Феликс Хартлауб

В особо охраняемой зоне

Дневник солдата ставки Гитлера. 1939–1945

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2021

Предисловие

Многочисленные документальные материалы по Второй мировой войне носят характер дневниковых записей и уже опубликованы именно в такой форме. Ведь тот, кто хотел защитить свою внутреннюю свободу, находясь в массе ничего толком не знавших людей и под давлением тоталитарного военного руководства, мог это сделать относительно безопасно только в виде описания личных наблюдений и скрытого изложения своего мнения по поводу увиденного.

Мрачные законы, принуждавшие людей к молчанию, и атмосфера всеобщей подозрительности обрекали отдельные личности на все более усиливавшуюся изоляцию и превращали внутренний монолог в форме дневника в своеобразное духовное приключение, придавая даже абсолютно нейтральным и чисто человеческим высказываниям характер шифровок. Тем не менее некоторые дневники содержали документально-исторические даты и факты военной истории или являлись наглядной хроникой военных преступлений. Другие же, наоборот, выглядели попыткой убежать от мрачной действительности в тихую обитель придуманного мира, а некоторые представляли собой записки, в которых ужасам войны противопоставлялось желание сохранить свою человеческую личность.

Предлагаемая читателю книга по многим причинам занимает среди этих документальных материалов, имеющих форму дневника, особое место. Ее автор, ставший после обучения в университете военным историком и обладавший несомненным литературным талантом и являвшийся страстным, хотя и никому не известным писателем, у которого гитлеровский режим отнял возможность публиковаться, был вынужден несколько лет вести безликий образ солдатской жизни и заниматься эфемерной деятельностью в некой парижской исторической архивной комиссии. Однако по неожиданной прихоти судьбы он, уже будучи обер-ефрейтором, оказался в особо охраняемой зоне ставки Гитлера.

Там он вел картотеку журнала боевых действий вермахта и тайно делал записи в своем дневнике, отображая наэлектризованную атмосферу этого высшего военного штаба, которую он сам как-то раз назвал «безветренным мертвым центром тайфуна». Его документальные свидетельства показывают Вторую мировую войну с неожиданного ракурса, рисуя картину ведения тотальной войны.

Книга не раскрывает, таким образом, личных впечатлений о непосредственном театре военных действий и не является хроникой страданий воевавших на фронте солдат или ужаса, который переживало гражданское население во время бомбежек. То, что в ней описывается, находилось вне зоны огня и скрывалось в тайной, холодной и равнодушной, особо охраняемой зоне ставки фюрера, наэлектризованном воздухе оккупированного Парижа, тупой монотонности безликой солдатской жизни где-то на периферии огромного театра военных действий.

Атмосфера описываемых в книге мест была отравлена войной, а бытие отдельно взятых личностей состояло из анонимных функций, которыми управляли из скрытых ото всех глаз командных центров. В самих же этих центрах никто толком не знал, что именно двигало походившими на марионеток ординарцами, офицерами и генштабистами. У зрителя, наблюдавшего за ними, как сторонний статист, постоянно возникало чувство призрачности всего происходящего и оторванности от реальной жизни в этом искусственном мирке «под стеклянным колпаком».

А ведь «от каждой буквы, печатавшейся на громоздких пишущих машинках», как отмечалось в одном из писем автора, отправленных из ставки фюрера в последний год войны, «зависят судьбы тысяч людей. Но вопрос „быть или не быть“ уже стал не важным. Все распадается на бесчисленное множество картотек, среди которых собственные порывы странным образом часто почти незаметны, а последствия становятся случайными. При непрерывном поступлении служебных записок и аккуратном распределении набора текстов реальная жизнь кажется находящейся на другой планете».

Из скудных и кратких заметок дневника о первых годах войны, проведенных в заградительном батальоне воздушных аэростатов на канале имени кайзера Вильгельма в Рурской области и возле Вильгемсхафена, сменяющихся хватающими за душу впечатлениями об оккупированном Париже и заканчивающихся описанием жуткой атмосферы, царившей в ставке фюрера, складывается довольно полный образ тогдашней действительности, отличающийся все более растущей непосредственностью и выразительностью. Это внутренне динамичное повествование ненавязчиво раскрывает внешнюю сторону хода войны, которая показывается сначала как зарисовка скучной солдатской жизни в глухой периферии, а потом поэтапно демонстрирует бешеную суету в оккупированных странах, вызванную по воле беспощадного и сошедшего с ума командного центра, который сам себя и уничтожит.

Из этих порой не связанных между собой обрывочных заметок и литературных набросков, сделанных в последние дни, наполненных напряженной работой в атмосфере глубокого одиночества, возникает внутреннее единство, которое позволяет опубликовать их без каких-либо связующих вставок.

Произведение Феликса Хартлауба можно рассматривать как дневник, в котором отсутствует собственное «я» его автора – настолько глубоко спрятана личность писавшего за объективными наблюдениями внешнего мира. Полемика со своими проблемами, радостями и страданиями, обычно занимающими столь обширное место в мемуарной литературе, как и философские, моральные или художественные рассуждения общего плана, в этом необычном дневнике полностью отсутствуют. Нет также и комментариев или прямых оценок, показывающих личное отношение автора к тем или иным событиям.

Их можно прочесть только между строк, что частично объясняется необходимостью маскировать и шифровать подобные тексты. Склонность выключить присутствие собственной персоны простирается настолько далеко, что в местах, где должно стоять «я», появляется обезличенное «он» – некая фигура, которая имеет до некоторой степени сходные, но никогда целиком и полностью не совпадающие с автором позиции и оценки. Более того, эта фигура изображается, как правило, либо в ироническом, либо вообще в карикатурном виде.

Непредвзятому читателю временами может даже показаться, что автор просто растворился в своем окружении. И действительно, некоторые записи в дневнике доказывают, что писатель вполне осознавал опасность своего сопереживания или, наоборот, негативного отношения к описываемым событиям.

И все же как раз в обезличенности манеры изложения материала и проявляется оригинальность, во многом явившаяся отражением веяний того времени. Этот своеобразный отход от общепринятых норм, стремление к чрезмерной детализации и верность качествам летописца создают у читателя впечатление наличия у автора выдающегося художественного стиля. Одновременно внешняя объективность подчеркивает в высшей степени субъективное и неповторимое описание событий, характерное для рукописи. «Лучше, изображая увиденное, я буду писать просто, и, возможно, мне удастся, таким образом, максимально приблизиться к невидимому, что, конечно, является самым важным» – так в одном из писем из Парижа сформулировал автор свой метод магического реализма.

Ближе к концу дневника появляется ощущение, что его автор все больше превращается из историка в летописца, который, описывая события дня, находится от них на солидной дистанции и занимается их классификацией. «Широкие полномочия при историческом описании, – подчеркивает он в одном из своих писем, – стали мне понятны только при изложении этих событий. Никто из современников не знает и мало кто из них понимает, как оценивать происходящее. Мне, по крайней мере, кажется, что мы самым бессовестным образом привязаны к собственным представлениям. Следовало бы записывать как можно больше событий, поскольку позже другие частные источники могут и не найтись или окажутся недостоверными».

Затем с ноткой легкой и печальной иронии по отношению к самому себе, что зачастую являлось своеобразным личным комментарием к излагаемому им материалу, он признает: «К сожалению, я часто бываю больше историком, чем сам себе в этом признаюсь. Развитие военных событий и осознание того сказочно удобного положения, в каком я оказался в качестве наблюдателя, переполняют меня». А в одном из его последних писем содержится такое высказывание: «Основной упор и чистый вес учреждения все больше давят друг на друга, подгоняя одно под другое и превращая его в хорошо смазанный автомат, в котором он так нуждается».

Дневник прерывается прямо на полуслове, и фигура безымянного летописца исчезает – с пугающей последовательностью он разделил общую судьбу распада и гибели. Когда ведение журнала боевых действий в условиях хаоса при грядущем поражении потеряло свой смысл, в услугах незаменимого работника перестали нуждаться и отправили его за пределы особо охраняемой зоны ставки, командировав в пехотную часть, которой предстояло принять участие в решающих боях за Берлин. В результате в самые последние дни войны Феликс Хартлауб был подхвачен огненным вихрем разразившейся катастрофы, и его след потерялся на пути следования к казарме, располагавшейся в Шпандау, где ему предстояло доложить о своем прибытии. Больше о нем никто ничего не слышал.

Предлагаемая читателям книга впервые знакомит с полным текстом дневниковых записей автора, сделанных им во время войны. Причем отдельные его замечания позволяют сделать вывод, что в будущем он планировал использовать свои наблюдения при написании большого труда по истории Второй мировой войны под углом зрения малозаметного сотрудника в самом главном штабе вермахта, для чего наряду со своими личными дневниковыми записями Феликс Хартлауб собирался использовать и материалы из официального журнала боевых действий, которые ему удалось раздобыть при работе над ним.

Тщательное изучение автором языка составления служебных документов и солдатского жаргона времен Второй мировой войны, скорее всего, послужило бы важным подспорьем для написания в будущем беллетризованного исторического произведения. Однако с большой уверенностью о его дальнейших планах больше сказать ничего нельзя.

Часть первая

Германия. 1939–1940 годы

(В качестве солдата противовоздушной обороны в заградительных частях воздушных аэростатов.)

Устье Одера, сентябрь 1939 года

Табачный фронт

Гряда холмов возле Одера. По утрам выпадает обильная роса и довольно холодно. Провинциальные газеты пестрят первыми сообщениями с фронта. Время от времени в воздухе появляются возвращающиеся одиночные самолеты, держа курс на запад.

