела пол; достала щетку для чистки ковров и почистила ковер. Слегка намочила полотенце и протерла все места, которых мог коснуться Нюхач. В методичности ей не откажешь!

Я наблюдал за ней с восхищением и некоторой долей похоти. Обнаженная женщина прелестна, когда лежит в постели, готовая к любви, но насколько она красивее, когда трудится! Как дивен был изгиб ее шеи, когда она искала возможные отпечатки пальцев! Отчего она так прекрасна в этот миг? От возбуждения? От ощущения опасности? Оттого, что произошло убийство? Ибо она стала свидетельницей убийства – возможно, даже пособницей.

А теперь к телефону.

– Полиция? Убийство! Моего мужа убили. Пожалуйста, приезжайте скорей.

И она дала наш адрес. Неплохая актриса. Ее голос впервые дрогнул от волнения. Но когда ее уверили, что полиция обязательно приедет, она не волновалась. Она удивительно быстро стерла макияж, подпорченный утехами с Нюхачом, надела ночную рубашку и халат, причесалась – а потом растрепала волосы, видимо приведя их в приличествующий случаю, по ее мнению, беспорядок. И села за стол – свой письменный стол, так как собиралась писать статью в ожидании, пока полиция позвонит снизу из подъезда.

Ждать ей пришлось недолго.

(4)

Конечно, вы хотите подробностей. Кто все эти люди?

Начнем с Нюхача. Его зовут Рэндал Аллард Гоинг, и он настаивает, чтобы это имя произносили полностью – Аллард Гоинг, – поскольку оно древнее и знатное, во всяком случае для Канады. Один из его прапрапрадедов, сэр Элюред Гоинг, занимал высокий пост губернатора в наших краях, когда Канада еще была колонией. В одной старой церкви в городке Ниагара-на-Озере висит мемориальная табличка, прославляющая его достоинства жалобным слогом того времени: «Душа слишком великая, чтобы ее описать, и все же слишком добродетельная, чтобы укрыться от людских взоров… подлинное, не показное Смирение, Серьезность без Мрачности, Бодрость без Легкомыслия…» – и так далее, все в том же хвалебном стиле. Но в исторических трудах мало упоминаний про сэра Элюреда; скорее всего, он был просто очередным ничтожеством, которого Отчизна отправила в колонии, поскольку он вынужден был поступить в службу, но по недостатку связей не мог добиться места на родине. А в захолустном пруду канадского общества того времени он оказался крупной жабой и вошел на равных в круг первопоселенцев из знатных семей, который Нюхач любит именовать «сквайрархией» и об исчезновении которого жалеет, так как сам хотел бы в нем числиться.

Держится Нюхач, как он сам считает, с достоинством; его манеры чуть-чуть слишком изысканны для того места в обществе, которое он занимает. Он всегда одет как на парад и даже слегка переигрывает, ибо, несмотря на молодость (если не ошибаюсь, ему тридцать два года), всегда ходит с тростью. В соответствии с выбранной ролью он считает, что ему необходимо всегда иметь при себе оружие, и трость, в которой спрятана сразившая меня дубинка, – его постоянная спутница. Он не крупный мужчина – действительно шпендрик, – но мнит себя д’Артаньяном. Он предпочел бы трость со спрятанной в ней шпагой, но, как сам объясняет немногим посвященным в тайну, дубинка больше подходит в наши времена, когда ограбить могут даже в богоспасаемом Торонто.

Но нельзя счесть Алларда Гоинга пшютом или дураком и на этом основании больше о нем не думать. Он вполне способный журналист и неплохой театральный критик, хотя и не настолько хороший, чтобы это устраивало меня как редактора. Не я нанял его в газету «Голос колоний», очень хорошую газету, где я служу редактором отдела культуры. Точнее, служил. Гоинга я унаследовал от своего предшественника. Я не пробыл на этом посту и трех лет к тому дню, когда Гоинг навеки отправил меня за штат.

Кличка Нюхач (он ее ненавидит) – плод юмора коллег-журналистов. Нюхач критикует современные пьесы, в которых сладострастно выискивает влияние известных драматургов, а найдя, использует как палку для битья авторов. Его любимое выражение – он пользуется им слишком часто, но мне не удалось его отучить: «Не попахивает ли этот новый опус мистера Такого-то Пинтером (или Ионеско, или Эйкборном, или даже Чеховым)?» Иными словами, Нюхач всячески пытается свести мистера Такого-то к наименьшему общему знаменателю. Он совершенно уверен, что ни одна пьеса, особенно если это первая проба пера, а драматург – канадец, не может быть оригинальной и сколько-нибудь значимой; автор наверняка заимствует (точнее, щедро черпает) из работ других драматургов, известных, скорее всего английских. (Нюхач принадлежит к вымирающей породе канадцев, для которых Англия до сих пор Старая Добрая Родина.)

Разумеется, коллеги по «Голосу», записные остряки (журналисты почти все такие), прозвали его Нюхачом. А ребята из спортивного отдела пошли дальше и мрачно намекают, что он в самом деле нюхач, то есть получает сексуальное удовлетворение, обнюхивая седла велосипедов, на которых ездили девочки-подростки. Нюхача такая инсинуация особенно бесит, поскольку сам он считает себя байроническим ловеласом – и не без оснований, как доказывает его успех у моей жены.

Его не любят, но вынужденно терпят из-за его талантов. Шутники из клуба журналистов дважды выдвигали его кандидатуру на звание «Говнюк года», но каждый раз в финальном голосовании его обходил какой-нибудь более серьезный претендент из числа политиков. Точнее будет сказать, что его не любят мужчины. Женщины – другое дело.

Моя жена, последний трофей Нюхача, слишком хороша для него; пока я не застал их, я отказывался верить слухам, которые любезно доносили до моих ушей добрые друзья.

Моя жена тоже работает в «Голосе», но не в моем отделе; она занимается журналистскими расследованиями и пользуется популярностью. Она пишет о женских проблемах в самом широком смысле этого слова, причем с убежденностью и тактом. Ее не назвать огнедышащей феминисткой, но она непоколебима в своем стремлении добиться для женщин всего, на что они имеют право или даже просто претендуют. Она призывает своих сестер к большей политической активности и отстаивает право на аборты. Особенно хорошо у нее выходит сострадание, это мощное средство для умягчения публики. Она упорно борется за права избиваемых жен, детей – жертв инцестуального насилия и разнообразных бездомных женщин. Во всех этих вопросах я на ее стороне и восхищаюсь ею, хоть ее стиль и действует мне на нервы.

Ее зовут Эсме Баррон. От рождения она носила библейское имя Эдна, но еще в школе невзлюбила его и заявила родителям, что теперь ее зовут Эсме. Она знала, что это имя изначально было мужским, но все равно взяла именно его – возможно, то был первый решительный шаг в борьбе за права женщин. Если кто-нибудь решит, что она мужчина, – ну и пусть. Она делает хорошую карьеру как журналист и к моменту моего убийства начала успешно выступать по телевизору. Она не то чтобы красавица – хотя суждение о красоте не точная наука, – но, без сомнения, у нее прекрасная фигура и привлекательное, серьезное лицо. Она, как никто, умеет внушить собеседнику, что он для нее самый важный человек в мире, и умудряется передать это ощущение через телекамеру сотням тысяч зрителей. Каждый из них убежден, что она говорит с ним, и только с ним. При таком даре – удивительно ли, что она хотела продолжать свою карьеру в основном на ТВ и связалась с Нюхачом, поскольку он вроде бы обладал некоторым влиянием в тех кругах? Точно так же ее влекло ко мне, когда казалось, что я могу поспособствовать ее карьере журналистки. Я очень любил Эсме, а если она и любила меня меньше – или с некоторым расчетом, – то я совершенно определенно не первый мужчина, оказавшийся в таком положении.

Впрочем, я не ищу оправданий ее измене. Она могла бы сказать мне, что устала от нашего брака, и, наверно, я бы что-нибудь придумал. Она могла бы даже сказать, что предпочитает мне Алларда Гоинга, и я, отсмеявшись и поняв, что она не шутит, мог бы что-нибудь придумать и на этот случай. Если она хотела завязать интрижку с Нюхачом, я бы, наверно, потерпел какое-то время. Возможно, она не была уверена, что он в самом деле предоставит ей нужные блага, и собиралась поговорить со мной позже, выяснив, насколько он влиятелен и какую за это просит цену. Я совершенно уверен, что он не намеревался на ней жениться; он не мог существовать без череды побед и не мыслил себя в постоянных отношениях. Творец (он относил себя к творцам, ибо что такое критика, если не творчество?) должен быть свободен.

Полагаю, все это звучит ужасно банально и пошло, но нам не судьба жить на более высоком моральном уровне, чем окружающий нас мир. Однако то, что мне было суждено погибнуть от чужой руки, представило ситуацию в совершенно ином, мрачном свете.

(5)

А я, убитый? Меня звали – видимо, и до сих пор зовут – Коннор Гилмартин, и я редактор отдела культуры в газете «Голос». Таким образом, Аллард Гоинг – мой подчиненный; но я предпочитаю звать его коллегой, ибо у меня не в обычаях угнетать журналистов, работающих под моим руководством. Я признаю их право на значительную свободу творчества и даю не столько указания, сколько рекомендации; порой, однако, я совершенно не согласен с тем, что они говорят, и с тем, как они это говорят. Найти хороших – или хотя бы грамотных – журналистов чудовищно трудно, а когда я объясняю, что небрежная, сляпанная на скорую руку статья не так весома, как написанная хорошим стилем, они смеются. «Не забывайте, кто нас читает», – говорят они. Я-то как раз не забываю о читателях и убежден, что они вполне достойны хорошо написанных статей. Смотреть на читателей свысока и думать, что они, затаив дыхание, впитывают каждое газетное слово, – едва ли не самый тяжкий из журналистских грехов.

Моя епархия, как это называет Хью Макуэри, включает в себя не только театральных критиков, пишущих о драме, балете, опере и кинематографе, но и специалистов по музыке, живописи, архитектуре, разумеется, редактора по литературной критике и его рецензентов, а также прочих людей в разных других, довольно случайных амплуа – журналистов, ведущих колонки по филателии, астрологии и религии. Под моим широким зонтом укрывается даже обозревательница ресторанов, известная среди нас под кличкой Мадам Утроба. Всем этим людям следовало бы числиться в отделе журналистских расследований, с Эсме, но организация дела в нашей газете местами оставляет желать лучшего. Макуэри, который ведет колонку о религии, – пожалуй, мой лучший друг. Многие находят это странным, ибо Макуэри, суровый шотландец, при первом знакомстве кажется не слишком приятным человеком. Я люблю время от времени заходить к нему в кабинет, чтобы выкурить трубочку, ибо он нераскаянный курильщик. Ярые противники табака, к которым принадлежит и моя жена, убедили директора запретить курение во всех местах общего пользования в нашем здании, но он не рискнул запретить сотрудникам курить и в своих личных кабинетах. Я в своем не курю, ибо Эсме утверждает, что я обязан подавать пример, но, когда мне хочется покурить и поговорить по душам, я убегаю к Хью.

Ну что, пока достаточно про меня? Я все еще витаю в своей квартире и наблюдаю за женой, понятия не имеющей, что я рядом. Я страшно удивился, увидев, что она отперла ключом ящик своего стола, вытащила пачку сигарет и закурила. Она курит в окно и осторожно выдувает дым наружу. Видимо, она потрясена сильнее, чем хочет показать, иначе ни за что не вернулась бы к старой привычке. Раньше она курила по две пачки в день – когда курение было частью ее имиджа светской женщины, ангела общественного сострадания.

(6)

А вот и полицейские. Они явились на вызов с похвальной быстротой. Конечно, излишне объяснять, что происходит далее. Врач осматривает меня, измеряет, что-то старательно записывает. Детективы измеряют, осматривают и старательно записывают. Констебль со стенографической машинкой снимает показания у моей жены. Она не знает точно, когда меня убили; в ее рассказе пропадают несколько минут – кому и знать, как не мне. Понятно, что она не может подробно описать случившееся. Она время от времени как бы случайно выдает свое потрясение и горе – впервые выражая эти чувства так сильно с момента моей безвременной кончины. Тело забирают, и я обнаруживаю, что больше к нему не привязан; я не испытываю никакого желания последовать за носилками, ибо знаю, какие гадости с ним будут проделывать и где будут хранить, пока не выжмут из него всю мыслимую информацию. Я предпочитаю остаться рядом с Эсме, желая знать, как она себя поведет в таком необычном положении.

К своему изумлению, я чувствую голод, но это знакомое ощущение исчезает, как только полицейские заворачивают мое тело в брезент и уносят. Я вспоминаю рассказ знакомого биолога о том, что желудок продолжает переваривать пищу минут сорок пять после смерти; несомненно, тело, которое сейчас несут к стоящему внизу фургону, продолжает выполнять свои функции.

(Как же врачи выведали такой интересный факт о функциях тела post mortem? Я знаю от друга, что это открытие совершилось давно, еще в 1887 году, когда два любознательных французских физиолога, Реньяр и Лойе, исследовали тела двух обезглавленных французских преступников прямо в тележке, увозящей трупы от гильотины. Мне представляются Реньяр и Лойе, которые пилят и кромсают тело в тряской телеге, пока лошади тащат ее на кладбище для преступников. Какая преданность науке!)

Когда мое тело уносят, голод пропадает вместе с ним. Я навеки распрощался с собственным желудком. Но мои способности к наблюдению словно бы даже обострились.

Спектакль, что Эсме устроила для полиции, преисполнил меня восторгом. Когда моя жена избрала своим поприщем журналистику, театр много потерял. Возможно, если ее телевизионная карьера удастся, этот талант хотя бы отчасти найдет применение.

Оказалось, что Эсме тонко понимает сценическое действо: она не рыдала и не билась в истерике, но изобразила сильную женщину в трудном положении, полную решимости держаться мужественно. Она ни разу не поставила в неловкое положение молодого констебля, который брал у нее показания, но время от времени ее голос прерывался, и я видел, как сочувствует ей констебль.

Она рассказывала кратко и выразительно, ибо успела порепетировать до приезда полиции. Она лежала в постели, обложившись материалами к статьям в защиту угнетенных, и вдруг услышала какой-то шум на балкончике за окном спальни. Не успела она встать, как высокое раздвижное окно, оно же дверь на балкон, открылось и вошел мужчина. Он удивился, увидев ее в постели. Он пригрозил ей орудием, которое было у него с собой, – чем-то вроде дубинки – и велел не кричать. Нет, у него не было никакого заметного акцента. В этот момент из смежной гостиной вошел я и бросился на этого человека. Он с силой ударил меня и сбежал через балкон, а я тем временем упал на пол. Нет, она не может точно описать преступника. Это был мужчина лет тридцати, в футболке и джинсах. Темноволосый, на лице то ли щетина, то ли редкая борода. (Похож на десять тысяч других, подумал я.) Она бросилась мне на помощь, но я был мертв. Да, она проверила сердцебиение, пульс, но ни того ни другого не было. Тогда она позвонила в полицию.

Другие полицейские в это время пытались понять, как человек мог попасть на балкон в семнадцати этажах над землей: вероятно, перелез из соседней квартиры, как это ни опасно. Но следов не оставил.

Как человек, несколько лет подвизавшийся театральным и кинокритиком, я по достоинству оценил игру Эсме и ее умение выстроить мизансцену. Я видел, что один-два полицейских были очарованы ею и не хотели уходить. Да неужто она – та самая женщина, которую я считал своей женой? Насколько вообще глубоко можно узнать другого человека?

Когда полицейские ушли, я видел, как Эсме налила себе чего покрепче, выпила неразбавленным, вернулась в постель и, поскольку спать ей еще не хотелось, начала читать отчеты по статистике семейного насилия в Торонто. Впрочем, не думаю, что ей удавалось вникать в прочитанное. Через час или около того она заснула, и со временем у нее на губах образовалась пленка цвета пчелиного крыла.

(7)

А что же Рэндал Аллард Гоинг? К моей радости, оказалось, что мне ничего не стоит перенестись к нему в квартиру. Я не летел и не плыл по воздуху; я просто пожелал быть рядом со своим убийцей – и вмиг очутился у него дома. И обнаружил его в ужасном состоянии: он попытался успокоить нервы большой дозой виски, но лишь довел себя до тошноты; он блевал, пока было чем, а теперь лежал в постели и рыдал. Это было не презентабельное, драматичное рыдание, а раздирающие всхлипы, словно ему не хватало кислорода.

Меня его отчаяние не тронуло. Он меня убил, и я не видел резона его прощать. Никакого. Я решил – насколько позволит мое состояние, возможности которого были мне пока неизвестны, – преследовать Гоинга, мстить ему любыми доступными способами. Я не знал, какие способы мне доступны, – мне еще предстояло это выяснить, но я был полон решимости.

(8)

Проводы меня в последний путь оказались цирком, какого не ожидал даже я сам. Газетчики заботятся о своих, а мое убийство к тому же заняло все передние полосы. На видном месте красовалась невразумительная клякса, якобы мой портрет. Коллеги называли меня первоклассным журналистом. (Что ж, так оно и было.) Блестящая карьера жестоко прервана. (Интересно, была бы моя последующая карьера блестящей? И что в данном случае понимать под словом «блестящая»? Но авторов некрологов такие мелочи не смущают.) Я был женат на Эсме Баррон, известной и многими любимой колумнистке, пишущей о женском вопросе, защитнице бедных и угнетенных, обладательнице умеренных, но твердых мнений. Детей у нас не было (в некрологе умалчивалось, что именно Эсме их не захотела, хотя автор некролога – несомненно, им был мой друг Хью Макуэри – это знал). Некролог был написан трезво и в основном придерживался фактов. А вот похороны перенесли нас в царство комедии, даже отчасти – фантасмагории.

Меня отпевали в церкви. Эсме с Макуэри сильно повздорили из-за этого, ибо она не желала иметь с церковью ничего общего, но Хью настаивал, что я жил в вере – он любил это выражение и слегка злоупотреблял им – и должен быть погребен как верующий. Итак, мою бренную оболочку перенесли в небольшую англиканскую церковь рядом с крематорием. В церковь битком набились мои коллеги из прессы, которые, как большинство журналистов, не стеснялись проявить сильные чувства. Публика любит представлять себе журналистов прожженными, циничными созданиями, зачерствевшими от постоянного созерцания преступности, политических махинаций и прочих нарушений общественного спокойствия, ежедневно проходящих у них перед глазами. По моему опыту, однако, журналисты – самые сентиментальные люди на свете и уступают в этом только полицейским. И потому на моих похоронах сидели рыдающие мужчины и мрачные женщины (ибо нынче два пола поменялись ролями, и мужчины могут давать волю слезам, а вот женщинам такой слабости не прощают). Священник вел древний обряд отпевания – как бывший театральный критик, я подумал, что он декламирует неплохо, но я мог бы дать ему пару советов по поводу нажима на отдельные слова и ценности пауз.

Наверно, нет ничего удивительного в том, что человек растроган собственным погребением, но одной вещи, которой Макуэри почтил мою память, я не ожидал. Его назначили распоряжаться похоронами от лица газеты. Кому же еще было этим заниматься, как не ему, моему лучшему другу и специалисту по религиозным делам? Эсме была только рада перепоручить все детали ему, хоть он и советовался с ней для проформы по всем вопросам. Газета не поскупилась. Посетителям раздали качественно отпечатанные программки погребальной службы. Меня очень тронуло, что единственный прозвучавший гимн оказался моим любимым, а также любимым гимном Хьюго. Авторства Джона Беньяна, из «Пути паломника», причем Хью настоял на оригинальном тексте Беньяна, а не на беззубой современной версии. Мои коллеги не ахти какие певцы, но они старались как могли, и мне было приятно услышать последний куплет:

Ни лютый враг, ни злобный дух

Не приведут его в испуг.

Он знает, что на склоне лет

Иную жизнь обретет[1].

Я возрадовался, хотя думаю, вострепетал бы, знай я, насколько пророческими были эти слова.

Я воспринял этот гимн как весьма высокую похвалу.

И с устремлением благим

Идет по жизни пилигрим…

Да, я решил, что теперь могу отринуть притворную канадскую скромность, которая часто опускается до фальшивой глуповатой простоты, и заявить: в этом гимне говорится о цели моей жизни – во всяком случае, той, какую я видел, когда мне удавалось собраться и обнаружить в своей жизни цель. Я хотел, чтобы признали мои заслуги, признали, что я упорно шел по пути к… но к чему? К чему именно я шел всю жизнь? Может быть, я узнаю это сейчас?

Гимн придал благородства всей погребальной службе. А фарсовую составляющую обеспечил издатель «Голоса», который говорил надгробную речь. Он меня не знал; вероятно, мы несколько раз пожимали друг другу руки на корпоративных сборищах. Но главный редактор и управляющий заверили его, что он обязан явиться на похороны и сделать сильное заявление от лица газеты: в последнее время случилось несколько подряд нападений на журналистов – им разбивали камеры, их толкали, в один чувствительный газетный нос ударили кулаком. А вот теперь – убийство. Почему-то среди журналистов считается, что с представителями прессы, так же как со священниками и с беременными женщинами, надо обращаться особо бережно, как бы они сами ни провоцировали насилие в свой адрес. А в высшем руководстве «Голоса» распространилось убеждение, что убийство как-то связано с моей профессией. Меня убил не какой-нибудь трусливый отморозок, скорее всего еще и наркоман; наверняка это был поэт или актер, отомстивший за слишком суровую рецензию в разделе «Культура» нашей газеты. Таким чудовищным преступлениям следовало положить конец, и именно издатель – как главная фигура в газетной иерархии, а также владелец капиталов – обязан был поднять голос в защиту людей нашей профессии.

Однако наш издатель определенно не оратор. Это маленький, лысый как коленка, непримечательный человечек; он редко светится на публике, хотя благодаря деньгам обладает огромной властью. Текст надгробной речи за него составил главный редактор, которому немного помог управляющий – в той части, где яростно осуждалось такое вопиюще безобразное поведение, как убийство журналистов. Конечно, это покушение на свободу слова, а также на свободу прессы – чрезмерно раздутую концепцию, о которой много трубят и которую совершенно неправильно понимают. В шуме, который поднялся вокруг моей смерти, все начисто забыли, что Эсме сказала полиции: вломившийся в квартиру человек был определенно растерян и испуган: явный преступник, а не человек искусства, пылающий жаждой мести.

Надгробную речь напечатали для издателя большими буквами, но читал он ее плохо. Особенно один абзац, автором которого был, несомненно, Макуэри: там говорилось о моих интеллектуальных интересах, которые, оказывается, придавали особую глубину всей работе газетного отдела. Это было благородно, поскольку газеты традиционно боятся прослыть высоколобыми, чтобы не отпугнуть читателей. Но раз я уже умер, малая толика учености не могла повредить – главное, чтобы мой преемник не набрался этих опасных идей. В надгробной речи говорилось и о моем увлечении метафизикой, что тоже было преподнесено как научный интерес. Никто, кроме Макуэри, не знал, что меня интересует метафизика и что я лишь растерянный дилетант в этой туманной области. Но Макуэри с лучшими намерениями упомянул о наших долгих беседах у него в кабинете, часто переходивших в недостойную перепалку. Вот Макуэри и впрямь можно назвать метафизиком, ибо он размышляет об этих материях всю жизнь и был моим наставником (хотя в надгробной речи утверждалось, что мы беседовали на равной ноге). Мне польстили добрые слова Хью, и я даже поверил, что при жизни был несколько умнее, чем считал сам. Я всегда полагал, что в вопросах духа любознателен, но не хватаю звезд с неба.

Именно абзац, написанный Макуэри, оказался гибельным для издателя. Там попадались слова, которых он не знал и не удосужился поручить секретарше найти их в словаре. Ему следовало заранее выяснить, как они произносятся. Судя по его корчам, он и не заглянул в текст речи до того, как пришла пора ее читать. Так он оказался на этих похоронах шутом; даже сотрудники из отделов спорта и рекламы, люди весьма далекие от метафизики, оставили рыдания и мрачный вид и едва удерживались от смеха, пока издатель мучительно продирался через текст, якобы выражая свое личное уважение к усопшему сотруднику.

Итак, мои похороны могли бы кончиться клоунадой, если бы Эсме не исправила это изящным штрихом – всем присутствующим он показался трогательным жестом. Трогательным – очень точное слово, ибо, когда священник произносил молитву на предание тела земле, Эсме выступила из своего ряда и нежно, будто лаская, коснулась ладонью гроба примерно там, где должно было находиться мое лицо. Затем она вернулась на место, явным усилием воли совладав со своими чувствами. Вспышка! Бдительный фотограф поймал этот момент для завтрашнего выпуска «Голоса». «Прощание вдовы».

В этот миг я услышал, как всхлипнула моя мать. Они с отцом все это время держали себя в руках и хранили достоинство; они не улыбались, когда издатель сел в лужу. Но театральный номер Эсме оказался выше их сил. Бедняжки, подумал я, они стареют. Раньше я этого не замечал. И конечно, они так и не полюбили Эсме, хотя были с ней вежливы. Из всех присутствующих мои родители сильнее всех горевали и меньше всего это показывали.

Приглушенно зажужжал транспортер, и мой гроб медленно поехал в дверцы, за которыми, видимо, располагалась печь или преддверие печи. Управляющий газетой подтолкнул локтем издателя, и тот взял Эсме под руку и повел ее прочь из часовни.

Может, я слишком цинично воспринял последнее прощание скорбящей жены? Вероятно, как часто бывает в жизни, я был одновременно прав и не прав. Я убежден, когда-то она меня любила, просто не выражала свою любовь напоказ, в особенности на публике. Она шла к выходу уверенно, грациозно и скорбно, опираясь на руку издателя, – нелегкая задача сама по себе, так как он был много ниже ростом, – даже не оглянувшись на скамью в третьем ряду, где Рэндал Аллард Гоинг вел себя как полный осел.

У него сдали нервы, и теперь он шумно рыдал. Две женщины-коллеги помогли ему подняться – точнее, взяли в захват с обеих сторон и конвоировали к двери. Одной из женщин пришлось вернуться за знаменитой тростью, без которой он не появлялся на публике, и силой впихнуть ему в руку. Орудие убийства. Теперь он до конца жизни не сможет от него избавиться.

Втиснувшись в погребальную процессию – прямо за Рэндалом, – я хохотал как безумный. Я не хотел пропустить ни одной слезы, ни одного рыдания. Теперь я вольный дух; я мог отправиться куда захочу. У меня не было желания сопровождать свое тело за дверь крематория; передо мной разворачивался эпизод из нескончаемой комедии жизни, и я не мог его пропустить.

(9)

Теперь, когда суматоха похорон и расследования утихла, у меня есть время оценить себя и свое положение. Немедленно возникает философский, метафизический, а может быть, всего лишь физиологический вопрос: о каком «себе» я говорю? И что значит «теперь у меня есть время»? Ощущение времени исчезло; для меня уже все едино, что день, что ночь; но о некоторых периодах – длинных, насколько я могу судить – я не имею никаких воспоминаний. Я бесплотен. Тщетно смотрелся я в зеркала своей квартиры, ища отражение: его не было. Телесных желаний больше нет, но я испытываю острые чувства; нет ни голода, ни сонливости, но есть нарастающий гнев, который отчасти смягчается смехом, когда я наблюдаю за муками своего убийцы.

Я еще не знаю, на что способен, ибо я новичок в загробной жизни и пока не выяснил, что в моих силах. Могу ли я преследовать Гоинга как призрак? Раньше я никогда не задумывался о существовании призраков и не особенно любил истории о них. Конечно, такой дух, как я, не может стать обычным примитивным привидением – являться в дверном проеме или сидеть у камина, пугая входящих в комнату жильцов. Намеченная мною жертва живет в квартире, там нет камина; и разумеется, я не стану как дурак сидеть возле термостата. Нет, обыкновенный банальный призрак – это не для меня.

Конечно, бывают еще привидения в духе Генри Джеймса – те, что проявляются в виде влияния, вторжения в чужой ум; они видны только людям в таком состоянии духа, что те не могут объективно судить об увиденном. Вот это я могу попробовать; или, скажу скромнее, на это я могу надеяться. Я пока не могу определенно утверждать, что собираюсь делать. О, я бы что угодно отдал за час разговора с Хью Макуэри!

Макуэри обязательно помог бы или, во всяком случае, высказал бы какое-нибудь мнение, весьма авторитетное. Хью – странная птица; в молодости он был рукоположен в пресвитерианские священники. Духовный сан он принял по желанию родителей, но не вынес такой жизни и сбежал в журналисты. Он писал на религиозные темы и посвятил себя изучению метафизики. Но даже как метафизик он отставал от своих современников. Он попросту не желал шагать в ногу со временем: его взгляды относились к докантианской эпохе. Возраст идеи – будь ей три сотни лет или три тысячи – не был для Хью причиной ее отвергнуть. В этих вещах, говорил он, нет такого понятия, как движение вперед; путь всегда лежит вглубь, а там время измеряется по другим часам. Но путешествие вглубь человек всегда совершает один, а потому – насколько можно верить тем, кто его совершил? Индивидуален ли этот опыт, или он хотя бы частично общий для всех?

Во время очередной нашей беседы у него в офисе, когда я как раз спросил его об этом, он сказал:

– Я отвечу обоснованным «да», вслед за которым идет осмотрительное «нет». В этих вопросах требуется расположение мысли, которое я называю шекспировским. Иными словами, блаженная доверчивость ко всему, обузданная живым скептицизмом по поводу всего.

– Но это же ничего не дает, – удивился я.

– Еще как дает. Это позволяет быть все время начеку и открытым любой возможности. Это один из аспектов золотой середины, который мало кто понимает. Ты спрашивал, что происходит после смерти. Можешь верить во что угодно, но при этом ты с хорошей вероятностью окажешься не прав, ибо доподлинно никто ничего не знает.

– Да, но как же все рассказы о том, что происходит во время клинической смерти? Об этом сейчас много пишут. Люди, у которых была констатирована смерть и которых потом воскресили дефибриллятором или чем-нибудь там еще. Они утверждают, что стояли рядом с собственным телом и видели, как над ним, предположительно мертвым, трудятся врачи. Этих рассказов сейчас слишком много, чтобы от них можно было отмахнуться.

– А, ну да, но… все эти рассказчики отсутствуют в теле не больше нескольких минут. А если, допустим, дефибриллятор не поможет и они не вернутся?

– Многие из них говорят, что и не хотели возвращаться. Им было приятно находиться, где они там находились, и не хотелось возвращаться ко всяческим бытовым дрязгам и обыденному бремени жизни.

– Но они тем не менее вернулись, иначе ты не знал бы, что с ними происходило по ту сторону. А что же те, которые не вернулись? Как ты думаешь, что случилось с ними?

– Никто не знает.

– Но многие утверждают, что знают. Разнообразные восточные мыслители много рассуждали на эту тему, и поверь мне, то, что они рассказывают, совсем не похоже на простенький христианский рай. Очень важный момент – то, что между смертью и последующим возрождением лежит период ожидания. Многие из этих мыслителей придавали огромное значение перевоплощениям.

– Переселению душ?

– В каком-то смысле – да, но все сложнее. Мы карабкаемся вверх и вниз по великой лестнице Природы и, когда наконец дорастаем до человека, можем стать одной из многих разновидностей людей: человеком-свиньей, человеком-собакой, человеком-обезьяной. Все это происходит на пути к становлению Буддой. Понимаешь, это великая цель, с ней связаны огромные привилегии. Чтобы в последний раз воплотиться на земле в виде человека, Господь Будда старательно обеспечил себе рождение в правильный момент, в правильном народе, в подходящей семье, у достойной матери. Он не стал полагаться на случай. Довольно капризен для бога, а?

– А я думал, ты не любишь, когда западная религиозная мысль усваивает идеи восточных религий?

– Я к этому отношусь с осторожностью; но нельзя сказать, что я этого не люблю. Я не люблю попыток превратить западных людей в восточных. Если из человека не вышло христианина, хороший буддист из него тоже вряд ли получится. Решая, во что люди могут поверить всерьез, нельзя пренебрегать фактами географии и расы. Но тебе не обязательно доверяться восточной мысли: Сведенборг твердо верил, что новой жизни предшествует период ожидания, а уж он был западным дальше некуда.

– Я ничего не знаю про Сведенборга.

– Слишком многие о нем ничего не знают. Великий мыслитель, но сложный для постижения. Прекрасный ученый, который потом стал, что называется, мистиком, поскольку рассуждал о вещах невидимых и недоказуемых, которые, однако, человек с подходящим складом ума может обдумывать. Например, такой человек, как он. Если ты ничего не знаешь о Сведенборге, то, надеюсь, слышал хотя бы про Уильяма Блейка? Да? Хорошо. Не возмущайся; в нынешние времена упадка не приходится рассчитывать на эрудицию слушателей. Я полагаю, ты прочитал все его стихи, но пропустил книги пророчеств.

– Преподаватель сказал, что их не будет на экзамене.

– Ну да, слишком трудное чтение для мелких умов. Они потрясающие. Ощущение такое, словно тонешь в овсянке, которая тебя при этом весьма калорийно питает. Короче, и Сведенборг, и, как я полагаю, Блейк усиленно закивали бы, доведись им увидеть описание бардо.

– Бардо?

– Это тибетский термин. Некое состояние бытия. Пугает до потери рассудка, местами. Например, встреча с Восемью Гневными Богинями. Будто проходишь голым через очень длинную механическую автомойку. Тьма, устрашающий шум, и тебя все время бьют, шлепают, окатывают сверху и снизу водой, мурыжат и оскорбляют действием, и наконец ты являешься на свет – очищенный, смиренный и готовый к возрождению в той форме, которой на этот раз заслуживаешь.

– Я лучше пропущу это самое бардо, – сказал я.

– Если получится. В любом случае ты кельт, как и я. Если нам на том свете уготовано чистилище, я очень надеюсь повстречать там Арауна, Бригиту, Арианрод или Гвенн Тейрброн.

– Женские божества?

– Я думаю, при встрече с кельтским женским божеством у меня больше шансов, чем с Восемью Гневными. И какие у нас основания полагать, что Предельная Реальность – не женского пола?

– Нас с тобой растили в твердой уверенности, что Бог – мужчина.

– Именно поэтому в том числе я снял рясу и бежал с амвона. Провались они, эти мужские боги, законодатели и судьи. Бесконечно уверенные в своей правоте. К ним с шекспировским расположением ума не подойдешь. Нет-нет, мальчик мой: ввысь нас ведет именно Вечная Женственность, как весьма удачно выразился Гёте, разменяв девятый десяток.

– О боже, Гёте! Я так и знал, что ты до него дойдешь.

– Да, Гёте. Он стоит целого полка твоих богословов.

Спорить с Хью было бесполезно. Когда он так бойко пыхтел трубкой, в нем бушевал кельтский дух. Если у Хью есть небесный покровитель – мужского пола – это, несомненно, Огма, кельтский бог красноречия. Кельты считали золотом слово, а не молчание.

Спорить с таким человеком безнадежно, ибо он умело орудует иррациональным и не относящимся к делу, что, надо сказать, придает великолепный размах его богословским построениям: в них любое убеждение ценно и любое – абсурдно. Когда тебе напоминают о мелкотравчатости твоего собственного интеллекта перед лицом великих тайн, это действует освежающе.

(10)

Но где же эти великие тайны? Я, похоже, завис среди небытия, и ничто не предвещает дальнейшего развития. Несомненно, у меня есть чувства. Возможно, точнее будет сказать – эмоции. Я забавляюсь и наслаждаюсь созерцанием той части земной жизни, которую могу наблюдать и из которой меня так безвременно вырвали. Эсме уже написала пару неплохих статей, в которых повествует, как справляется с тяжелой утратой. Я знаю, что теперь она подумывает разработать тему глубже и создать пособие для вдов. Что я по этому поводу чувствую? Я не то чтобы охладел к Эсме, но ее манера бодро извлекать из всего прибыль начинает несколько раздражать. Что касается Алларда Гоинга, мне смешно смотреть, как он страдает и как изобретает казуистические оправдания, убеждая себя, что он вовсе не убийца, но несчастная жертва обстоятельств. Однако я его презираю, ненавижу и полон решимости навредить ему как следует, если получится.

Он украл у меня самое невосполнимое. Он отобрал у меня лет тридцать жизни. Когда я был жив, то ни разу не задумывался об оставшихся мне годах с такой жадностью собственника. Но теперь меня преследует воспоминание о нравоучительной картинке, которую Хью Макуэри держит у себя в кабинете.

Она висит у него над столом. Сверху броская надпись по-французски: «Ступени возраста». Я полагаю, в домах французского простонародья эта картинка была популярна. А вот в Новом Свете ее не часто увидишь.

Это гравюра, она изображает жизненный путь человека. По горбатому мостику марширует человечество, представленное парой – мужчиной и женщиной. Слева, у входа на мост, лежат в колыбели два младенца, плотно спеленутые, с невинными беспечными улыбками. Вверх по дуге моста взбираются Детство, Юность, Зрелость; миновав самую высокую точку, они начинают спускаться, уже являя собой Угасание, Дряхлость, и наконец мы видим кровать с парой лежащих в ней столетних стариков – вновь уподобившихся младенцам, но отвратительно морщинистых и беззубых. Рядом надпись: «Возраст слабоумия». Они вернулись к исходному состоянию, но впереди у них уже не лежит путешествие, сулящее надежды.

Судя по одежде изображенных людей, эта картинка или схема относится к тридцатым годам девятнадцатого века; она раскрашена в кричащие цвета, поскольку предназначалась для народа, а не для утонченных ценителей. На ней представлен также возможный финал путешествия: для праведников – привычный христианский рай, где их встречает с распростертыми объятиями улыбающийся бородатый Создатель, а для грешников – ад с рогатыми и хвостатыми мучителями; эти две перспективы подписаны: «Высший суд». Вероятно, гравюру полагалось вешать над кроватью; возможно, рядом с полным отпущением грехов, купленным за солидные деньги.

Я порой забавлялся, размещая своих коллег из редакции в точках пути соответственно их возрасту и размышляя об их конечной судьбе. Хью очень не любил подобного легкомыслия.

– Очень грррубо, – говорил он. – Но все же это занятие имеет свою ценность. Если в твоем грешном теле найдется хоть грамм серьезности, смотри на эту картину и размышляй о ней всерьез.

– Но я и размышляю серьезно, – отвечал я. – Смотри, вот Нюхач. Видишь, как галантно он ведет под ручку красивую женщину. Несомненно, он находится в «Возрасте расцвета».

– Да-да. А что за женщина с ним? Разумеется, это не его жена. Без сомнения, это чужая жена. Красивая, цветущая женщина. Может быть, она – жена человека на следующей стадии, в «Возрасте зрелости». Весьма импозантный мужчина, верно? Сколько, ты говоришь, тебе лет, Гил?

– Сорок четыре.

– Да-да, совершенно точно, зрелость. Мужчина на картинке выглядит слегка простоватым для зрелости – но, возможно, это из-за грубых штрихов рисунка. Я бы сказал, что он чересчур доволен собой.

– Это потому, что ты относишься к следующей градации: «Возрасту благоразумия». И завидуешь всем, кто еще не сравнялся с тобой.

Хью больше не возвращался к этому разговору, но теперь я знаю: он пытался намекнуть, что Нюхача слишком часто видят в обществе Эсме. Он постоянно водил ее на пьесы, которые посещал как театральный критик. У меня из-за работы оставалось меньше свободного времени на театр, чем хотелось бы. И я не придавал значения тому, что Эсме и Нюхач проводят вечера вместе.

Простоват. Чересчур доволен собой. Только теперь до меня дошло.

И вот я изгнан из жизни – несомненно, прежде срока. Нюхач украл у меня, по всей вероятности, лет тридцать или сорок. Я никогда не был восторженным созданием, восклицающим: «Как страстно я люблю жизнь!», но, без сомнения, глубоко, хоть и несколько банально, ею наслаждался и не хотел потерять ни единого дня из отпущенных мне. Глупец! Мою жизнь и мой брак разрушил Гоинг циничным и пошлым вторжением, и надо сказать, что Эсме здесь тоже не безвинна.

Глупец! И теперь, когда я вижу, что вел себя глупо, моя ненависть к Гоингу от этого нисколько не убывает. Честно сказать, только растет.

(11)

Мы с Хью часто говорили о браке, и я поддразнивал его за холостячество. Он отвечал:

– Если человек претендует на звание философа, как со всем смирением претендую я, он знает, что философы не женятся; а если философ женат, то его жена – тиранка или рабыня. Я не хочу порабощать женщину, ибо это недостойно просвещенного мыслителя, а жить с тиранкой определенно не желаю. Считается, что в наше время на брак смотрят цинично. Популярные пророки предвещают этому общественному институту скорую гибель. Но я слишком сильно уважаю брак, чтобы относиться к нему легкомысленно. Кроме того, я страшусь, что моя собственная Женщина меня предаст.

– Какая еще женщина? Ты что, прячешь от нас какую-нибудь шотландскую красотку? Ну-ка, рассказывай. Что это за дама сердца?

– Нет-нет, ты не понял. Слушай. В каждой супружеской паре не два, а четыре человека. Двое стоят у алтаря, или перед клерком муниципалитета, или кто там скрепляет их брак; но с ними незримо присутствуют еще двое, столь же или, возможно, даже более важные. Это Женщина, скрытая в Мужчине, и Мужчина, скрытый в Женщине. Таков брачный квартет, и тот, кто его не понимает, глуповат или напрашивается на неприятности.

– Это что, опять какая-нибудь восточная философия?

– Нет, ничего общего. Это не фантазия, а физиология. Даже ты не можешь не знать, что у любого мужчины есть запас женских генов, а у любой женщины – та или иная доля мужских, возможно – весьма существенная. Разве не обоснованно – предположить, что эти гены, численно уступающие, но не обязательно менее важные, рано или поздно заявят о себе?

– Да ладно, Хью! Ты хватил через край.

– Ничего подобного. Ты проницательный человек. Разве не бывает у тебя моментов, когда ты, как никогда, хорошо понимаешь Эсме или необыкновенно терпелив с нею? А может, во время ссоры ведешь себя капельку истерично и сварливо, то есть проявляешь полную противоположность мудрости и милосердию? А теперь посмотрим на Эсме и на ее внушительную карьеру. Ты в самом деле думаешь, что она никогда не прибегает к силам, поддерживающим ее в трудный час и помогающим переносить то, что без них она бы не вынесла? Или – я не хочу допытываться о подробностях вашего брака, но разве она не бывает временами необычно груба? И не пытается ли она порой взять над тобой верх? Подумай, подумай хорошенько. Если за все время своего брака ты так и не догадался о существовании этих двоих, живущих вместе с вами – с вами и в вас… нет, я не готов поверить, что ваш брак был настолько примитивен.

– А что ты имел виду, говоря, что боишься собственной Женщины?

– У меня в душе таится мягкость, и это может превратить меня в раба, если обстоятельства сложатся определенным образом. Или в огрызающегося, безобразного дьявола, чей дом – Ад. Так ведет себя женское чувство в мужчине, когда оно испорчено. Я еще не встречал женщины, согласной за меня выйти, которую я мог бы допустить в один дом и в одну кровать со своей собственной Женщиной.

– Тебя послушать, так брак еще более трудная штука, чем пугают семейные консультанты.

– Конечно трудная, дятел ты этакий! Слишком многие доверяются любви, а она – худший из наставников. Брак – игра не для простаков. Любовь – лишь джокер в ее колоде.

(12)

Стоит ли вспоминать сейчас эти разговоры с Хью? Да, стоит, как ни мучительно мне думать о своем тогдашнем легкомысленном к ним отношении. Я видел в них лишь средство развлечься, передохнуть от бесчисленных текстов, принадлежащих перу критиков и комментаторов, большинство из которых, как мне казалось, пишут не то и не о том.

Я очень многое помню из этих разговоров. Сейчас – даже яснее, чем при жизни. Теперь мне вспоминается кое-что, выкопанное Хью в поглощаемых им бесконечных объемах литературы о духовных материях и жизни после смерти. Он сказал, что в Бхагавадгите определенно утверждается: после смерти человек принимает состояние, о котором размышлял в момент кончины, и потому умирающим следует тщательно контролировать свои мысли. Как обычно, Хью рассуждал пространно и не слишком внятно. Он заговорил о последних словах великих людей:

– Как звали того англичанина, государственного мужа, который на смертном одре воскликнул: «Моя страна! Как же я оставлю свою страну!»? Кто это был – Питт? Или Бэрк? Но кто-то еще утверждает, что он произнес: «Я бы сейчас съел пирог с телятиной от Беллами». Какова же его загробная судьба? Восхитительные размышления об истории Англии или вечное пожирание пирогов с телятиной? Если Бхагавадгита не врет, следует быть очень осторожным в предсмертных словах и даже мыслях.

Моими последними словами было удивленное и насмешливое восклицание, обращенное к жене: «Боже, Эсме, с кем угодно, только не с Нюхачом!» Не слишком содержательно. Но за миг до того я обдумывал проблему, связанную с газетной работой: в Торонто скоро начнется масштабный и престижный кинофестиваль, а наш лучший кинокритик уволился месяц назад, перейдя в какой-то университет читать лекции будущим киношникам. (Помогай бог этим несчастным студентам: наш бывший сотрудник знал очень мало о чем бы то ни было, а его рецензии на фильмы содержали в основном выплеск эмоций.) Кто же будет писать о самых важных фильмах из тех, что покажут на фестивале? Этим решил заняться Нюхач, о чем и уведомил меня весьма оскорбительным тоном, будто напоминая забывчивому ребенку о некой само собой разумеющейся обязанности. Делая последний шаг через порог спальни, я как раз решил дать добро Нюхачу: не потому, что доверял его вкусам в кинематографии, но потому, что не видел лучшего выхода из создавшегося положения. Но я твердо решил посмотреть эти фильмы и сам.

Обычная редакторская проблема. Меня поставили во главе отдела культуры «Голоса», потому что я был хорошим критиком. Точнее, хорошим с точки зрения читателей, ибо им нравилось то, что я писал. Это традиционная ошибка управленцев: если человек делает свою работу хорошо, надо снять его с этой работы и назначить руководителем, к чему у него нет ни желания, ни способностей. Я всегда любил все относящееся к театру – отдыхал душой на представлениях и писал о них с огромным удовольствием. Да, драматический театр; несомненно, опера; даже телевидению нашлось место в моем сердце. Но кино я просто обожал, хоть и не по тем мотивам, которые движут большинством кинокритиков: меня не слишком интересовали технические подробности съемок, хотя я много о них знал; я никогда не считал киноактеров настоящими актерами, поскольку работа в кино не задействует актерский талант в полной мере – киноактера создают режиссеры и кинооператоры. Я очень бережно относился к сценаристам, зная, как мало ценят этих несчастных в мире кино. Но подлинно восхищался редкими, по-настоящему великими режиссерами: они – художники, работающие с особо неподатливыми изобразительными средствами. И когда у них случалась творческая удача, она дарила мне потрясающие сны. Они отражали не грубую реальность, худосочную комедию или трагедию, измышленную глупцом, но нечто лежащее за пределами наблюдаемого обыденного мира, мира ежедневных газет и клубных сплетен. Эти сны повествовали о важном – не рубленым слогом официальных документов, но языком загадок, двусмысленностей и недомолвок.

Входя в кинотеатр, чтобы увидеть творение одного из великих, я чувствовал, что полутьма и гулкий зрительный зал говорят о мире фантасмагорий, о пещере снов; я знал, что все это – часть моей жизни, но такая, что коснуться ее можно только во сне или в грезах наяву. А кино могло открыть мне дверь туда; поэтому оно играло в моей жизни важную роль, которую я никогда не пытался определить точно – опасаясь, что слишком четкое определение повредит тонкую материю снов[2].

Поэтому я, конечно же, хотел бы сам посещать фестиваль и писать рецензии о замечательных фильмах, извлеченных из богатейших архивов, – их показ составляет немаловажную часть программы. Увы! Как редактор я обязан был играть по правилам. Нельзя все лучшие задания забирать себе; но в данном случае отсутствие штатного кинокритика сильно искушало меня так и поступить. Придется дать волю Нюхачу, чтоб он провалился!

Но я все равно побываю на фестивале. Обязательно побываю. В памяти всплывает любимая цитата моего отца:

Душа, на сцену вдумчиво гляди,

Дождись финала… тум-тум-тум-тум-тум…

Здесь каждый новый день… тум-тум-тум-тум…

Тум-тум-тум-тум… и что-то там еще[3].

Я не помню ее дословно, но обещаю терпеливо дождаться финала.

Предположим, что Макуэри был прав. Точнее, предположим, что Бхагавадгита говорит правду. Неужели мне суждено провести вечность на бесконечном киносеансе, рядом с Нюхачом, вынюхивающим «влияния»?

Вот это в самом деле будет ад – или, по крайней мере, чистилище страшней любого из тех, о которых рассуждал Макуэри. Вечность за просмотром обожаемых фильмов – вместе с человеком, который, насколько я знаю, воспринимает их мелко, эгоистично и глупо? Более того, вместе с человеком, который меня убил. Возможно ли? Заслужил ли я это?

Меня грубо перевели (в прямом смысле этого слова) в иную плоскость существования, в обход нормальной смерти. Смогу ли я вынести то, что меня ждет? Но у меня нет выбора. Перевод, сделанный с нарушением прав, всегда подозрителен по качеству.

II

Восставший Каин

(1)

Кинофестиваль предназначался для киноманов всех мастей и должен был занимать их целую неделю. Намечался просмотр фильмов со всего света, а также вручение призов, наград и оглашение имен победителей, чтобы привлечь лучших и вдохновить самых честолюбивых. Не совсем обычным моментом программы был показ старых фильмов – кинематографических шедевров, которые мало кто видел, а также фильмов, когда-либо запрещенных по той или иной причине. Организаторы фестиваля обыскали великие киноархивы и уговорили их владельцев выдать драгоценные бобины из банковских сейфов. Московская школа кино, парижская Cinématique Française, берлинский Reichsfilmarchiv вынудили у организаторов всевозможные гарантии, что с редчайшими хрупкими целлюлозными пленками будут обращаться бережно, как они того заслуживают. Руководство фестиваля заверило публику, что ей покажут коллекцию забытых и репрессированных фильмов, не имеющую себе равных. Каждый из этих фильмов – шедевр, и те, кто считает кино великой формой искусства XX века, обязаны смотреть их затаив дыхание и вглядываясь в каждую деталь. Программа фестиваля и без того была обширной и дорогой, но эта коллекция вновь обретенных сокровищ играла центральную роль; для нее приберегалось место на газетных полосах и особо выразительные эпитеты.

Именно эта часть фестиваля больше всего влекла Нюхача, поскольку в ней, конечно, можно будет накопать кучу «влияний», а также давних несправедливостей, когда изобретение того или иного кинематографического приема приписывают другому человеку; Нюхач обожает указывать на подобные ошибки.

Торжественная церемония открытия, на которую я попал как тень Гоинга, была примерно такой, как я и ожидал. Она проходила в огромном закрытом помещении в одном из лучших отелей Торонто; это помещение нельзя было назвать комнатой, поскольку в ней не было центра, фокуса, который притягивал бы к себе внимание; не было оно также и залом, поскольку его архитектура не направляла все взгляды в определенную сторону. Это был просто огромный отсек с ковролином на полу, без окон, ничего общего не имеющий ни с природой, ни с искусством и отчасти похожий на сумрачную пещеру, несмотря на мириады электрических ламп. В помещение вел длинный коридор вроде туннеля, увешанный современными гобеленами, с которых свисали массивные клочья пряжи, словно их поднял на рога и вспорол бешеный бык. Еще в это огромное пространство можно было войти через почти невидимые двери, сквозь которые сновали официанты и официантки с подносами угощений, напоминающих россыпи драгоценных камней – работа искусников, посвятивших свои дни созданию этой недолговечной красоты. Хотя помещение вентилировалось машинами, которые закачивали и выкачивали воздух, оно хранило память обо всех предыдущих мероприятиях – смесь запахов еды и женских духов.

Фестиваль проходил под покровительством лейтенанта-губернатора провинции Онтарио; поскольку под эгидой лейтенанта-губернатора было множество масштабных и достойных начинаний, не следовало ожидать от него знания предмета; он лишь должен был почтить мероприятие своим присутствием, выступив в роли распорядителя на торжественном вечере, устроенном правительством Онтарио в честь фестиваля. Лейтенант-губернатор исполнил свой долг, выразительно транслируя вице-королевскую благосклонность к подданным; он приветствовал людей, которых знал слабо или совсем не знал, с теплотой, приличествующей его сану. Он держался подчеркнуто демократично, но снующие вокруг адъютанты в форме и его торжественный вход не оставляли сомнений: он действительно важная персона, хоть и занял свое место по волеизъявлению народа (то есть, в данном случае, нынешнего правительства). Его высокое положение необычно, ибо он, хоть и утверждается на посту народом, в первую очередь выступает как представитель королевы. Премьер-министр провинции не присутствовал на вечере, поскольку вынужден был сейчас находиться в трехстах километрах отсюда, покоряя сердца избирателей в преддверии важных дополнительных выборов. Зато приехала его супруга; она держалась в высшей степени милостиво и благосклонно, но тоже вела себя подчеркнуто демократично. Местные вина и особенно шампанское производства Онтарио текли рекой и поглощались в объемах, приличествующих случаю. Эти вина тоже были демократичны, без единого намека на элитизм. Собравшиеся блистали в вечерних туалетах; кавалеры Ордена Канады носили свои эмалевые знаки отличия с гордостью, которая, однако, смягчалась демократичным bonhomie[4]. Они словно говорили: «Я ношу орден, раз уж меня им удостоили, но прекрасно знаю, сколь многие заслуживают этой высокой награды больше, чем моя ничтожная личность».

В общем, это было типично канадское празднество, на котором остатки монархической системы борются со стремлением доказать, что в конечном итоге ни один человек не лучше и не хуже любого другого. Подобные трения неизбежны для страны, которая, по сути, представляет собой социалистическую монархию и твердо намерена добиться толку от этого строя; и надо заметить, что цель достигается на удивление успешно, ибо умы одобряют демократическое равенство, а монархия между тем укоренена в сердцах.

Но презреть вообще всякие чины и звания – не в человеческой природе. Лейтенант-губернатор с супругой взвалили на себя тяжелую задачу – смешать разнородную аудиторию в единую массу любителей кино, пылающих энтузиазмом; однако они, как ни старались, не смогли объединить светских львов, богачей и интеллигенцию в гомогенный бульон. Там и сям попадались парочки, в которых одна половина была знаменита, а другая – богата. Эти излучали особую уверенность. Но попадались также большие шишки и богатеи, которые неуверенно озирались: они знали, что на светском мероприятии положено общаться, но не очень понимали как. Что же касается интеллигенции, представленной в основном кинокритиками, она в большинстве своем окопалась у баров, иногда с явным презрением оглядывая прочих собравшихся. Интеллектуальная элита не признает демократии.

Гоинг не тушевался. В конце концов, он занимал высокое положение в обществе как потомок одной из знатных семей; его окружала нимбом слава сэра Элюреда, покойного колониального правителя. Богатым Гоинг не был, но водил знакомство с богачами, причем со «старыми деньгами», а не какими-нибудь нуворишами. Несомненно (и весьма демонстративно), он принадлежал к интеллигенции, ибо разве важнейшая газета Канады не поручила ему просветить читателей на предмет того, что заслуживает и что не заслуживает их внимания? Хоть орденом он похвалиться и не мог, зато у него была трость, сама по себе знак отличия, и почти все присутствующие знали, что это – его скипетр критика, который, конечно, ни в коем случае не может быть оставлен в гардеробе. Все это отражалось и в костюме Гоинга – отлично сидящем, элегантном, от первоклассного портного.

Гоинг единственный из всех критиков явился в смокинге. Остальная газетная братия презирала подобное тщеславие и была одета как попало: от неопрятных водолазок и вельветовых штанов до твидовых пиджаков с фланелевыми брюками. Одна женщина из большой популистской газеты пришла в засаленном пуловере с яркими поперечными полосами, которые отнюдь ее не стройнили (в любом случае безнадежная задача), но это было не важно, так как ее мнение считалось весомым; она созерцала практически все вокруг со злобным отвращением.

Так я попал на гала-церемонию открытия фестиваля; впрочем, я был невидим и мое присутствие не стоило правительству ни гроша, поскольку есть и пить я все равно уже не мог. Зато мог наблюдать Гоинга во всем блеске. Точнее, был вынужден наблюдать. Как говорил когда-то Макуэри и как я теперь с огорчением вспомнил, я не настолько свободен, насколько ожидал, а напротив, привязан к Гоингу; я не знал, сколько времени это будет продолжаться.

И впрямь, мое восприятие времени стремительно менялось. Как нас часто уверяют и как мы часто забываем, время – понятие относительное. Но если я прикован к Гоингу – до какой степени он прикован ко мне?

(2)

Может, это и есть ужас смерти – одиночество, что затапливает меня, пока я жду… жду… жду, все меньше чувствуя ход времени, каким его знают живые, и все сильнее ощущая объемлющую меня плерому? Я обитаю в мире людей, но пока ни разу не встретил подобных себе, с которыми мог бы поговорить, от которых мог бы ждать совета или сочувствия. Может быть, это такое испытание? Возможно ли, что ничего другого у меня не будет… даже боюсь предполагать, как долго? Каков бы ни был ответ, я вынужден делать то, что вынужден; а сейчас я должен идти в кино со своим убийцей.

(3)

Сейчас утренний сеанс; на часах Гоинга без пяти одиннадцать. Я вхожу вместе с ним в кинотеатр, где будут показывать особо драгоценные, редкие фильмы. Фестиваль проходит в нескольких кинотеатрах, и этот – самый маленький из них, так как ожидается, что фильмы, представляющие только исторический интерес, соберут меньше всего зрителей. Как уныл кинозал в это время дня! Он освещен ровно настолько, чтобы зрители могли найти кресла; полумрак приводит зрителей в подавленное настроение и отбивает у них охоту болтать. Кинозал заполнен примерно на треть. Он отдает чем-то почти священным, как зал для прощания с телом покойного. В нем воняет детьми, грязными носками и застарелым попкорном. Стены выкрашены в цвет, который когда-то называли «цветом увядшей розы». Есть ли у него в наши дни название иное, чем «грязно-розовый»? В передней части зала, куда можно спуститься по слегка наклонной плоскости, – нечто напоминающее сцену, но очень отдаленно, хоть и украшенное жиденьким бархатным занавесом; он обрамляет то, что можно было бы назвать просцениумом, если бы за ним лежала какая-нибудь сцена. Кинотеатры любят маскироваться под театры, но эта имитация жалка и неубедительна; так изготовители автомобилей никак не могут отделаться от призраков изящных экипажей XIX века. Когда Гоинг вошел в это унылое место, несколько других кинокритиков взглянули на него, не кивнув и не улыбнувшись. Не из-за вражды, но по обычаю их ремесла; хирурги тоже не пожимают друг другу рук в операционной.

Должны были показывать фильм «Дух 76-го», снятый в 1917 году в США неким Робертом Голдстейном, который за свои труды получил только десять лет тюрьмы по закону о шпионаже. Но почему? Фильм был отчаянно антибританским, и режиссеру не посчастливилось выпустить его как раз тогда, когда Соединенные Штаты вступили в Первую мировую войну как союзник Британии. Фильм был запрещен, и то, что организаторам фестиваля удалось его откопать, – большое достижение. Будет ли он сочтен политически неблагонадежным сегодня? Очень маловероятно.

Поскольку фильм был немой, за пианино перед экраном села женщина, сняла с пальцев кольца и осторожно разложила сбоку от клавиатуры, скомкала носовой платок, положила сверху на кольца и, как только по экрану заскользили тени, заиграла; она играла без перерыва до самого конца фильма. Она оказалась умелой тапершей и передавала все настроения фильма – от мрачности до веселья, от живости до суровости – не прерываясь на переключение передач. Она хорошо чувствовала историю: все, что она играла, было написано не позднее 1917 года. Она также обладала чувством соразмерности: например, «Сердца и цветы» она исполнила так, как исполнял бы человек, живущий в 1917 году, – без насмешки, без снисходительного отношения к людям прошлого. У нее был пышный стиль исполнения, можно сказать – нецеломудренный; она рассыпала арпеджио, как конфетти. В своем амплуа она была выдающейся артисткой. Вероятно, среди женщин, работавших таперами в эпоху немого кино, встречалось много таких талантов.

Я подробно рассказываю про ее выступление, хотя воспринимал его лишь урывками. Ведь почти сразу, как только начался фильм и на экране возникли зернистые очертания актеров, одетых по моде приблизительно конца восемнадцатого столетия, жестикулирующих и беззвучно двигающих губами, разыгрывающих некую бурную драму, я понял, что смотрю нечто совершенно иное. Смотрю и слушаю, поскольку мой фильм – мой личный фильм – сопровождался оркестровой музыкой, весьма утонченной и современной по характеру; изображение было четким и убедительным; мои актеры – если это были актеры – говорили вслух. Я понимал их не сразу, и для этого мне приходилось делать усилие: они говорили на английском языке, но на американском английском времен Войны за независимость, его мелодика и акцент были мне незнакомы. Фильм потрясал; посмотри я его при жизни, я был бы в восторге. Но сейчас я испугался.

А что же видит Гоинг? Он царапал в блокноте на коленке какие-то заметки; судя по тому, что мне удалось разглядеть, они не имели отношения к моему фильму. Совсем никакого. То, что смотрел я, было жизнью – странной, но, несомненно, жизнью; я с трудом понимал происходящее, но смутно чувствовал, что эти события для меня чрезвычайно важны.

(4)

Видел я Нью-Йорк – такой, каким он был в 1775 году. Или в 1774-м? Я точно не знал. Но это несомненно был Нью-Йорк; Джон-стрит, застроенная респектабельными, но не роскошными домами. Насколько я понял, здесь обитал средний класс: лавочники, юристы, врачи и им подобные. В том доме, на который сейчас было обращено мое внимание, жил военный. Вот он, уверенный и подтянутый, в форме офицера британской армии, спускается по надраенным песком ступеням своего дома на освещенную солнцем улицу. Он идет, и штатские соседи здороваются с ним: «Доброе утро, майор Гейдж! Прекрасная погода сегодня, майор!» Он шагал осанисто, не маршируя, но сохраняя военную выправку, – человек, гордый делом своей жизни. Из окон его собственного дома ему помахала девочка, и он четко отсалютовал ей; явно привычная маленькая шутка между отцом и дочерью. Приветствующим его прохожим он отвечал не то чтобы салютом – просто поднимал руку в перчатке к переднему углу треуголки, размещенному точно над левым глазом. Приятный человек. Хороший сосед. Делает честь району, в котором живет.

Экран почернел на миг, и на нем появилось другое изображение: намек, что прошло какое-то время; кажется, киношники называют этот прием «вытеснение шторкой». Музыка заговорила о том, что изменились обстоятельства, пришло ненастье, наступила осень. Я опять увидел майора, который спускался по ступенькам своего крыльца. Лицо его посуровело, и понятно почему: к нему бежала кучка уличных мальчишек с криками: «Красная жопа! Красножопый тори!» Когда шайка пробегала мимо, один мальчишка обернулся и швырнул в майора ком грязи, оставив пятно на спине красного мундира. Девочка в окне скрылась, явно испуганная. Майор, не дрогнув, двинулся дальше, и на этот раз в его поступи было что-то от военного марша.

Сцена опять сменилась, и я оказался в доме майора, за семейным ужином. Ужин хороший, и подают его две чернокожие служанки, но они не рабыни, а что-то вроде временно крепостных. Девочка, средняя из трех детей, с некоторой робостью спрашивает отца, что означает ругательство, слышанное утром. «Совершенно ничего, милая. Оно не имеет смысла. Мальчишки, оборванцы из трущоб, наслушались глупостей от смутьянов. Дочь солдата должна понимать, что всякие жулики не любят ее отца: они боятся закона и армии. Солдат не должен обращать внимания на всякий сброд. Попадись они мне еще раз, пускай берегутся моей уставной трости».

Потом, уже в кровати с четырьмя красивыми резными столбиками, майор говорит с женой; под ее нажимом он сознаётся, что, может быть, ком грязи значит все же нечто большее, чем майор сказал дочери. Майор как англичанин и военный непоколебимо уверен в завтрашнем дне. Разве он не офицер одного из семнадцати полков, которые Британия держит в своих американских колониях для защиты от французов, испанцев, пиратов и контрабандистов? Не говоря уже об индейцах. Разве армия не усмирила всех этих негодяев? Если он еще раз встретит тех уличных мальчишек, уж он им пыль-то из курток повыбьет.

Миссис Гейдж в этом не очень уверена. Она не англичанка. До того как встретила и всем сердцем полюбила майора, она звалась Анна Вермёлен. Кровь голландских поселенцев, давно обосновавшихся в Нью-Йорке, порой слегка холодеет у Анны в жилах от сплетен голландских кумушек за утренним кофе: они знают такие вещи, которых британцы вроде бы не слышат или, во всяком случае, не слушают. На первом этаже дома, в гостиной, висит прекрасная гравюра – портрет короля Георга III в блистательном мундире, властного и решительного. Дети почитают этот портрет почти как святую икону. Но Анна знает от своих небританских подружек: по слухам, королю не нравится, что творят его министры в американских колониях; в Лондоне, и даже в парламенте, есть солидная проамериканская фракция, она добивается, чтобы жалобы колоний были услышаны.

Конечно, многие из жалоб – ерунда на постном масле (Анна подцепила это солдатское выражение у мужа и щеголяет им, чтобы показать свою приобретенную английскость), их раздувают негодяи вроде знаменитого контрабандиста Джона Хэнкока и пройдохи-законника Сэма Адамса. Но есть и обоснованные жалобы, от которых не так легко отмахнуться.

(5)

В нью-йоркских кругах, где вращается чета Гейдж, почти не говорят в открытую об этих жалобах и обидах. Но как-то в воскресенье достопочтенный Кифа Уиллоуби заговаривает о них с амвона церкви Святой Троицы – самой значительной из английских церквей Нью-Йорка. У Гейджей собственная скамья в этой церкви, и воскресным утром, когда они шествуют в храм, есть на что посмотреть: впереди идут двое старших детей, Роджер и Элизабет, стараясь двигаться так, как их учили на уроках танцев: с прямой спиной, но непринужденно, слегка выворачивая ступни наружу. Затем – майор и его красавица-жена, эффектная пара; их осанка вызывает восхищение у понимающих людей. Далее следуют две чернокожие служанки, Эммелина и Хлоя; у Хлои на руках трехлетняя малютка Ханна, закутанная в красивую турецкую шаль. Процессию замыкает лакей, привратник и работник на все руки Джеймс в добротной коричневой шинели (ранее принадлежавшей майору), который несет все молитвенники. Достигнув паперти храма Святой Троицы, семья приветствует знакомых вполголоса, как подобает дню Господню, и проходит к собственной скамье; скамья закрыта с боков, вроде ящика, обеспечивая приватность: тех, кто в ней сидит, отчетливо видит только священник с амвона. Таких ящиков в церкви много, и она получает за них солидный годовой доход. Те прихожане, что победнее, сидят подальше от алтаря, на бесплатных местах. Эта церковь – всецело респектабельная, всецело английская, всецело пропитанная духом тори; службы в ней пресные, а музыка – прекрасная. Однако сегодняшнюю проповедь можно назвать какой угодно, но не пресной. Она основана на цитате из Послания Иуды, стих шестнадцатый: «Это ропотники, ничем не довольные, поступающие по своим похотям; уста их произносят надутые слова; они оказывают лицеприятие для корысти». Достопочтенный Кифа Уиллоуби не стесняется указать на современные примеры подобных пороков: таковы бостонцы, почти все до единого. Бостон – надменный город. Его жители претендуют на благородство, но дела их коварны. Среди бостонцев есть известные контрабандисты, защищенные своим богатством; и законники, извращающие закон к своей выгоде. Это нечистоплотные прожектеры, которые ненавидят статус колоний и злословят власти предержащие. Они подбивают законопослушных граждан-колонистов против короля и королевских податей. Да, против королевских податей, хотя неоднократно разъяснялось, что этот налог лишь покрывает расходы, связанные с защитой колоний от многочисленных врагов. «А сии злословят то, чего не знают» – точнее, притворяются, что не знают, – «что же по природе, как бессловесные животные», то есть движимые похотями своих черных и алчных сердец, – «знают, тем растлевают себя», – а также тех, чье невежество предрасполагает к подобному растлению. Как проповедник достопочтенный Кифа Уиллоуби несет тяжкий груз учености, который порой ложится и на плечи его прихожан: ему случалось вещать в течение долгих двух часов (согласно песочным часам, стоящим у него на амвоне), разъясняя какую-нибудь малопонятную тонкость церковных доктрин. Однако сегодня он краток и пылок, и его паства обратилась в слух. Неужто мистер Уиллоуби в самом деле говорит о вещах, которых не до́лжно упоминать с амвона, пока они относятся к царству передаваемых шепотом слухов и сплетен? И впрямь. Неужели Церковь вмешивается в политику? Допустимо ли это?

Но мистер Уиллоуби недвусмысленно дает понять, что собирается говорить именно о революционном брожении умов, которого боятся все, но которое до сих пор не проявлялось в Нью-Йорке открыто. Он делает глубокий возмущенный вдох и принимается ораторствовать.

Что же лежит за этим ропотом, уже переходящим в гул? Мятеж? Разумеется. Но у мятежа должна быть причина, и эта причина – не недовольство налогами и не стоимость содержания семнадцати английских полков в американских колониях. Это и не популярный лозунг «Нет – налогообложению без представительства». Это не жалованье различных колониальных губернаторов, ибо не будь их – кто станет посредником между нашими собственными избранными представителями и нашим королем в Лондоне? Ропотники и жалобщики разглагольствуют об этих делах вздорно и дерзко, но подлинная причина спрятана глубже.

Она кроется в сердце человеческом, где обитает множество грехов; они могут даже ненадолго захватить власть, когда Князь Тьмы одерживает временную победу. Именно в сердце Каина обрел опору враг рода человеческого, и Каин восстал и сразил своего добродетельного брата Авеля. И не искал ли Каин себе оправданий, говоря: «Разве я сторож брату своему?» Не говорят ли эти злодеи, желающие сбить нас с пути истинного, то же самое? «Почему я должен помогать Британии в войнах с Испанией и Францией? Что мне до них? Разве не довлею я сам себе?» Возлюбленные братья и сестры, это не ропотники и жалобщики рекут сии мятежные словеса из глубин сердца своего. Это глас Каина, а через Каина вещает сам Ангел Тьмы. Это Ангел Тьмы желает, чтобы в Америке восстал брат на брата, а подданный – на короля.

Возлюбленные братья и сестры, глаголю вам страшную истину: Каин восстал посреди нас! Каин восстал, и пока мы не укротим его, мы не будем знать мира в сей земле, кою Господь наш уготовал столь прекрасной для мирного жития. Каин восстал, глаголю вам! Каин восстал!

Эту проповедь оживленно обсуждали за воскресным ужином, причем не только в семьях прихожан мистера Уиллоуби. Весть о ней разлетелась по Нью-Йорку так быстро, что к вечеру воскресенья уже и пресвитерианцы, и лютеране, и даже квакеры размышляли о Каине. Ибо удобней винить Каина, коего никто в Нью-Йорке не знает, чем Патрика Генри, которого знают и который сказал во всеуслышание, что у Цезаря был Брут, у Карла I – Кромвель, и Георгу III следовало бы учиться на чужих ошибках. Правда, король Георг в Лондоне, а Патрик Генри – в Виргинии, и кое-что можно списать на профессиональную привычку адвоката к громким словам, но все же подобные разговоры суть зло и соблазн для простых людей, не сведущих в государственных делах. Казалось, что призрак Каина заключает в себе и объясняет многое, о чем доселе шепотом говорилось за кофе. Почтенные супруги и матери семейств вроде Анны не должны были разбираться в таких вещах, зато они понимали, что такое Каин, или думали, что понимают.

«Мама, что такое „красножопый“?» – спрашивает Элизабет, когда отца нет рядом.

«Это плохое слово, которым называют солдат, миленькая, потому что у них красные мундиры».

«Их еще называют омарами и красными раками», – добавляет Роджер.

«Не слушай их, милая. Все эти люди будут рады увидеть красные мундиры, когда придут индейцы. А это может случиться в любую минуту, если вы не пойдете немедленно спать».

Но Роджер знает, что «красножопым» называют также солдата, которого за какой-то проступок пристегнули к пирамиде из четырех связанных алебард и высекли. Два десятка плетей – обычное наказание. Изредка доходит до трехсот, тогда удары наносит закаленной рукой барабанщик. Прежде чем отпустить наказанного, на кровоточащую спину выплескивают ведро рассола, принесенное из кухни, – чтобы очистить раны и ускорить заживление. Образцовый солдат, желающий выслужиться, не встречается с девятихвостой кошкой; а вот у лодырей, годных лишь к самой черной службе, спина бывает вся в бороздах, как распаханное поле. Жители колоний попрекают армию этим суровым наказанием; сами они предпочитают применять к преступникам смолу и перья.

Глядя на все это, я понимаю, что создатели фильма, кто бы они ни были, пользуются предоставленной им свободой и спрессовывают месяцы и годы в несколько сцен. Но сейчас на экране возникают события, даты которых известны. Вот «Бостонская бойня», она случилась в 1770 году, но вызванное ею ожесточение со временем лишь возросло. Британская армия стреляла в безоружную толпу; этого не следовало делать, но вооруженные солдаты под командованием слабонервных офицеров поступали так со дня изобретения пороха и дальше будут поступать так же. Хотя ущерб был невелик и погибло всего пятеро, среди них оказался Крисп Аттакс, которого в городе любили; и похороны убитых послужили великим рассадником мятежных настроений. Британского командира даже судили за убийство – и оправдали, ибо многие с нелегким сердцем признавались себе, что вряд ли справились бы лучше на месте обвиняемого. Но настроения в Бостоне весьма неблагонадежны, и именно там в 1775 году начинаются настоящие стычки.

(6)

Прежде чем выдвинуться с войсками на поле битвы у Бридс-Хилл (на самом деле она должна была происходить у Банкерс-Хилл, но Уильям Прескотт решил иначе, после чего народная историческая память все равно поменяла местами эти две высоты), майор провел чрезвычайно приятный вечер за развлечениями, которые особо ценил. Ибо хоть он и был прекрасным отцом и мужем и с удовольствием выполнял свой долг перед семьей, он ничто не любил так, как веселье среди товарищей по оружию, с обильным угощением и выпивкой, с разговорами, в которых он отдыхал душой, а также иными увеселениями, излюбленными у офицеров.

Мне показывают майора именно за этим времяпрепровождением, накануне того дня, когда его полк должен выступить из Нью-Йорка в Бостон: вот майор входит в гостиницу «Королевский герб» на Мейден-лейн, где в отдельном кабинете наверху собрались более пятидесяти его сослуживцев, чтобы угоститься мидиями, устрицами, омарами, ростбифом (разумеется), жареной бараниной и всякой мелочью вроде пирогов с зайчатиной и голубятиной, индейки и всего, что эти блюда требуют в качестве гарнира. Запивать будут кларетом, холодным рейнвейном, мадерой и портвейном – скорее всего, контрабандными, но господ офицеров это не волнует.

Вечер проходит прекрасно, и особое оживление придает ему то, что скоро британские войска наконец дорвутся до дела и, несомненно, разобьют американских недоумков. Конечно, они не будут излишне жестоки, но, безусловно, покажут мятежникам, что надменному Бостону не тягаться с мужчинами, вскормленными настоящей британской говядиной и пивом. Как уже показали французам в Квебеке. Офицеры вспоминают песню той поры:

Ввалились щеки, живот бурчит:

Идут французы, бледны на вид,

И мы для них – собаки.

Но пиво с ростбифом всегда

Даст фору супу, господа,

И лягушачьим лапкам!

Они показали этим мусью, кто есть кто и кто чего стоит; та кампания обошлась Англии во много миллионов фунтов. А все ради чего? Чтобы защитить неблагодарных бостонцев и показать краснокожим, кто настоящий хозяин Америки. Вот пускай теперь бостонцы платят свою дань и не ноют по поводу гербового сбора и налога на сахар. Ну что такое гербовый сбор? Какой-то умник рассчитал, что этот сбор обходится двум миллионам американцев примерно по пенни с головы в месяц. Кажется, недорого, если речь идет о защите их собственной шкуры. Об этом и беседуют офицеры за чашей вина; те же речи звучат снова и снова и никогда не надоедают.

Майор сидит во главе стола; он, возможно, и не самый старший по званию из собравшихся, но его фамилия – Гейдж, и по некой таинственной причине в нем видят главнокомандующего. На другом конце стола сидит майор Фезерстоун, кавалер множества наград и остряк в военном понимании этого слова. Если Гейдж – председатель этого собрания, то Фезерстоун – его заместитель.

Собравшиеся провозглашают тосты – менее формальные, чем звучали бы на собрании всего полка. Привилегия Гейджа – произнести главный верноподданнический тост: «За его величество короля Георга Третьего!» – и офицеры пьют до дна. Теперь на долю Фезерстоуна выпадает честь провозгласить тост за королеву Шарлотту, что было бы невозможно, если бы пирушка проходила в офицерской столовой. В офицерской столовой не должно упоминаться имя дамы, какой бы то ни было. Но здесь Фезерстоун произносит имя королевы, вплетая его в хвалебную оду Женщине, или, как он любит выражаться, Прекрасному Полу. Без Прекрасного Пола жизнь мужчины бессмысленна, доблесть его лишена вдохновения, часы досуга ничем не услаждаются. Без Прекрасного Пола меч Марса теряет остроту, а лира Аполлона – сладкозвучие. За Прекрасный Пол, господа! И офицеры с громкими криками одобрения пьют за Прекрасный Пол; отставной полковник, которому завтра не надо выдвигаться на Бостон, так сильно расчувствовался, что падает под стол, и два официанта поднимают его.

Отличный вечер! Памятный вечер! Когда все, что можно, съедено, а выпивки еще много, офицерам обещают дальнейшие развлечения. На пирушке присутствует прапорщик Ларкин; хотя по званию он намного ниже всех остальных веселящихся, его голос незаменим. У него очень высокий тенор, мужской альт, и он умело украшает мелодию трелями. Более того, он виртуозно играет на спинете, а хороший спинет как раз стоит в углу. Он служит пищей для многих превосходных шуток, ибо над клавиатурой красуется надпись: «Мастер Гаррис из Бостона»; с одной стороны, парадоксально, а с другой – как нельзя более уместно, что под звуки этого инструмента сейчас будут веселиться те, кто скоро покажет бостонцам, где раки зимуют.

Ларкин, хорошенький юнец, поет так же мило, как выглядит; он исполняет популярную песенку «Анакреон в раю». Офицеры не знают, а вот я, сторонний наблюдатель, знаю, что на эту мелодию вскоре положат гимн «Знамя, усыпанное звездами»[5]. Но сегодня вечером она лишь одна из многих песенок и пользуется у слушателей меньшим успехом, чем «Прощаюсь, Геба, я с тобой», которую Ларкин исполняет с такими украшательствами, что мелодию почти невозможно уловить. От последних строк:

Коль Геба мне благоволит,

Пускай завидуют пииты! —

наворачиваются слезы у нескольких суровых ветеранов, которых, как многих военных, трогают до глубины души песни мирного времени.

Но Фезерстоун и одаренный Ларкин приготовили компании сюрприз. Пока офицеры готовятся пить и петь до конца пирушки и склоняют Ларкина исполнить «Правь, Британия», открывается дверь и появляется удивительная фигура. Это костлявый долговязый юнец, одна нога у него босая, другая – в истоптанном солдатском сапоге; штаны продраны на заднице, и хвост красной рубашки свисает почти до земли; на голове треуголка, ее поля не пристегнуты и болтаются, зато она украшена огромным пучком разноцветных лент наподобие кокарды. Сбоку к поясу прицеплена чудовищных размеров сабля, которая с лязгом волочится по земле; в руках винтовка, модель которой не поддается определению, – она, вероятно, годится лишь для того, чтобы стрелять белок; к стволу необъятной длины прицеплено ржавое лезвие косы вместо штыка. Парень с глупой улыбкой глядит на собравшихся и сплевывает на пол с полпинты табачной жижи, пачкая себе подбородок.

«А, вот они вы где, жентмуны! – кричит он с утрированным колониальным акцентом. – Я-то вас в Бостоне поджидал, а вас нет как нет. Мы вас ждем, гостюшек дорогих. Но раз уж я вас отыскал, то спою вам песенку».

К этому времени он успевает пересечь всю комнату, на ходу карикатурно отдав честь майору Гейджу, и оказывается рядом со спинетом. Ларкин ударяет по клавишам; звучит мелодия, незнакомая большинству офицеров, с неизвестными им словами:

Видим с капитаном мы

Да с моим папашей:

Новобранцы сгрудились,

То-то будет каша!

И пугало пускается в шутовской пляс:

Янки-щеголь, повернись,

Янки Дудль, покружись:

Будет музыка играть,

Будут девки обмирать!

Звучат еще несколько куплетов; иные из них до того непристойны, что некоторые офицеры даже не знают, смеяться или нет.

Кончается песня так:

Вот что люди говорили:

В Бостоне могилы рыли

Вот такой вот глубины —

Только янки им нужны…

Исполняя самый последний куплет, певец неуклюже отступает:

Как услышал этот сказ,

Испугался тот же час

И что было моих сил

Прям до дому припустил…

К этому времени офицеры успевают запомнить припев, и «Янки Дудль» звучит на бис, снова и снова; артист – младший офицер, блеснувший в полковой самодеятельности в ролях комических деревенщин, – демонстрирует ружейные приемы, по ходу дела роняет саблю, путается в хвосте собственной рубашки и наконец стреляет из своего нелепого ружья, при этом из дула вылетает горсть куриных перьев.

«Янки Дудль» становится гвоздем вечера. Офицеры счастливы. Перед ними – противник, каким они его себе представляют. Они пьют за здоровье артиста и усиленно поят его; он насаживает табак, который перед тем жевал, на штык ружья, пьет и падает на пол в притворном пьяном забытьи.

После этого все остальные развлечения уже кажутся пресными – даже воодушевленное исполнение гимна «Правь, Британия», аккомпанируя которому Ларкин чуть не разбивает вдребезги бостонский спинет.

Проходит всего несколько дней, и британцы побеждают Янки Дудля в битве при Бридс-Хилл. Британская армия несет лишь незначительные потери, но в числе убитых – майор Гейдж. Выходит, что могилы – «Вот такой вот глубины» – предназначались не только для янки.

Возможно, на майора возложили ответственность, непосильную для него, лишь по той причине, что он совершенно случайно оказался однофамильцем британского главнокомандующего. Подобные недоразумения случаются, как на поле боя, так и за его пределами. Имя важнее, чем полагают приземленно мыслящие люди. Но как бы то ни было, майор мертв, и семья на Джон-стрит в Нью-Йорке прозревает лик Каина в этой невосполнимой утрате.

(7)

Похоже, наступил антракт: фильм «Дух 76-го» завершился бравурным аккордом, в котором смешались в кучу Джордж Вашингтон, «Звезды и полосы»[6] и фигура молодой женщины, вероятно олицетворяющей Свободу. Киноманьяки вроде Гоинга будут в восторге, увидев столь раннее применение этого приема. Они говорят о нем в фойе, где приготовлено неизбежное угощение: держатель билета может претендовать на бокал скучного белого вина и тонюсенький сэндвич на белом хлебе, пока хватит запасов. Но старые фильмы очень короткие, обычно всего несколько бобин, и как только еда исчезает, зрители снова ломятся всей толпой в душный зал, чтобы увидеть другой классический фильм, посвященный революции, – очевидно, такова тема сегодняшнего дня. Он знаком многим присутствующим, ибо это знаменитый «Броненосец Потемкин», фильм 1925 года. Всезнающий Гоинг выговаривает название фильма так, будто у него каша во рту, якобы демонстрируя чистое русское произношение.

Но что же увижу я?

На всем протяжении показа «Духа 76-го» я как бы краем глаза наблюдал то, что видели на экране зрители, но гораздо ярче воспринимал свой собственный фильм, который намного живей и убедительней показывал события, приведшие к американской революции. Старый фильм иллюстрировал идею, он был исторической реконструкцией с пропагандистским уклоном, а мой показывал обычных людей, что, на мой взгляд, впечатляло намного сильнее. Буду ли я и дальше смотреть то же самое, или меня перенесут в мощную картину, созданную Эйзенштейном, – идеологизированное изображение восстания 1905 года на черноморском флоте? Фильм примечателен использованием в массовке настоящих солдат и матросов, потрясающим изображением каменных львов, оживающих при виде революции, новаторским монтажом и удивительной музыкой. Очевидно, нет: я снова обнаружил, что смотрю и воспринимаю два фильма сразу, и мой начался в относительно мирном Нью-Йорке.

Нью-Йорк поначалу равнодушно отнесся к революционным выступлениям; этот теплохладный город в 1776 году я сейчас и наблюдаю. Тогда в городе жило много голландцев – британских подданных, но в глубине души все же голландцев. Многие из них распоряжались значительными деньгами. Одним из таких людей был старый Клаас ван Сомерен, полуюрист, полубанкир и на сто процентов финансист; именно в его надежных руках находится капитал Анны Вермёлен-Гейдж. И потому, когда майор Гейдж пал смертью храбрых, именно к ван Сомерену обратилась Анна за советом, и банкир дал ей совет банкира: не шуметь, не паниковать и ни в коем случае не действовать второпях. Деньги говорят очень внятно, а ван Сомерен заботливо хранил для Анны большие суммы.

Анна – богатая наследница; это на ее доходы майор жил гораздо шире, чем позволяло майорское жалованье. Конечно, по закону, по тому самому закону XVIII века, который делал жену собственностью мужа, все, что было у Анны, принадлежало майору. Однако он мог получить доступ к состоянию жены только через старого Клааса, который был чрезвычайно дружелюбен, но не очень разговорчив. У него было свое мнение о способности английских солдат обращаться с деньгами, и он ежеквартально вручал майору солидные суммы, но никогда не давал полного отчета о том, чем располагает Анна. Отец Анны, Пауль Вермёлен, был близким другом Клааса ван Сомерена, и законник твердо решил охранить интересы своей подопечной, которая также приходилась ему двоюродной племянницей, – голландцы очень серьезно относятся к такому родству. Поэтому майор, невинный в финансовых делах и склонный доверять юристам, так и не узнал ни о принадлежащих Анне закладных, ни о богатых фермах в Гринбуше, вверх по Гудзону, которые Анна сдавала в аренду и получала с них значительный доход. Точнее, получала не она – эти деньги собирал старый Клаас и складывал в очень прочные сейфы у себя в конторе, в мешочках, к которым крепкой проволокой были прикручены бирки с именем Анны. Далеко не все эти мешочки – если точнее, то меньше половины – ушли на то, чтобы подсластить жизнь майора.

Анна поразилась, узнав от старого родственника, сколько у нее денег. Это открытие в значительной степени осушило ее слезы, что, однако, ее нисколько не порочит. Овдоветь – весьма прискорбно, и Анна искренне любила мужа. Но есть большая разница между положением богатой вдовы и положением нищей солдатки, оставшейся без гроша и надеющейся на казенную пенсию. Теперь Анна утирала слезы платочками из лучшего батиста, а старый законник Клаас размышлял о том, что деньги служат отличной заплатой на разбитый башмак. Старик не был жесток, но, как многие люди, через которых проходят большие суммы, смотрел на человеческие чувства не без цинизма.

(8)

Внешняя канва жизни Анны практически не изменилась. Нью-Йорк принимает новую республику равнодушно и без спешки. Конечно, горожане понимают: у них на глазах родилась новая нация, но пока неизвестно, выживет ли младенец. Главнокомандующим американскими силами назначают Джорджа Вашингтона; известно, что, когда он служил британцам, его презирали и обходили повышением; люди с мелочной душой уверены, что он из-за этого озлоблен на Англию, а великодушные считают, что он выше подобных дрязг. Никто не отрицает, что он благородный человек, чего нельзя сказать обо всех подписавших знаменитую Декларацию. Но достанет ли у него сил выстоять в войне против обученных войск? По слухам, при виде кое-кого из солдат своей армии он в отчаянии воскликнул: «И с этими воинами я должен защищать Америку?» Я могу его понять; в моем фильме показали и их.

По сравнению с британцами, слаженно, как марионетки, выполняющими ружейные приемы, марширующими в ногу и четко заступающими на караул, американские солдаты похожи на мешки соломы. Просто не было времени их муштровать, да и вряд ли они подчинились бы подобной дисциплине. Но они обладают собственным духом, и он грознее, чем до сих пор думали британцы. Эти деревенские парни – отличные стрелки, да еще перезаряжают так быстро, что британцам за ними не угнаться. Они воевали с индейцами и научились тому, что сейчас называют партизанской войной; это раздражает и приводит в отчаяние регулярные войска, привыкшие сражаться по учебнику. В генеральном сражении – например, при обороне Нью-Йорка – британцы точно знают, что делать, и одерживают победу. Однако они не готовы к встрече с толпой, которая называет себя «Сыны свободы» и умудряется сжечь полгорода. В Бостоне британцы на горьком опыте узнали, что стрелять в толпу не рекомендуется. В суматохе при столкновении с повстанцами, не одетыми в форму, откуда британскому офицеру знать, кто здесь опытный разжигатель беспорядков, а кто – просто любопытный горожанин, растерявшийся в толкучке, подобно Криспу Аттаксу? Пускай честные люди держатся подальше от толпы сброда, и ничего с ними не случится.

Американцы тоже злы. Британцы возмущаются партизанщиной американских войск; но и американцы возмущены – тем, что генерал Хау прибег к помощи наемников-гессенцев. Тысячи немцев сражаются на стороне Британии. Когда брат восстал на брата, разве порядочно – впутывать в дело чужаков? Обида еще сильней оттого, что гессенцы (на самом деле не все они гессенцы, но все – из немецких княжеств) оказались отличными бойцами, не такими сонными, как британские солдаты, а их отряды егерей вообще лучшие среди двух армий. Конечно, то, что Британия впутала в дело иностранцев, невыносимо, и обида американцев растет. Легко ненавидеть генерала Хау, воплощение британского высокомерия, но его боятся меньше, чем фон Ридезеля, брауншвейгца, который не стесняется перенимать приемы у врага и быстро обучает свои войска скорострельному огню. До американцев понемногу доходит: это настоящая война, а не просто семейная ссора, и если воюешь нечестно, против тебя будут воевать так же нечестно. Обе стороны начинают понимать, что любая война – грязное дело и что благородные деяния воинов под стенами Трои, так хорошо изученные многими офицерами с обеих сторон, имели место исключительно в воображении Гомера. Как обычно, тяжелее всего приходится простым солдатам, сроду не слыхавшим о Гомере.

В общем, заварилась ужасная каша, и Анна, как многие женщины, не понимает, зачем мужчины заварили такую кашу и теперь не способны ее расхлебать. Анна знает только, что город Нью-Йорк сильно пострадал, но генерал Хау и его люди держат ситуацию под контролем – насколько вообще можно контролировать город, в котором столько жителей склоняется на сторону противника. В городе начинается нехватка провизии, но Анна от этого не страдает: она может покупать продукты по любой цене, был бы подвоз. Клаас ван Сомерен по-прежнему советует не шуметь, не паниковать и не действовать второпях, и Анна очень осмотрительно следит за своими речами – даже в обществе доверенных голландских друзей, которые точно так же осторожны в ее присутствии. Надо просто подождать, и все успокоится.

(9)

Но ничего не успокаивается. Нью-йоркская колония (не путать с городом Нью-Йорком) приняла Декларацию независимости, и, по всеобщему мнению, жители города ждут не дождутся, чтобы британцы его оставили. Роджер, уже достаточно взрослый для самостоятельных вылазок на разведку, смотрит, как валят и оскверняют позолоченную статую Георга III на лугу Боулинг-Грин, и сердце британца кипит гневом в груди юноши. Его отец слушал, как «Янки Дудль» исполняют в насмешку над американскими войсками, но теперь Роджер слышит эту песню повсюду: она стала американским патриотическим гимном, и в ней все время появляются новые возмутительные куплеты. Но молодые патриоты Британии сочинили свои слова, и однажды Анна слышит, как ее сын распевает на улице:

Янки Дудль въехал в город

На кобылке в пятнах.

В зад себе воткнул перо —

Экий хлыщ, ребята!

Роджера секут за исполнение неприличных песен. Точнее, Анна приказывает Джеймсу выпороть мальчика, а Джеймс – они с Роджером старые приятели – вступает с ним в заговор и сечет громко, но безболезненно. Впрочем, это все равно удар по самолюбию, и Роджер дуется. Он уже выработал понятие, кто на чьей стороне, и считает, что женщинам нечего совать нос в мужские дела. Элизабет, которая подслушивала, вместо того чтобы вышивать, интересуется, что значит «хлыщ».

– Это значит быть франтоватым до напыщенности, как прапорщик Ларкин, – объясняет Анна.

Она негодует, когда через несколько недель становится известно, что прапорщик Ларкин купился на деньги янки и перешел в войска мятежников, обучать их оружейным приемам. Это не единичный случай, поскольку британцы платят не очень щедро.

Я наблюдаю все это, время от времени краем глаза поглядывая на «Броненосец Потемкин»; главная идея фильма – в том, что любой мятеж хаотичен и сулит беду непричастным, у которых нет возможности убраться подальше. Восставший Каин в слепой ярости наносит удары наугад. Роджер знает, что по ночам банда хулиганов, зачернив лица, чтобы их не узнали, бьет окна в домах лоялистов, – а ведь оконные стекла очень дорогие. Приходит роковой день, когда Джеймс, привратник и слуга, слишком громко ругает американцев в таверне за манеру драться нечестно; он не замечает трех человек, сидящих в углу. Назавтра они подстерегают его в засаде и приводят банду, которая вываливает Джеймса в смоле и перьях и таскает на шесте по тем улицам, где жители сочувствуют американцам. Джеймс кое-как доползает до дому; он очень плох, и Анна со служанками выхаживают его две недели, прежде чем он опять может работать.

Сейчас мы знаем о наказании смолой и перьями только из поговорки, но на самом деле оно было чудовищно унизительным и опасным для жизни. Если тело жертвы слишком обильно мазали горячей смолой, это могло ее убить, так как кожа переставала дышать. Перья служили чисто декоративной цели, но когда полуголого мужчину тащили верхом на шесте, это могло навеки оставить его без потомства: шест врезался в тело, а носильщики еще и трясли его, чтобы жертву кидало вверх-вниз. Смолу можно было оттереть скипидаром, но слишком щедрые дозы скипидара могли обжечь, и потому обычно использовался уксус. Смола смывалась медленно и болезненно; любой растворитель в слишком большой дозе оставлял на коже плохо заживающие раны, хоть Анна и не жалела портера в качестве лечебного средства. Отбитую мошонку можно было лечить разве что примочками, да и их польза была сомнительной. Толпа ухала и кричала в восторге при виде такого зрелища, ибо перед ней было пугало, курица размером с человека, создание, отверженное ближними, а потому – достойная забава для Каина. Но несчастная жертва, когда ее бросали, натешившись, оставалась калекой до конца жизни. Даже когда индейцы снимали с человека скальп, это было не так тяжело: рана от срезанного клока волос заживала, а мода на парики позволяла скрыть увечье. А вот жертва смолы и перьев могла считать, что ей повезло, если она всего лишь осталась одноглазой, хромой и сломленной духом.

Мне стало дурно, когда я смотрел, как истязают Джеймса; я попытался закрыть глаза, чтобы не видеть, и обнаружил, что не могу. Не знаю, какая сила показывала мне этот фильм, но она явно решила, что я должен увидеть его весь.

Об очень многих сторонах тогдашней жизни я никогда и не задумывался. Среди людей XVIII века удивительно часто попадались низкорослые, почти карлики; и еще – совсем молодые, не достигшие двадцати лет, но уже вовсе беззубые или с полным ртом гнилых пеньков. Простонародье почти поголовно утешалось жеванием табака, от коего сплевывало весьма обильно и не разбирая места. У входа в церковь Святой Троицы в воскресный день мостовая была загажена табачной жвачкой, которую выплюнули прихожане, прежде чем занять свое место в храме. И по этой отвратительной жиже волочились длинные юбки дам.

Я много видел фильмов, действие которых происходит в XVIII веке, и теперь понял, насколько успех фильма зависит от художника по костюмам: одежда людей, на которых я смотрел сейчас, казалось, сшита не портными, а обивщиками мебели, знающими о форме человеческого тела с чужих слов и никогда не видавшими живого человека. Многие бедняки носили одеяния неимоверной древности: на улицах попадались фраки с квадратным выемом спереди, кожаные бриджи и даже шляпы с остроконечной тульей, по моде столетней давности. Шляпы эти были касторовые, практически неуничтожимые; разве можно выкинуть такую ценную вещь? Богатые же одевались дорого, но не элегантно, за исключением офицеров – британцев и гессенцев, чье обмундирование шилось в Старом Свете. Анна, обеспеченная женщина, могла позволить себе одежду самого лучшего качества; но ее платья были такими жесткими, что стояли без поддержки, и еще она всегда надевала не меньше четырех нижних юбок, в том числе обязательно одну из плотнейшей огненно-красной фланели. Но панталон Анна не носила, по моде своего времени; я узнал об этом, оказавшись свидетелем сцены, которую предпочел бы не видеть.

Анна была добродетельной женщиной, но при этом – молодой вдовой. Она не испытывала недостатка в воздыхателях; двое или трое из них пробуждали в ней томление и воспоминания о супружеской жизни, которые не всегда удавалось отогнать. В частности, некий капитан ван дер Хейден, гессенский аристократ с убийственными усами. Он несколько раз побывал в доме на Джон-стрит в компании знакомых, которых Анна завела среди оккупационных войск; но как-то утром он зашел один, и что было делать Анне, как не принять его, предложив неизбежный кофе и свежие «куки» – это голландское слово, обозначающее печенье, уже укоренилось в Америке. Капитан осмелел, а Анна реагировала на его авансы не так холодно, как следовало бы. Они оказались рядом на диване, и капитан беседовал с ней так любезно, что она утратила бдительность; он вдруг снял руку со спинки дивана, обнял Анну за шею, притянул к себе и поцеловал столь нежно, что она не отпрянула, когда его другая рука скользнула под тяжелые юбки, осторожно поднялась к колену, потом – выше подвязки, легла теплой тяжестью на обнаженную часть бедра, а затем переместилась туда, куда вдовам не следует никого допускать; но эта вдова сопротивлялась лишь для проформы.

Последовала любовная сцена: совершенно невинная по сравнению с обнаженной страстью в фильмах конца XX века, так почему же меня покоробило? Конечно, потому, что я не привык к таким любовным сценам; эти двое были разодеты по всей форме, и в их похоти было что-то затхлое, неприятное. Майор по моде того времени не снял шляпы, а его мундир был так плотно расшит галуном, что не гнулся; голову Анны покрывал вдовий чепец, а на бурно вздымающейся груди остались крошки от печенья. Анна что-то бормотала – надо думать, по-голландски. Дело едва не свершилось, но когда финал казался уже неизбежным, Эммелина постучала в дверь и спросила, можно ли унести чашки из-под кофе. Последовала, как выразились бы музыканты той эпохи, «развязка с разочарованием». Как выглядел бы финал домогательства, будь оно успешным? Шляпа, замшевые лосины и высокие сапоги капитана, чепец, тяжелые башмаки и многослойные нижние юбки Анны – как могло все это не помешать попытке слияния? Конечно, для Анны и капитана это был миг страсти, но для меня он смотрелся нелепо и жалко. Я, как многие, не прочь подглядеть за любовной сценой, но сейчас меня заставили понять, что я любил подглядывать только за искусно срежиссированными сценами, снятыми так, чтобы они соответствовали общему духу знакомых мне фильмов. Я человек своей эпохи – точнее сказать, был человеком своей эпохи, – а теперь обнаружил, что время и моды времени играют первостепенную роль в делах, которые, как я по глупости предполагал, вечны и неизменны.

В тот вечер Анна была особенно строга с детьми и сделала суровый выговор Элизабет; она обвинила дочь в том, что та сидит на стуле развалившись – девочка позволила себе откинуться спиной на спинку стула, что запрещалось правилами хорошего тона. Любой гость непременно счел бы такую позу нескромной. Иные времена, иные нравы. Точнее сказать – иные времена, иные понятия о человеческой природе.

(10)

Как странно выглядели эти люди! Какой странной была их еда и их манеры за столом! Джентльмены ковыряли в зубах в гостиной так же непринужденно, как брали понюшку табаку. Какими непривычными и часто отвратительными оказывались для меня запахи, ибо фильм был не только цветной и звуковой, но и обонятельный! Вездесущим был запах лошадей: сам по себе не противный, но тяжелый, а в смеси с вонью сточных канав, куда слуги каждое утро опорожняли ночную посуду – настолько подспудный и животный, что никак не сделаешь вид, будто его не существует. С ним тщетно боролись, перекладывая белье пучками лаванды и ставя в гостиной вазы с ароматическими сушеными смесями. Но в Нью-Йорке часто спасал ветер с моря – конечно, отдающий солью и рыбой, но все равно приятный по сравнению с бурой дымкой, постоянно висевшей в воздухе города, в котором лошади, основное средство перевозки грузов, мочились и испражнялись где попало.

Уж не стал ли я свидетелем зарождения знаменитого американского чувства юмора? Кажется, да. Британцы веселились в диапазоне от блестящих острот модного драматурга или прозаика до грубых шуток, основанных на неуклюжей непристойности. Американцы же, судя по всему, ковали юмор, который должен был стать новым оружием для их армии. Сухая ирония, усмешка с поджатыми губами, вызывающая не столько хохот, сколько кривую улыбку. Американцы взяли песенку «Янки Дудль» и обратили ее против британцев, так что «красножопых» уже тошнило от бойкого мотивчика, исполняемого на визгливых дудках, когда американская армия приближалась, а над ней реял флаг, составленный из частей собственного герба Джорджа Вашингтона – звезд и полосок. Американцы смеялись над собой; британцы были не склонны к подобному, а гессенцам такая возможность и в голову бы не пришла. Какой-то шутник-янки вспомнил песенку из оперы «Полли», популярной оперы из баллад – продолжения «Оперы нищего»:

В бою отчаянье сильней,

Чем мужество, стократ.

Тот, кто рожден был побеждать,

Вовек не сдаст назад.

Не сдаст назад, не сдаст назад!

Мы рождены, чтоб побеждать,

Нам нет пути назад!

Американцы пели ее без устали. Они могли бесконечно повторять одну и ту же шутку или мотивчик, и им не надоедало. Более того, они пели эту песенку жалобным, отчаянным тоном, словно с радостью обратились бы в бегство – даже если в этот момент бодро наступали. Британцы, слыша песню и смех, удивлялись. Эту войну называли братоубийственной, но какими непохожими стали братья! Даже само слово «отступление» в устах солдат совершенно противоречило всякой военной дисциплине. Разумеется, как и американский обычай дезертировать всякий раз, когда пришла охота навестить родную ферму. Бедный Вашингтон!

Британцы оставили Нью-Йорк только в конце 1783 года. Роджер до конца жизни вспоминал триумфальный въезд Джорджа Вашингтона в город. Город? Он насчитывал немногим более двенадцати тысяч жителей, но уже стал метрополией.

(11)

25 ноября 1783 года. Время обеденное, четыре часа пополудни. Анна сидит за столом с двумя старшими детьми. Малютку Ханну кормит мягкой пищей в ее спальне чернокожая няня.

– Почему ты ходил на парад на Бродвее? – спрашивает Анна сына. Она держится строго, он – с подчеркнутой вежливостью.

– Чтобы увидеть генерала Вашингтона, мэм. Это был его триумфальный въезд в город.

– Неподобающее место для сына храброго британского офицера, который пал, защищая нас против подобных выскочек. Я удивлена, что ты этого не понимаешь.

– Но, мэм, это же совсем как у Плутарха. Победитель въезжает в покоренную столицу. Как часто человеку выпадает случай увидеть подобное?

– Плутарх писал о героях. О благородных людях.

– Генерал Вашингтон сегодня выглядел героем.

– Хорош герой!

– А какой из себя генерал Вашингтон? – спрашивает Элизабет с некоторой опаской, побаиваясь матери.

– Он очень высокий, я таких высоких людей и не видал. Конь у него превосходный. А как генерал держался! Суровый, неприступный. Время от времени он приподнимал шляпу, приветствуя толпу, но ни разу не улыбнулся.

– Он не может улыбаться, – говорит мать, наслышанная об этом от кумушек, с которыми пьет кофе. – Ему вставные зубы не позволяют.

– Вставные зубы! – недоверчиво повторяет Элизабет. – О, Moeder[7], ты точно знаешь?

– Это всем известно, – отвечает Анна, довольная, что придала беседе надлежащий лоялистский тон. – Они соединены пружинами, верхние и нижние, в глубине рта. Если он не будет плотно сжимать губы, челюсти разъедутся, и все увидят внутренность его рта, а этого ни один джентльмен никогда не показывает. Зубы у него такие же предательские, как его сердце.

– Он выглядел победителем, – говорит Роджер, надувшись. – Уж я-то знаю, мэм. Я там был.

– Меня он не победил, – говорит Анна.

– Он нас всех победил, и нам придется с этим смириться, – отвечает Роджер.

– Роджер, ты слишком взрослый, чтобы тебя выгоняли из-за стола. Пойми, что я больше не желаю слушать, как ты восхищаешься мистером Вашингтоном.

– Я им не восхищаюсь. Я смотрю в лицо фактам.

(12)

Некоторые люди умеют быстро взглянуть в лицо фактам, некоторым это дается не сразу. Анна знает, что сотни лоялистов уже перебрались на север в Канаду, или в британские колонии на северо-восточном побережье, или на острова в теплом Карибском море. Анна флегматична, даже упряма: ее упрямство порождено богатством. Но она не глупа и внимательно слушает последнюю проповедь достопочтенного Кифы Уиллоуби, обращенную к пастве в церкви Святой Троицы.

На этот раз он вдохновлялся стихом из 137-го псалма[8]:

– «Како воспоем песнь Господню на земли чуждей?» Ибо не чужда ли нам отныне сия земля? Песни, знакомые нам, песни верности нашей родине и благодарности ей больше не звучат здесь. Разве не видели мы, как отступали из Нью-Йорка британские войска? Они маршировали с высоко поднятой головой, ровными рядами. А что за мелодию играл оркестр, когда они шли к ожидающим их кораблям? Не была ли то песня «Мир перевернулся»? Возлюбленные братья и сестры, эти слова как нельзя более подходят к нашему нынешнему душевному состоянию. Разве не оказались они чистейшей правдой? Когда-то это была всего лишь веселая песенка, но в сей день она стала мрачным комментарием к нынешним и будущим временам.

И так далее и тому подобное. Но вкратце проповедь сводилась к тому, что достопочтенному Кифе намекнули: его амвонная риторика более не популярна в городе, ставшем столицей Соединенных Штатов, и ему следует признать победу американцев. Не все прихожане разделяли его чувства, ибо некоторые из них склонялись на сторону мятежников, а иные считали, что благоразумно смириться с фактами – лучшая стратегия в городе, где они родились и где надеялись прожить всю жизнь. Конечно, среди них попадались и лоялисты, но у сих последних было неспокойно на душе. Им били окна, на их стенах малевали грубые послания. Но достопочтенный Кифа был не из тех, кто признает поражение. Он услышал зов; сей зов донесся из северного города Галифакса, где британская власть до сих пор незыблема. Туда и намерен направиться достопочтенный Кифа, чтобы воспеть от песней Сионских на более благоприятной почве. Разве не изменит он своим принципам, отказавшись последовать такому зову? Разве хоть кто-либо из его прихожан может вообразить себе подобное? Итак, достопочтенный Кифа собрал пожитки и вместе с женой и детьми (коих именовал исключительно своими оливковыми ветвями) намеревался вскоре взойти на корабль, после чего прихожане Святой Троицы его больше никогда не увидят и не услышат. Проповедь была блистательная, кое-кто из слушателей рыдал. Однако некоторые другие, вероятно зараженные новым американским юмором, знали, что достопочтенный Кифа несколько месяцев плел интриги, организуя этот самый зов. Но они из вежливости прятали улыбки.

(13)

Другие люди, получив такое же сообщение, воспринимали его менее охотно. Одной из них была Анна. На прошлой неделе у нее состоялся неприятный разговор с доктором Абрахамом Шенксом, директором школы, где учился Роджер.

– Миссис Гейдж, вы не думали о том, что Роджеру уже почти пятнадцать лет и что ему, вероятно, пора выйти в большой мир в поисках карьеры и фортуны? – спросил доктор Шенкс, рассыпаясь в улыбках.

Анна ничего подобного не думала. Она считала, что Роджеру следует провести в школе еще как минимум год, после чего он начнет стремиться к поступлению в Гарвардский колледж, имея в виду подготовить себя к профессии юриста.

– Тогда, миссис Гейдж, я буду с вами откровенен. Мы живем в бурные времена, и у меня в школе учится много сыновей британских офицеров. Я должен с прискорбием констатировать, что они нарушают мирную обстановку школы, будучи источником резких слов и порой даже открытых стычек. Мальчики, чьи родители поддерживают новое правительство, весьма терпеливы. О, они проявляют удивительное терпение, но вы, конечно, знаете, что мальчики по природе своей невыдержанны, и подобные инциденты не способствуют созданию атмосферы, благоприятной для усвоения знаний, кою я обязан пестовать. Absit invidia, мадам, как вы, конечно, понимаете, и не в упрек Роджеру ad personam, но amor к бывшей patriae должна подчиняться tempus edax rerum. Ultima ratio regum принадлежит нашему новому правительству, а я лично руководствуюсь принципом maxim volenti non fit injuria. Поэтому я должен, хоть и с величайшей неохотой, уверяю вас, настоять на том, чтобы Роджер больше не учился у нас. Salus populi suprema est lex, и каковы бы ни были мои личные чувства, я обязан думать о благе своей школы. Итак, мадам?

Ошарашенная латынью, Анна удалилась, очень сердитая на директора. Роджер больше не ходил в школу.

(14)

Анна в конторе у своего управляющего делами. Это уже не старый Клаас ван Сомерен, а его преемник, Дидрик Поттер. Большого флегматичного человека сменил маленький и нервный.

– Но ведь арендная плата за имения в Гринбуше собирается исправно? Там нет задержек?

– О, никоим образом, мадам. Арендаторы платят пунктуально. Все платежи в целости и сохранности. Но, как я уже сказал, сейчас вы не можете их получить.

– Потому что новое правительство наложило на них нечто вроде ареста. Разве оно имеет право так поступить?

– Это не совсем арест. Деньги в безопасности, но прежде, чем они попадут к нам в руки, должны быть сделаны некие распоряжения.

– Но мне казалось, вы утверждали, что эти деньги уже лежат в вашем хранилище.

– О да, воистину так, ощутимая субстанция этих денег находится в наших сейфах, но духом, если можно так выразиться, они для нас недоступны. Они депонированы условно.

– Что значит депонированы условно?

– Это юридический термин, означающий, что деньги, хотя и находятся у нас, не станут доступны вам, пока не будет выполнено некое условие.

– Да, но какое условие?

– Выражаясь по-простому, миссис Гейдж, – пока нынешнее правительство, новое правительство суверенного штата Нью-Йорк, не определит сумму убытков, причитающуюся к выплате штату и его гражданам со стороны британцев, которые на длительный срок оккупировали столицу штата и которых можно привлечь к ответственности за ущерб, нанесенный во время осады и освобождения города.

– То есть я должна платить репарации, потому что британцы проиграли войну? Кто это сказал?

Слезы навернулись на глаза маленького человечка.

– О мадам, если бы только я мог ответить на этот вопрос! Но вам не приходилось иметь дело с правительством, где существуют лишь передаточные инстанции, интерпретирующие слова некоего человека или группы людей, которых никто никогда не видит и существование которых овеяно тайной. Сотрудники Федерал-Холла, с которыми я разговариваю, так вежливы, с такой готовностью слушают мои рассказы о несправедливости, но так упорно отвечают, что это не их решение, но решение вновь образованного правительства, а их единственная обязанность – следить за тем, чтобы законы исполнялись неукоснительно. А когда я выражаю желание увидеть соответствующие правовые акты, мне отвечают, что они еще не окончательно сформулированы, но тем не менее имеют силу закона. О мадам, нужно ли говорить, что эти люди все до единого виги, а мы – тори, и они держат нас под прицелом? Когда в городской думе спустили флаг, разве не подняли взамен флаг Каина? Они так живо разглагольствуют о «естественной справедливости», которая позволяет им грабить побежденных. Ибо мы побеждены и должны склониться. Когда с ратуши сбивали королевский герб, скажу вам без стыда, миссис Гейдж, я рыдал! То были наши гарантии порядка и справедливости, а что мы имеем сейчас? Кучку вигов! Вспомните, что говорил мистер Уиллоуби в прошлое воскресенье!

И правда, об этом стоило вспомнить. Мистер Уиллоуби произнес гневную речь, направленную против Федерал-Холла, но не был до конца откровенен и умолчал, что новое правительство конфискует деньги лоялистов, чтобы заплатить собственные долги. Вместо этого он снова напомнил о восставшем Каине, а затем нашел утешение в Мильтоне и заявил, что

…черный волк о скрытых когтях

Походя пожирает их день за днем…[9]

Прихожане, знающие, что к чему – как, например, мистер Дидрик Поттер, – не сомневались, что он имеет в виду законников в Федерал-Холле, которые берут что хотят и ни перед кем не отчитываются.

– Значит, у вас нет уверенности, когда я получу свои деньги?

– О, миссис Гейдж, как бы мне хотелось дать иной ответ! Но я боюсь, что вы их никогда не получите. Я со дня на день жду вести, что фермы в Гринбуше конфискованы. У людей вроде нас с вами отбирают все до последнего гроша.

– Но это же ужасно несправедливо!

– Миссис Гейдж, простите, что я вам перечу, но когда речь идет о войне, наше понимание справедливости совершенно теряет силу. Совсем как в языческие времена, раздается клич: Vae victis, горе побежденным! Полагаю, следует радоваться, что нас не расстреляли и не обезглавили. Новое правительство возлагает все надежды на казну, а не на арсенал. Это очень по-современному, мне кажется.

– Значит, у меня ничего не осталось?

– О нет, миссис Гейдж, это не совсем так. С тех пор как вы вступили в наследство, вы никогда не тратили полностью свой годовой доход, и эти остаточные средства находятся в наших кладовых; мы не сочли нужным упоминать о них в разговорах со сборщиками налогов, ибо эти средства не являются ни доходом, ни пока что капиталом; это всего лишь… скажем так, мелочи, едва заслуживающие того, чтобы о них беспокоиться.

– Благодарю вас, мистер Поттер. А вы можете мне сказать, какую сумму составляют эти мелочи?

– Они составляют шестьсот сорок шесть гиней одиннадцать шиллингов и девять пенсов, миссис Гейдж. Я счел за благо обратить эти деньги в золото.

– Я так и думала, что вы будете точны. А как же мне заполучить эти шестьсот сорок шесть гиней одиннадцать шиллингов и девять пенсов?

– Вы снимете с моей души большую тяжесть, если заберете их из наших хранилищ как можно скорее, ибо сборщики налогов требуют провести переучет, а если в нем обнаружатся неточности, нам всем придет Vae victis.

– Могу ли я забрать их с собой прямо сейчас?

– Лучше и придумать нельзя. Прикажите их приготовить. Это сделает верный человек в кратчайшие сроки.

И пока верный человек это делает, Анна и мистер Поттер весьма приятно проводят время, развлекая друг друга бранью в адрес вигов и победителей и уверяя друг друга, что «Мир перевернулся» – единственная песня, подходящая к современности.

Наконец верный человек стучит в дверь и входит с большим кожаным мешком. Кладет мешок на стол мистера Поттера и выходит, не говоря ни слова, но складки на мятых фалдах его фрака будто подмигивают. Анна пытается поднять мешок, но он оказывается не по размеру тяжелым. Мистер Поттер распоряжается, чтобы ее отвезли домой в экипаже, и отправляет с ней верного человека – таскать коварный мешок.

Мистер Поттер не считает нужным попросить расписку взамен мешка. Избыток внимания к мелочам может быть так же опасен, как и недостаток.

(15)

В этот вечер за ужином в доме на Джон-стрит царит возбуждение; манеры, привитые в танцевальной школе, и родительские наставления отчасти забыты.

– Ура! – кричит Роджер. – Когда мы выдвигаемся?

– Не раньше весны. Скоро Рождество, а мы будем готовиться к поездке до самой Пасхи. Потому что мы не убегаем, дорогие мои. Мы совершаем запланированное путешествие. Собираемся навестить вашего дядю Гуса в Канаде. Нам нужно выбрать, что мы возьмем с собой, и приготовиться к трудностям. Но мы должны продумать и припасти все, что можно, и помните: никому ни слова.

– Но ведь люди уезжают все время, мэм. Бертрамы на прошлой неделе уехали на Ямайку, и притом с кучей вещей.

– Да, и когда их корабль высадил лоцмана в гавани, американские таможенники забрали все до последнего сундука и узла, так что Бертрамы прибудут на Ямайку в чем были.

– Преподобный Уиллоуби уехал, и его никто не беспокоил.

– Нам это неизвестно доподлинно. Выйти из гавани – совсем не то же самое, что прибыть со всеми пожитками. Мы не знаем – возможно, его обобрали еще до приезда в Галифакс.

– Хотел бы я это видеть.

– Роджер! Чтобы я больше ничего подобного не слышала!

– А слуги знают? – спрашивает Элизабет.

– Я им сама скажу во благовремении, но они с нами не едут.

– Даже Эммелина? – Элизабет явно очень огорчена.

– В Канаде неподходящий климат для чернокожих, – отвечает Анна. – А Джеймс почти калека, он будет обузой в пути.

– Обузой в пути, – задумчиво повторяет Элизабет. – Так что, некому будет готовить наши постели ко сну?

– Какие постели? – спрашивает Роджер. – Ты думаешь, у нас в путешествии будут постели? Ну и простофиля!

– Роджер, не разговаривай так с сестрой.

– Но если она глупая! Нас ожидают приключения. В приключениях не бывает постелей. И еще, Лиззи, тебе лучше одеться в мою одежду.

– Ох, Роджер! Это еще зачем?

– Чтобы защитить вашу добродетель, барышня, – отвечает Роджер. – В лесу будут попадаться индейцы, виги и бог знает кто еще. И волосы тебе лучше остричь.

Элизабет начинает визжать.

– Роджер, каким ты себе воображаешь наше путешествие? – спрашивает Анна.

– Мы совершаем побег! Мы бежим! Abiit, excessit, evasit, erupit! – Роджер уже кричит, движимый духом приключений и мужской склонностью к употреблению латыни, хоть и в чрезвычайно неподходящих к случаю числе и роде.

– Если мы будем путешествовать с таким настроем, то и до Дьяволова Ручья не доберемся, – говорит Анна. – Нет, Роджер, нет. Все должно выглядеть по возможности чинно и обыденно. Я все продумала. Мы не можем поехать в фургоне. На сухом пути слишком много застав и любопытных глаз. Нам придется путешествовать по воде.

– Ура! Я буду грести!

– Нет. Грести буду я.

– А вы, мэм, хоть раз держали в руках весло? – с густым сарказмом спрашивает Роджер.

– Нет, но я не считаю, что это ниже моего достоинства.

– Хвала Господу за то, что хотя бы я умею грести.

– Ты тоже можешь грести. Ты крепкий мальчик. Точнее, уже крепкий молодой человек.

Роджер смягчается:

– Ну что ж, я возьму пистолеты.

Он давно заглядывается на пистолеты отца.

– Думаю, что пистолеты лучше взять мне и очень хорошо их спрятать, – говорит Анна.

Элизабет тем временем думает, и похоже, что мысли у нее нерадостные.

– Moeder, ты говорила про обузу в пути, – произносит она упавшим голосом. – А ты подумала про Ханну?

– Да, Элизабет. Ханна будет твоей заботой.

Элизабет разражается слезами.

(16)

Ханна и впрямь станет заботой. Ей, бедняжке, еще нет одиннадцати, но ее ужасно мучают зубы. Она может есть только мягчайшую пищу; ее пока не сажают за стол со взрослыми – из-за неаппетитной привычки жевать мясо, пока она не высосет из него все соки, а потом выкладывать непроглоченные серые комья на край тарелки. Оттого что Ханна так мало ест, она плохо растет; она выглядит как шестилетний, и притом худосочный, ребенок. Из-за всего этого у нее уже заметно искривлен позвоночник, но Анна не позволяет называть искривление горбом. Анна уверена, что дочь выправится, как только ее избавят от доставляющих страдания зубов, но когда это произойдет? Зубные врачи в Нью-Йорке редки, но Ханну сводили к одному из них; лечение состояло в том, что врач при помощи инструмента, именуемого «пеликан», высверлил несколько ее молочных зубов, чтобы дать дорогу растущим постоянным. Ханна все это время визжала с громкостью, удивительной для такого крохотного существа. Она – живая, ходячая зубная боль, и похоже, помочь ей нечем. Кроме зубов – и, вероятно, из-за них, – она страдает, как выразился врач, катаром ушей, и из-под повязок, которые преданная Эммелина меняет каждый день, течет мерзкая желтая жижа. Судя по всему, Ханну ожидает глухота; Анне уже трудно любить такого ребенка. У Элизабет доброе сердце, и она жалеет сестру, но Ханна не откликается на жалость. Она полна злобы; она дергает Элизабет за красивые каштановые кудри и визжит, протестуя против судьбы, заточившей ее в маленьком некрасивом теле, исполненном боли.

Роджер зовет ее мелкой врединой, и Элизабет сердится на него за это, хотя во всем остальном боготворит своего отважного, здорового, красивого брата.

Она не сомневается, что Ханна станет ее заботой и обузой.

(17)

Следующая сцена в чинной, элегантной гостиной дома на Джон-стрит кажется такой нелепой, что я задаюсь вопросом: уж не решил ли режиссер этого фильма, кто бы он ни был, надо мной поиздеваться. Ибо я все еще воспринимаю это как фильм. Что мне остается делать?

Я вижу, как Анна, женщина с безупречными манерами, стоит на коленях в кресле; в руках у нее деревянное весло, которым она бьет направо и налево по воображаемой воде.

– Нет, мэм, нет! Сначала удар, длинный и ничем не стесненный, а в конце – поворот в виде крючка. Но не слишком резкий! Так вы вгоните лодку в берег! Давайте я покажу еще раз. Смотрите… вот так… длинный легкий взмах, и не слишком быстрый, а потом крючок – когда вы уже размахнулись настолько, насколько можете. Еще раз. Уже лучше, но пока не идеально. Еще раз.

Роджер учит мать грести в каноэ. Как часто бывает с мальчиками, получившими власть над взрослым, он склонен к тирании. Анна пыхтит от непривычных усилий, скрюченные ноги немеют. Но Роджер уверяет, что стоять на коленях необходимо; сидеть в каноэ негде; ей придется стоять так часами, часами, и нет иного выхода, кроме как привыкнуть к этой позе, к усилию и к тому, что Анне кажется унижением.

Элизабет тем временем лежит животом на табуретке так, что все остальное тело на весу. Она дрыгает руками и ногами, подобно гальванизируемой лягушке.

– Ох, Роджер! Ну пожалуйста! Я больше не могу!

– Надо, барышня.

– Я сейчас упаду в обморок! Я знаю, что упаду!

– Лиззи, если ты упадешь в обморок в воде, то утонешь. И Ханна утонет. А теперь слушай внимательно: если каноэ перевернется, ты должна схватить Ханну за волосы, сбросить башмаки и плыть к берегу. И смотри, держи голову Ханны над водой.

– Но вода попадет мне в рот. И она будет грязная.

– Вполне возможно. Но ты дочь солдата, как мама повторяет ежедневно. Ты должна быть храброй и решительной и спасти Ханну.

– Ох, Роджер! Ты думаешь, мы перевернемся?

– Очень возможно. Каноэ – капризная штука.

– Я никогда не научусь!

– Либо научишься, либо утонешь. Если течение будет очень быстрое, тебе лучше всего уцепиться за каноэ, и я спасу тебя… после того, как спасу маму. И Ханну, конечно. Хотя пока я буду их спасать, каноэ далеко унесет течением, так что не жди чудес.

– Я утону!

– Не утонешь, если научишься плавать. Ты должна укреплять мышцы. Такая большая, сильная девочка! Как вам не стыдно, барышня!

Слезы Элизабет. Упреки Анны. Но обе они – женщины своего времени и привыкли в подобных делах подчиняться мужской власти. Каждый вечер гостиная превращается в спортзал, а Роджер – в строгого тренера. Он страшно наслаждается этим, так как его тиранство служит несомненно важному делу.

Однако радости выпадают не только Роджеру. Дом Гейджей пока избежал налета мародеров, грабящих все лоялистские дома подряд. Федеральные власти выражают сожаление, но отговорка у них каждый раз одна и та же: ночная стража малочисленна, перегружена работой и не может присутствовать везде одновременно; бессмысленно даже требовать, чтобы на Джон-стрит поставили часовых. Похоже, власти не горят особым желанием защищать дома тори. Здесь Анне и удается проявить себя.

Она еженедельно посылает слуг со свертками серебра в лавки не слишком щепетильных ювелиров, готовых покупать ценные вещи – вероятно, плоды мародерства, но ювелиры об этом не допытываются. Однако слуги торгуются не слишком умело, и вот Анна, позаимствовав одежду своих служанок и не напудрив волосы, сама отправляется в ювелирные лавки – подальше от Джон-стрит, – и сама продает свои вещи. Дочь Пауля Вермёлена открывает в себе неожиданную жадность и торгуется до упора. Она говорит на английском с сильным голландским акцентом и сходит за простолюдинку – как раз такую, какие сейчас занимаются грабежами. Выручив за вещь хорошие деньги, Анна испытывает восторг скряги. Она даже смеется вместе с купцами, говорит гадости про лоялистов и наслаждается этим притворством. Она твердо решила выжить, и выжить не с пустыми руками; если каноэ перевернется, она утонет богатой.

Она мастерит нижнюю юбку со множеством карманов, куда собирается сложить свои гинеи, шиллинги и даже, если понадобится, пенсы. Она тренируется ходить в этой юбке, распределив многофунтовый вес как можно более равномерно. Анна, прилежная в вере, всегда знала, что отчаяние – смертный грех. Но теперь она знает, что оно к тому же еще и роскошь. Она видела, как ее друзья-лоялисты – не такие решительные, как она сама, – отправляются в путь на чужбину, оплакивая свои несчастья, но и пальцем не шевельнув в практическом плане, чтобы эти несчастья как-то смягчить. Анна не желает иметь ничего общего с отчаянием. Каждый вечер она молится о благополучном окончании предстоящего путешествия, но знает: Господь помогает тем, кто помогает сам себе. Анна не подведет Господа и сделает все возможное для себя и своих детей. Ее красивый дом становится все голее по мере того, как уходит серебро, парчовые занавеси и прочее, что можно обратить в деньги. Анна видит это, но не падает духом. Она полна решимости. Она продала бы и мебель, но если мебель начнут вывозить из дома, это неизбежно привлечет внимание. Мебелью – даже самыми дорогими предметами – придется пожертвовать. Анна возьмет с собой лишь портрет Георга III, который теперь кажется ей талисманом. Но его придется вытащить из рамы и закатать в тюк с одеждой.

И вот по мере приближения Пасхи и дня великого побега Анна сводит все, что может забрать в британскую Северную Америку, к тюкам, весящим в общей сложности около ста пятидесяти фунтов. Роджер уверяет ее, что каноэ выдержит такой груз.

(18)

Каноэ! Они впервые видят его утром пасхального воскресенья, в робких лучах зари. Роджер, конечно, видел его и раньше. Он много недель искал, торговался, болтал с рыбаками и метисами, которые разбираются в лодках. Он купил то, что показалось ему лучшим: каноэ с обшивкой из кедра, длиной около семнадцати футов. Он предпочел бы каноэ из бересты – это больше отвечало его новым представлениям о себе как об искателе приключений, – но его предупредили, что такие лодки не годятся для новичков и женщин и еще их обшивка легко дырявится и ее приходится постоянно латать, что требует умения. Роджер думает, что проявил большую хитрость: он всем говорил, что покупает каноэ для друга. Но люди на стапеле Берлинг в конце Джон-стрит не дураки и знают, что Гейджи намерены унести ноги. Однако убежденным американцам плевать: чем меньше лоялистов останется в Нью-Йорке, тем лучше для всех. Некоторые из этих людей дружелюбны и дают советы.

И впрямь, когда Гейджи подходят к стапелю в сопровождении Джеймса, толкающего тачку с узлами, там оказываются два или три человека. Они возникают из темноты и молча помогают уложить груз в каноэ, поскольку ясно, что Роджер понятия не имеет, как это делается. Остается лишь отчалить.

Джеймс плачет. Анна думает, что он не хочет с ней расставаться, и это так, но не совсем в том смысле, в котором предполагает она. Он оплакивает себя. Как многие старые слуги, в хозяйском доме Джеймс стал практически ребенком; хозяин погиб, а теперь Джеймс теряет и мать. Что сулит ему будущее? Прислуживать в таверне, посыпать пол белым песком? Накануне вечером Анна собрала слуг в ныне ободранной гостиной, чтобы помолиться вместе, попросить молитв у Эммелины и Хлои (которые их чистосердечно обещают) и вручить слугам кошельки с деньгами – по двадцать гиней каждому. Это очень щедрое благодеяние, и слуги лишаются дара речи, но Анна твердо решила не поскупиться. Сейчас Джеймс целует ей руку, чего он никогда в своей жизни не делал, и пытается помочь просто одетой женщине, неубедительному мальчику – Элизабет в штанах – и маленькой девочке сесть в каноэ.

Хоть Анна и приложила много трудов, обучаясь гребле в гостиной, она никогда в жизни не сидела в каноэ и кое-как, неловко занимает место на носу. Стоять на коленях непросто, мешает четвертая юбка – очень тяжелая: в ней сложено золото, на вес фунтов двадцать пять, ибо первоначальные шестьсот гиней теперь превратились почти в девятьсот, и каноэ опасно качается. Если бы мужчины не удержали его, Анна оказалась бы в воде. Она опирается ягодицами на носовую банку. Теперь нужно каким-то образом посадить в каноэ боязливую Ханну. Ханна визжит; Роджер сердито велит ей прекратить шум. Элизабет тоже должна сесть в каноэ; она легче матери, но не такая смелая, и у нее выходит очень неуклюже, но, по крайней мере, она заманивает в лодку и Ханну. Роджер ступает на корму легко и умело, поскольку тренировался неделями. Мужчины вручают ему и Анне весла с квадратными лопастями – так называемые весла вояжера. Остается лишь выйти на Ист-Ривер. Кажется, что вода слишком высоко захлестывает планшир. Роджер дает сигнал; мужчины, которые до этого не произнесли ни слова, издают приглушенный приветственный крик, и Гейджи отправляются в Канаду.

Неужели мне придется быть свидетелем их мучительного путешествия на протяжении… бог знает какого срока? Они продвигаются настолько неуклюже, что это зрелище вызывает жалость; будет настоящим чудом, если они продержатся на воде хоть сотню ярдов. Но режиссер, кто бы он ни был, пожалел меня; камера дает наплыв, и вот лодка Гейджей уже на реке Гудзон; они идут по маршруту. Анна гребет заметно лучше, а Роджер подучился править рулем.

Они плывут себе и плывут, и я могу судить, сколько времени они уже в пути, по изменяющейся листве деревьев и яркости солнца. Они минуют верфь Поллока, порт Олбани и док Райнлендера и ползут, прижимаясь к берегу, насколько возможно, потому что великая река в этом месте полторы мили шириной и они вынуждены грести против течения. Им придется идти вверх по Гудзону около ста пятидесяти миль. Но каноэ движется быстрее, чем они ожидали; Анна становится умелым гребцом, а Элизабет и Ханна уже знают, что им нельзя шевелиться – вообще, ни на дюйм. У всех теперь легче на душе, и через несколько дней сердца наполняются духом искателей приключений, хотя женщины все еще боятся. Но разве бывают безопасные приключения?

(19)

Если бы меня попросили описать это путешествие – при жизни, когда я баловался беллетристикой в надежде перейти из газетчиков в литераторы, – я обязательно прибег бы к романтическим штампам. Во время очередной остановки на ночлег Элизабет забрела бы слишком далеко вглубь суши и попалась бы шайке негодяев, которые издевались бы над ней и угрожали бы изнасиловать, но Роджер, вооруженный пистолетами майора, спас бы ее в последний момент. Путешественники обязательно наткнулись бы на племя индейцев – пугающих фигур с раскрашенными лицами. И разве я мог бы обойтись без квакеров с их старомодной речью, не упускающих своего интереса при размене золотой гинеи? И конечно, я вставил бы встречу с труппой бродячих актеров, которые оживили бы вечер у костра избранными пассажами из популярных пьес того времени.

Меня звать Норвал. В Гра́мпьанских горах

Отец, прижимистый пастух, пасет свои стада.

Его стремления просты: припасов сделать больше,

И сына своего (я у него один) не выпустить из дома.

Возможно, одна из актрис посвятила бы девственного Роджера в радости плоти; такие сцены всегда пользуются успехом у похотливых читателей. Конечно, Анну ограбили бы, лишив ее почти всех или даже всех золотых монет.

Но я смотрю фильм и вижу, что путешествие было совсем не таким. Менее романтичным, но не менее трудным. Несколько раз путники останавливались в тавернах приречных поселений, но вскоре отказались от этого, поскольку там было чудовищно грязно, еда отвратительна, а постели кишели клопами. Теперь Гейджи просили у фермеров позволения переночевать в стогу; фермеры обычно позволяли, но без особого радушия. В стогах не было клопов, но водились блохи. Путники провели на суше целый день, раздевшись донага (Роджера отогнали подальше, чтобы не осквернить его взор зрелищем обнаженной женской плоти), ища насекомых в одежде и окуривая ее над горшком горящей серы, купленной у фермерши, которая в придачу дала им мешочки с блоховником, чтобы впредь отпугивать паразитов. Путники покупали еду у фермеров – простую, но не тошнотворную. Они редко сталкивались с откровенной грубостью – большинству фермеров было плевать, что тори бегут из новой страны. Попадались и сочувствующие, которые сами не собирались бежать, но охотно помогали беглецам-тори. Анна обнаружила, что деньги отлично смягчают нравы и утихомиривают даже пламенного янки-дудля, который груб ровно до того момента, как видит монету, пробует ее на зуб и понимает, что она настоящая. Гейджи не были нищими, хотя к концу путешествия выглядели почти как нищие.

Никто из них не привык к постоянному физическому труду, и скоро стало ясно, что они не могут путешествовать от рассвета до заката. В полдень им нужно было отдыхать; нужно было приготовить или купить еду. Анна привыкла каждый день выпивать порцию вина; теперь ей приходилось довольствоваться ромом, и Роджер потребовал, чтобы ему тоже давали ром, и пил слишком много, пока мать не начала его ограничивать – после того, как он чуть не перевернул каноэ. Они мылись так часто, как могли, но этого было недостаточно, и они стали походить на цыган, загорелых и чумазых. От них не очень сильно пахло, потому что они все время находились на открытом воздухе. Но их донимал зуд, и, к отчаянию Анны, они чесались.

Они не привлекали к себе нежеланного внимания – всего лишь одна лодка среди многих. Им встречались каноэ более смелой конструкции – они высовывали из волн то нос, то корму, будто плясали на воде. Кругом кишели плоскодонки, ялики и другие суденышки, которым трудно было бы подобрать название. Попадались и парусники, они тянули за собой лихтеры. Ближе к крупным поселениям на реке становилось тесно от грузовых судов. Время от времени вниз по течению, по самой стремнине, величественно проплывал плот. На каждом плоту стояла палатка, в которой отдыхали плотогоны, когда не возились с длинными веслами, заменявшими руль. Обычно рядом с палаткой горел небольшой костерок для приготовления нехитрой пищи. Река Гудзон была лучшим и самым удобным путем из конца в конец большого штата, и каноэ терялось в оживленном потоке, хоть им и правили два неумелых гребца. Но они все же продвигались вперед. После первых неудач с постоялыми дворами путники каждый вечер отыскивали ручеек, впадающий в реку, и разбивали лагерь (если к их кратковременному привалу подходит такое пышное слово) в укромном месте.

Во время привала им не всегда удавалось избежать нежеланного внимания. Однажды им пришлось остановиться на пять дней – Анну покусали какие-то насекомые, а может, еще что-то случилось, но у нее начался жар, и они не могли двигаться дальше. Лекарств у них с собой не было, за исключением того, что предназначалось для Ханны, и Анна отказалась принимать лауданум, хоть Роджер и считал его средством от всего. Какая-то женщина – явно умалишенная – назвалась Табитой Дринкер и предложила путникам приют у себя в хижине, но там оказалось невыносимо грязно, и путникам пришлось отделываться от ее гостеприимства под градом ругани. Эти тори вечно задирают нос! Брезгуют обиталищем достойной христианки! Но в целом их путешествие проходило без препон.

Чем дальше они продвигались на север, тем меньше неприязни к тори выказывали местные жители. Революция – городской цветок, она не растет в глубинке. Так что Гейджи путешествовали в крайне примитивных условиях, но, по крайней мере, не испытывали нападок.

Их продвижение замедляли и другие непредвиденные вмешательства природы. Через четыре недели пути у четырнадцатилетней Элизабет начались месячные. Она понятия не имела, что происходит: ни мать, ни Эммелина не подумали ее просветить. Впрочем, по тогдашним временам предполагалось, что девочке до этого события еще года два. Возможно, уроки плавания в гостиной подтолкнули ее созревание, или же так проявился глубинный протест ее тела против мальчишеской одежды. Элизабет была в ужасе и неудержимо рыдала. Наконец Анна выяснила, в чем дело, и пришлось пристать к берегу, чтобы сделать все нужное. Анна отдала дочери одну из пеленок – жутко неудобных приспособлений, – прихваченных для себя. Роджер – разумеется, не посвященный в происходящее – дулся; он окончательно утвердился во мнении, что от женщин одни только неприятности. Когда Анна со старшей дочерью секретничали, на манер того времени, Роджеру казалось, что его не допускают к чему-то важному. С Элизабет, опять-таки на манер того времени, несколько дней обращались как с инвалидом и не требовали, чтобы она вычерпывала воду из каноэ (которая все время скапливалась на дне из-за неумелой гребли Анны).

Это событие замедлило путников больше ожидаемого, так как каждый месяц один раз Анне и один раз Элизабет приходилось удаляться от прочих, чтобы тайно постирать предметы туалета, о которых Роджеру не положено было знать. Можно было продолжать путь, лишь когда высыхали пеленки, развешанные по кустам на солнцепеке (если было солнце).

Ханна чувствовала, что мать и сестра что-то от нее скрывают, и стала еще невыносимей. Она много ревела. Она ревела, а не плакала – громко выла, а не безмолвно роняла слезы. У нее болели зубы, болели уши, ее тошнило от качки, и все обязательно должны были знать, что ей плохо, – таким образом она становилась в каком-то смысле главной персоной на борту. Она в полной мере обладала чувством собственной важности, свойственным хронически больным.

Поэтому ей часто давали лауданум, а так как его надо было разводить, приходилось кипятить воду. Путники спокойно пили из Гудзона – по обычным меркам это была чистая, быстрая река. Но аптекарь велел разводить лауданум в чашке кипяченой воды, и его приказ выполнялся; приходилось собирать хворост, разводить костерок и кипятить воду в небольшом – самом маленьком, какой нашелся, – котелке, чтобы утолить муки Ханны.

Я знаю, что лауданум использовался для самых различных болей, вплоть до разбитого сердца и меланхолии, примерно триста лет. Он представлял собой обычный раствор опия, иногда с добавлением менее сильных снадобий, и настоящий потребитель лауданума поглощал его в огромных объемах, которые убили бы любого непривычного человека. От зубной боли не было лучше средства, и Ханна уже прошла полпути к превращению в наркоманку, или, как тогда это называли, поедательницу опиума. Но что делать? Выбор был между лауданумом и невыносимыми муками, и потому ей давали лауданум.

Вероятно, самый известный из потребителей лауданума – Кольридж. О влиянии наркотика на его творчество написано множество замечательных исследований. Но кажется, никто не изучал влияние этого снадобья на пищеварение поэта – а ведь лауданум, как ничто другое, способствовал запорам. В какой степени «Старый моряк» – продукт непроходимости кишечника?

Из-за лауданума кишечник Ханны закупорился наглухо, но в восемнадцатом веке запор считался неотъемлемым атрибутом женщины, а потому на это никто не обращал внимания. Другая выделительная функция, впрочем, была у нее в полном порядке и неуклонно предъявляла требования. Слишком часто (по мнению Роджера) приходилось приставать к берегу, чтобы Ханну отвели в кусты помочиться. Но если Роджер протестовал, Ханна рыдала, и Элизабет ругала брата за то, что довел младшую сестру до слез.

– Побольше поплачет, поменьше пописает, – бурчал Роджер, и Элизабет приходила в отчаяние от его грубости и жестокости.

Все это не слишком походило на приключения, как их описывают в книгах. Зато дух приключений пробуждала книга «Путь паломника». Анна взяла с собой три книги. Конечно, Библию и англиканский молитвенник. А также – великую повесть Джона Беньяна о пути к спасению души. И каждый вечер, если хватало света, Анна читала вслух. Молодые люди уже хорошо знали эту книгу, но она им не надоедала, ибо Беньян подсластил наставления превосходными описаниями характеров. Роджер и Элизабет (и даже Ханна, когда не спала и не маялась зубами) развлекались, выискивая во встречных сходство с теми, кто попадался на пути Христиану. Мирской Мудрец был абсолютно повсюду. Сговорчивый тоже. Уповающей, конечно, была сама Анна. Роджер, не страдавший избытком скромности, не мог решить, кто он – Великая-Душа или Сражающийся-за-Истину. Он утверждал, что Элизабет – Болтун, и тем огорчал ее, поскольку она хотела быть Христианой. Она считала (не без оснований), что Беньян в своей книге возмутительно мало места отводит женщинам. У Гейджей вышла неприятная стычка с пламенным сторонником нового режима; они решили, что он – Великан Отчаяние, ибо он безо всяких оснований грозился задержать их и сдать людям, коих именовал Властями; но так как поблизости не оказалось Властей, кои заинтересовались бы Гейджами, его козни потерпели крах. Что же до Топи Уныния, она встречалась им почти ежедневно, да и Долина Унижения попадалась все чаще по мере того, как путники становились грязней и подозрительней на вид. Но Анна, подбадривая склонных к унынию детей, твердила, что они с каждым днем все ближе к Небесному Граду, который, разумеется, лежит где-то в британской Северной Америке – надо только отыскать дядю Гуса. Сильнее всего путешественники пали духом, когда пробрались в Гринбуш, за несколько миль от берега, и обнаружили, что владения Вермёленов в самом деле конфискованы; бывшие арендаторы встретили бывшую помещицу враждебно. Приунывшие путники двинулись дальше, туда, где им надо было сворачивать на северо-запад, в реку Мохок.

(20)

Режиссер не заставил меня наблюдать за всеми многочисленными переволоками, но некоторые я видел. Роджер взваливал себе на плечо нос лодки, Анна – корму; Элизабет оставалась на месте – обихаживать младшую сестру и сторожить вещи, и Роджер с Анной возвращались за ними как можно скорее. Работа была очень тяжелая. Совсем не этого ожидал Роджер, предвкушая приключения. На Мохоке переволоков было больше, а самым трудным оказался тот, что вел из реки Мохок в ручей Вуд-Крик. Но это был явный переволок, а не просто порог длиной в милю или какое-то иное препятствие, которое Гейджи не могли пройти на каноэ и потому вынуждены были его нести; здесь нашлись носильщики, готовые дотащить каноэ и вещи до Крика, как они его называли. К изумлению Гейджей, носильщики, взяв груз, побежали, если не сказать поскакали, и путники даже испугались, не скроются ли помощники вместе с их имуществом. Нести Ханну на длинном переволоке было нелегкой работой. Не то чтобы она была намного тяжелей тюка с вещами, но ее постоянные крики и жалобы изматывали. Анна уже начала бояться, что избыток лауданума хуже ушной и зубной боли и общей умственной отсталости. Но в конце концов путники достигли озера Онейда, вышли из него по реке Осуиго и наконец оказались в озере Онтарио, огромном внутреннем море, каких доселе не видывали.

Я страдал вместе с путниками, каждым биением сердца, но при этом замечал, что после Гудзона они путешествуют по дивно красивым местам. Река Мохок, протекающая к югу от гор, окружена потрясающими осенними пейзажами – ибо уже настала осень и листья начали желтеть и краснеть. Но путники этого не замечали; величие и торжественность природы внушали им лишь страх. Мне приходилось напоминать себе, что они – люди восемнадцатого века, со свойственными тому времени представлениями о пейзаже, и дикая красота не трогает их сердец. Еще не настала эпоха романтизма, когда необжитые края, горы с шапками облаков, девственные леса, утесы и речные долины были объявлены самыми прекрасными зрелищами, какие только может предоставить человеку природа. Нашим путникам, детям классицизма восемнадцатого века, природа в ее первозданном состоянии была ненавистна и страшна. Им не приходило в голову, что это, может быть, те самые Отрадные горы из книги Беньяна.

Больше всего они, ложась спать на неудобных постелях из листьев и веток, опасались медведей; они составили расписание дежурств – Анна или Роджер стояли на часах, чтобы предупредить остальных, если зверь вдруг появится из кустов. Но что они могли бы сделать? Что такое пистолет против медведя?

Для Анны время, проведенное в пути, стало временем неизмеримого духовного роста, хотя ей было некогда обращать на это внимание или вглядываться в себя. Я бы назвал это психологическим ростом, но слова «психология» она точно не знала. Бог, которому она поклонялась, будучи состоятельной, хоть и не самой богатой, жительницей Нью-Йорка, перестал быть для нее благосклонной абстракцией, требующей и заслуживающей почитания, – чем-то вроде короля Георга III, но покрупней масштабом. Он стал грозным, но не злобным и не неприступным. Его необъятность и непостижимость теперь были явлены Анне, как ей и не снилось, когда она сидела на службах в церкви Святой Троицы или молилась в установленные часы у себя дома в гостиной. Она знала, что ничтожно мала пред оком Господа, но при этом каким-то образом ощущала, что Он смотрит на нее и взор Его не гневен. И на необъятной глади озера Онеида Анна с чудесной уверенностью ощутила, что по Господню замыслу о ней она победит в этой утомительной битве. Он в конце концов приведет ее… куда? Вероятно, в озеро Онтарио, а дальше предстоит долгий путь вдоль его южного берега.

Но не только Анна выросла духовно во время путешествия. Роджер стал мужчиной – то есть без колебаний понял и принял свое место и свою задачу в мире. Возможно, он стал не лучшим из мужчин, но кто может об этом судить? Когда надо снимать осаду с города, или спасать пленную деву, или переносить тяготы, мы обращаемся к Роджерам мира сего и доверяемся их твердой устремленности к цели. Законотворцы, ученые, поэты – люди иной породы, но без Роджеров мы погибли бы.

Что же до Элизабет, тяжкая повинность ухода за Ханной сделала ее женщиной. Не деловой женщиной, строящей планы, как ее мать, но женщиной в ином смысле: кроткой, заботливой, нежной, готовой отдать себя – не полностью, но остановившись лишь за миг до полного поглощения – долгу и заботе о ближнем. Она одна подлинно сочувствовала Ханне. Для Анны болезненная дочь была обузой, долгом, предметом заботы, и Анна заботилась о ней, сколько нужно, но не любила. А вот Элизабет нашла в своем сердце любовь к сестре; и пусть эта любовь выражалась по-детски, но ведь страдающая Ханна и была ребенком, и ее нужно было пестовать как ребенка. Лауданум помогал лишь до определенной степени, и когда он переставал действовать, Элизабет очень крепко обнимала сестру и пела ей:

Джигу спляшем-ка, сестренка,

Пусть бабуля с поросенком

Тоже будет танцевать,

Кот на скрипоньке играть.

– Что такое скрипонька? – спрашивала Ханна опять и опять, хотя уже знала ответ.

– Это маленькая скрипочка, милая, как раз котику по размеру.

– Котик играет на скрипоньке, – сонно повторяла одурманенная Ханна. – Спой еще раз.

Сколько раз пела Элизабет про котика? В нашей компьютеризированной вселенной это число наверняка где-то зафиксировано. Его засчитают кроткой Элизабет, которая ни разу не подвела свою несчастную сестру.

(21)

Август Вермёлен сидит на stoep[10] своего весьма респектабельного дома в небольшом поселке под названием Каменный Ручей. Август курит длинную трубку и отдыхает после долгого трудового дня – он по профессии землемер. Работы ему хватает: новые земли нужно нарезать на участки для новых поселенцев, беженцев из американских штатов. Он преуспевает и доволен жизнью.

Но что это за оборванцы вошли в калитку и приближаются к нему? Женщина в лохмотьях, смуглая, как индеанка, грязный мальчишка с гордо поднятой головой и девочка, у которой на руках вроде бы обезьяна – но, прислушавшись к воплям, Август решает, что это ребенок.

Женщина рыдает.

– Гус, – кричит она, – Гус, это я, Анна!

Я тоже рыдаю, насколько это в силах… сказать ли «призрака»? Во всяком случае, бестелесного, но не бесчувственного духа. Хвала Господу, Анна добралась! Это конец, и я могу больше не терзаться. Ибо с самого начала фильма я всем сердцем сочувствовал актерам. Но актеры ли они?

Последний кадр фильма гаснет, и появляется надпись большими буквами:

НЕТ… ЭТО ЕЩЕ НЕ КОНЕЦ

Да и как это может быть концом для меня, зрителя? Я давным-давно уже понял, что Анна – моя прапрапрапрабабушка. Вот она, восстала из озерных вод на сушу, на землю, которой суждено стать моей землей.

Это не конец. Это начало.

III

От воды и Духа

(1)

Я не бывал в диком Уэльсе, как называют северную часть этой страны, – только смутно помнил, что оттуда происходят мои предки Гилмартины. Мне знакома лишь граница Уэльса с Англией – как-то школьником меня привезли туда на выходные. Почему же я сразу узнал этот горный пейзаж – причем с такой уверенностью, будто мне показали Италию или Францию, хорошо известные мне страны? Но как только на экране появились кадры третьего фильма фестиваля Гоинга и второго фильма моего личного, как я уже уверился, фестиваля, я тут же понял, что это дикий Уэльс. Я сижу рядом с Гоингом, невидимый и неощутимый, и жажду узнать что-нибудь еще о судьбе Анны Гейдж и ее детей. Этот фильм, судя по всему, современный, так как сквозь название и титры просвечивают сцены действия. Но как и раньше, этот показ, несомненно, предназначен лично для меня; Нюхач смотрит что-то совершенно другое. Его фильм – совершенно удивительная вещь под названием «Тени забытых предков», работа великого советского режиссера и диссидента Сергея Параджанова. Но в том, что вижу я, нет ничего от России. Без сомнения, это Уэльс. Есть ли тут какая-то скрытая связь? Неужели мне показывают фильмы, каким-то образом приспособленные к моим посмертным нуждам? Похоже, что так. Другого объяснения я не вижу.

(2)

Первые сцены фильма изображают совершенно ужасную погоду. Мы на горном перевале, окруженном чернейшими утесами из аспидного сланца; по ним яростно хлещет дождь, гонимый то туда, то сюда своенравными порывами сильного ветра. Над горами – сумерки, но на перевале уже настала ночь. Все это сопровождается музыкой; композитор явно дал себе полную волю, но буйство оркестра – всего лишь аккомпанемент к буйству погоды. Гром грохочет и отражается эхом от грифельных склонов ущелья, через которое проходит тропа – кажется, лучше приспособленная для горных баранов, чем для людей. Но я… да, я кое-как различаю очертания одного путешественника, пешего; он бредет, спотыкаясь в темноте и ища опоры для ног там, где дорогу когда-то покрывали ныне смытые водой щебенка и тонкий слой почвы. Время от времени путник сбивается с тропы, но далеко не уходит, поскольку путь слишком узок и стеснен крутыми стенами, по которым могла бы подняться лишь горная коза.

Путешественник промок до нитки. Его фризовый плащ пропитан водой, а с широкой треугольной шляпы, примотанной к голове длинным шарфом, льется через все три шпигата. На нем кожаные гамаши и крепкие сапоги, но они так же тяжелы от воды, как и плащ. Кто он – храбрец или просто отчаявшийся человек? Если он сейчас же не найдет укрытия, то погибнет в этой буре.

Но вот, кажется, укрытие? Это, должно быть, деревня или небольшой поселок – единственная улица, на которой стоят штук девять домов; таких жалких лачуг этот опытный путешественник не видывал во всех своих скитаниях по Уэльсу. Он подходит к одной хижине, к другой, но везде выбиты даже те редкие окна, что когда-то были проделаны в грубых каменных стенах, и нигде не видать ни единого признака жизни.

Не видать, но, кажется, слыхать? Из одной унылой полуразрушенной хижины доносится звук, и, приблизившись, путешественник узнает его. Кто-то играет на арфе.

Я вздыхаю. Неужели это очередной фильм, в котором валлийцев изображают чрезвычайно музыкальным и поэтичным народом, смягчающим тяготы своего бытия песнями о любви, доблести и мечтах? Слава богу, нет. Арфа бренчит, и под ее аккомпанемент кто-то поет похабную песню, повествующую о мерзкой похоти и грязных желаниях плоти, и каждый пошлый намек, каждое непристойное слово сопровождаются взрывами хохота. К своему глубокому удивлению, я понимаю этот древний язык – даже предъявленный мне лексикон, место которому в сточной яме. Я говорю себе, что загробная жизнь полна сюрпризов. Путник внезапно приостанавливается; похоже, он не уверен, сможет ли вынести компанию, которой приятна такая песня. Но очередной порыв ветра чуть не сбивает его с ног, и он понимает, что выбора у него нет. Он нашаривает кожаный ремешок, приподнимающий деревянную задвижку двери; ветер с грохотом распахивает дверь, и путник вступает внутрь.

(3)

Это явно постоялый двор, но такого сурового приюта человечество не видывало с тех пор, как трактирщик отказал в ночлеге Марии с Иосифом. Помещение невелико и освещено лишь жалким огнем очага; но оно битком набито людьми, и в нем тепло – не столько от очага, сколько от их тел.

Арфист, он же певец, обрывает грубую песню на середине строки; он стар, чудовищно грязен и, очевидно, слеп, так как глаза у него прикрыты кожаным козырьком. Все остальные гости – человек десять или двенадцать – крупные мужчины, глядящие на нашего путника с мрачным недоверием. Это валлийские горцы; в них нет ничего примечательного, кроме того, что все они рыжие – не морковного цвета, распространенного во всех кельтских странах, но темно-рыжего, который, если их отмыть, можно было бы назвать каштановым.

– Позволено ли мне будет здесь укрыться? – спрашивает путник на вежливом валлийском. – Ночь весьма непогожая.

После долгой неприветливой паузы один из собравшихся отвечает:

– Может, позволено, а может, и нет. А ты кто такой будешь?

– Я путешественник, иду по делам своего господина. Меня звать Томас Гилмартин.

– А кто такой этот твой господин и отчего посылает тебя в такие места в такую ночь? – спрашивает самый крупный из собравшихся, великан даже среди этих горцев.

– Мой господин – Господь наш Иисус Христос, и я пришел сюда, как прихожу всюду, чтобы делать Его дело, которое никогда не кончается, – отвечает путешественник безо всякого страха.

– Не слыхал про такого, – говорит великан. – В наших краях у него земель нет.

Остальные рыжие гогочут и повторяют друг другу шутку: «В наших краях у него земель нет!»

– Значит, я должен вам о Нем поведать. Но нельзя ли мне сперва немного обсохнуть? Я весь промок. И еще, нельзя ли здесь купить какой-нибудь еды? Я ничего не ел с утра, а иду весь день.

– А, ты, значит, можешь заплатить? Слишком гордый, чтобы просто так попросить поесть, а? Где ты, по-твоему, оказался, коротышка?

– Я надеялся сегодня дойти до Малуйда, но где я сейчас – не знаю. Это где-то рядом?

– До Малуйда еще мили две, и тебе сегодня туда не дойти. А может, и вовсе не дойти. Ты в Динас-Мавдуй. Это название тебе о чем-нибудь говорит?

– Ну, значит, благословение Господне на Динас-Мавдуй. Можно ли мне остаться здесь до утра?

– Благословение Господне ничего не значит в Динас-Мавдуй. Если ты этого не ведаешь, ты просто глупец.

– Я ведаю только, что иду из Долгелла и держу путь в Лланвайр-Кайерейнен – Сверкающий Лланвайр, как его еще называют, – чтобы там продолжить свою работу. Я что, сбился с пути? И скажу вам, что благословение Господне имеет такую же силу здесь, как и в любом другом месте, что бы вы ни говорили.

Теперь отвечает слепой арфист. С виду он похож на пугало, но голос у него красивый, низкий и мелодичный:

– Динас-Мавдуй – место не благословений, а проклятий, хозяин. Ты не знаешь, с кем говоришь. Это Ругатель Джемми, самый черный сквернослов и мастер проклятий даже в этом проклятом месте. Так что можешь засунуть свое благословение себе в задницу поглубже – когда оно понадобится тебе снова, то выскочит через рот, всё в говне.

Рыжие страшно довольны этой остротой, и арфист кивает, услышав их смех. И продолжает – он явно подпевала Ругателя Джемми:

– Джемми может ругаться пять минут без запинки, не переводя дух. От его ругани выцветет черная ряса священника. Последний священник, зашедший сюда, сбежал, заткнув уши.

– Да, это воистину грозные проклятия, – говорит путник. – А не соблаговолит ли он продемонстрировать мне образец своего искусства? В свое время я слыхивал славных проклинателей, и хоть теперь проповедую против ругательства, ибо оно – дьяволова работа, все же разбираюсь в проклятиях.

– Разбираешься? – переспрашивает арфист. – Методистский проповедник? Как же это ты в них разбираешься, осмелюсь спросить?

– Вы явно ничего не знаете о методистских проповедниках, – говорит путник. – Мы не какие-нибудь церковные священники, что учились в колледже и от рождения до смерти живут в удобстве, в шикарных домах. Мы по большей части спасенные – ветви, выхваченные из огня, – и прежде, чем взять на себя Господень труд, были весьма великими грешниками. Точно вам говорю. Вы, обитатели Динас-Мавдуй, явно не бывали в иных краях. Я сужу по вашим словам, что вы не слыхали про Господа нашего Иисуса Христа, чье имя звучит во всей вселенной. Ваши уши заткнуты, чтобы не слышать Его гласа. Я-то знаю. Мои уши тоже были заткнуты, но Он умеет и будет кричать сильнее, чем вы затыкаете уши. Мне Он кричал так, что я уже не мог не услышать. Ну что, могу я послушать вашего отменного проклинателя?

Ругатель Джемми подался вперед, упершись руками в колени и расставив локти. Он сделал великанский вдох и затянул арию виртуозной ругани и богохульства.

Валлийский язык, подобно ирландскому и шотландскому гэльскому, весьма подходит для непристойных ругательств и зловещих проклятий. По духу своему это язык Средних веков, эпохи, когда ценилось соленое и острое словцо, но кельты внесли в него поэзию и риторическое великолепие, обогатили его чутьем на рифму и ассонанс, благодаря которым валлийская поэзия – непереводимое чудо изобретательности и тончайшей музыки. Я знал об этом, но до сих пор только с чужих слов, так как не понимал валлийского и был вынужден брать на веру то, что читал в книгах. Заметьте, что я воспринимаю текст не только глазами – я слышу его; думаю, именно это делает меня хорошим критиком, чье мнение часто отличается от всеобщего. Но теперь, смотря этот фильм, я понимаю: валлийский язык, после не знаю скольких поколений, снова стал моим. Я улавливаю не только смысл диатрибы ругателя Джемми, но и обертона, и намеки, и восхищаюсь ими. В необычайно сильных выражениях он сообщает, что именно путник может сделать со своим Господом, и разрабатывает эту тему в причудливых деталях, которые, несомненно, являются плодом долгих размышлений. Его богохульство – не импровизация. Это творчество человека с мощной фантазией. Кроме того, Джемми вынослив: он выпаливает свой монолог единым духом, и, судя по всему, легкие у него сильные, как у великого певца, и дыханием он управляет не хуже.

(4)

Путник, откинувшись назад на стуле, одобрительно слушает, и когда Джемми завершает изящной концовкой, путник вместо аплодисментов стучит посохом по полу.

– Отлично, Джемми, – вежливо говорит он. – Отлично для горца, чей интеллект не получил развития. Если найдешь айстедвод[11], на котором состязаются ругатели, можешь попытать счастья. Я и сам в свои лучшие дни совсем ненамного превосходил тебя, а уж я был отменным проклинателем, прежде чем обрел спасение, вот что я тебе скажу.

– Ну-ка давай мы тебя послушаем, – говорит арфист. – Ты не смеешь так разговаривать с Джемми, не показав сначала, чего стоишь сам. Ругайся, проповедник! Ругайся, бахвал! Не будет тебе здесь ни еды, ни ночлега, пока не докажешь, что хвалился не зря.

– Отнюдь нет, – отвечает путник. – Я отрекся от ругания, ибо это – дьяволова работа. Впрочем, это также дьяволова поэзия, как показал нам Джемми. Я охотней обойдусь без еды и выйду отсюда в бурю, чем стану кощунствовать и ругаться, как Джемми. Но может быть, вы позволите предложить вам мнение настоящего судьи с айстедвода – то, что сказал бы настоящий судья о стиле Джемми. Желаете ли услышать?

– Ты не посмеешь, – говорит арфист.

Движение и ропот в толпе зрителей выдают их согласие.

– Воистину, в своем стремлении вершить труд Господа нашего я посмею что угодно, – отвечает путник.

– Пускай говорит, – вмешивается Джемми. – Кто смеет выискивать изъяны в моих ругательствах, тот поистине нахал, а нахальство, если оно смелое, тоже бывает поэзией. Говори, почернелая говняшка из Исусовой жопы! Скажи свое слово, а потом я тебя убью. Я тебя убью! Одним ударом!

– Да, я скажу, ибо всегда приятно привнести свет во тьму, а просвещение – во тьму невежества. А теперь слушайте меня, вы все. То, что произнес сейчас Джемми – весьма красноречиво, признаю, – вовсе не проклятие. Это всего лишь богохульство и гнусная брань. Джемми при всем его искусстве ругателя лишь горный… фанфарон, и не более того. Неужели вы не знаете, что такое проклятие? Ругань – примитивная забава для женщин и детей, за исключением разве что случаев, когда женщина – ведьма, и тогда ее ругани следует бояться, ибо она продала душу дьяволу и сыплет громами от его имени, а это весьма грозное имя, скажу я вам. Но я уклоняюсь от темы. Проклинать человека – значит призывать на него беды, которые проклинатель описывает во всех подробностях и от которых проклинаемый будет страдать до конца этой жизни, а может, и в будущей жизни, пока проклятие не снимут. Кто научил нас проклинать, как вы думаете? Сам Господь наложил первое проклятие на Каина, злодея и убийцу. Что говорит Каину великий Иегова? «И ныне проклят ты от земли… ты будешь изгнанником и скитальцем на земле». И разве не стало так? Разве не скитается Каин доныне по земле, неся войну, насилие, злодейства и всяческую жестокость неискупленному человечеству? Вы сказали, что не знаете Христа, но я уверен в душе, что вы знаете Каина, ибо он громко и отчетливо глаголет в ваших грязных песнях и в том, как вы, недостойно валлийцев, отказываете в гостеприимстве путнику. Каин восстал здесь, в Динас-Мавдуй, но вы так погрязли во зле, что не ведаете сего. Проклятие Господне на Каина было самым первым, и все проклятия, что звучали с тех пор, строятся по тому же образцу. Воистину проклинать означает призывать Господне отмщение, и тот, в ком нет ни света небесного, ни сатанинской тьмы, не способен к этому. Такие люди могут лишь извергать потоки грязных слов, что Джемми воистину умеет очень хорошо. Ищите Божественное, о жители Динас-Мавдуй, если желаете научиться проклятиям, но знайте: чем лучше вы познаете Божественное, тем менее будете склонны проклинать.

Воцаряется тишина. Ни арфист, ни Ругатель Джемми не находятся что сказать. Джемми нужно время, чтобы обдумать слова путника. Но через несколько минут раздается голос – он принадлежит мальчику лет четырнадцати или пятнадцати, сидящему в углу на полу хижины. Это здешний кухонный мальчишка, и у него темно-рыжие волосы, как у всех обитателей Динас-Мавдуй; судя по виду, живется ему нелегко.

– Расскажи нам еще о проклятиях, учитель, – говорит он. – Библейское проклятие – это хорошо, но мы – валлийцы. Знаешь ли ты про какое-нибудь валлийское проклятие?

Кое-кто из присутствующих бормочет: «Да, расскажи нам про валлийское проклятие». Они знают, что такое Библия. Они знают о существовании валлийской Библии епископа Моргана, хотя, скорее всего, в глаза ее не видели, а и увидели бы, не смогли бы прочесть. Эти люди – валлийцы, валлийские горцы, ничего более валлийского просто не бывает. Они живут так, словно римляне и не принесли в их отдаленную землю четыреста лет европейской культуры. Их Уэльс – клочок радиусом мили две от хижины, где они сейчас сидят. Валлийское проклятие! Вот это будет отлично, это будет для них понятно.