В армию забрали всех мужчин и увели лошадей. На полях, засеянных табаком, часами напролет трудятся сгорбившиеся женщины с маленькими детьми. Земля как шлак, и везде торчат одни только стебли табака без листьев. На них остались лишь верхние венцы, которые по утрам освещаются солнцем.

Женщины в помощь крестьянкам прибыли из города. Причем две из них, насквозь пропотевшие, одеты в светло-рыжие рабочие комбинезоны, которые им явно велики. На ногах у них сандалии. Другие же, исхудавшие, с платками на поседевших волосах, стараются засунуть руки поглубже в карманы.

Место: старые табачные хранилища, фахверковые дома из обожженного кирпича с деревянными балками и многочисленными окнами со створками. Надо всем этим возвышается замок маркграфа, а прямо по полям тянутся каштановые аллеи. Парк: близко друг к другу растущие старые серебристые тополя, обвязанные проволокой. Свист ветра, дующего с табачных полей, становится слышен, только когда он достигает парковых деревьев. Тополя беспрестанно шумят. Попытка спать под ними, укрывшись одеялом.

Виднеется поле, засеянное морковью. Ботва торчит из земли дружными и плотными рядами. Неподалеку стоит домик лесничего, в котором солдаты бреются. Рядом с ним растут сливовые деревья, охраняемые молодой дружелюбной охотничьей собакой. Доносятся обрывки радио из Грауденца[1] и Кракова.

Ноймарк. Город со средневековыми кирпичными башнями возле ворот, облюбованными голубями. Ветви фруктовых деревьев свисают прямо над дорогой, по которой проносятся колонны грузовиков. На востоке, где находится Кюстрин[2], сгущаются сумерки. Прямо на мостах расположились зенитные батареи, и машинам приходится ехать среди орудийных позиций. Оттуда доносятся окрики. Быстро темнеет. Это первый затемненный город, который мы наблюдаем. Стоит теплый сентябрьский вечер, и все люди высыпали на улицу. Колонну автомашин буквально бомбардируют маленькие груши. В сумерках возле воды проступают очертания старых бастионов, на которых стоят зенитные орудия. Видны также мосты через Одер и казарменные улицы. Погрузка на машины продолжается до двух часов ночи. А над ними висит усеянное звездами небо. Светят также дуговые лампы, с которых сняли защитные экраны.

«Монплезир»

Первый вечер. Работали до глубокой ночи – сказывалось отсутствие какого-нибудь планирования. У всех промокли ноги, и мы окоченели. Над нами висит звездное небо, а каштановые аллеи на табачных полях подсвечиваются бесчисленными карманными фонариками. Уверенные в своей безопасности рядовые солдаты поодиночке бредут на ночлег в места постоя. А вот и парковый ресторан «Монплезир».

Обслуживающий персонал все еще на ногах. На кухне, куда ведут все пути, наблюдается большое оживление. Всех встречает жизнерадостный хозяин заведения – товарищ по оружию и фронтовик. На кухне с печальным лицом суетится пышнотелая дама в белой рабочей блузе, а в зале – тощая и косоглазая официантка.

На втором этаже расположены три маленькие отдельные комнаты. Мебель из них вынесли, а полы застелили соломой. При этом из бесчисленных небольших окошек сильно дует.

«Он»[3] мучается от бессонницы, тогда как вокруг стены буквально сотрясаются от храпа. Так ему впервые стало понятно, что на войне не бывает настоящего сна. Сапоги, недавно доставленные со складов, еще воняют краской для кожи. У каждого второго ноги распухли, и все помогали друг другу их стянуть. Невдалеке расположился бывший владелец лавки колониальных бакалейных товаров из Бабельсберга. Его полное лицо смотрит прямо в потолок, а сам он, лежа на спине, глубоко засунул руки в карманы шинели, вытянув голые ноги. На округлом животике поблескивают пришитые в два ряда пуговицы.

Главной темой разговоров всегда является еда. Пока еще можно что-то себе заказать, например, белокочанную капусту со свининой. А вот канонир Энге проглотил сразу четыре порции котлет, запив их лимонадом с неприятным привкусом, который можно налить из бака, стоящего у стены.

Последние плитки молочного шоколада. Столики в саду и неумолкающий громкоговоритель на дереве, из которого после каждого выпуска новостей раздается уже опостылевший всем «Марш немцев в Польше». Голос диктора новостей и комментарии Фрича[4] – политический обзор газет, содержание которого заранее известно. Между тем громкоговоритель никак не хочет падать с дерева.

Воскресное утро. Каркасное сооружение – туалет с облаком мух. У туалета «он» повстречал радиста Эртера – пожилого женатого человека с большими, широко распахнутыми жизнерадостными глазами, который огорошил его известием – Англия объявила нам войну. Эту новость остальные узнали только вечером.

Ясное воскресенье, ветер перегоняет массы теплого воздуха. Прогуливающиеся по воскресеньям рабочие пьют вместе со многими солдатами приготовленное на огне кофе.

Два дня спустя. Утро. «Он» попытался после ночного дежурства заснуть, зарывшись в солому. Куда там! Поступила команда всем строиться и собирать вещи для смены позиции – англичане произвели бомбардировку городов Куксхафен и Вильгельмсхафен.

Канал имени кайзера Вильгельма, сентябрь 1939 года

Береговая охрана

Небольшие замаскированные строения на дамбе вблизи групп вековых деревьев. Прожектора и орудия, расчеты которых составляют 8—10 солдат морской пехоты. Все пожилые резервисты, по большей части из близлежащих местностей. Часть из них до сих пор не переодета в военную форму. В рабочих комбинезонах с желтыми нарукавными повязками, они несут патрульную службу вдоль канала.

В трактире возле переправы расположилось одно из их отделений, состоящее по большей части из ветеранов Первой мировой войны. Все они полны решимости устроить свою жизнь как можно удобнее и превратить свое пребывание здесь в своеобразный отпуск, в котором на самом деле находится добрая их половина, в основном из Гамбурга. Некоторые даже пригласили к себе жен, и теперь они вместе с детьми проживают либо в гостинице, либо снимают комнаты в небольших одноэтажных кирпичных домиках возле канала.

Женщины вместе с детьми часто сидят за столиками в общем зале трактира. У одной из них, с мощным подбородком и довольно толстой, платье грозит разойтись по швам.

Жены вместе с мужьями часто поют песни. При этом одна из них, повязав передник, помогает трактирщику по хозяйству. Супружеские пары в одиночку и часто тесно прижавшись друг к другу, совершают прогулки по дамбе, где постоянно дует ветер. Мужчины, в невероятно плохо подогнанной форме резервиста и грубых солдатских сапогах, весьма комично смотрятся на фоне по-городскому разряженных дам в туфлях на шпильках. Не чувствуется ни настоящего расставания, ни подлинной радости от встречи после разлуки. Какое-то бессмысленное ожидание.

Происходящее воспринимается не совсем серьезно: «Скорее бы прикрыли всю эту лавочку». К рождественским праздникам, а то и раньше, когда хорошая погода закончится, все намереваются быть уже дома. О войне в Польше предпочитают не говорить, но просматривается явное желание отрезать Восток от остального мира. Всем все ясно. В общем, почти все с нетерпением ждут дальнейшего развития событий.

Один старик, на которого пришла бумага об освобождении его от военной службы, начал пить с утра до вечера и приставать к на все согласной и, между прочим, уже помолвленной дочери хозяина. Ее жених Юпп служит в Киле. Сама она собирается унаследовать все хозяйство отца с примыкающим к нему магазином и уже во всем ведет себя как хозяйка.

Луга

Луга покрыты коровьим навозом, чья толщина с каждым днем становится все больше. Канавы, которые крестьянин ежедневно чистит. Чибисы и удоды. Скачущие по лугам лошади с жеребятами. По ночам, овеянные всеми ветрами и тяжело дыша, они возвращаются.

Коровы постоянно съедают всю маскировку. Некоторые из них по ночам кашляют – сказывается прошлогодняя эпидемия. Нагнув голову, они внимательно наблюдают за поднимающимися и опускающимися аэростатами. В палатку то и дело просовывают свое рыло огромные, покрытые черными пятнами свиньи.

Над ямами проложено слишком мало досок, и нужно знать, где они лежат. Обер-лейтенант немногословен. Лошадь с серой головой во время грозы угодила в наполненную дождевой водой яму и до утренних сумерек стояла по шею в воде, безуспешно пытаясь выбраться из нее. Надо было видеть ее глаза, которыми она с тихим ржанием смотрела на проходивших мимо солдат. Вытащить ее удалось лишь десяти крестьянам и солдатам. Оба академика считают, что животное искало в яме спасения от грозы.

Иногда по ночам сгущается сильный туман, а по утрам выпадает иней, покрывая собой каждую травинку. Начались осенние ветра, которые гонят по небу свинцовые тучи. Возникающие порой синие разрывы в облаках быстро исчезают при очередном порыве ветра. Солнце скрывается, и сразу становится холодно.

Создается впечатление, что военные катера, которые постоянно медленно проходят по каналу, плывут непосредственно по лугам. Появляются также переоборудованные под плавучие госпитали большие пароходы спортивно-туристской организации «Сила через радость», окрашенные в белый цвет с громадными красными крестами, но и с пушками на заколоченных дощатых прогулочных палубах.

Ночные дежурства

Ветки тополей на крестьянском подворье никак не успокоятся от ветра. На самом же дворе темно, хоть глаз выколи. Весь огород усеян падалицей. Кажется, что рассвет никогда не наступит. В темноте слышатся голоса, зовущие коров на дойку и кур на кормежку. Только что, как всегда строго по расписанию, прокричали петухи. На дороге же стали появляться первые тусклые лучи фар велосипедов, развозящих бидоны с молоком.

Смена каждое утро встречает молодую крестьянку, едущую на велосипеде в населенный пункт с двумя тяжелыми молочными бидонами.

Населенный пункт

Маленькие, по большей части крытые соломой кирпичные дома, в которых оконные рамы и двери зачастую окрашены в синий цвет. Ранний час, и солдаты начинают стучать в окна. Школьницы сгребают граблями опавшие листья у памятника павшим воинам. Лучшая ученица с высоким лбом и давно не мытыми волосами. Учитель, почти беззубый, маленький, проворный, седовласый, но еще очень молодой человечек, с широкой улыбкой смотрит на солдат, издавая звуки, похожие на смех.

Мимо широко расставленных рук солдат противовоздушной обороны, прибывших из Берлина, проносятся стайки белокурых детей. Они не очень любят, когда до них дотрагиваются и пытаются взять на руки. Вырвавшись же, возвращаются не скоро. Их беспомощные светлые глаза не носят отпечатка печали.

Все очень банально. Солдаты часто шутят: «Неужели мы все еще в Германии? Почему не в Дании или Голландии? Там, где Германия заканчивает, настоящие германцы только начинают!»

Мы перешли через канал, проследовали Виндберген, мимо колокольни Мельдорфа, вблизи городка Вессельбурен, пройдя по поросшим дроком и вереском небольшим возвышенностям. Ветряные мельницы протянули свои крылья к небу. В ясную погоду виден большой высокий мост через канал.

На восток следуют одиночные корабли и целые флотилии, направляясь в спокойное Балтийское море. Но их экипажи находятся на боевых местах. Проследовала одиночная подводная лодка. Торговых и транспортных средств не наблюдается. Появляются только отдельные нейтральные скандинавские суда с большим числом флагов и надписей на бортах. Виден также снующий взад и вперед громко трещащий рыболовный катер.

Деревья возле школы усеяны скворцами. А вот и пекарша, дела которой ввиду введения карточной системы безнадежно ухудшились. Ее походка изо дня в день становится все более безрадостной. Появился также хозяин гостиницы, с лживыми водянистыми глазами и бычьим затылком, вынашивающий планы поживиться на сельскохозяйственном поприще и выдающий себя за «инспектора». Его письменный стол в общем зале завален бумагами.

В гостиной, где на помосте стоит барабан вместе с литаврами, для солдат постелили солому.

По хозяйству постоянно хлопочет жена хозяина гостиницы – рослая и полная пожилая женщина со старомодной датской прической и живыми блестящими глазами на пышущем здоровьем округлом лице. Она старше и выше, чем ее муж.

На кухне работают в основном девушки-подростки и незамужние деревенские женщины с размалеванными лицами, которые, крепко привязав своих маленьких детей к коляскам, занимаются подсобными работами. Там же всегда толпятся солдаты с торопливыми улыбками, у которых всегда много дел и нет ни минуты времени.

Полы в доме моет жена столяра – рыжеватая блондинка. То она с босыми ногами протирает мокрый кафель, то в сером халате, напоминающем мужскую рубашку, доит корову. У нее красивое лицо с тонкими морщинками на лбу. Солдаты замечают ее медлительную походку, когда ей приходится надевать свои деревянные башмаки. Она говорит на диалекте, который парни из Берлина совсем не понимают.

Солдат она угощает падалицей с фруктовых деревьев, доверху набив ею ведра, и всегда подает почти остывшую кофейную гущу в фаянсовом кувшине. Ей помогает низкорослая девушка-подросток с испещренным оспинками личиком, с которой многие солдаты с удовольствием полежали бы в придорожной канаве. Когда обе дамы находятся вместе, то предпочитают молчать.

По ночам солдаты начинают призывать малышку свистом, но вместо нее в окошке появляется жена хозяина, а сам он, притаившись за дверью, немедленно гасит внешнее освещение.

Здесь же находится и маленький ребенок с жуткими выцветшими голубыми глазами, а также мужчина, один из немногих, кого не призвали в армию. По ночам он должен нести дежурство в пожарной команде.

Напротив гостиницы расположены два крестьянских хозяйства – одно бедное, а другое богатое. Причем бедняк ведет себя как-то странно, когда замерзшие солдаты утром, как сонные мухи, выбираются из своих палаток, их встречают его плоские шуточки.

Совсем иное можно сказать о богатом крестьянском дворе, где, по слухам, раньше стояла развалюха с соломенной крышей. Теперь же на ее месте возвышается современное здание, крытое железом. Его хозяином является сухощавый пожилой мужичок с розовым свежим лицом, на длинных ногах которого всегда надеты резиновые сапоги.

Во время Первой мировой войны он воевал и едва не погиб.

– На моем лугу собрались все правительства, ну и я с дубиной вдобавок. В результате на следующий день наступил мир, – любит говаривать он.

У него нет радио, и с ним можно поговорить, но по отношению к солдатам, он так же, как и его сын со снохой, держится несколько замкнуто.

Сын – розовощекий блондин – служит в войсках ПВО, но почти каждую ночь проводит дома. В одной рубашке без кителя и в тщательно вычищенных летных брюках, затянутых ремнем, с тугими подтяжками, этот молодой человек частенько в вечерних сумерках бывает вместе со своей женой во фруктовом саду, наблюдая оттуда за бегающими взад и вперед солдатами. И хотя работы по хозяйству хоть отбавляй, трудиться он не любит. Его отличает высокий голос и какая-то беспомощная улыбка.

Он женат на блеклой блондинке с мужским телосложением и ломкими тусклыми волосами уже пять лет, но детей у них нет. В семье остро ощущается нехватка рабочей силы, а денег на наем батраков не хватает. Им помогает из чисто дружеских чувств лишь слабоумная дочка продавца молока. Ее характеризует несколько одутловатое, слегка загорелое детское лицо и всегда полуоткрытый рот.

Обычно видна только ее спина, ведь она постоянно занята прополкой сорняков или мытьем молочной посуды. При этом голова у нее всегда повернута в сторону солдат. Однако говорить с ней практически не о чем. Когда солдаты приходят на сверкающую от чистоты кухню побриться, она постоянно смотрит широко раскрытыми от испуга глазами на их грязные шеи. Как-то раз мы видели ее на улице в развевающемся на ветру длинном красном шелковом платье, но танцевать с ней никто не решился.

В провинциальных газетах появились первые некрологи павших, которых наградили Железным крестом. Среди них и высокий чин – фюрер СА этой местности. При этом сообщение о его гибели жители прочитали с явным удовлетворением.

Мы сидим с обрывками газет на лугу и читаем: польский город Кутно полностью разрушен, а его гарнизон окружен и уничтожен… Клещи сжимаются… Противник откатывается назад… Бои за Варшаву… В общем, все в таком духе. Затем совсем неожиданно следует новая информация о готовящейся блокаде Англии, список королевских контрагентов, корабельные сплетни и всевозможный давно устаревший словесный хлам. А рядом напечатаны местные новости – быка убило при соприкосновении с оборвавшимся электрическим проводом высокого напряжения, пожилая женщина стала жертвой переехавшего ее мотоцикла и так далее.

Внезапно раздается чей-то голос: «Послушайте, это все же война!» Констатацией того, что началось нечто ужасное, заканчивается в принципе и каждое газетное сообщение, и тогда всем становится окончательно ясно: это действительно война, настоящая война!

Крестьяне и солдаты

Молчаливый крестьянский дом, перед которым стоит наполовину выгруженная машина. Тем временем начали прибывать другие грузовики. Из кузовов солдаты стали спрыгивать на землю, чтобы начать разгрузку. При этом они повалили одну секцию забора, образовав дыру.

Одна машина застряла на лугу и, буксуя, стала увязать в мягком грунте все глубже. К тому времени весь луг покрылся бороздами. В надежде засыпать ямы, наполненные водой, в них стали бросать ветки кустарника и солому, взятую из стога возле дома.

Внезапно появился и сам хозяин дома и стал бегать туда-сюда, стремясь спасти свое добро и отвлечь от него солдат. Затем он принялся помогать выталкивать увязший грузовик, косясь на проделанную брешь в заборе. На просьбы принести лопаты и доски он, смущенно улыбнувшись, бросился обратно во двор и, посмотрев на свои инструменты, констатировал, что они исчезают с непостижимой скоростью. При этом он заметил, что солдаты, сплошь городские жители, все делают неумело.

Тем временем через проделанную дыру в заборе на дорогу вырвались коровы, и некоторые солдаты, закурив сигареты, нерешительно пошли за ними, чтобы загнать их обратно.

За происходящим из кухонного оконца внимательно наблюдали женщины. Тут на кухне появился солдат и попросил молока. Другой же принялся очищать свои сапоги от налипшей грязи, а еще один начал с ними торговаться, желая купить петуха, чтобы затем отправить его себе домой. Четвертый стал накачивать шины велосипеда, намереваясь сгонять на нем к ручью.