Путник попался в собственную ловушку. Он слишком много говорил; это его обычный грех, против которого его предостерегал сам Джон Весли. Нужно будет много молиться, чтобы исправить изъян в своей натуре. А пока что надо совладать с этими троглодитами, если он надеется до исхода сегодняшней ночи проповедать им Господне слово. Он тянет время.

– За подлинно валлийским проклятием, изреченным раньше, чем в этих краях услышали о Каине, мне придется отправиться очень далеко в историю, – говорит он.

– Отправляйся так далеко, как тебе угодно, – мы сможем последовать за тобой всюду. Мы сами валлийская история, проповедник.

– Вы – валлийская история? Что это значит?

– Ты нас не узнал? – спрашивает арфист. – Ты не понял, что мы – ныне живущие Гултайд Кохион Мавдуй? Ты не мог о нас не слышать. Мы очень знамениты. Нас знают даже в Англии.

– Красные бандиты? Я и не знал, что попал в такую изысканную компанию. Но ведь то было в стародавние времена?

– О нас знали в Англии во времена короля Генриха Восьмого, а значит, давным-давно. Король послал своего черного дьявола Льюиса Оуэна, чтобы нас истребить. В очень памятный день, в канун Рождества, он схватил восемьдесят из нас и развесил на деревьях, как овечьи туши. Именно тогда мы отреклись от Рождества и всего, что оно означает, ибо это для нас самый черный день в году. Но много месяцев спустя те из нас, кто остался в живых, подстерегли Оуэна по дороге на Малуйд – по той самой дороге, которой следуешь ты, проповедник, – стащили с седла и нанесли более тридцати ударов кинжалом. Место это по сию пору именуют Бароновыми Вратами, и для него они воистину послужили вратами в ад. Мы потомки этих людей и ни в чем им не уступаем.

– И такие же рыжие, как они, – говорит путник и тут же жалеет об этом, ибо молчаливые рыжеволосые люди неприятно измеряют его взглядом.

– Да, такие же рыжие, как они, – повторяет арфист, – и такие же способные к истории. Так что расскажи нам об этом валлийском проклятии, путник, но смотри, чтобы твой рассказ был занятным.

(5)

– Он будет занятным, – заверяет путник. – Он уходит в прошлое этой страны гораздо дальше времен Генриха Восьмого, который тоже был валлийцем, а также бичом для нас, прости его Господь! То, что я вам расскажу, уходит далеко-далеко в прошлое, во времена великих правителей и старых богов. Один из тогдашних королей был великим волшебником, и звали его Мат ап Матонви, и был он не таков, как все люди. Лишь когда воевал, мог он стоять на собственных ногах и тогда был непобедим. Но когда он не воевал, то все время лежал. К вящему своему удобству он повелел, чтобы ступни его всегда покоились на коленях девственницы. Таких королевских девственниц во дворце было много, и когда наставала пора для них выйти замуж, правитель Мат давал им хорошее приданое… И случилось так, что самая прекрасная из этих дев звалась Гэвин, и была она королевской крови, ибо приходилась дочерью королю Пебину.

– Клянусь Богом, если бы я положил свои ступни на колени девственницы, они бы долго там не пролежали, – встревает Ругатель Джемми. – У меня есть кое-что получше, чтобы туда положить, верно, ребята?

– Тихо! – говорит арфист, который, похоже, более авторитетен, чем можно подумать по его убогому виду. – Давайте послушаем рассказ. В нем есть зерно.

– Но Джемми хорошо сказал, – продолжает путешественник, – ибо люди, подобные ему, были и при дворе правителя Мата, и похоти их были подобны похотям Джемми. Как и он, эти люди были великими ругателями и бойцами, но в душах у них не было света – даже на свечку не хватило бы. Именно о них я хочу вам рассказать – о том, что принесли им все их стычки и похоти. Вы хотите услышать, что было дальше, или желаете узнать, что Джемми хотел бы сделать с прекрасной Гэвин?

Эти люди – истинные валлийцы. Они хотят услышать рассказ. Похоть никуда не денется, и ею можно наслаждаться без помощников. А вот хорошие истории попадаются нечасто.

– Итак, при дворе короля Мата были два доверенных воина; они звались Гвидион и Гилвайтуи и обладали собственной магией. А сей Гилвайтуи был весьма любвеобилен и возжелал прекрасную Гэвин, когда она лежала в изножье королевского ложа, поддерживая королевские ступни. «Как же мне завоевать эту прекрасную деву?» – воскликнул Гилвайтуи. Брат его Гвидион услышал его сетования и поклялся помочь. И вот, чтобы убрать короля из опочивальни, Гвидион сделал так, что случилась война между королевством Мата и соседним королевством, и король восстал с ложа, надел доспехи, взял меч и отправился на войну. Что же было дальше?

Никто не произносит ни слова, но кухонный мальчишка ставит перед путником большую кружку эля; тот прерывается ненадолго, чтобы сделать долгий освежающий глоток. Рыжие разбойники все как один подались вперед: они догадываются, что будет дальше, но хотят услышать это из уст рассказчика.

– Весьма хорошее питье, – говорит рассказчик. – Более чем желанно для усталого и промокшего путника. Итак, стоило королю отправиться на войну, Гилвайтуи тут же является в королевскую опочивальню, где по-прежнему лежит Гэвин, и в своей чудовищной похоти овладевает ею. Она кричит, но никто не слышит. Гилвайтуи очень груб, ибо похоть правит им. Он забывает о своей любви и лишает Гэвин девства. Это весьма кровавое действо, и когда оно свершается, слова любви уже тщетны, ибо Гэвин рыдает и безутешна. Гвидион, грязный пес, стоит у кровати и услаждает свой взор этим ужасным зрелищем. О, это весьма прискорбная повесть, мои рыжеволосые друзья, и мне нет никакого удовольствия ее рассказывать.

Он опять замолкает, ибо кухонный мальчишка принес ему большой ломоть хлеба с холодной бараниной; путник вонзает зубы в этот примитивный сэндвич с наслаждением голодающего. Слушателям придется подождать, пока он утолит голод.

– Король Мат торжествует на поле боя, возвращается победителем и видит, что случилось. Воистину, он все видит так же ясно, как я вижу дно этой пустой кружки.

Джемми отдает приказ кивком огромной косматой рыжей головы, и кухонный мальчишка спешит вновь наполнить кружку элем.

– Вот так-то оно лучше. – Путник делает долгий глоток. – Наверно, вы хотите узнать, как поступил великий король.

Слушатели, доселе молчаливые, подтверждают это громким и дружным криком.

– Ну что ж, вот мы и дошли до великого проклятия. Как я уже сказал, Мат был великим волшебником. При виде несчастной девушки и окровавленной постели он холодеет от гнева. Буйствует ли он, бросается ли на Гвидиона и Гилвайтуи с мечом? Отнюдь нет. Безудержная ярость – это для глупцов. Он вздымает посох над головами двух братьев-злодеев. Их храбрость как рукой сняло, ибо что значит храбрость против волшебства?.. Я бы съел еще этого мяса, и на сей раз, если можно, поменьше сала.

Красные бандиты полностью во власти рассказа, но им приходится ждать, пока путнику принесут еще хлеба и мяса и он сжует большой кусок.

– Очень хорошее мясо, очень хорошее. Краденое, верно? Такое сладкое мясо не родится на этой каменистой горе. Так, где я остановился? Ах да. Король Мат поднял свой волшебный жезл. «Вот что, – говорит он. – Я не буду вас убивать, хотя вы вероломные предатели и насильники. Так что можете не пресмыкаться у моих ног. У меня на вас другие планы. Так, дайте-ка собраться с мыслями. Во-первых, я возьму эту несчастную девушку к себе на ложе не как согревательницу ступней, но как супругу и королеву. Злое семя Гилвайтуи умрет в ней, а ее девственность восстановится и станет как прежде».

О, это весьма благородно со стороны короля. Это по-королевски, бормочут рыжие слушатели. Арфист восклицает, что это еще и великая магия, ибо кто может восстановить нарушенную девственность, как не великий волшебник?

– «И вот мой приговор вам, братья-злодеи. Слушайте меня внимательно, ибо мое единожды произнесенное проклятие уже ничто не может отменить. Воззрите: я превращаю вас в оленей. Ты, Гилвайтуи, станешь самкой, а ты, Гвидион, самцом. Вы убежите в лес и там будете спариваться день и ночь, пока Гилвайтуи не понесет во чреве. Итак, отныне быть вам оленями. Через год и один день вернетесь ко мне».

Братья-злодеи так и поступили, и спаривание их было весьма грубым и шумным, и каждое движение причиняло им боль, в назидание. Через год и день сенешаль короля Мата явился к нему и сказал: «Господин, там снаружи олень и олениха, а с ними крепкий, здоровый олененок». И король сказал: «Идем, моя королева, у нас есть дело к этим зверям», и они пошли во двор, где ждали олени.

Король Мат уже было хотел простить их, но увидел мрачный лик королевы и понял: ее печалит, что после насилия она не могла доносить дитя до срока. И он изобразил на лице суровость и презрение и произнес: «Гилвайтуи, ты, что был во весь прошедший год оленихой, теперь станешь лесным вепрем, а ты, Гвидион, – самкой вепря. Олененка же я оставлю себе, окрещу и возьму на воспитание». И олененок тотчас превратился в крепкого мальчика. «Этого мальчика я нареку Хетун, что значит „олень“. А вы возвращайтесь в лес дикими свиньями и спаривайтесь там в течение года, а когда он пройдет, возвращайтесь ко мне и возьмите с собой лучшего из своих девяти поросят».

И стало так. Гвидион и Гилвайтуи жили вепрями в течение года, и Гвидион опоросился и принес девять детенышей. Они вернулись к королю, но лик королевы все еще был суров, и король сказал: «Поросенок сгодится» – и ударил его посохом, и поросенок превратился в крепкого мальчика с рыжими волосами, которого нарекли Хехдун, что означает „вепрь“, как вы прекрасно знаете. «Королева не смягчилась, – сказал король Мат, – а потому отправляйтесь обратно в лес, но на сей раз Гилвайтуи станет волчицей, а ты, Гвидион, волком. Вы знаете, что вам следует делать. Вернитесь к моему замку через год».

Прошел год, и волки пришли к вратам замка, и все случилось так же, как и прежде. Король произнес: «Ну что, сыты ли вы насилием, о вероломные? Я заберу у вас волчонка и нареку его Блейтун, что значит „волк“. Довольно ли с тебя, моя королева?» Гэвин кивнула, и король снова заговорил: «Идите же, родичи, потерявшие честь. Станьте опять людьми и женитесь на тех бесчестных женщинах, которые согласятся взять вас в мужья. Но эти три здоровых крепких мальчика – Блейтун-Волк, Хехдун-Вепрь и самый высокий – Хетун-Олень – вырастут настоящими бойцами. Мы с королевой воспитаем их как собственных детей». И вот таково было проклятие короля Мата.

– А что, их спаривание в самом деле было мучительным? – спрашивает Ругатель Джемми с надеждой в голосе.

– Чудовищная боль при каждом движении, – отвечает путник.

– Клянусь, когда я весел, я иногда задумываюсь, что чувствует при этом женщина, – говорит Джемми.

Воцаряется долгое молчание, а затем арфист произносит:

– Разрази меня гром, вот это мощное проклятие. Бывало ли когда, раньше или позже, подобное сему?

– Никогда, – отвечает путник. – А теперь, раз я выполнил свою часть уговора, выполняйте и вы свою. Сейчас я буду проповедовать, так что готовьтесь услышать святое Божие Слово.

И он начинает проповедовать, и проповедует так долго и так внушительно, что, когда он замолкает, лучи рассвета пробираются даже в эту унылую долину. Многие слушатели уснули – кто от выпивки, кто от усталости, а иные, возможно, впали в ступор, ошеломленные Благой вестью. Еще никогда их так не ошарашивали и не бомбардировали просвещением.

– Это было весьма освежающе, – говорит путник, вероятно обращаясь к самому себе. – Я отлично отдохнул, пора снова в путь.

И, все еще мокрый, но с отвагой в сердце, он покидает ужасный постоялый двор и пускается в дальнейший путь; нельзя сказать, что дорога стала легче, но теперь ее хотя бы видно.

(6)

Он проходит примерно милю по направлению к Малуйду и тут слышит за спиной шум. Обернувшись, он видит кухонного мальчишку – тощего, хилого, – который увязался за ним.

– Чего тебе, мальчик? – добродушно спрашивает путник.

– Я хочу с тобой, учитель.

– Зачем?

– Затем, что я сроду не слыхивал таких речей, – отвечает мальчик. – Ты завоевал мое сердце для Христа, учитель, и я теперь от тебя не отстану. Можешь гнать меня прочь, но я буду следовать за тобой, пока твое сердце не смягчится. Ты сделал меня своим слугой по гроб жизни.

– Я не тиран, мальчик, – говорит путник. – Я не стану тебя прогонять. Но что мне с тобой делать?

– Спроси Господа – может, Он тебе скажет.

– Изрядно сказано, и я принимаю твой упрек. Но я в самом деле не знаю, что делать с таким мальчиком, как ты. Есть ли у тебя имя?

– Воистину есть, учитель, – отвечает мальчик. – Я беден, но не настолько, чтобы у меня не было имени. Я зовусь Гвилим ап Шон ап Эмрис ап Давид ап Овайн ап Хьюл ап Родри ап Ратерх ап Грифит.

– Молодец, ты знаешь свою родословную до девятого колена. А знаешь ли ты и боковые ветви?

– Также до девятого колена, – отвечает мальчик, и даже я, человек своей эпохи, понимаю причину гордости этого жалкого создания.

– Ты разбираешься в гербах и родословных, как все валлийцы испокон веку. Но вот что я скажу тебе, мальчик: в Уэльсе нынче не то что прежде, и англичане в городах уже не терпят наших длинных имен и длинных родословных. Если пойдешь со мной в Лланвайр, то станешь зваться, я полагаю, Уильям Гриффитс. Но погоди-ка. Крещен ли ты?

– Я не знаю, что такое «крещен».

– Великий Джон Весли был прав, говоря, что мы, валлийцы, язычники не хуже краснокожих индейцев. Быть крещеным, мальчик, означает быть принятым в великую семью Господа нашего посредством молитвы и окропления водою. Видишь, ты сказал, что я должен спросить Господа, что с тобой делать, и Он послал мне мысль: первым делом окрестить тебя. Идем-ка сюда, к этому ручью. Войди в него так глубоко, как только можешь.

– Глубже не выйдет, разве что лечь на дно. Мне здесь только по колено.

– Тогда этого довольно. Господь посылает то, что нам на потребу. Похоже, Он не хочет, чтобы ты промок весь. Закрой глаза, сложи ладони и почтительно слушай меня.

Что за сцена! Нюхач смотрит что-то другое, очень сложное, – вероятно, это и есть обожаемый им символизм. Нюхач был бы весьма невысокого мнения о том, что сейчас вижу я: восходящее солнце посылает лучи на суровое ущелье, откуда только что вышли путник и его последователь; они стоят у ручья, где грифельная чернота утесов уступает место зелени; на том берегу ручья пасутся овцы, они щиплют траву и издают свою вечную кроткую жалобу: «Бээ, бээ, бээ». Я впервые осознаю, насколько близко оказалось валлийцам Писание с его вечными символами: горами, пастбищами, овцами и Добрым Пастырем. Эти слова были для них свежи, как никогда не будут свежи для горожан или для обитателей тех стран, где не знают овцеводства. Я оказался в неудобном положении человека, всю свою взрослую жизнь глядевшего с кроткой улыбкой (а иногда с глупым хихиканьем) циника на все, что отдает пасторальной простотой, да и вообще любой простотой. Однако вот он я – рыдаю (конечно, насколько человек без лица и без слезных желез может рыдать – ну хорошо, рыдаю духом), глядя на стоящего в ручье мальчика со склоненной головой и путника, что зачерпывает в ладони прозрачную воду и с молитвой изливает на него.

Нет-нет, эта сцена не для Нюхача, она для меня. Я чувствую, как ледяная вода струится по моей собственной голове, по моему лицу и смывает слезы.

Путник снова подает голос:

– Я крестил тебя как дитя Христово, водой и Святым Духом, но теперь у меня другое весьма сильное намерение – дать тебе и новое имя. Ты предпочитаешь какое-нибудь определенное имя?

– Я весьма доволен тем, которое у меня уже есть, – упрямо говорит мальчик.

– Но я уже объяснил, что время и история забрали у тебя то имя. Ты умеешь писать?

– Нет, не умею ни читать, ни писать и очень хотел бы научиться, – отвечает мальчик.

– Тогда слушай, мой мальчик, ибо Господь вложил мне в душу весьма сильное намерение. Ты вошел в Христову семью, по-настоящему и по правде, но я хочу, чтобы ты вошел и в мою семью. К несчастью, у меня нет детей; это всегда было для нас с женой предметом скорби, смиренной, но искренней. Хочешь ли ты стать моим сыном?

Ответ написан на лице у мальчика.

– Тогда снова склони голову к воде. Именем Господним нарекаю тебя Весли Уильям Гилмартин. Итак, с нынешнего дня ты зовешься Весли Гилмартин.

Они уверенным шагом выступают в сторону Малуйда – уже показалась колокольня церкви этого селения. Мальчик снова обращается к путнику, – похоже, он не полностью удовлетворен:

– Я благодарен тебе, отец. Но что это за имя – Гилмартин? Я никогда не слыхал такого.

– Видишь ли, сын мой, это на самом деле не валлийское имя, хоть я и считаю себя валлийцем. Это шотландское имя, с далекого севера, где жили мои предки пару поколений назад. Ты научишься английскому языку, и сохранишь валлийский, и будешь моим подмастерьем.

– Ремесло? О, как я желал бы обучиться ремеслу! А какому?

– Когда я не странствую, трудясь на ниве Господа и Джона Весли, я торгую тканью. Покупаю добротную валлийскую фланель и отсылаю в Шотландию, где есть на нее спрос. Это называется шотландский промысел, и ты ему научишься. Научишься ткацкому ремеслу.

Так ткач-проповедник и его подмастерье входят в Малуйд. Позавтракав хлебом и элем, они выступают в двадцатимильный путь, ведущий в Лланвайр-ин-Кайр-Эйнион, ныне рекомый Лланвайр-Кайерейнен.

(7)

До сих пор сюжетная линия фильма шла по прямой, но сейчас она разбивается – кажется, знатоки вроде Алларда Гоинга называют это параллельным монтажом. В левой верхней части широкого экрана я вижу молодого Весли Гилмартина, трудящегося за ткацким станком; станок огромен, и на брусе, который постоянно у ткача перед глазами, надпись по-валлийски: «Дни мои бегут скорее челнока и кончаются без надежды»[12]. Однако в случае юного Весли это не совсем так, ибо я вижу, что благодаря заботам жены ткача он растет, становится крепким и сильным.

В правой нижней четверти экрана Весли у очага склонился над книгой; он учится английскому языку и письму, хотя так и не овладевает в совершенстве ни первым, ни вторым.

А что же показывает левая нижняя часть экрана? Это, должно быть, ярмарочные дни, когда Томас Гилмартин посещает окрестные городки – Траллум, Ньютаун, иногда Берью, – закупая красную фланель, основу своей торговли. Фланель такая красная, что краснее не бывает, – именно этот цвет предписан для нижних юбок и для тяжелых плащей валлийских женщин; кроме того, она считается превосходным средством от ревматизма и «болезни шерстяной нитки», как здесь называют туберкулез. Томасу достается лучшая красная фланель, потому что он торгует честно и дает хорошую цену. Весли ездит с ним, помогает грузить вьюки на лошадь, которая перевозит купленный товар за семь миль через горы.

А в правой верхней части я вижу Томаса, проповедующего под открытым небом, как когда-то делал Джон Весли и как завещал делать своим ученикам. Слушатели в тяжелой одежде и гамашах, типичных для фермеров; некоторые в блузах с кокеткой, украшенной тонкой вышивкой; многие женщины в тяжелых широкополых остроконечных шляпах, древнем атрибуте валлийского костюма. Эти шляпы, которым нет сноса, передаются от матери к дочери. В дождь и в вёдро Томас вместе с мальчиком стоят на улице и во всю глотку поют гимн на одном из двух языков, пока не соберется толпа достаточно большая, чтобы проповедовать ей слово Господне.

Тут я вижу применение другого кинематографического приема: весь экран черный, кроме одного лица – какой-то грешник растрогался до того, что проливает слезы раскаяния. Эти люди очень страстно относятся к религии; их исповедания веры, как и их исповеди, произносятся вслух и часто красноречивы.

(8)

Что же дальше? Еще немного искусного монтажа: я вижу, как Томас Гилмартин состарился и принимает смиренную христианскую кончину. Молодой Весли, которого так по-прежнему и зовут, хотя он уже немолод, обещает отцу на смертном одре, что продолжит его дело проповедника, хоть и объявляет себя недостойным, ибо не имеет такого дара, какой был у Томаса. Но он все равно встает на колени, чтобы получить отцовское благословение, и с тех пор путешествует по городам, закупает фланель и проповедует в меру своих способностей. Он серьезен; он не стремится быть красноречивым, но иногда обретает красноречие простоты.

Я наблюдаю эту сцену – печальную, хоть Томас и уверяет родных, толпящихся у кровати, что умирать в обетовании вечного блаженства отнюдь не печально, – а в другой части экрана мне показывают, как Молодой Весли заботится о своих детях – старшем Сэмюэле и младшем, которого тоже зовут Томас. Молодой Весли был женат дважды; его сын от первой жены, по-видимому, примерный юноша, вполне довольный перспективой продолжать шотландскую торговлю отца. А вот сын от второго брака – бунтарь, желающий лучшей участи. Он хочет поставить ногу на первую ступеньку лестницы, ведущей к богатству, и знает, как это сделать: он собирается пойти в услужение.

– Но почему? – спрашивает Сэмюэл, когда мальчики ложатся спать. Они спят в одной кровати.

– Потому что я желаю лучшей жизни, чем эта, – отвечает Томас. – Ты думаешь, я хочу гнуться над станком, пока у меня не вырастет горб, как у отца? Ткач! Сэм, ты хочешь быть ткачом?

– Наш отец уже давно не ткач. Ткачи на него работают. Он ни перед кем не ломает шапки. Неужели ты хочешь ломать шапку, быть холопом? Где твоя мужская гордость?

– Я готов ломать шапку перед людьми, которые помогут мне продвинуться наверх. Я хочу попробовать жизнь, Сэм. Не хочу до самой смерти только прясть, да ткать, да нагружать вьюки на лошадь, да таскаться в Шотландию, да торговаться, да слушать, как скаредные шотландцы обзывают меня скаредным Таффи[13]. Красная фланель скоро выйдет из моды, Сэм, помяни мои слова.

– Ну, пока еще не вышла. И нечего тебе насмехаться над отцом. Он преуспевает. Когда он скончается – как и все мы в свой черед, и дай Бог ему долгих лет, – он оставит нам кругленький капиталец, и часть достанется тебе. Как ты сможешь быть слугой, имея свои деньги?

– Быть слугой – отличное ремесло. Посмотри на Джесси Фьютрелла. Ты думаешь, у него нет своих денег?

– Ну и ладно. Если ты хочешь быть как Джесси Фьютрелл и копить шиллинги, обсчитывая хозяина, – валяй, и будь проклят!

– Сэм! Я и не ожидал услышать от тебя проклятие. Я скажу папе.

– Я тебя не проклинал, дурачина ты эдакий. Я выражался в богословском смысле, хотя тебе, вероятно, этого не понять. Я сказал… я имел в виду… что если ты пойдешь по этой безрассудной дорожке, то несомненно обречешь свою душу на вечное проклятие.

– Ах так? Ты, значит, богословом заделался? Ну что ж, я тоже способен к богословию. Желаю лучше быть у порога в доме господина, нежели жить в шатрах веслианцев[14].

– Томмо, ты искажаешь Писание! Я не желаю делить постель с человеком, искажающим Писание. Мало ли что ему ночью в голову придет!

– Ну так вылезай из постели.

– О нет, дорогой мой лакейчик. Сам вылезай!

И Сэмюэл дает Томасу хорошего пинка, так что тот слетает с кровати на пол, где и проводит ночь.

Почему? Потому что его тянет к хорошей жизни, а единственный путь туда лежит через вход для слуг в господском доме. Ездя с отцом в Траллум, Томас видит изящные кареты сельской знати, чистокровных коней, кучеров, лакеев в прекрасных ливреях. Он запомнил все ливреи и теперь может определить, из какого дома лакей, – как нынешние мальчишки узнают марки автомобилей. Томас больше всего радуется, когда видит карету из замка, с двумя кучерами на козлах и двумя лакеями на запятках, а в карете сама графиня, а порой даже и граф; он будто никого не замечает, но время от времени утомленно касается пальцем полей элегантной шляпы, отвечая на реверанс какой-нибудь встречной женщины. Граф владеет почти всем городом; эти люди – его арендаторы; он в целом добрый помещик, и его любят.

Томас Гилмартин когда-то назвал отца нынешнего Томаса знатоком родословных; пышность и великолепие сельской знати будоражат воображение Томаса-младшего и будят в нем честолюбие. Он приводит отца в ужас, повторив переиначенную цитату из Писания: он заявляет, что желает лучше быть у порога в доме господина, нежели жить в шатрах веслианцев!

Это кощунство! Каин восстал, несомненно!

Молодой Весли делает все, что может. Он задает Томасу-младшему хорошую взбучку, ибо кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; но взбучка не помогает. Отец читает сыну наставления, но Томас-младший шутя побивает его Писанием: он приводит массу цитат, говорящих о том, как похвально быть добрым и верным слугой, и отец не может подыскать столько же цитат в пользу обратного. Мать рыдает, брат бушует, но Томасу-младшему безразличны слезы и слова. Он думает лишь об изящном сюртуке с пуговицами, на которых вытиснен герб благородного семейства, о шляпе с кокардой и о ежедневном бритье.

И вот настает черный день, когда Молодой Весли, которого уже вернее было бы называть Седой Весли, встречает на улице Траллума плотного мужчину со значительной осанкой и говорит:

– Мистер Фьютрелл, сэр, можно ли перемолвиться с вами словечком?

– Да, что такое, Гилмартин? Я занят.

Мистер Джесси Фьютрелл – важный человек, дворецкий в замке, и может оказывать благодеяния. Но только арендаторам графа, а Молодой Весли к ним не относится. И прилежным церковникам, а Молодой Весли – бродячий проповедник из этого мерзкого племени воинственных ханжей, которые недавно стали зваться методистами. Как будто Джон Весли не был всю жизнь усердным прихожанином англиканской церкви. Мистер Фьютрелл с кислым лицом взирает на просителя.

– Это мой сын Томас, мистер Фьютрелл. Он всем сердцем желает поступить в услужение, и я посмел надеяться, что, если у вас найдется место, вы могли бы ему помочь попервоначалу.

Мистеру Фьютреллу отвратительна даже сама мысль об этом. Просто смешно. Он знает, что методисты иногда идут в услужение, но только к методистам же, а среди них нет помещиков, не говоря уже о дворянах. Еще не хватало, чтобы его работники завели привычку молиться и распевать псалмы. Но он смотрит на Томаса-младшего, хорошо сложенного юнца с крепкими икрами (совершенно обязательный атрибут для ливрейного слуги), круглым красным лицом, так почтительно заглядывающим ему в лицо, и копной густых темно-рыжих кудрей, сверкающих, как медь. Мистера Фьютрелла посещает некая идея. Неприятная, конечно, иначе она бы не посетила мистера Фьютрелла, но все же идея.

– Я полагаю, мальчишка говорит по-английски? – спрашивает он.

– О да, сэр, а как же, сэр. На очень правильном английском, – отвечает Томас-младший. Но он строит фразы так, будто думает на другом языке.

– Я возьму его на пробу. Мне нужен мальчишка, но я не потерплю никакой чепухи, слышите? Пришлите его в замок в следующий понедельник, на Благовещение. Если он продержится квартал, я посмотрю, что можно будет для него сделать. Никакой оплаты за первый квартал, имейте в виду.

– О, благодарю вас, сэр! Конечно, конечно, никакой оплаты за первый квартал. Благодарю вас, мистер Фьютрелл. Вы очень добры. Уверяю, мальчик сделает все, чтобы вам угодить.

Мистер Фьютрелл коротко кивает, бросает еще один суровый взгляд на Томаса-младшего и отправляется по своим делам. То есть принять утренний бокал темного хереса в «Зеленом человеке»; мистер Фьютрелл занимает важное место в баре, где сидят торговцы побогаче, а не какие-нибудь фермеры. Все они – арендаторы графа, и мистер Фьютрелл для них большой человек.

Мне грустно смотреть, как Седой Весли, так уверенно беседующий с Богом, заискивает перед старшим слугой из графского замка. Но так уж ведется в свете; при жизни я видел множество заискивающих улыбок и слышал много льстивых речей в Новом Свете, где, как воображают идеалисты, подобного не бывает.

Итак, на Благовещение, 25 марта 1838 года, Томас Гилмартин поступает в услужение в графский замок. Жалованья он не получает, но хитроумный мистер Фьютрелл вписывает стоимость его услуг в графу «Прочие расходы», каковую ежемесячно предоставляет в графскую контору, и прикарманивает эти деньги. Экран опять разделяется на четыре части, и я сразу понимаю, что представляет собой служба Томаса. Поначалу – никакой ливреи; среди слуг его должность именуется «золотарь», и он дважды в день выносит сто сорок горшков – начинает с изящных фаянсовых pots de chambre из будуаров графини и гостящих у нее дам, потом переходит к более тяжелым «иорданям» в спальнях джентльменов (у некоторых на дне – совершенно непонятно зачем, и без намерения оскорбить правящий дом – красуется изображение королевского дворца) и, наконец, к простым горшкам слуг. Итого двести восемьдесят горшков в день. Их каждый день выносят на задний двор, ошпаривают и выставляют на просушку. Кроме горшков, есть еще стульчаки, спрятанные в красивых лестницах или невинных с виду креслах; внутри таится оловянный сосуд, называемый валлийской шляпой – за его форму и, возможно, в насмешку над крестьянами. В этом сосуде прячутся испражнения дворян и слуг, которые приходится выковыривать специальной лопаточкой и выбрасывать в сточную канаву под открытым небом.

– Горшки и «шляпы» – твоя статья дохода, – говорит главный лакей, большой шутник. – Что в них найдешь, все твое.

Система «статей дохода» действует для всех слуг замка. Статьи дохода мистера Фьютрелла весьма велики – это подношения в виде вина и крепких напитков от поставщиков, снабжающих огромное замковое хозяйство; Фьютрелл бойко сбывает дары богатым фермерам-арендаторам, любящим похвастаться перед дружками: «Это пойло чистое, как слеза; оно из самого замка». Статья дохода главного лакея – свечные огарки. Замковое хозяйство обширно, и бывает, что за одну ночь здесь горит до тысячи четырехсот свечей. По обычаю единожды погашенную свечу не зажигают снова, и главный лакей хорошо зарабатывает на сбыте «длинных огарков» в городские лавки. Такую же выгодную торговлю ведет и кухарка – ибо милорд старомоден и держит на кухне женщину, не желая и слышать о найме французского повара. Кухарка продает мясной сок, капающий с вертела; покупатели приходят с мисочками к маленькой зеленой двери, ведущей в кухню. Поскольку в замке множество ртов и там ежедневно жарят что-нибудь сразу на нескольких вертелах, мясного сока бывает много. Горничные дам и камердинеры джентльменов, конечно, получают обноски с хозяйского плеча. В общем, статьи дохода есть у всех, кроме золотаря. Но даже он лелеет надежды, поскольку, согласно легенде, однажды из «валлийской шляпы» выудили серебряную ложку.

Так Томас-младший и служил бы золотарем, если бы в один прекрасный день графиня не застала его за кражей персика из замковой оранжереи. Персик графиню не взволновал – для того чтобы делать выговоры младшим слугам, графини держат старших слуг. Но ей понравился смазливый мальчишка, и она приказывает, чтобы его сажали править двуколкой, на которой графиня разъезжает по парку, когда дышит воздухом. Так, к неудовольствию мистера Фьютрелла, Томас-младший получает ливрею всего через полгода службы.

Всего одну ливрею – кучера. Но Томас попадает в фавор у графини, которая любит красивых молодых людей, и вскоре его производят в лакеи. Не в важные лакеи – он становится одним из шестнадцати «младших лакеев», выполняющих работу, которая в наши дни ожидается от горничных. Но это значит, что теперь у него целых три ливреи. Одна – на утро, простая, с камзолом, то есть сюртуком без «хвостов»; одна на вторую половину дня – панталоны, чулки, сюртук с хвостами и оловянными пуговицами; и, наконец, блистательная парадная ливрея для появления вечером в столовой и в коридорах: белые чулки, плюшевые панталоны, бархатный сюртук с серебряными пуговицами, а самое главное – пудра для волос. Чтобы придать рыжей шевелюре Томаса положенный белый цвет, требуется огромное количество пудры и помады. И каждое утро, до завтрака, ему приходится мыть голову, поскольку днем пудры не положено. Но Томас-младший наслаждается пудрой. Бесстрастное лицо и умение изящно кланяться – почтительно и притом безлично – помогают ему подняться высоко по служебной лестнице. К тридцати годам он становится главным лакеем, а мистера Фьютрелла хватает первый удар (третий окажется смертельным), и он удаляется на покой и больше не может никого тиранить.

Так Томас оказывается потерян для семьи, хотя явного разрыва не происходит. В «Материнское воскресенье»[15], когда слугам дают выходной, чтобы они могли навестить матерей или любой правдоподобный аналог таковых, Томас берет напрокат пони и едет в Лланвайр, прихватив пасхальный кулич из замковой кухни и подарок от графини. Он развлекает родителей и сводного брата рассказами о жизни высшего общества. Впрочем, радость от его визита омрачена тем фактом, что он перешел в лоно англиканской церкви, поскольку замковые слуги обязаны по воскресеньям посещать англиканскую часовню в парке. Этого требует должность Томаса, но он не скрывает, что ему нравятся англиканские богослужения, их утонченность, их обрядовость. Ему нравится сидеть на галерке для слуг и пользоваться одним сборником гимнов с хорошенькой горничной.

Хуже того, он теперь тори! Все замковые слуги должны поддерживать кандидата, которого поддерживает граф. Поддерживать нужно приветственными криками, а иногда и кулаками. Томас еще не достиг имущественного положения, которое позволяет голосовать, но он много лет почтительно слушал тирады мистера Фьютрелла в столовой для слуг, обличающие радикалов, реформаторов и всяких там уравнителей. Томас переметнулся на другую сторону, но он знает, и семья знает, что переметнулся он ради бархатной ливреи с серебряными пуговицами, а чтобы возражать против этого, нужна очень большая принципиальность. А принципиальности в семействе Гилмартин явно не хватает после того, как в 1850 году скончался Молодой Весли, к тому времени уже Старый Весли.

(9)

Хоть Джон Весли и был прекрасно образован, вряд ли он задумывался о словах грубоватого грека Гераклита, который, насколько нам известно, первым заявил: все, что угодно, будучи доведено до крайности, превращается в свою противоположность. Но сам этот принцип совершенно точно был известен Джону Весли, который слишком хорошо знал жизнь и в момент ужасного пророческого озарения сформулировал следующее: «Добродетель рождает Трудолюбие; Трудолюбие рождает Богатство; Богатство рождает Порок». И теперь я вижу действие этого принципа на потомках Старого Весли Гилмартина, которого крестил водою и Духом и принял в семью Христову ученик самого Джона Весли, – ибо Весли посвятил Томаса Гилмартина в проповедники, и тот пользовался добрыми советами своего учителя.

Старый Весли не страдал избытком воображения и не имел наклонностей бунтаря. Он был трудолюбив, и его Трудолюбие – закупка красной фланели отрезами немыслимой длины, по сто тридцать два ярда, караваны вьючных лошадей через горы в Шотландию, вся его честная умеренная прибыль – породило Богатство или то, что считали Богатством люди его круга. Добродетель, однако, была главной заботой его жизни; наблюдая его смерть, я понял, что он подлинно добродетелен и тверд в вере, пусть и несколько узок в своих воззрениях.

А что же Богатство? Было ясно, что продолжать бизнес должен Сэмюэл, старший сын и правая рука отца. Но Весли оставил сыновьям деньги – в кожаном мешке под половицами гостиной, – и когда их пересчитали и оплатили немногие долги покойного, каждому сыну досталось по семьсот с небольшим фунтов.

Томас забирает свою долю и мешок и прячет там же, где лежат его сбережения от замкового жалованья и чаевых.

(10)

Теперь семейное дело принадлежит Сэмюэлу. На него работают ткачи, ведь ныне он слишком важная персона, чтобы самому скучать за станком. Старшему сыну достаются не одни только пряники: еще он вынужден содержать мачеху, поскольку у нее нет ничего, кроме одежды и кое-каких предметов мебели, отошедших ей по брачному контракту. Старший сын унаследовал также экономическую ситуацию своего времени, а она внушает тревогу.

Шотландская торговля идет на убыль – деревенские женщины больше не носят столько красных юбок и разлюбили красные плащи, под которыми когда-то укрывались от дождя и снега. Даже остроконечные шляпы, когда-то передававшиеся от матери к дочери, порой на протяжении четырех поколений, выходят из моды. Распространяются новые моды и новые представления о чистоте.

Смирился ли Сэмюэл с упадком торговли? Нет, это не в его характере.

Он добродетелен. Он жертвует десятую часть своего годового дохода на содержание молельни и на бедных. Он заботится о мачехе – она живет в комфорте и без забот. Он молится утром и вечером, но его молитвы не так прочувствованны и пропитаны елеем, как у Старого Весли. Господь даровал Сэмюэлу процветание, и неудивительно, что для такого человека, как Сэмюэл, это доказательство благосклонности Господа. Господь, по сути, его компаньон в делах. Разве есть Господня воля на то, чтобы Сэмюэл цеплялся за торговлю, приходящую в упадок? Бог, как и удача, покровительствует смелым.

Итак, Сэмюэл осматривается и видит, что караваны вьючных лошадей уступают место поездам, дороги для которых сейчас строятся по всему Уэльсу. Сэмюэл не настолько крупный предприниматель, чтобы купить долю в железнодорожной компании. Он мог бы приобрести акции такой компании, если бы не его чисто крестьянское недоверие к акциям. Но, разъезжая по делам торговли, он видит, какие армии трудятся на строительстве железной дороги, и понимает, что эти люди должны питаться, а найти в горах провизию не так уж легко. И он приобретает несколько тележек и договаривается с подрядчиками, нанимающими рабочих на строительство железной дороги, что рабочие будут покупать еду с его тележек и больше ниоткуда. Все, кто пытается вторгнуться на его территорию, получают предостережение. Не проходит и года, как Сэмюэл практически забрасывает шотландский промысел, оставив его глупцам, не понимающим, к чему идет дело. Его бывшие ткачи теперь толкают тележки с едой туда, где трудятся бригады рабочих, и продают им хлеб, сыр, бекон и пиво. Торговля идет бойко, и Сэмюэл уже настолько богат, что его отцу такое и не снилось.

Он оставляет старый дом в Лланвайре мачехе, а сам переезжает в другой, больше и удобней, немного поодаль, в Траллуме; там можно закупать провизию дешевле и развозить ее дальше. Сэмюэл теперь живет у себя над конторой, но его дом больше, чем у отца. Методистская молельня в Траллуме тоже больше, и – Джон Весли посмотрел бы на это с неудовольствием – Сэмюэла знают там как крупного жертвователя.

Можно ли так поступать и при этом оставаться добродетельным человеком в том смысле, в каком это слово понимал его отец? Добродетель родила Богатство, а где есть Богатство, там Трудолюбие принимает иную окраску.

Эта окраска, конечно, продиктована собственной натурой Сэмюэла; я вижу, что он не плотский человек в пошлом смысле этого слова, но, без сомнения, весьма мясист. Он вырос крупным мужчиной – не очень высокий и скорее плотный, чем жирный, но чтобы пошить ему костюм, безусловно, потребуется очень много добротной ткани. Он завел привычку носить цилиндр даже в будни. У него большая, броская цепь для часов, называемая «Альберт», поскольку моду на такие цепи ввел сам принц-консорт; часы у него самые крупные, самые точные и тикают громче других. Он даже носит на атласном шейном платке золотую брошь, хоть его жена и сомневается, не тщеславие ли это. Часы мужчине нужны, без сомнения, но брошь? Однако Сэмюэл не слушает жену, а брошь ему нравится. Она служит фарой его паровоза.

Ибо мне Сэмюэл удивительно напоминает паровоз новомодной железной дороги. Невысокое широкое тело, увенчанное очень высоким, по тогдашней моде, черным цилиндром, и коротенькие шаги коротеньких ног создают впечатление, что он катится на колесиках. Он встал на рельсы, и его уже ничто не остановит.

Сэмюэл, как говорят в тех местах, долгодум. Он склонен к размышлениям и много размышляет о том, как бы заработать прибыль. То, что на его одежду уходит столько ткани, наводит его на новую мысль. Железные дороги уже практически построены, но в новом мире девятнадцатого века люди мало-мальски значащие больше не носят, как когда-то, старую, практически неуничтожимую одежду, без конца латая и чиня ее. Лишь бедняки по-прежнему ходят в костюмах, пестрых, как у арлекина, – столько на них заплат из любой тряпки, что подвернулась под руку. Одежда становится признаком времени, и Сэмюэл решает стать портным.

Более того, он будет портным для своего времени. Не сказать «модным», поскольку это слово отпугнет фермеров и местных торговцев, его будущих покупателей; но он предложит клиентам кое-что получше убогих произведений горе-портного, у которого он перекупил захиревшую лавку. Из рук этого портного выходило нечто похожее на плоды скорняжного искусства Робинзона Крузо. Сэмюэл предложит клиентам новые ткани – твиды с севера и тонкие сукна из Лондона, элегантные камзолы для посещения молельни, изящного кроя диагоналевые брюки с клапаном для фермеров «на подъеме», которые хотят заявить о себе миру. Сэмюэл не собирался обслуживать денди, ибо таковых в городке не было; его будущие клиенты – солидные люди, не джентльмены, но занимают достойное положение в обществе, как он сам. Он носит одежду из безупречного сукна, но провинциального покроя, а окладистая медно-рыжая борода при выбритой верхней губе ясно дает понять, что он – житель Траллума.

Он нанимает в десятники опытного портного из Шрусбери, но при этом думает о будущем и отправляет младшего сына, Дэвида, в Лондон – учиться на закройщика. В каком-то смысле кройка одежды – искусство, требующее таланта, но многому можно и научиться, и кто знает – вдруг да у Дэвида проявится нужный талант.

Сэмюэл решает, что вся его семья отлично устроена. Уолтер блестяще учится в хорошей школе. Дэвид получает нужное ремесло. Полли, единственная дочь, помещена в школу доктора Уильямса – единственную в Уэльсе методистскую школу для девочек – и, конечно, со временем удачно выйдет замуж за обеспеченного человека.

Дэвид – подвижный юноша, склонный паясничать, так что, вполне возможно, у него есть задатки художника. В семнадцать лет он уже уменьшенная копия отца: коротенький, плотный, рыжебородый. Он кажется квадратным, словно его ширина равна росту, но на самом деле это не так; это иллюзия, возникающая из-за великанского торса при коротких ногах. У него влажные глаза, он имеет успех у девушек, хоть и не у самых скромниц. Отец еще не ведает, что Дэвид пьет; и не пиво, а крепкие напитки. Мэри Эванс, буфетчица в таверне «Ангел», знает Дэвида лучше, чем родной отец.

Сэмюэл тоже не дурак выпить, но втихомолку, как и положено диакону молельни. Он состоит в небольшом клубе, куда входят человек двадцать процветающих торговцев вроде него, которые не хотят, чтобы их видели в баре «Зеленого человека». Они сообща владеют красивым старым домом, называемым неизвестно почему «Особняк», и встречаются там – вроде бы для обсуждения текущей политики, но при этом они обильно промачивают горло бренди с сельтерской. Сэмюэл прекрасно видит, что Трудолюбие и Богатство и впрямь поспешают в сторону Порока, но когда осознание этой истины становится невыносимым, он придумывает себе какое-нибудь оправдание.

Жена больше не упрекает его, ибо она скончалась. Хорошая, набожная женщина, полная любви к мужу и к ближним, но Сэмюэл разбогател слишком быстро, не по нутру ей. Более того, она была заперта в темнице валлийского языка – сам по себе он прекрасен, но к напряженной деловой жизни Сэмюэла не подходил. Сэмюэл был в плену у современности, а его жена – у Средневековья. Она старалась выучить английский, но он так и не стал удобной одеждой, в которую она могла бы облекать свои мысли и свою связь с Богом. И Сэмюэл ринулся в будущее, а жена осталась в прошлом.

(11)

Сэмюэл – на подъеме. Он заметен среди приверженцев радикальной партии, которых в городке все больше, ибо все больше местных предпринимателей перестают быть арендаторами графа или держат договор аренды на такой долгий срок, что граф им ничего не сделает, пока они исправно платят. Реформа и религиозное диссидентство – две политические силы Траллума, с которыми приходится считаться. Местные жители, знающие историю, припоминают, что в 1745 году ни единая душа не встала под знамя принца Карла Эдуарда, к негодованию обитателей замка. Сэмюэл становится олдерменом и благодаря деловой сметке и дальновидности так хорошо проявляет себя, что его выбирают мэром города. Обитатели замка возмущены таким переворотом. Первый нонконформист в истории, ставший мэром в Уэльсе! Подумать только! Алая мантия и золотая цепь мэра сидят на его невысокой осанистой фигуре лучше, чем на его предшественниках, которые спокон веку были ставленниками графского замка. Идя по официальному делу, облаченный в длинную мантию и подбитую мехом треуголку, он так дробно перебирает коротенькими ножками, будто катится на колесиках.

Судьба сражает Сэмюэла в самом зените. Я знал, что она так поступит, – ведь при жизни я был театральным критиком, а от отца унаследовал хорошее чутье на драматические сюжеты. Судьба настолько привержена штампам, что поражает Сэмюэла в три самых предсказуемых места: семью, гордость и моральные устои.

Начинается с семьи. Томас покрывает фамилию Гилмартин позором в глазах добродетельных горожан. К этому времени он успевает дослужиться до главного лакея в замке и выгодно торгует «длинными огарками» – статья дохода, прилагаемая к этой должности. Сэмюэлу не по душе, что его брат – профессиональный кланяльщик и лизоблюд, но Сэмюэл ничего не может сделать по этому поводу и порвать с братом тоже не может. Однако Томас много лет вовсю пользовался и другой привилегией главного лакея – соблазнять самых хорошеньких горничных, работающих в замке. Об этом знает весь город, но молчит, за исключением разговоров поздно ночью в баре «Зеленого человека» или намеков на чаепитиях в молельне. В этих двух местах о безнравственности Томаса упоминают часто.

В городе не принято говорить вслух о таких вещах; точно так же никто не говорит об отвратительных закоулках, называемых на местном языке «затворами», вдоль которых жмутся друг к другу с десяток человеческих жилищ и штуки три кирпичных будок-сортиров. Здесь обитает самая беспросветная нищета. Кое-кто из числа практичных прихожан молельни порой предпринимает вылазки сюда, прихватив корзинку самого необходимого для здешних несчастных женщин и голодных детей, но этого недостаточно, чтобы совсем уничтожить «затворы». Возможно, средства от них и не существует в этом мире с его безумной экономикой. Возможно, для их упразднения нужно совершить революцию в человеческой душе, сделав каждого трудолюбивым, благоразумным, порядочным и любящим. Как смеялся бы над этой идеей старина Гераклит! Если кто-то процветает, то должен существовать и антипод процветания. Именно эту роль играют «затворы» Траллума, как и любые другие трущобы в любом поселении размером больше деревеньки.

Все начинают говорить о хобби Томаса, причем с негодованием, когда одна девушка умирает. У него в обычае, когда очередная хорошенькая подчиненная в слезах шепчет ему о своих опасениях, отправлять ее к местной знахарке, Старухе Нэн, живущей неподалеку у перекрестка под названием «Лавка бренди». У Старухи Нэн есть верное снадобье от беременности – она варит его сама из трав и продает доверенным покупателям по гинее за флакон. Но последняя фаворитка Томаса поступила нетактично – после выкидыша, вызванного на слишком позднем сроке, у нее началось заражение крови, и она, ко всеобщему ужасу, умерла прямо в спальне для горничных в замке. Скрыть эту историю от графини не удалось. Графиня разгневалась и приказала, чтобы управляющий графа мистер Форестер Адди разведал подробности дела. И Томас нынче в опале. Мистер Адди счел, что отдавать виновного под суд было бы ошибкой – ведь он брат мэра, и мэру, отправляющему должность мирового судьи, пришлось бы либо судить собственного брата, что было бы ужасно, либо отказаться его судить, что было бы тоже ужасно, но в другом плане. Но Томаса выгоняют со службы, и скандальная новость у всех на устах.

Когда братья встречаются, кажется, что это Сэмюэл опозорен. Томас же пребывает в отличном расположении духа. Сэмюэл, конечно, не может позвать этого совратителя к себе домой: во-первых, потому, что он совратитель, а во-вторых, может быть, еще и потому, что он слуга в замке, хоть и брат. Привести брата в «Особняк» он тоже не может, поскольку тот слуга, сколько бы ни было у него денег в кубышке. Итак, пришлось впустить его в ратушу под покровом ночной темноты, через боковую дверь, и встретиться с ним в «Гостиной мэра», вовсе не шикарных апартаментах, как можно подумать по названию. Сэмюэл указывает брату на стул и бегает взад-вперед, чтобы хорошенько разозлиться для предстоящего разговора.

– Блудник! – восклицает он, нависая над Томасом и пронзая его гневным взглядом.

– Ты всегда находил для меня самые суровые слова, Сэм, – говорит Томас. Похоже, он считает себя пострадавшей стороной. – Много лет назад ты меня проклял, и я этого не забыл. Конечно, я тебя простил. О да. Но ты же знаешь, что говорит Писание о человеке, проклинающем своего брата. Ты всегда был жестоковыен, Сэм.

– Томмо, я тогда сказал, что ты сам обрекаешь себя на проклятие, и я был прав! Хорошенькое дело! Мне удалось скрыть от мамы, но, кроме нее, все графство знает, и знает теперь, что ты за человек.

– Ну не все графство. От силы несколько сплетников.

– Да, всё. В прошлое воскресенье в молельне мне пришлось слушать, как проповедник приглашает помолиться за «одного из наших братьев, понесшего тяжкий удар». А я при этом сидел прямо под амвоном, на скамье для диаконов, рядом с другими уважаемыми людьми! Ты думаешь, мне было приятно? Я мэр, причем первый мэр-нонконформист, ты понимаешь? И тут мне рассказывают, что в церкви Девы Марии священник с амвона говорил о горе графини, которая известна добротой к своим горничным и потеряла одну из них при обстоятельствах, неудобосказуемых в храме! Ох, Томмо, ты нас по-настоящему опозорил.

– Я не понимаю, при чем тут ты вообще.

– Не понимаешь? Надо полагать, ты этого набрался в замке. Разве англичане знают, что такое семья. Мой собственный брат!

– Только по отцу.

– Ты думаешь, об этом кто-нибудь помнит? Твоего отца крестил водой и Святым Духом ученик самого Джона Весли!

– В семье Весли теперь есть незаконный отпрыск, ты об этом знал? Как ты думаешь, он от Святого Духа? У меня хотя бы нет бастардов, насколько я знаю.

– Хватит! У тебя на совести смерть девушки!

– Это, конечно, несчастье. Но она его сама на себя навлекла. Я не мог от нее отделаться. Ей все время хотелось еще и еще. Я ее не принуждал. Хорошая девушка, но дура.

– Господь да простит тебя, бессердечный ты мерзавец! Но довольно об этом. Что ты намерен делать?

– Ну, мистер Адди оказался не настолько понимающим человеком, как я ожидал, так что меня выпнули. Вероятно, устроюсь где-нибудь поблизости.

– Ничего подобного! Ты уберешься из города и из графства.

– Ну, если ты настаиваешь. Надо полагать, при некоторой помощи извне я могу перебраться куда-нибудь. Я думал, ты меня из-за этого хотел повидать.

– А, так ты, значит, пришел за деньгами? А куда делось отцовское наследство?

– Тебе не понять, Сэм. В моем кругу иногда играют на высокие ставки.

– Азартные игры?

– Сэм, если гости играют, слуги тоже не могут не играть. Это практически вопрос чести – поддержать нужный тон в обществе. А мне не везет ни в карты, ни в кости.

– И ты, значит, ждешь, что я тебя выручу?

– Слушай, Сэм. Давай не будем проповедовать, будто мы в молельне, и поговорим прямо. Когда умер отец, ты унаследовал бизнес и половину денег, так?

– И еще все расходы, и содержание мамы – между прочим, она твоя мама в гораздо большей степени, чем моя, – а по нынешним временам я вынужден крутиться изо всех сил.

– Как же, знаем. Между прочим, Сэм, о тебе говорят в замке. Я даже слышал, как его сиятельство сказал одному неудачливому игроку: «Возможно, вам удастся взять взаймы у нашего мэра: он чрезвычайно добр». Он, конечно, шутил, но в этой шутке была доля правды. Все знают про тебя и твои железные дороги и торговлю. Смею предположить, что у тебя хватило бы денег купить кого-нибудь из местной знати, и даже не одного. Так что не жалуйся мне на бедность. Я готов выслушать разумные доводы.

– А что для тебя разумные доводы, братец? У тебя есть план, я точно знаю. Не будем ходить вокруг да около. Сколько ты возьмешь, чтобы убраться и чтобы тебя здесь больше не видели?

– Конечно, я задумывался о своем будущем. Ты знаешь, Сэм, мне очень подошло бы держать небольшой паб. Очень многие из нас, покинув службу, идут в трактирщики.

– Паб, говоришь? Какой? Я по глазам вижу, что ты его уже присмотрел.

– По удачной случайности чуть поодаль отсюда есть неплохой паб. Думаю, расстояние тебя устроит. Ты слыхал про «Купца из Алеппо», в Карно? Он продается.

– «Купец из Алеппо»?! Это не паб! Это загородный отель, да еще из дорогих. И просят за него, надо думать, соответственно.

– Да, там есть комнаты для нескольких гостей. Они приезжают на рыбалку. Весьма достойное небольшое заведение.

– Сколько?

– Ага, вот это уже другой разговор. «Купец из Алеппо» и чуточку сверху, чтобы я мог расплатиться с долгами, и еще немного на обзаведение на первых порах… Вместе выйдет… ну, скажем, две с половиной тысячи.

– Две… с половиной… тысячи… фунтов!

– Гиней, так будет лучше, раз уж мы начали считать. Когда мы играем в замке, то всегда делаем ставки в гинеях.

– Это в три с лишним раза больше, чем ты унаследовал от отца!

– Деньги нынче обесценились, как ты, конечно, знаешь. Но я от своего слова не отступлюсь.

– Не отступишь! Отступник ты и есть! Сума переметная! Гнусный тори! Ох, знай об этом мама!

– Сэм, не говори ей. Ты всегда так заботился о нашей старушке-маме, дай ей Господь здоровья. Это тебе к чести.

Сэмюэл посерел лицом – по причинам, известным ему, но, к счастью, неизвестным Томасу. Устало – он слегка переигрывает, ибо он валлиец и театральный накал страстей в семейной драме дается ему от природы, – он садится за свой служебный письменный стол, отпирает ящик, достает чековую книжку, старательным округлым почерком купца выписывает чек и толкает его через стол к брату.

– Спасибо, Сэм. Очень благородно с твоей стороны. Я получу по нему деньги завтра утром, если это удобно.

Удобно. Более того, желательно. Если уж мэру пришлось откупиться от своего блудного брата, он совсем не прочь, чтобы город об этом знал. А из банков информация всегда утекает, как бы они ни притворялись, что свято блюдут тайны клиентов. В Траллуме прознают, что мэр поступил праведно по отношению к брату, хоть и с большим ущербом для себя. Это пойдет только на пользу его репутации. Впрочем, разговоры будут с несколько иной окраской, чем предполагает Сэм, – он не знает, а банкиры знают, что у Томаса отложена кругленькая сумма: нетронутое наследство плюс доходы за двадцать лет расшаркиваний и умения держать язык за зубами. Это циничные соображения, но людям ничто человеческое не чуждо, и я, внешний наблюдатель, их прекрасно понимаю.

– Спасибо, Сэм. Ты поступил как истинный брат. Как говорится, родная кровь гуще воды.

Среди валлийцев это и впрямь так. Родная кровь – густая и липкая, как смола. Сэмюэл хватает брата за руку и проливает слезу.

Томас осторожно прячет чек в собственную чековую книжку и удаляется бесшумной походкой лакея.

(12)

Мэр долго сидит за столом. Ему не нужна Библия как пища для размышлений – Писание въелось у него в кровь и плоть. «А нечестивые – как море взволнованное, которое не может успокоиться и которого воды выбрасывают ил и грязь». Исайя уже все сказал по этому поводу. Но разве не написано в Евангелии от Иоанна: «…не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?»

Это решающий довод. О, как трудно, как трудно быть христианином в этом непонятном мире. Ибо Господь, сотворивший мир, и его Сын, кажется, расходятся во мнениях по многим важным пунктам.

Сэмюэл гордится своим успехом в роли политика-радикала и все богатеющего бизнесмена. Он владеет не только весьма прибыльной портняжной мастерской, но и отличной фермой под названием Гангрог-холл. «Холлами» называются усадьбы местной знати, и Гангрог-холлу, конечно, до них далеко, но он неизмеримо превосходит простое обиталище ремесленника. Сэмюэл также владеет им полностью, а не арендует. Именно здесь он тешит свое пристрастие к хорошим лошадям. А хорошие лошади быстро бегают, и владелец таких лошадей любит, чтобы они выигрывали скачки.

Однако скачки требуют познаний и проницательности совершенно иного рода, чем у процветающего предпринимателя. А Сэмюэл, как все богачи, склонен считать, что знает чужие ремесла не хуже своего. И разве владелец, выставляющий лошадей на местные скачки – иногда аж в самом Шрусбери, – может не поставить на собственную лошадь, причем существенную сумму? Конечно, играть на скачках – значит идти против всех канонов веслианства, и Сэмюэл делает ставки втихую, но все же делает; он убедил себя, что это вовсе не азартная игра, а особый вид инвестиций. Кто же может судить о способностях лошади, как не владелец, который сам случил отличных матку и жеребца и поручил их отпрыска жокею Джонсу, взяв его к себе на службу?

Жокей Джонс, однако, не веслианец. Даже и близко нет. Он родился, вырос и был воспитан в одном из «затворов» Траллума, а его любимое место проведения досуга – местная трущоба с весьма уместным названием Головоломный Тупик. Жокей Джонс хорошо зарабатывает на скачках – подстраивая так, чтобы лошади Сэмюэла не выигрывали, ну или выигрывали изредка, только чтобы отвести подозрения. Так что Сэмюэл все теряет и теряет деньги, и вот уже Гангрог-холл заложен по самую крышу неким жителям Шрусбери, умеющим хранить секреты, а Сэмюэл слишком часто ходит в «Особняк» утешаться бренди с сельтерской. Его тамошние собутыльники знают, что жокей Джонс – жулик, но молчат. Да если б и не смолчали, Сэмюэл их и не поблагодарил бы. Так что они лишь перешептываются у него за спиной – о том, что он, похоже, сам себе роет яму.

Сэмюэл все же человек твердых моральных устоев, и это в конце концов приводит его к падению, а Гангрог-холл вместе с конюшней – к продаже с молотка. Даже портняжная мастерская под угрозой, но ее Сэмюэл все же не теряет, так как, будучи долгодумом, предусмотрительно оформил половинную долю на старшего сына, Уолтера. Но Сэмюэла половинная доля в портняжной мастерской уже не спасет. Павшая на него тень сгущается в ночную тьму, когда он подписывается поручителем по векселю другого диакона из своей молельни, некоего Люэллина Томаса, бакалейщика и крупного поставщика продуктов. Слишком крупного, как выясняется, ибо вексель – на большую сумму, и Люэллина Томаса спасает от банкротства лишь поручительство Сэмюэла и его твердый принцип: никогда не бросать друга в беде. Итак, банкротом становится Сэмюэл – он без единого звука расплатился по векселю и теперь разорен. Увы, Гераклит! Увы, Джон Весли!

(13)

Банкротство! Жупел коммерсантов той эпохи, способный отправить человека в небытие! Ибо в те времена банкротом можно было стать лишь единожды; второго шанса не давали, банкротиться раз за разом не позволялось. Все кончено за считанные месяцы. Теперь Сэмюэл ютится в квартирке над портняжной мастерской, и приближается черный день, когда ему предстоит, по местному выражению, «взойти по ступеням ратуши», чтобы его официально объявили банкротом.

Конечно, ему не грозят нужда и нищета, ибо Уолтер сделает все, что в его невеликих силах, чтобы последние годы отца прошли в довольстве. Ему не придется жить в работном доме «Форден-юнион», в этом страшном приюте, которым пугают детей и непредусмотрительных взрослых. Но Сэмюэл гордился успехом в своем мире, а ныне переживает позор – еще сильней, чем тот, что навлек на семью Томас.

Из-за всего этого Сэмюэл слег, и за два дня до того, как ему предстоит взойти по ужасным ступеням и предстать пред своими бывшими коллегами, городскими советниками, у него безо всякого шума происходит сердечный приступ, и Уолтер находит отца мертвым. Тот не пережил позора, который тогда часто был, и сейчас еще бывает, смертельным ударом. Судьба в очередной раз отыграла сюжет – старый как мир и все-таки неожиданный и сокрушительный для каждой новой жертвы.

Для меня этот поворот дела тоже неожидан и сокрушителен. Для меня, стороннего зрителя. Я рыдаю, насколько это возможно для призрака, ибо Сэмюэл – мой прапрапрадед, о котором я не знаю ничего, кроме имени, но от которого унаследовал темно-рыжий цвет волос. Мне безразлично, что он ничего особенного собой не представлял – просто коммерсант, который преуспел в далеком маленьком городке, сроду не виданном мной, а затем погиб, поскольку был самонадеян, и глуп, и верен, и добродетелен согласно своим принципам; совсем как я, доходит до меня с опозданием. Не существует людей, которые бы ничего особенного собой не представляли. Каждый из нас, живя на свете, играет с Судьбой в ее древнюю игру, а выигрыш или проигрыш определяется не посторонними судьями, но самим игроком.

Итак, Сэмюэл отдает Богу душу, оставив имение в полном хаосе. Разгребать за ним некому, кроме старшего сына, Уолтера, человека совершенно неподходящего для этого дела.

Я кое-что знаю об Уолтере, ибо параллельный монтаж, похоже, излюбленный прием этого режиссера; он чрезвычайно экономно впихивает в один экран несколько линий действия и таким образом показал мне детство Уолтера, его юность, его падение и его брак.

(14)

Уолтер был умником, а Дэвид – веселым мальчиком и всеобщим любимцем. Уолтер был набожен и прилежен и отправился учиться в хороший пансион – не в одну из знаменитых английских закрытых школ для мальчиков, но в школу для валлийских веслианцев. Там он завоевывал награды одну за другой и обнаружил особые склонности к математике. Он организовал молитвенные собрания таких же набожных мальчиков, безупречно соблюдал заветы веслианской религии и с этой целью испытующе заглядывал себе в душу, как положено веслианцу. Он был плотного сложения и за необычайно толстые ноги получил кличку Воротные Столбы. Дальнейшее направление его жизни было видно довольно ясно. Как все верующие мальчики, он одно время хотел стать священником, но скоро оставил эту мысль и решил пробиваться в государственные служащие. На государственной службе всегда найдется место хорошему математику, а Уолтер к тому же был способен к языкам: он с детства говорил по-валлийски и по-английски, а двуязычие дает большую фору в изучении латыни и греческого, и он впитал эти языки практически без усилий. Министерство финансов, Министерство иностранных дел, Министерство внутренних дел – казалось, ему открыты все пути, и когда наконец он завоевал стипендию на обучение в Оксфорде, карьера была уже практически у него в кармане.

Но судьба решила иначе. Когда Уолтеру исполняется восемнадцать, его мать заболевает и собирается умереть. Лежа при смерти, она подзывает сына:

– Уолтер, милый мой мальчик. Пожалуйста, обещай мне никогда не бросать отца. Он нуждается в тебе. Он не такой сильный, как кажется. А Дэвид, как ты знаешь, нас очень разочаровал. Обещай мне, милый.

Уолтер встает на колени у кровати и обещает, ибо кто может отказать матери, лежащей на смертном одре? И это – во многих важных аспектах – знаменует его конец. Уолтер молит Господа о даровании сил, чтобы выполнить обещанное, стать посохом и опорой для отца. Не проходит и двух недель, как мать умирает.

Дэвид действительно разочаровал родителей. В Лондоне он выучился изящному искусству кройки. Он в самом деле хороший закройщик, но портит много дорогой ткани, поскольку вечно нетрезв. Сэмюэл уверен, что стоит возложить на сына ответственность, и он образумится, и потому покупает Дэвиду собственную портняжную мастерскую в Макинлете, где Дэвид становится надежной опорой местных кабаков. А также и железнодорожного буфета, ибо в Уэльсе пабы по воскресеньям не работают, но добросовестным путешественникам дозволяется испивать в вокзальном буфете. И вот я вижу, как Дэвид, веселый рыжий негодяй, перед прибытием каждого из двух воскресных поездов крадется вдоль железной дороги с пустым чемоданом в руке; когда поезд останавливается, Дэвид несется вдоль путей, перелезает барьер, ограждающий станцию, и бежит прямиком в станционный буфет – убедительная фигура добросовестного путешественника. Конечно, девушка-буфетчица знает его в лицо и видит насквозь его уловки, но она, как часто свойственно буфетчицам, великодушна и готова его понять. Проходит совсем немного времени, и портняжная мастерская закрывается, а Дэвид возвращается к отцу – блудный сын, для которого режут тощайшего, чахлого тельца. Скорее черную овцу, острят в Траллуме.

Конечно, Сэмюэл как справедливый отец не мог подарить Дэвиду отдельную лавку и при этом обойти Уолтера, и отписывает ему половинную долю в своей траллумской швейной мастерской, отныне именуемой «Гилмартин и сын». Но портной из Уолтера никакой. Он прилежен и почтителен, но сердце его рвется в Лондон, в Министерство финансов. После смерти отца у Уолтера остается часть лавки, не пожранная кредиторами, и позор, причина которому – Дэвид.

Дэвид бесстыден, как часто бывают профессиональные пьяницы, и по рыночным дням его можно видеть на улице возле мастерской «Гилмартин и сын»; он шатается среди лошадей и карет, выкрикивая: «Поглядите на него! Поглядите-ка на моего брата Уолтера, который жалеет своему брату грошей на пинту пива! Вот они, христиане!» Горожане отводят глаза, а сидящие в каретах местные дворяне и помещики преисполняются отвращением. Уолтер прячется в мастерской, в самой дальней комнате, среди портных, которые сидят по-турецки на низкой платформе и работают иглой или утюгом, положив гладильную доску прямо себе на колени. Они не смотрят на Уолтера, но слышат вопли Дэвида. Хоть они и жалеют Уолтера, но все же грязь частично пристает к его имени.

(15)

Но жизнь Уолтера не совсем беспросветна. Его уважают в молельне, и, кроме того, он черпает великую силу в своем браке.

Он женился на Дженет Дженкинс, школьной учительнице и сестре Джона Джетро Дженкинса, который, таким образом, приходится Уолтеру одновременно шурином и зятем. Знания и изящные манеры Полли, сестры Уолтера, были доведены до совершенства – в пределах, доступных для девушки ее социального слоя, – в пансионе доктора Уильямса в Аберистуите. Именно в этом зажиточном приморском городке она знакомится с обитателем загадочного мира, именуемого «импорт-экспорт», Джоном Джетро, и выходит за него замуж. Джон Джетро явно станет великим человеком, ибо он ученый и мыслитель, а также умеет красноречиво говорить о политике реформ. Однако он не очень практичен, иначе не женился бы на Полли Гилмартин, единственное положительное качество которой как супруги – несоразмерное обожание, питаемое к мужу.

Дженет – птица совершенно иного полета. Оперение этой птички не блещет экзотическими яркими красками, но оно теплого золотистого цвета. Она неплохая учительница – в тех областях, где может чему-то научить, например чтению, письму и миленьким песенкам. Но она тверда в вере, бодра, упорна в труде и любит Уолтера всем своим благородным сердцем. Уолтер отвечает ей взаимностью, и именно домашняя жизнь дает ему силы выносить бремена жизни внешней.

Он смиренен, но не умеет пресмыкаться. Вежлив, но не умеет заискивать. Он ненавидит свое занятие, ибо ныне мастерская «Гилмартин и сын» ужалась настолько, что выживает в основном за счет шитья ливрей. А для их пошива Уолтер вынужден посещать крупные загородные усадьбы местных богатых реформистов и снимать мерки со слуг, которым ливреи положены по условиям найма.

Этим ливреям далеко до замковых. Ни бархатных сюртуков, ни напудренных волос, но это элегантные костюмы для лакеев, прислуживающих за столом, открывающих дверь гостям и особенно – для тех, кто присматривает за хозяйскими лошадьми. Пуговицы с гербами изготавливают в самом Шрусбери, они дороги, и их нужно заказывать точно по счету – ни единой больше или меньше; у портного должен быть запас этих пуговиц, но не слишком большой. Полоски на жилете дворецкого не могут быть тех же цветов, что носит дворецкий в любой другой усадьбе по соседству. Ливреи должны отлично сидеть; с толстых кучеров, кривоногих конюхов – ибо конюхи так же кривоноги, как и портные, целый день сидящие по-турецки, – разноразмерных лакеев, которые, однако, должны выглядеть как можно более одинаковыми, приходится снимать точнейшие мерки. Слуги бывают резки с портным, неспособным совершить такое чудо. Так что Уолтеру приходится ездить по усадьбам в наемном экипаже, есть то, что ему предложат в столовой для слуг, и стоять на коленях в комнате экономки, измеряя спины, руки и длину внутреннего шва у людей, которые часто грубы с ним.

Уолтер жалеет, что не попал в Оксфорд. Он тоскует по математическим расчетам сложнее тех, что требуются для вычисления длины штанов. Тоскует по латыни и греческому, которые, похоже, и довели его до нынешнего положения. Но он не жалеет, что дал обещание матери. Почитай отца своего и мать свою. В особенности мать. И бабку, ибо он все так же содержит старуху в Лланвайр-Кайерейнен, хоть она ему и не родная.

Можно ли на основании всего этого счесть Уолтера дураком? Неужели у него не хватает духу отринуть всю эту беспросветную жизнь и попытать счастья где-нибудь еще? Но я знаю, что это глупый вопрос: мне показывают то, что уже случилось, что нельзя изменить. Уолтер – человек своего времени и держится принципов, даже тех, которые делают его жизнь невыносимой. После целого дня среди лакеев и конюхов, по-лакейски презирающих тех, кто служит им, Уолтер поворачивает оглобли домой, зная, что там его ждет Дженет.

Конечно, у них есть дети. Четверо. Мальчики – Ланселот и Родри, девочки – Элейн и Мод. По именам понятно, что Дженет – романтичная душа и читает Оссиана, осовремененного Мэлори и особенно сэра Вальтера Скотта. Она читает вслух детям – даже по воскресеньям, когда Уолтер изучает душеполезное периодическое издание «Час досуга». Незаметно для себя Дженет формирует души детей, придавая им настрой, который дошел по цепочке даже до меня. Все мы – романтики, хоть сами того и не осознаём.

Конечно, Дженет и в голову не приходит, что она – романтик. Скорее всего, она и слова такого не знает. Она предана веслианской вере и не настолько проницательна, чтобы понять, что вера эта и есть воплощение романтизма в религии. Я-то знаю о романтизме все. Недаром мой отец преподавал английскую литературу в хорошем канадском университете, чья учебная программа гласила, что романтизм – преемник неоклассицизма и предшественник современной литературы. Романтизм! Он подчиняет чувствам логику и строгий разум; он возводит эмоции на пьедестал, чтобы на их основании выносить суждения и совершать поступки; он – источник лучших образцов нашей поэзии.

Ведь и веслианская религия тоже основана на романтизме? Конечно, строгий классицист Джон Весли задумывал иначе, но ведь он учил людей, чей ум не был стеснен классическим образованием. Они наслаждались освежающим буйством несдержанных чувств. Им чужда была холодная почтительность Аддисона, который искренне писал о небесных телах:

Уста премудрых нам гласят:

Там разных множество светов;

Несчетны солнца там горят,

Народы там и круг веков:

Для общей славы божества

Там равна сила естества[16].

Веслианцы искали и нашли глубоко личную веру, которой больше не было в официальной англиканской церкви. Они поклонялись Богу так:

В безмерной милости своей

Оставил царствие Отца.

За род Адамов, за людей

Свой путь прошел он до конца.

О, Милосердие Его!

Окутай же меня всего.

Божье милосердие окутало меня, позволило напрямую коснуться Бога, сделало меня и мое спасение движущей силой жизни.

Как чудесно, как бесконечно радостно знать, что в деснице Божией графы и священники ничуть не больше меня! Все мы – заблудшие дети. Вот демократичная религия; ведь демократия, как только философы перестают душить ее в объятиях, оказывается безрассудно романтичной идеей. Классическое представление о структуре общества – иерархия, и ее нельзя полностью искоренить в мире, где одни люди неоспоримо превосходят других. Разве не стал Сэмюэл Гилмартин первым мэром-нонконформистом валлийского графства? Если забыть о модных сукнах и плотных обедах, этот прорыв был совершенно романтическим по духу. Религия и романтика – поистине взрывоопасная смесь!

(16)

О да, иерархию никак не искоренить. Гони ее в молельне – она вылезет в портняжной мастерской и в семье, живущей над мастерской. Элейн и Мод знают, что люди не равны, и острее всего чувствуют это, когда в сезон охоты граф разъезжает по улицам в бреке[17] и оставляет по связке фазанов на крыльце у каждого тори – торговца или арендатора. Дом Гилмартинов граф объезжает стороной. Элейн и Мод никогда не получают приглашений ни на летний праздник под открытым небом, ни на зимний рождественский прием в доме англиканского священника при церкви, где дочери из семей тори чинно и учтиво веселятся в добротных немодных праздничных платьях. Девочкам одиннадцати и тринадцати лет непросто утешаться тем, что Иисус их любит – предположительно не меньше, чем тори и замковых прихлебал. Приходится стискивать зубы, а стиснутые зубы иногда порождают духовную гордыню.

Мальчикам немного проще. Они учатся в школе мистера Тимоти Хайлса на Олдфорд-роуд и время от времени дерутся с мальчиками попроще из Национальной школы, где учителя не облачены в мантию и академическую шапочку – в отличие от мистера Хайлса, который именно в таком костюме пытается вдолбить в учеников хоть капельку латыни. Этой латыни хватает примерно на то, чтобы мальчики начали звать родителей «матер» и «патер» – шикарная привычка, конечно ставящая их на ступеньку выше учеников Национальной школы. Носить форменное кепи Олдфордской школы и знать хотя бы тот скудный французский, что пытается вдолбить в учеников месье Буэ, – это и значит Быть Выше, в смысле образования, шумных мальчишек, считающих французов и их язык дурацкими. Но Ланселот и Родри неизменно приподнимают кепи, завидев ландо с гербом замка, ведь молодая графиня – воплощение Романтики. Она – совсем юная жена Молодого Графа, который унаследовал замок от своего бездетного дяди. Графиня – красавица из лондонского высшего света, самая прелестная из дебютанток своего сезона. Ходят слухи, что она увлекается азартными играми и делает долги, на покрытие которых идет львиная доля собираемой графом арендной платы. Это, бесспорно, Романтика – такая, какой не найти в молельне. Мальчики обычно безоружны как перед Романтикой, так и перед духовной гордыней.

Я смотрю на домик Гилмартинов и удивляюсь, как в такой небольшой лавке и тесной квартире над ней помещается столько народу. Вход с улицы ведет в приемную: это небольшая комнатка, в которой главенствует круглый стол красного дерева – на нем можно развернуть отрез материи, снятый с полки, чтобы клиент мог его обозреть и вволю пощупать. Дверь из приемной ведет в собственно мастерскую, помещение побольше, где на невысокой платформе сидят по-турецки пятеро портных, курят вонючие трубки и развлекаются, рассказывая похабные истории, если рядом нет Уолтера; на небольшой печке, которую топят углем, греются портновские утюги, и подмастерье бежит с утюгом, как только он понадобится портному, ведь каждый шов, стачав, немедленно разутюживают на гладильной доске, которую каждый портной держит у себя на коленях. Все это плюс большой стол закройщика означает, что в мастерской негде повернуться.

В жилище над мастерской попадают через неприметную дверь и крохотную прихожую за ней, откуда ведет винтовая лестница. Переднюю часть второго этажа, окнами на улицу, составляет гостиная; в задней части две спальни, одна для родителей, одна для девочек; этажом выше еще одна комната с низким потолком, по сути слегка обустроенный чердак, – здесь спят мальчики и здесь же хранится имущество семьи и мебель, которой сейчас не пользуются.

Кухня, конечно, располагается в подвале, где сыро и пол вымощен каменными плитами. Здесь трудится Лиз Дакетт, прислуга за все: тут она готовит то, что ест семья, тут же кормит детей завтраком и обедом и отсюда таскает еду для родителей на два этажа вверх. Еще она доставляет воду в спальни, выносит горшки и опорожняет их в отхожем месте – кирпичной будке на заднем дворе. Для посещения этой уборной Дженет и ее дочерям приходится быть весьма изворотливыми, чтобы похабники-портные не заподозрили их в отправлении неудобосказуемых естественных надобностей. Обычный прием – принести что-нибудь с веревки, натянутой между домом и забором, на которой сохнет, но так никогда до конца и не высыхает белье. Лиз, однако, не прибегает к подобным уловкам – она не может позволить себе такую роскошь, как стыдливость. Она обычно ходит с подбитым глазом – последствия субботнего отдыха в Головоломном Тупике или в «затворе», где она живет в немногие часы, принадлежащие ей самой. Но я вижу, что жалеть ее нечего: она труженица, и у нее есть собственная гордость.

Я наивно предполагал, что дом набит до отказа, однако в нем часто ночуют гости. Любовь к ближнему, в веслианском понимании, не позволяет прогнать от двери голодного или алчущего; в разумных пределах то есть, но эти пределы растяжимы, как гармошка. Иногда здесь проводит пару ночей разъездной проповедник, приглашенный для выступления в часовне. Он обычно спит на раскладушке в гостиной, но рад и такому приюту. Время от времени, в периоды трезвости (или относительной трезвости), здесь живет и дядя Дэвид, пока не отпадет от благодати, после чего ночует бог знает где, бог знает с кем. Он делит постель с двумя мальчиками или с одним Родри, когда Ланселот уезжает в школу-пансион в Лланвилине.

Делить постель с дядей Дэвидом нелегко, поскольку он требует, чтобы ему предоставили середину; он лежит и читает «Новости графства», водрузив керосиновую лампу на широкую грудь. Все боятся, что он уснет и уронит лампу, но ему как-то удается этого избежать. Он бомбардирует засыпающих мальчиков отрывками новостей с собственными комментариями, идущими совершенно вразрез с тем, что написано в газете, ибо он улавливает все подземные слухи, тайно ходящие по городу, и при этом склонен к похабству. Еще он видит сны и во сне кричит.

(17)

Все это кое-как выносимо, пока тетя Полли не является из Лланруста с долгим визитом, ибо «ей пришло время», как на местном языке обозначают беременность. С собой она привозит малютку Олвен, поскольку той еще нет двух лет и она не может без матери. Другие четверо детей тети Полли остались в Лланрусте, предположительно под тенью тучи, которая нависла над судьбой Джона Джетро Дженкинса. Он удалился в эту скромную деревню на время, пока в Аберистуите не уладятся некие неприятные проблемы; импорт и экспорт несколько захирели при нынешнем состоянии торговли. Дженкинса не обвиняют ни в чем конкретном, лишь в определенной небрежности, из-за которой он попал в неловкое положение и навлек на себя грубости примитивных людей, не понимающих, что виноватым можно быть в разной степени, и мыслящих лишь в терминах черного и белого, шиллингов и пенсов.

Женщину, которой пришло время, следует охранять от подобных низких выпадов. «Ох, Дженно, ты никогда не узнаешь, чего я натерпелась в Лланрусте!» – повторяет Полли (гораздо чаще, чем нужно бы). Отзывчивая Дженно откликается всем сердцем, и терпеливый Уолтер вынужден вместе с женой переехать в спальню девочек – ведь женщине, которой пришло время, безусловно нужна лучшая кровать.

Элейн и Мод не слишком довольны тем, что вынуждены спать в гостиной на раскладушке, которую приходится убирать каждое утро, но Дженет объясняет им, что такое христианский долг перед ближним. Однако девочки считают себя вправе вторгаться в родительскую, бывшую свою, спальню, чтобы брать одежду из платяного шкафа. Это бывает неудобно для Уолтера и Дженет, но девочки считают, что христианский долг диктует: неудобство следует делить на всех. Еще девочкам приходится возить малютку Олвен на прогулки в колясочке. Малютка Олвен – не слишком приятное дитя: она все время ноет и для своих юных лет требует удивительно много внимания.

Но худшее впереди. На Британских островах наступила экономическая рецессия, и всякая торговля пришла в упадок; у очень многих людей нет денег, а те, у кого деньги есть, не желают с ними расставаться. Уолтер чувствует все это на собственной шкуре. Но шкуру начинают с него сдирать: Джон Джетро Дженкинс и его четверо сыновей приезжают из Лланруста. Джон Джетро решил отряхнуть прах этой мерзкой деревни со своих ног и «встать лагерем», как он выражается, у сестры и зятя – на время, пока новое задуманное им предприятие не воплотится в жизнь.

– Это просто потрясающе, Уолтер, как люди могут быть слепы – они не видят возможностей прямо у себя под носом. Вот смотри, ты знаешь меня. Ты знаешь мои взгляды. Они утилитарны, этим все сказано. Наибольшее возможное благо для наибольшего возможного количества людей. Но кто-то должен взять быка за рога и показать людям, что для них благо, а это требует двух вещей – Видения и Капитала. Одно без другого ничего не стоит. Совершенно ничего. У меня есть Видение, передо мной открылась Возможность – такая Возможность редко подворачивается за всю жизнь даже самому отъявленному везунчику вроде меня. Но проблема в Капитале. Вот смотри, я не знаю, как у тебя идут дела, но полагаю, ты неплохо устроен. Хороший дом, отличная мастерская, кругом – население, которое нуждается в твоих услугах. Если ты не процветаешь, значит что-то делаешь неправильно. Кстати, а как у тебя идут дела?

– Джон, ты, возможно, слышал, что вся страна в рецессии. Настали тяжелые времена. И еще мне пришлось улаживать дела папы после его смерти, а это дорого обошлось. Чуть-чуть тут, чуть-чуть там, но если сложить все вместе, получится удивительно большая сумма.

– Ага, Уолтер, но разве ты не видишь… нет, конечно, не видишь, ибо ты позволил мелкому городишке, в котором живешь, запорошить тебе глаза. Все эти так называемые рецессии – лишь временные явления. Но для человека, обладающего Видением, они открывают возможности. Когда железо горячо, ковать может любой. Но лишь человек, обладающий Видением, кует за миг до того, как оно остынет, и удивляет всех, кого напугало мимолетное затишье в экономике. Так ты говоришь, что не сможешь собрать заемный капитал?

– Ни пенса.

– Это ты так думаешь. Но ты ошибаешься, Уолтер, ты ошибаешься. У тебя в распоряжении огромный капитал. У тебя есть доброе имя, кредит, репутация кристально честного человека. Ты можешь взять заем. Когда ты передашь своему банкиру то, что я тебе сейчас открою, он тебя завалит предложениями. Банкиры не глупы, знаешь ли.

– Вероятно, не более глупы, чем люди в среднем.

– А теперь слушай. И прошу тебя, рассматривай этот наш разговор как sub rosa. Это значит «большой секрет», чтоб ты знал.

– Джон, меня учили латыни.

– Ах да, конечно. Это еще один аспект твоего Капитала, который ты не используешь. А теперь слушай меня очень внимательно. У меня есть бизнес-партнер. Я не так давно его знаю, но он один из самых впечатляющих, дальновидных людей среди моих знакомых. Он только что вернулся из Канады. Это золотой край. Возможности там открываются потрясающие, и люди из самых разных стран спешат в Канаду, чтобы их реализовать. Большие шансы расхватывают быстро, но еще можно успеть и совершить великие дела. Слушай, Уолтер, ответь мне: в чем мир сейчас нуждается больше всего?

– Хотел бы я знать.

– Ты знаешь. Подумай. Уголь! Вот что нужнее всего! Уголь! Черный алмаз! Угля не хватает – и промышленность работает с перебоями. Канада же просто-напросто набита углем, но до сих пор по этому поводу почти ничего не предпринимали. Ну вот, а этот мой знакомый – к сожалению, я не могу тебе сказать, как его зовут, поскольку он настаивает на строжайшей конфиденциальности – выступает как агент крупной компании, у которой есть контора в Ливерпуле. Он предлагает огромные залежи угля на севере Манитобы, по смешной цене за акр. Он готов отдать мне пятьсот акров невероятно богатых месторождений в северной части провинции – просто потрясающе, уголь залегает совсем близко к поверхности, хоть руками подбирай. Не нужны никакие дорогие шахты. А накопанный уголь – накопанный, понимаешь, а не добытый с трудом где-то в глубинах – можно транспортировать на юг по реке Нельсон в процветающее селение Виннипег, а оттуда уже развозить по всему миру. Не только в Британию, понимаешь? По всему миру, потому что в угле нуждается весь мир. Это как раз то изумительное стечение обстоятельств, когда сошлись Возможность и Видение и ждут лишь живительного прикосновения Капитала, чтобы создать огромные состояния. Просто ошеломительно! Ну, что скажешь?

– Я знаю по опыту, что предприниматель из меня никакой.

– Но ты можешь им стать! Ты передумаешь. Ты осторожен, но не глуп. А я пока разведаю, кого из жителей графства можно уговорить войти со мной в долю. Я хочу встретиться с крупными местными либералами, для начала. Людьми, умеющими видеть перспективу. Полагаю, я могу сослаться на тебя?

– Лучше не надо, Джон. Для тебя же лучше. После папиных неприятностей имя Гилмартинов звучит уже не так гордо. Но я желаю тебе удачи. Ты же знаешь.

– Это очень большая возможность, Уолтер. Просто огромная. Скажу больше – сногсшибательная. Я просто благоговею от мысли о том, что принесет нам Канада.

Джон будет жить «лагерем» у родичей, пока ему, Полли и детям не придет пора уехать в Канаду – в Новый Свет, – чтобы навеки освободиться от британской мелочности и тесных оков социальных условностей. Вся семья согласна, что Джон Джетро – человек удивительного, непобедимого духа. Это тем более похвально, что у него легкие, как говорят, «задеты». Лишь намек на туберкулез, бич Уэльса, такой же опасный в девятнадцатом веке, как в мое время СПИД. Один из частых спутников туберкулеза – чрезмерное оживление, лихорадочная работа ума. Я вижу Джона Джетро в тесной гостиной – он с подлинно валлийским красноречием разливается о богатствах, ожидающих всю семью в Канаде. Уолтер слушает с печальной сдержанностью человека, не знающего, чем завтра заплатить по счетам. А его должники не торопятся платить ему самому. Мод и Элейн зевают, прикрывая рот рукой и мечтая наконец разложить раскладушку и лечь спать. Лишь Полли и Дженет слушают как зачарованные, веря каждому слову – в девочках девятнадцатого века взращивали беспрекословную веру в их замечательных братьев и мужей.

Даже я, плохо знающий географию, понимаю: если тамошний уголь на что-нибудь и годится (на самом деле нет), река Нельсон бурная и полна порогов и совершенно непроходима для тяжелых барж. И вообще она течет в другую сторону – и как перетаскивать угольные баржи через пороги на реке, где нет шлюзов? Такие сцены часты в истории Канады: надежды взлетают на крыльях невежества, а дух авантюризма ведет к погибели.

Разумеется, Джон Джетро делит кровать с Полли, живот которой быстро растет – гораздо быстрее, чем у большинства беременных. Раздувающийся живот словно символизирует ее податливость и плодовитость. Малютка Олвен ночует в корзинке на полу. То есть когда не воет оттого, что у нее как раз сейчас режутся зубки. Но Джон Джетро и Полли спят в лучшей спальне – сном уверенных в себе и доверчивых людей.

Мальчики – Альберт, Томас, Гарри и Ллойди – не уместились в квартире над портняжной мастерской. Их поселяют на той же улице у некой миссис Джо Дэвис, четвероюродной сестры. Несколько шиллингов за съем чердака у миссис Дэвис платит Уолтер, так как Джон Джетро, коммерсант, временно находится в стесненных обстоятельствах и не может пойти на такой расход. Но конечно, все семеро Дженкинсов столуются у Гилмартинов трижды в день, а у растущих мальчиков изумительный аппетит. Дженет смеется над их прожорливостью, а сама изворачивается как может, чтобы растянуть скудный бюджет и поставить на стол, окруженный толпой едоков, хоть какую-нибудь еду.

(18)

Милая Дженет! Наблюдая эти семейные сцены, я обнаруживаю, что влюбляюсь в нее. Да, в свою собственную прабабку! Лишь ее мужество и кротость держат на плаву это хозяйство – бредящего оптимиста-брата, павшего духом мужа – бывшего математика, а ныне портного, золовку Полли – мягкую машину для воспроизводства населения, не годную ни для чего другого, и девять детей, шумных и эгоистичных, как и положено детям. Они и должны быть такими, если хотят выжить во взрослом мире. Дженет не слишком умна, не слишком крепка физически, из нее не вышло бы Жанны д’Арк, но благодаря ее твердой вере и простой доброте – качеству явно дефицитному в мире на момент, когда я так внезапно покинул его несколько дней назад, – все семейство держится на плаву и даже нередко смеется.

Видишь ты (смотрите-ка, и я перенял это валлийское присловье), она может быть строгой учительницей, но она любит детей, и дети ее слушают. Она учит вере и доброте – так, как сама их понимает. У нее в запасе множество назидательных историй, некоторые – в виде песен. Одна из них, ее любимая, взятая из рождественского приложения к «Часу досуга», звучит так:

В школе жизни я узнал

Правило златое,

И сейчас я, милый друг,

Поделюсь с тобою.

Коль на сердце тяжело,

И тоска в тиски берет,

Не жалей себя, мой друг,

Не страдай, что не везет.

Смейся злой судьбе в лицо,

Дерзко улыбайся,

Делай что-то каждый день,

Друг мой, не сдавайся!

Чтоб печали превозмочь,

Думай, как другим помочь,

Даже если жить невмочь,

Жизнь вокруг темна, как ночь, —

Позабудь свои печали,

Думай, как другим помочь.

Дженет выколачивает из дряхлого пианино «Бродвуд» скачущую мелодию, кивая в такт и улыбаясь, – воплощенная методистская добродетель. Она и сама воплощает в жизнь то, чему учит. Она думает о себе настолько мало, насколько это вообще в человеческих силах, – но поскольку мы не можем смотреть на жизнь иначе как со сторожевой башни собственного «я» и выражаем себя самих в каждом движении, это на самом деле не такая большая победа, как считает бедняжка Дженет.

Ох, если бы только Джон Джетро не был человеком столь решительных взглядов и твердых мнений! Разумеется, он ходит в веслианскую молельню, ибо по воскресеньям надо себя куда-нибудь девать, но ходит с тем, чтобы перечить. Он сидит на скамье Гилмартинов, скрестив руки на груди, и на лице у него написан задор. Он не согласен ни с одним словом священника и может переспорить его на основании множества прочитанных книг. Библейский рассказ о Сотворении мира – чепуха, Дарвин это доказал. Неопалимая купина, которую якобы видел Моисей, – просто загоревшийся нефтяной колодец, любому дураку ясно, а слова, которые Моисей якобы слышал, звучали исключительно в его голове, в голове отъявленного тори. Как могут верить в эту белиберду разумные люди, живущие в последнем десятилетии девятнадцатого века?

Когда приезжает известный проповедник, не кто иной как сам Смит, по прозванию Цыган, чтобы проповедовать в часовне по вечерам на протяжении недели, укрепляя верующих в вере, Джон Джетро провоцирует скандал. В последний вечер Смит просит встать всех, кто чувствует себя Спасенным, и все слушатели торопливо встают; многие плачут от радости, которой преисполнила их пламенная вера. Лишь Джон Джетро остается сидеть, словно памятник, отлитый из свинца. Сестра и жена трепещут за него. Полли встала, несмотря на огромный неповоротливый живот, и рыдает, оплакивая нераскаянного мужа. Позже, за легким ужином в квартире над мастерской, Джон Джетро объясняет свою позицию. Разве можно чувствовать себя спасенным, если ты никогда и не погибал? Разве он сам не часть великого процесса Эволюции, в котором ничего не пропадает? Если Бог и существует, Дарвин придал Ему совершенно новое значение. Джон Джетро отказывается бежать вместе с толпой. Он не хочет никого обидеть, но и соглашаться с полной чушью не может. Господня воля – не на то, чтобы Джон Джетро Дженкинс спасся, но на то, чтобы он был истрачен до конца в полную меру своих способностей.

Уолтер втайне отчасти согласен с зятем, но встал вместе со всеми как спасенный, поскольку миролюбив и терпеть не может скандалов. Господь Уолтера – это все тот же Господь Джона Весли, и спорить о нем подобным образом некрасиво и бессмысленно. Бог Уолтера – это Бог романтика, не подозревающего, что он романтик.

(19)

Романтизм Уолтера проявляется и в его политических взглядах. Он решительный, но не вздорный и не склочный, либерал, а его земной кумир – Уильям Гладстон. Портрет Гладстона висит в тесной гостиной рядом с гравированным портретом Джона Весли, перешедшим по наследству от самого Весли Гилмартина, некогда кухонного мальчишки в харчевне Динас-Мавдуй. Приближаются выборы, и Уолтер всей душой жаждет увидеть возвращение Стюарта Рендела, кандидата от либералов. Его соперник – ставленник влиятельного, древнего и грозного клана Уильямсов-Уиннов. Джон Джетро, конечно, выступает с любой трибуны, куда его пускают. Он агитирует за либералов. Но он слишком яростен, слишком озлоблен, и его речи дают едва ли не противоположный эффект. А решительные действия предпринимает именно Уолтер.

У него есть родич – трудно сказать, в каком именно они родстве, но точно в пределах девяти колен. Этот родич – москательщик: так называют человека, который занимается красками. Он варит их сам и красит все, что нужно покрасить, уверяя заказчика, что краска продержится весь его век. Ему-то, Неду Томасу, Уолтер и поверяет свой великий замысел, и Нед в восторге и готов помочь, так как это прямо по его линии. Итак, уложив спать каждый свою семью и сказав по обычаю молитвы на сон грядущим, Уолтер и компания вместе с Томом Эвансом, еще одним родичем, крадутся во тьме воскресной ночи и трудятся над преображением города. Они оделись во все старое, лица намазали сажей. Самой стойкой краской, какую в силах сварить Нед Томас, они выводят огромными буквами на каждой мостовой города: «ГОЛОСУЙ ЗА РЕНДЕЛА!»

Утром в понедельник – это базарный день, и на улицах то́лпы – сердце каждого тори полно негодования. Ни на одной частной стене или здании надписей не оказалось, так что преследовать виновных вроде бы не за что. Однако главный мировой судья спешно собирает четверых добропорядочных граждан на совет. Один из этих столпов общества – Уолтер Гилмартин. Он соглашается с мировым судьей и другими, что дело и впрямь серьезное. Просто безобразие, если уж называть вещи своими именами. Как и ожидается от Уолтера, его негодование умеренно и сопровождается практичными соображениями. Он предлагает собрать группу безработных, вручить им кисти и растворитель (лучшее, что приходит в голову, – уксус) и отправить смывать надписи. Совет решает так и поступить. Но смыть краску работы Неда Томаса не так просто. Весь базарный день очистная бригада в поте лица скребет мостовые, и сторонники тори подгоняют ее, веля работать усердней. К обеду весь город покатывается со смеху. В серьезном деле – политике – появилось что-то новое, и этому рады. Кто-то оказался изобретательным и смелым. Нахальная надпись не поддается растворителям, и когда приходит день выборов, Стюарт Рендел побеждает – правда, с перевесом много меньше двухсот пятидесяти голосов, но все же побеждает. Власть замка и власть Уильямсов-Уиннов еще раз пошатнулась.

Злоумышленников так и не находят. Лишь много лет спустя, уже давно перебравшись в Канаду, Уолтер признается сыновьям, что у истоков великого скандала стоял именно он. Он не открылся даже Дженет, ибо женщинам таких вещей не рассказывают. Через двадцать лет, когда Траллум уже давно стал вотчиной либералов, следы красной краски еще можно было разглядеть на тех улицах, где движение потише.

(20)

Почему же Гилмартины уезжают в Канаду? Первым туда отбывает Джон Джетро Дженкинс. Ему нужно увидеть пресловутые залежи угля, в которые он вбухал столько чужих денег, – чтобы выяснить, почему там нет никаких подвижек. До угольных месторождений он так и не доезжает, но в Канаду все же отправляется – и открывает для себя новую страну, которой позарез нужны его ораторские способности и неугасимый оптимизм. На время – только пока осмотрится на первых порах – он соглашается (как он формулирует это в письмах) на должность мелкого клерка в юридической конторе и так счастлив открывшимися перспективами, что наконец посылает за Полли и детьми. Деньги на билеты наскребает Уолтер – Дженкинсы путешествуют в самых скромных условиях, какие только можно найти на корабле. Сумма не такая уж большая, поскольку детские билеты дешевы, а самые младшие и вовсе едут бесплатно, но и ее нелегко наскрести из доходов умирающей портняжной мастерской.

Да, мастерская при смерти, и Уолтер это видит, но что тут поделаешь? Не то чтобы заказов стало меньше: их примерно столько же, сколько и всегда. Но заказчики платят плохо: экономика по-прежнему в упадке и денег нет ни у кого. Даже знатные семьи, которые раньше расплачивались по счетам раз в год, стали забывчивы, а Уолтер не любит докучать клиентам. Ему кажется, что так себя вести ужасно некрасиво. Чтобы он, столп либеральной партии, посылал письма с напоминаниями о долге глубокоуважаемым помещикам либеральных взглядов! На это он пойти не может. Чтобы он, владеющий латынью и греческим, решающий математические задачи для развлечения, пал так низко! Это совершенно неприемлемо!

А тем временем Дженкинсы ожидают благословенного дня, когда Джон Джетро позовет их к себе в Канаду. «Орда Дженкинсов», как однажды выразился Родри и получил за это выговор от Ланселота. Пока Джон Джетро осматривается в новой стране, Дженкинсы все так же живут в доме Уолтера. Полли считает себя гостьей; она кормит грудью Иден, новейшее прибавление в семье, и, по словам Полли, это занятие поглощает ее всю. Она читает душеполезные романы и «Час досуга», а Дженет и Лиз Дакетт тем временем полностью обслуживают тринадцать человек. Конечно, девочки Гилмартин помогают как могут, но они учатся в школе, у них своя работа.

Что касается Родри, он наслаждается всеми радостями мальчишеского детства. Мистер Тимоти Хайлс продал свою школу мистеру Энтони Джонсу, магистру гуманитарных наук. Тони Джонс проводит время в основном за игрой на флейте и в мечтах о мисс Гвиневре Гвилт, местной красавице, которая после вступления в брак должна получить очень неплохое наследство. Чтобы привести в восторг мисс Гвилт – и других гостей, конечно, – Тони устраивает на Рождество живые картины, и Родри изображает королеву Елизавету Первую. Его рыжую шевелюру усиливают дополнительными шиньонами и локонами, и, по общему мнению, сходство просто удивительное – словно сама великая королева воскресла. Пока у руля Тони Джонс, крепкий ствол образования подгрызают древоточцы эстетизма.

Уолтер не жалуется. Все надежды он возлагает на старшего сына, Ланселота, который добивается великих успехов в школе, где когда-то учился сам Уолтер. Хотя плата за учебу Уолтеру не по карману, он твердо решил, что его сын, в отличие от него самого, не упустит главного шанса в жизни. Ланселот блестяще сдаст экзамены и попадет в университет. Ему не помешают никакие обещания, данные у смертного одра. Он еще школьник, но у него уже проявляются холодная вежливость, неподвижность и тусклый взгляд – необходимые свойства государственного служащего.

Удастся ли это Уолтеру? Его положение становится отчаянным. Когда Полли рожает, поднимается такой переполох, что домашняя жизнь Гилмартинов на время переворачивается вверх дном, и Уолтеру приходится тяжко. Полли, мать от природы, не слишком покладиста; схватки у нее долгие, и кричит она при этом громко. Возникают сопутствующие осложнения; хоть Полли и трезвенница, ей нужен портер, причем самый лучший, чтобы «пришло молоко», исключительно в виде лекарства; она многословно объясняет это. В доме должно быть тихо, и Элейн, Мод и Родри отправляют на две недели к кузену Грингли, где они в неведении недоумевают, что за страшные обстоятельства, которые им нельзя видеть, сопровождают появление ребенка на свет. Аппетит Полли, хоть и всегда завидный, надо «раздразнивать» лакомыми кусочками из мясной и кондитерской лавок. Полли – то, что антропологи называют архетипом матери-земли, и когда она пополняет население Земли, то вся планета должна склониться под ее владычество. И все это почему-то обходится намного дороже, чем можно было предположить.

Дженет знает, что дела плохи, но не знает насколько. Она молится, чтобы Уолтер как-нибудь выплыл. Полли зачитывает вслух торжествующие письма, еженедельно поступающие от Джона Джетро из Канады. Он пишет мелким почерком, сначала по строкам, а потом поперек, по экономной привычке того времени, поэтому разбирать его послания очень трудно. И в каждом письме он настаивает, чтобы Уолтер с семьей переселились в Канаду. Спрос на уголь, кажется, временно упал, но рано или поздно обязательно возрастет; здесь масса других возможностей, и человек с талантами Уолтера устроится тут в две недели и будет процветать.

Может, прекрасный пьянящий воздух Канады обманчиво хорошо действует на легкие Джона Джетро? В своих описаниях новой страны он явно поэтичен.

(21)

И его послания действуют. Уолтер уже видит, как он формулирует это про себя, роковую надпись на стене. Библейские выражения не утешают. «Мене, мене, текел, упарсин: ты взвешен на весах и найден очень легким». И правда, Уолтеру не хватает нескольких сотен фунтов, взять которые решительно неоткуда. «Исчислил Бог царство твое и положил конец ему». Вот так, значит, Господь вознаграждает человека за исполнение обещания, данного умирающей матери. Не будем роптать на Его волю. «Разделено царство твое и дано мидянам и персам». Это, конечно, тоже вскоре сбудется, ибо мидяне и персы Траллума, сами стесненные в деньгах, начнут действовать, чтобы получить хоть часть долга. Короче говоря, банкротство неизбежно. И после этого позора, повторяющего и усугубляющего позор Сэмюэла, – может, в Новом Свете измученный жизнью человек найдет врачевание для своего сердца?

Уолтер рассказывает обо всем жене, а она, как всегда, уповает на лучшее.

– О милый, даже если мы ничего особенного не добьемся в Канаде, там откроются замечательные возможности для мальчиков, – говорит она мужу в постели, в тесной спальне над лавкой.

Для мальчиков, ну конечно. Я знаю, что не в характере викторианцев слишком беспокоиться о судьбе девочек. Элейн и Мод поступят, как положено хорошим дочерям, – найдут себе хороших мужей вроде Уолтера и будут жить счастливо, хоть и в бедности, до скончания века.

Родители думают, что их тайна непроницаема, но они не учли характера Родри, который в четырнадцать лет уже такой долгодум, что его отцу и не снилось. Родри знает: отец уже сделал первые шаги по пути, ведущему на страшные ступени ратуши, и объявил официальный перечень своего имущества, которое пойдет на погашение задолженности кредиторам. Невинный Уолтер, честный Уолтер считает, что в этот список следует внести все до последнего пенса, до последнего фартинга. Но Родри думает иначе. Как только опись оформлена, Родри принимается за дело. Он знает, что так можно – его школьные товарищи подслушали разговоры своих родителей. Банкротство не происходит как гром среди ясного неба. Уолтера слишком уважают в городе, слишком сочувствуют ему и не станут торопить события.

И потому в базарные дни Родри смывается из школы, расшатавшейся под управлением Тони Джонса, снует среди толп и требует к ответу фермеров, задолжавших за два, четыре, иные – за целых шесть костюмов: «Простите, мистер Томас (или Джонс, Уильямс, Гриффитс и так далее), мистер Уолтер Гилмартин желал бы перемолвиться с вами словечком, сэр, сегодня до конца дня, если вам не трудно». И должники, прекрасно зная, откуда дует ветер, в самом деле часто заходят перемолвиться словечком с мистером Уолтером Гилмартином и платят ему что-нибудь, хотя, как правило, и не всю сумму долга. Они не мошенники, не жулики, просто не любят расставаться с деньгами, раз уж деньги у них в кои-то веки появились.

– Родри, я этого не потерплю. Это нечестно, и ты сам прекрасно знаешь, что это нечестно. Я не могу объяснить почему – пока не могу, – но со временем ты узнаешь, что все мои деньги, из какого бы то ни было источника, должны отправиться в определенный фонд. Я сейчас не в том положении, чтобы собирать долги. Твое поведение меня позорит.

– Патер, это по закону. Если закон такое позволяет – зачем выдумывать какие-то угрызения совести? То, что ты получаешь сейчас, ты уже не обязан вкладывать в этот самый фонд. Это твои деньги, и все тут. Патер, будь благоразумен. Не воображай, что ты обязан сделать больше, чем требуется по закону.

Они так и не называют происходящее открытым текстом, но Уолтер нехотя следует совету сына-долгодума, хоть и не признается в том даже под страхом смерти. Это младшие поколения должны слушаться советов старших, а не наоборот.

Так что в семье наконец появляются небольшие деньги. Ланселоту и Родри покупают самые дешевые билеты на корабль, идущий из Ливерпуля в Монреаль. Уолтер, Дженет и девочки последуют за ними, когда смогут. Собранных денег хватит ровно на билеты в Канаду для всей семьи. Только сначала Уолтер должен проделать унизительный путь по ступеням ратуши. День уже назначен, и этого не изменить.

Добродетель рождает Трудолюбие; Трудолюбие рождает Богатство. Но откуда – от Чьей руки – в цепочке возникает банкротство? Возможно, у Гераклита нашлось бы, что сказать по этому поводу.

(22)

Последний раз я вижу мальчиков на палубе парохода «Ванкувер». На этой части палубы теснее всего, поскольку она отведена пассажирам третьего класса. Ланселот бледен; холодные глаза эмбриона госслужащего влажны.

– Слушай, Ланс, они у тебя в надежном месте?

– Кто у меня в надежном месте?

– Пять фунтов. Ну, те деньги. Матер зашила их в подкладку твоей куртки, ведь так?

– Я хочу их частично потратить. Шесть пенсов, наверно. На кораблях все очень дорого. Но мне нужно выпить джинджер-эля. Мне совсем нехорошо.

– Ой, возьми себя в руки. Думай о Канаде.

– Что думать? Я про нее ничего не знаю.

– Ну, думай про тот плакат, что мы видели на вокзале. Ну знаешь, где нарисован крупный мужчина в модных брюках, озирающий поле колосьев.

– Не помню такого.

– Не можешь не помнить. Такое не забудешь. Огромное поле. Больше всех замковых владений. Одно сплошное поле. Канада, она такая. Вот увидишь, там будет просто здорово.

IV

Строитель

(1)

Неужто я наконец понял, что это за кинофестиваль, составленный, похоже, исключительно для меня? Может, я глуп? До меня только сейчас дошло: что бы там ни смотрел Аллард Гоинг, что бы он ни писал для «Голоса колоний», я вижу нечто глубоко личное. Если я не сошел с ума окончательно, передо мной разворачивается краткое изложение опыта моих предков, запечатленное в повествовании – таком связном, какой никогда не бывает реальная (как мы ее называем) жизнь. Но почему? Может, это случается со всеми после смерти? Не могу сказать. Я знаю только, что это происходит со мной: видимо, Гейджи и рыжие Гилмартины – о ком я знал немного, в лучшем случае имена, и вообще не думал, поскольку они давно умерли, – живут; и видимо, они совершили многое, чем я могу гордиться, – я, который при жизни вообще не вспоминал о своих предках и никогда не ожидал, что буду ими гордиться.

Поэтому сегодня утром, на третий день фестиваля, я, бодрый духом, направляюсь в кинозал, где крутят старые фильмы – сокровища из истории кинематографии, весьма современного искусства, которое мы принимаем как должное и которое интеллектуалы вроде Гоинга столь часто критикуют за недостаток серьезности. Дай им волю, оно стало бы убийственно серьезным. Гоинг с большим подозрением относится к массовой культуре. Он хотел бы, чтобы она была – нет, не способствующей образованию и ни в коем случае не возвышающей душу, но, как он выражается, «значительной», то есть напичканной тонкостями на вкус таких редких ценителей, как он сам. Что же Гоинг собирается смотреть сегодня утром?

Оказывается, это настоящая жемчужина, извлеченная из небытия каким-то норвежцем, работником архива. Это экранизация пьесы Ибсена «Строитель Сольнес», снятая в 1939 году внуком драматурга Танкредом. Она считалась утраченной в ходе Второй мировой войны, но теперь наконец увидит свет. Я тоже хочу ее увидеть, так как очень любил эту пьесу, когда у меня еще были любимые пьесы, и прихожу в восторг, увидев первые кадры фильма и размазанные белые субтитры в нижней части экрана. Но конечно, увидеть ее мне не суждено, разве что мельком, краем глаза, да и эти мимолетные взгляды становятся все реже, потому что меня захватывает фильм, который крутят только для меня – он тоже называется «Строитель», но его актеры – если они актеры – говорят по-английски.

Пока в фильме, который смотрит Гоинг, разворачивается городской пейзаж – вид на город, предположительно построенный Халвардом Сольнесом, – я вижу другой город, совсем не норвежский по характеру. И впрямь, я знаю, что это Канада, причем Канада зимой – такая унылая, что никакой Норвегии с ней не тягаться. Мой город выглядит как настоящий канадский – в нем нет ни одного здания, построенного ранее 1860-х годов, да и из тех лет сохранилось очень мало; ему недостает ощущения собственной значительности, достоинства, связности, заметных даже в самых скромных европейских городках. Однако и этот городок, пусть жалкий и застроенный в чересполосицу, тоже на что-то претендует. Здесь есть добротные дома, которые вроде бы должны простоять века, – дома банкиров и преуспевающих купцов; многие из них помечены, словно личной подписью, броской, но ужасной с эстетической точки зрения деталью: окно на фасаде – явно окно гостиной – выполнено в форме подковы. Кинокамера передвигается по городку, где, по моим прикидкам, живет около двадцати тысяч человек, и останавливается, чтобы подробнее разглядеть большую и, надо признаться, ужасно уродливую церковь, построенную к вящей славе угрюмого викторианского Бога. На фоне церкви бегут вводные титры. Звуковым сопровождением служит вой январского ветра – весьма мрачная музыка.

Монтажная склейка (видите, я уже поднабрался жаргона киношников) – и мы видим молодого мужчину, который с некоторым усилием пробивается зимней ночью против ветра по городской улице, где большие добротные дома стоят бок о бок с одноэтажными лачугами, скромными и на вид холодными, отделанными комковатой штукатуркой, напоминающей помет огромных птиц. Мы явно находимся в «хорошем районе», хоть и не таком хорошем, как квартал за рекой, который граничит с городом и определяет его. Сейчас, в конце девятнадцатого века, этот город кое на что претендует, но пока не вполне достиг желанной цели. Ветер не настолько силен, чтобы молодому человеку приходилось так напрягаться. Я знаю: он шагает неуверенно, потому что предстоящая сцена ему неприятна. Но он должен достичь цели, иначе не сможет явиться к тем, кто его сюда послал.

Путник останавливается перед домом с подковообразным окном. Он пришел куда надо. Он подходит к парадной двери, находящейся сбоку, поднимается на крыльцо и принимается крутить ручку звонка. Слышно, как лязг металла отдается эхом в – судя по звуку, пустом – доме. Пришедший звонит, пока не убеждается, что звонить бесполезно, потом стучит, опять и опять, и наконец принимается что есть сил колотить в темную дверь. Но ответа нет.

(2)

Решительно, хоть и с явно несчастным видом, молодой человек бредет по глубокому снегу к подковообразному окну. Он приставляет ладонь козырьком к глазам и заглядывает внутрь. Там только чернота. Внезапно – я подскакиваю и знаю, что режиссер, кто бы он ни был, рассчитывал именно на такой эффект. Лицо молодого человека почти прижато к окну, и вдруг по ту сторону стекла, носом к носу, возникает другое лицо. Пугающее – оно обрамлено прямыми темными волосами; запавшие глаза смотрят дико, над клочковатой бородой торчит крючковатый нос. Я знаком с классикой кинематографии; человек в окне так похож на актера Николая Черкасова в «Иване Грозном», что я начинаю гадать: может, где-то что-то перепуталось и фильмы смешались? Должен ли он быть страшным? Еще в окне едва виднеется рука, в которой поблескивает нож для разделки мяса. Молодой человек напуган до потери рассудка, но не отступает; впервые с самого начала фильма мы слышим человеческий голос – его голос:

– Мистер Макомиш! Мистер Макомиш, это я, Гил! Ваш зять. Впустите меня! Мне нужно с вами поговорить.

Лицо продолжает сверлить его взглядом, но понемногу в окне проступает и вторая рука, и она манит к себе; первая, с зажатым в ней ножом, указывает в сторону входной двери. Молодой человек, потрясенный, но полный решимости, бредет по снегу назад. Чуть погодя дверь открывается, и теперь мы можем разглядеть владельца лица, а также ножа полностью. На нем ночная сорочка, а поверх нее – длинный поношенный коричневый халат. Большие костлявые ступни босы.

– Тебя женщины послали, я так понимаю, – говорит Макомиш, позволяя Гилу следовать за собой вглубь темного дома, в гостиную, неровно освещенную пятнами лунного света.

Здесь тоже холодно, но это не пронизывающий ветром холод, как на улице, а душный, неподвижный, пахнущий мышами. Мебели в гостиной нет, ни единой щепки, но Макомиш исчезает в глубинах дома и чуть погодя возвращается с двумя кухонными стульями. Еще одно путешествие в темноту, и он приносит фотогенную лампу и ставит на пол. Жестом приглашает гостя садиться.

– Ну?

– Надеюсь, вы понимаете, что я пришел как нейтральное лицо, а не как человек, желающий занять позицию одной из сторон, – произносит гость. – Но необходимы некоторые формальности, и миссис Макомиш и девочки попросили меня поговорить с вами; нужно подписать кое-какие документы, чтобы все оформить по закону. Поскольку я единственный мужчина в семье, кроме вас.

– Да неужели? – отвечает мистер Макомиш. – А куда делся целый клан голландских дядюшек и братьев? Что, все вдруг умерли? Ты, всего лишь зять, единственный мужчина в семье?

– Я думаю, они имели в виду ближайших родственников. Вашу семью. – И молодой человек осекается, поняв, насколько нетактично выразился.

– Мужчина в моей семье. – Мистер Макомиш неприятно улыбается. – Единственный оставшийся мужчина – так они сказали?

– Ну, что-то вроде, – отвечает молодой человек.

– Ты ведь знаешь, что я никогда не считал тебя членом семьи, – говорит мистер Макомиш. – Я так и не признал тебя родней.

– Но я ведь женился на Мальвине. Я думал…

– Ну конечно, ты думал. Но не все так просто. Я никогда не считал тебя ровней кому-то из моих дочерей. Вы вроде как убегом обвенчались. Скажешь, нет?

– Мистер Макомиш, мне бы очень хотелось, чтобы вы положили этот нож.

– Тебе бы хотелось? Что ж, малыш, я его положу. Ты думал, я что собираюсь с ним делать? Я просто строгал щепу на растопку, когда услышал, как ты крадешься вокруг дома. Ты ведь знаешь, я могу просто чудеса творить ножом. Или не знаешь? Для растопки я строгаю кедровую палочку, пока стружка не становится как перышко – прелестные кудряшки, все в точности одинаковой длины и ширины. В точности. Но если мой нож тебя пугает, я его положу вот сюда, на пол, видишь? Удобно будет, если он мне вдруг для чего-нибудь понадобится.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности. Абсолютно. Не нужно меня благодарить. Ни на йоту. Но я вижу, что у тебя появились всякие мысли из-за этого ножа. Правда?

– О нет, нисколько.

– Гил, не ври мне. Она сказала тебе, что я гонялся за ней с этим ножом. Сказала ведь? А сказала, как сама кудахтала и визжала, зовя старуху-сестру и умоляя, чтобы я пощадил ее линялую шкуру? Я знаю, она это пропустила, когда тебе все рассказывала.

– Я бы не хотел вдаваться в такие подробности, мистер Макомиш. Я хочу быть нейтральным, насколько возможно. Я пришел только попросить вас, чтобы вы подписали кое-какие бумаги. Это все, что мне нужно.

– И ты думал, это будет легко, а? Поймать старика в перерыве между приступами буйства и заставить его кое-что подписать. Знаешь, Гил, ты простачина. Все вы, приезжие из Старого Света, простаки. Потому я и не хотел, чтобы ты женился на Ви́не. Единственный мужчина в семье! Какая чушь! У Вирджи целая армия братцев-голландцев, так почему никто из них не пришел? А? Потому что они струсили, вот почему. И пришлось тебе идти. Я всегда презирал вас, выходцев из Старого Света. Зазнайки, всезнайки, все до единого. Ты знаешь, какая у нас тут есть поговорка? «Англичанина всегда видать, а вот сам он дальше носа не видит». Конечно, про шотландцев такого не скажешь. Шотландцы, они совсем другой породы.

– Мистер Макомиш, я вам сколько раз говорил, я не англичанин. Я валлиец.

– Жалкие отговорки. Что там за бумаги? Я банкрот, я знаю. Я через все это уже прошел. Меня донимали и допрашивали такие типы, с которыми я в обычной жизни и не поздоровался бы. Так что за бумаги у тебя?

– Если позволите объяснить… Миссис Макомиш и девочки…

– И старая Синтия Бутелл, зуб даю.

– Да, миссис Бутелл несколько дней гостит у миссис Макомиш, это верно.

– Гил, хошь, что скажу? Наверняка ты сам, простачок, до этого сроду не догадаешься. Синтия Бутелл вечно лезет не в свои дела, всюду сует нос и портит людям жизнь. Настоящая Сэ – У – Кэ – А. Я никогда не назову таким словом женщину, а только если меня ужаснейшим образом спровоцировали. Но Синтия Бутелл – она самая и есть. Я всю жизнь был против ругани и дурных слов. Но это факт. Никакое другое слово к ней не подходит. И больше ты его от меня не услышишь.

– Весьма деликатно с вашей стороны, мистер Макомиш. Но конечно, эти бумаги никак не связаны с миссис Бутелл…

– Гил, все, что происходит в радиусе двадцати пяти миль от Синтии Бутелл, с ней как-то связано, такой уж она человек. Надо думать, по этим бумагам дом отходит к Вирджи?

– Дом, в котором она с девочками сейчас. Боюсь, это все, что осталось.

– Боишься? Я бы тоже на твоем месте боялся. Боялся бы, что меня заставят содержать весь ихний курятник.

– Нет-нет, мистер Макомиш. Вы же знаете, девочки работают. Они позаботятся о матери. Но дом… я уверен, вы согласитесь, что она имеет права на дом.

– Так законники говорят?

– Да. Больше ничего не осталось, вы же знаете. Даже этот дом…

– О, еще как знаю. Когда утром за мной придут, я этот дом больше никогда не увижу. Как и любой другой из прекрасных домов, построенных мной в этом городе. Разве что снаружи, издалека. Так что, Вирджи хочет забрать ту гнилую хижину?

– Мистер Макомиш, ей нужно где-то жить, а это единственное, что осталось. Вы же знаете, что говорят юристы: что вы с ней разъехались, но не развелись.

– Да, Гил, ничего такого. Брак – торжественная клятва, мальчик мой. Ее ничто не может расторгнуть. У нас с Вирджи есть разногласия, но если оставить в стороне взаимную ненависть, она моя жена не менее, чем в тот день, когда нас повенчали. В лучшие дни и в худшие – а то, что сейчас, это не самое худшее, далеко не самое, – она остается моей женой. Так и передай. Напомни ей. Если она думает, что все эти денежные дела и все эти важные шишки в суде расторгли наш брак, она не знает закона. А я знаю.

– Так, значит, вы подпишете?

– Мальчик, ты сам не знаешь, чего просишь. Богу Всевышнему известно, дело не в доме. Я бы в такой халупе, сляпанной на коленке, и не поселился. Мне в юности случалось строить сараи получше этой хибары. Но если я подпишу, я не дом отдам. А свою жизнь. Свою жизнь, Гил.

– Мистер Макомиш, может, вам что-нибудь принести? У вас больной вид. Там на кухне есть вода?

Макомиш задыхается:

– Да, мне нехорошо. Но воды не надо. Мне нужно принять мое лекарство.

– Не надо! Мистер Макомиш, пожалуйста!

Но мистер Макомиш уже встал на ноги. Теперь он хрипит громко, как запаленная лошадь. Молодой человек в ужасе. Старик бледен как полотно. Он с великим трудом тащится на кухню, и Гил в отчаянии следует за ним с лампой. Он ума не приложит, как действовать в этой чрезвычайной ситуации. В кухне на столе – аккуратный сверток, и мистер Макомиш движется к нему весьма целеустремленно; возможно, он вовсе не так близок к смерти, как кажется.

В свертке обнаруживаются ампула и шприц. Со сноровкой, выдающей большой опыт, мистер Макомиш наполняет шприц из ампулы. Сбрасывает жалкий бурый халат и задирает ночную рубаху до шеи; но материя собирается складками и загораживает обзор, и старик скидывает рубаху совсем и стоит в полумраке кухни совершенно голый.

Он такой худой, что ребра торчат и выпирают тазовые кости. Он похож на ужасающего Христа работы Матиаса Грюневальда; это знаю я и, несомненно, знал режиссер фильма, но мистер Макомиш и Гил не знают. Диафрагма старика покрыта точками засохшей крови и больше всего напоминает подушечку для булавок. Он вонзает иглу в собственную плоть, тихо взвизгнув от боли, и медленно вдавливает плунжер до упора. Вытаскивает иглу и старательно вытирает о сброшенную рубашку.

– Эти иглы все время тупятся. Приходится точить, – говорит он словно откуда-то издалека, самому себе. – Гил, помоги одеться; не стоять же мне тут в чем мать родила. Силы небесные, как холодно.

И правда холодно. Гил помогает мистеру Макомишу снова надеть сорочку и халат, отводит его в гостиную и сажает на кухонный стул. Ставит лампу на пол и, пользуясь случаем, снова надевает пальто, в котором пришел.

– Вам лучше? Теперь можете подписать? – спрашивает он.

– Погоди минуту, пускай подействует. Спешить некуда. Ни на йоту. Я хочу поговорить. Я мало с кем могу говорить, но сейчас буду говорить с тобой, парень. Тебе надо знать, что к чему. Ты думаешь, я старый черт, да? Так меня зовут дочки. Не спорь. Ведь Вина меня так зовет? А?

Гил не отвечает.

– Видишь? У тебя духу не хватает отрицать. Даже в суде ты бы не стал это отрицать. Это мать их подучила. Вирджи обратила против меня мою собственную плоть и кровь. Чтобы они называли меня Старым Чертом. А ты знаешь, как это я стал Старым Чертом?

Гил мотает головой.

– Ну так тебе следует знать, что они правы. Теперь я Старый Черт, а когда был молод, то был Молодым Чертом, а это совсем другой коленкор. Я бы и йоркского шиллинга[18] не дал за парня, в котором нет хоть частицы черта. А у меня этого всегда было сполна, и я свою долю честно заработал. Ты знаешь, как я вообще тут оказался? Здесь, с тобой? На этом халтурно сделанном стуле?

Гил опять мотает головой. Мистер Макомиш чудесным образом оправился и теперь сидит на убогом стуле совершенно прямо. Глаза у него горят, а голос гремит онтарийским говором девятнадцатого века – резким, четким, шотландским, отчасти – по-американски – в нос и с мелькающим порой отзвуком ирландского акцента. Мистер Макомиш жестикулирует, тычет в Гила указательным пальцем руки, явно принадлежащей искусному мастеру – сильной, умелой, крупной кисти с узловатыми костяшками и жесткими черными волосками на фалангах. Сам мистер Макомиш – развалина, скелет, но его голова и руки все еще внушительны.

Пока он рассказывает, гостиная пропадает из кадра и появляется то, о чем мистер Макомиш сейчас говорит. Его голос слышится по-прежнему, поясняя происходящее. Кажется, киношники это называют «голос за кадром». Иллюстрированное повествование. А повесть о жизни мистера Макомиша захватывает.

Что же до бедного Гила, он сгорбился на жестком деревянном стуле – во всяком случае, настолько, насколько может сгорбиться крепкий молодой мужчина. Он в плену рассказа мистера Макомиша, своего тестя и – по его собственному признанию – Старого Черта.

(3)

– В стародавние времена, в далекой стране, – начинает мистер Макомиш, и Гил не верит своим ушам, ведь это вступление, достойное древнего барда, к рассказу, в котором наверняка не будет ничего героического, – мой народ, мои предки – да, я называю их предками, с какой стати предки могут быть только у знатных господ? почему у людей вроде меня отбирают право на прошлое? – мои предки жили в Шотландии, на самом севере западного края. Они были фермеры. В Шотландии таких зовут крофтерами, и многие из них были также и пастухами. Надо думать, с тех самых пор, как воды потопа отступили на глазах у Ноя. Но по какой-то треклятой закавыке закона, которую никому было толком не понять, всю землю забрал местный богач – как ты думаешь, зачем? Чтобы превратить в пустоши, где будут пастись его овцы, вот зачем. Это случилось, как раз когда Канаде нужны были поселенцы. Сто пятьдесят лет назад, а может, и больше. Наверно, больше, потому что я точно не знаю. И вот местный богач услышал призыв еще более важного человека – то был лорд Селькирк, который очень любезно помогал людям бросить фермы и перебраться в Новый Свет, где землю раздавали любому, кто захочет. И они поехали. Набились битком в корабль.

Я вижу крофтеров и пастухов с узлами – их шлюпками перевозят на корабль, и он в самом деле совсем небольшой. Они одеты в домотканое, и кожа у них цвета земли. Словно сама почва Шотландии перебирается в Новый Свет. Дети розовощеки, но лица их отцов и матерей землисты, отмечены печатью тяжкого труда. Их одежда – вовсе не живописные наряды горцев. Ни одного килта. Но я вижу синие чепцы, и плащи у них в самом деле из шотландки, но не клановых цветов – те появились позже, – а в темно-коричневую и черно-серую клетку. Эти люди мрачны, темны и узловаты, как их собственная земля.

Мне показывают и еще кое-что. Эта сцена разворачивается под крышей – несомненно, в обиталище здешнего помещика, хоть и оно выглядит весьма убого. Вот он, помещик, сидит по одну сторону стола, а по другую – человек, по виду похожий на законника, а по речи – англичанин. Помещик подписывает бумагу – заметно, что он не очень уверенно владеет пером, – и законник подталкивает к нему мешочек, который при этом звякает. Я знаю, что в нем – по гинее за каждого крофтера, которого помещик лаской или угрозами заманил на судно; и по гинее за каждую женщину. За детей – ничего, они не в счет. Денег в мешке много больше, чем на тридцать сиклей серебра, но помещику, хоть он и набожен, не приходит в голову, что это цена предательства. Монеты золотые, и они – его награда за то, что он помогает своей стране населить новые земли на западе.

– Гил, ты хоть примерно представляешь себе, куда везли этих несчастных бедняг? В ужасное место, болота к северу от озера Сент-Клэр. Поселение назвали Болдун, по имению графа Селькирка в Шотландии. Поселенцам предложили – весьма любезно – основать там фермы. Но что можно было бы выращивать на тех фермах? Точно не овец, разве что овцы отрастили бы перепонки меж пальцев и научились питаться камышом и осокой, острой, как ножи. А холод! В Шотландии холод такой, словно тебя с головы до ног обложили компрессом из холодного льняного масла; но здешняя стужа – словно твое тело, каждую четверть дюйма, полосуют острыми бритвами.

И впрямь, на экране появляются те неприветливые места, и даже мою призрачную плоть пронзает сырой холод.

– Но кое в ком из шотландцев сидел черт. Они увидели, что половина приехавших умерла в первую же зиму от голода и холода и даже от чахотки, но главное – от беспросветности и от изгнания. И они решили выбираться оттуда. Даже в этой Богом проклятой стране, думали они, должно найтись что-нибудь получше Болдуна. И вот, когда наступила весна, они пошли – пешком пошли, понимаешь, – на юго-восток. Они даже не знали, что такое юг, кроме того, что туда указывает стрелка компаса. Они не знали, что там на юге, только предполагали, что там более подходящие места для овец, чем Болдун. И они шли и шли, и мужчины несли тюки по сто пятьдесят фунтов, а женщины – малых детей, что пока не могли идти сами, и питались они в пути бог знает чем – овсянкой, наверно, да еще подвернувшимися корешками, если те были не горькие. И те, кто не умер в пути, дошли. И мой прадед дошел, и этот рассказ я слышал от него. Очень, очень часто… Ты знаешь, Гил, сколько они прошли? Не знаешь, и я не знал, но там пятьсот миль как один вершок – по прямой, как птица летит, а ведь они были не птицы. Ты думаешь, они делали по двадцать пять миль в день – в необитаемых землях, как-то перебираясь через реки? И твари, каких они сроду не видели, выходили из подлеска и смотрели на них. Индейцы наверняка тоже, и, скорее всего, они принимали индейцев за врагов, хоть те, наверно, и не были их врагами. Индейцы любят проказничать и наверняка сыграли над ними кое-какие шутки. Но те, в ком сидел черт, дошли. И мои черти дошли сюда, в здешние места. И стали трудиться. Как они трудились! Но для них это был рай, ведь каждая семья получила свой надел, как тогда это называли. Бесплатно и безо всяких обязательств. Отсюда никакой помещик не мог их согнать по своей прихоти. И они поработали на земле, а потом мои дед с бабкой открыли таверну, и бабка занималась таверной, а дед возделывал землю. Тяжкий, тяжкий труд, но для них это было счастье – после ужасов Болдуна… И в этой таверне, Гил, я играл еще совсем мальцом, а у бабки была грифельная доска, на которой она подбивала счет для посетителей, и по этой доске я выучился считать, и это далось мне так легко, что с тех пор я почти всю жизнь зарабатывал счетом. Я считал ловчей самого черта. По счетам часто расплачивались натуральным товаром, и надо было хорошо знать, что сколько стоит.

Я вижу таверну и унылую комнатушку в ней – это бар. Стены уставлены шкафами, и маленький Уильям, каким он тогда был, играет среди них – ползает от шкафа к шкафу, чтобы посчитать, какое расстояние можно покрыть от одной стены до другой, не врезавшись в ящик со спиртным. Ящиков немного – виски и ром хранятся в бочонках за стойкой бара, и из этих бочонков бабушка – она держит посетителей в строгости, не допуская ни похабных баек, ни брани, – наливает щедрой меркой по пенни за стаканчик. Поскольку закупают виски по двадцать пять центов галлон, такая торговля весьма прибыльна. На столах стоят кувшины с родниковой водой, но мало кто из посетителей разбавляет свою выпивку. Спиртное неплохое в своем роде, но не такое, как мы пьем сейчас, – этому виски придают цвет и вкус щедрой добавкой табачного листа и соли. Есть таверны, где непорядочные хозяева добавляют еще и чуток опия, но миссис Макомиш такого не потерпит. Таверна Макомишей считается приличным местом. Но и в приличной таверне пьют много виски, ибо здешняя клиентура – фермеры, которые могли бы и щелок пить без особого вреда для себя, и путники, прибывающие в неудобных дилижансах, до того тряских, что все косточки себе пересчитаешь. Всем этим людям нужно крепкое питье, чтобы согреться. Но пьяниц отсюда гонят, и миссис Макомиш припечатывает их вдогонку словами Писания: «Вино глумливо, сикера – буйна»[19]. Конечно, к виски это не относится. Капля виски после целого дня тяжелой работы нужна мужчине для утешения, но пьяниц, заливающих глаза, тут не терпят.

(4)

Мистер Макомиш продолжает свой рассказ, наслаждаясь деталями и обрывками информации, которые оказались бы сокровищем для молодого слушателя, будь он историком; но слушатель нетерпелив и отвлекается. Каков показался ему этот длинный, многословный рассказ о былом? Содержанием, если не высокопарным слогом, он напоминает Гилу поэмы Оссиана, которые, бывало, читала им, детям, милая матушка перед сном. Да, Оссиана, чьи повести о древних временах и далеких краях завораживали его в детстве. Оссиан этот был, вероятно, фальшивкой, хотя матушка о том наверняка ничего не знала и любила эти прекрасные поэмы, как любил их и великий император Наполеон; он возил Оссиана с собой в военных кампаниях, и поэт вдохновлял его на славные свершения. Но Гил, у которого выдался трудный день с миссис Макомиш и девочками, засыпает, едва не падает с жесткого стула, дергается и просыпается как раз вовремя, чтобы услышать – то, что в устах барда стало бы повестью о великой любви.

– Посмотреть на нее сейчас, так ты, Гил, этому ни за что не поверишь, но, когда я ее в первый раз повстречал, она была такой прелестной девицей, каких ты в жизни не видывал. Стройная и гибкая, что твоя ива, а какая легкая походка! Конечно, познакомился я с ней в церкви. Где еще я мог бы встретиться с барышней такого полета? Старый лоялистский род и прочее? Но я ее видел и до того, хоть она об этом и не знала, увидел ее голую ножку и чуть не умер на месте – такая она была стройная и белая.

Ты понимаешь, мы все ходили в церковь пешком – по воскресеньям не полагалось ездить, можно было только в храм Божий и только пешком, – и я шагал вдоль ручья Фэрчайлд, потому как то был кратчайший путь с фермы, где я жил и столовался, и я наткнулся на стайку девиц – человек пять или шесть, – они сидели на бережку ручья и натягивали чулки. Понимаешь, они шли босиком почти до самой церкви, а потом мыли ноги в ручье и тогда уже надевали чулки и башмаки, чтобы не появляться пыльными среди всей паствы. О, тщеславия было достаточно и среди веслианских методистов, скажу я тебе! Тщеславие нельзя искоренить, потому как дьявол этого не потерпит, вот почему. Я услышал, как они смеются, и не показался из кустов, а начал подглядывать. Дьявол, понимаешь? Я не знал, чем они там заняты, но хотел на это посмотреть. И Вирджи была среди них, она махала голыми ножками, чтобы они обсохли, и что-то жевала. Знаешь, что это было? Лента. Розовая лента. Она ее жевала, чтобы намочить, а потом натерла ею губы, чтобы они стали прелестного розового цвета! Дьявол! И я подумал: вот эта девица мне подходит – та, в которой Дьявол! Ей было шестнадцать лет, но уже хорошо развита. Ну, ты понимаешь. Хорошо развита, но не слишком, в отличие от некоторых других девиц, у которых груди были как ведра на четыре кварты. И всё. Я погиб.

Но как же сопляку вроде меня, только-только вышедшему из подмастерьев в плотники, познакомиться с такой барышней? Она была Вандерлип, а там и тогда это значило очень много.

Конечно, я про нее разузнал, а как же. Расспрашивал всех и думал, что я умный и никто ни о чем не догадается, но, видно, все догадались. Как говорят, любовь и кашель – две вещи, которых не спрячешь. Вандерлипы были из рода Вермёленов и Гейджей, самого важного в округе. Старый Гус Вермёлен тогда уже помер, но успел сколотить мошну как земельный агент, вот что. Сестра его Анна тоже померла, не так давно, в преклонных летах, – клянусь, старушонка была крепкий орешек! Клянусь Вечным! Она сбежала от янки после революции в Штатах и добралась сюда с детьми на каноэ – подумай только, на каноэ, – и получила компенсацию, что выплачивали лоялистам, деньгами и всё вложила в лавку всевозможных товаров. И поднялась, да еще как! Стала даже богаче Гуса. Ее дочь Элизабет приходилась Вирджи бабушкой. Элизабет вышла замуж за Юстаса Вандерлипа – ну конечно, эти голландцы вечно держатся своих – и родила одиннадцать детей, семерых мальчиков и четырех девочек, и каждый из мальчиков стал богатым фермером, или юристом, или доктором, и у всех был солидный капиталец. Даже девочкам обещали деньги, после замужества. Один из сыновей-фермеров, Нельсон его звали, стал отцом моей Вирджи, и у него были свои деньги, помимо того, что старый Юстас мог ему оставить. И кто я был такой, чтобы волочиться за наследницей? А? Молодой плотник, только-только из подмастерьев? А? Кто я был такой?

Я тебе скажу, Гил, кто я был такой. Во мне сидел Черт не хуже ихних чертей. Я умел считать. Особого образования не получил, но пользовался на всю катушку тем, что у меня было. А мне повезло, в школе мне попался один хороший учитель, молодой, по фамилии Дуглас; он преподавал у нас год или два, чтобы скопить денег на колледж, тогда все так делали, и он увидел, что я способный, и научил меня всему, что знал сам. Обычному счету, конечно, – такому, какой бывает нужен купцу в лавке, – но, кроме этого, еще алгебре и Евклиду. Это имя тебе что-нибудь говорит?

Да, конечно, Гил слыхал про Евклида, отца геометрии. Именно в этот момент я уверился, что Гил – мой дед. Значит, мистер Макомиш – не кто иной, как мой прадед, позор семьи.

– Да, я был вооружен Евклидом и вполне готов стать строителем. Не просто плотником, что работают пилой и молотком, сколачивая амбары и курятники и квадратные хибарки для бедняков. Я пылал амбициями и хотел заполучить ту девушку, будь она Вандерлип или кто. Но как это сделать?

Привлечь ее внимание, вот как. И я начал петь в церковном хоре. Пел я не ахти как, но громко и пронзительно. Позже, когда мы познакомились, она сказала, что мой голос перекрывал весь остальной хор. Она сказала, что, когда пели старый популярный методистский гимн,

Мне б тыщу языков – воспеть

Спасителю хвалу… —

вся паства возносила хвалу, что у Уилла Макомиша всего один язык. Она сама была остра на язык. Мы в церкви не исполняли ничего трудного – не так, как англикане: они пели партиями, это называлось тоническое сольфеджио или еще какая-то ерунда в этом духе. А мы просто выводили мотив, как можно громче, чтобы вести других за собой. Так и вижу ее – внизу, в церкви, – я пыжусь и ору, а она надо мной смеется. Но я стал заметен среди прихожан-методистов. У меня был самый громкий голос, и я был усердным прихожанином. Я был невысокого мнения о достопочтенном Кэттермоле, проповеднике, но сидел с серьезным лицом и ловил каждое его слово, а это кое-что значило в глазах ее родителей. И вот в один прекрасный день после церкви миссис Альма, жена Нельсона, – изысканная женщина, всегда ходила в прекрасных шелковых платьях – пригласила меня на воскресный ужин к ним домой, к старому Юстасу, в родовой дворец.

Я пошел и изо всех сил следил за своими манерами. Не набрасывался на еду как волк, хотя кормили там несравнимо лучше, чем у нас в пансионе. Все время говорил «Пожалуйста», «Сердечно благодарю, мэм», «Роскошное угощение» и «Спасибо, я до того сыт, что больше ни кусочка не влезет» и почтительно слушал стариков. Старуха Элизабет сидела на одном конце стола, старый Юстас на другом, а по сторонам – вся родня. Я был единственный чужак и, клянусь, чувствовал себя избранным. Эти люди привыкли есть серебряными вилками, и я очень за собой следил. Ни разу даже не взглянул на Вирджинию, она сидела где-то ближе к другому концу этого длинного стола. Но прежде чем уйти, я всем подряд пожал руки, и когда коснулся ручки Вирджинии, то меня тряхнуло, будто я взялся за ручку электрической батареи. И я набрался храбрости и спросил у миссис Альмы, можно ли мне будет навестить их еще раз, и она ответила: «Конечно».

Так все и началось. Еще осень не наступила, как я уже ходил с Вирджинией. Рассказывал ей про свои замыслы. Бахвалился, наверно, как всегда парни бахвалятся перед девушками. Гил, то были славные деньки. Ты наверняка никогда ничего такого не чувствовал. Это было уникально, как мы говорим о некоторых архитектурных задачах.

Мистер Макомиш, заносчивый эгоист, недооценивает Гила. Недооценивает юных влюбленных всех времен. Гил будто наяву слышит, как взмывает ввысь голос матери, декламирующей Оссиана:

«Дивно вздымались пред ним перси девы, белые, словно лебеди грудь, плывущей по быстронесущимся волнам. То была Кольна-дона, владычица арф, дочь короля! Ее голубые глаза обратились на Тоскара, и любовь ее воспылала!»[20]

– И вот наконец пришло для меня время заговорить с Нельсоном Вандерлипом и просить у него руки Вирджинии. Ох как я трусил, клянусь Вечным! Никто никогда, за всю историю человечества, так не трусил, как я в тот день. Нельсон был в черном шелковом жилете, с кармашком для часов, а на цепи от часов у него висело множество печаток, и еще у него были старомодные бакенбарды: не борода, а такие большие пушистые штуки по сторонам лица. Моряки называют такие «хваталки для бугров», уж не знаю, что это значит. И вот он сидел после воскресного ужина в гостиной и только поглядывал на меня полузакрытыми глазами.

Да, думает Гил, точно так же, как ты смотрел на меня, когда я просил руки Мальвины. И ты тогда мне сказал, что я занесся не по чину, ты… неудачник!

– Впрочем, он был благосклонен. Но сказал, что придется подождать. Отслужить семь лет за Рахиль, как он выразился: он вечно сыпал цитатами из Писания. Но я больше ни о чем и не просил. Он не сказал «нет». Должно быть, увидел во мне правильные задатки. Понял, что на меня поставить – верное дело.

Скоро новость облетела всю семью, и все восприняли ее очень любезно, кроме Синтии – она одна из всех девочек была до сих пор не замужем, притом хромая и с характером что твой ящик битого стекла. И я отправился доказывать, что я достоин. И доказал, клянусь Вечным!

Конечно, мне пришлось уехать. В нашем городке я уже научился всему, чему можно. Я отправился в Гамильтон и поступил на работу к крупному строителю, по правде крупному, к одному из Депью. И там выучился не только плотничать, но и столярничать, а еще – самой сути строительного дела. И все, чем я занимался, у меня выходило лучше, чем у других, оттого, что я умел делать расчеты. Потому что много есть хороших работников, которые считать не умеют, ни за кислые яблоки. У них голова не так устроена. Для этого нужен талант, понимаешь? Основам может научиться любой дурак, а вот применить их не сумеет. Не видит, как они относятся к его работе. И я знатно потрудился на Депью, пока не понял, что пришло время идти к Нельсону Вандерлипу требовать свою невесту. Я скопил денег. Экономил, во всем себе отказывал и за все пять лет повидался с Вирджинией только пять раз. Но она была мне верна. Довольно-таки верна – думаю, так будет точнее.

Я не говорю, что она грешила. Ни на йоту. Но она была молода и прелестна, и вокруг нее толклись парни, а один школьный учитель ей даже стихи писал, и она показала их мне, и мы вместе посмеялись. А ведь мне следовало задуматься, Гил. Что это за женщина, которая смеется, когда мужчина выплескивает ей свое сердце, пускай и плохими стихами? Потом-то я понял, когда было уже поздно. Но тогда я смеялся вместе с ней. «Может, учитель он высший сорт, но стихи у него как горбыли», – сказал я и счел себя остряком. А ведь ему повезло, черту этакому, хоть он и скис, когда Вирджи указала ему на дверь.

Не то чтоб она его к себе подпустила. В наше время такого не полагалось. Я был ее признанным женихом, но едва смел обнять ее за талию, а что до поцелуев – я однажды попытался, но она отскочила, как бешеная, и заявила: «Не смей меня целовать без спроса – может, я не хочу». А я был осел ослом, мне и в голову не пришло: чувствуй она ко мне то же, что и я к ней, она бы хотела целоваться, и еще как. В то время очень большое значение придавали девичьей чистоте. Тогда девушки не хотели. Многие и после свадьбы не хотели, и я не мог понять, как они заводили детей. Но потом я и это узнал.

И вот наконец я скопил несколько сот долларов, и нас с Вирджи обвенчали в веслианской методистской церкви, и был торжественный ужин у Вандерлипов, и я поразился тому, сколько родни у меня вдруг объявилось и какими черными овцами в стаде выглядели мои родители, сидя за тем столом – его ради такого случая вынесли во двор. Я произнес речь, над которой перед тем пришлось попотеть, – о том, как благородно со стороны Вандерлипов отдать свою последнюю дочь бедняку вроде меня и как я постараюсь быть во всем ее достойным. На медовый месяц мы поехали в Буффало на старом пароходе «Красный мундир», с гребным колесом на корме. Никому не посоветую проводить медовый месяц ни на пароходе с гребным колесом на корме, ни в Буффало.

(5)

Пока мистер Макомиш рассказывал, все, о чем он говорил, проходило передо мной на экране, причем гораздо откровенней, чем в его словах. Потому что он был лишь голос за кадром, конечно. Я видел, что Вандерлипы рады-радехоньки избавиться от злоязыкой дочери. Теперь, когда и Синтию – не самую завидную невесту, потому что она в детстве попала ногой в колесо воза с сеном и эта нога была короче другой, – выдали за Дэниела Бутелла, видного мужчину с пышными усами, коммивояжера по сухому товару, родители девятнадцатого века могли считать свой родительский долг выполненным.

Прежде чем бричка – кнут кучера был увит разноцветными лентами – двинулась к пароходной пристани, Нельсон Вандерлип с отцовской щедрой улыбкой вручил Уильяму в конверте брачную долю Вирджинии – чек на двадцать пять тысяч долларов: значительное состояние по тем временам и для жениха такого полета.

(6)

«Какой-нибудь ратник седой, полуслепой от старости, сидя ночью в чертоге, повествует сыну о ратных своих деяниях и о гибели Дунталмо мрачного. Юный лик склоняется в сторону гласа его; удивленье и радость сияют во взоре!..И я привел к нему белогрудую деву Кольмалу. Они поселились в чертогах Теуты…»[21]

Слова Оссиана, не до конца понятные, всплыли в памяти Гила. Подходят ли они к этой печальной истории плотника и дочери богатого фермера? К самому Гилу – как он сидит и слушает мистера Макомиша? Это как посмотреть, конечно.

– Забудем пока про медовый месяц и все, что из него получилось. – Мистер Макомиш почти добродушен; снадобье сделало его разговорчивым.

Но о! как холодно в пустой комнате, как зловещ свет лампы! Неужто мне всю ночь тут сидеть, думает рыжеволосый юноша. Он боится мистера Макомиша, и не без причины, поскольку тот, как известно, в гневе жесток – именно потому его брак разрушился, а дочери привыкли бояться отца. Состояние же мистера Макомиша пожрала его страсть к морфию. Семья хочет только одного – избавиться от него, и Гила послали затем, чтобы оформить это по закону. Ясно, что Макомиш ничего не подпишет, пока не расскажет все, но как долго он будет рассказывать? По временам Гил задремывает, но вздрагивает и пробуждается, чтобы снова очутиться лицом к лицу со страшным стариком. Стариком? Да не так уж он и стар; ему лет пятьдесят шесть – пятьдесят семь. Теперь он пододвинул стул так близко, что уперся костлявыми коленками в молодые колени Гила.

– Я был увенчан успехом, Гил. То есть в пределах, доступных человеку моих талантов, строителю, досконально знающему свое ремесло, как мало кто из строителей знает, вот что я тебе скажу. С капиталом Вирджинии я основал свое дело на твердой ноге. Я умел найти лучших рабочих и лучшие материалы, а также использовать то и другое наилучшим образом. Все, что я тогда построил, стоит и по сей день и будет стоять, пока не снесет какой-нибудь дурак. Знаешь такую присказку, а, Гил? Якобы строитель, который строит на века, – предатель своего ремесла. Но так говорят только жулики. Любой, кто хоть что-то собой представляет, старается делать свое дело как можно лучше. Строить на живую нитку – грешно. А я был добродетельным строителем. Я всегда был добродетелен, что бы там ни говорила Вирджиния. Старуха Синтия Бутелл отравила ей душу. Вирджи не дурная женщина, просто обозленная. Вот Синтия – та дурная.

С самого начала мне сопутствовал успех, и все, кому нужна была работа на совесть, приглашали меня. Но решающая удача пришла ко мне года через полтора после того, как я открыл свое дело, – это когда мне заказали строительство особняка миссис Джулиус Лонг-Потт-Отт.

От такого имечка глаза на лоб полезут, а? Но она была заводилой среди городских дам, и притом богачка, деньгам счету не знала. В девичестве она звалась Луида Бимер, но вышла замуж за мистера Лонга, старого лавочника с толстой кубышкой. Не прошло и года, как он подавился рыбьей костью и умер, и вдова вскоре вышла за мистера Потта, который держал «Дворец фарфора» на Колборн-стрит. Луида была хорошенькая, и милая тоже (а одно с другим не всегда ходит вместе), но ей не везло с мужьями – а может, как раз везло, смотря с какой стороны поглядеть. Не прошло и двух лет, как мистер Потт свалился с лестницы – оказалось, он тайно пил – и сломал шею. Так что Луиде даже новый траурный наряд не пришлось покупать, только обновить те вдовьи одежки, что она раньше носила по Лонгу. И они были ей до того к лицу, что едва прошел обязательный год траура, она сразу вышла за старого Отта, немца, у которого денег столько было, что и палкой не разгонишь, – он их заработал на торговле свиньями. И вот Луида осталась трижды вдовой, с тремя капиталами, а ей еще и тридцати не было, когда старый Отт помер – от слишком красивой жены, как говорили, но в подобных случаях всегда так говорят. Она была такая порядочная, что не отказалась ни от одной из мужниных фамилий и стала – и до сих пор остается – миссис Лонг-Потт-Отт. Настоящая важная дама, с собственным салуном.

Всякие фу-ты ну-ты твердят, что надо говорить «салон», но это разве что по-французски, а означает все едино салун. Я всегда говорил «салун», и она вскоре перестала меня поправлять. У нее там собирались по пятницам, в четыре часа, пили чай и говорили о политике или о тиятрах до полшестого. Очень избранное общество. Сбоку тихонько играл струнный оркестр Фрэнка Шалопки, и Ида ван Кортленд, актриса, заглядывала время от времени, когда бывала в городе. Актрис там принимали – замужних то есть. В салуне у миссис Джулиус Лонг-Потт-Отт придерживались очень передовых взглядов.

А тот дом, где все это творилось, построил я. Был и архитектор, из Торонто, он начертил планы, но я исправил у него кучу ошибок. Ну знаешь – двери, которые врезаются друг в друга, открываясь, и закутки, которые никак не протопить, что хочешь с ними делай. Архитектор был не очень рад, что я ткнул пальцем в его ошибки, но я его переспорил, и миссис Лонг-Потт-Отт встала на мою сторону. Она была очень практичная, хоть и делала вид, что вовсе не училась когда-то в одном классе со своей нынешней горничной, Олой Миллард. Ола иногда смеялась над тем, как высоко залетела Луида Бимер – до того, что «обедает» в полседьмого вечера, в отличие от всех нормальных людей, которые обедают в полдень и едят горячий ужин в полшестого. Причем до ужина Луида обязательно «переменяет туалет» – так она называет, когда снимает одни тряпки и надевает другие. Но при всем при том она была разумная женщина, понимала, когда для нее делают хорошую работу из хороших материалов, и я старался как мог.

Ты не поверишь, на какие ухищрения часто шли тогдашние строители. Любимым фокусом у них было – сделать двери и всю плотницкую работу из какого-нибудь хлама вроде сосны или ели, часто даже сырой, а маляр потом все покрывал специальной краской из свинца, олифы и киновари, так что казалось – это красное дерево. Но как только приходила зима и в доме начинали топить, из дерева проступала смола! Такую отделку называли «драконова кровь». Жульничество!

Уильям Макомиш до таких штук не опускался. Лучшее дерево, лучшая работа – сверху донизу. Конечно, это было недешево. Дом Лонг-Потт-Отт обошелся куда дороже сметы. Но чего вы ждали? Архитектор узнал, как я ловко вывожу лестницы, и вставил в чертеж настоящую красотку – она вилась этаким загибом и стояла сама в себе, не опираясь о стену. Он показал мне чертеж, и я знаю, он ждал, что я растеряюсь, но я ему заявил – хладнокровно, что твой огурец: «О да, но это ведь вам не простое , какое каждый день видишь, – это посложней будет, верно? Я погляжу в свою таблицу тангенсов и к утру все для вас рассчитаю. Такие треугольные забежные ступени надо очень тщательно рассчитывать. А перила? Скрытый «ласточкин хвост» будет то, что надо. Я сам этим займусь, чтобы все было как следует». Клянусь, он чуть не упал! Он сроду не встречал такого мастера, как я. В результате я взял свое с окном-подковой в парадной гостиной. Архитектор его не хотел. Сказал, что оно вульгарное, но это только из зависти. Миссис Лонг-Потт-Отт захотела такое окно, потому что никто из ее знакомых про такое даже не слыхал и ни у кого такого не было, а она сказала, что это «мавританский штрих». И окно сделали подковой, и такое окно стало моим фирменным знаком – с тех пор я вставлял его во все дома, которые строил. Видишь, в моем доме тоже такое – он мой, пока меня не уведут отсюда.

После того мне уже удержу не было. Все меня приглашали работать, наперебой. Но я не шел к кому попало. Я строил только для людей, которых уважал и которые уважали меня. Архитектор был не нужен. Я справлялся лучше любого архитектора, какого они могли бы найти. Я создал отличные вещи. Вытворял с деревом и кирпичом такое, что никому до меня и не снилось. В салуне кое-кто говорил, что моя работа чересчур орнаментальна, но что мне до них? Они были не из тех, кто заказывает мне дома. Они были из тех, кто, как тараканы, набегает в чужие дома, стоит мне их построить.

(7)

– Оглядываясь, я вижу, что у меня был выдающийся послужной список. Я не только строил, но и помогал другим строителям. Поверишь ли, Гил, я единственный на всю округу умел вывести лестницу. Даже самую паршивую – ну знаешь, такую, которая вставлена между двумя стенами. Другие строители возились, мучились – и выходило, что верхний подступёнок кончается слишком высоко, или сама лестница такая крутая, что больше похожа на стремянку, или ступени слишком узкие – а это для стариков смертельно. В общем, ты не поверишь, что они творили даже при таких простых расчетах. Потому что, понимаешь, они были просто плотники. Только полный глупец мог бы назвать их строителями, не говоря уже – мастерами вроде меня. И я им предлагал: «Если хотите, я спроектирую вам лестницу и возьму за это двадцать пять долларов», и они отшатывались, будто их ножом пырнули. Но кто не хотел, чтобы лестница выглядела позорно, те платили. Я только на этом в свое время зарабатывал до ста долларов в месяц.

Но у каждой карьеры есть свой зенит, и мой наступил, когда веслианские методисты решили обойти англикан и католиков и построить себе лучшую церковь в городе. На методистов всегда смотрели сверху вниз, считая их бедняками, но времена переменились, и теперь к конгрегации принадлежало несколько богатейших людей города. И они хотели большую, красивую церковь. И конечно, они пригласили архитектора.

Надо сказать, он неплохо справился. Проект был в стиле, который сам архитектор называл мавританско-готическим. «Готический» означало, что он повсюду навтыкал арок и колонн, хотя арки были только для красоты, а колонны ничего не поддерживали. Еще там был крытый портик, и колокольня, и апсида, и зубчатая штука сбоку колокольни, которую он назвал сарацинской.

Пока мистер Макомиш это произносит, мне показывают церковь. Время придало ей некоторый шарм, хотя на самом деле это кошмарное нагромождение ненужных украшательств. Прошли годы, и все стили, намешанные в этом архитектурном ирландском рагу, наконец слились в один: это методистская церковь викторианской эпохи, и ничем другим она быть не может. Кажется, что она выдержит даже взрыв атомной бомбы, а снос ее обошелся бы в целое состояние. Я вижу табличку Фонда исторического наследия; она гласит, что эта церковь – памятник архитектуры. От гордого храма, возведенного на деньги богатых прихожан, до архитектурного кошмара, от кошмара до сокровища отечественной культуры – и всё меньше чем за сто лет. Вот подлинно канадская история.

– Архитектор был образованный человек, во всяком случае для архитектора, но клиенты его не были образованными людьми; они были влиятельными людьми. И кончилось это плохо. Ему позволили делать все, что заблагорассудится, снаружи церкви, но внутри – другое дело. Они хотели сделать наклонный пол, а он сказал, что в церкви такое не положено. Он хотел сделать центральный широкий проход, а они удивились: это еще зачем? Вы думаете, мы тут будем процессии устраивать? Мы вам не католики. Он хотел поставить стол для причастия прямо посреди апсиды, а им это не понравилось: фокусом в церкви должна быть кафедра проповедника и никак иначе. Амвон, с которого звучит Божье слово, обращенное к народу Божьему. Но как же традиции, заикнулся он, а они ответили: какие еще традиции? Вот наши традиции, прямиком от Джона Весли, и мы знаем, что нам надо. Он поместил хор в задней части храма, наверху – на галерке, представляешь, – и орган запихал туда же. Старейшины только расхохотались. Слушайте, сказали они, в хоре поют наши дочки, и мы хотим видеть, как они поют. И мы не для того платим втридорога за орган фирмы «Братья Касаван» с регистром для арфы, регистром «эуфониум» и даже штукой, которая стучит, как барабан, и кто знает чем еще – чтобы прятать его на галерке.

Архитектор, конечно, надулся и вроде как намекнул, что они невежды. Можете себе представить, как это понравилось старейшинам церкви, из которых любой мог бы купить его с потрохами и даже не заметить расхода. В итоге она вышла такая, какой положено быть протестантской церкви, с амвоном посреди того места, куда все смотрят, а за амвоном – стена из прекрасных органных труб, чисто декоративных, конечно, поскольку настоящие, из дерева и металла, прячутся за ними, а чуть ближе амвона – дугообразные скамьи для хора, чтобы конгрегация могла получше разглядеть хористок и прикинуть, сколько стоят их шляпки, и орган – в оркестровой яме, расположенной еще ближе, так что макушка органиста торчит из-за красной занавесочки. И тут случился главный скандал.

Все вышло из-за резного украшения – оно должно было идти поверху над органными трубами, образуя этакий навес над амвоном и скрывая прожектора, которые светили из-под потолка на проповедника. Архитектор запланировал сделать эту штуку из резного дуба – резать тоже должен был я, – и он решил украсить ее надписью Ad Majorem Dei Gloriam на фоне резного узора из листьев.

Латынь! Прихожане орали и визжали так, что, пожалуй, в Гамильтоне было слышно. Латынь! В веслианской методистской церкви! Шум поднялся такой, будто сам папа римский собрался в ближайшее воскресенье захватить храм. Конечно, это значило всего лишь «К вящей славе Божией», но выглядело совершенно не к месту. Вышел ужасный скандал, и архитектор бросил проект.

«Вот Бог, а вот порог», – сказали старейшины, но, слегка поостыв, поняли, что интерьер церкви не закончен, а архитектора-то у них и нет! Конечно, те, кто не потерял головы, знали, что делать. Позвать меня, чтобы я достроил церковь и при этом сделал все как следует.

Архитектор смылся вместе со всеми чертежами, но меня это не волновало. Ни на йоту. Я умел чертить не хуже его, и через две недели представил проект интерьера, который полностью устраивал конгрегацию. И меня тоже устраивал.

Видишь ли, я был виртуозом по лестницам и давно хотел построить такой амвон, с двумя лестницами, слева и справа, чтобы проповедник мог выбирать, по которой подняться наверх. Подняться по одной, а спуститься по окончании проповеди – по другой. Очень элегантно, и никакого католического духа. Старейшины клюнули. Они не знали, как дорого могут обойтись такие отдельно стоящие лестницы! Но старейшины теперь ели у меня из рук, потому что я заменил слова на этой резной штуке над амвоном, и теперь они гласили: «Господь – во святом храме Своем: да молчит вся земля пред лицом Его!»[22] Весьма уместно и не противоречит методистскому вероучению.

Вот это я и построил. Из лучшего красного дерева, никаких подделок, никакой сосны, замазанной киноварью. А перила изогнутых лестниц соединены в скрытый «ласточкин хвост» – ты такого никогда не видел и не увидишь, потому что он скрытый. А резное украшение! Я клянусь, оно одно у меня заняло не меньше месяца, потому как надпись была самыми что ни на есть фигурными готическими буквами и так оплетена листьями, что не враз и прочитаешь. Я даже деревянного голубя вырезал, прямо над амвоном, среди листвы. Злые языки говорили, что кажется, будто голубь сейчас капнет проповеднику на лысину, но их надлежащим образом обличили в том, кто они есть, – злые языки, и все тут. Это было подлинное чудо.

И первая служба в новой церкви стала вершиной моей карьеры. Я там был, в сюртуке, и в нужный момент преподнес чертежи – не все чертежи, они, вместе взятые, весили не меньше английского центнера[23], но несколько листов в сафьяновой папке – проповеднику, и он их благословил и произнес очень приятную речь, в которой славил меня как великого христианского строителя. В тот день мне пришлось вколоть себе побольше лекарства, скажу я тебе, а не то я свалился бы в обморок прямо в церкви от огромной важности события.

Да, пока он говорит, эта сцена разворачивается у меня перед глазами. Я вижу дикий взгляд Уильяма Макомиша, зрачки, суженные до размеров булавочной головки, и то, что он слегка шатается. Это он от осознания всей торжественности момента, думают прихожане в битком набитой церкви, но Вирджиния Макомиш, а также барышни Мальвина, Каролина и Минерва Макомиш, сидящие в первом ряду, знают правду. Пожалуй, можно сказать, что в глазах у них виден испуг, когда Старый Черт вручает планы и возвращается на скамью, пошатываясь и тяжело дыша.

Последний раз я видел Вирджинию Макомиш, когда мне показывали сцены жениховства. Глядя на нее сейчас, я удивляюсь, как вообще кто-то мог счесть ее хорошенькой. Но, приглядевшись, понимаю: у нее правильные, даже изящные черты лица; беда только с выражением этого лица – таким холодным, таким враждебным оно стало. Сзади, в другом ряду, ее хромая сестра, Синтия Бутелл: те же черты и та же гримаса, только еще резче. Как часто говорит ее зять, вид у нее такой, словно она может гвозди перекусывать. Рядом сидит ее муж, негодный Дэн: с виду он жизнерадостен и явно много времени уделяет уходу за усами. На пальце у него большое масонское кольцо, и он начинает полнеть. Из трех девочек Макомиш Мальвина самая красивая, поскольку унаследовала тонкие черты лица от матери; Каролина совсем некрасивая, у нее волосы рыжие, как морковка, а лицо как лепешка; Минерва, самая младшая, – пухленькая и хорошенькая, но ее нельзя волновать, так как она страдает падучей болезнью и может выкинуть что-нибудь, за что семье будет стыдно.

Мне показывают воскресный ужин после великой церемонии открытия храма, и я мигом понимаю, что не так в семье Макомиш. Они идут домой. Уильям шествует во всем блеске славы, ибо его снова и снова поздравляли прихожане на ступенях церкви – его церкви! Семья приходит домой – в тот самый, просторный и уродливый, дом, который мне уже показали ободранным и промерзлым, тот, где сидят, коротая рассказом зимнюю ночь, Гил и Макомиш. Вирджиния сразу идет в спальню снять шляпу – суровое сооружение из черной соломки. Уильям следует за ней, становится у нее за спиной, пока она смотрит в зеркало, и пытается ее поцеловать.

– Не смей меня лапать. – Она отшатывается.

Я вижу у нее на лице озлобленное беспокойство. У него на лице – унижение и гнев. Он отходит и спускается по лестнице на первый этаж, где сидят дочери, – ни у одной из них не находится хоть слова для отца. Каролина чувствует, что нужно что-нибудь сказать, выразить восхищение величественным храмом, но мать и тетка Синтия так сурово вышколили девочек, что Каролина не решается. Если задуматься о том, что́ мамочке приходится переносить день за днем, то понимаешь: даже малая частица теплоты, адресованная папочке, будет предательством. Впрочем, папочка и не располагает к излияниям теплоты, как бы ни были они для него желанны.