Не обращая внимания на наносимую ими грязь, комками падавшую с сапог на пол, солдаты, засунув руки в карманы и с высоко поднятыми воротниками шинелей, один за другим стали протискиваться в низкую дверь, ведущую на кухню, громыхая коваными сапогами по половицам. Женщины же покорились судьбе и с каменными лицами принесли им желаемое, вымученными улыбками отвечая на плоские солдатские шутки.

Вошедший вместе с ними крестьянин хотел было сделать им замечание, но вместо этого принялся давать советы и разъяснения. При этом соседские дети и соседи, с которыми у него отношения явно не сложились, наблюдали за происходящим, столпившись на улице.

Все солдаты оказались простодушными берлинцами – в прошлом это были рассыльные, служащие и даже академики. Однако за последние пару недель они уже успели понюхать пороха. Эти люди уже научились одним взглядом оценивать крестьянские дворы, вычленять наличие в них коров, кур и плодовых деревьев и под защитой военной формы реквизировать все, что попадалось им под руку, словно предчувствуя грядущие голодные годы. Они уже успели привыкнуть есть все, что шевелится, и забирать все приглянувшееся для своих нужд.

Вот и сейчас одни из них начали валить столбы, в то время как другие, закурив, уселись на ящики. В это время на дороге остановилась легковушка, и унтер-офицер рысцой побежал к ней. Показалась лейтенантская фуражка с серебряным шнуром, и была развернута карта. Затем машина уехала, а унтер-офицер понуро медленно двинулся назад. Оказалось, что позиция выбрана не в том месте. Поэтому солдатам надлежало все загрузить обратно, занять места в грузовике и следовать в назначенный пункт.

Рурская область, октябрь 1939 года

Защита промышленных предприятий

Жалкие и грязные луга, жнивье, бедно засеянные и наполовину затопленные поля. Кругом полно камней и везде валяются английские листовки, отпечатанные на хорошей бумаге.

Виднеются остатки букового леса, окрасившегося в осенние краски. В нем вырублена большая площадь под строительство аэродрома. На заднем плане, словно кулисы для съемки фильма, торчат трубы доменной печи, завода по производству ядовитых газов с наклонной нависающей крышей, похожего на гигантскую хижину. Перед каждой из шести огромных дымовых труб рядами посажены тополя. При этом откуда-то изнутри вырываются красные языки пламени. По ночам кажется, что они блуждают, медленно растворяясь в небе, чтобы затем показаться вновь.

От предприятия во все стороны тянутся высоковольтные линии, а над низкими домиками рабочего поселка протянута подвесная канатная дорога. И над всем этим стоит густой многоцветный дым, соединяющийся с облаками и разносимый ветрами в разном направлении, по которому часто можно легко определить направление течения воздушных масс. Причем порой этот дым занимает добрую четверть всего неба.

Здесь не бывает ясной погоды, и часто отмечаются длительные осадки в виде сажи, смешанной с туманом и дождем. Всю эту грязь с крыш домов поселка приходится соскребать при помощи лопат.

Повсюду виднеются горы бурого угля и огромные экскаваторы. При этом стальной каркас горного предприятия возвышается над лесом. Под ним непрерывным потоком идут нагруженные доверху вагонетки. По ночам же постоянно слышен скрежет и стук, а также свистки ползущих по узкоколейке паровозов.

Работы ведутся открытым способом, и поэтому здесь образовался огромный многоярусный и постоянно расширяющийся котлован. Если встать на его краю среди деревьев, то будут видны их обнаженные корни, свешивающиеся в пустоту.

Часть котлована залита водой, в которой по ночам отражается свет ламп и звезд. А по узкоколейке, с которой постоянно доносятся пронзительные звуки, неутомимо снуют паровозы, выпуская облака пара при подъеме наверх. Эти облака нехотя поднимаются к небу и постепенно растворяются в воздухе. В середине дня гремят взрывы, вздыбливая огромные массы рыхлого грунта.

Солнцу довольно трудно пробиться через толщу пара и дыма. Поэтому здесь царят бесконечные сумерки.

Под моросящим дождем в полной темноте на проселке стоит солдат. К нему приближается множество мерцающих в ночи огоньков – это рабочая смена по мокрой дороге едет на работу. Свет от фар велосипедов рабочих то и дело отражается от каски и пришитых в ряд пуговиц на солдатской шинели. При этом не слышно никаких звуковых сигналов и разговоров. Многие едут вообще без света.

Часть рабочих приветствует солдата. Навстречу им бьет луч от фар мотоцикла, предупреждающего велосипедистов, которые едут на своих дребезжащих развалюхах, о приближении устремившихся на запад загруженных гравием грузовиков вермахта.

Кнапзак[5]

Богобоязненные средневековые представления о том, что шахт не хватает, не соответствуют действительности. К тому же католицизм, с его проповедями о положении рабочих промышленных предприятий, берлинцам просто чужд.

Первые впечатления рабочих – священник и мальчик, поющий на клиросе. Последнее соборование в маленьком деревянном черном домике, монашки, опекающие детей рабочих и водящие с ними хоровод, распятия во время крестного хода, церкви и школы, являющиеся государственными строениями.

Поселок, состоящий сплошь из низких домов рабочих, крытых черным шифером, и вечная сырость. Кованые сапоги и длинные ноги, растущие чуть ли не из живота солдат, доступные девушки.

После начала войны должны состояться первые воскресные танцы, и поэтому молодые работницы понесли свои деньги в парикмахерские. У девушек, идущих на исповедь, сплошь польские и югославские имена.

Воскресенье! Солдат из батальона воздушных аэростатов окружила толпа праздно шатающихся пешеходов. Не поддающиеся описанию крестьянские мальчишки в коротеньких штанишках, приехавшие на велосипедах из деревень позади леса. Потные прихожане, вытянутые бархатные школьные фуражки. Запомнились два блеклых, опухших и прыщавых школьника из Кёльна, снисходительно расспрашивавших солдат об их оружии. Ведь они знают все – и то, что на западе вот-вот начнется, и то, что с англичанами практически покончено, и то, что у нас есть секретное новое оружие и так далее.

Рабочие с военных заводов, мечтающие о снятии с них брони, чтобы записаться добровольцами в армию. Только они еще не определились, где хотят служить – в летных войсках или на подводных лодках. Однако один ефрейтор их разочаровал, заявив, что они физически к этому не готовы и поэтому, чтобы поправить свою физическую форму, должны принести солдатам печенье от пекаря. Тогда возмущенные таким заявлением рабочие уселись на свои велосипеды и скрылись за углом, чтобы подкатить с нескромным предложением к какой-нибудь шустрой девушке.

Вокруг много стаек девушек-подростков на велосипедах, которые, остановившись на обочине и болтая разный вздор, только и ждут, чтобы им кто-нибудь подмигнул, а затем с хохотом нажать на педали.

Пехотинцы, побывавшие в Польше и теперь находящиеся здесь на отдыхе. Среди них выделяется молодой альпийский стрелок с невинным взглядом подручного мясника. На его еще безусом и полном лице ничего не отражается. Появился также пожилой санитар, держа за руки детей хозяина квартиры, в которой он остановился на постой.

Прогуливаются и инженеры, шествующие под ручку со своими вторыми половинами и щеголяющие своими гражданскими костюмами, муфтами, меховыми шапками и зонтиками.

Иногда, когда ветер разгоняет висящий над поселком смог, становятся видны башни Кёльнского собора, а сквозь разрывы облаков проступают очертания двух вышек высоковольтных линий электропередач и двух фабричных труб.

По Варшаве звонят колокола. Начались ранние сумерки, и дети на велосипедах тоже со звоном разъехались пить кофе.

Ночи

Четырехугольная глубиной в один метр яма, засыпанная соломой, а поверх нее – палатка. Прилипающая ко всему влажная глинистая почва. Яма постепенно наполняется дождевой водой. Однако это не мешало двадцатидвухлетнему ефрейтору спать на мокрой соломе глубоким, сладким детским сном. «Он» просыпается, клацая зубами от холода, понимает, что, судя по всему, простудился, но мгновенно вновь засыпает.

Ему вообще всегда хочется спать. Поэтому после смены позиций, не обращая внимания на нестерпимый жар, исходящий от громадной кафельной печи, «он» спит, расположившись рядом с ней в комнате, до носа натянув на себя одеяло.

Затем «он» встает и начинает листать похищенную у библиотекарши богато иллюстрированную книжку под названием «Женщины у первобытных народов». Перед ним фотография готтентотки[6], надорвавшейся от работы негритянки с высохшей и отвислой грудью. За ней следует фото похожей на мальчишку берберской[7] девушки из Самоа с венком на голове. Будучи верным женихом, «он» с испугом читает о болезненных обрядах посвящения и операциях над вступающими в зрелый возраст юношами. Ведь его история обручения с дочерью начальника гарнизона в маленьком городке проста и прямолинейна – «он» сразу же отправился к ее отцу, пожилому ветерану Первой мировой войны, переговорил с ним, получил согласие и отправил короткую телеграмму своей матери, в которой значилось: «В воскресенье приезжаю с невестой».

В гарнизонном городе «он» был всего лишь неуверенным новобранцем, парнишкой из саксонской рабочей семьи, длинноногим и широким в кости, с выражением внутренней жесткости на лице. Сейчас же при написании письма невесте «он», высоко подняв брови и наморщив лоб, подыскивает слова, которые характеризовали бы его как настоящего вояку.

Ему довелось провести полгода в парашютном полку Германа Геринга, и теперь, командуя резервистами, которые намного старше его, «он» неустанно старается не ударить в грязь лицом, надев на него непроницаемую маску. Порой, правда, ему приходится делать все самому, но зачастую «он» все же командует, «не снимая перчаток».