За воскресным ужином к семье Макомиш присоединяется Родри Гилмартин. Он официально, хоть и неохотно, признанный жених Мальвины. У двух других сестер ухажеров нет, и они единым фронтом насмехаются над Родри. Я вижу, что эти насмешки отнюдь не добры. За ними кроется зависть, а также намеки, ухмылки и вынюхивания, говорящие, что в самом этом деле, обручении, есть что-то не совсем приличное. Когда обед закончен – запеченную свинину, вареную картошку, яблочное пюре к свинине, пирог с тыквой и то, что сейчас назвали бы пончиками (а Макомиши называют жареными пышками), поглотили в молчании и запили большим количеством крепкого чая – Мальвине и Родри разрешают удалиться в гостиную. Они сидят рядом на диване и разговаривают – очень чинно, так как по скрежету и хихиканью поняли, что Каролина и Минерва пододвинули стул к двери гостиной снаружи и через окно над дверью подглядывают за обрученными. Что сестры надеются увидеть? Никто никогда не говорит вслух, но это нечто такое, что Бог почему-то сделал необходимым, хотя гордиться Ему тут явно нечем.

(8)

Величественный храм построен, и теперь за него надо платить. Разумеется, несколько богачей из числа прихожан обещали пожертвовать на строительство – еще до того, как лопата впервые вонзилась в землю. Но все обещанные пожертвования не покроют и трети суммы, в которую обошлась великая стройка. Разумеется, приход должен взять ипотеку, ибо, как весьма мудро выразился достопочтенный Уилбур Вулартон Вудсайд, церковь без ипотеки – это церковь без души. Если приходу не надо выплачивать ипотеку, разве сподвигнутся прихожане устраивать всевозможные ярмарки, ужины с жареной птицей, концерты самодеятельности и прочие мероприятия для сбора денег и подогрева христианских чувств? Если людей не заставлять время от времени делать что-нибудь для церкви, они, пожалуй, охладеют к ней. Как выразился пастор, они становятся «беспечны на Сионе»[24], а для протестантов девятнадцатого века беспечность непозволительна. Ни на йоту. Борьба, напряжение всех сил – вот что нужно для сохранения веры в сердцах. Ипотека; указания в проповедях на великий день в будущем, когда она будет полностью выплачена и пройдет особая служба с торжественным сожжением ипотечного контракта. А через несколько месяцев начнутся сборы в новый фонд – постройки помещения при храме для встреч молодежной группы, занятий воскресной школы, благотворительных ярмарок, ужинов с жареной птицей и концертов самодеятельности, ибо сейчас все это происходит в подвале храма. Нельзя позволять прихожанам забывать о сборе денег для церкви, а то они забудут и Христа.

А пока – куча счетов требует оплаты, и, конечно, суммы этих счетов следует урезать – настолько, насколько это вообще возможно. Уильям Макомиш, великий человек, построил великолепный храм, но, как напоминают старейшины и настоятель, сильно превысил смету. Но ведь никакой сметы не было, говорит Уильям. Он вообще никогда не составляет смет, поскольку они всегда оказываются превышены. Он просто сотворил лучшее из того, что было в его силах. Ничто иное не подобает, когда служишь Богу. Разумеется, отвечают старейшины – среди них есть и банкиры, – но мы вынуждены стоять обеими ногами на земле. Так вы, может быть, урежете эти счета: за пиломатериалы, отделку, освещение, отопительный котел и этот огромный колокол – он, конечно, первый класс, но кто бы подумал, что колокол может стоить так дорого? И конечно, тот кошмарный счет, что выставил обиженный архитектор за свою часть чертежей? А? Ведь, конечно же, мистер Макомиш, кровь от крови и плоть от плоти веслианской церкви, может что-нибудь сделать?

Возможности Уильяма сильно ограничены теми уступками, на которые готовы пойти поставщики, а многие из них – не веслианцы и требуют уплаты сполна. Выясняется, что Уильям даже закупил некоторое количество дорогого красного дерева у католиков. Чего и ожидать от человека, проявившего подобное легкомыслие?

Гордость обходится дорого. Вероятно, именно поэтому Писание столь часто осуждает гордыню и числит ее первой среди смертных грехов. Гордость не дает Уильяму потребовать оплаты всей суммы. Он не унизится до признания, что ему нужны деньги для поддержания своей фирмы на плаву. Это было бы скупердяйством, а никто никогда не обвинял и не обвинит Уильяма Макомиша в скупердяйстве.

И он уменьшает суммы счетов насколько можно – это означает, что в итоге он урезает свою прибыль практически до нуля и что вся его изящная резьба, скрытые «ласточкины хвосты» и тончайшая отделка совершались к вящей славе Божией и – мелкая дополнительная деталь – к погибели его самого. Он проводит ночи за бесконечными подсчетами – а он слишком хорошо владеет счетом, чтобы не понимать, что лежит впереди. Разорение. Строители менее талантливые, не столь сведущие в математике, но не желающие урезать свои счета, не пострадают или пострадают не слишком сильно. Но Макомиш знает, что ему конец. Впрочем, нет, совсем не конец. Он может строить и дальше – возможно, даже лучше. Но ему придется взять кредит в банках, а он ненавидит кредиты – взяв кредит, он окажется во власти мелких людишек, которых презирает.

Но как говорится, дьявол не тетка. В данном случае речь идет не о персональном дьяволе Макомиша, благодаря которому он стал выдающимся человеком, но о Великом Дьяволе, Старом Рогаче, приведшем к падению столь многих гордецов.

Уильям, держась совсем не как проситель, вызывает на разговор мистера Бонда, влиятельного банкира и набожного веслианца, одного из представителей «старой гвардии» – он всегда слышно бормочет «Аминь» и «Хвала Господу» во время особо выразительных проповедей.

– О, мистер Макомиш, сейчас времена не такие благоприятные, как кажется, и мы вынуждены сильно осторожничать насчет кредитов. А вы ведь, конечно, просите долговременный заем. Лично я был бы только рад сделать вам одолжение, но как банкир… нет, боюсь, я никак не смогу объяснить это совету директоров. Ничего личного; просто у нас такая политика, вы же понимаете.

То же говорят мистер Мердок и мистер Никел, оба веслианцы, банкиры и старейшины прихода, для которого Уильям построил церковь. Ничего личного, просто у них такая политика. Политика – это священно.

(9)

Как раз в это время Уильям встречает на Колборн-стрит миссис Джулиус Лонг-Потт-Отт: она садится в изящное ландо, и Сэм Клаф, ее кучер, придерживает для нее дверцу. Она уже занесла ногу на ступеньку. Но поворачивается к Уильяму, приподнявшему шляпу:

– О, мистер Макомиш, я надеялась вас встретить! Я так хотела поздравить вас по поводу Церкви Благодати. Подлинно изысканное здание! Оно придает нашему городку совершенно иной вид! Теперь я еще сильнее горжусь, что именно вы строили мой дом.

– Очень любезно с вашей стороны, – отвечает Уильям. Но не улыбается.

Не видит ли кто, как он разговаривает с этой элегантной дамой, источающей ненавистный ему запах фиалковых духов? Если люди заметят, что он болтает с ней прямо на улице, не пойдут ли разговоры?

– Я подумала… – продолжает миссис Лонг-Потт-Отт. – Я иногда задумываюсь о том, что мне нужно вложить деньги во что-нибудь еще. Если вы когда-нибудь предполагали превратить свою фирму в компанию с ограниченной ответственностью – конечно, управление будет полностью в ваших руках, но со сторонним источником капитала, – я очень хотела бы это обсудить.

– Никогда не думал о подобной глупости, – резко отвечает Уильям.

Миссис Лонг-Потт-Отт понимает, что ей грубо отказали. Но она слишком умна и слишком богата, чтобы обижаться. Более того, она многое знает и многое предвидит – в городке ее называют «долгодумной». Она улыбается. У нее красивые зубы и прекрасные волосы, которыми восхищаются не только местные жители.

– Ну, значит, подумайте сейчас. – И она впархивает в ландо.

Вот ведь бесстыжая, думает Уильям. Делать такие предложения на улице! Пассивный партнер – вот как это называется. Все скажут, что Уильям Макомиш взял Луиду – сами-знаете-кого в пассивные партнерши! Какой срам! Страшно даже подумать, что скажет об этом Вирджиния, если услышит – даже если услышит, что он только согласился об этом подумать. Мужчина в роли пассивного партнера – это нормально, это бизнес. Но женщина! Деловой термин получает совсем иной смысл и порождает грязные сплетни.

А тем временем – разорение. Что еще остается?

(10)

Как часто бывает с людьми, которые полностью поглощены своей бедой, Уильяму не приходит в голову, что о его беде могут знать и другие. Но нельзя было ожидать, что его тайна останется тайной – ведь его уже знают во всех аптеках города, где он бывает регулярно, а кое-где даже дважды в неделю, с сильно засаленным рецептом от доктора Джорджа Хармона Вандерлипа, своего шурина. Фармацевты – большие сплетники: они знают, кто превыше всего доверяет печеночным пластырям, кто пьет тонизирующее средство «Перуна» от Женских Недомоганий (предположительно не догадываясь, что это, по сути, просто херес с добавкой горьких трав), кто предпочитает какое слабительное из шести десятков имеющихся в продаже. Популярность фармацевта среди знакомых держится на том, что он (якобы против воли) выдает эти интересные секреты. И еще аптекари знают, кто покупает морфий. Кто покупает его все время. Морфий продается без ограничений, хоть аптекарям и советуют отпускать его осмотрительно. Но если у покупателя бессрочный рецепт от хорошо известного врача, разве продавец в аптеке смеет задавать вопросы?

И потому все знают, что Уильям Макомиш – пожиратель опиума. Это выражение звучит кошмарно, зловеще, и городские сплетники его особенно смакуют. Конечно, Уильям не ест опиум. Он его также не курит и не пьет, в отличие от потребителей лауданума. Он его колет – по причине, которую он, а также доктор Джордж Хармон Вандерлип, его шурин, считают полностью уважительной. У Макомиша астма, причем с детства, и она все время обострялась, пока не стала невыносимой.

И вот настал роковой день, когда доктор Вандерлип, сделав Уильяму облегчающий укол в солнечное сплетение, сказал:

– Слушай, Уилл, чего я буду сюда бегать и колоть тебя каждый раз, когда у тебя приступ? Я дам тебе рецепт с неограниченным сроком действия и шприц, а что надо делать – ты уже сам знаешь. Держи минимальную дозу, никак не больше семи гранов в день. И конечно, только когда нужно. Ты разумный человек, ты справишься.

Но Уильям не справился. Стресс, связанный с бизнесом, возбуждение от сознания, что он творит свою лучшую работу, пытка семейной жизни – от всего этого приступы учащаются; великий храм еще не построен, а Уильям уже принимает до тридцати гранов в день, иногда и больше. Ему это нужно, чтобы не оплошать, – он часто чувствует, что тупеет, а ведь для расчетов ум должен быть острым, как никогда. Иногда у него дрожат руки, а дрожащими руками скрытый «ласточкин хвост» не смастерить. И желудок не в порядке: его мучает кислая отрыжка, причем когда он не ел и рыгать ему нечем. Природная раздражительность Уильяма выходит из-под контроля, и он огрызается, порой против собственного желания. Едва ли не самый мучительный из его недугов – запор; Уильям пьет весьма рекомендуемое слабительное, которое должно прочищать желудок на раз-два, но оно не действует, и в строении, деликатно именуемом «маленьким домиком», он тщетно тужится, опасаясь, что сейчас у него что-нибудь лопнет или сердце не выдержит.

Конечно, все это от работы, которая забирает его целиком, и единственный выход, который он видит, – шприц и все бо́льшие дозы «единственного друга», приносящего спокойствие, свободу от забот и от боли, свободу от ужасного удушья, когда легкие наполнены воздухом до отказа и не в силах его выдавить, когда голова, кажется, вот-вот взорвется, когда приходит страх смерти. Да, он боится смерти: он, сильный, умный, находчивый и умелый.

Просто удивительно, как он думает, что до сих пор никто ничего не заметил. Но пока он трудился, строя грандиозную церковь, преподобный Уилбур Вулартон Вудсайд и банкиры-старейшины видели его необъяснимое возбуждение, странный взгляд; а поскольку продавцы аптек болтают и слухи уже просочились через все социальные слои, преподобный и старейшины знают, что не так. Миссис Джулиус Лонг-Потт-Отт – у нее большой опыт обращения с мужьями, и она умеет распознать человека, скрывающего тайну, – догадывается, что не так. Но никто не хочет заговорить об этом с мистером Макомишем, поскольку тот злоязычен и грозен во гневе. И никто не хочет отзываться дурно о докторе Джордже Хармоне Вандерлипе, поскольку, если не обладаешь по меньшей мере таким же запасом учености и не посвящен в тайны, считаешь себя не вправе критиковать врача. Врачи неприкосновенны, лишь самую малость уступая в этом священникам.

Банкиры тоже овеяны святостью: они – служители Маммоны, весьма популярного божества. Банкир никогда не выдаст тайну клиента. Конечно, они всего лишь люди и могут обмолвиться жене, которая может рассказать что-нибудь подруге, взяв с нее строжайшую клятву молчать. Отчего же тогда весь город так быстро узнал, что мистер Макомиш, давно известный как пожиратель опиума – бедная его жена, несчастные девочки! – стоит на грани разорения? И что еще удивительней, Луида Лонг-Потт-Отт предложила его выручить, а он ей чуть голову не откусил – прямо на Колборн-стрит. Об этом рассказал Сэм Клаф нескольким особо доверенным друзьям – сугубо «под розой», разумеется.

(11)

Мне, как и Гилу, надоедает рассказ Макомиша – неослабевающий поток самооправдания. Мне, как и Гилу, кажется, что на эту историю можно смотреть с разных сторон. На экране вдруг возникает групповая фотография, сделанная явно во время слета всей семьи: под открытым небом, на газоне перед фермерским домом, стоят человек сорок, мужчины и женщины, а из верхних окон дома свисает плакат: «Добро пожаловать, семья Вандерлип-Вермёлен-Гейдж!» Фото сепиевое – светло-коричневое, цветом похожее на пряник. В заднем ряду стоят мужчины, в основном скрестив руки на груди; единственный толстяк среди них – очевидно, негодный Дэн Бутелл, и он же лучше всех одет. Первый ряд образуют женщины, сидящие на стульях и облаченные очень разнообразно – от новейшей моды того времени и тех мест до нарядов, бережно хранившихся лет пятьдесят, а то и дольше. Я узнаю свою бабушку в молодости, сосредоточенный взгляд сквозь пенсне; она единственная из всей группы носит очки. По возрасту люди тоже очень разные, от юнцов до двух древних старух, сидящих в противоположных концах ряда: на них белые чепцы со множеством рюшек, шали и обширные черные юбки по моде давно минувших лет. У ног женщин расположились дети – девочки в громоздких нарядах и ботинках на пуговках и мальчики в коротких куртках без фалд, бриджах, галстуках-бабочках с виндзорским узлом, черных чулках и тоже в ботинках на пуговках. Все пристально смотрят в объектив, кроме одного расплывчатого дитяти, которое не выдержало полной неподвижности во время «экспозиции» – по меньшей мере двадцати секунд, затребованных фотографом.

Я тут же узнаю этих людей и испытываю некоторое потрясение. Они мои предки – во всяком случае, со стороны отца, – и кажутся чрезвычайно мрачными. Может, они мрачны оттого, что им запретили двигаться? Или так было принято в то время? Или эти люди не желают выглядеть приветливыми и довольными жизнью? Я сразу узнаю Уильяма Макомиша по грозному оскалу, выдающему человека, с которым считаются; интеллектуала, способного вывести лестницу, перед которой пасует строитель меньшего калибра. Но я узнаю и других – по полузабытым семейным преданиям. Вот прапрадедушка Нельсон (родившийся в год Трафальгарской битвы) с бородой чуть ли не до пояса, а перед ним его жена, Альма Деверё; дряхлая старуха, самая крайняя слева, должно быть, бабушка Сэндс, его двоюродная бабка, которой он любит – чисто в шутку, конечно, – угрожать своим кучерским кнутом. («Бабушка, дай-ка я тебя пощекочу; ну-ка! Ходи веселей, бабуся. Пляши, бабуся!» – «Да ну тебя, Нельсон. Хе-хе-хе, я уже давно отплясала свое, и ты это прекрасно знаешь!» – «Да ладно, бабуся, станцуй нам джигу!») Нельсон вечно всех веселил своими шуточками. А вот этот мужчина с длинным шрамом на лице, должно быть, Жук Деверё. Его так прозвали за то, что однажды, когда ему было семнадцать лет, лицо у него ужасно распухло, и наконец опухоль прорвалась, оттуда выполз огромный черный жук, расправил крылья и улетел. Все согласились, что, видимо, у него на лице был порез, насекомое отложило туда яйца, и в одном яйце развилась личинка. Кроме этой истории, он не прославился ничем. Еще на фото есть человек по прозванию Доун Сорок Пирогов, потому что однажды он съел именно столько на конкурсе едоков во время церковного праздника, и выжил, и стал чемпионом, чей рекорд до сих пор не побит. Он тощий как жердь, и вид у него голодный. Он лишь свойственник, строго говоря – не кровная родня, но овеян такой вот причудливой славой. Вот кузен Флинт – коротенький, с маленькой головой, со злобным прищуром: не хотелось бы встретить такого в темном лесу. Вот Элла Вандерлип, известная своим зобом, и впрямь весьма обширным. Вот Синтия Бутелл, свояченица Макомиша, которую он ненавидит всей душой. А эта старуха на самом краю справа… Не может быть… Но это действительно она! Ханна Гейдж, последняя из рода, кто помнит долгое путешествие из Нью-Йорка в Канаду; тетушке Ханне на этом снимке должно быть не меньше ста лет, и она славится готовностью взять на себя любое неприятное дело: «Если уж кто-то должен страдать, пусть это буду я – я привыкла к страданию». Но ей никогда не разрешают пострадать, ведь все знают, что тетушка Ханна – истинная мученица, которую всю жизнь донимают ревматизм, астма, болезни желудка и непроходимость кишечника. Она – переживший всех, вопреки всякой вероятности, последыш Анны Гейдж и ее семьи, пылавшей духом приключений.

Кое-кто из людей на снимке смутно помнит – только по семейным легендам – Роджера, брата Ханны, погибшего в 1812 году в битве за Куинстонские высоты, когда канадская армия отразила наступление американской. Американцы явились «освободить Канаду от британского ига» и получили неприятный сюрприз. Имя Роджера высечено на памятнике, воздвигнутом на поле боя в честь той победы. Но практически все собравшиеся помнят бабушку Элизабет – она вместе с мужем, Юстасом Вандерлипом, разбогатела благодаря сделкам с землей и ловкому управлению магазином так, что превзошла даже старуху Анну. Элизабет не позволяла, чтобы ее доблестного брата Роджера забыли. Она скончала свои дни на памяти всех, кто запечатлен на фото, – улыбающийся матриарх, она приятно проводила дни у себя в гостиной, беря то понюшку табаку из черепаховой табакерки, то мятную конфетку из серебряной бонбоньерки – настоящего американского серебра, – когда-то привезенной из Нью-Йорка. Бонбоньерка была одним из двух сокровищ, переживших долгое путешествие. Элизабет передала управление хозяйством своим четырем дочерям и упивалась достижениями сыновей – фермера, юриста, врача, двух священников и двух членов новоиспеченного законодательного собрания (запустивших обе руки в бочку с солониной, как говорил завистливый Уильям Макомиш). Только ли по случайности ни одного из этих сыновей не видно на семейном сборище? Они, конечно, занятые люди, но могли бы хоть показаться.

Мои предки. Я знаю, я кость от их кости и плоть от их плоти. Но они далеки и чужды мне, словно какие-нибудь дикари с Тробрианских островов. Они хорошо одеты. Точнее, на них одежда из добротной, ноской ткани. Но кто ее шил? Сидит она ужасно и явно никогда не знала портновского утюга. На мужчинах широченные галстухи, а кое на ком атласные шейные платки, заколотые булавками с подковкой, вероятно золотыми. Эти люди вообще причесываются или только продираются скрюченными пальцами через волосы, придавая им некое подобие порядка? На этих людях сверкающее белоснежное белье, но моются они раз в неделю, а то и реже. Таковы голландские представления о чистоте. А женщины! Они, кажется, вообще не думают о том, как выглядят, хотя многие обвешаны тяжелыми украшениями из гагата и золота – свидетельством зажиточности. Одна только моя бабушка и ее сестры постарались хоть как-то прихорошиться. У всех, кто старше сорока, рты изуродованы, – вероятно, у них осталось очень немного зубов. Знают ли эти люди любовь, смех? Есть ли у них матки, члены? Вероятно, да, но по их внешнему виду об этом невозможно догадаться.

И тут неподвижная фотография начинает шевелиться. Фигуры сходят с мест, и я вижу их уже другим взглядом, хотя они все еще странны.

Странны, потому что хронологически невозможны. Кое-кто из них никак не мог присутствовать на этом сборище – во всяком случае, не мог присутствовать в том возрасте, в котором запечатлен на фото. Я вынужден напомнить себе: я смотрю кино, художественное произведение или, во всяком случае, плод чьего-то ума. А разве Режиссер не имеет права обращаться со Временем так, как ему заблагорассудится? Ведь кино – это страна снов, то самое тридевятое царство, где жили-были. Я смотрю не ибсеновского «Строителя Сольнеса», как Нюхач, рядом с которым я сижу, или витаю, или каким там словом можно описать мое нынешнее состояние. И мое время – не то хронологическое время, какое видит на экране он. Может, это и есть то, что Макуэри, пытаясь объяснить мне сущность тибетских верований, назвал «бардо»? Может быть, я нахожусь во времени плеромы, всеобъемлющей стихии, не имеющей ничего общего с тиканьем часов, которое управляет нашим временем, когда мы, как сами это тщеславно именуем, живем?

Я не могу ни протестовать, ни оспорить правдивость того, что вижу. Какая бы правда ни крылась в моем фильме, это определенно не историческая истина, которую меня приучили считать единственно достойной доверия. Время сконцентрировано, как и положено в искусстве. Управляющий сейчас моим существованием Некто или Нечто милосердно показывает мне прошлое как произведение искусства, ибо через искусство я пытался постичь жизнь, пока жил, и моя смерть возмущает меня во многом из-за отсутствия в ней художественной формы, эмоциональной оправданности, достоинства.

(12)

Я следую за своей бабушкой. Она движется с достоинством, отчасти неловким, и пенсне усиливает это впечатление. Она «работающая девушка» и гордится этим – в то время мало кто из женщин работал по найму. Она секретарша и незаменима для своего босса, мистера Йейга, который, как и она, голландец и часто говорит ей: «Мисс Мальвина, мы, голландцы, должны держаться вместе». Она досконально разбирается не только в бизнесе мистера Йейга – большой фабрике экипажей и велосипедов, которой он управляет, – но и в его хобби, пчеловодстве. «Мисс Мальвина, закажите мне шесть пятиполосых итальянских цариц, и чтобы доставили как можно скорее», – говорит он, и она точно знает, что имеется в виду.

Почему она – работающая девушка? Почему ее сестра Каролина тоже работает секретаршей – в страховой компании, которую возглавляет энергичный д-р Ороньятека, примечательная личность, уроженец племени могаук, один из немногих аборигенов, сумевших «продвинуться» в мире белого человека? Почему самую младшую сестру, хотя ей всего шестнадцать, уже отдали в ученье к модистке – ибо бедная девочка страдает падучей болезнью и потому непригодна к секретарской работе? Я, конечно, знаю ответ. Разве не видел я мистера Макомиша, человеческую развалину, тиранящую своего зятя в глухой зимней ночи? Но как же это случилось? Что этому предшествовало? Чем объяснить преувеличенную уверенность в себе и чопорность Мальвины? Откуда взялось негодование, чудовищное потрясение, застывшее на лице Вирджинии Макомиш, моей прабабки?

(13)

Мне показывают ряд кратких сцен из детства и юности Мальвины.

Вот красивый богатый дом, обшитый снаружи досками внакрой, по моде начала девятнадцатого века; он был бы приятным и приветливым, если бы не занавески, опущенные до самого низа, и не траурный креп, которым обмотан дверной молоток. В доме собралась родня старухи Элизабет, матриарха, участницы великого побега из Нью-Йорка, – собралась на ее похороны. Мужчины в гостиной беседуют приглушенным, но непочтительным тоном, пока модистка, присланная похоронных дел мастером, берет у них шляпы одну за другой и обматывает длинными черными креповыми лентами для похорон. Другая модистка снимает у мужчин мерки с рук и выдает новые черные перчатки – ибо похороны пройдут по высшему разряду, и семья не жалеет расходов. Ангелина и Наоми, две чернокожие служанки Элизабет (сами тоже беглянки – уже давние, из рабовладельческих штатов), обносят собравшихся стопками с любимой настойкой Элизабет – черешневой: ее получают, настаивая виски на ягодах в течение неторопливых шести месяцев. Благодаря умеренному потреблению этого напитка Элизабет прожила долгую жизнь, а теперь им утешаются осиротевшие родственники. Кое-кому приходится для успокоения нервов выпить целых три стопки.

– Нельс, теперь, когда матушки не стало, ты старший в роду, я так думаю, – говорит один из младших братьев, носящий странное имя – Сквайр Вандерлип. (По роду занятий он вовсе не сквайр[25], а юрист.) Нельсон кивает, принимая на себя роль старшего в роду с подобающей серьезностью.

Наверху – в комнате, которая при жизни Элизабет служила ее личной гостиной, – собрались женщины. На стене висит второе семейное сокровище, спасенное давным-давно из Нью-Йорка. Это портрет короля Георга III, столь дорогого сердцу майора Гейджа. Теперь портрет вставлен в тяжелую раму викторианского стиля, черного дерева с позолотой. Женщины болтают, потягивая черешневый виски и по временам промакивая глаза носовыми платками с широкой черной каймой.

Смятение! Врывается старая Ханна с ужасной вестью. (Она не считается старшей в роду, несмотря на преклонные годы, поскольку она женщина и, по крайней мере теоретически, может перейти в другую семью.) Она шепчет на ухо старшему в роду, Нельсону, обдавая его ухо зловонным дыханием:

– Нельсон, ты думаешь, чем там дети занимаются?

– Какого тофета![26] – вопит старший в роду, забыв о торжественности момента.

Он выбегает на stoep – так семья, верная своим голландским корням, называет широкую веранду или галерею, идущую по трем стенам дома.

А в самом деле, какого? Дети гуськом шествуют за тачкой, которую толкает Флинт, – в ней лежит большая кукла. Дети громко рыдают и потрясают носовыми платками с черной каймой, выданными им для похорон. Они играют в похороны!

Дядюшка Нельсон с ревом пикирует на детей, а за ним – десяток разгневанных отцов. Детей хватают и хорошенько вкладывают им ума в задние ворота. Дети громко ревут, ибо не вполне понимают, чем именно согрешили, но согрешили точно, ибо то, что влечет за собой внезапное и публичное наказание, несомненно является грехом.

Только одна из дочерей Уильяма Макомиша оказывается замешана в этой мерзкой пародии на траурное событие. Как положено отцу, Макомиш хватает Мальвину, задирает ей юбки и хорошенько шлепает. Мальвина испытывает чудовищное унижение – не только потому, что ее отшлепали, но и потому, что мальчишки увидели ее панталончики. Хотя мальчишки в это время тоже получают взбучку и им некогда смеяться над Мальвиной.

Матери, тетки и пастор, наблюдая со stoep это избиение младенцев, соглашаются, что справедливость восстановлена и виновные в попрании морали получили достойное наказание. Ведь единственный способ воспитывать детей – выколачивать из них Старого Неда каждый раз, когда он дерзает о себе заявить.

– Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына[27], – изрекает пастор, ко всеобщему одобрению. И, заметив, что кое-кто из детей посмел принять обиженный вид, добавляет: – Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе[28].

Это выражение подобающих чувств еще усиливает торжественность грядущих похорон, когда украшенный черным плюмажем катафалк, влекомый четверкой лошадей, тоже в черном плюмаже, движется впереди, а за ним – черные кареты: в церковь, а потом на кладбище, где матриарху предстоит упокоиться.

(14)

Но не все детство Мальвины омрачено горечью. Я вижу ее снова: она стала самую чуточку старше и держится за руку отца. Они идут в главный отель городка, где взорам публики будет явлено чудо, весьма подходящее для детей. Уильяма греет сознание, что он предоставляет дочери замечательную возможность для расширения кругозора.

Ибо кто же сегодня выступает перед всеми купившими билет по сходной цене? Не кто иной, как генерал Мизинчик, знаменитый карлик. Сам великий Финеас Тейлор Барнум, возящий Мизинчика по градам и весям, заявил, что в нем всего лишь двадцать пять дюймов росту (на самом деле – тридцать один)[29]. Но вот он стоит перед глазами изумленной Мальвины на красном ковре, устилающем помост, – вместе со своей крохотной женой Лавинией Уоррен и адъютантом, тоже карликом, которого зовут командор Орешек (он чуть выше Тома, но любезно встал чуть пониже). Точно как пишут в газетах, «его одежда пошита самыми выдающимися портными, а перчатки приходится заказывать по мерке, ибо до сих пор на свет не производилось ничего столь крохотного, достойного фей и эльфов». Лавиния же великолепна в чудесном свадебном платье с крохотными рюшечками.

Уильям и Мальвина встают в медленно движущуюся очередь желающих пожать руки живому чуду. Точнее, протянуть ладонь, которой он коснется вытянутым указательным пальцем, ведь грубое рукопожатие может его искалечить.

Ни Уильям, ни Мальвина не видят печали, застывшей в глазах генерала и его дамы, которые, как и многие другие служители искусства, зарабатывают на хлеб, выставляя напоказ свое несчастье.

В жизни Мальвины случается проблеск романтики, когда она встречает на улицах городка четырех дочерей вождя ирокезского союза племен. Это красивые девушки в роскошных нарядах для верховой езды – зеленого бархата с красным подбоем – на отличных лошадях. Девочки Джонсон определенно не «скво». Они – принцессы.

Может, именно явление генерала Мизинчика и элегантных барышень Джонсон разбудило в Мальвине жажду чуда, странных преображений и – с годами – любовь к театру? Ее влекло в театр, но она не смела даже вообразить, что может стать его частью. Методизм не терпит никакой игры воображения, кроме собственной, хотя изредка в подвале великого храма, воздвигнутого Уильямом, устраивались представления – надлежащим образом выхолощенные и одобренные. Таким представлением была оперетта для детей под названием «Земля Нод»[30], и Мальвина, которая немножко умела играть на фортепьяно, натаскивала Джорджи Купера, хромого мальчика с плохим музыкальным слухом, на исполнение главной арии:

Я – король, веселый, старый,

Правлю я землею Нод,

Насылаю сны и чары

Я на свой народ.

Что ни делал бы король,

Что б ни говорил,

Это ты меня придумал,

Жизнь мне подарил.

Это странно?

Очень странно!

Где-то и смешно.

От тебя всегда зависит,

Как живется в Нод.

Голос Джорджи вот-вот должен был поломаться, и на высокой ноте – на слове «ты» – он обязательно пускал петуха или фальшивил, но Мальвина школила его сурово, словно звезду оперы. После его соло двенадцать девочек в марлевых нарядах исполняли «танец снов» под медленный вальс. Танец с ними тоже разучивала Мальвина, и все единодушно провозгласили, что она «проявила талант». Среди методистов не возбранялись проявления таланта при условии, что его не поощряют, ибо это опасно.

Когда Мальвина пошла работать, даже родители Макомиш согласились, что часть жалованья (ей платили четыре доллара в неделю) она может оставлять себе. Из этого доллара в неделю Мальвина при каждой возможности тратила двадцать пять центов на билет в театр. Родители этого не одобряли, но к семнадцати годам она уже отрастила броню против их неодобрения, а в театре она отдыхала душой не меньше двух часов подряд, созерцая своего кумира – самое Иду ван Кортленд, приму гастролирующей труппы Тавернье. О Ида ван Кортленд, образец женского достоинства и идол сотен тысяч девушек, изголодавшихся по духовной пище! Как она переносила превратности судьбы в «Камилле», пьесе о падшей, но благородной и возвышенной духом женщине! Когда Камилла испускала дух в объятиях своего Армана, чресла Мальвины будто плавились от блаженства – подлинно чувствительные души испытывают подобное, когда их глубоко трогает происходящее на сцене.

В тайном кармашке сумочки Мальвина носила вырезку из местной газеты – стихи поэта, пожелавшего остаться неизвестным (впрочем, легко было догадаться, кто он):

Посвящается мисс И. в. К. (после ее потрясающей игры в драме «Незабудка»)

Ее искусством тронут я,

Других не сыщешь слов.

Сердца людские – ей судья,

Ей Дикий Запад, как и я,

Отдал свою любовь.

Ты вся – загадка. Не один

Из нас в тебя влюблен.

И вот мы снова «Бис!» кричим —

О, выйди на поклон!

Все знали, что автор – не кто иной, как школьный учитель, который много лет назад ухаживал за Вирджинией Вандерлип, терпел ее злой нрав и был отвергнут ради Уильяма Макомиша.

Чтобы на сцене возвеличивали падших женщин! Мальвина знала, как к этому отнесутся ее родители. В семнадцать лет она целую зиму страдала от «обложенного горла». Доктор (не дядя Вандерлип, а другой) диагностировал тонзиллит и сказал, что нужно удалить гланды. И вот как-то в субботу, когда Мальвина не работала на велосипедно-каретной фабрике, она отправилась к доктору, и он удалил ей гланды – не обезболивая, ибо, как он объяснил, операция эта мгновенная, а дискомфорт – минимальный.

После операции Мальвина пошла домой, сплевывая кровь в носовой платок. От боли и слабости она упала рядом с каким-то зеленым забором, изрыгая кровь и теряя сознание. Женщина, сидевшая на stoep за забором, поспешила ей на помощь, отвела к себе и отправила гонца к Макомишу. Тот сразу же явился в семейной двуколке и забрал дочь домой, не сказав ни слова доброй женщине. По приезде домой на Мальвину обрушился страшный гнев как отца, так и матери.

Если ей так уж приспичило грохнуться в обморок, неужели обязательно было это делать у дома Кейт Лейк? Известного дома с дурной репутацией, где Кейт Лейк держит бесстыжих девиц, творящих несказанные мерзости с развратными мужчинами (в числе которых мэр и два члена городского совета), и где, как известно, собираются все бражники города? Как она позволила ввести себя на крыльцо этого притона, где бог знает кто мог ее увидеть? После этого над резиденцией Макомишей еще долго висело облако праведного гнева.

Бедная Мальвина! Моя собственная бабушка – конечно, я никогда не знал ее в таком юном и нежном обличье, но по этому фильму в унылых сепиевых тонах узнал близко, как никогда. Я узнал, что она жила в страхе, в пропитанной злобой атмосфере семьи, лишенной любви. Теперь мне казалось… я чувствовал… что этот страх и отсутствие любви окутывали ее еще до прискорбного появления на свет. Возможно, еще в материнской утробе.

(15)

Это Макуэри, активный собиратель крупиц информации, вкупе составляющих его мировоззрение, сообщил мне: нынешние психологи и представители медицинской науки, неизвестной в девятнадцатом веке, в котором прошло детство Мальвины, считают, что дети в утробе матери, даже в этом замкнутом мирке, тем не менее чувствуют обстановку большого мира, куда им предстоит войти; они входят в него с глубоко укорененными чувствами, от которых не смогут избавиться за все семьдесят с лишком лет предстоящей жизни. Нерожденные дети не владеют речью, но слышат звуки, тон голоса, ощущают спокойствие – или страх и злобу. Мальвина была зачата в мире без любви. И как бы ни благоприятствовали ее устремлениям театр и более счастливое стечение обстоятельств, она так до конца и не освоится в мире, где любовь проявляется тысячей граней и порождает все, что делает жизнь прекрасной. Мальвина могла жаждать любви, могла прилагать все силы, чтобы вызывать любовь и культивировать ее в своей жизни, но так никогда и не сумела довериться любви или отдаться ей без страха.

Сколько детей уже обречены, еще не войдя в этот мир, – обречены жить в страхе, сидящем столь глубоко, что они не могут его опознать, ибо никогда не ведали ничего другого? Призраки не могут рыдать, иначе я зарыдал бы – узнав то, что знаю теперь. Теперь, когда уже поздно.

Это знание приходит ко мне, когда я наблюдаю сцены из юности Мальвины и вперемежку с ними – другие: пока Мальвина движется к тому подобию любви, что уготовала ей судьба, мне показывают также сцены из жизни ее родителей – безлюбой, исполненной горечи. Но в ней есть верность. Уильям и Вирджиния «стоят» друг за друга, как они выражаются, называют свои ссоры «разногласиями» и не желают поименовать вслух ту ненависть, которая ими владеет. Их брак нельзя назвать священным, но он нерушим. Уильям не желает слышать ни одного дурного слова о Вирджинии, так как это порочит его выбор, его семью, его образ жизни. Мастер-строитель, столь искусный в обращении с камнем, деревом и кирпичом, столь точный в расчетах нагрузки и сопротивления материалов, теряется, когда вынужден иметь дело с плотью и кровью. Надо сказать, смягчить Вирджинию мог бы только очень сильный человек – она слишком остра на язык и саркастична, чтобы поддаться на мягкость, и с самого начала совместной жизни получала удовольствие, вонзая шипы в мужа – беззащитного, лишенного чувства юмора.

(16)

Неудивительно, что они нашли человека, способного принять весь гнев и разочарование Уильяма, всю уверенность Вирджинии в собственной правоте и усугубить их, к полному удовлетворению воюющих сторон. Этим человеком стала Синтия Бутелл, хромая сестра Вирджинии, называемая в семье Тетей. Вирджиния приносит на суд этого оракула, старшей сестры, абсолютно все – от выбора зеленой материи на платье до ежедневных беззаконий, гнусных поползновений и пороков Уильяма и, конечно, вопросов воспитания дочерей. Она запрашивает и получает то, что именует Тетиным Мнением, ежедневно, ибо две семьи живут рядом. Уильям считает Тетю злобной старой сукой, как и сообщил Гилу в ночной беседе. По моде тех времен Уильям вынужден терпеть присутствие Тети у себя за столом каждое второе воскресенье; в промежуточные воскресенья он и Вирджиния обедают в полдень у Бутеллов, и Уильяму приходится выносить не только злобу Тети, но и неизменное добродушие и шутки ее мужа Дэна.

По окончании обеда Вирджиния с Тетей устраиваются поудобней и начинают с упоением ткать полотно сплетен, накопившихся за неделю. Они со смаком выражают неодобрение по любому поводу. Впрочем, обсуждаются не только новости. Сестры возвращаются в прошлое на годы и поколения, пересматривая и вновь осуждая чужие пороки и проступки, неудачи, ошибки и, конечно, грехи юности людей, что ныне вступили в зрелый возраст, но когда-то были молоды. Уильям называет это занятие «перемолачивать старую солому», но для Вирджинии с Тетей это жвачка жизни, которую они жуют и пережевывают с неизменным упоением. Девочки – Мальвина с сестрами – моют посуду, как и положено девочкам, поскольку ни в одной из семей не держат служанок: во-первых, сестрам Вандерлип ненавистны лень и неряшество наемной прислуги, а во-вторых, Уильям, будучи в бедственном финансовом положении, не может оплачивать таковую. Мужчины, Уильям и Дэн, отправляются на неизменную воскресную прогулку. Дэн, как обычно, курит дорогую сигару – в обоих домах табака не терпят, а Уильям вообще не притрагивается к этому зелью. Хоть он и пожиратель опиума, но презирает слабоволие Дэна, раба «травы». Прогулка проходит скучно – они огибают пустырь, прозванный Чертов Клок, где обычно играют негритянские дети. О чем же говорят мужчины?

– Уилл, ты никогда не думал вступить в общество Странных друзей?[31]

– С какой стати я стану якшаться с этим коленом Манассииным?[32]

– Ну а в масоны? Я могу тебя рекомендовать, только скажи.

– Ты же знаешь, я не люблю тайных обществ. Мне нечего таить.

– Да ладно тебе! Это просто чтобы собираться без женщин. После заседания мы с ребятами отлично проводим время. В иные ночи веселимся, пока последнюю собаку не повесят.

Это выражение происходит от Праздника белой собаки, церемонии, что время от времени проводят местные индейцы могаук; чужих они на праздник не допускают, но по городу ходят слухи, непременно скандальные и позорящие все племя, в том числе – что на церемонии приносят в жертву белую собаку. Никто не знает, как именно и зачем, но каждый строит свои предположения.

– Чего это я буду водиться с Джемом Харди, Бобом Холтерманом и всей ихней шайкой? Пускай себе ходят в белых фартуках да валяют дурака.

– Там иногда очень весело. Мне случалось присутствовать на заседаниях, которые потом продолжались у Кейт Лейк. Уилл, ты хоть раз бывал у Кейт Лейк?

– Разумеется, нет. Как тебе только в голову пришло?

– Да ладно, там во многом невинно. Кейт хорошо поет.

– Могу себе представить.

– Уилл, ты слишком правильный. Надо время от времени спускать себя с цепи. Слушай, я на прошлой неделе ездил в Детройт по делам, а вечером пошел смотреть ревю, «Гвардия Маллигена в Атлантик-сити». Какие девочки там выступают! Их куча, и все до единой хорошенькие. Я купил несколько открыток. Вот, посмотри.

– Ты прекрасно знаешь, что я не одобряю тиятры.

– Ну ладно, тогда вот тебе другие, не из тиятра. Я их купил пару недель назад у разносчика конфет в поезде. Видал когда-нибудь такое?

На открытках – пухлые девицы с наигранно невинным и одновременно манящим видом. Все они голые, некоторые – в черных чулках.

– Дэн, убери сейчас же. Не хочу на это смотреть.

– Ну же, Уилл! Еще как хочешь. Этот наборчик обошелся мне в пять долларов, – шепчет Дэн. – Шесть способов делать Это. Ты знал, что так можно?

– Стыдись, Дэн Бутелл! Ты женатый человек!

– Знаешь, Уилл, не так уж я и женат. Мне особо не дают. Синти говорит, что это гадость – даже между мужем и женой. А тебе этого перепадает, а, Уилл? Эй, куда ты! Слушай, не злись! Подожди меня!

(17)

Дэн задел Уилла за живое, поскольку Уиллу этого действительно не перепадает. Представления Вирджинии о семейной жизни почерпнуты непосредственно от Тети: это гадость даже между мужем и женой. А то, что она ведет к появлению детей – а мужчина имеет право требовать от женщины детей, каким бы мерзким ни было их зачатие, – лишь свидетельствует, что пути Господни неисповедимы. Впрочем, порядочная женщина порой задается вопросом: о чем вообще думал Господь, устраивая это таким образом? Он хотел ввести мужчин во искушение, объясняет Тетя. У самой Тети детей нет – по самой уважительной причине, какая только бывает.

Мужчина в браке имеет определенные права, и Уильям часто напоминает об этом жене. Их телесные совокупления нечасты, а после рождения Минни и вовсе прекратились. Но в теле Уильяма – крепкого костлявого горца – желание все еще живо. Между супругами часто происходят такие сцены: он предлагает (не умоляет, ибо с какой стати мужчине умолять о том, что положено ему по праву?), она презрительно отказывает. Уильям не прибегает к силе, но порой задумывается о том, что готов убить жену.

Желание терзает его. Последняя сцена – через два года после рождения Минни – коротка и мучительна.

Я вижу ее полностью, не в силах отвести глаз от экрана, как бы мне этого ни хотелось. Я обречен смотреть. Несчастливая пара готовится ко сну. Оба в ночных рубахах. Прежде чем лечь, Вирджиния присаживается над горшком – супруги, не стесняясь, отправляют эту нужду друг при друге. Глядя на жену, Уильям распаляется желанием, ибо одна из его причуд заключается в том, что такая поза его чрезвычайно возбуждает. Вирджиния начинает расчесываться – каждый вечер она обязательно делает сто взмахов щеткой, вчесывая лавровишневую туалетную воду, которую использует как бальзам для волос. Муж подходит к жене, протягивая руки для объятия. Она видит его в зеркале – видит, как комично оттопырился перед его рубахи. Жена поворачивается, злобно кривясь, и бьет его по пенису эбеновой ручкой щетки для волос – возможно, сильнее, чем намеревалась. Он не издает ни звука, но отступает, согнувшись пополам от боли и оберегая ушибленное место. Это последний эпизод сексуальной активности в семье Макомиш.

Отвергнутая женщина грозна —

Подобно вихрю зимнему она:

Тебя ждут холод, темнота и лед

И ненависть, что жар любой убьет.

Так выразился английский поэт, который, возможно, не признал бы за людьми вроде Макомишей права на благородные чувства. Но знай он о людях больше – а ведь он знал о них порядочно, – он бы знал и то, что отвергнутый мужчина грозен не менее женщины.

С этого момента Уильям воспылал гневом. Гневом в лучшем случае молчаливым, неусыпным, но от него усиливалась астма, древний враг, и Уильям обращался за помощью к морфию, а после морфия гнев обретал голос и вещал громко и долго. Часто бывало так, что Уильям осыпал супругу злобной бранью, и пока он бушевал, она сидела молча – воплощенная фигура безмолвного мученичества и ненависти к мучителю.

В своих тирадах Уильям вовсе не упоминал про секс – еще чего не хватало, – но всячески поносил холодную, лишенную любви жену, а то, чего не мог сказать вслух про нее, говорил в адрес Тети.

Бедная миссис Макомиш! Просто невероятно, какие мучения она терпит! Чтобы дошло до такого – чтобы так обращались с женщиной из хорошей семьи, урожденной Вандерлип! И чтобы она все сносила без единого слова! Разумеется, она говорила со священником, преподобным Уилбуром Вулартоном Вудсайдом, и он дал ей советы, какие мог – то есть банальные и глупые. Разумеется, она говорила со своим братом, доктором, и он покачал головой и сказал, что потребность в лекарстве стала у ее мужа пристрастием, а ему, доктору, известны ужасные последствия такого пристрастия. Он подарил сестре серебряный заварочный чайник и сахарницу, что не очень помогло. Разумеется, она говорила с Тетей, которая заявила, что всегда подозревала в Уильяме Макомише дурную кровь и очень жалеет, что не высказалась громче против этого брака до того, как он свершился. Но даже лучшие из нас не могут знать, что лучше для других, а Вирджи не желала понимать намеков. Что ж, она сама постелила себе постель и теперь, по мнению Тети, обязана в ней лежать.

Никто, кроме перечисленных, самых ближних доверенных лиц, не должен был знать, что происходит, но, конечно, знали все – ибо продавцы аптек, куда Уильям ходил за снадобьем, рассказали там и сям, разумеется, в строжайшем секрете. Чтобы ни гугу. Мещанская жизнь еще и потому так невыносима, что в ней на самом деле невозможно ничего скрыть.

(18)

И так Мальвина дожила до двадцати восьми лет – спокойная, полная достоинства мисс Макомиш, такая активная и всеми любимая прихожанка; особенно хорошо ей удавалась организация различных представлений. Еще Мальвина пела. У нее было контральто, и именно благодаря пению она познакомилась с Родри Гилмартином. Далеко не сразу их дружба достигла момента, когда Мальвина, преодолевая страх, осмелилась пригласить Родри к себе домой.

Родри пользовался популярностью среди людей, увлекавшихся пением, – у него был хороший природный тенор. Конечно, были у него и свои недостатки – он всего лишь подмастерье печатника, и к тому же его семья приехала из страны, которую многие до сих пор именовали Старой Родиной, на памяти нынешнего поколения, то есть, по меркам старого онтарийского городка, практически вчера. Голландская прослойка, костяк лучшего общества в городке и во всей округе, знала, что эта Старая Родина – вовсе не их родина, которую они все еще помнили даже через двести лет после того, как покинули Амстердам, Роттердам, Гаагу. Пусть они встали на сторону британцев во время той прискорбной революции, пусть им пришлось бежать в Канаду, но для них англичане все еще были подозрительным народом: иностранцы, у которых все не как у людей. Поэтому растущая симпатия между хорошей девушкой-голландкой (с небольшим пороком в виде отца-шотландца, но все же до такой степени голландкой, что шотландскую кровь можно не считать) и каким-то безродным типом, только что с корабля, не встретила сочувствия у горожан.

Мальвина по обычаям того времени была близка к отчаянию: ей только что перевалило за тридцать, а с этого момента женщина становилась патентованной старой девой. В душе у нее творился раскол: конечно, она почитала отца своего и мать свою, но видела от них мало уважения в ответ и из-за них была обречена всю жизнь корпеть в конторе; она не то чтобы жаждала выйти замуж и родить детей, но определенно не хотела становиться старой девой. У нее были кое-какие романтические представления о любви, почерпнутые из романов и пьес, в которых играла мисс ван Кортленд, ее кумир; но сама она еще ни разу не испытывала любви и не видела никаких мало-мальски привлекательных ее проявлений в жизни других людей. Раздираемая этими конфликтующими идеями, она и влюбилась в Родри Гилмартина.

Он был хорош собой, щегольски одевался, по моде того времени и места носил элегантные усы, уложенные со специальным воском – не зачесанные в виде нелепой стрелы из волос, но со скромными заостренными кончиками. Он душевно пел популярные в то время баллады Фреда Э. Уэзерли и Ги д’Ардело и еще один романс, более старый:

О, мне не страшен враг в броне блестящей,

Его копье, что намертво разит.

Страшней твой взгляд, из-под ресниц манящий,

И та любовь, что он сулит, —

против которого Мальвина устоять не могла никак.

Он разговаривал. Он не произносил длинные скучные тирады о японской войне, в отличие от Уильяма Макомиша. Он не перемолачивал старую солому, как мамочка с Тетей. Он говорил о по-настоящему интересных вещах – книгах, музыке, приходских пикниках, велосипедных гонках и, конечно, о театре (он видел игру самого Генри Ирвинга, чей актерский талант поразил его до глубины души). И что было лучше всего, он шутил. И еще он допускал ужасные оплошности в обществе.

Как-то в воскресенье, за полуденным обедом в семье Макомиш, он спросил:

– Мистер Макомиш, а вы не думали заняться приставными лестницами? Эд Холтерман процветает, а он, насколько я знаю, только приставными лестницами и занимается.

Тогда дела семьи уже пришли в сильный упадок; по сути, она держалась на плаву лишь за счет жалованья трех дочерей, ибо Уильям не получал никакой работы несколько месяцев, а нормально работать не мог уже года два. Он постоянно задыхался от астмы и несколько раз в день искал облегчения в инъекциях. За столом он в основном сидел с остекленевшими глазами и размазывал вилкой по тарелке еду, собирая ее в кучки. Но этот исполненный лучших намерений совет от англичанина (разумеется, Макомиши считали, что он только притворяется валлийцем) после того, как Уильям что-то сказал о нынешней редкости заказов на строительство, пробудил в нем ярость шотландского горца.

– Вы что, предлагаете мне опуститься до уровня паршивого плотника вроде Эда Холтермана? Делать приставные лестницы? Мне, воздвигнувшему Церковь Благодати? Мне, который закончил ее, когда архитектор поднял лапки кверху? Мне, который построил половину лучших домов в этом городе? Вы не знаете, с кем говорите, молодой человек. Похоже, вы не знаете, кто я такой.

А потом удушье, бледность и отступление в спальню – все сидящие за столом знали зачем, но никто не осмелился назвать это вслух.

Гилмартин рассыпался в извинениях, но мистер Макомиш их не услышал, а миссис Макомиш приняла в мрачном молчании. Конечно, никто не посмел выйти из-за стола, пока миссис Макомиш не допила последнюю из бесчисленных чашек крепкого чая. Когда наконец было позволено встать, само собой подразумевалось, что девочки должны мыть посуду. Вирджиния и молчаливая фигура – Тетя – удалились в заднюю гостиную, чтобы с удовольствием перемолотить свежую солому: разумеется, им следовало выслушать и обсудить Тетино мнение по поводу неудачного замечания Родри Гилмартина. Он, похоже, на Мальвину нацелился? Если хочешь знать, я думаю, он слишком много говорит. Сколько он уже околачивается вокруг вас? Года два? И когда он намерен растелиться – если вообще намерен?

Тетя ныне жила одна. Пять лет назад Дэниел Бутелл вышел из дома с саквояжем, и с тех пор от него не было ни слуху ни духу. Даже открытки не прислал. Но приданое Тети осталось у нее, и она «кое-как перебивалась», постоянно с гордостью об этом упоминая. В конце концов, как часто говорила Вирджиния во время этих бесед, от Дэна никто ничего лучшего и не ждал. Он женился на Синтии ради приданого, но она оказалась ему не по зубам, слава богу. Что она вообще в нем нашла?

Мальвина и Гилмартин, как обычно, удаляются в переднюю гостиную, откуда они хорошо видны миссис Макомиш и Тете. Тихо побеседовав, они выходят на прогулку. Именно на этой прогулке Родри делает Мальвине предложение, и она соглашается. Выражаясь языком того времени, он растелился.

Так что теперь? Замужество? Мальвина выйдет замуж? Это не укладывается в голове. Она выйдет замуж, когда семья так бедствует и нуждается в ее заработке? Выйдет замуж, когда папочка так болен и ему нужны деньги на лекарство? Выйдет замуж и бросит мамочку, которая переносит бог знает какие издевательства от папочки, когда он сам не свой? Больней, чем быть укушенным змеей[33], произносит миссис Макомиш в полной уверенности, что цитирует Писание. Неужели Мальвина не насмотрелась на брачную жизнь, вопрошает Тетя, которая теперь считает себя большой специалисткой по вопросам семьи и брака. Что же до сестер, Каролины и Минервы, они в ужасе: если Мальвина уйдет, они вдвоем не справятся с мамочкой и папочкой. Не говоря уже о деньгах. Выйти за англичанина? Исключено.

(19)

Мальвина вынуждена пойти на хитрость. Она говорит с матерью и намекает – слова ее кажутся еще ужасней оттого, что ничего не говорится прямо, все лишь завуалированно, – намекает, но не говорит открыто, что ей нужно выйти замуж, иначе семья будет опозорена. Это не совсем ложь, поскольку ничто не названо своими именами: Мальвина сплетает сеть из намеков. Родри она в дело не посвящает – он будет заведомо против, поскольку сыну Дженет глубоко противна любая ложь. Вирджиния, в свою очередь, ничего не говорит Уильяму. Это женские дела. Так и выходит, что вскоре в парадной гостиной Макомишей преподобный Уилбур Вулартон Вудсайд сочетает священными узами брака Мальвину и обведенного ею вокруг пальца жениха. В качестве свидетелей выступают обведенные вокруг пальца родители и Тетя. Со стороны жениха никто не присутствует, да никого и не приглашали. Для Макомишей вечер кончается в атмосфере беспросветной мрачности. Новобрачные уезжают ночным поездом к Ниагарскому водопаду.

Все это я вижу на экране, в сепиевых тонах – из-за цвета события кажутся отдаленными, меньше трогают сердце зрителя. Но ко мне это не относится. Эти люди – мои, я страдаю вместе с ними и не становлюсь ни на чью сторону. Я чувствую неминуемое банкротство Уильяма и Вирджинии так же остро, как сложное положение Мальвины и Родри. У молодых речь не идет о роковой любви, а старшее поколение – личности не того масштаба, чтобы их жизнь достигла размаха подлинной трагедии. Теоретики драматургии могут рассуждать о трагедиях и комедиях, но в жизни чаще видишь мелодраму, фарс и гротеск.

Гротеск – но сейчас еще и хоррор. Как-то ночью Вирджиния набрасывается на мужа и, как потом выражается в беседе с Тетей, хорошенько пропесочивает его. Он больной, значит? Может, и так, но хворает он не от астмы. А от этого зелья, которое поработило его, превратило в чудовище и тирана с безумными глазами.

А разве не ее собственный брат его к этому приохотил, парирует Уильям. Да, но брат думал, что Уильям мужчина и будет держать себя в руках. А он что сделал? Превратился в… она даже выговорить не в силах, но он прекрасно понял, что она имеет в виду. Он теперь – именно это, как и сам отлично знает. И конечно, ее братец умыл руки, отвечает Уильям, он мнит себя непогрешимым Господом Богом и не снисходит до того, чтобы прийти посмотреть на свое творение. О, ради бога, будь мужчиной, кричит она. Быть мужчиной? Вот, значит, как? И как часто она предоставляла ему возможность побыть мужчиной? Потому что он христианин и не поддается на уговоры ее зятя, старого блудливого козла, – не опускается до походов к Кейт Лейк. И потому живет в таком аду, какой может знать только мужчина. И этот ад сотворила для него жена. Вкупе с сестрицей, этой лапландской ведьмой. Нечего ему говорить, чтобы он был мужчиной! А она-то бывает женщиной? А? Бывает? Семь раз за тридцать лет брака! Она умеет считать не хуже его. Семь раз и трое детей! И каждый раз – слезы и попреки, словно он какое-то грязное животное. Она что, Библию не читала? Женщина подчинена мужчине, разве нет? Разве он не глава семьи? Разве он не осыпал ее всей возможной роскошью, какую только может пожелать женщина? Разве она не живет в одном из лучших домов города, в который он вложил весь талант, дарованный ему Всевышним? Он мужчина – на улице, но в собственном доме он хуже пса, потому что он христианин и не станет принуждать женщину силой.

На улице – святой, дома – черт! Вот что он такое! На улице – святой, дома – черт!

Вирджиния выкрикивает эти слова, срываясь на визг. Она с головы до ног одета в траур – по одному из братьев Вандерлип, которого поднял на рога бык. А Уильям – в ночной сорочке, босой и теряется перед женой, как всегда теряется голый человек перед одетым. В ярости он хватает нож для разделки мяса и преследует жену вокруг обеденного стола – не бежит, но наступает медленно и угрожающе.

– Я, значит, черт? – тихо произносит он. – Ну что ж, тогда я и буду чертом.

Она в ужасе пятится. На несколько секунд у нее перехватывает горло, но когда голос возвращается, она визжит – громко и долго, снова и снова, пока не прибегают белые от ужаса Каролина и Минни. Они тоже начинают визжать. Они не смеют удержать папочку или защитить мамочку, но визжать они могут, и визжат.

Черт в Уильяме не настолько силен, чтобы выдержать этот визг. Как многие мужчины, он боится безумных менад, визжащих женщин. Он роняет нож и бежит прочь из комнаты – к комоду, где хранится его единственное оставшееся сокровище.

(20)

Заключительная сцена происходит на следующий день, когда д-р Джордж Хармон и Эдмунд Вандерлипы являются на помощь сестре и устраивают семейный совет. Они пропесочивают Уильяма, но он в таком состоянии, что едва понимает обращенную к нему речь. По итогам семейного совета Вирджиния и девочки перебираются в скромный домик, которым Уильям владел на момент свадьбы, – старую развалюху под снос, как он сам называет это жилище. С его, мастера-строителя, точки зрения, она и годится только на снос. Эдмунд и д-р Джордж Хармон благородно соглашаются платить все налоги на эту недвижимость. По закону ее можно спасти от погибели, предстоящей всему имению Уильяма. Конечно, мебель придется взять из большого дома с окном-подковой на фасаде, и Вирджиния с девочками каким-то образом умудряются вывезти почти все, опустошив дом, – Уильяму остается кровать, несколько стульев да пара кастрюль и сковородок.

Так Уильям и обходится в ту ночь, когда к нему является Гил и они беседуют в темноте.

Надвигается окончательная погибель. Уильям потерял все до последнего гроша, и, конечно, приданое Вирджинии тоже. Банкротство будет окончательно оформлено через несколько дней, и решительно все – чему сильно способствовала Тетя – согласны, что Вирджиния должна официально разойтись с банкротом, ибо в этом обществе банкротство считается одним из наиболее тяжких грехов, почти что смертельным позором.

(21)

Когда серый рассвет брезжит через окно-подкову, Гил наконец добивается своего. Уильям подписывает бумаги. Нерасторжимый брак прекратил свое существование.

Назавтра все видят, как Уильям в своем лучшем черном костюме садится в крытую повозку, которой правит престарелый бедняк. Сопровождает Уильяма только шериф округа. Уильяма везут в окружной приют для неимущих и душевнобольных. Все знают, откуда приехала эта повозка.

Убит ли он позором? Нет, на этом последнем судьбоносном пути Старый Черт сардонически улыбается направо и налево, приподнимая потертый цилиндр при виде каждого знакомого лица. Особенно цветисто и галантно он взмахивает цилиндром, приветствуя миссис Лонг-Потт-Отт, проехавшую навстречу в ландо. Она, добрая душа, кивает и улыбается.

Он приподнимает цилиндр, чествуя те силы, что так прихотливо разыграли партию с его участием. Погибель подстерегала Уильяма в нескольких разных обличьях, и Старый Черт дает понять миру, что он обо всем этом думает.

«Счастливы те, кто умирает в юности, когда неразлучна с ними их слава!»[34]

Правда, Оссиан? Ты уверен?

V

Сцены из супружеской жизни

(1)

При жизни я порой пытался читать книги, объясняющие природу Времени, но ничего в них не понял. Для понимания нужно было владеть математикой в недоступном мне объеме, или же автор совершал какой-нибудь философский скачок мысли, с которым я не мог согласиться. Но сейчас, когда я мертв, – что такое стихия, в которой я существую, как не Время? Недолго, сразу после смерти, было проще, так как я наблюдал события, привязанные к обычному, привычному мне времени; но я больше не в нем, ибо уже не различаю ни ночи, ни дня, не чувствую бега минут и часов. Всякое понятие о Времени ускользает, и моя стеклянистая сущность, как называет это Шекспир[35] (а я не могу придумать лучшего определения), не знает мерок и границ. Разумеется, если нечто безгранично и неизмеримо, оно не что иное, как Вечность.

Но нет, это еще не Вечность. Не совсем. Я воспринимаю фильмы, которые смотрю в компании Нюхача. Он видит другой фильм, имеющий некоторое отношение к моему, и у его фильма есть начало и конец; я оказываюсь в кинозале, когда там сидит Нюхач, и покидаю кинозал, когда Нюхач уходит в редакцию «Голоса» писать рецензию. Хотя бы такая мерка времени у меня еще осталась.

Что же крутят сегодня? Фильм Нюхача более современный, чем все, что ему показывали раньше: это «Сцены из супружеской жизни» Ингмара Бергмана. Фильм снят… когда там?… в 1972 году. Я его смотрел, когда еще не был женат. Даже еще не познакомился с Эсме. Я видел урезанный вариант, который шел в коммерческом прокате; а сейчас покажут полную версию – в том виде, в каком фильм был задуман режиссером. Его откопали в каком-то киноархиве.

Я знаю, что этого фильма не увижу. И все же, когда в зале гаснет свет и экран оживает, на моем персональном экране появляется то же название: «Сцены из супружеской жизни». Нечто из моего личного архива.

Чьей же супружеской жизни? Моей собственной? Но на экране не она. Ошибки быть не может, это библиотека в «Сент-Хелен», доме моих бабушки и дедушки в Солтертоне, – меня мальчиком возили туда в гости. Дом стоял на берегу, и мои воспоминания о нем неразрывно связаны с шумом волн озера Онтарио; шум волн сопровождает и то, что я вижу сейчас. Кто это сидит у пылающего камина? Дедушка, Родри Гилмартин, уже в возрасте шестидесяти с небольшим лет, богатый, влиятельный, владелец газет, политический деятель, по любым меркам достигший успеха в жизни. В этом плотном мужчине едва можно узнать худого юнца, проведшего неприятную ночь в обществе своего тестя, Уильяма Макомиша, сколько там лет назад? Больше тридцати пяти.

А кто эта женщина – она, похоже, выглядит старше своих лет, – в кресле-качалке по другую сторону камина? Некогда ее звали Мальвина Макомиш, и я чувствую, что в самой глубине души она все та же Мальвина Макомиш, как Родри – все тот же долгодумный валлийский паренек, что выжимал гроши из должников на руинах портняжной мастерской. Мальвина явно больна, но в чем заключается ее болезнь?

При ней состоит сиделка – толстуха, которая сейчас устроилась перед огнем и собирает пазл, в законченном виде долженствующий изображать «Въезд короля Карла II в Лондон после восстановления королевской власти». Знаю ли я ее? Да: такой стала Минерва Макомиш, ныне приживалка и компаньонка сестры-инвалида. На коленях у нее пристроилась толстая собачка, черноподпалый терьер. Недоброй памяти Джейни, с которой мне запрещали играть в детстве, поскольку у нее были деликатные нервы – перекормленные любимцы часто страдают этим недугом.

– Брокки, Джейни хочет на двор, – говорит тетя Мин.

Молодой человек, сидящий чуть подальше от камина, встает, провожает Джейни к парадной двери и выпускает в холодную ночь; собака мочится слабой струйкой у крыльца и вперевалку торопится обратно, в тепло, на колени, в душный спертый воздух, к которому она добавляет свои собачьи газы.

Молодого человека я тоже знаю. Это мой отец, Брокуэлл Гилмартин, которого я застал уже относительно преуспевающим университетским преподавателем, написавшим трактат о психологии персонажей «Кольца и книги», что помогло ему получить должность: человек его профессии обязан опубликовать что-нибудь такое.

Он терпеть не может, когда его называют Брокки. Он терпеть не может тетю Мин. Он терпеть не может Джейни. Он ненавидит выражение «хочет на двор». Он не питает ненависти к родителям, поскольку, хоть и считает себя атеистом, никуда не денется от вложенного в него принципа «почитай отца своего и мать свою». И он их почитает – он настолько почтительный сын, насколько это в его силах, но понимает, что это почитание отдает суеверием. Он вообще многих людей ненавидит, многих терпит, но любит только Джулию, и эта любовь для него мучительна.

Откуда мне известно, кого он ненавидит? Как передалось мне это знание? У меня замирает сердце: я понял, что получаю информацию не только из действий и слов актеров, если можно так назвать моих предков, персонажей этого фильма; я улавливаю их мысли и чувства.

Но как можно воспринимать такие вещи через фильм? Кино до сих пор не очень-то умеет передавать мысли и чувства иначе как при помощи слов или действий. Как же я читаю мысли тех, кто молчит и не двигается?

Писатели давно пытались решать эту задачу при помощи так называемого внутреннего монолога. Джойс боролся с ней на протяжении двух огромных, толстых, непроходимо сложных книг. Он был не первым, и последователей у него много. Но слова не могут передать всю полноту чувства; они лишь пытаются вызвать у читателя некое чувство-эхо, и, конечно, читатель воспринимает прочитанное лишь в пределах того, что знает и испытал сам. Поэтому каждый читатель по-своему чувствует суть Джойса и его подражателей. Эхо – лишь слабый отзвук голоса.

Музыкантам проще. При помощи голосов и огромных оркестров – или только струнного квартета – они пробуждают такие глубины чувства, о которых большинство писателей и мечтать не смеет. Взять хотя бы Вагнера – он сбивает слушателей с ног. Но даже Вагнер, с его великолепной музыкой и значительно более слабым псевдосредневековым миром, не всегда достигает успеха. Почему? Потому что произведение искусства должно быть в какой-то степени связным, но мысли, смешанные с чувствами – а именно так мы их испытываем, – затапливают нас огромными беспорядочными волнами. Творя, художник подравнивает их, достигая некоторой связности; но они все еще далеки от реальности, от мучительного хаоса, испускаемого наподобие миазмов тем, что великий поэт назвал «затхлой лавкой древностей сердца моего»[36].

И не только сердца. Еще кишок, костей, физической сущности человека, единственного вида во Вселенной, умеющего воспринимать прошлое и настоящее и ожидать будущего, – и эти дары так странно сочетаются с разумом, сердцем, телом и душой, вместе взятыми. Какого кумира сотворили мы себе из разума, понимания, столь необходимых для жизни, но висящих, как облако в небе, над физическим миром – сутью каждого из нас! Разум ничего не стоит! Чувство – много больше того, что происходит в уме; оно охватывает все существо человека целиком.

Неужели кино может то, что до сих пор не удавалось другим видам искусства? Ни за что. Исключено. Но этот фильм попытается, а мне придется смотреть и чувствовать в меру своих возможностей, ибо в моем бестелесном состоянии чувства – последнее, чем я цепляюсь за ушедшую жизнь. Я чувствую так, словно у меня до сих пор есть тело, разум и все прочее, что заставляет живущего трепетать от радости или корчиться от боли.

Но в комнате, которую мне сейчас показывают, никто не трепещет и не корчится. Вероятно, можно сказать, что эти люди преют – томятся на медленном огне в вареве своих эмоций, с некоей ужасной конечной целью. Трое, как кажется со стороны, читают; это так и есть, но чтение занимает лишь верхний слой их ума и души. Родри вроде бы углубился в любимого П. Г. Вудхауса. Мальвина читает «Сент-Эльмо», почти забытый роман времен ее юности. Брокуэлл упорно продирается через «Королеву фей»: часть ее входит в учебную программу по английской литературе Университета Уэверли, но Брокуэлл твердо намерен прочесть «Королеву» целиком, ибо уже сейчас ненавидит полумеры и теплохладность. Тетя Мин ищет фрагмент с усами Карла Второго; пазл состоит из пятисот фрагментов и ужасно трудный, как Мин постоянно рассказывает любому, кто готов слушать.

Книги и пазл занимают лишь верхний слой их сознаний, таких разных. Каждый из четверых слышит музыку, звучащую аккомпанементом к чтению и мыслям. И я, терпеливый зритель, вместе с ними читаю, слушаю и ощущаю их внутренние монологи.

(2)

ТЕТЯ МИН

(Музыка: «Вьюнок и пчела», исполняемая на банджо в стиле минстрел-шоу.)

Этот? Нет, не подходит. Это, наверно, волосы одной из девушек. Говорят, у него было много девушек. Плохо видно. У них у всех лампы, конечно, но никому не приходит в голову, что мне тоже не помешала бы лампа. Куда он вообще едет? Брокки наверняка знает, но я не смею его спросить. Он мне либо голову откусит, либо тяжело вздохнет и объяснит тоном, в котором слышится: «Бедная глупая старуха Минни». О боже, о боже, эта молодежь! Когда они еще малыши, они тебя любят, но погоди; стоит им вырасти, и они начинают вести себя так, словно терпеть тебя не могут. Даже родные дети. Брокки так ведет себя с Винни. Холодная вежливость. Не более. Что вышло не так? Почему он не любит свою мамочку, как положено сыну? Мы с Винни любили свою мамочку. Всей душой. Бедная мамочка. Натерпелась со Старым Чертом. Он умер в приюте для нищих. Пережил мамочку на много лет. Дьявол заботится о своих. Конечно, Брокки не может думать ни о чем, кроме Джулии. Что ж, так устроен мир. Так было и у нас с Гомером. «Будь моим вьюнком, дорогая, а я буду твоей пчелой…»

Я в жизни не встречала мужчины аккуратней Гомера. Ботинки всегда начищены и сверкают, как стекло. В нагрудном кармане всегда чистый белый носовой платок. И другой – в заднем. «Один, чтоб красоваться, другой – чтоб сморкаться» – так он говорил. Шуточек у него было!.. Задний карман он называл карманом для пистолета, будто он бандит! Как я обожала просто идти с ним по Колборн-стрит, он был такой элегантный. И можете мне поверить, я одевалась ему под стать. Шляпки с широченными полями. Он называл их шляпками в стиле Гейнсборо. Это такой художник. Наверно, любил большие шляпы. Шляпка с широкими полями, кисейное платье в крапинку, шелковые чулки и лакированные туфли – такие тесные, что я едва не охромела. И куча бус. Я всегда обожала бусы, а в то время они были в большой моде. Те красные! Они у меня до сих пор есть. Где-то лежат. Да, «все элегантные дамы предпочитают крупные бусы», как говорила мисс Макгаверн в ателье Огилви. А духи! Он все время дарил мне духи, когда мы уже обручились, когда стало можно. «Джер-кисс» – так они назывались. Пряные. Черная коробочка с попугаем. Он был невысокий. Хорошие вещи продаются в маленьких упаковках, так он говорил, вручая мне четверть унции «Джер-кисс». Маленький, и лысел спереди. Но лысел изысканно, а не как-нибудь. И пенсне. Это значит «прищеми нос» по-французски. Конечно, он был оптометристом и очки всегда носил по последнему писку моды. Пенсне, и стекла дымчатые – едва заметно тонированы фиолетовым. Он говорил, это чтобы глаза отдыхали. Это он ввел у нас в городе моду на тонированные очки. Иногда я спрашивала, не боится ли он, что от фиолетовых стекол покажется, будто у него синяки под глазами. А он только трепал меня за подбородок (если мы были не на улице) и говорил, что они придают ему страстный вид. Конечно, это очень вольный разговор, но мы все-таки были уже обручены, а уж когда он меня целовал!.. На прошлой неделе Брокки ставил пластинку на ортофоне, как это теперь называется. Вместо фонографов, как у нас были. Где девушка поет про своего возлюбленного, и у нее вырывается: «И ах! Поцелуи!» И на меня прямо нахлынуло. Пришлось сделать вид, что мне соринка в глаз попала. Фонограф, что Гомер подарил мне на Рождество, когда мы уже были помолвлены. «Эдисон». Толстые, тяжелые пластинки. Как печные конфорки, сказала мамочка. И к этому фонографу были пластинки. «Любимые арии из „Девушки из Иокогамы“».

В шелковой пижаме

Пойди скажи маме,

Что я люблю тебя,

Японочка моя!

И «Коган в телефоне» – как мы смеялись… «Мне надо плотник, починить ставня, котогый висит на мой дом». Очень остроумная пародия на еврейчиков. Гомер тоже был остроумный. И хитрый. Он добавил к пластинкам еще одну для мамочки, с гимнами, а то она, пожалуй, велела бы ему унести фонограф обратно… «Древний нерушимый крест» и «Жизнь – это поезд в рай».

Крепко сжимай рукоятки,

Зорко смотри вперед!

Мамочка любила все религиозное. Мы об этом шутили. Она, бывало, в воскресенье всю вторую половину дня сидела у окна гостиной, чтобы люди видели, с Библией в руках и очками на носу, да так и задремывала. Но она, конечно, искренне веровала. Мне так кажется. Она сказала, мне не следовало принимать такой дорогой подарок, фонограф. Мол, так ведут себя только дешевки. Крепко сжимай рукоятки. Но Гомер ее обошел. Сказал, раз мы обручены, это для нашего будущего дома. Хотя до этого так и не дошло. Мы не могли пожениться, пока его матушка была жива. Ее это убило бы. Она так говорила, во всяком случае. А я не думаю. Она была крепче старого сапога. Но все равно, Гомер не мог ей не верить. Это же его мать. И конечно, когда она наконец померла, мы стали готовиться к свадьбе, но тут мамочка сказала – со слезами на глазах, единственный раз в жизни я увидела ее плачущей: «Я надеялась, вы подождете, пока меня не станет». И это, конечно, решило дело. Не могли же мы дождаться смерти старой миссис Холл, а потом взять и пожениться прямо в лицо мамочке, как Винни тогда. И мы стали ждать, а мамочка не торопилась. Но в конце концов и она преставилась – не то чтобы я ждала ее смерти, меня никто не мог бы в этом упрекнуть, – а потом, когда еще год траура по мамочке не кончился, Гомер заболел воспалением легких и умер, и дело с концом. Он мне оставил все, кроме своего бизнеса, конечно. Фирма перешла к его кузенам. У меня до сих пор лежат его запонки и цепочка для часов, и, наверно, лучше их завещать Брокки. Но это не важно: на Гомеровы несколько сотен я открыла собственный бизнес, «Дом дивных шляпок». Все говорили, что это замечательное название. А уж дело я знала. Разве я не работала закупщицей у Огилви много лет? Я занималась и фетровыми, и соломенными, и перышками, и украшениями – вишнями, райскими яблочками, самыми разными цветами… Меня мало кто мог обойти. Я была креативная, теперь это так называется. Художница от шляпного ремесла… Чертовы автомобили! Как только они вошли в моду, каждый захотел купить себе автомобиль, и женщины тоже стали водить, и все хотели ездить с опущенным верхом, чтобы ветер в лицо – и прощайте, шляпки! Конечно, кто постарше, продолжали их носить, но это поколение с годами вымерло. Я ставила в витрину шляпку, в которой не стыдно показаться на люди, но она там так и висела неделями – разве что кому-нибудь нужно было приодеться на свадьбу, ну или на похороны, если шляпка из мятого бархата. Я расстраивалась, а потом стало еще хуже. Пришлось попросить у Родри дополнительный капитал, почему же нет? Разве мы не родня? Он в конце концов раскошелился, но без удовольствия, надо сказать. Наверно, Винни его заставила. Она знает, как добиться своего, а Родри слаб, только хорохориться умеет. Слаб, и я его не боюсь. Ни на йоту. Он преуспел, этого у него не отнять. Но ему везло, а везет не всем. Как же Винни его заполучила? Это была загадка, но кое-кто из девушек говорил, что она его поймала «на отскоке», после Элси Хэар. Он слишком гордый и не желал быть брошенным. Считал себя великим сердцеедом. У него был такой вид, вроде бы манящий, но вместе с тем и неприступный, а это действовало на девиц как валерьянка на кошек. И до сих пор действует. И Винни его ревнует, что хотите говорите. Она до сих пор ревнует, а в этом городе найдутся женщины, готовые в него вцепиться. Участницы драматической группы, как они это называют. Вечно просят его играть в постановках. Хорошо, что он в основном занят. Да и какие роли он мог бы играть? Стариков. Предложи ему сыграть старика, он тебе спасибо не скажет. Но меня не удивит, если… Он одевается молодо, не по возрасту. А сколько тратит на одежду, одному Богу известно. Я всегда была бедная, а кто бедный, тот видит жизнь с изнанки и замечает то, что другие упускают. Я старалась. Определенно старалась. Но ничего не помогало, и я пала духом, и те деньги, что Родри мне одолжил, не помогли во времена автомобилей и флэпперш, которые вообще не знали, что такое шляпка. Стриженые вертихвостки! Если б мы в свое время так себя вели, люди бог знает что сказали бы! Закатанные чулки! Не успела и война кончиться! Вот как эта Джулия. О, Брокки меня не обманет. Ни в жизнь! Я замечаю, как он смотрит – когда думает, что я ничего не вижу… Винни уже клюет носом. Скоро захочет идти спать. Пойду-ка я разогрею молоко. Надеюсь, эти мерзкие иностранцы уже убрались из кухни. Они так на меня смотрят, будто хотят убить… Но сначала попробую все-таки найти усы Карла. Как тогда говорили? Целовать мужчину без усов – что есть яйцо без соли…

(3)

МАЛЬВИНА

(Читает «Сент-Эльмо» Аугусты Джейн Эванс; фоном служит музыка, «Когда б я мог» в исполнении Эмилио де Гогорса – запись фирмы «Викторс Ред Сил». Еще на один слой глубже звучат ее размышления.)

Как приятно снова видеть «Сент-Эльмо». Это Мин его нашла, под кучей всякого мусора, что Родри навалил в дальней комнате. Зачем она там рылась? Вынюхивала. Она еще девочкой все время вынюхивала. Пятьдесят лет, не меньше. Я его купила после того, как посмотрела постановку. Ида ван Кортленд. Я не встречала женщины элегантней. Та последняя сцена, когда Сент-Эльмо говорит: «Неужели Эдна Эрл благочестивей Господа, которому служит?» Пауза, она смотрит ему в лицо, а потом произносит: «Никто никогда не имел столько слепой веры, столько беззаветной преданности, сколько я дарю вам, мистер Мюррей; вы моя первая, последняя и единственная любовь». Нынче так уже не разговаривают. Но видишь, что на самом деле. Да-с! Брокки засмеялся, когда увидел, что я читаю. Но я за всю свою жизнь прочитала больше книг, чем он, хоть он их и проглатывает. Я знаю, что сердце книги – это не только слова и то, что из них получаешь. Впрочем, я думаю, нынче в университете не интересуются сердцем чего бы то ни было. Сплошная голова и никакого сердца. Они и «Отверженных» теперь презирают. Ну пускай напишут лучше, вот что я скажу. И музыка тоже. То, что он покупает и ставит. Нигде ни единой мелодии. Попадаются хорошие песни. Та, что он вчера ставил, от которой Мин расплакалась. Ей не повезло в жизни. Во-первых, ее хворь. Вчера я видела, как у нее случился припадок прямо за столом. Она думала, никто не видит, но я видела. Теперь врачи называют это petit mal. Мы раньше говорили «эпилепсия», но эпилепсию теперь называют grand mal. Хорошо бы она не запирала дверь уборной. Вдруг у нее случится припадок прямо на толчке, и как тогда ее доставать? Но старую деву не отучишь. Старая дева. Я одна из нас троих вышла замуж. Больше всего мы боялись чахотки. У нас у всех были плохие легкие. У Мин не хватило характера против старой миссис Холл, а бедняжке Кэрри пришлось зарабатывать на хлеб после того, как папочка разорился, а я вышла замуж. Мамочка меня так и не простила, хоть я ей и посылала деньги по-тихому. Бедняжка Кэрри. Она играла как настоящая пианистка. Могла пойти по музыкальной части, если б ей хоть чуточку больше повезло. Она отбарабанивала «Большой концертный парафраз из „Фауста“ Гуно» так, что все только глазами хлопали. Там прекрасная мелодия вальса. Эд Гульд любил ей подпевать такими словами:

– Петь я могу, как соловей!

Сладкие трели сплетать!

– Да ты совсем осоловел!

Лучше иди-ка ты спать!

Он думал, что это очень остроумно, только однажды мистер Йейг ему сказал: «Мистер Гульд! Когда некто насмехается над высоким искусством, оно не терпит урона, но это определенным образом характеризует насмешника». И Гульд прямо на глазах увял, что твой осенний листок. Мистера Йейга все уважали. На то Рождество он подарил мне «Отверженных» с очень милым посвящением. Он знал, что я ценю хорошие книги. Я ее перечитывала раз пять, наверно. «Отверженные» побьют «Сент-Эльмо» одной левой. Реальность! Вот что понимал Виктор Гюго. Реальность! А этот Гульд! Он мнил себя остряком. Однажды принес в контору шоколадные конфеты и угостил всех девушек. Кусочки мыла, он их покрыл шоколадом в кухне-кондитерской Элфа Тремейна. Но в те дни девушки, служащие в конторе, были диковинкой, и нам приходилось многое сносить. Мне хотелось оттуда выбраться. Выйти замуж. Не только для того, чтобы выбраться. Хотелось чуточку романтики в жизни. Не у одной Кэрри был талант. Я хорошо пела. Уже много лет не пою. Астма. От папочки, надо думать. С годами стало хуже. У нас у всех были плохие легкие. Но я обожаю хорошие песни. Де Гогорса.

Когда б я мог к тебе прийти

Лишь раз, один лишь раз.

А ты б сидела взаперти,

На руку оперлась,

И так печальна, нету слов…

Какой голос! Богатый баритон. Я слышала, как он пел на той репетиции. Но каждый раз, сходя со сцены, он проскакивал вперед своей аккомпаниаторши, а ведь она женщина! Джентльмен пропустил бы ее первой. Но он, конечно, был великий певец и много мнил о себе. Наверно, ему кое-что прощается.

Когда б я мог к тебе прийти

На твой печальный зов.

Всю ночь готов я был идти,

Чтобы уже в конце пути,

Склонясь над спящею тобой,

На ухо прошептать:

«Моя любовь!

Моя любовь!»

Мне кажется, это песня жениха, который умер, не дожив до свадьбы. Де Гогорса пел почти как призрак, так тихо и таинственно, и очень нежно. Не дожив до свадьбы. Как у бедной Мин. Только Гомер Холл не умел петь. Медведь на ухо наступил. Может, к Мин является такой призрак? Нет, не может быть. Лишена воображения. Это я у нас всегда была с фантазией. Но что мне было с ней делать? Три дочери, мы остались с мамочкой, когда папочку увезли в приют для нищих. Он до конца паясничал на виду у всей улицы. Фантазия не помогла бы содержать мамочку так, чтобы она жила, как привыкла. Одно время я сочиняла стихи. Никуда не годные, должно быть. Когда я вышла за Родри, то даже писала всякое для его первой газеты. Для рождественского выпуска. Как мы над ним корпели! Наверняка читателей не волновало, будет у газеты рождественский выпуск или нет, но Родри решил, что будет. Он был гордый и хотел всем показать. И показал. Он преуспел. Теперь богат. Жалко, мамочка не увидела. Она его никогда не любила, и я знаю, что он ее тоже недолюбливал, хотя вслух об этом никогда не говорил. Надо отдать ему должное. Гордый! А как он пел!

Твой взгляд страшней врага любого,

Пред ним не устою.

Я безоружен пред тобою —

О милости тебя молю!

Он, бывало, пел это на концертах и глядел прямо на меня. Я изо всех сил старалась не покраснеть. Он мне говорил такие вещи, даже когда мы уже поженились. Валлийское краснобайство, конечно. Я никогда особо не верила его разговорам. Но они согревали холодную жизнь. Мою жизнь. Почему она холодная? Если б я знала. Из-за мамочки и папочки, надо полагать, но так думать нехорошо. Он мне говорил все такое до той ужасной ссоры. Может, это я виновата? Он так и не понял. Что хотите говорите, а нужен трезвый взгляд. Не только сплошная романтика. Как в той арии из мюзик-холла, которую он любил петь:

Жизнь не столь прекрасна,

Помнить все должны:

Кто-то ж зашивает драные штаны…

Сделанного не воротишь, но после той ужасной ссоры так и не стало как прежде. Брак – это на всю жизнь, и я всегда была верна. Как бы ни вел себя другой супруг. А он мне верен? Иногда я сомневаюсь. Эта женщина, которая приходит к нему в контору и ноет про свой неудачный брак. Ну допустим, ее муж негодяй, а кто виноват? Она сама его выбрала. Жаловаться другому – это нарушение верности. Она построила себе дырявую крышу. Ну теперь пускай сама под ней и живет, вот что я скажу. Конечно, Родри смеется над ней, когда рассказывает мне, но, может, это для отвода глаз. Я знаю, он ей дает деньги взаймы. А эти, другие? Считают себя важными дамами, потому что у них мужья университетские преподаватели, или военные, или еще какая-нибудь ерунда. Им просто заняться нечем. Я слышала, как они хвастают своими «интрижками», так это у них называется. Хотя я бы не поручилась, как далеко их интрижки заходят. Все эти объятия и поцелуйчики на Рождество. Тошнит. «„Мы, яблоки, отлично плаваем“, – сказал кусок лошадиного…» Старая поговорка. Когда мне было четыре года, мамочка меня отлупила – за то, что я повторяла слова, услышанные в кузнице… Может, он развлекается у меня за спиной? Он всегда умел обаять женщину, но я знаю, как он на самом деле робеет в глубине души. Многие женщины думают, что робеют только дураки, но я-то знаю. Робкие-то порой и попадают в самую большую беду… Боже, иногда я горю от ненависти, и что хуже всего – сама не знаю, кого это я ненавижу. Но я ненавижу, до головной боли, а теперь не могу даже в сад пойти и подергать сорняки, чтобы выместить злобу. Может, это моя фантазия? Она всегда была для меня проклятием. Порой она меня почти убивает. Сижу тут и воображаю себе всякое, иногда отвратительное. Откуда берутся все эти ужасы? Может, они оттого, что я женщина? Женщина с фантазией, которую некуда приложить, кроме подозрений и ненависти. Ненависть – яд, и если она разлилась по всему телу, то уже ничего не остается делать, только сидеть и ненавидеть до тошноты, до упадка сил. Затягивает, как наркотик. Брокки изучает психологию в университете. Интересно, им там об этом рассказывают? Брокки унаследовал фантазию от меня, но думает, что от папы. Девочкой я пыталась писать. Стихи. Но выходили ненастоящие. Вымученные. Но чувствовала-то я настоящее. Его папа никогда ничего не писал, только для газеты, и вот это у него хорошо получалось. Политика. Передовицы, которые, как он выражался, сочились кровью. Может, это у него от дяди? Старого Джона Джетро Дженкинса? Вот он-то умел писать, вечно строчил письма в газеты, аж ядом исходил на правительство. Был ли от этого какой толк? Да никакого. Старый балабол. А как тетя Полли его уважала! «Мальвина, ты не можешь критиковать хозяина дома» – так она говорила каждый раз, стоило мне не стерпеть его чепухи. Хозяин дома! Заложенного-перезаложенного по самую крышу и ветхого от недогляда. Бывало, огонь в камине погаснет, а хозяин сидит в постели прямо в пальто и шляпе и читает энциклопедию! Я знаю, Родри ему помогал потихоньку. Думал, что я не вижу. Что ж, родная кровь – не вода. А уж валлийская кровь точно гуще воды. Густая и липкая, как смола. Жаль, что кровь, которая связывает меня и Брокки, жидковата. Мой сын! Фантазия у него от меня, я знаю. Могла бы я стать писательницей? Виктором Гюго в юбке? Что пошло не так? Что пошло не так в самом начале? Мне нравилось быть работающей девушкой. Собственные деньги. Конечно, я не могла с ними делать все, что хочу. Приходилось их отдавать папочке и мамочке, после того, как папочка разорился, и все время, пока он жил с нами. А когда его упрятали, мамочка стала еще больше нуждаться в деньгах. Не важно. Мои собственные деньги, я их сама зарабатывала. А теперь разве у меня есть деньги? Кучи, но они не мои, а Родри. Я к ним никакого отношения не имею. Конечно, я числюсь директором нескольких его компаний, но что это значит? Иногда он кладет передо мной бумаги: «Подпиши вот тут. Ты этого не знаешь, но утром ты побывала на заседании совета директоров». Он хочет как лучше. Не хочет, чтобы я об этом беспокоилась. Но такое беспокойство было бы мне приятно. Вот работу по дому я всегда ненавидела; когда мы еще были бедные, я иногда подметала пол и вдруг понимала, что пла́чу. Давно. Я уже много лет ничего не подметала. Этим иностранцам приходится. Они ничего вроде бы. Честные и дом держат в чистоте. Конечно, не так, как в наше время. Не по-голландски. Не по-мамочкиному. Раз в неделю вычищать замочные скважины намасленным пером. Такое у нее было в заводе, и она следила, чтобы мы это делали. Конечно, сама она мало что могла делать по дому, разве что изредка чай заваривала. После того как папочку увезли в приют для нищих, она совсем пала духом. Сказала, что у нее не осталось сил для домашней работы… Интересно, кто смотрит за домом в Уэльсе – теперь, когда я не могу приехать туда и проследить? Там вечно нельзя было найти нормальной прислуги. Не только на лето. Крестьянские девки и старухи-кухарки, похожие на цыганок. А какие грязнули! Ужасно не любили, когда я неожиданно заходила на кухню, а они там сидели, пили крепкий чай, набивались хлебом с вареньем и сплетничали. Но я в доме хозяйка, разве не так?.. Нет, в том доме я никогда не была хозяйкой. Это был дом Родри. Символ Уэльса – для него. Холод и сырость даже в июне. Я так и не полюбила тамошних жителей. Пустозвоны. И лицемеры. Никогда не знаешь, что они о тебе говорят за глаза. Сельская знать! Почти все обнищали. А городские и того хуже. Он мог часами сидеть в какой-нибудь грязной лудильной мастерской, потому что знал хозяина еще мальчишкой, и молоть языком, перемолачивать старую солому, а я сидела на улице в машине и чувствовала, как надвигается очередной приступ головной боли. И вдруг хоп – и мы уже в высшем обществе. Все такие расфуфыренные, что хоть стой, хоть падай. Мы, яблоки, отлично плаваем! Приступы головной боли, потом астма. Да чего греха таить, я ненавидела Уэльс и то, как Родри туда тянуло. Эти женщины, которых он встречает в свете. Хихикают. И ему нравится хихикать вместе с ними. Как эта Джулия. Хихикалка. Так и хочется схватить ее за эту длинную волосню и оттаскать как следует! Так, надо с этим кончать и идти спать, а то я себя до тошноты доведу. О, ненависть, ненависть! Яд моей жизни, и самое ужасное – у меня хватает ума ее распознать! От ненависти нет лекарств, и именно потому моя фантазия превратилась в… Я уже шесть страниц «Сент-Эльмо» прочитала, но не восприняла ни слова. Может, я тупею? Нет, клянусь, ничего подобного, хоть Родри порой и обращается со мной так, будто я глупенькая. Я не слепая. Вижу, как Брокки на меня смотрит, когда я пытаюсь объяснять ему, как устроена жизнь. Наверно, в его глазах я невежественная, глупая старуха. Но я по-прежнему знаю латынь лучше его, хоть я даже старшие классы не закончила, мне пришлось идти учиться на секретарские курсы. Скоропись Питмана. Я до сих пор ее не забыла, иногда пишу записочки сама себе и оставляю по дому – пускай Брокки знает: я могу написать нечто такое, что ему не прочитать. Мистер Йейг говорил, я самая лучшая стенографистка из всех, что у него работали. Наверно, туда и ушла моя фантазия. К власти пришла реальность. А теперь вообще все ушло, остались только сны. Мне кажется, случилось то, о чем я читала в книгах. Как в этой. «Сент-Эльмо».

Склонясь над спящею тобой,

На ухо прошептать:

«Моя любовь!

Моя любовь!»

Это уже глупости. Еще немного, и я разрыдаюсь, и никто не поймет почему. В постель.

– Мин, будь добра, принеси мне горячее молоко наверх минут через пять. Нет, спасибо, по лестнице я сама поднимусь.

(4)

Я сжимаюсь от стыда, смотря этот фильм; он повергает меня в глубокое смущение. Бьет по самому больному. Бегство лоялистов в Канаду и после этого великого напряжения духа – постепенное загнивание. Ладно. Анабазис из Динас-Мавдуй в Траллум, взлет и падение семьи методистов. Ладно. Но это… Этот юноша, вроде бы читающий «Королеву фей», но на деле, как и другие трое, преющий в собственных мыслях, – мой отец, и я не хочу ничего знать о его отношениях с какой-то Джулией. Мою мать звали Нюэла. Нюэла О’Коннор из Дублина, женщина-ученый; холодноватая, но добрая и достаточно хорошая мать. Между моими родителями не было пламенной любви. Так, градусов двадцать по Цельсию. Температура в библиотеке «Сент-Хелен» – осязаемая, физическая температура – не меньше двадцати семи градусов, а психологическая температура подходит к точке кипения. Томление на медленном огне. Но я вынужден смотреть фильм.

Да можно ли назвать это фильмом – удивительное воскрешение физического присутствия людей, всего, что выходит далеко за рамки возможностей фотографии? Фильм, что передает температуру в комнате. Запахи, ощущение тошноты, что окутывает мою бабушку и расползается по дому, недочеловеческое сознание собаки Джейни, которая не ведает о сложностях в жизни людей, но, как свойственно собакам, впитывает все и все отражает своей сонливостью, слабостью нервов и обжорством. Джейни хворает жизнью этого дома.

Технически фильм превосходит все, что я когда-либо видел в бытность свою кинокритиком. Экран расщепляется и показывает сразу множество изображений или несколько бок о бок так, что они комментируют друг друга, или разбухает одним огромным, чудовищным и пугающим крупным планом; цвета варьируют от тусклой сепии, в которой мы видели печальную жизнь Мин, до палитры Караваджо у несчастной бабушки с ее богатой фантазией. Он воздействует на все чувства, включая обоняние. Наш век пренебрегает обонянием больше, чем остальными пятью чувствами, но запах пробуждает воспоминания остро до боли. Предполагается, что мы не нюхаем других людей. Миллионы долларов тратятся на различные средства для уничтожения человеческого запаха – либо прямо в источнике, либо в носу ближнего. Но для возбужденных, для подлинно любознательных, для очарованных или порабощенных – что расскажет правду лучше запаха? Вот сейчас я слышу запах здорового тела, мыла, лавровишневой воды и дорогой одежды и знаю: это дедушка.

(5)

РОДРИ

(Его мысли сопровождаются звуками музыкальной комедии двадцатых годов под названием «Леди Мэри»; мы слышим голос Герберта Мандина, комика тех лет:

Что янки об Англии знают?

Что всех Остин Рид обшивает:

Рубашек нашьет,

За доллары шлет

И всех, как родных, одевает.

Родри в шестой раз перечитывает Вудхауса – то место, где Берти Вустер размышляет о своей былой любви к Синтии: «На редкость хорошенькая, веселая и привлекательная барышня, ничего не скажешь, но помешана на разных там идеалах. Может, я к ней несправедлив, но, по-моему, она считает, что мужчина должен делать карьеру и прочее».)[37]

Делать карьеру. Надо думать, я ее сделал. Но какое отдохновение для души – читать про человека, которому это не нужно и который не имеет ни малейшего намерения даже попробовать. Какое блаженство – читать об аристократах, чья главная забота – выращивать цветы, или там призовых свиней, или просто приятно проводить время. Что янки об Англии знают? А что канадцы знают об Англии? И если уж на то пошло – что знает о ней Пэлем Генри Вудхаус? Потому что он пишет не об Англии – его герои живут в сказочной стране, какой Англия никогда не была. Брокки говорит, о Вудхаусе кто-то сказал, что его книги – музыкальные комедии, только без музыки. Для меня их очарование именно в этом. И в магии языка. Бегство от настоящей жизни. А что в этом плохого? Разве я не хлебнул настоящей жизни полной ложкой? Или того, что называют настоящей жизнью (обычно подразумевая под этим что-нибудь гадкое). Я вкусил настоящей жизни, когда патер объявил, что мы эмигрируем в Канаду. (Музыка меняется на «Yn iach i ti, Cymru», «Прощание с Уэльсом».) Сначала поехали Ланс и я, «чтобы высмотреть землю»[38], как он выразился, но на самом деле, я думаю, чтобы мы не застали последней агонии, когда отец продавал лавку и мебель, чтобы рассчитаться с долгами – добродетельная душа, он уплатил все до последнего пенни, – запирал ставни и покидал любимые места. Но я держался за один весомый факт, а именно – что двенадцать пенсов составляют шиллинг, двадцать шиллингов – фунт, а если еще шиллинг прибавить, получится гинея. Где я этому научился? Может, чувство денег – врожденное? У патера его совсем не было. У дяди Дэвида тоже, определенно, хоть ему и хватило ума жениться на Мэри Эванс «Ангел», у нее-то деньги водились. У дедушки был нюх на деньги, но недостаточно, чтобы их удержать. Выступил поручителем за этого Томаса! Как он не распознал, что Люэллин Томас в лучшем случае ненадежен, а может, и вовсе жулик? Старый обманщик-ханжа! Религия для этих людей была вроде наркотика. Она им так застила глаза, что они могли в упор не видеть правды. То был великий день в моей жизни, когда я отверг религию. Да, отверг, но не внешние проявления – матер очень огорчилась бы, заподозрив, что я не предан методизму весь, от макушки до пяток. Может, это лицемерие? Без некой доли притворства жизнь невыносима. Все люди притворяются; но некоторые притворяются для Бога. Матер. Лучшая из женщин. В нашу последнюю встречу с Лансом, когда справляли его шестидесятипятилетие, он сказал: «Род, наша матер была самая лучшая, самая милая» – и зарыдал. И я тоже. Только ее молитвы спасли нашу шкуру в этой ужасной стране. (Музыкальное сопровождение сменяется на «Думай, как другим помочь».) Глупая песня, но матушка не была глупа. В тот ужасный первый год она перед каждым скудным ужином заставляла нас опуститься на колени и начинала молиться – патер не мог ей вторить, он слишком пал духом, чтобы молиться вслух, – чтобы Господь благословил нас в новой стране. И Он услышал. Не поспоришь. В тот вечер, в декабре, Ланс опоздал на ужин и на молитву и вдруг ворвался и перебил матер – и мы сразу поняли, как важна его новость. Он закричал: «Патер, в „Плугах и комбайнах“ на двери объявление, они ищут счетовода!» – и патер подскочил на полуслове и выбежал. А по возвращении сказал, что поймал мистера Ноулза, когда тот уже запирал дверь, и получил место. Ноулз велел ему снять объявление и явиться к восьми утра. Наверно, его впечатлили правильная речь и честный вид отца. То был великий вечер для нас. Матер не сказала открытым текстом, что Господь услышал нашу молитву, но мы и так знали. Даже я верил. С тех пор наша нужда кончилась. Патер проработал там, на заводе, до конца жизни. Конечно, эта работа была ниже его способностей, но это была работа, а он никогда не умел обращать свои способности в деньги. Обещание, данное матери в ее смертный час. Оно его в каком-то смысле погубило. Никогда не забуду, как Ланс ворвался в молитву матер с важной новостью. А мой успех – проявление Господней милости? Или удача? Или я обратил свои способности в деньги? Никто не знает, но я не сомневаюсь, что сказала бы матер… Капелька умного притворства могла бы спасти патера. Слишком добродетельный. Избыток добродетели может быть губителен… Ужасные первые дни на работе. Рабочие в типографии «Курьера» изводили меня нещадно. «Род, эта женщина в наморднике – правда твоя мать? А что с ней такое? Может, она кусается? Вы потому и уехали со Старой Родины – твоя мать кого-нибудь покусала?» Я не мог заговорить об этом дома. Не мог попросить мать не надевать на улицу эту чертову проволочную клетку. Она набивала туда какой-то ваты, пропитанной ментолом, – была уверена, что это спасает от канадской простуды и помогает от ее астмы. Ей даже в голову не пришло, что это странно выглядит. Насмехаться над матерью мальчика! Они были грубые люди. Меня это ранило в особо чувствительное место. Вторжение в самую глубину души. Мой дом… И патер. То объявление, что я для него напечатал в «Курьере»:

Портной, специалист по индивидуальному пошиву ищет работу. Восемнадцать лет опыта в закрое и подгонке. Обучался в Лондоне (Англия). Писать в редакцию, п/я № 7.

«Род, что такое индивидуальный пошив? А эти штаны, которые на тебе, они тоже индивидуального пошива из Лондона? Что, там нынче в моде заплатки на коленках?» Чего я только не натерпелся от печатников «Курьера»! Они были люди не плохие, хотя Бик Браудер и Чарли Дилэни – едва-едва лучше уголовников. Просто из другого мира. Не того, в котором я вырос. Пятнадцать лет, только что с корабля… Наверно, это объявление было самой большой неправдой, что патер себе позволил за всю жизнь… Он никогда не был настоящим портным, а «обучение в Лондоне» сводилось к нескольким приемам, которые изредка показывал ему дядя Дэвид. Но ему нужна была работа, и он, видимо, решил, что как неудачник должен вернуться к самым истокам, то есть к портняжному делу. Выглядел жалко. Но разве я мог сказать об этом вслух? Собственному отцу? Немыслимо… Я многим иммигрантам помог в свое время. Я знаю, что они чувствуют. Горечь расставания с домом, встреча с новой страной с самой худшей стороны, со дна… Мне не забыть первый день в «Курьере». Мы с Лансом прибыли в субботу, под вечер, и дядя Джон сказал, что у него для нас есть работа, и прямо в понедельник утром мы приступили. Я боялся до потери пульса. Я – мальчишка в типографии, так называемый чертенок, а я в жизни не видал печатного станка. Начал Дилэни: «Возьми-ка ведро щелока и отскреби писсуары». Так всегда делали с новым учеником. Первым делом ему давали самую мерзкую работу, чтобы смирить как следует. Словно я нуждался в смирении! От щелока у меня облезла кожа на руках, а от вони тошнило. Печатники. Большие любители пива. Моча зловонная. А потом: «Сходи-ка на рынок да принеси нам фруктов на ужин». – «Каких фруктов, сэр?» – «Любых, педрила ты безмозглый». – «А можно мне получить деньги на фрукты, сэр?» – «Ты что, думаешь, мы за них платим? Хватай что сможешь и беги, а если попадешься, не говори, что ты отсюда, или я тебе башку проломлю». И я воровал, и меня это почти убило. Вор! До чего я докатился! Может, в аду и хуже, чем было мне в ту первую неделю в «Курьере», но вряд ли. Дело не только в ругательствах, непристойной брани и постоянных сальных шутках о женщинах, не только в плевках табачной жвачки и вони мужчин, которые, похоже, никогда не мылись. Дело было в том, что в нашей молельне называли богооставленностью. В страхе, что Бог меня покинул. Тогда я и узнал, что у Него два лица. Я сменял веслианскую конгрегацию на профсоюз печатников… Такой была моя Канада. Вот тебе и поля пшеницы с фермером в элегантных бриджах. Мы с Лансом жили у дяди Джона и тети Полли. И каждую неделю отдавали им бо́льшую часть своего жалованья на покупку мебели для нашего дома, к тому времени, когда матер, патер и сестры приедут в Канаду вслед за нами. Они приехали через год с лишним. И прямо перед их приездом мы попросили деньги у дяди Джона, а он сказал: «Не волнуйтесь, мальчики, я разберусь с вашим отцом». И больше мы об этих деньгах не слышали. Он их потратил, проклятый старый негодяй. Ну что ж… он был неплохой человек, только ненадежный в смысле денег. Когда мы рассказали патеру, он очень расстроился, но ни единым словом не упрекнул Джона Джетро. Ведь дядя Джон был братом матер, и патер не хотел ее огорчать. Я не рассказал об этом ни одной живой душе. Даже Вине. Обмануть двух мальчишек – ну как он мог? И ведь он стоял выше нас во всех отношениях. Гораздо лучше образован. Но образование, кажется, никак не помогает в денежных делах… Взять вот Брокки. Он по-настоящему смышленый, надо думать. Во всяком случае, Джимми Кинг меня в этом уверял. Но он, кажется, готов пожертвовать своим будущим ради этой проклятой Джулии. Что он в ней нашел? Дурацкий вопрос. Что мы вообще можем разглядеть в чужих отношениях? Но любовь ли это? Похоже, он просто втюрился. Он ее раб. Думает, что я не вижу, но я вижу. Может, потому, что и сам пару раз бывал рабом. Возможно, это семейное. Может, мы переоцениваем женщин? Все бы ладно, но у Джулии в семье наследственная душевная болезнь. Мать. Старый дед. Они не сидят под замком, но мы не сажаем людей под замок, если семья обеспеченная. В этом случае считается, что они не сумасшедшие, а невротики. То есть до тех пор, пока они не подожгут дом или не начнут гоняться за кем-нибудь с ножом. Как Уильям Макомиш. Вот он – славный образец невротика! И наверно, мне следует понимать, что Брокки и его внук тоже, а не только патера. Это в крови… Может, это проглядывает и у Вины? Нет, ерунда. Более уравновешенной женщины, чем она в молодости, я не встречал. Сейчас, конечно, все стало по-другому. Ей, бедняжке, приходится переносить такую тяжелую хворь, а это разъедает и душу, а не только тело. Она не невротичка, но несет слишком тяжкую ношу… Ведет ли Брокки аморальную жизнь? Зашел ли он слишком далеко с этой девицей? Это может быть ужасной ловушкой, и мужчина не всегда бывает виноват. Это ужасно опошляет. Принимает ли он меры предосторожности? Не поговорить ли с ним? Он наверняка надо мной посмеется. Если женщина сразу после выпьет стакан очень холодной воды, это помогает. Мы с Виной всегда так делали. Контроль рождаемости… Почему она так ненавидит Старую Родину? Каждый год я прошу ее поехать со мной в Белем. Но после первых нескольких лет она стала говорить, что ей это не под силу. Я знаю, она не хочет, чтобы и я ездил. Но я езжу и живу там один – или беру с собой Брокки, – и я клянусь, эти поездки спасают мне жизнь. Покой, счастье, блаженный отдых от чужих болезней и от старухи Мин… Мин. Это ведь тоже семейное. У нее точно винтиков не хватает, вот что. Она думает, я не видел ее очередного припадка вчера за ужином… скребла рукой в блюде с горчичными пикулями… Хорошенькая у Брокки наследственность – астма и с отцовской стороны, и с материнской. Petit mal, который в любую минуту может перейти в grand mal. Разорение. Банкротство. Разочарование и ожесточение сердца. Эта ужасная беда с Мальвиной… Хватит! Вернемся к Вудхаусу.

Что янки об Англии знают?

Нет, это не Англия. Даже не вудхаусовская страна Нетинебудет. Старая Родина. Страна, которой никогда не было. Как там ее называют в тех стихах? Земля потерянной отрады…[39] Но что она была такое, если вдуматься? Жизнь не столь прекрасна, рваные штаны и все такое. Грязные байки портных, которые я не должен был слушать. Помойка Боуэн, который околачивался по Лайон-Ярду и был готов выпить стакан собственной мочи за пенни. Сколько пенсов он сшиб с мальцов вроде меня, желающих посмотреть, умрет ли он, – нам говорили, что это смертельно. Мы с Фредом Ффренчем скинулись по полпенни, на пробу. И удостоверились, что там в самом деле моча, что он не подменил ее пивом незаметно для нас. Умер ли Помойка? Нет, конечно. Он и дальше жил и пил мочу. Лиз Дакетт и жокей Джек… Про них я тоже кое-что знаю, это уж точно. Они грешили, но грех, видно, шел им на пользу. Бедная старуха Лиз. Патер посылал ей деньги, которые не мог себе позволить, каждый месяц, потому что она осталась нам верна, когда мы бедствовали. До самой ее смерти. Ланс ей сроду гроша не послал бы. Он ожесточился. А может, просто поумнел. Когда я ему об этом сказал, он ответил: «Я никогда не помогаю слабым». Жестко. Но в этом есть определенный смысл. Слабого не сделаешь сильным, как ему ни помогай. Лиз была добрая душа. Умерла наверняка от сифилиса – любому было видно, к чему идет дело. Но даже сифилитики порой хотят есть… Борьба, борьба, борьба. В борьбе прошли мои годы. Брокки смеется, когда я так говорю. Наверняка тебе хоть иногда перепадало веселья, говорит он. Но я в беседах с ним напираю на трудности. У него жизнь была и есть легкая. Образование. Впрочем, он, кажется, в этом смысле одарен. Не могу сказать, что сам получил образование, – я только поднабрался того-сего на жизненном пути. Иногда я удивляюсь, насколько больше знаю, чем люди, у которых были возможности не чета моим. Поэзия. Я всегда любил стихи. Хотя Брокки называет те, что мне нравятся, слащавыми. «Парень из Шропшира». Да, во многих стихах я узнаю себя, хотя жил не в Шропшире, а рядом. Парень из Монтгомеришира. По другую сторону Рикина. И Бриддена[40].

Я помню синие холмы,

Поля и колокольни[41].

Но это было уже после. Когда я взялся за образование. Я не сомневался, что оно должно быть мучительным… Что за книги я покупал! Классиков из десятицентовой серии. «Послания к самому себе» Марка Аврелия. Она была первой, и осталась у меня до сих пор. Где-то лежит. Но я не продрался дальше третьей страницы. Джимми Кинг рассказывал, что Марк Аврелий был стоик и крепкий орешек. Проповедовал отстраненность от внешнего мира и братство всех людей. Как будто я мог отстраниться от внешнего мира! Приходилось барахтаться изо всех сил, чтобы он меня хотя бы не сожрал. Но вот братство всех людей – это да. Это мне больше понравилось, чем христианская любовь, которую проповедовали методисты. Она мне всегда казалась подозрительной. Можно любить брата, но не обязательно пресмыкаться перед ним и облизывать его язвы, как Франциск Ассизский. Его я тоже пытался читать. Сумасшедший. Я даже «Критику чистого разума» Канта купил. Она была подержанная, но все равно стоила целых семьдесят пять центов. Ни слова не понял. Это меня убедило, что я в самом деле глуп. Но я все же как-то выплыл. Жаль, что не довелось получить настоящее образование. Хотя, если посмотреть на Джимми Кинга – он профессор, но что толку от всех его знаний? Он клянчит у меня деньги в долг. За всю жизнь не отложил ни пенни. А я работал! Вечерняя школа. Тяжкая пахота после целого дня в «Курьере». Но именно там я открыл для себя книги, которые мне действительно нравились. Поэзию. Из моих соучеников мало кто любил поэзию – их в основном интересовало бухгалтерское дело и стенография. Я изучал то и другое, но в промежутки втиснул литературу. Теннисон, Суинберн. Поэзия, ближайшая к музыке. Кажется, у меня поэзия и музыка заняли место религии. И до сих пор занимают, наверно, хоть Брокки и называет мою поэзию и музыку дешевыми. Как легко образованная молодежь отбрасывает то, что служило нам опорой! Религия для меня иссохла. Словно букет, который высох и превратился в шелестящий труп самого себя, – Вина ставит такие на всю зиму и называет их бессмертниками. Пылесборники. Поэзия и музыка… Музыка, конечно, та, что была у нас дома. Мод отлично играла. Церковная органистка в семнадцать лет. Могла что угодно сыграть с листа. Какие концерты у нас бывали в воскресенье вечером! Мы все пели. У меня и Ланса лучше всего выходило «Сторож, сколько ночи?»[42]. Это дуэт. «Все нутро перетряхивает»[43], как выражался какой-то персонаж у Гарди. Я был пугливым, отчаявшимся Вопрошающим, тенором, а Ланс отличным басом пел партию Ободряющего.

Тенор: Сторож, сторож, сколько ночи?

Выпадает ли роса?

Не видна ли на востоке

Мертвенная полоса?

Бас: Ночь слабеет, ночь бежит,

Забирает тьму с собою,

Скоро солнце озарит

Златом – небо голубое.

Я – жалкая душа, охваченная страхом смерти, а Ланс – великое олицетворение всемогущей Надежды, и Мод грохотала на пианино, аккомпанируя, а наши голоса сливались, я смелел, и заключительный куплет мы гремели так, что публика была вне себя от восторга:

Могилы хлад и ночи мрак

Хранят мой жалкий, скорбный прах.

Восславлю утро, что грядет,

И ночь навеки изойдет!

На этом куплете матер всегда рыдала. Но счастливыми слезами – ведь это было обетование христианской веры, положенное на музыку. Бедная матер, она ушла первой. А Элейн пела «Прощай» Тости, и у нас у всех глаза были на мокром месте. Счастье страдания, как называет это Брокки. Типично валлийское счастье страдания. Но оно питало наш дух, как никогда не сможет та музыка, что нравится Брокки. Такого уже никто не поет. Впрочем, сейчас вообще уже никто не поет просто так – только за деньги. Мы-то пели, потому что не могли не петь… На некоторых вечерах пела и Вина, после того, как мы поженились. Отличное контральто. Ее звездным номером была немецкая песня, авторства какого-то Бёма. «Still Wie die Nacht». Но, конечно, она пела по-английски:

Глубже даже океана,

Словно ночь, нежна —

У тебя любовь такая

Быть ко мне должна.

Конечно, требовать такого от валлийского мужа-краснобая – это много. Но когда она пела:

Как скала тверда любовь,

Словно сталь, светла…

У меня любовь такая

Быть к тебе должна, —

я чувствовал, что эти слова у нее идут прямо из сердца. Тверда как скала. Такова ее верность – и моя тоже. Потому что в беде и в радости мы были верны друг другу. Кроме того одного раза. Но что теперь об этом думать… Бедняжка Мод. Умерла молодой. Чахотка. Это семейное. Джимми Кинг называет чахотку романтической болезнью, но выглядит она ближе к концу не очень романтично. Ужас и боль. Даже прикосновения невыносимы. Но бедняжка Мод получила ужасный удар. Ее жестоко бросили – меньше чем за месяц до свадьбы. Сейчас, кажется, чахотка ушла в прошлое. Брокки иногда к этому близок. Я узнаю по взгляду. Джулия. Почему в нашей семье столько мужчин творят глупости из-за женщин?.. Я точно вел себя как дурак с Элси Хэар. Но когда она меня бросила ради Элмера Вансикля, я это пережил. Никакая девушка меня не сломает. Счастья им двоим не было. Вансикль не мог удержаться ни на одной работе. Пил. Я встретил Элси несколько лет назад на Всеканадской выставке в Торонто. Не узнал бы, если б она сама не назвалась. Растолстела и потеряла передний зуб, и залепила дыру пластырем. Смешно и жалко. Она говорила вроде как подыгрывая. Не то чтобы с заискиванием, но уважительно. Уважительно ко мне! А ведь когда-то я был ее рабом, и она не может этого не помнить. Счастливо отделался. Она говорила ужасно неграмотно. Она бы меня позорила, в отличие от Вины. Вина шла вверх, и я тоже, и часть пути мы карабкались вместе. Броненосец-консорт, как у Бернарда Шоу в той пьесе. Что же случилось? Та ужасная ссора, наверно. После нее так и не стало как прежде. Но она хранила верность. Мы оба хранили верность. Я знаю, ее беспокоит, что я общаюсь с женщинами и среди них попадаются очаровательные, но у них нет того, что есть у нее. Унаследовано от предков-лоялистов? Возможно. Кажется, теперь люди, мнящие себя передовыми, не верят в наследственность. Но я происхожу из семьи портных и точно знаю, что первосортное сукно из шерсти второго сорта не сделать… Что будет с Брокки? У него хорошие задатки с обеих сторон, хоть он и высмеивает воззрения своей матери, и мои тоже. Но он не слишком плотно соткан. Жидковато, как говаривал дядя Дэвид, щупая ткань. Он-то знал, хоть и женился в конце концов на Ангеле. Мэри Эванс по прозвищу Ангел. Не потому, что в ней было что-то ангельское – так называлась таверна, где она была хозяйкой. Хороший паб. Прямо у церкви Девы Марии, где же еще быть таверне «Ангел». Ангел Благовещения. Таверну назвали так в те дни, когда церкви и пабы стояли не слишком далеко друг от друга – гораздо ближе, чем следовало бы, по мнению методистов. В «Ангеле» всегда было весело. Надеюсь, старина Дэвид весело прожил остаток жизни, хоть и вел себя как свинья по отношению к патеру. Старина Дэвид любил свободу и веселую жизнь больше респектабельности… Я уже дошел до конца главы, но, кажется, не воспринял ни слова. Но конечно, я эту книгу уже много раз читал. Вудхаус никогда не подведет. Почти как музыка. Смысл есть, но он не бывает четко очерчен – так, чтобы в него можно было ткнуть пальцем. Только ощущение. Наверно, для этого я его и читаю. У него Страна потерянной отрады оживает, по крайней мере частично… Вина пошла в постель, но еще не спит, я знаю. Мин понесла ей наверх это чертово горячее молоко. Я все время твержу Вине, что от молока бывает запор, а от запора – бог знает какие болезни. Но ее ничем не проймешь. Самоинтоксикация.

– Брокки, не знаю, как ты, а я пошел спать.

И я знаю, что ты собираешься делать, сын. Поставишь пластинку – Чайковского, на минимальную громкость – и будешь растравлять свое страдание по Джулии. Счастье страдания. Не думай, что тебе удастся его избежать. Я-то знаю. Ты просто подпитываешь его другой музыкой.

(6)

БРОКУЭЛЛ

(Когда отец выходит из библиотеки, Брокуэлл выжидает, пока тот поднимется по лестнице и зайдет в спальню к Мальвине – поболтать с ней пару минут и выключить ей свет. Брокуэлл в самом деле ставит пластинку на ортофон, прикрутив громкость. Но не Чайковского; пластинку он взял из портфеля, с которым ходит в университет. Она называется «Июнь в январе»; голос певца и мелодия – слегка жалобные, почти скулящие, по моде того времени.

В январе настал июнь —

Потому что я влюблен.)

«Просто удивительно, до чего сильно действуют пошлые мотивчики». Ноэль Кауард. Мистер Гилмартин, атрибутируйте цитату. «Личные жизни»[44]. Он удивительно прав. Эта песня пробирает меня так, как не пробирает более изысканная музыка. Потому что мои чувства пошлы? Нет; потому что это – голос моего поколения, а популярная романтика всегда сваливается в пошлость, и мне не судьба избежать того же самого. Во всяком случае, полностью избежать. Иначе быть мне занудным моралистом. Я-то лучше знаю или думаю, что знаю. Когда мне хочется романтичной музыки, я ставлю кого-нибудь из тяжеловесов, и мои предки думают:

Ему всегда претит все то,

Что так любезно мне.

О как, должно быть, утончен

Наивный сей юнец![45]

Гилберт и Салливен. И весьма мудро замечено. В них гораздо больше мудрости, чем обычно думают. Как там?..

И боль, что почти наслажденьем томит,

Сменит радость, что с болью граничит…[46]

Никто не включит эти строки в «Большую хрестоматию викторианской поэзии» под редакцией сэра Артура Куиллер-Кауча. Однако старина Ку нашел место для многих строк, которые и вполовину не так хороши. Очень раздражает, когда Фрости все время зовет его «Ку», словно они близкие друзья. Доктор Джеймс Плиний Уитни Фрост, выдающийся поэт и лектор, преподаватель английского языка и литературы в Университете Уэверли. Олицетворение поэзии и хорошего вкуса, который мы хотели бы привить молодежи. Никогда не пытайтесь цитировать Ноэля Кауарда в разговоре с Фрости. Он неплохой мужик, если б только не был таким чертовски безупречным. Мне подавай старину Джимми Кинга, который всегда будет второй скрипкой при Фрости, потому что Употребляет. Я видел, как он Употребляет – прямо в этой комнате. У папы отличный шотландский виски… «Я трезвенник, но очень толерантен», – говорит Джимми, залив глаза – с таким видом, будто мы этой шутки никогда не слышали. А я – гордость и радость как Фрости, так и Джимми, потому что умею писать рефераты, какие им нравятся: безупречные для Фрости и весьма упречные, но с юмором, для Джимми. Я прекрасно знаю, как быть гордостью и радостью своих преподавателей, и выжимаю из этого все возможное. Вот только для папы и матери я не гордость и не радость. Чтобы стать отличником в их глазах, недостаточно быть отличником в изучении английского языка и литературы. Нужно отказаться от Джулии… Почему мать ее так ненавидит? Именно ненавидит, хотя когда я набираюсь духу пригласить Джулию к нам, мать – сама любезность и олицетворение светских манер. Начинает разговаривать со всей четкостью и правильностью, прямо из девятнадцатого века. Этот осел Бидуэлл вечно твердит, что она очень «светская дама», – он думает, это прекрасный комплимент для женщин постарше. Бидуэлл, мой главный соперник в учебе. Но ему никогда меня не обойти. Слабо́; пускай он все знает и все читал, даже Вирджинию Вулф читал и делает о ней доклады в клубе английской литературы, но он никогда в жизни не испытывал настоящего чувства. А если и испытывал, очень старается не допускать его в свои работы. В тот раз он жутко разозлил Фрости, намекнув, что в дружбе Теннисона с Хэлламом было что-то подозрительное. Тут такое началось! «Я не совсем уверен, что полностью понял ваши инсинуации, мистер Бидуэлл, но если мои смутные догадки правильны, я должен попросить вас больше не высказывать подобных предположений у меня на занятиях». Я лучше всех остальных знал, что имеет в виду Бидуэлл, потому что однажды теплой весенней ночью он предложил это мне. Надеюсь, мне удалось тактично сформулировать свой отказ. Не хотел задеть его чувства, но… нет уж, спасибо. Бидуэлл все знает про Оскара Уайльда, с которым в нынешнее лето Господне в Уэверли нужно обходиться оч-чень осторожно. Бидуэлл прочитал материалы суда над Уайльдом в книге из серии «Примечательные судебные процессы Британии», умудрился ее раздобыть в спецхране библиотеки. Но он не знал, что человек, совративший Уайльда на кривые дорожки, был канадцем. Да, Роберт Росс, представитель одного из наших Первых семейств. Странный штрих к весьма жалкой роли Канады на поприще мировой литературы. Но Канада вообще странная. Уайльд, преданный мальчишками-рассыльными и безработными лакеями. Почему он их сразу не раскусил?

Всегда непрочно, ненадежно зданье,

Основанное на любви толпы[47].

Мистер Гилмартин, атрибутируйте цитату. Да, сэр. «Генрих IV», часть вторая. Как вы думаете, значит ли это, что Шекспир был снобом? А, мистер Г.? Не обязательно, профессор Дж. П. У. Ф. Возможно, это просто значит – он знал, что к чему, почем на рынке деньги и всякое такое. И вообще, снобы не всегда ошибаются. В.: А вы сноб, мистер Г.? О.: Время от времени, сэр, по мере необходимости и смотря по ситуации. Так же, как вы и все прочие люди… Любого возьми, он считает себя выше хоть кого-нибудь, верно, сэр? Мы с вами, например, снобы от литературоведения. Не то чтобы я ставил себя на равную ногу с вами, сэр, но я уже начинаю судить о людях по тому, насколько хорошо они знают английскую литературу. Но это вопрос непростой… Вот моя мать, например, считает, что Томас Гарди – первосортный автор, non penis canina[48], но я заметил, что порой она обращается к «Отверженным», а сегодня я застал ее за чтением «Сент-Эльмо», который наверняка получил какую-нибудь премию как Самый Худший Роман. Какой из этого сделать вывод? О вкусах не спорят. Тетя Мин к этой фразе неизменно прибавляет: «…сказала бабка, поцеловав корову». А мой отец вечно перечитывает Вудхауса и вдруг повергает меня в столбняк цитатой из Оссиана, которого, как выясняется, впитал вместе с материнским молоком. Я не читал Оссиана, но надо как-нибудь в него заглянуть… А что впитал с материнским молоком я? «Шведскую семью Робинзон», неплохо, а еще – «Детей воды»; проф. Дж. П. У. Ф. высочайше одобряет ее как подлинный образец английской литературы, но она к тому же одна из ужаснейших, нравоучительнейших детских книг – даже среди тех, что написаны пасторами низкой церкви[49]. Но еще – «Приключения Сэмми и Сюзи Хвостикс» и «День рождения крольчонка Пушистика», а это вообще никакая не литература… В.: Случалось ли вообще хоть кому-нибудь (за возможным исключением вас, сэр, проф. Дж. П. У. Ф.) вырасти на строгой диете из Лучших Образцов Человеческой Мысли? Нам всем нужна определенная доза мусора, чтобы оставаться людьми (опять же, за возможным исключением вас, сэр, проф. Дж. П. У. Ф.). Вроде «Июня в январе», так что давайте поставим ее еще раз. Удивит ли вас, профессор, если вы узнаете, что я вырос на газетных комиксах – да, всеми презираемых смешных картинках – и до сих пор глотаю их по нескольку штук в день? Я почерпнул из «Матта и Джеффа» множество ценнейших фраз. «Такое невежество действует освежающе», – говорит Матт, когда Джефф пытается написать слово «банан». А Джефф, добившись расположения прекрасной и грозной мисс Клатц, восклицает: «Матта кондрашка хватит от ревности». Мэгги, охаживая Джиггса скалкой, кричит: «Насекомое! Приземленный обыватель!» Я не могу без этих комиксов, как наркоман – без своей понюшки. Они не дают мне потонуть под грузом блистательности, устремлений, озарений, неземной красоты – то есть всего, что представляет собой английская литература. Разум не выносит величия в слишком большой дозе. Во всяком случае, мой разум. Очевидно, что вы, проф, этим не страдаете… В.: Скажите мне, проф, ради всего святого, как это получилось, что вас наградили таким имечком – Джеймс Плиний Уитни?[50] Нет, я ничего не имею против старины Дж. П. У. Никоим образом. Его нельзя назвать лодырем. А его лучшее достижение – то, что он привел Ниагарский водопад в каждый дом, как «Любовь цветет». Мощь водопада льется, мигая и дрожа, в стеклянный пузырек с крохотным острым хвостиком. Да, наша система гидроэлектростанций, которая превыше всяческой похвалы, вышла из чресел – извините за кажущуюся неделикатность выражений – Джеймса Плиния Уитни! В.: Так дело в этом? Неужели, когда вы все еще дремали в материнской утробе, вашим родителям было видение, что вы принесете канадской молодежи иной свет – свет Английской Литературы? Свет, невиданный на суше и воде[51], пока деятели вроде вас не начали перекачивать его в тысячи сияющих, вибрирующих ламп вроде меня, не говоря уже о много большем числе тусклых лампочек, годных только для чуланов и студенческих меблирашек? И у каждого из нас – крохотный острый хвостик на конце, чтобы прокалывать пузыри самомнения людей, не верящих в наш авторитет; вы в этом деле виртуоз, а, проф? О да, теперь я понимаю. Ваше имя, Джеймс Плиний Уитни Фрост, – один из великолепных каламбуров, которые так любит жизнь, но оценить их способны лишь немногие. Такие, как я… Однако «Июнь в январе» больше не подпитывает мою меланхолию. Что теперь поставить? «Любовь в цвету»?

В душе весна —

И вот она…

Нет, потому что Бидуэлл давеча сочинил на нее пародию и исполнил в столовой студенческого совета:

А вот сквозняк.

Он, словно враг,

Чиханье мне несет.

Нет, не сквозняк,

Вот я простак —

Моя любовь цветет!

Пародия может уничтожить подобный шлягер, но бессильна против подлинно талантливого произведения… Может, выпить? Нельзя. Старуха Мин замеряет уровень в графине, клянусь. Старая проныра. Если мне хочется поддать, приходится брать ржаное виски в монопольке и пить за компанию с Бидуэллом у него в комнате, в пансионе. Самую маленькую бутылку, «медвежонка». Из стаканов для полоскания рта, разбавляя водой из-под крана. Не для утонченных ценителей, но черт с ним. Как ужасны эти пансионы для студентов! А хозяйки – настоящие акулы! Это нельзя называть пансионом. Это меблированные комнаты. Там ведь не кормят. Студенты, которые не могут жить дома, как я, живут в меблирашках и едят в столовой студенческого союза. Фрикасе из ослиной печенки и оранжевое желе на десерт. Когда папа был молодым печатником, он жил в пансионе – в Торонто и недолго в Нью-Йорке. Три пятьдесят в неделю за комнату, завтрак, обед и ужин. Стирка оплачивается дополнительно. Постельное белье меняют раз в две недели. Он говорит, что кормили не так уж плохо, но однообразно.

Где-то там есть пансион,

Ой, далёко он.

Там дают три раза в день

Яйца с ветчиной.

Чуть унюхают жильцы

Яйца с ветчиной,

Так три раза в день они

Поднимают вой.

Тоже пародия. На церковный гимн. Как эти ханжи-викторианцы обожали пародии на все, перед чем были обязаны благоговеть! Фольклор пансионов. Вот, например:

Не будешь мил с хозяйкиной дочуркой —

Добавки не увидишь пирога.

Папа говорит, что, по его опыту, ни одна хозяйская дочь не была мало-мальски соблазнительной. Ни на пенни. Очень характерно, что после стольких лет жизни в Канаде он все еще говорит «пенни»… Конечно, на самом деле он здесь не жил. В сердце своем. Сердцем он в Уэльсе. Земля потерянной отрады. Может, она у всех есть? У профессора Дж. П. У. Ф. это Гарвард, где он писал диссертацию. У Джимми Кинга – Эдинбург, где он жил словно бы современником Бёрнса и сэра Вальтера Скотта, а Байрон заглядывал к ним на огонек на пути в Ньюстед. А мать – я знаю, где ее Земля потерянной отрады. Время, когда она была «бизнес-барышней», и первые годы брака, до того, как все пошло прахом и между ней и папой образовалась какая-то трещина. У него душа авантюриста, это понятно, но я порой задумываюсь насчет матери. Что-то потерялось или погибло на жизненном пути… Если нельзя выпить, надо еще музыки. Чайковского. Нынешние великие умы определили его во второй разряд. О, эти критики! Как они придирчивы ко всему, что известно кому-либо, кроме них, что не является их монополией в каком-то смысле, что не звезда первой величины. Интересно, догадываются ли они, сколько сил, мужества и попросту таланта нужно, чтобы быть во втором разряде? Что именно Чайковского? Шестую, пожалуй. Старое доброе адажио ламентозо. Ты гляди, какая чушь написана на конверте: «Его музыка, странное сочетание утонченности и банальности, неизменно трогает сердце среднего слушателя, для которого музыка – дело скорее чувства, чем мысли». Господи помилуй! А вот еще: «Пока в мире есть люди сходного темперамента, пока пессимизм и мучительное сомнение владеют сердцами смертных и их вопль эхом отражается в интенсивно субъективном, глубоко человечная музыка этого поэта, рыдающего в песне и так полно воплощающего дух своего времени – его усталость, разочарование, живое сочувствие и убийственные сожаления, – музыка Чайковского будет жить». Хотел бы я знать, какой дебил с отсохшими яйцами это писал. Он сам небось считает, что это очень изящно… Шестая симфония начинается стоном. Очень подходит. Я часто стенаю. Писатели семнадцатого века порой говорят, что «стенают духом», и я именно этим занимаюсь, если стоны вслух принесут только неприятности. Я стонал на «Введении в психологию», когда Мартин предложил, чтобы мы рассказывали ему свои сны. Не для того, чтобы зачитывать их всем! Ни в коем случае. Только для того, чтобы он мог – у себя в кабинете – объяснить процесс сна и механизм его действия, а-ля Фрейд. Конечно, все строго конфиденциально. Но как это может быть конфиденциально, если Мартин будет знать, будет мусолить наши сны и выдумает бог знает что на их основе? Он не психоаналитик. Просто младший преподаватель, ему еще и тридцати нет, и пуглив, как кошка. Вероятно, подавленное сексуальное влечение. Хочет и не смеет. Конечно, хотел бы подобраться поближе к девушкам, и, надо думать, кое-кто из них клюнет. Я ожидал, что во вводном курсе нам будут рассказывать про основы – теорию обучения и прочее, но он преподносит какой-то недоделанный разбор всего и вся. Чтобы он разбирал мои сны? Ни за какие коврижки. Не хочу, чтобы он шарил у меня в мозгах пальцами, желтыми от никотина… О, стенания кончились, начинается аллегро нон троппо. Мой сон. На прошлой неделе. Сверкающий снежной белизной. Сумерки, близится ночь. Я в лесу, через который бежит неширокая тропа. Я стою у безлистого дерева и слышу колокольчики саней. Сани подъезжают, и в них оказываются, кто бы вы думали, мать и Джулия, сидят рядом, очень по-приятельски. Обе одеты в роскошные меха. Кучер на облучке тоже в тяжелой меховой шубе а-ля рюсс; он апатичен. Сани тормозят, и обе женщины тепло улыбаются мне. Я делаю шаг вперед, и тут Джулия распахивает свою элегантную шубу – и под шубой она совершенно голая и прекрасна, как никогда. Мать одобрительно улыбается, вроде бы благословляя нас. Джулия запахивает шубу, щелкает кнут, и сани едут дальше. У меня остается чувство неземного блаженства и удовлетворения… Почему у этого сна определенно русский колорит? И почему он явно относится к девятнадцатому веку, хотя все действующие лица живут сегодня? Должно быть, навеяло ярко выраженным северным духом Канады. У нас жаркое лето и роскошная осень, но именно зима определила характер страны и нашу психологию. Канадское настроение. Канадская любовь – не то чтобы холодная, но ей определенно далеко до итальянских страстей. Может, дело в том, что я прочитал столько русских романов и так узнавал себя в них, как никогда не узнаю́ в романах о юге? Вот такую психологию я хотел бы изучать, но, надо думать, проф Мартин не поймет ни слова из моих речей. А кто поймет? Наверно, Джимми Кинг, старый шотландец-романтик… На той лекции, когда он рассказывал о Байроне, он замолчал на добрых две минуты. Для паузы это очень много, но он стоял, глядя в окно на заснеженный кампус и теребя пластмассовую шишечку на конце шнура, которым открывают и закрывают жалюзи. Потом повернулся к нам и сказал убийственно грустно: «Думаю, никто из вас, болваны, не понял ни единого слова». Все вздрогнули и очнулись. Вот это настоящее образование! Он пробудил в нас понимание, что мы не соответствуем. Но… Байрон и, возможно, Пушкин, процеженные через твид шотландской души и жизненного опыта профессора Джеймса Александра Кинга, урожденного эдинбуржца, ожили для меня. Мне кажется, я точно понял, о чем он говорил, хоть я и болван, я первый готов это признать… Рассказал бы я свой сон профу Джимми? Незачем. Он сам побывал в той стране, и у него хватает ума не объяснять необъяснимое. Романтику нельзя уложить на стол и разделать, как труп, чтобы увидеть, отчего она когда-то была живой… Вот началась вторая часть. Аллегро кон грациа. Один из его нескольких изумительных вальсов, повествующий об изящной меланхолии, утонченности чувств, любви и всего прочего языком танца. Так умеет балет – если он выходит за пределы только техники, скакания на цыпочках. Балерины всегда с виду ужасно неприступны, но бесконечно желанны. Это потому, что они – абстракции, конечно. Абстракции образа любимой в глазах любящего… Проф. Дж. П. У. Ф. говорит: «Все великое искусство абстрагировано от жизни, очищено от наносного». Да, оно свободно от «дадут-ли-тебе-предки-сегодня-машину», «нет-мне-надо-сидеть-дома-и-зубрить-и-вообще-у-меня-эти-дни» и «боже-как-ты-ужасно-танцуешь-у-тебя-обе-ноги-левые». Этот вальс – абстракция благородных устремлений и нежных чувств. Нежных, но не слабых. О благородстве редко вспоминают в наши дни, особенно в студенческой жизни, но разве можно жить достойно, не помня о нем? Без него путь любви ведет только вниз, к чему-то такому, что может стать ужасно пошлым и грязным… Я схожу с ума от желания. Но мне нужен не только перепихон… Боже, ну и словечко! Он не значит ничего, если не сопутствует встрече на уровне чувств. Но если она не хочет, почему все время дразнит меня, как собаку клочком мяса? Она позволяет мне самые интимные ласки, допускает в любой укромный уголок своего тела, разрешает все, кроме самого главного, потому что это будет означать, что я ее завоевал, а для нее невыносимо быть завоеванной. Она ведет опасную игру. В ту ночь я ее едва не задушил… Конечно, я не маньяк и не стал доводить дело до конца. Ее взгляд перед тем, как я ее отпустил. Страх. Я бы не перенес мысль, что она меня боится. Но мы были на грани. Может, следовало взять ее силой? Это был бы конец всему. Я никогда еще так не сходил с ума. Но я могу вынести удивительно много полуночных мучений и все же назавтра явиться на занятия ровно к девяти утра. Надо думать, это значит, что из меня не выйдет байронического героя. Маловато пару в котле?.. У них в семье наследственное безумие. На него все намекают и никто не говорит прямо. Старик-дед. Когда-то известный профессор. Ныне узник в собственном доме. Умоляет, чтобы его не оставляли одного – боится, что набросится на горничную. В его-то годы! Мы тогда устроили вечеринку у него дома, когда Джулия должна была сидеть со стариком. Наверно, мы так шумели, что он услышал даже при своей полнейшей глухоте. Может, даже не услышал, а почувствовал. Он вдруг возник в арочном проеме, ведущем в гостиную, – как безумный Лир, всклокоченные, спутанные белые волосы и борода, халат распахнут, так что мы увидели его древнее тело, да-да, и его иссохшие интимные части тоже, как сыновья Ноя, узревшие отца голым. Он смотрел на нас слепыми глазами – его катаракты словно испускали голубой свет. «Эти молодые люди что, поселились у нас на постоянное жительство?» – спросил он с удивительной непререкаемостью для такого призрака. Мы разбежались. Как призраки от колдуна[52], сказал потом Бидуэлл. У него вечно подходящая цитата наготове. Есть еще другие. Дедушка просто самый заметный. Но этот намек на безумие – как горькие травы в джине. Тонкий, опасный и неотразимый привкус. Может, мне и не хватает пару, но я опасен своим романтичным воображением. А откуда оно взялось?.. Очень надоедает так часто менять пластинки. Но это можно делать, не выпадая из настроя. Вот уже дошло до аллегро мольто виваче. Кажется, в этой музыке слышится безумие? Беготня, беспорядок, недостойная суета, и потом все разрешается уверенной темой, пророчащей гибель? Шествие? Не очевидное, как в «Фантастической симфонии», но определенно эти трубы подталкивают слушателя к… к чему? Конечно, не к виселице, но к тому, чтобы быть отвергнутым. Отвергнут самым дорогим, что есть у тебя в жизни. Потрясающе. До сих пор музыка тянула вниз. Все темы, казалось, увлекали в пропасть. Но теперь все хроматики ведут вверх, яростно и пугающе. Ну конечно. Это же пресловутый маниакально-депрессивный темперамент, про который все время болтает Мартин, так плоско его объясняя, будто любой человек, устроенный чуть сложней репы, не испытывает подобного хоть иногда. Вниз, вниз, вниз – и вдруг вверх, так что у души начинается морская болезнь. Сейчас будет последняя часть, адажио ламентозо… Вот она. Вынесу ли я? Конечно вынесешь, идиот. Ты сам напросился. Будь эти пластинки для тебя и впрямь невыносимы, ты бы их давно разбил. Но вместо этого ты подрядил мертвого композитора бередить твои раны и наслаждаешься каждой минутой. И боль, что почти наслажденьем томит, / Сменит радость, что с болью граничит, как обещает старый желчный циник. Был ли он циником? Подозреваю, что цинизм служил костылем раненому романтику. Но эта музыка… самоуничижение перед Возлюбленной. Найдется ли в романтизме более мерзкое, недостойное состояние человека? Мужское начало парализовано. Заковано в цепи. О чем же говорит Чайковский? Капитуляция и отречение от самого дорогого, этот опиум романтической души. Но не совсем. Я слышу протест против отречения. Затем – поражение и финальная покорность судьбе. Amor Fati. Боксер швыряет полотенце на ринг, обозначая конец поединка… Но что потом? Для подлинного романтика – кинжал или чаша с ядом. Но хоть я и опьянен романтизмом, хоть он и переворошил мою душу, к такому я еще не готов. Как это будет выглядеть? Как слабоумная, безумная выходка, и даже те, кто частично поймут меня, решат, что я сблефовал и проиграл. Скажут, что Джулия того не стоит. Так ли? Стоит ли она того, чтобы отдать жизнь?.. Может, я сошел с ума, принимая канадскую студентку за сфинкса? Сфинкс, достойный противник, с лапами льва и безумно нежной улыбкой на устах, задающих великий вопрос. Но какой именно вопрос? Как раз это меня и пугает. На устах Джулии—Сфинкса никакого вопроса нет. Какой бы вопрос ни возник, он – мой собственный; я задаю его сам, притворяясь, что его задает она. А если я убью себя – будет ли это из-за нее, или чтобы ответить на вопрос, который я сам себе задал? В конце концов, хоть я и люблю ее, насколько вообще способен любить, все сводится ко мне самому. Именно потому вся эта гамлетовская чепуха насчет самоубийства – лишь потакание себе, я просто играю в опасную игру на собственных чувствах. Как все романтики, надо полагать, я стою один и вижу Джулию в свете, который испускаю сам. Люди умирали, и черви их поедали, но случалось все это не от любви…[53] Опять цитата! Я подпитываю цитатами свой внутренний огонь. Ничья другая жизнь не стоит моей, и дело с концом. Мне слишком хочется узнать, что будет дальше, и потому я не стану опускать занавес в произвольно взятом месте. Лучше страдать и жить, в полной мере вкушая горечь страдания, чем отбросить коньки – ради чего? Джулия походит неделю грустная, а в ее дальнейшей жизни я буду лишь прискорбным эпизодом и, если она на это так смотрит, очередным скальпом на луке седла или еще одной черточкой на прикладе ружья. А мать и папа будут убиваться. Я знаю. Бо́льшая часть крови всегда попадает на случайных прохожих. Глубоко-глубоко у меня в душе что-то говорит: «Нет». Я хочу увидеть, что будет дальше. Любой ценой.

Душа, на сцену вдумчиво гляди,

Дождись финала, а потом суди;

Здесь каждый день стал сценой; наконец,

Последний акт – творения венец[54].

Вот когда пригождается знание английской литературы: что бы ты ни хотел выразить, кто-нибудь уже сказал это до тебя, причем лучше. Тогда выходит, что я воспринимаю жизнь из вторых рук? Нет, неверно: если не будешь чувствовать сам, не поймешь до конца слова великих, сказанные до тебя. Лишь легкое отношение к литературе сводит ее к тривиальному и делает средством для утехи. Литература – суть блюда, а не пряный соус… Час ночи! Боже мой! А у меня завтра с утра лекции! Есть хочется. Очень способствует смирению, но в то же время и радует, что чувства и размышления порождают голод, что плоть и кости, лимфа и кровь, сообщники и причастники чувства, не могут не сказать свое слово… Платон говорил, что душа налагает свою печать на тело; но разве не пора признать, что и тело накладывает печать на душу. Моя душа кричит: «Умереть за Джулию!», но печень и легкие отвечают: «Нет, живи для нас, и мы покажем, что для тебя приберегли». У тела собственная мудрость… Надо поставить сетку перед камином. Боже, как тут душно. Потом на кухню. Покормить голодного зверя. Моего зверя. В кровать. После Чайковского и перекуса я скоро засну.

(7)

Итак, пока что я распрощался с отцом. Мой отец! Я никогда не думал о нем в этом разрезе. Но разве кто-нибудь по-настоящему знает свою мать или отца? В нашей личной драме они играют персонажей постарше, вторые роли, а мы сами всегда в центре, в огнях рампы. И профессор Джеймс Плиний Уитни Фрост, играющий Полония в этом провинциальном канадском «Гамлете», вероятно, окажется абсолютно другим человеком, если получше его узнать. Наверняка Полоний когда-то любил – до того, как стал мудрым советником короля Клавдия, а следовательно, старым ослом в глазах принца. В конце концов, зачал же он прекрасную Офелию.

На этом удивительном экране я видел улыбку сфинкса, так мучившую юного Брокуэлла. Именно так в свое время улыбались мне не меньше десятка молодых женщин. Время от времени и Эсме улыбалась так же. Что означает эта улыбка? Понимание, недоступное уму возлюбленного, клянущегося в любви? Или попросту ничего? Или «Что он такое несет вообще?»? Это пропасть непонимания, через которую не перекинут мост никакие, даже самые поразительные, достижения феминизма. Женщины тоже любят – глубоко и часто с горечью. Женщины понимают тело лучше мужчин. Мужчины тиранят его или оставляют без внимания его нужды, а вот женщины берут тело в полноправные партнеры. Значит, когда женщина служит просто экраном, на который мужчина проецирует некие фантастические образы из собственной души, что делать с ними женщине и как их понимать? Я думаю, Джулию – хорошенькую и неглупую девушку – следует пожалеть. Она вынуждена тащить груз, о котором не просила, но и отбросить его не может, поскольку ее тело тоже требует своего, а когда тебя любят – это очень лестно. Она не богиня и не динамщица, какой видит ее Брокки, но лишь другое существо, замкнутое в другой жизни.

«Сент-Хелен» спит у воды. В отличие от персонажей «Сцен из супружеской жизни», которые смотрит Нюхач и который теперь краем глаза вижу и я. В этом фильме муж и жена попросту дерутся, катаются по полу, молотят друг друга кулаками, словно уличные мальчишки. Они решительно не похожи на ту пару, которую показывали мне. Родри и Мальвина не обменялись ни единым ударом за всю свою совместную жизнь и пришли бы в ужас от одной мысли о том, чтобы скатиться до такого. Кажется, рукоприкладство движется вверх по социальной лестнице, или я ошибаюсь? Каждый день читаешь в газетах о супругах из вполне респектабельного слоя общества, которые решают какой-нибудь спорный вопрос кулаками и швырянием посуды. В «Сент-Хелен» Родри и Мальвина спят в разных комнатах – кровать тети Мин стоит в спальне у Мальвины на случай, если сестра понадобится ей среди ночи, и привычка Родри – просыпаться в три часа пополуночи, пить горячее молоко с аррорутовым печеньем и читать – всем мешала бы.

До чего люди не похожи на себя, когда спят! А может, как раз похожи на настоящих себя – тех, кого они не показывают окружающим, когда бодрствуют? У спящего весельчака на лице застыл оскал, у красотки капризно надуты губы – наверняка в их лицах во время сна есть какая-то доля истины? Может, это память тела, несомненно столь же реальная, сколь и память ума, проявляется во сне? Может, в хаосе мира снов всплывает на поверхность какое-нибудь давно погребенное воспоминание, а потом снова уходит в глубину? Родри – я вижу его в большой кровати – не похож на преуспевающего деятеля, читающего наставления непредусмотрительному Джимми Кингу. У него на лице тоска – словно он все еще мальчик, проводящий мучительные дни в типографии. У Мальвины вид поразительно благородный: нос с высокой переносицей без привычного пенсне кажется почти орлиным. Тетя Мин – попросту младенец: печальный, совсем непохожий на расплывшуюся в жирной улыбке, пронырливую, завистливую, услужливую дневную Мин. А Брокуэлл спит, как положено юноше на двадцать первом году жизни, и по лицу непохоже, что его сердце вот-вот разобьется.

Так, может, его боль – всего лишь романтическая аффектация? Нет, но я чувствую у Брокки способности к выживанию. Что-то от духа Анны Вермёлен, которая не позволила себя одолеть несчастью, как бы болезненно оно ни было.

Так что же такое его мучительная тяга к Джулии – иллюзия? Никоим образом. Это настоящее чувство, но оно не совсем то, чем считает его Брокки. Это обряд инициации, перехода в статус полноправного мужчины; подобно тому, как в первобытном обществе он прошел бы болезненное обрезание каменным ножом, а в античности – пугающий ритуал смерти и воскрешения, посвящение в один из древних мистических культов.

Брокуэлл был моим отцом, и хотя я знал его не лучше, чем любой мужчина знает своего отца, теперь я понимаю, отчего он стал хорошим преподавателем. Его репутация держалась не на «Королеве фей» с ее удивительной чередой благородных рыцарей, жестоких искусительниц и невозможных любовей, но на исследованиях трудов Роберта Браунинга, великого поэта, повествующего о двойственности человеческого опыта. Может, предки – мимолетные тени в непроницаемых для взора плащах – приходят к нам во сне и вещают и мы частично понимаем их речь?

VI

Земля потерянной отрады

(1)

Фильмы становятся настолько личными, что мне не по себе. Конечно, предыдущие меня тоже тронули. Я гневался, тревожился и спасался вместе с Анной Гейдж; сочувствовал злоключениям Гилмартинов, ибо каждая история «из грязи в князи» по-своему нова и каждое падение обратно в грязь мучительно; я жалел озлобленных Вирджинию и Уильяма. Уильям – это несчастное создание, идеалист, сломавшийся при столкновении с жизнью. Вирджиния, ненавистница Венеры, – чем стала бы она в наш век более свободных нравов? Но превратности их судьбы казались мягче, потому что я смотрел на них издали, потому что на них были исторические костюмы и потому что я не знал этих людей, хоть и понимаю теперь, насколько сильно они живут – точнее, жили, пока Нюхач не вытащил дубинку из элегантной трости, – во мне. Но Мальвина моя бабушка, и открытие, что ей когда-то было тридцать лет и она так боялась клейма старой девы, что пошла на ложь – ну не то чтобы прямо солгала, но намекнула на срочную необходимость брака, – потрясло меня до основания. Это противоречило всем моим убеждениям о ней и о бабушках вообще. Бабушка обязана быть столпом безупречной морали, а сомнительная бабушка – все равно что фальшивая монета; во всяком случае, так было в белом англосаксонско-протестантском мире моего детства. А Родри? Как хорошо я помню день, когда мне исполнилось восемь лет и Родри подарил мне бумажку в пять долларов и пожал мне руку; до тех пор он неизменно целовал меня при встрече, и это рукопожатие знаменовало важный шаг на пути к превращению в мужчину. Я стал большим мальчиком, которого дедушке уже не положено целовать. Неужели этот уверенный пожилой мужчина, так хорошо одетый и пахнущий французской туалетной водой, был несчастным мальчишкой, пережившим спуск в ад – работу подмастерьем печатника в «Курьере»? Неужели этот низкий, все еще музыкальный голос когда-то был серебристым тенором, проникшим в самое сердце Мальвины, секретарши мистера Йейга, с виду такой неприступной под броней серебристого пенсне?

Но больше всего меня смутила фигура отца. Чтобы тот, кого я знал мудрым человеком, когда-то был в таком смущении, таком смятении из-за стрел Купидона? Чтобы он так поглупел из-за девчонки? Так смотрел в рот преподавателям? Так сомневался в себе? Это невыносимо. Что же придало ему силу? Что закалило эту мокрую вату, превратив ее в сталь? Узнаю ли я?

Как далеко должно зайти мое подглядывание? Я познал стыд, который испытали сыновья Ноя, узрев наготу пьяного отца.

Но… Неужто я и впрямь при жизни был таким бестолковым и бессмысленным ослом – считал, что страдания и пороки человечества впервые проявились лишь на моем веку? Нет, не то чтобы. Но я никогда не применял всеобщие истины к людям, благодаря которым появился на свет и получил возможность набраться жизненного опыта; я принимал их как должное. Согласно Макуэри, наши родные – актеры второго плана в нашей личной жизненной драме. Никогда не думаешь, что они солисты в другой, их собственной постановке, возможно – безвкусной и несомненно – глубоко прочувствованной.

Макуэри вообще много говорил про личную драму. Он любил именовать ее «Путь Героя». А когда я заявил, что этот термин, несомненно, слишком грандиозен для такого применения, Макуэри отчитал меня со всей строгостью шотландского учителя, бьющего тупицу-ученика по рукам линейкой:

– Гилмартин, ты относишься к очень опасному классу дураков – ты тривиализатор. Для человеческого существа все, что его сильно задевает, – не тривиально. Для него все деяния расположены на шкале героики, насколько он ее воспринимает. Сколько шуму об эдиповом комплексе – а это всего-то история парня, который хотел отыметь свою мамашу! Геркулесов комплекс – когда кто-нибудь вбил себе в голову, что обязан свершить нечто героическое, а жену и детей побоку. А комплекс Аполлона? Когда думают, что можно жить постоянно на свету, не прибегая к раскрепощающей тьме? А женщины! Наши города и деревни полны Медей, Персефон, Антигон и бог знает кого еще – они толкают тележки в супермаркетах, и никто не догадывается, кто они на самом деле такие – разве что они сами, да и то, вероятно, лишь во сне. Все они идут Путем Героя и ведут героическую борьбу!

– Насколько они ее воспринимают, – сказал я, чтобы немного охладить его.

– Им не обязательно ее воспринимать, олух ты этакий. Во всяком случае, в том смысле, который ты имеешь в виду. Им достаточно жить в ней и переносить ее в меру своих сил. Гилмартин, ты мнишь себя мыслителем, но на деле ты тривиализатор, потому что твои мысли не питаются никаким сильным чувством. Проснись! Оживи! Сначала чувствуй, потом будешь думать!

Кажется, именно его совет я сейчас и выполняю, просматривая эти удивительные фильмы, неизмеримо превосходящие все, что я видел, когда был кинокритиком. Сегодня последний день фестиваля, и я снова в кинотеатре с Аллардом Гоингом, сочетающим роли злодея и низкого комедианта в моей персональной драме, в которой он преждевременно опустил занавес – во всяком случае, для внешнего мира.

(2)

Начинается фильм, и мне уже некогда размышлять. Что это? Очень далеко от душной библиотеки в «Сент-Хелен». По грохоту я сразу понимаю, что мы на поле боя. Идет артиллерийский обстрел. Я вижу небольшой погреб под разрушенным домом; несколько балок сохранились и частично прикрывают его сверху. Под этой «крышей» сбились в кучку пятеро мужчин. Это канадские солдаты, судя по знакам различия – артиллеристы. Они пытаются урвать хоть немного отдыха после целого дня в пушечном расчете. Их пушки стреляли по немецкой артиллерии, которая сейчас с профессиональной точностью ведет ответный огонь. Ничего необычного. Все знают, что каждую ночь немцы обстреливают нас в течение определенного времени. Немцы, похоже, пристрелялись – снаряды падают совсем рядом. Но что делать? Перебежать в другое укрытие, глубже в тыл? Это так же рискованно, как оставаться на месте. Под постоянным артогнем солдаты становятся фаталистами. Если снаряд тебя найдет, ну, значит найдет, а если нет, становись в пушечный расчет для ответного обстрела.

Один из этих пяти – мой отец, Брокуэлл Гилмартин. Он робеет, но не боится. Всеобщий фатализм захватил и его. Он хочет спать, но знает, что уснуть в таком шуме невозможно. Но он настроился на отдых – какой уж есть. Он сидит на куче мусора, завернувшись в шинель. На голове у него вязаный подшлемник, поверх которого довольно нелепо сидит каска. Обстрел обычно длится около получаса. Двадцать минут уже прошло.

Вдруг раздается шипение, которое невозможно ни с чем перепутать, – свист приближающегося снаряда. Он все ближе и должен разорваться где-то совсем рядом. С тяжелым стуком он падает прямо посреди погреба, частично зарывшись в землю, но все еще на виду. Большой.

Пятеро застывают, впившись глазами в чудовище. Они уже вышли за пределы обычного страха, ибо знают, что смерть – рядом; их тела, души и умы ждут. Сколько еще? Никто не знает. Может, несколько секунд. Затем становится ясно, что по какой-то необъяснимой случайности снаряд не намерен взорваться и разбрызгать их в жидкую кровяную кашу. Во всяком случае, не прямо сейчас. Не говоря ни слова, все пятеро выбираются из погреба и бегут.

Все бегут в разные стороны, и я вижу только Брокуэлла. Он несется по бывшей улице итальянской деревушки. Пробежав с полмили, он видит церковь, которую несколько раз замечал за последние дни. Она разрушена, но большинство стен еще стоит. Он не вбегает в развалины, это может быть опасно, а ищет укрытия на кладбище рядом.

Он находит пострадавший от обстрела склеп. Не грандиозный мавзолей какого-нибудь князя с изваянным гербом и парой каменных статуй. Сооружение сортом пониже, из тех, что строятся над землей, чтобы не опускать тело в воду и чтобы его не затапливало при разливе протекающей рядом реки. Такие штуки иногда называют алтарными гробницами. Возможно, тут похоронен мелкий местный дворянин, богатый нотариус или владелец хорошего виноградника. Склепу не меньше ста лет, и те, кто его сооружал, конечно, не рассчитывали на артиллерийский огонь; хотя прямо в склеп ни один снаряд не попал, одна стена уже обвалилась, открывая пустоту внутри. В нее Брокуэлл и заползает и устраивается поудобнее.

Интересно, чьи кости он потревожил – нотариуса или его жены? Прошу прощения, синьора, я вынужден залезть к вам в постель. Ничего личного, уверяю вас. Обещаю не покушаться на вашу добродетель.

Дыра неплохая, размышляет Брокуэлл. «Если знаешь дыру получше, то и иди туда». Шутка со времен Первой мировой. Брокуэлл не знает, где найти дыру получше. В этой сыровато, но не мокро, она прикрывает от ветра, и к тому же он здесь один, а это просто счастье. Для него в числе главных тягот на войне – то, что ни на минуту нельзя остаться одному, а ему по характеру требуется определенная доза одиночества. Не то чтобы он чересчур мрачен или не любит людей. Он ладит с однополчанами-артиллеристами – их, как выяснилось, набирают из тех, кто в мирное время работал на телефонной станции, гидроэлектростанции или в другой технической должности, требующей высокой квалификации. Это люди прекрасных моральных качеств, с высоким интеллектом; как скоро выясняет Брокуэлл, по природе они устроены ничуть не проще, чем он, молодой университетский преподаватель. Но даже если бы Брокуэлл воевал в одном полку с членами Королевского научного общества, ел с ними и спал с ними бок о бок, он все равно время от времени нуждался бы в том, чтобы побыть одному. O beata solitudo, O sola beatitudo![55] И здесь, в гробнице, он наслаждается этой роскошью. Молчаливые соседи его не беспокоят. Если только не окажется, что с ним делят квартиру змея или скорпион, значит ему и впрямь повезло.

(3)

Я, вдумчиво глядящий на сцену, знаю, где находится мой отец, – вероятно, лучше, чем знает он сам. Это итальянская кампания марта 1944 года. Войска союзников в Италии, под командованием неустрашимого Алекса[56] (как прозвали его солдаты – британцы, американцы, индийцы, канадцы, новозеландцы, южноафриканцы, французы, поляки, итальянцы, бразильцы и греки), наступают на Рим. Сейчас им преградила дорогу линия Густава, закрепленная в Монте-Кассино, которое с большим упорством обороняет фельдмаршал Альберт Кендринг. Город Кассино уже разрушен, как и великое аббатство, что возвышается над ним на горе, но немецкая линия еще держится. Она не продержится вечно, но будет преграждать дорогу на Рим, пока может. Бетонные пулеметные доты, передвижные стальные огневые точки, противотанковые пушки в окопах и время от времени отчаянная рукопашная – все это сильно затрудняет жизнь войскам союзных держав. Скоро линия Густава наконец-то будет прорвана. Но пока стороны ведут регулярные артобстрелы.

Брокуэлл никак не может свыкнуться с тем, что артиллеристы, к которым принадлежит и он, посылают снаряды за милю, две, три и даже пять, целясь в войска противника, которых не видят и чье местонахождение определяют с помощью разных хитроумных приборов, – Брокуэлл даже не притворяется, что понимает принцип их работы. Сражаться с людьми, которых даже не видишь, – неужели такова современная война? Видимо, да. Он это и раньше знал, но осознал только сейчас. Его работа – делать то, что велят, а именно – стоять у большой штуковины, похожей на чертежную доску архитектора, и вычислять, как и куда должна стрелять его группа пушек. Попадают ли они? Он надеется, что да. Если да, он об этом со временем узнает. Если случился недолет и снаряды падают на наших собственных солдат, об этом сообщат немедленно. Он мелкая сошка, выполняет важную работу, как и многие другие, но не проявляет личной инициативы. Делает то, что велено.

Ему это нравится, очень нравится. Знать, что должно быть сделано, и делать это со всей возможной эффективностью, как часть огромной организации – просто счастье. Он понимает, хоть и не одобряя, чем все это время занимался немецкий рейх. Когда повинуешься приказу, когда незачем задавать вопросы или сомневаться, это приносит глубокое удовлетворение. У штурвала стоит Алекс. Он – наш вождь.

Брокуэллу это известно много лучше, чем его однополчанам, так как он до недавнего времени служил в главном штабе – в такой же скромной должности. Он видел великого военачальника всего несколько раз, и притом издали, но все же знает подноготную великой военной кампании, в которой многие служат так же, как он, – в мирное время это назвали бы должностью мелкого клерка.

Но тогда почему же он лежит в гробнице с давно покойным юристом и его женой, под обстрелом?

(4)

Брокуэлл молод, хоть и стал старше с прошлого фильма. Он романтик. Умный романтик. В нем нет ничего от д’Артаньяна. Его армейские начальники сочли канцелярскую должность наиболее подходящей для такого, как он, то есть человека образованного и подслеповатого. А он решил, что хочет испытать военную службу не с точки зрения канцелярской крысы (только с более пышным названием), но с точки зрения мужчины и воина. «Любой мужчина плохо думает сам о себе, если не бывал солдатом», – сказал некогда доктор Джонсон[57], а Брокуэлл очень любит крепко сколоченные изречения великого доктора. Значит, он и станет солдатом – в истинном смысле этого слова. Встретится с врагом лицом к лицу. Нажав на рычаги – он знает нужных людей в нужных местах, – он умудряется перевестись в артиллерию, и потому он здесь. Несмотря на все лишения и невозможность побыть в одиночестве, жизненно необходимом ему по природе, он не жалеет, что перевелся. Он даже не жалеет, что подвергает себя опасности; он и жизнью готов рискнуть, чтобы испытать все сполна, хоть и предпринимает все возможные меры, чтобы не погибнуть. Он в гуще великих событий своей эпохи, насколько возможно. Он, впрочем, жалеет, что не видит людей, которых пытается убить.

В отличие от большинства артиллеристов он знает, во что палит. В студенческие годы он два месяца путешествовал по Европе, стараясь посмотреть как можно больше. Он передвигался на велосипеде, иногда на поезде, с рюкзаком за плечами. Посетил он и великую твердыню учености, бенедиктинское аббатство Монте-Кассино. Там он видел выставленные для обозрения тысячу четыреста томов – труды Святых Отцов и исторические хроники. Он дивился огромной библиотеке, сокровищам монастыря, свидетельствам того, как здесь много веков сохраняли культуру Западной Европы. Понял, что такое бенедиктинский устав и что в нем подразумевалось под дисциплиной интеллектуальной жизни. Почувствовал, как не хотелось средневековым монахам уничтожать греческие рукописи, которые они не могли прочитать, и подозревали, что в них содержится всяческая умственная греховность. В общем, он узнал все, что можно было узнать из путеводителей и от экскурсоводов, обращавшихся к туристам, от которых нельзя было ждать понимания роли Монте-Кассино в создании североамериканского образа жизни и сочувствия этой нелегкой задаче. Туристы гордились своим образом жизни, но пользовались его преимуществами довольно бездумно. Увиденное настолько захватило Брокуэлла, что он остался в городке Кассино еще на несколько дней, чтобы узнать побольше.

То, что он узнал тогда и вспоминает сейчас, лежа в гробнице нотариуса – он, часть силы, превратившей великий монастырь в кучу щебня, – дарит ему надежду. Что с того, что монастырь разрушен – уже в который раз? Разве его не разрушали многажды – ломбардцы, сарацины, норманны? Разве не пережил он великое землетрясение и не был вскоре разрушен опять, по меркам истории практически вчера – французами в 1799 году? Сокровища монастыря, несомненно, вывезли, как только стало ясно, что союзники вот-вот вторгнутся в Италию; их вернут на место, и великие стены будут снова воздвигнуты, когда кончится эта война. Вновь установят великолепные двери Дезидерия. Можно бомбами измельчить в щебенку физическую сущность Монте-Кассино, но дух Монте-Кассино неуничтожим. И он, Брокуэлл Гилмартин, скромный преподаватель Университета Уэверли в далекой Канаде, – сопричастник этого духа и останется таковым до конца своей жизни.