Зенитчики

На поле перед промышленным предприятием была выкопана большая яма для орудия, а затем бруствер аккуратно выложили дерном. Рядом же из досок соорудили будку для отдыха расчета, провели в нее свет, натаскали воду. Будку построила заводская строительная команда.

На водонапорных и других башнях предприятия расположили легкие зенитные установки, защищенные от ветра деревянными парапетными стенками. Они часто исчезают в облаках густого дыма. И теперь по ночам там можно увидеть фигуры солдат, которые в отблесках окрашивающих небо в розовый цвет огней, вырывающихся из гигантских труб доменных печей, превращаются в какие-то фантастические образы.

Солдаты принимают душ вместе с горняками в помывочной с синими окошками. Это стало возможным после того, как командир взвода поселился у вахтера. Теперь вдоволь наевшись, но до конца не выспавшись, эти двое вместе присутствуют на пересменке и совместно изучают последствия от многочисленных взрывов в пластах предприятия Германа Геринга[8]. А поскольку мы находимся в «районе операций», то эти господа ежедневно получают по две сигары и частенько шнапс.

Горняки должны теперь работать по восемь часов. Время на дорогу до предприятия и обратно, естественно, не учитывается. Многие же дети на велосипедах и роликовых коньках или просто бегающие в деревянных башмаках постоянно заняты выполнением солдатских поручений. При этом маленькие девочки беспрерывно носятся по территории завода. В результате жены горняков вынуждены постоянно штопать и стирать их одежду. Причем чем больше детей в семье, тем больше им приходится возиться с бельем.

Солдаты, расположившиеся на позициях в охранной зоне завода, требуют приносить им пиво ящиками. При своем последнем посещении позиций лейтенант оставил пять марок. И надо сказать, что этот визит всех полностью удовлетворил. После этого, хорошо подгуляв, солдаты стали стрелять по зайцам на полях сахарной свеклы и тетеревам, а также сворачивать шеи домашним гусям. Кроме того, они начали водить в свой бункер девиц, а одну из них раздели догола и покрасили как зебру.

За такое безобразие их лишили отпуска всего лишь на три дня.

Дети

Позиция расположена рядом с бараком для многодетных семей горнорабочих. Сплошь польские фамилии. Отцов не видно. Часть из них призвали в армию, а других не тронули. На одного такого счастливчика дети указали, когда он на велосипеде ехал на свою смену.

Десятки ребятишек слоняются без дела возле палатки, и солдат зовет их войти. Дети его слышали, что-то напевая про себя, но виду не подавали. Когда же он заснул, читая газету, они все-таки решились прокрасться внутрь палатки. Проснувшись от производимого ими шума, он стал с ними играть, сажая себе на закорки и позволяя трогать свое оружие, а также звонить по телефону.

Затем внезапно солдат с окриком оборвал игру и стряхнул детишек с себя, сопровождая это легкими подзатыльниками. Видимо, он заметил подходящего к палатке начальника или сослуживца, который в свободное от службы время прогуливался возле палатки с какой-то девушкой.

Дети, ничуть не обидевшись, сначала бросились врассыпную, но затем появились вновь и стали с шумом бороться за место в палатке. Ведь они сразу же почувствовали добродушие этого «солдата поневоле». Поэтому ребятишки предупредили его о приближении унтер-офицера и, незаметно спрятавшись в близлежащих кустах, тихонько хихикая, наблюдали, как он, спотыкаясь, выбрался из палатки и начал ему докладывать по полной форме, убрав служебный свисток в свою вместительную сумку.

Некоторое время дети в палатке не появлялись, и в следующий раз из озорства они все же позволили унтер-офицеру незаметно подойти к ней и застать врасплох клевавшего носом солдата за чтением газеты.

Когда «разнос» закончился и проверяющий удалился, четверо нечесаных парнишек с одинаково крепкими и округлыми головами вернулись. При этом они принялись барахтаться в палатке на уже по-осеннему холодной земле, с жадностью пытаясь отнять у младшего черствый кусок покрытого плесенью хлеба. Причем старший из них постоянно оглядывался на слегка сбитого с толку, но все еще доброжелательного солдата.

Как видно, старшему, самому худому и бледному мальчику, было поручено приглядывать за младшими, и ему чаще всего доставалось от взрослых «на орехи». Этого парнишку, с торчащими ушами и с тревогой смотрящими на мир светлыми глазами, зовут Эгон. Оглядев разорванные штанины своих братьев, он с трудом подавил начавшую подниматься у него злость. От подзатыльников их спасла вовремя подошедшая сестричка, чтобы позвать мальчишек домой.

Эта слезливая и тихая девочка чувствовала себя в палатке неуютно и стремилась скорее вновь оказаться дома. Однако ее братья не обращали на нее никакого внимания, как будто бы ее и не было вовсе.

Тем временем возле палатки с компрессом на шее и признаками отклонения в умственном развитии появилась девчушка лет семи-восьми с широким лицом. Она явно недавно плакала, отчего на ее немытых щеках остались борозды от слез. Другие же маленькие девочки, игравшие неподалеку, с громкими криками бросились ей навстречу, схватили ее и стали таскать за обе руки по лугу.

За ними со стороны с чувством собственного превосходства наблюдал какой-то более прилично одетый сопляк. Его родители временно тоже проживали в бараке, платя за жилье шесть марок в месяц. Мать поручила ему принести солдату печенье, молоко и яйца. Мальчик прекрасно знает местность и все новости, выполняя самые ответственные поручения. У него – светлое интеллигентное лицо, на котором написана готовность оказать любую услугу. Он старше своих сестер и каждый день снабжает солдат известиями обо всем происшедшем в округе. Звучит это примерно так: «К счастью для горняков, в одной из штолен начался пожар».

Появился и двенадцатилетний мальчик по фамилии Хайн. Он проживает вместе с тремя женщинами – матерью, женой старшего брата и старшей сестрой – в квартирке, состоящей из кухни и гостиной. Старшего брата и мужа сестры призвали в армию. Женщины постоянно следят за ним, ругают за малейшую провинность, но он знает, как отвести их гнев от себя и натравить одну на другую.

Его красивая восемнадцатилетняя сестрица Мария будит самые разные фантазии у солдат. Некоторые из них частенько торчат возле ее двери, наблюдая, как она босиком гладит белье с розовым спросонья и от идущего от печи жара личиком. Накануне вечером Мария вместе с унтер-офицером ходила в кино и поздно пришла домой! Она любит всем благосклонно улыбаться, осознавая свою женскую притягательность. Эта молодая девушка часто остается ночевать у подруги в городе, заставляя брата выкручиваться за нее и молчать обо всем, что ему известно.

Мать же относится к солдатам с подозрением и одновременно неуклюжей фамильярностью, строго отличая женатых от холостых, интересуясь их гражданской профессией. Она всегда смотрит на них, наморщив лоб, на который беспорядочно спадают седые волосы. У нее – массивный подбородок и натруженные руки, а своих многочисленных взрослых детей она называет не иначе как «батальон». Ее муж уже давно находится в какой-то больнице, и ей приходится его постоянно навещать. Больше о нем ничего не известно.

А вот ее потерявшая после родов много сил невестка озабочена тем, что будет с ними, когда придет первая военная зима. Маленький ребенок этой женщины выглядит каким-то хилым и безжизненным. Он беспрерывно плачет и кашляет.

В их тесной квартирке всегда очень сильно натоплено, а на печи сушатся пеленки малыша. По словам солдат, в этом жилище стоит такая жара, что нижнее белье прилипает к телу. И между этими женщинами, «дикарками», как окрестили их солдаты, постоянно носится туда-сюда почти все понимающий и очень серьезный мальчик. Когда к ним приходят солдаты, он становится нелюдимым, а если надо его куда-нибудь послать, то он внезапно исчезает. Парнишку явно что-то мучает, о чем свидетельствует появляющаяся порой на его устах какая-то жалкая и беспомощная улыбка.

Постой

Очищенный от мебели танцевальный зал на мансардном этаже деревенского трактира. Слегка покатый деревянный пол и деревянные цилиндрические своды. На стенах повсюду висят транспаранты «Вступайте в общество „Национал-социалистическая народная благотворительность!“», «Народ должен помочь себе сам!» и им подобные. Сзади находится дверь, ведущая на недостроенную лестницу, при спуске с которой ночью, чтобы попасть в сортир в темном дворе после хорошей пьянки, можно легко свалиться. В зале же вдоль стен беспорядочно наставлены грубые низкие скамейки без подлокотников и старомодный плюшевый диван. В центре зала набросана солома, на которой развалились солдаты.

Осталась и барная стойка, возле которой навалено грязное белье. Неподалеку от нее возвышается подиум с барабаном и пианино. На этих инструментах недавно был дан показательный концерт силами Мугги, в прошлом молочника и почтальона из города Пазевальк, любителя приговаривать, что он с детства мечтал стать музыкантом, а также литейщика свинца из Нойкельна, всегда подчеркивающего, что пролетарии непобедимы, и Зафта, водителя трамвая с рябым и недобрым лицом испуганной обезьяны. Это произошло серым воскресным утром после ночного дежурства, завершившегося крепким возлиянием. И теперь мы часто напеваем веселую песенку, начинающуюся словами: «Как мне спуститься с крыши».