(5)

Хвала Господу за хитроумные достижения современной кинематографии! Пока мой отец размышляет об истории, я, вдумчиво глядящий на сцену, вижу, как его воспоминания оживают на огромном экране с мозаикой изображений. И хорошо, потому что я не знал того, что знал Брокуэлл, и его размышления мало что сказали бы мне, если бы я не видел тут же на экране и ломбардцев, и сарацин, и норманнов, и французов, и всех прочих разрушителей, занятых своим делом, и если бы не понял, что они, по сути, одни и те же люди – разнятся одеждой и оружием, но едины в своей решимости погубить цивилизацию, где бы ее ни нашли. В истории всегда находятся те, кто жаждет (по причинам, которые считает весомыми) разрушить, насколько можно, то, что построили терпеливые, непобедимые солдаты цивилизации и культуры. Все потому, что они ценят другие вещи и поклоняются другим богам.

Такова история цивилизации: строят, разрушают, отстраивают заново. Век за веком. Не потому, что цивилизация движется скачками, а потому, что она никогда не стоит на месте, даже если вроде бы уничтожена.

Но не все разрушители – солдаты. Некоторые – идеалисты, любители лезть не в свои дела. Вроде тех, кто в девятнадцатом веке рвался перенести все научные сокровища Монте-Кассино в построенную по последнему слову техники Национальную библиотеку в Неаполе, где за ними ухаживали бы трудолюбивые технологи по самым передовым архивным методикам того времени. Какой же бесстрашный воин положил конец этому дурацкому проекту? Не кто иной, как Уильям Юарт Гладстон, британский премьер-министр и непоколебимый столп англиканской церкви. Правда, удивительно, что такой человек вдруг заступился за бенедиктинские рукописи? Но Гладстон был необычным политиком – он обладал воображением. Его волновала не роскошь, которой окружен настоятель Монте-Кассино: настоятели аббатства уже много веков были большими шишками в католической церкви, подчинялись только лично папе римскому и имели право при служении торжественной архиерейской мессы переменять последовательно семь драгоценных митр. Экран заполняет лицо Гладстона, похожее на морду льва, и я вижу в нем человека, одержимого романтической идеей преемственности истории и упорного интеллектуального поиска. Семь драгоценных митр – это в своем роде очень хорошо, но лучше всего их воспринимать как символы и атрибуты непрерывной духовной и интеллектуальной традиции.

Неужто эта традиция в самом деле идет от великого святого, Бенедикта Нурсийского?[58] Брокуэлл (мне кажется недопустимой вольностью именовать его «Брокки» – оставлю это имя для употребления родителей и престарелых тетушек) определенно так не думает. Когда Бенедикт – тогда еще не святой, а просто энергичный ревнитель веры – решил основать монастырь, он выбрал место на горе Кассино, потому что там когда-то стоял храм Аполлона, сохранившийся до шестого века нашей эры. Первым делом Бенедикт приказал разбить изображение бога и уничтожить его алтарь. И сам был среди разбивавших.

Изгнал ли он полностью Аполлона с горы Кассино? Он так думал, но мы вправе задаться вопросом – а не продолжал ли аполлонический дух жить под бенедиктинской рясой? Жизнь не делится на черное и белое, даже если так считают великие мудрецы вроде Бенедикта. Разве его сестра, известная позже как святая Схоластика, не основала свой собственный женский монастырь в пяти милях от Монте-Кассино и не встречалась с братом раз в год для обсуждения священных материй? Как ни тяжел был пятимильный путь, женский дух все же утвердил себя в Монте-Кассино. Не улыбался ли при виде этого Аполлон (где бы он ни был в то время)? Даже Бенедикт не смог изгнать женское начало из обиталища богов, хоть и отогнал его на пять миль от своего Дома Господня.

Свет духовный, как знал тогда (и, вероятно, знает до сих пор) Аполлон, не является достоянием только одного пола. А Бенедикт и его последователи дорого заплатили за то, что им это никогда не приходило в голову. Впрочем, они сильно продвинулись по своему пути, особенно если учитывать, что шли они на одной ноге.

(6)

Что же он такое, Брокуэлл Гилмартин, лежащий без сна в чужой гробнице, не в силах сомкнуть глаз после артобстрела и удивительного спасения? Что он собой представляет? Молодой канадец. Крохотный винтик в огромной машине, сейчас явно нацеленной на уничтожение великого памятника культуры, который ничего не значит для воюющих, кроме того, что мешает союзным войскам двигаться на Рим. Брокуэлл обречен своей эпохой встать в ряды разрушителей, но надеется, если переживет войну, вернуться на работу в университет и снова стать созидателем. Поскольку он канадец, он обречен быть провинциалом, как те новозеландцы, которые первыми превратили монастырь в кучу щебня. Но и у нас, провинциалов, размышляет он, есть свое место, причем важное, ибо мы не обманываемся мыслью, что судьбы мира и мировой культуры полностью зависят от нас. Другие – французы, англичане, даже поляки, – вероятно, лелеют некое заблуждение в этом духе. Американцы уж точно, поскольку они прирожденные крестоносцы, уверенные в собственной правоте, даже когда очень смутно представляют, во имя чего сражаются. Но мы, провинциалы, побуждаемые десятком причин, из которых даже не все полностью ошибочны, пристроиться в хвост очередного крестового похода – тоже в своем роде вдумчивые зрители, мы созерцаем политические и культурные конвульсии и, возможно, менее пристрастно оцениваем важность того, что творится у нас на глазах.

Нет, я не Гамлет…[59] Литературный ярлычок, весьма уместный для молодого преподавателя.

Если я выживу на войне, думает Брокуэлл, я все еще буду стоять в самом начале своей жизни и карьеры, какой бы она ни оказалась. Что же за мир уготовали мне эти разрушители и упразднители?

Мир без веры. Во всяком случае, таково всеобщее мнение. Прошлый век был великим веком богоубийцы. Ницше, безумный, как шляпник, но кое-какие его идеи оказались весьма притягательны, а без величественных безумцев наша культура была бы весьма унылой. Фрейд, утверждавший с убедительной ловкостью хорошего писателя, что любая вера, любая религия – иллюзия, порожденная детскими страхами. Бертран Рассел, который терпеть не мог религии, но все силы отдавал благородным начинаниям, невинно веря, что их благородство заключается единственно в их полезности для человечества. Они все хотят все свести к одному. К Человеку.

Можно ли винить этих одаренных, красноречивых людей за то, что их тошнит от системы, которая почти две тысячи лет кормила большую, влиятельную часть человечества? Что она может сказать в свое оправдание? Разве христианство не близится к старческой деменции? Христианство: система верований, которая возникла в основном на Ближнем Востоке и в Средиземноморье и начинает трещать по швам, когда ее натягивают на глобус, охватывая жителей холодных климатических зон. Система верований, которую невозможно примирить ни с одной мало-мальски эффективной системой правления или устройством экономики, но которая, как говорят, тем не менее совершила переворот в наших представлениях о справедливом обществе и принесла сострадание в мир, доселе имевший слабое понятие о чем-либо подобном. Спорить в этом ключе можно бесконечно.

Но одно предельно ясно Брокуэллу: если он выберется из этой заварушки целым, он не сможет принять манеру своего века – сводить все к тривиальностям. Для него неприемлем этот дух, так банально проявляющийся в банальных людях и заставивший кое-кого из самых убедительных мыслителей прошлого века возвести систему, в центре которой стоит человек. Брокуэлл не хочет жить в мире, который торжественно болбочет про Науку с большой буквы, не понимая, что великие ученые одержимы сомнениями. Наука, якобы обещающая уверенность и ясность, существует лишь в воображении невежественных масс, считающих, что ее задача – улучшать зубную пасту и тампоны. Голодные овцы задирают головы и получают в пищу загаженный воздух и ядовитый мусор. Английская литература, радость его жизни, никогда не росла на подобной почве. Во что же он может верить?

(7)

Манихеи выдвинули идею, которая отнюдь не была нелепой. В их представлении мир жил под эгидой двух Враждующих Братьев, Ормузда и Аримана. Можете называть их Богом и Дьяволом, если вам так больше нравится. Братья были почти равны по силе, и чаши весов колебались то в одну, то в другую сторону. Братья тузили друг друга, споря о том, кто станет властвовать над миром. Порой верх вроде бы брал Ормузд, Светлый, но всегда ненадолго, потому что Ариман, Темный, находил новую зацепку, и все великолепие Света опять оказывалось под угрозой, а часть его даже затмевалась.

Конечно, христианство не желало иметь ничего общего с этой доктриной и объявило ее ересью. Христианство твердо стояло на мысли, что добро всегда торжествует, и при этом точно знало, что такое добро. Но эти ужасные, мучительные войны, в которых мы вечно погрязаем, гораздо понятней через призму манихейства, чем с точки зрения социально озабоченной сентиментальности, в которую, похоже, выродилось христианство наших дней. Оно стало царством слишком от мира сего.

Не манихей ли я, спрашивает себя Брокуэлл. Слава богу, что мне не приходится отвечать на этот вопрос. Я могу найти прибежище в том, что называю шекспировским взглядом на мир: доверчивость ко всему, обузданная скептицизмом по поводу всего. Доверчивость и скепсис, мои Враждующие Братья.

И я, вдумчиво глядящий на сцену, я, Коннор Гилмартин, сын этого юноши, который зачнет меня лишь через годы, обнаруживаю, что хохочу. Да, хохочу – впервые за весь этот фестиваль глубоко личного кино. Впервые со дня моих похорон. Ну как тут удержаться? Брокки – я чувствую, что могу называть его уменьшительным именем, ведь он еще не мой отец – не философ и точно не теолог, но ведь он от этого только выиграл. Он открыт противоречиям практически по каждому пункту своих размышлений, подслушанных мною, и я вижу на экране образы – коррелятивы его мыслей. Он на самом деле почти мальчишка, голова у него забита английской литературой, он мало что видел в жизни, хотя эта война стремительно и грубо лепит из него мужчину. Но он мне нравится. Я его люблю – как не любил доселе, когда знал его лишь как отца. Он не раб своего интеллекта; у него есть сердце и – боже, что я говорю, – душа.

Неужели смерть и этот личный кинофестиваль заставили меня поверить в существование души? Не припомню, чтобы размышлял о душах раньше, ибо при жизни я, конечно, был одним из тех людей, о которых думал Брокки, – духовно неграмотных. Мое тело, несомненно, больше не существует, его кремировали, но все, на чем работал двигатель, все, что держало курс, похоже, пока со мной, и я не могу подобрать этому лучшего обозначения, чем душа. Век живи, век учись. Но оказывается, в смерти тоже можно кое-чему научиться.

Сколько же это будет продолжаться? Неужели мне сидеть тут вечно, разглядывая всех своих разнообразных предков и следя превратности их жизни? Вечность в кино – я этого не вынесу. Глупая мысль, ведь у меня нет выбора.

В «Трилогии о Максиме», шедевре Леонида Трауберга[60], который показывают живым зрителям, наступает перерыв. Они уже посмотрели «Юность Максима» и «Возвращение Максима», сейчас антракт, а потом начнется «Выборгская сторона». Нюхач идет в фойе, где будет обмениваться настороженными банальностями с коллегами-критиками. Они никогда не говорят о фильмах, которые смотрят. Вдруг кто-нибудь перехватит драгоценную идею или просто удачный оборот фразы. Они едят подсохшие сэндвичи и пьют водянистое белое вино, которое производится будто специально для подобных мероприятий. Они удаляются в туалет, и я вспоминаю, что в шекспировские времена такие антракты называли попросту «перерыв на поссать». Вот критики уже мрачно возвращаются по местам, и Нюхач с тяжким вздохом садится рядом со мной.

(8)

Это, несомненно, мой отец. Но уже не молодой солдат. Нет, он университетский профессор лет сорока. А что за унылый мужчина беседует с ним через стол?

Конечно, я узнал комнату. Это библиотека в усадьбе «Белем», доме моего деда в Уэльсе, где я однажды двенадцатилетним мальчиком провел выходные – в свой первый визит на Старую Родину, когда мои родители занимались какими-то изысканиями в Британском музее. Как хорошо я помню свое изумление размерами дома! Он имел какой-то совершенно неканадский масштаб.

Как разительно он отличается от тесного домика в Траллуме, где я видел деда мальчиком! Душные комнатушки над портняжной мастерской, где каким-то образом находили место, чтобы приклонить голову, столь многие Гилмартины и Дженкинсы. А эта комната… как бы объяснить… она так красиво отделана – дорогая обивка, затянутые полотном панели на стенах, бархатные занавеси, антикварная мебель и тяжелый мраморный камин с резьбой, – что вызывает эстетическое несварение души. Ее невозможно описать в терминах декора интерьеров; так выглядел бы торт с кремом, превращенный в жилище. Во всяком случае, так было при дедушке. Сейчас, когда двое мужчин сидят по обе стороны большого стола, комната кажется меньше, и свет в ней как-то потускнел, хотя снаружи – солнечный осенний день.

– Мистер Гилмартин, как нам следует описать этот дом? – спрашивает унылый.

– Викторианская готика, надо полагать, – отвечает Брокуэлл.

– Я бы рекомендовал что-нибудь другое, – говорит унылый. – Этот термин мы не очень любим использовать. Он, скажем так, вызывает не самые лучшие ассоциации.

– Но это именно она. Мы считаем, что архитектором был Барри – ну знаете, тот самый, что построил здание Парламента.

– Что ж, сэр, и это не самая удачная ассоциация. Мало кто захотел бы жить в здании Парламента – кроме спикера, конечно, но он не платит за квартиру.

Он уныло улыбается собственной шутке.

– Это, конечно, не первоначальный дом, – говорит Брокки. – Усадьба здесь была издавна. Раньше на этом месте стоял старый дом лорда, в черно-белом стиле. Отдельные части его были построены еще при Роберте де Белеме.

– Ага! Историческая достопримечательность. Это чуточку лучше. Роджер… как?

– Роберт де Белем. Он был конюшим короля Генриха Второго.

– А дату не припомните?

– Генрих Второй правил… кажется, где-то в тысяча сто шестидесятых годах.

– Еще лучше.

– Роберт де Белем разводил для него чистокровных лошадей. Неподалеку была большая ферма; король обожал испанскую породу. Для него держали племенной завод.

– Очень хорошо. И усадьба?

– Да. Конечно, именно поэтому дом называется «Белем». А деревня – Белем-на-Валу. Вал Оффы.

– Оффу не припоминаю.

– Ну, он был королем Мерсии около… кажется… года семьсот пятидесятого. Построил стену, чтобы не допустить нашествия валлийцев. Или, может, чтобы показать им, куда не велено заходить. Не то чтобы их это останавливало. На территории поместья еще остался кусок вала длиной в несколько сот ярдов.

– Понятно. Что ж, у нас нет особого спроса на столь древнюю историю. Самая большая древность, которая интересует покупателей, – это елизаветинские времена.

– Археологи очень интересуются, мистер Краутер. Они все время сюда приезжают посмотреть, а иногда и раскопки проводят.

– О да, мистер Гилмартин, но археологи редко бывают покупателями. Научные работники, понимаете. Не очень хорошо обеспечены. В данном случае речь идет о больших деньгах. Археологи же в части недвижимости обычно не поднимаются выше, как мы это называем, «старосветского коттеджа». Что-нибудь частью из дерева, частью из камня, что легко переоборудовать в современное жилье. Конечно, сохранив аутентичную атмосферу. Старомодный уют. Вы ведь не назовете свой дом уютным?

– Не в большей степени, чем здание Парламента. Но мне всегда казалось, вы можете продать что угодно.

– О, несомненно. «Батлер и Мэнсипл» продают жилье в любой точке Соединенного Королевства. Нам нет равных.

– Тогда в чем заключается ваше возражение?

– О, сэр, никаких возражений! Абсолютно никаких. Но конечно, мы чутко следим за пульсом рынка, и я не стану вас обманывать: мы не можем считать ваше имение первым сортом. Я хочу сказать, что спрос на него будет не первосортный. Я никоим образом не отрицаю, что это замечательное место… в своем роде.

– Тогда в чем проблема?

– Никаких проблем, мистер Гилмартин. «Батлер и Мэнсипл» никогда не мыслит в терминах проблем. Но возможно, не стоит запрашивать слишком высокую цену. Понимаете, дело в расположении.

– Но последние восемьсот лет оно всех устраивало.

– Нет, мистер Гилмартин. Я сейчас объясню. Понимаете, у нас, агентов по торговле недвижимостью, есть поговорка, что при продаже дома действуют три главных фактора. Во-первых, расположение. Во-вторых, расположение. И в-третьих, расположение.

Произнеся эту любимую шутку всех риелторов, мистер Краутер снова изображает призрак улыбки.

– И это расположение вам не нравится?

– Не мне, мистер Гилмартин. Нашим покупателям. Людям, которые приобретают дома. Смотрите, я вам расскажу, как обстоит дело. Те, кто в наши дни покупает недвижимость за хорошие деньги, – это в основном бизнесмены, лондонцы, и ищут они что-нибудь в радиусе пятидесяти миль от Лондона. Чтобы удобно было туда ездить на выходные и в отпуск. Развлекать своих приятелей-бизнесменов. Да, я видел, как за́мки, особенно со рвом, уходили за большую сумму. Просто конфетка. Но только если они расположены в домашних графствах или близко к Лондону. Елизаветинская усадьба – особенно если там когда-нибудь ночевала сама Елизавета, ха-ха, а она очень любила ночевать где попало – в королевском смысле, конечно. Такие у нас продаются в два счета. Что-нибудь приятное эпохи Вильгельма и Марии, королевы Анны, георгианский стиль – уходит мгновенно. Сейчас пошла мода на отреставрированные дома священников. Ну вы понимаете: большие дома с большими участками, и у священников не хватает денег их содержать – теперь, когда в Церковь почти перестали идти джентльмены с независимым доходом. Хороший дом священника для покупателей, кому не хватает на дворянскую усадьбу, все равно что валерьянка для кошек.

– Но викторианская готика сейчас становится все более популярной. Вы видели книгу Кеннета Кларка?

– Это научная область, а научные работники, когда покупают, обычно не располагают большой суммой. Исключительно старосветские коттеджи. Домик и садик в четверть акра. И они тоже ищут расположения.

– Да что не так с расположением? Посмотрите в окно. Прекрасный день. Роскошный вид – прямо на Красный Замок.

– Мистер Гилмартин, я буду с вами откровенен. Это Уэльс. Слишком далеко, слишком сыро, слишком немодно.

– Я вас умоляю, вы же продаете усадьбы в северной Шотландии! Там-то что модного?

– Это для спортсменов. Охота на куропаток. Косуль. Этих, с большими рогами, как они называются? Благородных оленей. Их убивают. Строго между нами, двое тамошних жителей разводят этих оленей, чтобы они в горах не кончались. Для охотников. За хорошего оленя прилично платят.

– Мне кажется, в здешних ручьях полно выдр.

– Выдры не привлекают, мистер Гилмартин. Чтобы их увидеть, нужно очень далеко идти. К тому же они в воде. Выдры не вызывают большого энтузиазма у биржевых воротил.

– Весьма прискорбно.

– Прошу меня извинить. Но я знаю, вы хотите подойти к делу реалистически.

– Что же говорит нам реалистический подход?

– Этот вопрос нужно исследовать. Возможно, мы разместим фото в журнале «Усадебная жизнь», а это будет означать существенное капиталовложение с нашей стороны. Я уверен, что вы понимаете. Как выглядит это поместье для стороннего наблюдателя? Что может выхватить объектив? Это не совсем замок, хотя башенки – замковые. Это не церковное здание – старинное аббатство или еще что-нибудь в этом роде, хотя в нем есть что-то от церкви, особенно форма окон. На жилой дом тоже не похоже. Совершенно никакого уюта. Вообще. Так на что мы можем рассчитывать? Возможно, его купят для школы, но у школ никогда не бывает денег. Возможно – для монастыря. Но католики торгуются как черти, простите мой французский. Надеюсь, вы не станете возражать против продажи католикам?

– Я бы и самому Нечистому продал, если он даст хорошую цену.

– Рад видеть, что вы свободны от религиозных предрассудков. Когда они есть у покупателя, это весьма осложняет дело.

– Вы сказали, что ваш главный принцип – расположение, расположение и расположение. А мой главный принцип – хорошая цена. Точнее, этот принцип диктует мне налоговое ведомство.

– А, так вы продаете вынужденно?

– Именно. Я вам расскажу почему. Мой отец родился в этих местах, очень недалеко отсюда. И он всегда хотел купить тут дом. Даже именно этот дом. Но он был гражданином Канады. Он знал, как обстоит дело: ему придется выплачивать налоги на недвижимость в обеих странах, причем на все его имение полностью. Можете себе представить, что это означало бы. Такое налоговое бремя превосходило даже его весьма существенные возможности. После длительных переговоров, потратившись на юристов, он добился соглашения с налоговой службой: его имение в Соединенном Королевстве будет облагаться налогами только на основании недвижимости, которой он владеет в Соединенном Королевстве, при условии, что он проживет здесь семь лет с момента подписания соглашения. Но оно было достигнуто слишком поздно. Он умер спустя пять лет, и теперь я обязан выплатить полный налог в обеих странах, хотя он даже не жил здесь больше полугода ни в одном году. Канадцы весьма любезно обошлись со мной – то есть весьма любезно для сборщиков налогов, а это не очень много значит. И здешняя налоговая служба – тоже. Но, несмотря на всю их любезность, мне нужно где-то взять кучу денег – столько, что, когда я все выплачу, мне мало что останется. А может, и вообще ничего. Как они мне объяснили, такова политика. Отец оставил существенные суммы по завещанию, только не мне. Теперь вы знаете, как обстоит дело. Мне нужно выжать из этого поместья как можно больше денег – из дома, земель и обстановки. Иначе я разорен. Хуже чем разорен – я преподаватель в университете, с соответствующим жалованьем. Я из тех, кто покупает старосветские коттеджи, если вообще покупает. Возможно, чтобы набрать нужную сумму, мне придется продать свой скромный современный канадский дом. Юристы! Они откусят большой кусок независимо от того, выиграют или проиграют дело. Поэтому, мистер Краутер, я жаден. Как бывает жаден лишь человек, загнанный в угол. И вот я спрашиваю вас: чем вы можете мне помочь?

– Всем, что в моих силах, мистер Гилмартин. «Батлер и Мэнсипл» всегда делают все, что в их силах. Не сомневайтесь, я передам руководству фирмы все, что вы мне сейчас рассказали. Они понимают, что такое налоги на недвижимость. Существенная часть нашей клиентуры – те, кто из-за налогов вынужден продавать родовые гнезда, в которых их семьи жили… едва ли не со времен Роберта де Белема. Наверно, вы очень страдаете оттого, что вынуждены продавать поместье?

– Если честно, мистер Краутер, нисколько. Оно никогда не стало бы моим, сколько бы я здесь ни прожил. Оно воплощает мечту моего отца, а не мою. И эта мечта отнюдь не упростила мне жизнь, вот что я вам скажу. Здесь была его Земля потерянной отрады, и он умудрился превратить ее во что-то вроде Возвращенного рая[61].

– Да что вы говорите! Что ж, мистер Гилмартин. Как уже было сказано, я сделаю для вас все, что могу. И еще скажу вам – я в душе романтик, мне жена все время это говорит, – мы прекрасно понимаем, что на самом деле мечты составляют значительную часть нашего оборота. Такова суть торговли недвижимостью.

(9)

Как бы откровенно и даже цинично ни говорил Брокуэлл с агентом о продаже усадьбы, тем же вечером, когда он сидит в большой, несколько унылой библиотеке, поужинав холодной бараниной с салатом и запив ее тем, что старуха Роза называет кофе, его мысли принимают совсем иной оборот.

Он назвал это поместье «возвращенным раем». Конечно, для Родри так и было. Влиятельная ливерпульская семья Купер, которой раньше принадлежал «Белем», повиновалась древнему закону Гераклита: «Все, что угодно, будучи взято в избытке, превращается в свою противоположность». Они приобрели богатство, а с ним – беспечность, утонченность, иллюзию, что богатство само о себе позаботится. И в конце концов разорились. Когда дед узнал, что усадьба продается, для него это была непредвиденная улыбка судьбы. Иметь достаточно канадских долларов для восстановления былого великолепия, обветшавшего по небрежности Куперов! Быть хозяином огромного дома, где его отец, незадачливый Уолтер, когда-то обшивал лакеев! Разве это не Возвращенный рай? Разве это не значит выровнять чаши весов Фортуны?

Новое хобби в зрелом возрасте, покупка красивых антикварных вещей для «Белема», приносила деду неустанное удовольствие. У него у самого был неплохой вкус, и еще ему помогал старый школьный приятель, Фред Ффренч, ставший заметной фигурой в мире антиквариата. (Недаром он состоял в комитете, отбирающем мебель на ежегодную ярмарку антиквариата в Лондоне. Недаром он регулярно снабжал важных антикваров с Бонд-стрит вещами, купленными в Уэльсе, когда Уэльс еще был неведомой землей для английских покупателей.) Да, Фред Ффренч, бывший однокашник Родри. Фред сильно поднялся, превратив похоронное бюро своего отца в один из лучших антикварных магазинов Соединенного Королевства. По дороге он сменил английское написание фамилии, Френч, на чисто валлийское Ффренч, которое к тому же хорошо смотрелось на бланках фирмы. И Фред Ффренч был счастлив помочь старому другу – вооружившись своим хорошим вкусом, обширными познаниями и, конечно, прейскурантом.

Старые друзья! В этих местах их было много, и Родри никогда не поворачивался к ним спиной, каким бы скромным ни было их положение. Но у него завелись и новые друзья. Местные аристократы и помещики – многие из них попали в стесненные обстоятельства из-за войн, которые забрали любимых сыновей; это несчастье шло рука об руку с постоянно растущими налогами и духом времени, враждебным к привилегированному классу. Они с радостью приветствовали нового владельца «Белема»: он сорил деньгами, создавая иллюзию, что прежние дни, когда знать была знатью, еще не совсем ушли. Нашлись, конечно, и такие, кто презирал его как выскочку; и среди сельской знати, которой не понравились его манеры из Нового Света, и среди горожан, у которых была долгая память, как у всех валлийцев, и которые еще помнили пьяницу Дэвида и позор банкротства. Но в целом Родри оказался неплохим помещиком, и то, что он щедро поддерживал разные местные начинания, примиряло с ним сельскую знать, даже если она была чем-то недовольна.

О да, у Родри была счастливая старость. Он вернулся в Землю потерянной отрады и обнаружил, что отрада все еще там. Но теперь кто-то должен разобрать декорации, в которых Родри разыгрывал свою комедию, продать изящные старинные вещи, утолить жадность мытарей.

Аукцион надвигался, и Брокуэлл страшился его, ибо видел в нем разрушение – по кусочкам – мечты отца. Мечтатель уснул вечным сном, но по окончании каждой жизни кому-то приходится принимать неприятные решения и следить, чтобы они были выполнены. И потому – аукцион.

(10)

Аукцион. Разнообразие приемов в фильме поражает: сцена с мистером Краутером, например, снималась без особых затей. Военные сцены с Брокуэллом в погребе и склепе были чудом монтажа. А теперь, когда на экране появился грандиозный аукцион в «Белеме», я знаю, что мне предстоит еще более удивительная, головокружительная смесь фактов и чувств, наложений, искажений и вообще весь безудержный разгул киноэпопеи, какой ее замышляли великие Абель Ганс[62] и Леонид Трауберг. Если бы мне при жизни поручили написать рецензию на этот фильм, что мог бы я выразить деловитой прозой журналиста? Его суть вполне ясна, а вот техника – фантасмагория человеческого разума, восприятия, мысли, как понимают ее поэты от кинематографии.

Аукцион оказывается настоящим праздником. На газоне у дома поставили большой навес, разукрашенный, будто под ним собираются играть свадьбу. Два сдвинутых вместе кухонных стола в одном конце, накрытые красивым турецким ковром, играют роль помоста. Вот на него поднимается распорядитель аукциона. Это не какой-нибудь добродушный аукционщик из глубинки, но сам мистер Беддоу, один из верховных жрецов великого аукционного дома «Торрингтон» с Бонд-стрит; лицо его серьезно. Сама его персона – гарантия, что на продажу будут выставлены выдающиеся образцы, которые стоят выдающихся денег. Прежде чем начать, мистер Беддоу оглядывает публику, сидящую здесь же на раскладных стульях. Мистер Беддоу весьма опытен и знает, кто из них кто.

Местная знать, конечно; они пришли развлечься зрелищем торгов и подивиться ценам на стулья и столы, знакомые им по обедам у Родри Гилмартина, гостеприимного хозяина. Кое-кто из них вооружился карандашом и готов помечать цену в каталоге (продается в «Торрингтон» по требованию, цена одна гинея).

Захожие, кое-кто издалека – из Чешира или Шропшира; они думают, что разбираются в антиквариате, и надеются ухватить что-нибудь хорошее дешевле, чем в антикварной лавке; они читают журнал «Знаток», посвященный антиквариату, и колонку Фрэнка Дэвиса в «Усадебной жизни», и в дни, когда дом был открыт для показа, пометили себе вещи, за которые намерены торговаться. Они лелеют тщеславную надежду – обойти мистера Беддоу, натянуть нос «Торрингтону» и потом до конца жизни хвалиться этим.

И Кружок. Мистер Беддоу очень хорошо знает членов Кружка, но не кивает им и вообще никак не выдает знакомства. Это профессионалы – представители крупных фирм по торговле антиквариатом; они посещают каждую значительную распродажу, покупают все лучшее и знают с точностью до фартинга, за сколько продадут каждый предмет, попавший к ним в руки. Они презирают и ненавидят захожих, простодушных дилетантов; иногда, забавы ради, они заманивают такого в ловушку – втягивают в поединок, набавляя цену, и бросают в последний момент, поскольку и не собирались покупать: теперь несчастный вынужден взять вещь за сумму, взвинченную до ни с чем не сообразных высот. Бывает – хоть это и противозаконно, – что Кружок позволяет одному из своих купить хорошую вещь незадорого; позже, вечером, члены Кружка встречаются в «Зеленом человеке» в Траллуме и устраивают свой аукцион, на котором один из них даст за нее больше, так как знает покупателя, которому нужна именно такая. На Бонд-стрит она уйдет по цене как минимум вдвое выше.

Члены Кружка все знают про торговлю антиквариатом. Они не то чтобы очень хорошо одеты и не бросаются в глаза: не хотят привлекать к себе внимания. Но они – корень, питающий разветвленную отрасль торговли старинными вещами. Они совершенно не похожи на лощеных молодых людей с мажорным выговором, стоящих за прилавками магазинов, куда эти вещи в конце концов попадут (после чистки и ремонта, буде таковой понадобится), – на Бонд-стрит, в Челтнеме, в Оксфорде, ну или в любом другом месте, где покупатели ищут лучшие образцы мебели былых времен.

Члены Кружка не принадлежат к числу самых неуемных участников аукциона – тех, что машут каталогами, задирают руки, усиленно кивают. Мистер Беддоу их знает, и им достаточно подмигнуть или приподнять карандаш.

Мистер Беддоу и его коллега мистер Уэрри-Смит готовы три дня стоять у штурвала, ведя аукцион верным курсом. В каталоге много вещей в стиле викторианской готики, есть также более ранняя неоготика; все это оставалось в доме, когда Родри его купил, потому что было слишком крупным и громоздким для обиталища оставшихся Куперов. Этот стиль теперь весьма ценится на рынке антиквариата и привлекает коллекционеров. Он не интересен захожим, но Кружок заберет лучшие вещи себе. «Моллатт» на Бонд-стрит уже успешно торгует неоготикой, и в течение нескольких лет она будет самым модным стилем.

Бьют часы на башенке «Белема», и мистер Беддоу стучит по столу шаром из слоновой кости: банальный молоток аукционщика – это не для таких, как он. Толпа (не меньше двухсот пятидесяти человек, по прикидкам Брокуэлла, одиноко стоящего в другом конце тента) стихает.

– Это выдающееся событие, леди и джентльмены! Фирма «Торрингтон» счастлива предложить вам исключительные вещи, в том числе многие – в стиле неоготики. Условия продажи напечатаны на первой странице ваших каталогов, и я полагаю, вы с ними ознакомились. Итак, начнем без лишних прелиминариев. – Мистер Беддоу со смаком выговаривает слово «прелиминарии», считая, что оно весьма уместно в торговле антиквариатом. – Думаю, мы можем начать со знаменитых Белемских часов, которые вы, несомненно, имели возможность обозреть в Главном зале.

И впрямь, покупатели вдоволь наглазелись на потрясающие Белемские часы, слишком большие, чтобы сейчас вытаскивать их из дома. Тому, кто их купит, придется выложить кругленькую сумму за транспортировку.

– Сделаны в тысяча восемьсот тридцать восьмом году мастером Хаусбургом из Мюнхена! Отбивают часы одним тоном, а четверти часа – другими, каждую своим. Завода хватает на восемь дней. Циферблаты на фасаде показывают секунды, день недели, число месяца, месяц, время года, знаки зодиака, время по часовому поясу усадьбы «Белем» – то есть по Гринвичу – и фазы луны. Спусковой механизм Грахама. Футляр часов, как вы могли видеть в дни показа, изящно отделан бронзовыми вставками… Но особенность этих часов – набор курантов, числом тридцать семь штук, звуки из которых извлекаются шестьюдесятью двумя тонко настроенными молоточками. В комплекте с часами идут семь сменных валиков, и куранты могут играть четыре английские мелодии, четыре ирландские, четыре валлийские – я знаю, что многие из присутствующих только что слышали «Был Шенкин благороден» в их исполнении, – и четыре патриотические мелодии. Есть также два валика с шотландскими мелодиями – семья Купер, по чьему заказу эти часы были изготовлены, гордилась своими шотландскими корнями – и, конечно, в лучших традициях девятнадцатого века, четыре мелодии религиозных гимнов. Валики хранятся в дубовых футлярах на бархатной подложке. Это не просто часы – это уникальный музыкальный инструмент… Часы украшены в лучшем стиле раннего девятнадцатого века. Фигуры Дня и Ночи, две головы Времени – юноша и старик – и медальоны времен года. Все это выполнено из змеевика. Уникальная вещь, леди и джентльмены; триумф искусства часовых дел мастеров и роскошный символ середины девятнадцатого века. Надо сказать, они весьма велики, но я знаю, что многие из вас живут в огромных домах. А теперь мы просим вас предложить цену за эти несравненные часы!

Молчание.

– Никто не хочет первым называть цену на самую первую вещь. Я-то знаю. Позвольте мне предложить? Скажем, пять тысяч фунтов для начала? Я не сомневаюсь, вам прекрасно известно, что в наши дни эти часы не удастся воспроизвести даже за впятеро большую сумму. Таких мастеров просто не осталось. Пять? Кажется, кто-то предложил пять? Желает ли кто-нибудь предложить пять тысяч, просто чтобы начать торг?

Никто не предлагает пять тысяч. Точнее, вообще никто ничего не предлагает. Мистер Беддоу снижает цену, потом еще раз, опять и опять, пока часы не забирает за пятьсот фунтов один из членов Кружка (он знает одного американца с поместьем в Шотландии – тот даст за них десять тысяч).

Расстроен ли мистер Беддоу? Отнюдь нет! Он знал, что исполинские часы уйдут задешево. Но он также знает, что это вдохновит покупателей – они решат, что и все остальные вещи пойдут по смешным ценам. И он прав. За следующий предмет, угловую оттоманку – «обитую китайской парчой и отделанную шелковой тесьмой и шнуром, прошитую шелковыми пуговками и розетками, фигурный подзор с аграмантом и бахромой» – дают ровно вдвое против того, что мистер Беддоу мысленно приготовился за нее выручить. Отлично. Толпа решила, что пахнет дешевизной. Оттоманка навевает мысли о викторианском флирте, о кринолинах, преследуемых пышными бакенбардами.

Мистер Беддоу объявляет дубовый пюпитр, как он это назвал, с латунными украшениями и алыми кистями. Сто лет назад набожные Куперы использовали его для огромной Библии, которая таким образом располагалась на виду в Главном зале, открытая каждый день на каком-либо нравоучительном фрагменте. Мистер Купер зачитывал из нее, когда сорок человек домовой прислуги собирались на утреннюю молитву. Куперы верили, что ежедневная доза религии поможет горничным сохранить кротость, а лакеям – целомудрие. В общем это работало: ежедневные молитвы, воскресные процессии, когда вся семья с чадами, домочадцами и прислугой шествовала в храм, и решительно нехристианская суровость к оступившимся – забеременевшим горничным и нечистым на руку лакеям. Пюпитр, который Брокуэллу кажется чудовищно уродливым, берет за очень хорошие деньги захожий покупатель, намереваясь выставлять на нем свои альбомы по искусству – священные книги его религии, утонченного эстетства.

Родри благодаря электричеству и холодильнику обходился в «Белеме» пятью слугами.

В среднем, хорошую цену дают за хорошие вещи, которые можно приспособить к современной жизни, внося в нее романтичное дыхание неоготики. Две банкетки для передней, обитые утрехтским бархатом, поблекшим, но еще прочным, уходят за удивительно большую сумму. У них такой вид, словно на них сиживал сам Вальтер Скотт (на самом деле – нет).

Рояль мастера Бродвуда, украшенный затейливым маркетри в духе восемнадцатого века, но на готических ножках, вызывает ожесточенный торг между двумя дамами; временами кажется, что дело дойдет до драки. Носильщики, осторожно перемещающие мебель на помост и обратно под руководством старшего, которому поднимать тяжести уже явно не по силам, не приносят рояль на обозрение публике – его можно осмотреть в гостиной дома. Воюющие за него дамы знают, что внутри инструмента лишь руины, но хотят заполучить внушительный корпус – им одним ведомо зачем. Члены Кружка не интересуются роялем, а поединок дам их забавляет и вызывает у них презрение – типично для представителей этой профессии при виде ожесточенного торга дилетантов за вещь, не интересную специалисту.

Хорошую цену дают за два полных набора доспехов – они явно не подлинные, но будут отлично смотреться на площадке величественной лестницы. Они словно зовут стальным гласом романтизма – в его абботсфордском[63] изводе. Атмосфера под тентом накалилась, что весьма радует как мистера Беддоу, так и Брокуэлла. Демонтаж мечты Родри идет на ура.

Брокуэлл не остается на обед, который подает в дальнем конце тента по божеской цене кейтеринговая компания из Шрусбери. Кое-кто из заезжих прихватил с собой фляжки хереса и нагулял аппетит за насыщенное событиями утро. Брокуэлл не хочет общаться с ними и отвечать на вопросы и потому убредает вглубь сада.

(11)

Сады в имении вызывали у старика Родри особый энтузиазм – для него они символизировали роскошь и превосходство его положения даже больше, чем дом с неоготикой и прекрасным антиквариатом, приобретенным с любезной помощью старого друга Фреда Ффренча. Сейчас оставшаяся от Родри мебель старого дуба и отличные столы и стулья восемнадцатого века бойко распродавались под руководством мистера Беддоу, и Кружок забирал их по ценам, вполне справедливым даже для Лондона. А в саду была еще жива усадьба «Белем» – такая, какой была при Родри, – и Брокуэллу казалось, что здесь еще можно встретить какое-нибудь привидение, сбежавшее из дома, от суеты сотрудников «Торрингтона».

Сады были обширны и, несмотря на время года, до сих пор пестрели яркими осенними цветами и кустарниками. Куперы обставили сады каменными пастушка́ми и пасту́шками, совсем неплохими для такого рода скульптур и для той эпохи.

Куперы… Кто они были? Богатая ливерпульская семья судовладельцев, которые желали подняться на ступень выше в общественном положении, купив роскошную усадьбу. Уэльс был рядом, а Куперы жили гораздо раньше той поры, когда все хотят иметь загородные дома исключительно под Лондоном или на севере Шотландии. Судя по их вкусу в обстановке, это были набожные люди, но набожные не в методистском духе. О нет; они были англиканами, но принадлежали к низкой, евангелической церкви. Богатство им принес огромный торговый флот, совершавший рейсы в Вест-Индию. Ходили слухи, что начинала семья – за два-три поколения до того, как был снесен старый, подъеденный шашелем и сухой гнилью, невообразимо древний дом лорда, – с торговли «черным деревом», перевозки рабов из Африки в американские колонии, что было весьма прибыльным делом, даже если учесть «отсев», то есть гибель рабов из-за чудовищных условий транспортировки. Иные местные завистники, вдохновленные злобой, лежащей в основе многих образчиков валлийского юмора, называли «Белем» «Эбеновой усадьбой». Вероятно, эти слухи были ложными: люди склонны думать, что всякое современное крупное состояние нажито непременно нечестным путем, но они не всегда правы. Куперы шикарно жили в «Белеме» большую часть девятнадцатого века, пока не осталась лишь одна, последняя мисс Купер, скрюченная артритом от валлийской сырости и холода, и ровно с таким капиталом, чтобы хватило на дожитие и похороны. Она умерла в весьма преклонном возрасте, и Родри купил имение у дальних родственников, у которых и близко не было таких денег, чтобы хватило его содержать.

Вот скамья, на которой Брокуэлл сидел пять лет назад, в свой последний визит в «Белем» при жизни отца. Именно тут Родри поведал ему великую тайну. Мне показывают, как они сидят на солнышке, – ибо в Уэльсе солнечный свет приходится ловить на лету и его никогда не воспринимают как нечто само собой разумеющееся. Родри элегантен в белых фланелевых брюках и синем блейзере, мой отец – слегка помят и с проседью, как и подобает странствующему профессору.

– Конечно, я скучаю по твоей матери.

– Но ведь она сюда никогда не ездила.

– Нет-нет, она приезжала несколько раз, пока была в силах.

– Но ты все равно сюда ездил, независимо от того, могла она или нет.

– Да. Но понимаешь, мне нужно было смотреть за усадьбой. Я не мог бросать ее на целый год.

– Но здесь куча слуг, разве они не присмотрели бы? А Норман Ллойд – твой управляющий, верно ведь? Он бы не допустил, чтобы здесь что-нибудь случилось.

– Это не то же самое. Хозяйский пригляд – лучшее удобрение. Если в доме не живут, он умирает.

– Ты хочешь сказать «если его не любят».

– Да, именно это я и хочу сказать.

– Мать его никогда не любила.

– Нет.

– Но все равно приезжала.

– Да. Она хотела посмотреть, что я с ним делаю. Она обожала такие вещи. Наверно, это у нее от отца. Он понимал в строительстве.

– Но плохо кончил?

– Я бы не сказал.

– В приюте для нищих. Разве это не позор?

– Для старухи и девочек – да. Но я слышал, что Уильям Макомиш жил припеваючи. Видишь ли, он был умный человек. Он вел бухгалтерию приюта лучше, чем мог бы любой наемный работник. И еще он читал нищим лекции – да-да, лекции – о нагрузках и сопротивлении материалов, о применении геометрии в строительстве, о безрассудстве Русско-японской войны и вообще обо всем на свете. Он был старый балабол, но не дурак. Обожал говорить. Выходит, он под конец жизни стал чем-то вроде пародии на тебя – преподаватель, хранилище знаний, профессиональный мудрец.

– Спасибо, папочка. Ты умеешь сказать человеку приятное.

– Да ладно тебе! Ты же знаешь, я тобой очень горжусь.

– Рад слышать. Взаимно: я тобой тоже горжусь.

– Да, я неплохо справился, особенно если учесть, в каких ужасных условиях я начинал.

– Так ли уж они были ужасны? Ты цитируешь Оссиана. От своих коллег я его ни разу не слышал.

– Это все матер. Милая, ангельская душа. Без нее мы бы погибли. Когда мы перебрались в Канаду, патер совершенно пал духом.

– Очень тяжело было в первые годы?

– Чудовищно. Мы и дома жили скромно, но я не привык к грязи и озлобленности. Первые месяцы в «Курьере»… Ты говоришь, Оссиан; в те дни мне все время приходила в голову одна его строчка: «А ныне слепой, и скорбный, и беспомощный я скитаюсь с людьми ничтожными»[64]. Бик Браудер и Чарли Дилэни были ничтожными людьми, это уж точно. Мне пришлось как-то выкарабкиваться.

– И ты выкарабкался! Ты шел путем героя и победил.

– Да ладно тебе! В этом не было ничего героического. Просто приходилось тяжело работать и много чем жертвовать.

– Каждый идет путем героя и совершает героические подвиги, где и когда приходится. Если у тебя достало храбрости сразиться с драконом, или судьбой, или чем угодно, то не важно – победишь ты или падешь в битве, все равно ты герой. Слушай, папа, я всегда хотел спросить – что тебя сподвигло на такой жизненный успех? Такой успех, который наконец привел тебя в «Белем»?

– Честно скажу тебе, Брокки, я думаю, это была лень. Понимаешь, мне всю жизнь хотелось одного, и я старался видеть эту великую цель в конце пути. Я всегда хотел иметь возможность лечь и подремать после обеда минут двадцать. Каждый день. И я понимал, что подмастерью печатника или монотиписту это недоступно. Даже профсоюз не рискнул бы этого потребовать – если бы им хватило фантазии до такого додуматься. Мне было очевидно, что я должен работать на себя, иначе не видать мне дневного сна как своих ушей. И вот я откладывал гроши, экономил на всем, и твоей матери пришлось во многом себе отказывать, и наконец я купил за несколько сот долларов половинную долю в маленькой еженедельной газетке. И получил вожделенный послеобеденный сон. А после этого нужно было просто тяжело работать, как я уже сказал.

– В каком-то смысле эта история чудовищно аморальна. «ЛЕНЬ ПРИВОДИТ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЯ К УСПЕХУ» – ничего себе был бы заголовок.

– Ужас просто. Сбивает с толку молодежь. Зато истинно. Ужасные и сбивающие с толку вещи вообще часто бывают истинными.

– И мать тебя поддерживала и стояла за тебя все это время?

– Как настоящий воин. Лучшая в мире жена.

– Тогда что пошло не так?

– Не так? Что ты имеешь в виду?

– Ты же знаешь. Сколько я себя помню, вы двое тянете в разные стороны. Когда вы перестали тянуть вместе?

– Даже не знаю, рассказывать ли тебе.

– Не знаешь?

– Причину-то я знаю. Но я никогда никому не рассказывал. К тому же она твоя мать.

– Это что-то постыдное? Может, у тебя была другая женщина?

– До чего ты банально мыслишь! Если между мужем и женой что-то не так, обязательно должна быть другая женщина! А еще преподаватель литературы. Больше ты никаких сюжетов не знаешь?

– Поменьше валлийской риторики. Выкладывай. Неужели ты думаешь, что я недостаточно взрослый?

– Мы были очень близки. Не как в голливудских фильмах, а по-настоящему. До тебя у нас был другой ребенок. Где-то через год и два месяца после свадьбы. Мы тебе не рассказывали. Девочка, родилась мертвой. Это был удар, но мы его пережили. Интересно, что делают с мертворожденными детьми? Доктор его унес. Возможно, закопал в саду под розами. Он что-то бормотал об осложнениях у старородящих, но я не обратил внимания. Мне надо было утешать твою мать. А потом Джон Вермёлен написал историю семьи.

– Я и не знал.

– Я ее не держу в доме, и твоя мать, думаю, тоже. Но у меня в редакции газеты, которой я тогда владел, была маленькая типография, и Джон попросил меня отпечатать его книгу. Брошюрку, по сути. В ней перечислялись все члены семьи вплоть до момента публикации, и тут я обнаружил правду о твоей матери.

– Господи, да что же такое?

– Когда мы поженились, она соврала насчет своего возраста. Убавила себе добрый десяток лет. Я пришел в такую ярость, что расплакался. Стоял и плакал прямо у стола для верстки. Я вспомнил, как патер мне однажды сказал: «Родри, ты не можешь не знать, что Мальвина много старше тебя. Это весь город знает. Ты что, не слышал?» Но я был упрям и сказал, чтобы он занимался своими делами и не лез в мои. Когда я пришел к твоей матери и спросил ее в лоб, у нас вышла ужасная ссора. Длиной в несколько дней. Она не защищалась. Только рыдала. Она меня обманула, и я думал, что никогда ее не прощу. Но все же простил, и ты – свидетельство этого. Когда ты родился, твоей матери было почти сорок пять лет, а в те дни – сколько тебе сейчас? самому уже сорок пять? – рожать в этом возрасте считалось очень рискованно. Но с тобой, кажется, все в порядке. Ты долгодум, как и положено детям немолодых родителей.

– Но как вы могли так ужасно ссориться из-за какой-то ерунды?

– Ничего себе ерунда! Ты правда так думаешь?! Господи, Брокки, это же значит пойти против истины и верности. А что такое брак, если он не стоит на истине и верности?

– Говорят, есть еще такая штука, любовь называется.

– Так ведь любовь и есть не что иное, как истина и верность.

– Нынче, кажется, придают больше значения физической стороне дела.

– Вот именно! Подразумевая секс. Половое влечение – это инстинкт. Кое-кто считает секс высшим наслаждением на свете, но что можно на нем построить? Брак длиной в сорок-пятьдесят лет? Нет, для этого нужны истина и верность – они остаются, когда секс уже давно ушел в прошлое.

– Это очень по-конфуциански.

– По слухам, Конфуций был не дурак.

– Женщинам нужна любовь.

– Вот, значит, что им нужно? Я всегда хотел узнать.

– И Фрейд тоже.

– Он-то наверняка знал. Я думал, он знал все.

– Заявил, что этого не знает.

– Он ведь был великий мозгоправ, верно?

– Ну, наверно, можно и так назвать.

– Он был позже меня. Я его никогда не читал. Про него читал время от времени.

– Он писал, что показатель психологического здоровья – способность работать и способность любить.

– Я определенно способен работать. И я по правде очень любил твою мать. В самом начале. Настоящей любовью, а не только постельной.

– А она тебя любила?

– Наверно, настолько, насколько способен человек, выросший в таком ужасном доме, у таких ужасных родителей. Теперь я понимаю, что был совсем желторотый, когда мы поженились. Тогдашняя жизнь сильно отличалась от нынешней. Мы оба были девственниками. Ты знаешь, что за все наши долгие годы брака я ни разу не видел ее голой? И даже не знал, насколько ужасно болезнь изъела ее левую грудь? Врач мне сказал, а я понятия не имел – не больше, чем любой посторонний. Но конечно, так жили ее родители. Мать – старая горгона, язык как обоюдоострый меч. Надеюсь, ты хорошенько посмотрел на родителей Нюэлы, прежде чем на ней жениться.

– Милые, приятные люди. Отец – адвокат в графстве Корк.

– И католики?

– Отпавшие.

– Ну вот. Теперь ты знаешь.

– Слушай, папа… насчет ее лет… я честно не вижу, почему ты так серьезно к этому относишься.

– Она отошла от истины и верности.

– Да ладно тебе!

– Христос простил прелюбодейку, но я не помню, чтобы он хоть раз простил лжеца. И потом, было еще то, другое.

– Что другое?

– Вот это. Уэльс. Когда у меня появилась возможность ездить сюда каждое лето, твоя мать уперлась намертво. В эту страну она не могла за мной последовать. Даже не пыталась.

– Она из лоялистов. Ее родина – Канада.

– Она не хотела понимать, что моя родина – здесь. Она не желала позволить мне быть верным Уэльсу, но и помешать не могла, так что непреодолимая сила наткнулась на неподвижный предмет… В итоге – тупик.

– Я смотрел на это по-другому. «Пекарь свое, черт свое». Вы двое сражались за меня, за мою верность той или другой земле. Ты хоть немного представляешь, насколько тяжело это было ребенку и еще тяжелее – подростку?

– Какое-то время мы думали, что ты верен исключительно Джулии.

– Может, и так. Но если и так, это было лишь средством сбежать от невыносимо напряженной атмосферы дома.

– Напряженной? Что это вдруг?

– Наш дом был театром военных действий. Полем психологической битвы, где не прозвучал ни один выстрел, но враждебные чувства и решительное противостояние расползались, как отравляющий газ.

– Ты преувеличиваешь! Кто у нас теперь валлийский риторик?

– Я. Но иначе нельзя. Только преувеличением можно заставить тебя понять, как я чувствовал себя в этом доме – день ото дня, год от года. Мать твердо намеревалась перетянуть меня на сторону Канады. Ты вечно тряс у меня перед носом, как приманкой, красотой и романтикой Уэльса. Когда ты предложил отправить меня учиться в Оксфорд, мать сразу поняла, к чему ты клонишь. И прикинулась инвалидом, и настояла, чтобы я пошел в Гарвард, чтобы сразу примчаться домой, если ей покажется, что она умирает. Ну ты знаешь, о чем я. Гарри Лодер не устраивал столько последних гастролей, сколько раз она собиралась умирать. Гарвард не в Канаде, но все же в Новом Свете, а мать была уроженкой Нового Света до мозга костей.

– Ну хорошо. Раз уж мы начали разбирать прошлое, скажи мне, только начистоту. На чьей стороне ты в результате оказался? Кому ты принадлежишь – Новому Свету или Старому?

– Звучит как название романа Генри Джеймса.

– Не читал такого.

– И не надо. Но он тоже задавал такой вопрос и в итоге выбрал Старый Свет.

– А ты выбрал?..

– Оба. Или ни тот ни другой. Я думаю, что на самом деле мой мир – мир гуманитарных наук. То, что в наши дни в Уэверли называлось «английский язык и литература». Там неплохо. Это и есть моя родина.

– Чуточку суховато, нет? В смысле, жить в книгах.

– Немножко сухости идет только на пользу. Когда я был маленький, мать проводила со мной беседы – обычно в День доминиона[65], – о любви к Канаде. Но я никак не мог любить Канаду, хоть и старался изо всех сил лет до четырнадцати. Ее нельзя любить, можно только быть ее частью. Мать говорила о любви к Канаде так, словно Канада – это женщина. Родина-мать, надо думать. О том, что я когда-нибудь полюблю женщину как спутницу жизни, мать не упоминала. Никогда. Может, другие страны в самом деле как женщины. Франция носится со своей Марианной, или как ее там. Даже англичане иногда поют про здоровенную бабу в шлеме, Британию. Но Канада – не женщина. Она – семья: разнообразная, местами неприятная, иногда отвратительная, часто тупая настолько, что бесит, – но она неизбежна, потому что ты часть ее и никогда, никакими силами от этого не убежишь. Ну ты знаешь поговорку: моя страна – права она иль не права, моя мать – трезва она или пьяна.

– Ясно. Ну что ж, здесь ты жить не сможешь, это понятно.

– Да.

– Надо полагать, когда меня не станет, ты продашь усадьбу. Если твоя мать сейчас смотрит на нас с неба через жемчужные врата, она, должно быть, от радости пляшет джигу для бабули с поросенком.

– Еще одно из ее старых онтарийских присловий.

– Ну, если воспользоваться еще одним, я так проголодался, что готов съесть лошадь и погнаться за седоком. Может, пойдем в дом, обедать?

– Ой, только не сейчас, пока там Роза. Она ради меня готова дохлую собаку пополам разрубить.

– Тупым ножом, даже не сомневаюсь.

– Просто удивительно, как это старые лоялистские поговорки твоей матери все время лезут в голову – даже здесь, на Старой Родине.

– У нее был очень сильный характер, в чем ее ни обвиняй.

– Не надо так говорить! Я ее ни в чем не обвиняю. То все дело прошлое. Никогда не затаивай обиды: от этого только у тебя самого будет кислая отрыжка, а другим ничего не сделается.

– Обедать?

– Обедать.

(12)

В последний приезд Брокуэлла у них часто происходили такие беседы: на Родри будто нашел исповедальный стих, это бывает в старости, когда человек подводит жизненные счеты. Воспоминания и обрывки семейного фольклора все время всплывали в голове у Брокуэлла, пока он следил за ходом распродажи.

Старинные валлийские сундуки Родри, из твердейшего дуба, украшенные символами, знаменующими преданность их первых владельцев Стюартам, ушли за очень хорошие деньги, хотя в те времена дуб еще не был в моде и богачи предпочитали красное дерево и грецкий орех. А уж блестели эти сундуки! Не как дешевые стеклышки, но как добротные вещи, чистосердечно повествующие об отличном дереве и высоком мастерстве изготовителей. Старуха Роза, экономка и последняя из слуг, оставленная присматривать за домом, приходила в экстаз при продаже каждого предмета (обычно – кому-то из Кружка) под умелым руководством мистера Беддоу.

– Это я вам заработала восемьсот фунтов! – шипела она Брокуэллу. – Полиролью и по́том! Восемьсот фунтов за маленький приставной столик, подумать только!

И скорее всего, она была права. Аукционщики знают, что вещь, которая жила в любящих и заботливых руках, ценится намного дороже «сокровища», которое выволокли из пыльного сарая, где оно стояло годами, забытое и заброшенное.

Иногда хорошую цену давали за самые неожиданные предметы. Покупатели ожесточенно торговались за «молитвенное кресло» – возможно, конечно, что на нем преклоняли колени, обращаясь с прошением к Богу, но гораздо вероятней, что на него садились барышни Купер, натягивая тонкие чулки. Викторианцы и мебельные мастера времен неоготики умели талантливо приспособить средневековый предмет к современным домашним нуждам. Например, церковные шкафы для священных сосудов: раньше там хранились потиры и дискосы для евхаристии, но викторианцы разместили в них чайные сервизы и молочные кувшины. Серебро приспосабливалось особенно удачно: многие ложки для варенья имели форму коронационной ложки для миропомазания монарха, всходящего на трон. «Комоды» для дамской спальни, стыдливо скрывавшие в себе ночной горшок, выглядели чрезвычайно готично, так что нечасто выпадавшее викторианским дамам удовольствие от дефекации – выталкивания пробки, закупорившей кишечник, – усиливалось сознанием исторической преемственности. Эти «сортирные ящики», как называли их в Кружке, пользовались спросом у любителей антиквариата по всей стране. Из них получались хорошие тумбочки под лампы. В «Белеме» нашлось несколько экземпляров этой полезной вещи, оставшихся со «дней побед и гордой славы»[66] Куперов.

Молитвенное кресло… Торги шли все быстрей и энергичней, а Брокуэлл задумался об отношениях своей семьи с религией. Дженет, она же матер, которую он никогда не видел, явно была глубоко верующей в евангелическом, веслианском духе, как и Уолтер, который тоже умер еще до рождения Брокуэлла. Оба были великие молитвенники. И прилежно отделяли десятую часть своего скудного дохода, библейскую десятину, на храм и на благотворительность. Родри ходил в церковь лишь изредка, но жертвовал щедро. Заплатка на совесть? Мальвина задолго до смерти перестала ходить в церковь, даже изредка не заглядывала. Инвалид. Иногда священник приходил ее проведать, пил чай и смеялся – заметно чаще, чем требовалось по смыслу беседы. Но в одном из тех задушевных разговоров в «Белеме» Родри сказал нечто очень важное.

– За всю нашу совместную жизнь я ни разу не видел, чтобы она молилась.

Он произнес это с изумлением, по которому стало ясно, что сам-то он молится – вероятно, втайне, но все равно искренне. Если бы их религиозная жизнь шла бок о бок, может быть, потребность Родри в истине и верности стала менее жгучей? Будь у них вера, в которой они могли бы, так сказать, двигаться свободно и дышать полной грудью, – может, им не обязательно было бы жить в суровом мире, построенном на понятии долга?

Мне, вдумчиво глядящему на сцену, кажется, что я знаю ответ. Родри и Мальвина попали на самый конец великого евангелического движения в христианстве, когда могучий импульс, сообщенный ему Джоном Весли с учениками, начал угасать и уже не преисполнял тех, кто верил, что верит. Могла ли Мальвина, чью семью погубили церковные амбиции и церковное лицемерие, верить всей душой? Она была не святая, а для того, чтобы продолжать верить – горячо и смиренно – религии, которая принесла гибель, унижение и чувство, что тебя предали, нужны стойкость и пламенная душа святого.

Что же касается Родри, он расстался с церковью, хоть и не с верой, по другой, отчасти забавной, вполне понятной и простительной причине. Он перерос методизм. В нем было сильно эстетическое чувство, хоть и не утонченное, необразованное, и отвратительные храмы евангелизма, вроде Церкви Благодати, построенной Макомишем, его смешили. Если это – Дом Господень, значит у Господа отвратительный вкус. Если люди, которых Бог собрал в этом доме, – Его избранный народ, то большое спасибо, пускай Он сам с ними и общается. Как журналист, Родри знал слишком много о слишком многих из этих людей, чтобы принять их как равных по интеллекту или этическому уровню. Он не питал к ним злобы – лишь капельку снобизма, даже в чем-то оправданного.

Снобизм, как и любое другое принятое в обществе чувство, обретает характер в зависимости от того, кто его испытывает. Считается, что сноб – мерзкое существо, которое упивается мелкими, несущественными отличиями от других людей. Но можно ли назвать снобом человека, принимающего душ каждый день, за то, что он сторонится другого – того, кто моется и меняет рубашку, носки и трусы раз в неделю? Неужели гурман обязан панибратствовать с варваром, считающим утонченной трапезой лепешку из рубленой плоти мертвых животных и бадью жареной картошки, вымоченной в уксусе? Неужто мы осудим женщину с первоклассной геммой в кольце за то, что она дурно думает о другой женщине, чьи пальцы унизаны фальшивыми бриллиантами? Родри перерос людей, которые были типичными представителями – не то чтобы веры его отцов, но того, во что эта вера выродилась в современном мире.

Конечно, это работа Дьявола – подгрызать веру человека таким образом, пока от нее ничего не останется. Но следует признать, что Дьявол весьма искусный мастер, а потому многие его аргументы невозможно опровергнуть. Вероятно, у Гераклита нашлось бы, что сказать по этому поводу. В чем угодно со временем зарождается его противоположность.

(13)

Если правда говорится в песне, что «Любовь и брак, любовь и брак вместе идут – как возок и ишак», то столь же верно, что «снобизм и искусство, снобизм и искусство вместе идут – как вино и распутство». На второй день распродажи помост аукционера занял мистер Уэрри-Смит, один из лучших специалистов «Торрингтона» по предметам искусства. Он взялся за дело с профессиональным добродушием.

Чтобы развеселить публику, он начал с двух керамических статуэток-шаржей на Гладстона и Дизраэли. Чересчур энергичный захожий покупатель взвинтил цену до двадцати пяти гиней (мистер Уэрри-Смит в принципе не признавал более мелких денежных единиц), и это слегка рассердило одного из членов Кружка, но он знал, где ему без звука дадут за эти статуэтки шестьдесят.

Затем настает очередь картин. Среди них, оказывается, есть ценные – Родри об этом понятия не имел, а Куперы не подозревали. Картина Гейнсборо под названием «Мальчишки-попрошайки» с кристально чистым провенансом уходит за тринадцать тысяч гиней. Местная знать ахает: они всегда любовались этой картиной, сидя под ней в обеденном зале усадьбы, но не уважали ее. Они смущены собственной недогадливостью. Портрет работы Милле, изображающий жену художника – бывшую миссис Рёскин, сногсшибательную шотландскую красавицу, – ушел за пять тысяч, а другая картина Милле – с хорошенькими ребятишками – за две тысячи. Портреты знатных господ ценятся дешевле. За портрет маркиза Блэндфордского (Джона Черчилля, но не того, знаменитого, а другого) кисти, вероятно, Кнеллера дали всего семьсот пятьдесят гиней, а за графа Рочестерского (которого? того, который носил белый парик) – жалкую сотню. Картина художника Пойнтера, изображающая весьма аппетитных, но явно непорочных девиц в классической обстановке, под ярким солнцем, просвечивающим насквозь их прозрачные одеяния, неожиданно ушла за тысячу двести гиней – некий меланхоличный местный холостяк давно положил на нее глаз, – а вот мрачный Уоттс под названием «Любовь и смерть» принес смехотворную сумму в шестьдесят гиней. Но сразу за этим волнующе романтичный портрет работы Джона Синглтона Копли, изображающий двенадцатого графа Эглинтона, великолепного в наряде вождя шотландских горцев, вызвал фурор; Кружок быстро взвинтил цену так, что она оказалась за пределами возможностей всех покупателей, кроме самых серьезных. В конце концов картина ушла одному из членов Кружка за тридцать пять тысяч гиней. Под тентом зааплодировали, и мистер Уэрри-Смит с улыбкой (как бы говорящей: «Я тут ни при чем, я лишь скромный посредник Муз») кивнул, принимая восторги публики.

Кое-какие из картин были куплены вместе с усадьбой и давали представление о художественных вкусах семьи Купер, приобретавших модные картины своей эпохи. Эта викторианская живопись опять вошла в моду. Кое-что купил сам Родри, у которого был простой принцип – собирать то, что ему нравилось. А это значило – портреты мужчин, не склоняющих головы перед всем миром, и женщин, красивых согласно вкусам какой-либо эпохи. Родри любил окружать себя портретами людей, которые теоретически могли бы быть его предками, принадлежи он к классу, которому позволено иметь родословное древо. Он никогда не притворялся, что эти картины, купленные там и сям, как-то связаны с ним помимо того, что он их купил. Но в каком-то смысле он был прав. То были портреты людей, которые добились успеха в свое время и стали важными персонами. И он как человек, добившийся в свое время успеха и ставший важной персоной, несомненно, мог считаться их наследником и современным образцом для подражания. Некоторые из этих картин были хороши (в том понимании, какое вкладывал в это слово мистер Уэрри-Смит), а на другие мистер Уэрри-Смит и его единомышленники смотрели с презрением. За отдельные картины давали хорошие суммы. За другие – меньше ста гиней, мизерные деньги по нашим временам. Брокуэллу весь аукцион казался частью обстановки, созданной Родри вокруг себя, декораций, на фоне которых разыгрывались финальные сцены его Пути Героя. Брокуэллу было больно смотреть, как тонкую материю чужой мечты оценивают в деньгах.

Далее мистер Уэрри-Смит склонил выю под более банальное ярмо – на торги были выставлены две картины с изображением Наполеона, копии французских оригиналов, сделанные одной из барышень Купер, имевшей некоторый талант в изобразительном искусстве – не очень большой, впрочем. Наполеон был явно задумчив; мисс Купер затушевала величие императора и подчеркнула в нем простого человека, корсиканца; глаза у него были тусклые, и похоже, он давно не брился. В целом он напоминал спившегося капельмейстера. «Переход Наполеона через Альпы», копия с картины Делакруа, сделанная гораздо позже, чем была написана картина. Разве император не умел держаться в седле? Почему его коня ведет под уздцы живописный поводырь? Конечно, это позволяет императору устремить взгляд за пределы картины, прямо на зрителей, так сказать. Рука заложена за пазуху. Ни за одну из этих картин не дали больше двадцати гиней. В конце концов их повесят в какой-нибудь третьесортной школе, чтобы впечатлять третьесортных родителей, знающих Наполеона в лицо.

Но худшее впереди. «Искушение Христа», висевшее на почетном месте в Главном зале. Картина очень плоская и во многих отношениях загадочная: если верить ей, Христос сорок дней постился в пустыне, облачившись в розовый чайный туалет. Лицо изображено в традициях девятнадцатого века, то есть Он выглядит как женщина с бородой, а рука, указывающая на небо, по-видимому, без костей. Дьявол – цвета потускневшей бронзы. Он голый, но паховая область окутана стыдливым туманом. Он указывает вниз, на царство мира сего. Дьявол красивее Христа (конечно же, это получилось случайно). Никто не предлагает цены, и картину снимают с торгов.

С образцами скульптуры, которыми Куперы украсили свой дом и которые Родри счел слишком тяжелыми и оставил на месте, мистеру Уэрри-Смиту везет не больше. Миссис Купер в одеянии римской матроны читает двум маленьким сыновьям в римских туниках мраморную Библию; следуя классическим образцам, но безо всякого эротического эффекта, соски матери слегка выпирают под складками ткани. Соски, конечно, уместны в контексте материнства, но они влекут за собой и другие ассоциации, – возможно, мистер Купер был к таковым неравнодушен. Ведь верно, что скульптор весьма искусно намекнул на формы человеческого тела под тканью, и все это – в камне? Но видимо, он все же недостаточно искусен для присутствующих. Миссис Купер слишком велика, слишком мраморна, слишком свята даже для садовой скульптуры. И, кроме того, как ее отсюда увезти? Мистер Уэрри-Смит, отвечая на вопрос из публики, отрицает всякое знакомство с Б. Э. Смитом, ваятелем, который подписал скульптуру своим именем и добавил слова «Fecit Roma», подчеркивая, что она родилась прямо в источнике всего великого искусства девятнадцатого века.

Внешне спокойный мистер Уэрри-Смит переходит к Еве, нашей праматери, чье изображение высечено из голубовато-белого мрамора. Она тянется вверх (видимо, за яблоком), но все ее тело стремится вниз; углы рта обвисли, а плоть кажется тяжелой, будто на нее давит не гравитация, а нечто гораздо более тяжкое. Ева полновата, но груди у нее как шары; бедра широкие и создают впечатление податливых; венерин бугор непорочно гладок, лыс и безличен, как бланманже. На руках у Евы длинные изящные пальцы благородной дамы, а на ногах – цепкие, как у обезьяны.

– Леди и джентльмены, вы видели ее в Библиотечном саду. Что даете? Скажем, для начала, сто гиней?

Сказать-то он может, но его никто не поддерживает. Ева останется на месте.

А Родри она нравилась. Обнаженная натура, но на библейскую тему, а значит, допустима.

(14)

Третий день аукциона отведен тому, что у аукционеров называется домашней утварью; в этот день аукцион ведет не осанистый Беддоу и не эстет Уэрри-Смит, но некий мистер Боггис, ведающий этой отраслью. Он ежегодно приносит «Торрингтону» существенную сумму, избавляясь от всего, чему не место в антикварной лавке на Бонд-стрит. Обстановка комнат для слуг, стопки превосходного постельного белья, турецкие ковры – потертые, но все же их хватит еще на много лет службы. Ковровые дорожки с лестниц и прижимавшие их блестящие латунные прутья (для тех, кто еще способен заставить горничных полировать латунь), шестьдесят восемь ярдов брюссельской ковровой дорожки из верхнего коридора, многолетние подборки давно почивших в бозе журналов, низменные «сортирные ящики», которыми пользовались слуги, зеркало-псише́, перед которым они приводили себя в порядок, прежде чем пройти через дверь, обитую сукном, и показаться на господской половине, вешалки для полотенец, наборы кувшинов, тазов и ночных горшков (ночные горшки берут флористы, потому что они, оказывается, если их хорошенько замаскировать, идеально подходят для цветочных композиций среднего размера), бесконечные гарнитуры стульев – дюжины и полудюжины – со всего дома, а особенно с половины для слуг, где сорок человек должны были куда-то примостить седалище во время трапез и отдыха; плита «АГА» – когда ее забирают, Роза начинает рыдать, потому что «АГА» была алтарем ее служения и Роза знает каждую ее причуду. Горы вещей, и каждая приносит деньги, которые мистер Боггис выманивает у публики, искусно очаровав ее, – он это умеет не хуже любого другого аукционщика.

Конечно, случаются сюрпризы. На торги выставляется биде в дубовом корпусе, и многие из присутствующих понятия не имеют, что это за штука. В их сознании викторианцы никак не связаны с загадочными приспособлениями, которые попадаются в ванных комнатах европейских отелей при «вылазках» за границу. Но видимо, какая-то из женщин семьи Купер была настолько парижанкой по духу, что пожелала иметь такую вещь, и вот пожалуйста. Производство лондонской фирмы «Гиллоуз». Биде уходит за ошеломительную сумму антиквару из Лондона, который знает, куда его сбыть. Неужели кто-то собирает исторические биде?

Столь же удивительные суммы были предложены за вороха бархатных занавесей, поставленных давным-давно Джоном Г. Грейсом, Лондон, Уигмор-стрит, дом 14. Когда был построен новый, готический «Белем», люди мистера Грейса в течение пятидесяти шести дней вешали портьеры и укладывали ковры. Мистер Боггис раскопал массу информации – из каких-то бумаг, которые до сих пор хранились в доме. Это придает невыразимую подлинность и антикварный шарм тому, что в противном случае было бы просто кучами подержанных тряпок. О, мистер Боггис умен! Эти ткани роскошны, несмотря на то, что им больше ста лет; мистер Боггис показывает желтую китайскую парчу, и знатоки ахают. Бо́льшая часть продукции мистера Грейса отправляется к лондонскому костюмеру, который пошьет из нее костюмы для исторических пьес и кинофильмов.

Вероятно, самым большим сюрпризом оказывается ортофон. Он был такой новинкой, когда впервые появился в «Сент-Хелен»! Такой богатый звук, так тонко передает «внутренние голоса» сложной музыки, как не удавалось более ранним проигрывателям. Родри не замечал, что ортофон стареет, поскольку сам с возрастом стал плохо слышать; он также не замечал, что появились другие проигрыватели, гораздо лучше по качеству звука. Он привез ортофон из Канады, поскольку не знал, можно ли купить такой в Соединенном Королевстве. Сейчас, судя по всему, ортофон превратился из ветхого хлама в ценный антиквариат, который можно привести в первоклассное состояние; дамы и господа, нет ничего лучше для пластинок на 78 оборотов, которые не будут звучать на ваших хай-фаях!

Вторую жизнь получает не только старый ортофон, но и куча пластинок. Многие из них теперь стали коллекционными экземплярами. Жорж Баррер, виртуозно играющий «Лебедя» на своей золотой флейте[67]. «Прощай» Тости в исполнении Мельбы. Ивен Уильямс поет валлийскую прощальную песню «Yn iach y ti, Cymru», Гогорса – «Когда б я мог». Давно забытые певцы вроде Сесиля Фэннинга и Дэвида Бисфама. «Сердца и цветы» в исполнении Салонного оркестра Виктора. Под тентом обнаруживаются пять энтузиастов, а Кружок подобными вещами не интересуется. Люди из Кружка пришли сегодня только ради кровати в готическом стиле, занавеси к которой вроде бы сделаны по эскизам самого Уильяма Морриса, и за нее торгуются ожесточенно и быстро. Зрители в восторге. Старинные граммофонные пластинки! Кто бы мог подумать! Может, и у нас дома что-нибудь такое найдется? Брокуэллу приятно, что за «Любимые арии из „Леди Мэри“» дают восемь гиней. «Что янки об Англии знает? / Что всех Остин Рид обшивает». За эту пластинку торгуется любитель старинных мюзиклов и счастлив, что она досталась ему. Мистер Боггис, хитрец, выставляет лучшие пластинки на торги не партиями, а по одной. Мистера Боггиса в «Торрингтоне» уважают не меньше, чем мистера Беддоу или Уэрри-Смита, потому что он точно знает: на торгах не бывает вещей, которые никому не нужны. Может, он бы и Еву сумел продать, не будь она предметом искусства, а следовательно, прерогативой мистера Уэрри-Смита.

С последней партией вещей мистер Боггис заново подтверждает свою репутацию. С молотка уже ушло некоторое количество садовых инструментов (по вполне разумным ценам) и наборы совершенно случайных вещей, которые продаются «гуртом по дешевке», а зачем их покупают – известно только самим покупателям. В самом последнем наборе оказываются: ручная газонокосилка в плохом состоянии, пресс для удаления складок с брюк, некоторое количество оберточной мешковины и ковер из шкуры зебры. Все это забирает фермер за восемнадцать шиллингов. А, как может подтвердить мистер Боггис, каждые восемнадцать шиллингов, уплаченных покупателем, означают, что у тебя стало на восемнадцать шиллингов больше.

К пяти часам пополудни распродажа окончена. Брокуэллу невыносимо идти по опустевшим комнатам: у дома изнасилованный, замусоренный вид, словно его разграбила армия оккупантов. Везде пустота, лишь по углам валяются какие-то обрывки и клочки. Брокуэлл обнаруживает старуху Розу в бывшей столовой для слуг; теперь здесь совершенно пусто, и лишь пожилая женщина рыдает в собственный фартук. Она присмотрит за усадьбой, пока не найдется покупатель, а жить будет в своей сторожке у ворот, вместе с племянником, неприятным типом, который ее эксплуатирует. Брокуэлл не находится что сказать, но обнимает Розу, целует ее в ярко накрашенные щеки и идет пешком две мили назад в Траллум.

(15)

Брокуэлл ночует в «Зеленом человеке». Он выпивает пару стаканов виски и сдается на милость тутошнего повара. На ужин – куски неопознаваемой тепловатой плоти, разваренные в кашу овощи, а на десерт – пареный чернослив с химическим кремом. Мерзкий кофе, который вполне мог бы быть подогретой смесью мясной подливки и выдохшегося пива, оплачивается сверх цены обеда, но Брокуэлл берет и кофе, поскольку от него этого ожидают. В конце концов, он джентльмен и приехал из такой дали, из самой Америки, чтобы закрыть усадьбу «Белем». «Белем» играл большую роль в прошлой истории Траллума, и в «Зеленом человеке» не сомневаются, что после некоторого затишья и упадка усадьба снова оживет. Хотя поди еще найди такого хозяина, чтобы смог ее содержать по-старинному, с размахом, как покойный Родри Гилмартин. У него-то карманы были бездонные, это точно. Раздавал деньги направо и налево, а его ежегодный прием в саду – сливовый пудинг и клубника в неограниченных количествах для стариков и старух из «союза» (ранее известного как работный дом)[68] – славился на всю округу. У мистера Гилмартина сердце болело за этих, из работного дома. И этот джентльмен, его сын, наверняка будет в золоте купаться.

Брокуэлл точно знает, что никакое богатство ему не светит. Две налоговые службы двух стран будут биться между собой и наконец достигнут какого-нибудь соглашения о том, сколько заберет себе «черный волк о скрытых когтях», то есть ненасытные мытари, и сколько останется наследнику Родри Гилмартина. Вероятно, они не ограбят его до нитки. Оставят ему несколько тысяч. Но не очень много. Если б только Родри изловчился умереть в Канаде, можно было бы состряпать хоть какой-то протест против высоченных британских налогов. Но увы. Он умер в «Белеме», и в Траллуме состоялись роскошные похороны, и мэр красноречиво говорил о родном сыне, вернувшемся на родину после стольких лет. Знай об этом Родри (а я, вдумчиво глядящий на сцену, теперь думаю, что он, вполне возможно, и знал), ему бы очень понравились собственные похороны. Его пришли проводить решительно все жители округа, кто хоть что-нибудь из себя представлял. Даже граф, по старости уже неспособный выходить из дома в дождливые дни, прислал прекрасный венок; ведь в последние несколько лет он был на дружеской ноге с покойным. Мальчишка, бегавший открывать ворота молодой графине, исчез, и появился преуспевающий бизнесмен, практически восстановивший былое викторианское величие «Белема».

Брокуэлл не то чтобы жаждал денег, но много ли найдется людей, полностью к ним равнодушных? Он ни в чем не нуждался; даже унаследуй он богатство отца, он продолжал бы все так же преподавать английский язык и литературу. Это он знал и умел, это он любил, в этом мире он прятался от тех граней жизни, которые не хотел видеть. Это в самом деле была его страна, а он – ее гражданин. Жизнь, проведенная в борьбе, путь героя, как у старика Родри, встречи с врагами и победы над ними – это не для Брокуэлла. Его борьба проходила в душе́, а поле боя выбрали его родители. Старый Свет или Новый? А обязательно ли делать окончательный выбор? И окончательное ли решение вопроса – английская литература?

Брокуэлл выходит из гостиницы и бродит в сумерках по улицам Траллума. Он этого не знает, но они сильно изменились с тех пор, как Родри мальчиком бегал по ним, играя и резвясь. Ужасные «затворы» несколько облагородились, хотя по-прежнему не считаются хорошим местом для жизни. Улицы, когда-то пропитанные вездесущей вонью конюшни, теперь пропитаны такой же вездесущей вонью автомобильных выхлопов. На главной рыночной площади все так же стоит старый, обгрызенный временем каменный столб – частично памятник истории, частично водоразборная колонка, – показывая, где находится сердце (хотя и не центр) города. В «Особняке», где Сэмюэл Гилмартин когда-то веселился в кругу таких же процветающих предпринимателей, теперь располагается канцелярия округа, но фасад с колоннами не изменился. Брокуэлл проходит по Салопской дороге – она ведет в Шропшир и потому так называется[69] – и смотрит на скромную лавку, где целую жизнь назад Уолтер и Дженет Гилмартин и их дети, а в придачу столько Дженкинсов и прочих Гилмартинов, сколько могло протиснуться в гостеприимно открытую дверь, разыгрывали свою семейную трагедию, или мелодраму, или фарс – называйте как хотите.

Над мастерской, похоже, теперь никто не живет – окна темны и без занавесей. Вероятно, канцелярский магазин, размещенный теперь на нижнем этаже, приспособил верхние комнаты под склад. За этими окнами Дженет Гилмартин, урожденная Дженкинс, читала Оссиана едва понимающим детям. И все же, когда Родри стал воинствующим публицистом, не у Оссиана ли он брал образы и ритмы для своих статей? Кто знает, что слышат дети и что из услышанного сохраняют навеки? Разве Брокуэлл не ловил себя на том, что увещевает студентов не откладывать написание работы «до тех пор, пока не повесят последнюю собаку»? Это присказка Мальвины, идущая из вермёленского прошлого незнамо какой давности – тогда в ней подразумевался могаукский Праздник Белой Собаки, про который бледнолицые не знали ничего, но подозревали, что собака на этом празднике встречает безвременный и жестокий конец. Ну что ж, Брокуэллу не следует бродить по улицам Траллума до тех пор, пока повесят последнюю собаку. Нужно вернуться в «Зеленого человека» и постараться отдохнуть перед завтрашним путешествием – возвращением в Канаду.

В Канаду. К знакомой и легкой именно для него жизни. К Нюэле, которую он любит всем сердцем и постоянно ей об этом говорит. К Нюэле, залечившей рану, оставленную Джулией, хотя шрам не изгладится никогда. Как было больно! Во время очередной мучительной сцены расставания (ибо Брокуэллу никогда не хватало решимости или здравого смысла разрубить узел одним махом) он пал так низко, что стал жаловаться на жестокое обращение Джулии. Она сказала: «Кажется, в таких делах мужчина должен уметь за себя постоять?» То была лишь одна из множества ее реплик, от которых делалось ясно, как немыслимо было бы для него вверить Джулии свои лучшие годы. Только не надо начинать перебирать эту старую историю снова, а то он не заснет. А если он хочет заснуть, то сначала должен почитать. Должен. Это привычка всей жизни, и сегодня не время от нее отказываться.

Владельцы «Зеленого человека», как и практически всех прочих гостиниц, отелей, мотелей, хостелов и других подобных заведений, не подозревают, что люди иногда читают в постели. С точки зрения хозяев постоялых дворов, кровать – место исключительно для блуда и для сна. Потому люди вроде Брокуэлла вырабатывают в себе гибкость циркового «человека-змеи» – это позволяет им читать в самых удивительных позах, при свете, который, пока доберется до страницы, уже не превышает двадцати пяти ватт. Брокуэлл устраивается на кровати ногами к подушке, книгу держит высоко и под углом, и в такой позиции читает Браунинга – спутника своей профессии, свою любовь, свою философию и, на языке научных работников, свою «поляну». Он читает стихотворение «Лавка».

Когда ты должен в лавке торговать,

Бедняга, ради пропитанья,

Ужель обязан духом обнищать,

Оставить все духовные исканья

И в сердце только прибыли держать?[70]

Браунинг был прав. Он вообще обычно бывает прав. Жизнь, отданная «ремеслу», как у Уолтера, или журналистике – полуремеслу-полупрофессии, – как у Родри, не обязана погрязать исключительно в ремесле. Духовные исканья могут подняться почти над чем угодно. Разве несчастные узники немецких концлагерей не сохранили сердце и душу в страшных условиях тем, что цеплялись за свою философию или религию?

Брокуэлл попрощался с Розой, доброй старухой, в пустой столовой для слуг в «Белеме». Он всегда по возможности избегал туда заходить – из-за истории, которую рассказал ему старый Родри в его очередной приезд.

«Я был мальчиком, лет двенадцати, наверно, и я сидел здесь, в столовой для слуг, с отцом, который приехал снимать мерки с лакеев для ежегодного пошива ливрей. Помню, что я ел большой кусок хлеба с вареньем, который мне дала кухарка, а отец стоял на коленях, на полу, и измерял длину внутреннего шва брюк у конюха, жалкого кривоногого коротышки, судя по носу – пьяницы. И конюх пихнул патера ступней – не сильно пнул, а просто пихнул, злобно, – и сказал: „Шевелись, портной, я не могу тут весь день стоять“. И патер опешил, но промолчал. Я отложил хлеб с вареньем и дал себе клятву, что в один прекрасный день стану важным человеком и никогда, никогда ни с кем не стану так разговаривать. Никогда не буду груб с людьми, которые мне прислуживают. И выполнил эту клятву».

И правда. Духовные исканья осветили его жизнь. Как и жизнь его жены, хотя он никогда не понимал ее – так же, как и она никогда не понимала его. Их держала вместе верность, которая была больше, чем любовь, – которая, возможно, и есть любовь в дистиллированном виде. Он выбрал путь света – потому что мужчине его эпохи, в его стране такой путь был доступен. Она выбрала путь тьмы – потому что для женщины той эпохи, в той стране, с таким воображением, такой интуицией, ведьминской чувствительностью и видением жизни другого пути не было. И они вместе, он и она, сделали Брокуэлла таким, как он есть, – щепетильным, но решительным человеком.

Он думал, что читает, но на самом деле размышлял – не думал, не решал, не видел ничего в новом свете, а просто качался на волнах темного озера своих чувств. Конечно, он уснул, и Браунинг упал ему на лицо и разбудил его – в достаточной степени, чтобы он выключил слабое противодействие темноте, которое в этой гостинице именовали освещением, и вновь уснул.

Последний кадр фильма – усадьба «Белем», ее викторианско-готические башенки и арочные окна в тусклом лунном свете. Усадьба тоже спит, а когда проснется снова, поцелуем ее разбудит уже не Гилмартин.

(16)

На экране появляются привычные белые буквы на темном фоне:

КОНЕЦ?

И вдруг – еще одна строка:

НИЧТО НЕ КОНЧЕНО, ПОКА ВСЕ НЕ КОНЧЕНО

VII

…Двенадцать румбов ветра опять меня зовут…[71]

(1)

Фестиваль подошел к концу. Не только удивительный фестиваль вновь открытых фильмов, о котором распространялся Аллард Гоинг на страницах «Голоса колоний», но и мой личный фестиваль, который проводился параллельно с первым для меня одного и имел значение тоже для меня одного. Но кончился ли мой фестиваль? Что означает эта загадочная фраза: «Ничего не кончено, пока все не кончено»? Как ее понимать?

Будут еще фильмы? Эта перспектива меня пугает. Мой фестиваль уводил в прошлое, во времена моих предков, хоть и не очень далеко. В восемнадцатый век, который по масштабам всей истории человечества был практически вчера. Но достаточно далеко, чтобы рассказать мне об американской линии моих предков и о линии из Старого Света; они сплелись во мне и соткали неоспоримо канадскую ткань. Люди, которых я не знал раньше или о которых знал в лучшем случае имя, обрели плоть. Теперь мне известны их храбрость и находчивость, самоотдача почти до полного самоуничтожения, раздражительность и злоба, отчаяние и упорство. Я восхищаюсь ими, жалею их и – я должен произнести эти слова вслух, какими бы странными они мне ни казались – люблю их. Да, люблю, ибо теперь знаю о них больше, чем, вероятно, они сами знали о себе. Точно так же, как я теперь понимаю, что удивительно мало знал о себе и очень мало себя любил.

Любить себя? Я никогда о таком и не думал. Родители были добры ко мне и баловали меня, но никогда в жизни не заговорили бы о любви к себе как возможном или желательном состоянии ума. Они оба были… нет, о них следует говорить в настоящем времени, ведь они живы, а умер я – по крайней мере, в общепринятом смысле… они оба по складу характера – пуритане. Мой отец, высокообразованный человек и, как столь многие образованные люди нашего времени, недоразвитое дитя в вопросах духа, все же неукоснительно честен. Методистская закваска в нем выжила в виде сильной, хоть и несколько иссушенной, почти сморщенной, морали; он человек с мощным чувством того, что он называет «поступать по совести», и можно не сомневаться, что он в любой ситуации поступит «по совести», даже если это ему дорого обойдется. Моя мать, воспитанная в суровых ирландских традициях католической веры, в глубине души устроена точно так же. Родители отпали от религии – отказались как от ее утешений и радостей, так и от ее кошмаров и нелепостей, но мораль все живет в них, уже не смягченная верой. Эта мораль не допускает мысли о том, что можно себя любить, и даже на одобрительное отношение к себе смотрит с насмешкой и подозрением. Уважение к себе – о да, это другое дело, это гораздо более прохладное чувство.

От них, из атмосферы семьи я впитал это состояние ума, ни разу о нем серьезно не задумавшись. Моим сознательным отношением к себе была не любовь, а что-то вроде насмешливого терпения. Под любовью к себе я, конечно, подразумеваю милосердие и прощение, а не глупый эгоизм. Мне кажется, я при жизни был неплохим человеком. Конечно, и я порой грешил – заблуждаясь, а не из любви ко злу, – но в целом старался поступать по совести. Однако теперь мне кажется, что мое сердце насильственно, болезненно расширили, и в этом расширенном сердце я должен найти место для всех виденных мною предков, их тщеславия, их жестокости, их безумия, которые, по крайней мере частично, получили объяснение и теперь кажутся неизбежными, так как обусловлены жизненными обстоятельствами. Но еще я должен найти место в сердце для чего-то великолепного – воистину для самой ткани жизни. Будет ли мир, больше не принадлежащий мне, вспоминать обо мне с любовью?

Неужели все ушло – любовь и чуткость этих людей, которых больше нет? Я не надеюсь на что-то примитивное, устарелое. Я не хочу, чтобы на моей могиле зажигали свечи в День Всех Святых или рыдали обо мне в подушку в глухой ночи. Но включат ли они меня в круг своей любви? В свете того, что я сейчас вижу, это крайне маловероятно.

(2)

Что же я вижу? Свою жену. Она сидит у своего литературного агента, в его кабинете. Кабинет по идее должен иметь деловой вид, но он завален пыльными пачками машинописных листов, уродливыми фотографиями писателей (мужчины – неопрятные и всклокоченные, в водолазках и джинсах, женщины – многие некрасивы, в огромных очках, некоторые с кошками), в нем царит литературный беспорядок и слишком сильно пахнет хорошими, но резкими сигарами.

– Рейч, мне надо быть осторожной. Если мы ускорим выход книги, не будет ли это выглядеть чересчур расчетливо – как будто я на самом деле не пережила нечто страшное и лишь охочусь за деньгами?

– Эсме, ты должна понимать: именно поэтому твой агент – твой лучший друг. Он видит то, чего не видишь ты. Он видит достаточно далеко вперед, чтобы планировать второе издание в мягкой обложке, гастроли с чтением лекций, а может, если все правильно сделать, даже телесериал. Дополнить книгу, сделать ее еще более личной, привлечь миллионы зрителей. Это очень динамичная картина.

– И ты думаешь, я справлюсь?

– Эсме, ты сама прекрасно знаешь, что справишься, и ты в самом деле справишься. Погляди на себя объективно. Я знаю, это трудно, но ты умная женщина и у тебя получится. Что ты такое? Во-первых, как ты опять-таки сама знаешь, ты красива…

– Ох, Рейч, не говори глупостей…

– Детка, послушай меня, старика. Я знаю, что такое красота в современном понимании. Ты – то, что надо. Эти картинки в модных журналах, эти фотомодели – мрачные девицы, кривятся как чокнутые, и кажется, что их укус ядовит. Но какие волосы! Господи, какие волосы! И костяк! Нынче в моде анорексичный вид, но с большими сиськами. Пара отменных маракасин – и у тебя они есть…

– Рейч, давай все же к делу.

– Знаю! Я совершенно объективен. У тебя есть все, что надо. Ты только предоставь мне действовать, и одному богу известно, чего мы можем достичь.

– Ну, если ты так говоришь…

– Говорю. Я смотрю в совершенно иной перспективе, недоступной для тебя. Не думай, я помню, что ты овдовела, да еще при таких ужасных обстоятельствах. Господи Исусе… Гил лежит на полу, весь в крови, ты сжимаешься от ужаса в постели, вдавливаясь спиной в подушку, а убийца тем временем убегает! Думаешь, я об этом забыл? Может быть, в телесериале даже воспроизведут момент убийства, – конечно, вместо тебя играть будет актриса, иначе получится дурновкусица и отпугнет зрителей старше тридцати… Но инсценировки будет достаточно, чтобы до зрителей дошло, какую чудовищную трагедию ты пережила.

– Да, сцена выйдет мощная. Но произносить текст я, конечно, буду сама. Так? В темном костюме. Не черном. А то для современных зрителей это будет слишком сильно напирать на вдовство.

– И волосы распустишь. Начни-ка ты их отращивать прямо сейчас. Чем длиннее, тем лучше.

– Они и сейчас не короткие.

– Отпусти еще длиннее. Время есть, если у тебя волосы растут быстро. Но первым делом надо выпустить книгу. Я прозондировал почву…

– Так скоро?

– Отнюдь не скоро. Ты забыла, сколько времени нужно в наши дни, чтобы книга вышла. Даже если очень торопиться, это несколько месяцев. Так что начинай работать над текстом, не теряя ни минуты. Надо ковать железо, пока горячо, а то вся эта история остынет. Общий план, который ты мне прислала, – он ничего, но недостает изюминки. Мне нужно дня два-три, чтобы понять какой, но я выясню и сразу дам тебе знать. Не пиши длинно. Это не «Война и мир», знаешь ли. Сто двадцать пять страниц с хорошим интервалом, сногсшибательной обложкой, сзади – отличное фото тебя. А сейчас иди домой, Эсме. Сделай глубокий вдох и садись за машинку. Времени терять не приходится.

– Ну, Рейч, если ты знаешь, что делаешь…

– Знаю. И не думай, что я черствый. У меня сердце кровью обливается. Но когда ты начнешь писать, это тебя утешит, как ничто другое. Писательство – лучшее лекарство от разбитого сердца.

– У меня все в порядке с сердцем. Желудок пошаливает.

– Ну конечно. Шок. Тяжелая утрата бьет по всему организму. Так что пиши! Это лучшая терапия.

– Наверно, на самом деле… возможно, очень самонадеянно так говорить… я это делаю ради других людей.

– Ради других разбитых сердец. Ради других понесших тяжелую утрату. Так и надо на это смотреть. Я с тобой свяжусь в начале следующей недели.

(3)

– Можете назвать это причудой, если угодно. Но я уверен, вы понимаете, как сильна может быть причуда. Иначе я, возможно, не выдержу. – Нюхач принял чрезвычайно серьезный вид.

– Ты хочешь сказать, что отказываешься от должности Гила, если, чтобы ее занять, тебе придется переехать в кабинет Гила?

– Не отказываюсь. Нет-нет, шеф, я ничего такого не имел в виду. Это замечательная возможность навести порядок в отделе культуры, придать ему связность. Гил, бедняга, мало что понимал в связности.

– Я бы на твоем месте не заходил так далеко. Отдел и сейчас в прекрасном состоянии.

– О, конечно, конечно. У Гила был подход; я этого не отрицаю. Но кое-что можно улучшить. Значит, вы видите…

– Я вижу, Ал, что ты хочешь занять место Гила, но с условием, что тебе не придется занимать его кабинет.

– Он забит его вещами. Гил тащил в гнездо что попало.

– Сказать заведующему хозяйством, и он все вывезет за полдня.

– Да, конечно. Но атмосфера останется.

– Не понимаю. Какая еще атмосфера?

– Ну вы знаете… его присутствие, его флюиды, которые впитались в стены, в занавески…

– Сказать заведующему хозяйством, и стены покрасят, а занавески отнесут в химчистку.

– Похоже, я недостаточно ясно выражаюсь.

– Нет, Ал, если честно, то нет. Скажи мне, какого черта ты на самом деле хочешь?

– Я не хочу сидеть там, где обитает дух мертвеца.

– Это что-то новенькое. Тебя послушать, у нас тут какой-то замок Дракулы. Господи, Ал, нашему зданию от силы семь лет. Все личные кабинеты руководящих сотрудников – одинаковые. Но я вижу, тебя что-то беспокоит, и готов пойти навстречу в разумных пределах. Если ты не хочешь переезжать в кабинет Гила, то куда ты хочешь переехать?

– Я думал про кабинет Макуэри.

– Если тебя волнует атмосфера, то кабинет Макуэри практически и есть замок Дракулы. Я в жизни не видел столько причудливого хлама. Чего стоит один череп на книжном шкафу! Но Макуэри отличный работник. Его серия статей о женском священстве получила премию за журналистику. Зачем сгонять его с места?

– Вообще-то, если я собираюсь возглавить отдел культуры, я бы хотел поговорить с вами насчет Макуэри. Ему не место в этом отделе. Я был бы рад, если бы его перевели куда-нибудь.

– И для начала ты собираешься выгнать его из кабинета. Не круто ли забираешь?

– Он в самом конце коридора. Там тихо. То, что нужно, чтобы сосредоточиться на работе.

– Ну… черт меня возьми, если я вдруг пойду и заявлю Макуэри, что тебе втемяшилось занять его кабинет и чтобы он оттуда убирался. Я не могу так обращаться с сотрудниками. Гильдия меня убьет. У него будет совершенно законный повод для жалобы, а нам не нужны жалобы от старших сотрудников. Но я тебе вот что скажу. Пойди к Макуэри и скажи ему очень вежливо – «пожалуйста» и все такое, – что собираешься стать преемником Гила и главой отдела культуры и будешь весьма благодарен, если он найдет возможность уступить тебе свой кабинет, к которому ты питаешь особое пристрастие. Если он согласится, хорошо. Если нет – извини. Но никакой железной руки, Ал. Если Хью скажет нет, значит нет. И не ссылайся на меня, я не желаю в этом участвовать.

Так вот, значит, как! Меня совершенно не обидело, что главный редактор назначает моего преемника так скоро после моей смерти. Ежедневная газета выходит именно так – ежедневно, и тут не до сантиментов. То, что он назначил именно Рэндала Алларда Гоинга, меня тоже не очень удивило – тот был наиболее очевидным кандидатом среди сотрудников. Его врожденная одиозность не мешала ему быть неплохим журналистом. Наверно, у меня было право питать к нему личную неприязнь, учитывая, что он соблазнил мою жену и из-за этого убил меня. За такое сложно любить. А теперь он хочет избавиться от Макуэри и занять его кабинет.

Разговор Гоинга с Макуэри вскоре утратил всякое подобие вежливости, даже притворной.

– То есть если в двух словах, мистер Гоинг, вы хотите занять мой кабинет, потому что у вас возникла такая прихоть, и никаких других причин нет.

– Я объяснил причину. Если я возглавлю отдел культуры, я не смогу выполнять эту работу на своем теперешнем месте, в комнате, где сидят еще четверо критиков.

– Но вы можете ее выполнять в бывшем кабинете Гила.

– Я же сказал, мне не нравится бывший кабинет Гила.

– Это кабинет руководителя. В нем есть место для секретарши. Если вы переедете сюда, куда она денется?

– Она не только… была не только секретаршей Гила. Она секретарша отдела. Она может сидеть там же, где и сейчас.

– Понятно. Что ж, мистер Гоинг, не буду ходить вокруг да около: я не хочу переезжать.

– Хью, нам предстоит работать вместе. Я должен занять место у руля, и мне хочется, чтобы это место было здесь, в вашем кабинете. Неужели мы не можем решить этот вопрос мирно?

– Вы имеете в виду – решить его по-вашему? А какова альтернатива? Мне придется писать заявление по собственному желанию?

– Хью, Хью, не забывайте старинную мудрость: никогда не угрожай уволиться, если не готов выполнить свою угрозу.

– А почему вы думаете, что я не готов?

– Мне не хочется, чтобы вы совершили опрометчивый поступок.

– Не волнуйтесь, я и не собираюсь. А с главредом вы это обсуждали?

– Это не имеет отношения к делу…

– Имеет. Спорю на что хотите, обсуждали и он сказал, что не желает иметь к этому никакого отношения и чтобы вы сами попробовали меня уговорить. Ну так вы получили ответ, мистер Гоинг.

– Хью, неужели мы не можем быть друзьями?

– С какой стати? Мне платят за то, что я коллега, а не за то, что я друг. Я был другом Гила, но это тут ни при чем. Если вы заняли место покойника, это не значит, что вы должны унаследовать и его друзей.

Ох, Хью! Не надо было этого говорить! Но когда кровь горца вскипает у тебя в жилах, ты бываешь жесток. И ты не понимаешь, насколько опасно «место покойника». Ты приобрел врага в лице Нюхача, и я могу тебя понять, но все равно ты зря это сделал.

(4)

Нюхач сейчас в неподходящей кондиции для ссор, связанных с работой. Он ищет встречи с Эсме – все время, начиная со дня похорон, и слишком часто. Она не приходит в редакцию «Голоса». Хотя она имеет право на отпуск любой продолжительности в связи с тяжелой утратой, ее еженедельная колонка продолжала выходить – кроме одной недели, когда колонки не было, зато имя Эсме постоянно мелькало в новостях, напоминая о ней публике. Эсме дала знать главреду, что пришлет колонку для следующей недели. Это мужественно с ее стороны. Это также гарантирует, что читатели не успеют ее забыть. Нюхач звонил ей каждый день, и она каждый раз отказывалась с ним поужинать и запрещала приходить к ней домой. Он умоляет: ведь это, разумеется, будет выглядеть всего лишь как визит старого друга с соболезнованиями. Но Эсме так не думает.

На этот раз он умоляет так жалостно, что она соглашается. Они встречаются за столиком в тихом ресторане «Рандеву», и я незримо присутствую между ними третьим. Вечер кажется мне прелестным.

– Эсме, ты не представляешь, как я страдаю.

– Не представляю? Ты думаешь, я прекрасно провожу время?

– Нет-нет, но ты знаешь, что я имел в виду.

– Догадываюсь. Но мне кажется, ты не знаешь, что я имею в виду.

– Дорогая моя…

– Ал! Спокойно. Будем общаться дружелюбно. Ты что, не знаешь, что у официантов длинные уши?

– Эсме… дорогая моя… мы с тобой в очень разном положении…

– Возможно, не настолько разном, как ты думаешь.

– Что ты имеешь в виду? О нет! За тобой в этом деле нет никакой вины.

– Вина – это еще не все.

– Ты говоришь загадками.

– А ты говоришь как эгоист.

– Я и есть эгоист! Слушай, в редакции говорят, что ты собираешься писать серию статей о тяжелой утрате. Прекрасно! Твое положение это позволяет. Но не забывай, я писатель и точно знаю, сколько объективности и сколько расчетливости нужно, чтобы выпустить серию статей, причем такую, как надо. Тебе придется не просто вывернуть все потроха на публику. Тебе придется это делать с точным журналистским расчетом.

– Это будет терапия для разбитого сердца.

– Что?! Ты как будто чужими словами говоришь.

– Они и есть чужие. Но не важно. У меня есть соображения, о которых ты ничего не знаешь.

– Например?

– В последнее время мне было как-то нехорошо.

– Неудивительно.

– Вот и мой врач сказал то же самое. Он мне очень сочувствовал. Но сказал, что хочет провести два-три стандартных анализа. И вчера он мне позвонил.

– О, дорогая! Я был непростительно черств! Ты больна!

– Не совсем. Я беременна.

Тут драма прерывается комедийной вставкой: Нюхач проделывает то, что в мои мальчишеские годы называлось «прыск носом». Он ахает, втягивая воздух – как раз когда у него полон рот каберне-совиньона; большая часть вина разбрызгивается по столу, но часть вылетает через ноздри, причем достаточная, чтобы он взвыл от боли. Ему на помощь кидаются два официанта. Пока Эсме со сдержанным достоинством промакивает платье салфеткой, официанты хлопают Нюхача по спине и предлагают ему стакан воды, но без особого успеха. Он продолжает кашлять и сморкаться, отчего носу становится еще больнее. Нюхач из тех, кто высмаркивает по одной ноздре за раз – «пуф-пуфти-пуф», вот и сейчас он поступает так же, и вытирает глаза, из которых струятся слезы, и пытается извиняться, при этом тихо подвизгивая от боли. Он успокаивается не сразу. Метрдотель прибегает со стопкой коньяка и настаивает, чтобы Нюхач выпил ее чрезвычайно осторожно, маленькими глотками. Приносят чистую скатерть и ловко стелют ее на стол вместо забрызганной. Наконец официанты и прочая обслуга удаляются, другие посетители ресторана перестают пялиться, и наша пара снова может вести приватный разговор.

– Что ты сказала?!

– Я сказала, что беременна.

– Но… но…

– Да, я знаю. Наверно, я не очень регулярно принимала таблетки. Эти ежедневные обязанности очень утомляют. Ну и вот.

– И вот мы приплыли.

– Я приплыла.

– О, я тоже. Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa! – Нюхач колотит себя в грудь, как католический священник у алтаря.

– Заткнись, я тебя умоляю! Не устраивай еще одну сцену.

– Но я тут тоже замешан.

– Нет, Ал. Не ты.

– Эсме, что ты говоришь? А кто же это может быть?

– Мой муж, кто же еще.

– Ты сидишь тут и так спокойно говоришь мне, что пока мы… ты и я… пока мы были любовниками, ты позволяла Гилу…

– Разумеется, позволяла! Неужели ты думаешь, что ради тебя я бы включила его в «список индейцев»?[72] Я была очень привязана к Гилу.

Ох, Эсме, ты не знаешь, какое счастье для меня – услышать эти слова! Моя милая, милая жена, как я тебя сейчас люблю! И… и Анна, и Элизабет, и Дженет, и Мальвина, и Родри – да, и Макомиши, наверно, тоже, – будут в каком-то смысле продолжать жить. Я вижу преемственность жизни, как не видел, когда сам был ее частью.

Нюхач совершенно пал духом. Он ничего не ест, а вот Эсме поглощает весьма приличный обед.

После паузы Нюхач тихо произносит:

– Ты, конечно, сделаешь все необходимое?

– Необходимое для чего?

– Для твоего положения. В наши дни это не проблема.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Эсме… эта беременность… Чем скорее ты ее прервешь, тем лучше.

– Лучше для кого?

– Для нас. Позже, когда и если мы поженимся, то сможем начать с чистого листа. Если, конечно, мы захотим детей.

– Когда и если! Ал, давай сразу проясним этот вопрос. Я не собираюсь за тебя замуж. Это совершенно безумная идея. А ты что, хочешь на мне жениться?

– Я в огромном долгу перед тобой. И я не собираюсь от него отказываться. Я обязан о тебе позаботиться, но я не хочу заботиться о ребенке, который, вполне возможно, от Гила.

– Он и есть от Гила. Ты думаешь, я считать не умею? Врач сказал, что срок примерно десять недель. Ну так вот, десять недель назад ты был в Европе, ты пробыл там месяц, знакомясь с мировым театральным искусством и рассказывая читателям «Голоса», как оно отвратительно. А теперь давай называть вещи своими именами. Я собираюсь родить этого ребенка. Это совершенно законный ребенок, зачатый мною в законном браке от моего ныне покойного мужа. То, что раньше называли «погробовец». Я понятно излагаю?

– Эсме, ты что, правда хочешь ребенка?

– Не знаю, но скоро узнаю. И еще этот ребенок колоссально меняет ситуацию со всеми статьями, которые я буду писать. Он – вишенка на торте, по выражению Рейча Хорнела. А ты не имеешь к этому ребенку никакого касательства. Твоя роль – добрый дядя Ал, который изредка заходит в гости и дарит плюшевого медведя.

– Эсме, ты очень жестока. Из-за чудовищной ситуации, в которой мы оказались…

– Ты оказался. Со мной все в полном порядке.

– Как хочешь. Но было кое-что еще, знаешь ли. Ты, кажется, забыла. Я собирался заинтересовать тобой кое-кого из телевизионщиков.

– Ты это уже сделал. Пристукнув беднягу Гила. А теперь, пожалуйста, поймай официанта и…

(5)

Рейч Хорнел – не из простых, приземленных литературных агентов, дающих советы, лишь когда их об этом попросят. Он говорит, что писатели – творческие люди, но, чтобы полностью раскрыть свой талант, им нужна изобретательность бизнесмена, умеющего видеть далеко вперед и хорошо знающего жизнь. Рейч Хорнел учился ремеслу агента в городе, который всегда называет «Л. А.», и дух этого города принес с собой в Торонто, где тот выглядит слегка неуместно. Будь Рейч агентом Вирджинии Вулф, она никогда не написала бы в дневнике, что очень обрадуется, если ее книга разойдется тиражом в пять тысяч экземпляров; Рейч не отстал бы от нее, пока она не начала бы работать для кино, получая пятизначную сумму в неделю, от которой Рейчу, креативному предпринимателю, доставалось бы десять процентов. Я вижу, что он устремил мощный луч своего креатива на Эсме, и присутствую за обедом – Рейч любит обделывать крупные дела за едой, – где он обрушивает на нее всю мощь своего вдохновения.

– Но, Рейч, это же совершенно не я.

– Эсме, это новая ты. Еще неизведанная Эсме.

– Но это оккультизм. Как-то совсем не мое. Я всегда стояла обеими ногами на земле.

– Это тоже почва, только другого рода. Я же не предлагаю тебе гадание по чайным листьям или какого-нибудь медиума из подворотни. Миссис Салениус – самая лучшая. На переднем крае. Клянусь.

– Ты с ней говорил?

– Я нанес ей визит. Описал нашу ситуацию. Не называя имен, конечно. Она посмотрит, что можно сделать. Она никогда ничего не обещает.

– Что же она может сделать?

– Связаться с Гилом. Послание с той стороны.

– Она не собирается выяснять, кто его убил?

– Только если ты ее попросишь. Речь шла о том, чтобы передать послание.

– Я не хочу говорить про убийство.

– Конечно нет, детка. Слишком болезненно.

– А сколько это стоит?

– Нисколько. Она не берет денег. Но ты можешь пожертвовать на ее церковь, если захочешь. А мы, конечно, захотим. Это будет только справедливо.

– На какую церковь?

– «Товарищество Эммануила Сведенборга, ученого и провидца».

– Господи!

– Она откололась от настоящей церкви Сведенборга. Утверждает, что углубилась дальше в мысль и прозрения самого Сведенборга.

– Я про него ничего не знаю. А где ты взял эту женщину?

– В полиции.

– В полиции! Я не хочу иметь ничего общего с полицией!

– Детка, я твой верный старина Рейч. Неужели ты думаешь, я взрежу твое сердце, чтобы оно снова обливалось кровью? Но я ее нашел в самом деле через полицию. Первоклассных экстрасенсов только так и можно найти. Полиция часто пользуется их услугами. Если, например, ребенок пропал и нет никаких следов, в газетах часто пишут, что полиция воспользовалась услугами экстрасенса. Миссис Салениус привлекают к расследованию первосортных преступлений.

– Господи! Она что, в хрустальный шар смотрит?

– Не знаю. Но она очень впечатляет – главным образом тем, что в ней нет ничего впечатляющего. Детка, неужели ты думаешь, я тебя втяну во что-нибудь такое, с чем мы вдвоем не справимся?

И Эсме соглашается пойти с Рейчем к миссис Салениус. Их цель – попытаться вступить в сношения с моим духом и узнать, хочу ли я что-нибудь передать своей скорбящей супруге. Если повезет, несколько полезных цитат для книги. Утешение для убитой горем вдовы. В конце концов, я был журналистом и должен понимать, что такое слова, пригодные для цитирования. Рейч уверен, что это будет колоссальный успех, который позволит, по его выражению, добавить в книгу «мяса». Роскошный бонус в виде посмертного дитяти и мое послание с той стороны – книга выйдет просто отпад. Эсме полна сомнений, но доверяет «старине Рейчу». Я обязательно буду на сеансе. Я в жизни не бывал на сеансе с медиумом, но этот, посмертный, не пропущу ни за что. Надеюсь сыграть на нем важную роль. Не то чтобы ради книги Эсме, но ради мести в какой-то форме – я еще сам не знаю в какой.

(6)

Сеанс назначают на вечер следующей пятницы. Эсме уже знает, кто такой Сведенборг: вовсе не модный шаман, популярный на американском юге, завсегдатай молитвенных завтраков у президента, как она сначала подумала, но выдающийся шведский ученый восемнадцатого века, основатель кристаллографии, предвидевший развитие теории туманностей, теории магнетизма и таких популярных современных устройств, как пулемет и аэроплан; кроме того, он был общепризнанным светилом физики, выдвинул теорию вселенной как фундаментально духовной структуры и мира духов, где обитают умершие люди, объединенные в осмысленные сообщества. В общем, его фигура смущала научный мир, не желавший иметь ничего общего с духовными материями. Эсме как хорошая журналистка за час или два изучила все энциклопедии, какие нашлись в редакции «Голоса», и узнала о Сведенборге все, что можно. Она не то чтобы поверила. Ничуть. Но агностиков непреодолимо тянет ко гностикам, и Эсме любопытно посмотреть на миссис Салениус.

Как и сказал Рейч, миссис Салениус ничем не примечательна: мрачноватая коренастая женщина, говорящая по-английски тихо и будто бы с сожалением. Так говорила бы Грета Гарбо, будь у нее рот набит шоколадом.

Она живет в немодном старом квартале Торонто, к западу от Спадайна-авеню, в одном из краснокирпичных домов с высокими треугольными фронтонами. Эсме знает, что такие часто изображал художник Франк[73] на своих картинах – немодных, но пробуждающих воспоминания.

– Не сеанс, дорогие мои. Мы не пользуемся этим словом. Просто такая особенная неподвижность. Очень внимательное слушание, можно сказать. Но я не смогу вас вести, пока не узнаю чуть больше, чем сообщил мистер Хорнел. Имя и фамилию вашего мужа, чем он занимался и когда умер. Мне не ясна причина его смерти. Не торопитесь. Мы не будем делать ничего такого, что может вас расстроить.

Миссис Салениус и так не тратится на электричество, а сейчас выключает и те жалкие лампочки, что светят в сумрачной гостиной, и теперь ее освещают лишь две свечи, горящие на столе.

Прелиминарии закончены – надо сказать, я несколько удивлен кратким, точным, но весьма избирательным рассказом Эсме обо мне и моем убийстве. Миссис Салениус располагается в большом кресле, будто бы собираясь поспать.

– Будьте совершенно спокойны, друзья. Не надо стараться. Просто затихните духом и думайте о Конноре Гилмартине. Думайте о нем с добротой и любовью.

Рейч и Эсме делают все, что могут. Рейч не знал меня лично и не может отринуть надежды – он хочет, чтобы я сказал что-нибудь пригодное для книги, и думает на самом деле только о книге. Блокбастер. Чтобы она продержалась в списке бестселлеров хотя бы столько же (он никак не может сдержать мечтания)… хотя бы столько же, сколько «Краткая история времени» Стивена Хокинга. Он видит завлекательную обложку и слова на ней: «Неужели со мной говорил мой покойный муж? Я человек рациональный, но я клянусь, что это было именно так. На самом деле послание предназначалось для нашего нерожденного ребенка».

Эсме честно пытается расслабиться. Она умеет расслаблять тело. Она этому училась по книгам и неплохо снимает зажимы. Но она никогда не задумывалась об умственном расслаблении; ее сознание мечется между сомнением, доверчивостью и – она не может это отрицать – страхом. Вдруг я сейчас открою всю правду?

Я, конечно, открою. Если смогу. Но как? Как мертвый любовник в той песне, что обожала моя бабушка, в исполнении Эмилио де Гогорса?

Склонясь над спящею тобой,

На ухо прошептать:

«Моя любовь!

Моя любовь!»

Но в чье же ухо мне шептать? Эсме? В мохнатое ухо миссис Салениус, спрятанное под распушенной седой шевелюрой? Впервые со дня моей смерти я понимаю, что нахожусь в растерянности. Я выбираю миссис Салениус. Придвигаюсь к ней как можно ближе, а в моем теперешнем физическом состоянии это значит – совсем близко, и начинаю надрываться.

«Убийца, – беззвучно кричу я, – убийца – любовник моей жены!»

Миссис Салениус не показывает виду, что слышала. До меня доходит, что она не читает уголовную хронику и мое имя ей ничего не сказало. Она знает только то, что сообщил Рейч Хорнел. А Рейч не знает, кто меня убил. Она в трансе или спит. И время от времени тихо поскуливает.

Может, я недостаточно стараюсь? Раз я дух, который пытается вступить в сношения с миром живых, может быть, мне следует использовать более выспренний лексикон? Что-нибудь вроде отца Гамлета?

«О, слушай, слушай, слушай!»[74] – произношу я и немедленно чувствую себя идиотом. Эти штуки не для меня. Но я упорен. Я пробую еще раз. «Я дух Гилмартина, / Приговоренный по ночам скитаться, / А днем томиться посреди огня, – это вранье, но что поделаешь? – Пока грехи моей земной природы / Не выжгутся дотла…»

Хватит, черт с ним! Это унижение для Шекспира и для меня, слишком большая честь для этой шарлатанской гостиной и бесконечно выше истерической реакции Нюхача в тот момент, когда я застал его со своей женой. Смерть не окутывает безумие плащом значительности. Впервые после смерти я чувствую себя разбитым и отчаявшимся.

Но миссис Салениус начинает говорить, странным голосом, не похожим ни на ее собственный, ни – я совершенно уверен – на мой:

– Любовь моя, молю тебя, не страшись. Не скорби по мне. Я покинул пределы боли, пределы забот, но не пределы любви. Люби меня сейчас, как любила до разлуки. Покой. Покоооооой! – Последнее слово она растягивает до поразительной длины.

Рейч широко распахивает глаза, сглатывает слюну и шипит:

– Спросите его, кто это был.

Эсме подается вперед, словно желая запретить любые подобные вопросы, но она опоздала: миссис Салениус уже говорит – более решительным, окрепшим голосом:

– Не ищи мести. Месть принадлежит миру, покинутому мною ради мира духовного. Этому человеку предстоит жить со своей совестью. Не радуйся бремени, которое несет другая душа.

– Это что, предположительно голос моего мужа? – спрашивает Эсме. – На него не похоже. Он никогда не разглагольствовал в таком духе.

– Я лишь скромное орудие, дорогая, – отвечает миссис Салениус, не открывая глаз. – Я не артист-имперсонатор. Я только передаю послания, которые получаю. Тихо, пожалуйста. Коннор Гилмартин хочет сказать нам кое-что еще.

Коннор Гилмартин определенно хочет кое-что сказать; я весь киплю от невысказанного. Кто или что вкладывает эти слова в голову миссис Салениус? Она не выдумывает, я точно знаю. Это нечто вроде линии партии, общепринятое мнение, наверняка основанное на учении Сведенборга. Но мне кажется, помимо этого через нее вещает еще кто-то или что-то – но не я. Я прильнул к ее заплывшему серой левому уху так, что ближе некуда, и, собрав все силы, шиплю имя Рэндала Алларда Гоинга. Но, судя по всему, пробиться к миссис Салениус мне не удалось. Она снова начинает говорить:

– Не скорби по мне. Скорби лишь по несчастному, причинившему мою смерть. Я в безопасности, в мире, где мы обязательно встретимся в свой черед. Это мир несказа́нной радости.

Интересно, что имеют в виду подобные люди, говоря о несказанной радости? Я бы мог поведать ей кое-что о загробной жизни. Мои наблюдения, переживание судьбы моих предков, явленной в серии фильмов, вовсе не были несказанной радостью; я прожил вместе с ними все превратности судьбы, ощущал каждый ее удар, безжалостные взмахи маятника отрицания отрицания – удач и неудач, скромной добродетели и умеренного порока; я переносил тяготы вместе с Анной, решительной и храброй, я узнал простую веру Дженет и темную иронию, с которой смотрела на жизнь Мальвина; сжимался в страхе от ведьминской злобы, с которой Вирджиния отказывала в любви строителю-художнику, укрепляя свою власть над ним; ощущал всю глубину веры Томаса и ущербную философию моего собственного отца; вместе с Уолтером подчинялся долгу и вместе с Родри торжествовал над судьбой; все это суммарно не составляет «несказанную радость», но образует нечто большее – ощущение, что живешь, острее и сильнее всего, что я сам испытывал, когда жил. «Сто дуновений жизни соткали плоть мою». Да, поэт знал.

Но неужели придется обойтись без мести? Я не могу этого стерпеть. Я кое-что знаю о призраках, поскольку рос с лучшими призраками английской литературы; когда я был маленький, отец рассказывал мне о них, и я наслаждался потусторонней жутью и страхом, как наслаждаются только счастливые дети, укрытые от всех невзгод. Призраки являются к людям, ища мести, а месть – это лишь другое имя справедливости. Миссис Салениус и ее пресные сведенборговские духи – не для меня. Отмщение свершится, и свершу его я сам.

Я не знаю, как Эсме и Рейч Хорнел попрощались с миссис Салениус, но подозреваю, что они оставили существенную сумму в подарок, а также купили добрую пачку заумных трудов Сведенборга. Интересно, что «старина Рейч» сможет понять из «Arcana Coelestia»[75] – если, конечно, удосужится хоть раз ее открыть?

Я же унесся прочь, на поиски Рэндала Алларда Гоинга, пылая яростью из-за афронта, понесенного в гостиной миссис Салениус. Гоинга я нахожу в редакции «Голоса» – он сидит у себя за столом, неловко тыча пальцами в клавиатуру электронного текстового процессора, который так до конца и не освоил.

Ал несчастен. Это видно и мне, и любому, кто проходит мимо. Шеф-редактор объясняет это тем, что Гоинг до сих пор не нашел способа согнать Макуэри с места. Коллеги и соседи по офису – Изящное искусство, Литература и Музыка (олицетворяемые во плоти критиками, пишущими на соответствующие темы) – думают, что Гоинг боится не справиться с новой должностью; и в темных глубинах души надеются, что так и будет. Секретарши думают, что он горюет по Коннору Гилмартину: при жизни Гоинг был к нему равнодушен, но смерть Гилмартина явно стала для него сильным ударом, судя по инциденту на похоронах.

А я знаю, что его грызет: совесть.

Он неверующий. Обеспеченные родители в свое время отправили его в школу для мальчиков, известную прогрессивными идеями и широтой взглядов преподавательского состава. В этой школе учились сыновья разнообразных зажиточных семей Торонто, и директору было очевидно, что подобную смесь христиан, мусульман, индуистов, иудеев и конфуцианцев-реформистов нельзя наставлять в какой бы то ни было вере, а то неминуемо наступишь кому-нибудь на дорогой ботинок и вызовешь бурю гневных писем от родителей. Но какая-то подготовка к жизни, как называл это директор, была нужна, и потому в расписании появилась этика. Этика вот чем хороша: никто не знает точно, в чем она заключается или даже что в точности значит это слово. Но директор рассказывал о «неявных постулатах», из которых первым было «целомудрие» – хотя в таком стремительно меняющемся мире, как наш, целомудрие не следовало путать с моногамией, гетеросексуальностью и прочими устаревшими понятиями из того же ряда. Без сомнения, в подобной туманной области следовало «поступать по обстоятельствам» и никому не причинять вреда, хоть и это не всегда возможно, если хочешь «полностью реализовать себя». Была еще «любовь к ближнему»: она означала, что следует отдавать на благотворительность лишние деньги, оставшиеся после удовлетворения подлинных нужд. Тут загвоздка была в том, какую часть дохода считать лишней, но директор знал, что кругом полно благотворительных организаций, которые охотно прояснят этот вопрос и заберут все, до чего смогут дотянуться. И наконец, «приверженность интеллектуальному прогрессу»: она не обязательно подразумевала нудные личные усилия, но определенно означала, что следует щедро жертвовать… например… родной школе, ну а если что-нибудь останется, то родному университету на научные исследования. Помимо всего вышеперечисленного, мальчикам советовали быть в целом добродушными и сострадательными, как подобает – нет, ни в коем случае не джентльмену, ибо это слово осталось в темном прошлом, эпохе сословной спеси и привилегий, – но образованному человеку, занимающему не самое низкое положение в обществе.

В былые годы, чуждые нашей нынешней открытости в вопросах секса, часто говорили, что мальчики набираются познаний об этой стороне жизни «в подворотне». Балованные дети вроде Рэндала Алларда Гоинга и свои моральные принципы находили в подворотне, куда выбрасывают устаревшие идеи. И одним из столпов его взятой в подворотне морали (очень похожей на десять заповедей – как они выглядели бы, если бы напились, извалялись и стали буянить) было то, что убийство – это очень плохо. Как выражался директор (шутливо и дружелюбно, на понятном мальчикам уровне), убийство – это ай-яй-яй, ведь даже если убиваешь, чтобы «полностью реализовать себя», все равно это наносит другому человеку очень большой вред, притом невосполнимый.

Сейчас Нюхач страдал тяжелым случаем угрызений совести, хоть директор школы и объяснял, что совесть – это на самом деле голос твоих родителей или бабушек и дедушек, возможно не лучших авторитетов в подлинно современной жизни. Быть может, дух его знаменитого предка, сэра Элюреда Гоинга, Смиренного не Напоказ, Серьезного без Мрачности, Бодрого без Легкомыслия, нашептывал ему, что убийство – преступление (если, конечно, оно совершено не в ходе войны за правое дело)? Преступление, непоправимо калечащее душу (концепция, которую директор школы избегал называть прямо).

Когда я появился в редакции, Ал сидел в комнате один (Изящное искусство, Литература и Музыка отбыли куда-то по собственным важным делам) и пытался написать краткую и хорошо продуманную заметку о современной кинематографии, но свершенное деяние бурлило в нем и прорывалось чем-то вроде горькой отрыжки ума.

Так он и сидел, уныло вглядываясь в белые буквы на зеленом экране и вроде бы припоминая, как пишется «неотъемлемый», но на самом деле пережевывая свою вину. Душевная изжога терзала все его существо.

Что делать? Я был так же плохо подготовлен к этой ситуации, как и сам Ал. Дух в поисках мести – на что он способен в таком мире, как наш? Если бы Ал водил машину, я наверняка смог бы устроить одну из тех аварий, в которой машина, как говорят, «теряет управление». Но он ездит на такси.

Я поступил как дурак – что часто случалось со мной в кризисных ситуациях при жизни. Поступил так же, как в роковой момент, когда застал Ала в постели с моей женой и назвал его Нюхачом. Я позволил чувству юмора взять надо мной верх.

У чувства юмора, как у любого дара, есть положительная и отрицательная стороны. Как, без сомнения, заявил бы Гераклит, будь я в состоянии задать ему этот вопрос, искрометная Аполлонова ясность, доведенная до предела, превращается в дионисийское уродство безумия. Так и произошло сейчас.

Я запел. Я до упора приблизился к уху Рэндала Алларда Гоинга – как раньше к уху миссис Салениус – и запел песенку, которая, как мне по глупости показалось, подходит к случаю:

Адский колокол звонит, динь-дон, динь-дон,

По тебе, а не по мне.

Мне хор ангелов звучит, динь-дон, динь-дон,

Благодатью в вышине.

Жало где твое, о Смерть, динь-дон, динь-дон,

И чреда побед?

Адский колокол звонит, динь-дон, динь-дон,

Не по мне, а по тебе.

Ведь правда, это было жалко, неуместно, нелепо, абсурдно, вульгарно и непростительно? Недостойно призрака, имеющего мало-мальское уважение к смерти? Виновен по всем пунктам. Но было ли это тщетно? Нет, что-то в позе Ала наводило на мысль, что не совсем. Он как бы слегка обвис. Я запел снова, еще громче.

Он обмяк еще чуточку сильнее.

Успех преисполнил меня радостью и весельем, и я спел ту же песенку еще раз и, насколько было в моих силах, сплясал, охваченный дерзким экстазом; я приставил к бестелесному лицу растопыренную пятерню и показал Нюхачу нос. Какое наслаждение! Мои сигналы определенно пробились к нему, или, во всяком случае, мне так показалось, поскольку он вдруг уронил голову на клавиатуру и зарыдал, как – нет, не как дитя, но как глупец, запутавшийся в сетях собственной глупости. Он выл, захлебываясь соплями.

Но плакал он недолго. Направился в туалет, умылся, надел шляпу и плащ, взял свою мерзкую трость и ушел из редакции «Голоса».

(7)

Куда же направляется Нюхач? От редакции до университетского кампуса мили две, а Нюхач обычно разъезжает на такси. Но он, кажется, решил, что этот путь должен проделать пешком – я чувствую, что для него это нечто вроде покаянного паломничества. Он шагает в стылой осенней ночи, неся ненавистную ему теперь палку. Я замечаю, что время от времени, проходя под уличным фонарем, Ал подозрительно оглядывается. Отчего бы это?

Университет Торонто занимает большую территорию, на которой весьма беспорядочно разбросаны здания составляющих его колледжей и факультетов. Нюхач направляется на восточный конец кампуса, проходит мимо Папского института истории Средних веков и приближается к колледжу Святого Михаила. Но почему? Что ему понадобилось в католической части университета? Он точно не знает, куда идет, и лишь после нескольких проб и ошибок и множества расспросов оказывается у дверей частных апартаментов неустрашимого отца Мартина Бойла, директора колледжа и члена василианского ордена[76].

Нюхач ожидает суровости, сдержанности, приличествующей священнослужителю. Но отец Бойл открывает в тренировочном костюме, энергично растирая лицо и голову полотенцем.

– Входите! Вам повезло, что вы меня застали. Я выходил на вечернюю пробежку. Я без нее не могу, понимаете. Если человек проводит весь день за столом или в аудитории у доски, он должен глотнуть воздуху или умереть. Если бы я не бегал, меня бы через месяц отнесли на кладбище. Так чем могу служить? Мистер Гоинг, верно? О да, я читаю ваши статьи. Я стараюсь следить за кино. И театром. В театр я попадаю не так часто, как хотелось бы, но в кино выскакиваю по возможности. Телевизор терпеть не могу. Сплошной мусор, и все бормочут. Итак, чему обязан вашим визитом?

– Святой отец, я хочу исповедаться.

– А?! Ну что ж, давайте не будем торопиться. Сначала поговорим немножко. Не хотите ли выпить? Боюсь, у меня только ржаной виски. Содовой воды или из-под крана?

Отец Бойл спокоен, хоть и радушен; похоже, ему не впервой иметь дело со странными кающимися. И впрямь, он прославился историей почти двадцатилетней давности, когда три негодяя застрелили четырех полицейских при ограблении банка. Отец Бойл навещал бандитов в тюрьме, обнаружил, что все они католики, и привел их к полному покаянию, прежде чем сопроводить к подножию виселицы – ибо в те времена подобных преступников еще вешали. Его везде восхваляли как друга тех, у кого нет друзей, и я знал, что Нюхача привело сюда утонченное чутье драматурга. Благородное лицо, копна седых волос, густые черные брови – внешность отца Бойла полностью соответствовала представлению театрального критика о великом служителе веры.

Небольшой разговор в понимании отца Бойла занимает не меньше получаса, и за это время он выпивает несколько стаканов виски и безостановочно курит, не переставая слушать. Наконец он подытоживает:

– Мистер Гоинг, мне вас искренне жаль, и я буду за вас молиться. Но я уверен, вы сами понимаете, что я не могу принять ваш рассказ в качестве исповеди. В том смысле, в каком я понимаю это слово. Ваш рассказ – не то, что я могу выслушать как священник от имени Господа и простить от Его имени. Исповедь – особое таинство, явно определенное Церковью и происходящее только внутри Церкви. А вы, вы сами сказали мне, что даже не крещены; хотя при обычных обстоятельствах я бы мог отнестись к этому менее серьезно, это значит, что вы никогда не задумывались особо о вопросах духа и за вас никто о них не подумал. Я не хочу быть буквоедом, но вы должны понимать, что у Церкви есть свои правила, и у Бога тоже. Поэтому, как я уже сказал, я вас выслушал, и мне вас очень жаль, и я буду за вас молиться. Но я не могу предложить вам отпущение грехов от Божьего имени. Это попросту невозможно.

– Тогда что мне делать? Я в отчаянии! Господи, я покончу с собой!

– Но-но, вот только этого не надо. Это означало бы громоздить Пелион на Оссу[77] и грех на грех. А вы сейчас увязли во грехе прочно и глубоко, так что не усугубляйте. Посмотрите на дело серьезно. Самоубийство и так ужасно, но еще оно по большому счету легкомысленный поступок, попытка нарушить великий порядок жизни. Пролезть вне очереди, так сказать. Нет-нет, у вас есть выходы и получше.

– Но какие? Вы меня отвергаете. Я надеялся на понимание и сочувствие.

– Милый, все понимание и сочувствие, какие у меня есть, – ваши, так что забудьте эти глупости насчет того, что вас отвергают. Это газетная психология. Я ищу какой-нибудь способ, чтобы вам помочь… Погодите. В Православной церкви есть метод, мы сами им не пользуемся, но раз вы, насколько я могу судить, не принадлежите ни к какой определенной церкви или конфессии, вдруг он вам да поможет.

– Да?..

– Если вдуматься – возможно, это как раз то, что надо. Драматичный поворот. Должно вам понравиться как любителю театра.

– Я прошу о помощи – со всем смирением, какое у меня есть.

– Хорошо. Тогда вот что. У вас есть враг?

– Враг? То есть человек, который меня ненавидит? Хочет меня прикончить?

– Человек, который раздавил бы вас, если бы ему это сошло с рук.

– Ну… конечно, у меня есть профессиональные конкуренты. Постоянная зависть. Вы наверняка знаете, что за люди литераторы. Но чтобы меня хотели раздавить… что-то никто не приходит в голову.

– Хорошо, давайте попробуем с другой стороны. Ненавидите ли вы кого-нибудь? По-настоящему, всеми фибрами своей души и всем сердцем. Стоит ли кто-нибудь у вас на пути?

– А! Ну что ж, в таком аспекте я могу назвать кое-кого.

– Очень хорошо. То есть плохо. Вот что я сделал бы, будь я православным священником – конечно, я таковым не являюсь. Я бы велел вам пойти к этому человеку, опуститься в самые глубины смирения и рассказать ему то, что вы сегодня рассказали мне.

– Но… но ведь он наверняка выдаст меня полиции!

– А я не выдам, и вы это знали! Ведь так? Вы жаждали прощения. Чтобы вам простили преступление – потому что это именно оно и к тому же самое первое преступление, осужденное Господом. Вы убили человека! Непреднамеренно – убийства часто непреднамеренны, – но все же вы украли у своего ближнего жизнь, дарованную ему Богом, и тем самым отвратили исполнение Божьего замысла. Подумайте только! Каин восстал! Самый тяжкий грех во всей Книге! И вы хотели, чтобы я молчал о нем, храня тайну исповеди! Знаете что, мистер Гоинг, так думать – очень глупо, и притом неуважение к моему священному сану. Вы просто хотели, чтобы я избавил вас от последствий. А я не могу. Послушайте, вы не понимаете всей серьезности своего положения. Вас волнует лишь собственная репутация и собственная свобода, хотя по нынешним временам вы можете не опасаться за свою шею. Перестаньте суетиться и подумайте о своей бессмертной душе. Это ваше бремя, а не мое, и я не могу его с вас снять.

(8)

– Так, значит, это вы убили беднягу Гила? Если принять во внимание все обстоятельства, я не удивлен.

– Вы считаете, что я похож на убийцу?

– Я считаю, что вы похожи на осла. Я не удивлен, потому что люди, которые таскают с собой мерзкие штуки вроде этой вашей потайной дубинки, обычно в конце концов пускают их в ход. Так случилось и с вами, и потому вы попали в хорошенький переплет. Вы начали совершать убийство в тот день, когда выложили большие деньги за эту дурацкую штуку, чтобы потешить свое мужское тщеславие. О боже, о боже! Бедняга Гил!

Час уже поздний. От отца Бойла Гоинг пошел обратно в редакцию «Голоса», бормоча себе под нос и время от времени натыкаясь на прохожих, поскольку все время оглядывался. Он в жалком состоянии, но, боюсь, я не тот человек, чтобы его пожалеть. Если бы он не увидел света в кабинете Макуэри, оказался бы он когда-нибудь в гостевом кресле у Хью? Вероятно, нет. Но в этот вечер Хью задержался за работой – а может, за раздумьями и курением, – и Нюхач повиновался импульсу, так же как тогда, когда свалил меня ударом. Он уже успел пожалеть о своем порыве, но признания обратно не воротишь.

– Так что вы собираетесь делать?

– Делать? Не понял.

– Разве вы не собираетесь меня обличить? Выдать полиции?

– Я об этом не думал.

– Ну так подумайте сейчас!

– Мистер Гоинг, вы очень торопливы. В этом ваша беда. Спешка. Вы поспешили ударить беднягу Гила.

– Я же вам сказал, я действовал без заранее обдуманного намерения. Я вспылил, потому что он назвал меня этой отвратительной кличкой.

– Стоп. Нельзя сказать, что вы этого не обдумывали заранее. Как я вам уже объяснил, вы начали готовиться к преступлению или, по крайней мере, сделали его возможным, когда купили эту трость со спрятанной в ней дубинкой. А что до отвратительной клички – ну а чего вы ждали? Посудите сами. Он застал вас в своей кровати. Вы трахали его жену.

– Нет! Мы не… я не…

– Ну значит, собирались трахнуть. Если не ошибаюсь, это называется прелюдия. Зато, чтобы привести эту вашу дубинку в рабочее состояние, вам никакая прелюдия не понадобилась. Какого черта вы делали с дубинкой в постели, если мне позволено будет поинтересоваться?

– Она была не в постели. Она лежала рядом, вместе с моей одеждой.

– Понятно. Конечно, вы следите за репутацией. Нигде не показываться без трости. Даже в момент, когда вы совершаете прелюбодеяние…

– Макуэри, я вас умоляю, давайте останемся в двадцатом веке.

– Именно туда я и направляюсь, мистер Гоинг. Именно туда. Что это было для вас – непреодолимая страсть или просто способ провести время? Скажите мне – вы и прекрасная Эсме, вы любили друг друга?

– Я никогда не знал в точности, что подразумевается под этими словами.

– Верю. Но давайте углубимся в этот вопрос. Вы обменивались словами теплой привязанности? Может быть, например, Эсме когда-нибудь говорила вам, что предпочитает вас Гилу?

– Не знаю, почему вы считаете себя вправе задавать такие вопросы.

– Возможно, я ошибся, но мне показалось, вы только что признались мне кое в чем, и это дает мне права, которых нет ни у кого другого. Я ошибся?

– Зачем вам нужно это знать?

– Потому что я должен принять решение. И оно сильно зависит от того, насколько серьезной была ваша связь с миссис Гилмартин.

– Мы стали любовниками.

– Но любви между вами не было. Верно? Слово «любовники» в наше время приобрело весьма техническое значение.

– Мы исследовали параметры своих отношений.

– О, какое дивное слово! Вы измеряли и подсчитывали свои чувства друг к другу, прежде чем объявить о своей любви. А для этого нужны были частые упражнения в постели, да?

– Макуэри, вы очень злобны и весьма пуритански смотрите на дело. Я уверен, что вы просто завидуете. Эсме – очаровательная женщина.

– И честолюбивая. В конторе ходят слухи, что она считает свою красоту и талант весьма пригодными для телевидения и что вы могли составить ей протекцию – прошу прощения за неделикатность – в этом незнакомом для нее мире.

– Ну и что?

– А вот что: не вступила ли она в связь с вами в качестве ответной услуги? А может… простите меня еще раз… может, это был задаток?

– Макуэри, вы… вы говно!

– Нет, отнюдь нет, мой милый. Я даже отдаленно не фекален. Но я должен решить, что с вами делать, а для этого мне нужно знать кое-что. Я научился такому способу расследования в детстве. Мой отец, знаете ли, был полисменом. Не рядовым патрульным, хотя начинал именно с этого, в Эдинбурге. Но в отставку вышел с поста шефа полиции крупного шотландского графства. Он был хороший детектив – настоящий, понимаете, а не как эти, в книжках. И еще он был прагматиком: как он говорил, это значит приписывать всем самые низкие мотивы – и надеяться, что ты ошибся, конечно. Поэтому, я надеюсь, вы понимаете: чтобы докопаться до сути этого дела, я должен считать, что Эсме вас использовала, а у вас хватило глупости на это клюнуть.

– Неужели она способна на такую низость?

– Разумеется, способна, но что тут низкого? Она амбициозна. Вероятно, она подсчитала стоимость и решила заплатить… традиционной монетой. Это такая шутка, на случай если вы не поняли. Вы далеко не так отвратительны, как многие ступени лестниц, которые приходится преодолевать амбициозным женщинам. А сейчас, как я понимаю, она нашла другую лестницу, за продвижение по которой платит другой монетой. Агента, который выполняет ее желания и берет за это десять процентов.

– Этот шут Хорнел?

– Если она сменяла арлекина – вас, мой милый, – на шута, то, надо полагать, потому, что он может доставить ей желаемое, а вы нет. Шуты обычно очень умны.

– О боже! Женщины!!!

– И мужчины. Амбициозные люди играют одинаково, к какому бы полу они ни принадлежали. А мы с вами живем в просвещенные времена, как вы, я заметил, довольно часто указываете в своих критических статьях.

– Я был о женщинах лучшего мнения.

– А мой отец – никогда. Varium et mutabile semper, так он любил говорить. Видите ли, он получил хорошее шотландское образование. Он и на общедоступный язык это переводил: Изменчива и ненадежна – пффф-пффф – Женщщщина[78]. Надо полагать, мистер Гоинг, вы сами никогда не бывали… пффф-пффф?

– Она меня использовала!

– А вы и не подозревали?

Нюхач сильно приуныл.

– Мы как раз об этом тогда и говорили, – произносит он наконец.

– В роковую ночь? Вы поссорились?

– Не совсем, но ссора назревала. И тут ворвался Гил.

– После того как вы побыли, как вы выразились, любовниками, вы начали спорить?

– Мы не были любовниками… не в тот раз… в том смысле, какой вы в это вкладываете. Она сказала, что, по ее мнению, нам пора расстаться.

– А вы не хотели расставаться?

– Я буду с вами откровенен.

– Да, так будет лучше.

– Я собирался ей сказать то же самое. Я всегда первым это говорил. После обильных… нежностей… и заверений в том, сем, пятом и десятом.

– И вы рассердились, потому что она успела раньше? Просвещенные времена, мистер Гоинг. Просвещенные времена.

– И тут ворвался Гил и начал надо мной насмехаться.

– И вы тюкнули его по голове.

– Да.

– И убили.

– Надо полагать, что так.

– Нет, не надо полагать. Вы прекрасно знаете, что вы его убили. А теперь посмотрите-ка на картинку, вот тут, на стене. «Ступени возраста». Она принадлежала моему отцу, эдинбургскому полисмену; он ценил ее как подспорье в случаях вроде вашего. Человечество в лице мужчины и женщины шествует через великий мост жизни. Как по-вашему, кто здесь Гил?

– А это обязательно?

– Да, иначе я бы не спрашивал. Смотрите на картинку. Где тут Гил?

– Вот этот, надо полагать.

– Прекратите свое дурацкое полагание. Конечно, вот он. L’Âge de maturité. И именно когда он достиг зрелости, вы его убили. Что вы убили? Какие возможности? А он был весьма способный, знаете ли. Он мог совершить множество хороших вещей – в журналистике или еще в чем-нибудь. Но вы это пресекли. Вы не хотели, конечно, – дурацкая отговорка, если дурак уже пошел и сделал. Бедный Гил! Когда тебя убивают, это уже само по себе плохо, но если тебя убивает паясничающий дурак!.. Наверно, он бы смеялся. Может, он и сейчас смеется, почем мне знать. У него было мощное чувство юмора. Так что?

– Что «что»?

– Что будет дальше? Я, конечно, знаю, что сделал бы мой отец. Он бы вас арестовал.

– Ну так валяйте, арестуйте меня сами. Позвоните в полицию. Я готов.

– Зато я – нет. Пока нет. Вы в этой истории не один. Есть еще Эсме, верно?

– Вы, кажется, очень много о ней знаете. Вы с ней разговаривали?

– Я бы сказал, она говорила со мной. Она приходила сегодня вечером. Сидела там же, где вы сейчас.

– И обо всем вам рассказала?

– Нет. Она хотела расспросить меня об интересе Гила к оккультным материям, как она это назвала.

– Оккультным?

– Дурацкий термин. Гил любил заходить ко мне и вести разговоры о метафизике. Он притворялся туповатым журналистом, но у него на самом деле была склонность к метафизике.

– Вы хотите сказать, к религии?

– Мистер Гоинг, не надо объяснять мне, что я хочу сказать. Когда я говорю «метафизика», я имею в виду метафизику. Королева времяпрепровождения, гимнастика интеллекта, высокая романтика для умов, склонных к размышлениям; не имеющая границ, полагающаяся на предательскую тонкость ума игрока и его обучаемость; и все же, в своей смелости и в презрении к обывательским соображениям, способная к захватывающим полетам во тьму, окружающую наш видимый мир. Метафизика, мать психологии и хохочущий отец психоанализа. Это, мистер Гоинг, удивительная игра, в которой не игроки определяют ценность фигур и размер доски. Чудесная забава для духа, подлинно склонного к приключениям.

– И Гил этим занимался?

– Он этим занимается прямо сейчас. Вы сами отправили его этим заниматься. Хорошенькой волшебной палочкой, которую сейчас вертите в руках. Пожалуйста, положите ее.

– Слушайте… не думайте, что я верю во всю эту чепуху, про которую вы говорите… только скажите мне: по вашему мнению, мнению метафизика, где может быть Гил сейчас?

– Это очень большой вопрос, и как метафизик я не могу на него ответить определенно. Но предположим на минуту, что все эти рассказы про кундалини имеют под собой основание. Тогда Гил сейчас проводит время в обществе Повелителя Смерти. Это очень неприятный тип, знаете ли. Он накидывает Гилу веревку на шею и тащит его или отрубает ему голову, вырывает сердце, выдирает кишки, вылизывает мозги, жрет его плоть и гложет его кости – и все же Гил не может умереть; он ощущает все эти мучения, и воскресает снова, и вновь проходит через те же пытки, пока Повелитель Смерти не решит дать ему передохнуть перед возрождением.

– Возрождением?

– Да. А в качестве кого он может возродиться? Эсме сказала, что у нее будет ребенок, – сказала с таким материнским чувством, что я был удивлен. Может, это родится маленький Гил. Скорее всего, нет. Но всегда есть редкий шанс. Метафизика – мир шансов.

– Какой чудовищный ужас! Это нелепо!

– Мистер Гоинг, я вас дразню. Не удержался.

– Но почему не сказать просто, что Гила больше нет, что с ним покончено, что он – нигде?

– Вы хотите, чтобы я это сказал?

– Таково всеобщее мнение.

– Вы театральный критик. Конечно же, вы помните слова Ибсена? Подавляющее большинство всегда ошибается.

– О боже! У меня нервы истерзаны до предела. Слушайте, Макуэри. Простите, что я обозвал вас говном.

– Вы не первый и наверняка не последний.

– Вся эта история меня просто убивает. Эсме… я ей доверял. Конечно, я знал, что мы скоро должны расстаться, но я ей доверял. И… не знаю, как и рассказать… у меня начались галлюцинации. Вы можете в это поверить? Сегодня вечером, идя по улице, я готов был поклясться, что у меня две тени!

– Да? Это потому, что вы вышли из себя.

Нюхач взвивается и хватает палку, но Хью быстрей – он успевает ее отнять.

– Вам будет лучше без этой штуки. Я положу ее вот сюда, на верх шкафа, рядом с черепом – я зову его Бедный Йорик, и вы как специалист по драматургии должны оценить мою шутку, – и налью вам выпить. Ржаного? Лучше не отказывайтесь, потому что ничего другого у меня нет. А теперь слушайте. Нет ничего необычного, если человеку в вашей ситуации мерещится, что у него две тени. Вот вам метафизический намек: стоит нам чуточку уклониться от прямого пути – и с нами могут случиться разные неприятные вещи. Никто не знает, чей голос к нему обращается и почему, или кто отбрасывает тень, или кто грохочет в шкафу, или ломает хлебный нож, или шутит над вами другие неприятные шутки. Даже Фрейд не мог объяснить, а уж он был дока на объяснения, как вам известно. Может быть, это дьявол. Он – очень удобное объяснение для всего непонятного. Допивайте и возьмите себя в руки.

– Да. Давайте уже, и дело с концом.

– Что давать?

– Звоните в полицию.

– У меня нет ни малейшего намерения звонить в полицию.

– Вы не собираетесь меня заложить?

– Почему я должен делать за вас вашу грязную работу?

– Мою грязную работу?

– Да. Вы хотели, чтобы отец Бойл подтер вашу грязную душу, а он не стал. Теперь вы хотите, чтобы я вас заложил, а я не стану. Месть? Я не хочу мести. Идите и сами сдайтесь.

– Да, но это значит подложить свинью Эсме. Ее непременно втянут.

– И ее прекрасная книга о тяжелой утрате примет совершенно иной оборот. Вряд ли будет большой спрос на книгу о том, как жить, когда твой любовник убил твоего мужа. И ребенку придется тяжело, когда он – или она – дорастет лет до двенадцати. Да, вы весьма благородны, мистер Гоинг. Но вы совершенно не против, чтобы на Эсме донес я. Вы предпочитаете, чтобы вас тащили в тюрьму, но не желаете идти туда своим ходом.

– Так вы не выдадите?

– Ни слова.

– Никогда?

– Я никогда не говорю «никогда», но насколько могу видеть – а это намного дальше, чем вы, вероятно, предполагаете, – никогда.

– Надо думать, я должен вас благодарить.

– Вы будете настроены иначе, когда немного поразмыслите. Допустим, я вас заложу; вам предъявят, скорее всего, непреднамеренное убийство, потому что вы его не планировали; дадут вам года три, а выпустят и того раньше, потому что наша нынешняя система заточена в пользу убийцы. Он получает горячий обед, а жертва – холодную картошку. А отсидев, вы наверняка будете считать, что уплатили свой долг. Поэтому я вовсе не благодетельствую вам, позволяя выйти из этой комнаты свободным человеком. Потому что свободным вы теперь не будете никогда. Вам придется таскать с собой эту палку, а иначе в вас не узнают знаменитого мистера Гоинга. Вы будете вынуждены сосуществовать с духом Гила…

– Ерунда!

– Погодите минуту. Вы знаете, что такое дух? Если проследить английское слово ghost до древних языков, где оно берет начало, вы узнаете, что оно означает ярость или гнев. Вам придется умилостивить дух Гила – настолько, насколько сможете. Я уверен, что вы не захотите меня благодарить, так что, видимо, мы всё сказали друг другу. Не забудьте свою палку. Никогда больше не забывайте про свою палку. Спокойной вам ночи.

(9)

– Какая ужасная каша из разнообразных мотивов!

А твои были проще?

– Теперь я все вижу в ином свете.

Разумеется.

– Все эти люди в фильмах – как они путались в собственной жизни.

Да, к ним нельзя остаться равнодушным.

– Их нельзя не пожалеть?

Нет. Жалость к человеку подразумевает, что ты смотришь на него сверху вниз.

– Тогда им нельзя не сострадать?

Сострадание все-таки тоже направлено сверху вниз.

– Тогда что же к ним чувствовать?

Может быть, любовь?

– Кажется, я уже близок к этому, но я всегда шарахался от подобной любви. Так часто этим словом называют что-то вялое и сальное, вроде старой долларовой бумажки.

Люди боятся сильного чувства. Это одна из опасностей цивилизованной жизни.

– Я никогда не думал о тех, кто был до меня. По большей части и не знал их.

Теперь знаешь.

– Печальные. Забавные. Часто тривиальные.

Не думаю, что их можно назвать тривиальными.

– Прошу прощения. Нет. Каждый из них шел путем героя – таким, какой выпал ему или ей. Это не бывает тривиально.

Нет, если смотреть на жизнь в целом.

– Жаль, что я, идя путем героя, не осознавал этого.

Конечно. И ведь ты не назовешь свой жизненный путь тривиальным, правда?

– А это я должен определять?

Кто же еще?

– Сам себя судить?

Что же еще?

– Вы очень сентенциозны. Кто вы?

О Гил, ты меня знаешь.

– Моя мать! Ты наверняка моя мать!

Да? Почему же я наверняка она?

– Все эти фильмы. Всё – со стороны отца. Неужели моя мать не участвовала в сотворении меня? Где она была?

Спроси лучше, где ее не было.

– Я ее нигде не видел. Ни намека.

Но чувствовал везде. В том, как ты наблюдаешь. В иронии, с которой воспринимаешь увиденное. Это все – от нее. Неизбежно.

– Тогда кто же ты? Ты сказала, что я тебя знаю. Может, я забыл?

Помнишь, что говорил Макуэри про женщину в мужчине?

– Так вот кто ты такая!

Она самая.

– Как в старых пьесах-моралите, которые проходил со студентами мой отец? Может, ты – мои Добрые Деяния? Нет? Ну тогда можно я буду звать тебя Госпожа Душа? Не смейся. Я могу быть более современным. Ты моя Анима?

О Гил, когда ты отучишься лепить на всё этикетки? Ведь это лишь способ отмахнуться от всего, спрятать в чулан. Просто прими меня как есть. Никак не называя. Я тебе незнакома?

– Теперь, когда я тебя вижу, знакома. Ты моя милая спутница.

Ну конечно. Я твоя постоянная спутница. Спасибо за «милую».

– И ты пришла, чтобы увести меня отсюда?

Куда же я должна тебя увести? Я знаю не больше твоего. Что значит «отсюда»?

– Не знаю.

И я тоже не знаю. Но мы выясним.

– Это часть пути героя?

Возможно.

– И ты будешь сражаться на моей стороне?

Да, милый, но разве это обязательно должно быть сражение?

– Это всегда было сражение.

Но может быть, отныне будет не так. Начнем с того, что примем все как есть?

– Но в данный момент…

Здесь нет моментов. Есть только Сейчас.

Примечания

1

Здесь и далее, если не оговорено иное, перевод стихов выполнен Д. Никоновой.

2

Ср.: «Из той же мы материи, что сны» (У. Шекспир. Буря. Акт IV, сц. 1. Перев. О. Сороки). – Здесь и далее, если не оговорено иное, примечания переводчика.

3

Эпиграмма английского поэта Фрэнсиса Куорлза (1592–1644). Использован перевод Дэми Виоланте с некоторыми изменениями.

4

Добродушие, дружелюбие (фр.).

5

«Знамя, усыпанное звездами» – государственный гимн США. Автор слов Фрэнсис Скотт Ки. Стихотворение, ставшее гимном, написано в 1814 г., когда поэт стал свидетелем событий так называемой Войны 1812 года (военный конфликт 1812–1815 гг., в котором основными противниками выступали Англия и США, а боевые действия велись в Северной Америке).

6

«The Stars and Stripes Forever» («Звезды и полосы навсегда») – патриотический американский марш (1896), слова и музыку к которому написал композитор Джон Филипп Суза. Акт Конгресса США (1987) провозгласил его национальным маршем США.

7

Матушка (нидерл.).

8

Псалом «На реках Вавилонских», соответствует псалму 136 в православной традиции.

9

Джон Мильтон. Ликид (перев. М. Гаспарова).

10

Крыльцо, веранда (нидерл.).

11

Айстедвод (эйстетвод) – крупнейший и древнейший праздник валлийской культуры, состязание бардов. Как принято считать, проводится с XII в.

12

Иов 7: 6.

13

Таффи – бытующее в Уэльсе уменьшительное от распространенного валлийского имени Давид.

14

Переиначенный стих 10 из псалма 83: «Желаю лучше быть у порога в доме Господа, нежели жить в шатрах нечестия».

15

Четвертое воскресенье Великого поста в англиканской церкви и других церквях, действующих на территории Британского Содружества наций.

16

Цитируется по стихотворению М. Ломоносова «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния», представляющему собой стихотворное переложение того же псалма 19 (в православной традиции – 18), что и стихотворение Аддисона.

17

Брек – четырехколесный рессорный охотничий экипаж с козлами для кучера и двумя продольными скамейками для пассажиров.

18

Йоркский шиллинг – денежная единица, имевшая хождение в колониальном Нью-Йорке. Один английский фунт оценивался в 2,50 доллара США, и, таким образом, шиллинг был равен 1/8 доллара, то есть 12,5 цента.

19

Притч. 20: 1.

20

Дж. Макферсон. Поэмы Оссиана (перев. Ю. Левина).

21

Дж. Макферсон. Поэмы Оссиана (перев. Ю. Левина, с изм.).

22

Авв. 2: 20.

23

Около 50 кг.

24

Ам. 6: 1.

25

То есть помещик.

26

Тофет – место к югу от Иерусалима, в долине (овраге) сынов Еннома, в Новом Завете называемое геенна. В иудейской и христианской теологии слово «тофет» наряду с «геенной» служит обозначением ада.

27

Притч. 13: 24.

28

Исх. 20: 12.

29

63,5 и 79 см соответственно.

30

Земля Нод – место, расположенное «на восток от Эдема», куда, согласно Ветхому Завету (Книге Бытия), был изгнан Каин, убивший своего брата Авеля. Поскольку по-английски глагол «to nod» означает «дремать, клевать носом», «земля Нод» в англоязычной культуре является шуточным обозначением сна или страны снов.

31

Странные друзья (Oddfellows) – общество взаимопомощи по типу масонского, основано в Англии, известно с 1730 г.

32

Колено Манассиино – одно из десяти так называемых потерянных колен израильских, родов, которые после гибели Северного Израильского царства попали в ассирийский плен, и следы их потерялись. Здесь употреблено в значении «пропащие, никчемные люди».

33

Ср.: «Больней, чем быть укушенным змеей, иметь неблагодарного ребенка» (У. Шекспир. Король Лир. Акт I, сц. 4. Перев. Б. Пастернака).

34

Дж. Макферсон. Поэмы Оссиана (перев. Ю. Левина).

35

Ср.: «А гордый человек… / Не понимая хрупкости своей / Стеклянной, нутряной, неустранимой, – / Как злая обезьяна, куролесит» (У. Шекспир. Мера за меру. Акт II, сц. 2. Перев. О. Сороки).

36

Цитата из стихотворения У. Б. Йейтса «Бегство цирковых животных».

37

П. Г. Вудхаус. Дживс и Вустер (перев. А. Балясникова, И. Шевченко).

38

Нав. 2: 2.

39

А. Э. Хаусман. Парень из Шропшира, XL.

40

Рикин, Бридден – холмы на границе Уэльса и Англии.

41

А. Э. Хаусман. Парень из Шропшира, XL.

42

Дуэт композитора Дж. Сарджента, автор слов неизвестен. Название взято из Ис. 21: 11.

43

Т. Гарди. Под деревом зеленым, или Меллстокский хор (перев. Р. Бобровой, Н. Высоцкой).

44

Пьеса Ноэля Кауарда, в русском переводе называлась также «Интимная комедия».

45

У. Гилберт, А. Салливен. Пейшенс, или Невеста Банторпа.

46

Там же.

47

Перев. Е. Бируковой.

48

Не хрен собачий (шутл. лат.).

49

Низкая англиканская церковь – течение в англиканской конфессии, в организационном и обрядовом аспектах близкое к пуританству.

50

Джеймс Плиний Уитни (1843–1914) – канадский политический деятель, шестой премьер-министр провинции Онтарио (1905–1914). При нем была заложена основа промышленного развития провинции – создана Онтарийская комиссия по гидроэлектроэнергии, которая занялась строительством новых электростанций (первоначально – гидро-, затем также угольных и атомных), покупкой уже построенных на Ниагарском водопаде и интеграцией их в единую сеть. Впоследствии была переименована в «Ontario Hydro», а управляемая ею сеть электростанций к 1990-м гг. стала самой крупной и наиболее интегрированной в Северной Америке.

51

У. Вордсворт. Стихи, навеянные картиной сэра Джорджа Бомонта, изображающей замок Пил во время шторма.

52

П. Б. Шелли. Ода западному ветру (перев. В. Бетаки).

53

У. Шекспир. Как вам это понравится. Акт IV, сц. 1. Перев. Т. Щепкиной-Куперник.

54

Перев. Дэми Виоланте.

55

О блаженное одиночество, о единственное блаженство! (лат.)

56

Имеется в виду Харольд Александер, 1-й граф Тунисский (1891–1969), британский фельдмаршал. С июля 1943 г. – командующий 15-й группой армий союзников.

57

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский литературный критик и поэт эпохи Просвещения, составитель первого толкового словаря английского языка.

58

Бенедикт (Венедикт) Нурсийский (480–547) – реформатор западноевропейского монашества, основатель первого в Европе монастырского ордена (на горе Кассино; 529 г.). Почитается как святой в католической и православной церквях (в православной традиции причислен к лику преподобных). Небесный покровитель Европы. Практически единственным источником сведений о жизни святого Бенедикта является книга «Диалоги» святого Григория Великого.

59

Ср.: «Нет, я не Гамлет и не мог им стать…» (Т. С. Элиот. Любовная Песнь Альфреда Дж. Пруфрока. Перев. А. Сергеева).

60

Ошибка автора. На самом деле трилогию о Максиме сняли два режиссера – Трауберг и Григорий Козинцев.

61

«Возвращенный рай» (1671) – эпическая поэма Джона Мильтона, продолжение поэмы «Потерянный рай».

62

Абель Ганс (1889–1981) – французский кинорежиссер, актер. Пионер теории и практики киномонтажа.

63

Абботсфорд – имение Вальтера Скотта в Шотландии. По нему абботсфордской называется мебель изготовления 1820–1830-х гг., имитирующая яковианский, тюдоровский и готический стили.

64

Дж. Макферсон. Поэмы Оссиана. Перев. Ю. Левина.

65

День доминиона – 1 июля 1867 г., когда четыре провинции (Новая Шотландия, Нью-Брансуик, Квебек и Онтарио) объединились, образуя страну, получившую статус доминиона, то есть полунезависимого государственного субъекта в составе Британской империи. Отмечался в 1879–1982 гг. С 1983 г. празднуется под названием День Канады.

66

У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сц. 1. Перев. П. Гнедича.

67

Жорж Баррер (1876–1944) – французско-американский флейтист и музыкальный педагог. Внес значительный вклад в формирование американской флейтовой школы – этот вклад был отмечен, в частности, известной американской меценаткой Элизабет Спрэг Кулидж, которая подарила Барреру платиновую флейту. «Лебедь» – 13-я часть сюиты Сен-Санса «Карнавал животных», аранжированная для флейты самим Баррером.

68

Работный дом – пенитенциарное и/или благотворительное учреждение, направленное на изоляцию и/или принуждение/стимуляцию к труду нуждающихся, мелких преступников и нищих. В Англии работные дома известны с XVII в. «Союзы» появились позже, в XIX в., когда английский закон о бедных разрешил церковным приходам объединяться для облегчения совместной заботы о неимущих прихожанах.

69

Салоп – сокращение от Salopesberia, англо-норманнского варианта староанглийского названия Шропшира, Scrobbesbyrig.

70

Перевод стихотворения Р. Браунинга «Лавка» выполнен Т. Боровиковой.

71

А. Э. Хаусман. Парень из Шропшира, XXXII. Перев. С. Шоргина.

72

«Список индейцев» – официальный список хронических и буйных алкоголиков, которым запрещалось покупать и хранить спиртное. Велся в 1930–1990 гг. Комиссией провинции Онтарио по контролю спиртного – официальным органом, контролирующим распространение и продажу алкогольных напитков. В Онтарио долгое время существовала квазимонополия на продажу спиртного (кроме пива) – этим занимались только магазины официальной сети, принадлежащей провинции (если не считать небольшого количества независимых магазинов, в основном при винодельческих хозяйствах либо при продуктовых супермаркетах). Лишь в последние годы ситуация изменилась: супермаркетам разрешили продавать алкоголь в общем зале вместе с продуктами питания.

73

Альберт Франк (1899–1973) – канадский художник голландского происхождения. Рисовал городские пейзажи старого Торонто.

74

Здесь и далее: У. Шекспир. Гамлет. Акт I, сц. 5. Перев. М. Лозинского.

75

«Небесные тайны» (лат.), теософский трактат Сведенборга.

76

Василианский (Базилианский) орден – объединение католических священников, кандидатов в священники и бельцов (мирян), католический апостольский орден, следующий общежительному уставу, который приписывается святому Василию Великому. Существуют и женские отделения ордена.

77

В «Одиссее» Гомера повествуется о восстании титанов, угрожавших богам взять небо приступом, для чего они собирались взгромоздить одну местную гору на другую. В переносном смысле означает совершать бесполезные усилия, усложняя дело.

78

Вергилий. Энеида. Книга IV, 569/570. Перев. С. Ошерова.

Content

Робертсон Дэвис
Убивство и неупокоенные духи

I Грубый перевод

(1)

(2)

(3)

(4)

(5)

(6)

(7)

(8)

(9)

(10)

(11)

(12)

II Восставший Каин

(1)

(2)

(3)

(4)

(5)

(6)

(7)

(8)

(9)

(10)

(11)

(12)

(13)

(14)

(15)

(16)

(17)

(18)

(19)

(20)

(21)

III От воды и Духа

(1)

(2)

(3)

(4)

(5)

(6)

(7)

(8)

(9)

(10)

(11)

(12)

(13)

(14)

(15)

(16)

(17)

(18)

(19)

(20)

(21)

(22)

IV Строитель

(1)

(2)

(3)

(4)

(5)

(6)

(7)

(8)

(9)

(10)

(11)

(12)

(13)

(14)

(15)

(16)

(17)

(18)

(19)

(20)

(21)

V Сцены из супружеской жизни

(1)

(2)

(3)

(4)

(5)

(6)

(7)

VI Земля потерянной отрады

(1)

(2)

(3)

(4)

(5)

(6)

(7)

(8)

(9)

(10)

(11)

(12)

(13)

(14)

(15)

(16)

VII …Двенадцать румбов ветра опять меня зовут…

(1)

(2)

(3)

(4)

(5)

(6)

(7)

(8)

(9)

Примечания