Между прочим, по многочисленным просьбам за пианино довольно часто садится бывший подручный рабочий на имперской железной дороге Хаазе по прозвищу Купец, правильно угадывающий только каждую третью ноту, но зато весьма комично ерзающий задом на кресле.

Особенно любят солдаты единственный оставшийся от мягкой мебели диван. За завтраком одна парочка садится на него в углу и долго и громко чавкает, не обращая внимания на спящих у ее ног в соломе товарищей. На том же диване рядом с этой парочкой спит и низкорослый сердечник, бывший бухгалтер по расчету заработной платы, с вечно потным лицом, укутавшись в громадную шинель.

Между прочим, он всегда готов идти на дежурство, и ему не требуется долгий сон для отдыха. Его не терпящий возражений командный голос по вечерам слышится дольше всего и вклинивается в разговоры в дальнем углу зала.

На лестничной площадке стоит стол и три сильно потертые салонные кресла. Там после ночного дежурства всегда завтракает наводящая на всех страх троица – бывший подручный рабочий на имперской железной дороге с бесцветным, как у калмыка, лицом, оказавшийся стукачом, каменщик с набрякшими жилками на висках и желтыми, словно янтарь, глазами, а также перебравшийся из Шварцвальда в Берлин щербатый бодряк с тонко очерченным, как у старухи, ртом, густыми седыми волосами и дряблым морщинистым лбом, постоянно пишущий длинные письма и получающий почту от детей. Наслаждаясь мягкими креслами, они демонстративно громко разговаривают по пустякам и специально держат открытой дверь в зал, откуда время от времени раздаются просящие о тишине голоса. Эта троица напоминает пауков в банке, поскольку на самом деле они ненавидят друг друга.

Они чувствуют себя после ночного дежурства бодрыми и продолжают разговоры до тех пор, пока их не станет клонить ко сну. После этого вся троица направляется в зал и, засыпая уже прямо на ходу, ложится на пол и застывает как изваяния.

Между тем хозяева трактира продолжают использовать зал для своих нужд. Так, однажды утром, несмотря на то что он был полон спящими солдатами, две юные помощницы по хозяйству, громко разговаривая и смеясь, принялись разбирать грязное белье. Среди них была и приехавшая сюда издалека Герда, единственная черноволосая девушка в округе с заплетенными тяжелыми упругими косами, уложенными по кругу на голове и усталым детским личиком.

Ей приходится очень много работать – еще ранним утром, в пять часов, при свете лампы ее можно застать за мытьем полов в общем зале трактира на первом этаже. Изредка днем ей все же удается прикорнуть в тесной комнатенке, над окном которой постоянно свешиваются громадные перины. В ее обязанности входит и забота о детях. Каждый солдат к тому же норовит пристать к ней с различными просьбами.

Вначале некоторые старались ей помочь. Девушке же оставалось только отвечать им укоряющими взглядами и уворачиваться от их рук. Но теперь никто даже не пошевелился, чтобы освободить ее от тяжкого труда. Ее худощавое тело больше не привлекало мужчин, и солдаты, облокотившись на барную стойку, смотрели поверх ее тощей спины и мимо костлявых бедер. Так и пришлось ей целый день трудиться, сгорбившись в три погибели.

Она была остроумна, как настоящая горожанка, и любила давать всем прозвища. Так, например, академик получил от нее кличку «храбрый». Обладая хорошей интуицией, как-то раз, почувствовав неладное, она внезапно бросилась на кухню, где маленький сынишка хозяйки как раз собирался засунуть в рот горячую золу из печки.

Некоторые худощавые мужчины, такие как бывший бухгалтер по расчету заработной платы, спят недолго и бесшумно и никогда полностью не погружаются в глубокий сон. А вот блаженные толстяки дрыхнут как убитые – у одного лампа висит прямо над головой, другой же улегся непосредственно рядом с жарко натопленной печкой, и тем не менее у обоих на губах во сне играет безмятежная улыбка. У других же сон похож на короткий обморок, в который они впадают мгновенно.

Во сне большинство солдат охватывает чувство нереальности происходящего, чего-то вымышленного, и наутро они не могут припомнить, что им снилось. Только изредка канонир Абель, человек, умеющий сформулировать свои мысли, проснувшись, говорит: «Я спал хорошо и видел прекрасный сон».

Вести из Польши

Ефрейтор машинного отделения огромного броненосца Оскар, выходец из Рейнской области и слесарь по профессии, угодил ногой в рулевой привод и получил множество ран. Он никак не хочет смириться с тем положением, в каком оказался после того, как военврач назначил ему пересадку кожи. Вызвано это тем, что после неудачной операции, проведенной по совету корабельного врача, у него остался большой рубец на подбородке и шрам на шее.

Их корабль стоял в Готенхафене[9], и он там много чего наслушался, в частности того, что рассказывали солдаты «Лейбштандарта»[10]. Они говорили, что если какая-нибудь деревня оказывала упорное сопротивление, то танкисты начинали давить на углы домов своими тяжелыми танками, и глинобитные стенки изб складывались словно карточные домики, накрывая собой сопротивлявшихся жителей – мужчин, женщин и детей, которые не могли выбраться из-под обломков. Затем, когда наступало затишье после боя, их продолжали утюжить гусеницами.

Если же поблизости от села находили изуродованное тело немецкого солдата, то применялись такие меры: доставались тяжелые стальные тросы, какие танкисты всегда возят с собой, и прикреплялись к корме танка. Затем к другому концу привязывалось по 30–40 жителей деревни, и танки с таким «прицепом» начинали ехать прямо по полям. Вскоре от этого «прицепа» оставалось одно только мокрое место.

Использовали и другие методы, например, жителей села заставляли выкопать яму – подобие воронки от снаряда. Затем их раздевали, загоняли в эту яму и под громкий хохот солдат засыпали землей. Таким же способом очищались от трупов и бывшие вражеские позиции, которые затем планировалось использовать в своих целях.

Запомнился один унтер-офицер из «Лейбштандарта». Он находился на действительной военной службе уже два года и в эту часть попал перед самым началом войны. Жутко «симпатичный» вояка. Высокого роста громила с крепким черепом, крутым затылком и огрубелой кожей на лице, покрытом прыщами. Его небольшой рот при кульминационных моментах рассказа постоянно кривился в усмешке и перекашивался, поднимая вверх один из уголков губ. Говорил он на франкфуртском диалекте, напоминавшем говор солдат Первой мировой. Но когда он злился, его голос походил на тявканье зениток и звуки проводимых горных работ.

Этот унтер-офицер возвращался в часть из отпуска, который провел со своей женой, и его вещмешок был набит различными бутербродами. Бросались в глаза плохо застиранные пятна на брюках и жеваная, явно меньшего размера пилотка, которая причудливым образом держалась на его непокорных отросших каштановых волосах. Для полноты описания этого человека стоит привести всего лишь конец его рассказа: «С двумя станковыми пулеметами ночью мы отбили наступление целых двух полков. При этом поляки постоянно тупо предпринимали фронтальные атаки. С ними были и беженцы – железнодорожники с женами, которых они всегда посылали вперед. А утром среди трупов мы обнаружили живых и невредимых, но совершенно пьяных солдат. Да здравствует Польша!..»

У Вильгемсхафена, зима 1939/40 года

Кабак у канала

Кабак расположен у дороги, идущей по дамбе, вдалеке от города. Зимой клиентов здесь мало. В основном это корабелы, решившие пропустить стаканчик-другой матросы с плавучего дока и солдаты из находящихся поблизости позиций. Дорога ведет к напоминающему деревню предместью. По ней часами не проходит ни одна машина. Только по утрам в глубокой темноте горят огоньки фар от велосипедов рабочих и полевых кухонь на грузовиках. А в обеденное время каждый день повторяется одно и то же – медленно проезжает запряженная гнедыми тяжеловозами повозка с песком.

На канале же больше жизни – у шлюза лежат две лодки, которые скоро вмерзнут в лед, проходят баркасы, набитые рабочими с военного завода, расположенного по другую сторону канала. На них видны мужчины в фуражках и женщины, повязавшие голову платком.

Через четверть часа пути на восток канал заканчивается в акватории порта, над которым возвышается высокое здание портовой администрации из красного клинкера с закрашенными в синий цвет окнами. На плоской крыше разместились зенитные установки, возле которых суетятся крошечные солдаты.

В порту снуют многочисленные мелкие баркасы, а больших кораблей не видно. Целыми днями над каналом моросит осенний дождик, поднимая уровень воды, которая всего на пядь не доходит до дороги, идущей по дамбе. Яростные порывы осеннего ветра отгоняют воду прочь, а в первые морозные ясные дни она замерзает, и во льду отражается голубое небо.

Возле шлюза лед начинает нарастать. Вначале подходили тяжелые моторки и ломали лед, ведь на противоположном берегу находятся сараи с боеприпасами, а подходы к ним по льду не предусмотрены. Но в скором времени попытки убрать лед прекратились, и на несколько месяцев канал превратился в своеобразную сушу. А поскольку уровень воды постоянно снижается, лед снова и снова начинает ломаться.

Непроходимую ледяную пустыню, состоящую из глыб льда, обрамляют кирпичные откосы, между которыми лежат огромные снежные валы. По акватории же порта теперь проложена утоптанная тропинка, и при пересменке по грязно-серому льду стали тянуться бесконечные черные цепочки сгорбленных, продрогших и быстро шагающих людей.

На противоположном берегу в хилых ивовых зарослях расположились длинные сараи с прочными односкатными крышами, в которых хранятся боеприпасы. Над ними возвышаются рукотворные земляные холмы, на которых без устали вращаются вентиляторы – ведь там хранится порох. Повсюду видны заросли камыша, блеклые проплешины замерзшей и устало шуршащей травы, короткие железнодорожные пути, внезапно обрывающиеся участки дорог, проржавевшие вагонетки, а в камышах и промерзших до земли лужах – груды трофейных польских орудий. При этом почва покрыта грязно-серым, слежавшимся снегом. Ил-Таун[11], одним словом.

Бой между чайками и утками

У шлюза в морозном небе продолжается вечный бой между чайками и утками. Возле проталины, где к поверхности воды поднялось много рыбы, слышны крики и кряканье.

К верху из глубины почти без сознания медленно поднимаются извивающиеся, как змеи, угри, демонстрируя свое переливающееся коричневыми и золотистыми цветами брюшко. Заметив их, чайки камнем падают в воду и, схватив добычу острыми когтями, вновь взмывают в небо. Пронеся бьющихся в конвульсиях змей поближе к берегу или дальше над каналом, они садятся на лед и начинают терзать жертву клювами, одновременно отгоняя других чаек. При этом угри нередко целиком исчезают в их широко раскрытых клювах. И в целом стремление удовлетворить голод напоминает панику, сопровождающуюся громкими криками.

Разновидностей чаек много. Причем старые взъерошенные серые птицы обладают мощными клювами и при подходе человека лишь с большой неохотой поднимаются в воздух.

У кромки льда, встречая потоки воздуха грудным оперением и тихо крякая, плавают утки. Некоторые из них замерзают. Изредка, гонимые суровыми зимними условиями, тучами налетают целые эскадры норвежских морянок, занимая узкие открытые участки воды и сверкая своими красными и желтыми лапками. Миг – и все покрывается хлопающими крыльями и фонтанчиками воды. Затем, громко крякая, потряхивая гузками и блестя своими черными кроткими круглыми глазами, они начинают подгребать к кромке льда. При этом одинокие серые цапли, осознающие, что они защищены самой природой, часами стоят на льду с вытянутыми шеями.

Семья Жана

На дамбе всем распоряжается владелец кабака Жан. Но главным источником его доходов являются грузоперевозки. В прошлом он был капитаном торгового судна, однако сейчас – это согбенный от старости старик с богатырской фигурой, которая с возрастом, кажется, продолжает только совершенствоваться.

Он носит туго облегающую фигуру одежду с узкими брюками, с которыми контрастирует огромная лысая голова с набухшими жилами и глубоко посаженными, налитыми кровью глазами. При этом создается впечатление, что эти глаза с усилием сосредотачиваются на объекте его внимания.

У него обвислые щеки, большой полуоткрытый рот со слегка выдающейся вперед нижней губой и грубым подбородком, как у Щелкунчика. Плечи же у этого богатыря покатые и широкие, а длинные, раскачивающиеся при ходьбе обезьяньи руки заканчиваются огромными красноватыми кулачищами. А вот ноги слушаются уже плохо. Зато его отличает громкий голос, в котором проскальзывают визгливые нотки. Слова он произносит нараспев и говорит на англизированном диалекте.

Кроме кабака он также владеет транспортным предприятием и скопил кругленькую сумму денег. Пятеро его женатых детей живут в Америке, а сам Жан хорошо разбирается в англосаксонском мире и заявляет каждому встречному, что нам никогда не удастся поставить Британскую империю на колени. Размахивая огромными ручищами, он рисует мрачную картину будущего – катастрофический дефицит всего и вся и грядущее убожество.

– Да! Да! Вот увидите! – заканчивает он мрачные предсказания, протирая воспаленные глаза, неуклюже бродя по пустому длинному залу и глядя в окно на серое зимнее небо.

При этом впечатленные такой его пламенной речью щуплые матросы у стойки лишь поеживаются, боязливо глядя друг на друга, и робко ему возражают.

Уже при первом разговоре он начинает выдавать себя за старого либерала, заявляя:

– Нас здесь всегда отличало свободомыслие…

Вокруг него имеют свойство аккумулироваться все портовые слухи. Он неспешно и не обращая ни на кого внимания, крутит ручку древнего радиоприемника, из пустых трубок которого постоянно раздается треск и жужжащий звук, как в кабинете зубного врача. Жан понимает английский и голландский, а его бесстрашие и позиция по отношению к услышанному известны даже последней крысе на канале.

По хозяйству ему помогает незамужняя дочка, но никто никогда не слышал, чтобы отец с ней разговаривал. У нее заостренный носик, на котором красуются очки в золотой оправе, как бы оттеняя ее маленькое бледное и изможденное личико. Она бесшумно и целомудренно двигается по залу, обслуживая широко рассевшихся кутил, а пробираясь между постоянно толкущимися на кухне солдатами, не замечает и пропускает мимо ушей их сальные шутки. В общем, сама невинность. Однако со временем ее глаза цвета морской волны, возможно, могут сделаться очень злыми, ведь у нее уже появилась особая манера покусывать свои тонкие губы.

У Жана есть внук, рожденный другой его, уже замужней, дочерью, проживающей поблизости и часто появляющейся на кухне. Его белокурая головка с розовым личиком – единственное, что привлекает громадные ручищи деда. Жан провожает его в комнатку между стойкой и буфетом, приводит малыша из этой клетушки назад и сажает на хозяйскую мебель, изредка прижимая к себе, когда тот сидит на диване возле окна и наблюдает за небом.

В следующем году мальчик должен пойти в школу и будет вынужден преодолевать зимой на велосипеде довольно долгую дорогу. Его красивая, но несколько потрепанная одежда плохо подходит к холодам. Тем не менее наступившей зимой он еще долго носил короткий английский матросский костюмчик, с какими другие постепенно расставались. На Рождество ему подарили множество оловянных солдатиков, среди них и санитара с носилками. Надо было видеть его довольно крупную голову, еще не приобретшую правильные формы, его несколько увеличенный пробор в тонких прилизанных белокурых волосах, его нежные края век, прикрывавших ничего не выражающие невыносимо голубые и в то же время безжизненные глаза, в уголках которых застыло выражение некоего испуга, его персикового цвета щечки.

Его розовый ротик уже научился выговаривать общепринятые у мальчишек слова, в том числе и заверения в том, что он непременно хочет стать солдатом. Но речи о желании соответствовать уровню принца у его молодой бесцветной тети явно вызывали неукротимую ярость. Ведь только ей одной было понятно его истинное настроение, что несколько своеобразно выражалось в коротких фразах и глухом голосе, когда она с ним разговаривала.

В доме проживала еще одна женщина – вечно сгорбленная старушка. И нам было непонятно, кем она являлась – то ли экономкой, то ли уборщицей, то ли женой, но спросить мы не решались. Это так и осталось загадкой. Ее лицо прорезали глубокие морщины, гладкие волосы давно подернулись сединой, а в уголках всегда широко распахнутых серо-коричневых глаз таился страх.

Мы видели, как она, кряхтя, разводила огонь в печи или мыла холодные ступени лестницы. Утром, когда солдаты спали после ночного дежурства, часами был слышен один только ее надсадный кашель и шарканье старушечьих башмаков. И так продолжалось до тех пор, пока Жан, осматривая свое хозяйство, не начинал реветь на кухне, как медведь.

Кабак

Летом, скорее всего, у хозяев дел было по горло. Сейчас же посетителей, предпочитавших посидеть в саду, не наблюдалось. Да и сам сад был завален отходами солдатской жизнедеятельности. Дом сильно пришел в упадок, особенно после того, как солдаты стали располагаться на ночлег в застекленной веранде и Жан перестал ухаживать за ним. В подвале накопилось полно воды, и причал завалили брикетами угля.

Влажные стены с выбитыми стеклами покрылись слизью. Из-за щелей же в двери черного хода на кафеле перед ней стал образовываться лед. Там валяются забытые внуком игрушки, а места, где он любил прятаться, покрылись толстым слоем пыли.

На крутой лестнице, представляющей собой убогое замкнутое пространство, шаблонно отделанное деревом, из-за того, что по ней почти перестали ходить, пахнет затхлостью. Желтая краска на ней местами облупилась, и везде висит грязная паутина. Сами же ступени, выполненные из пихты и выкрашенные в красно-коричневый цвет, изрядно поизносились. На стене там висит некое подобие кофемолки, приводящейся в действие маховиком. На нижней же ступени стоят деревянные башмаки и детские шлепанцы. И везде царит запустенье, пыльная серость упадка и беспорядка.

В зале для посетителей пахнет чем-то кислым и несвежим. Аппетитные запахи в нем исчезли вот уже несколько месяцев назад. Сейчас здесь еду не предлагают, поскольку ресторанное обслуживание закрыто. В стеклянной витрине рядом со стойкой, где даже в самых бедных заведениях такого рода всегда выставлены сосиски, заливные отбивные, окорока и несколько плиток шоколада, – пусто. Последние леденцы и бутылки мятного ликера солдаты съели и выпили еще в первый же вечер. Осталась только выпивка, но пиво – слабое, а галерея с бутылками ликера в буфете – исчезла. Нет больше также и привычных для моряков джина, рома, тминной водки и других горячительных напитков. В наличии есть только безвкусный дешевый шнапс, слабый грог, время от времени коньяк и отвратительно сладкий малинового цвета глинтвейн. Но иногда даже это заканчивается, и тогда Жан, которому уже далеко за семьдесят, садится на велосипед. Со своими еле гнущимися коленями, нацепив неизменную фуражку и поношенный костюм, преодолевая ледяные порывы ветра, он направляется вдоль скользкой дамбы в город, чтобы раздобыть там что-нибудь подходящее, что еще можно достать, и возвращается назад, притулив к рулю небольшую коробку.

В нише у окна висят две грязные, покрытые пылью и лопнувшие в нескольких местах по длине картины. На одной из них изображена молодая женщина в неглиже и кружевном капюшоне, держащая возле груди зажженную свечу и защищающую ее рукой от ветра, а на другой – пожилой мужчина с длинной глиняной курительной трубкой и спускающейся на грудь белой, как у патриарха, бородой. После шестой кружки пива, когда глаза начинают сами собой смыкаться, эти поделки уже невозможно отличить от подлинных шедевров Рембрандта, и на ум приходит соответствующая обстановке история прелюбодеяния.

Остальной же интерьер заведения вообще отличается изощренным убожеством. Здесь присутствует неизменный бильярд, пианино с рядом запавших клавиш, на котором может что-то изобразить лишь новобранец, провалившийся на выпускных экзаменах сын школьного учителя из баварского Ноймаркта, или исполнить свою сногсшибательную программу наш ухарь, бывший подручный рабочий на имперской железной дороге Хаазе.

В зале холодно, и сюда постоянно проникает сквозь стены из соседних помещений шум, производимый солдатами. Дверь же в туалет каждую секунду со скрипом открывается и захлопывается сама собой.

Посетители

Завсегдатаями являются исключительно знакомые и почитатели старого Жана. Да и те из-за неуютной обстановки заведения, отсутствия возбуждающих средств и нерасторопного обслуживания стараются побыстрее отсюда убраться. Но все это не важно. Важным является лишь соблюдение принятых здесь обрядов занятия места за столиком, подхода к стойке и так далее.

Даже тогда, когда не остается ни капли спиртного и кабак закрывается, некоторые продолжают сидеть за столиками и вертеть пивными кружками. Это так называемые «лесничие канала» – резервисты военно-морских сил в зеленых широких шинелях с пришитыми на рукавах личными знаками и обвязанными шарфами головами, вынужденные нести патрульную службу вдоль канала. Они основательно обосновываются у Жана, прислонив свои винтовки к дивану, и контролирующим офицерам стоит немалого труда, чтобы не застать их за неразрешенным отдыхом. От них исходит негодующее ворчанье, пар при выдохе и неприятно пахнущие клубы дыма от трубок. Их военное использование кажется им смешным, поскольку они являются сплошь молоденькими унтер-офицерами, стремящимися стать лейтенантами. Эти вояки ничего не воспринимают всерьез и считают сложившуюся обстановку походящей на военное положение.

К Жану заходит и один солдат, якобы закончивший войну в 1918 году в звании фельдфебеля, что, однако, ему при новом призыве доказать не удалось. По его словам, он служил под командованием адмирала Шредера, получившего прозвище «лев Фландрии», ходил на торпедном катере и эсминце и много раз тонул. Он часто рассказывает о том, как «томми»[12] своими длинными штыками били по пальцам немецких солдат, цеплявшихся за их лодки, чтобы спастись. Свой рассказ этот солдат всегда сопровождает различными ужимками, а пытаясь передать шумы от разрывов бомб и подходящих торпед, издает фыркающие и гортанные звуки.

Также изображает он и флиртующих солдат, смешно копируя хихиканье и тисканье, поцелуи, ласки и прочий вздор, какой, по его мнению, настоящий мужчина позволить себе не может. Но наибольшую ненависть у него вызывает один свежеиспеченный лейтенант, которого этот вояка, прогуливаясь под ручку со своей возлюбленной, часто встречает на дамбе. Как-то раз он обозвал его даже «воскресным охотником».

Затем солдат изобразил звук разорвавшейся бомбы и как его возлюбленная, словно «пушечное мясо», приклеилась к откосу канала, не забыв подчеркнуть, что раньше он частенько гулял с девушками, но теперь это себе не позволяет. Вся эта тайная обходительность солдат, находящихся здесь на пересылке, их покупки и отсылаемые домой посылки, посещения домашних – все казалось ему каким-то фарсом. При этом у него всегда находились подходящие цитаты, характеризовавшие сущность войны.

Он утверждает, что недавно прочитал о Валленштейне[13], и выражает искреннее уважение «томми», подробно описывая вооружение Британской империи.

– Увидите, что будет, когда летом прибудут канадские летчики! – восклицает мнимый фельдфебель, изображая раскинутыми руками плоскости самолетов, подражая губами звуку их моторов и показывая, как они опрокидываются при сбросе бомб.

В заключение он твердо заявляет:

– Но мы никогда не сдадимся! Каждый выполняет свой долг там, где он поставлен. Жан! Еще коньяку!

У этого солдата с желтоватым лицом и горящими глазами полностью седые волосы с ниспадающим на лоб юношеским локоном, который забавно шевелится при малейшем дуновении ветерка.

Новогодним утром, едва держась на ногах, в кабак завалилась целая толпа владельцев садовых домов из близлежащих окрестностей. Сплошь согбенные старцы в меховых шапках с развязанными наушниками и с трубками в зубах. Это были последние члены какого-то солдатского союза, которые храбро выпили за здоровье солдат, располагавшихся на постое в их небольших садовых участках. Бесправные люди с надломленной судьбой, но заявлявшие, что вермахт сломит всех.

Зашел на огонек и работающий почтальоном шахматист в синем костюме. У него узкое лицо с залысинами около лба и интеллигентный нос. Своему партнеру по шахматам он отвесил глубокий поклон, соблюдая церемонию, еще сохранившуюся в удаленных от городского предместья кафе. Почтальон снабжает солдат частными адресами доступных девушек, ускоряет отправку и получение их почтовых отправлений и знает содержание телеграмм задолго до того, как они попадут в руки адресата.

Приходят группами по два-три человека и матросы с больших кораблей, находящихся в плавучих доках. Несмотря на ледяной холод, грудь у них нараспашку, выпирая из облегающих фигуру курток. Один моложе другого, эти стройные матросы смотрятся как полная противоположность в отношении облаченных в бесформенные мундиры и мятые сапоги как на подбор миниатюрных и узкогрудых солдат. Надо было видеть, как они помогали друг другу одеваться, строго следя за тем, чтобы матросский воротник не загнулся вверх.

Матросы используют заведение Жана как промежуточный пункт на пути к такому же убогому загородному ресторану, расположенному в четверти часа ходьбы отсюда, но где можно потанцевать. Они хорошо знают друг друга, и у всех у них одинаково розовые щеки и пустые глаза.

Войдя, матросы сразу же начинают накачиваться слабым пивом. Пьют жадно, не разговаривая и погружая в пену свои усы и невероятно короткие бородки. Светлое пиво воздействует медленно, но у них много времени, и они спокойно осматриваются в зале. Оказываемое им уважение нарушается только возней детей, свободных по воскресеньям от школьных занятий.

В манере матросов делать заказ и выбирать столик проявляется властность и потребность стать хозяевами положения, которая, однако, быстро исчезает, поскольку все они хорошо знают старого Жана.

По соседству расположились рабочие, положив на столик свои большие натруженные руки. Они обмениваются задумчивыми взглядами и, наморщив лоб, рассеянно о чем-то беседуют, беспрерывно пуская в потолок густые облака табачного дыма из своих трубок.

Когда Жан решил поймать по радио музыку или завести граммофон, они успокоились и стали усаживаться поудобнее, двигая ногами, обутыми в элегантные полуботинки или полусапожки. Кружки пива сменяются рюмками коньяка, цвет которого в слабом свете зимнего вечера только усиливается.

Постепенно всем начинает казаться, что тепло от него, медленно разливающееся по всем членам, распространяется на всех окружающих – старый Жан двигается уже не так устало, пение работающего радио, разговоры рабочих, свои собственные голоса звучат уже не одиноко, а все больше вписываются в обстановку бедно обставленного помещения. Небо же за окном начинает покрываться сплошными темными облаками, и Жан торопится закрыть его погнувшимся от близости к отоплению листом фанеры.

Кабак же, который гости намеревались навестить, начинает все более отдаляться, и становится ясно, что тот, кто туда доберется по темной и скользкой дороге вдоль дамбы, должен будет снова обогреваться, привыкать к обстановке и начинать все сначала. И тогда находящиеся там девушки уже больше не манят к себе, поскольку начинает казаться, что не ради них матросы отправились в путь-дорогу. После этого они дают себе клятву возвратиться ночью на корабль пьяными в стельку и пытаются наверстать упущенное время.

И тут в проеме двери черного хода появляется один из расположившихся в доме на постой зенитчиков, нацепив на ноги шлепанцы и покуривая трубку. Причем его наспех одетая одежда никак не вписывается в окружающую обстановку. Некоторое время, не обращая ни на кого внимания, он стоит, зевая, словно хозяин, а потом усаживается за пианино.

Перед ним в мгновение ока вырастает кружка пива и рюмка с коньяком, а когда он с удивлением оборачивается, то замечает матросов, которые энергично машут ему руками, – его приглашают сыграть. И пианино начинает наигрывать нехитрую мелодию, родившихся этой зимой и ставших очень популярными песен: «Эрика»[14], «Это не может поколебать моряка»[15], «Там, на крыше мира, находится гнездо аиста», «Да, да, да, подари мне пенни» и других.

Посетителям сразу не удается хором подхватить песню, ведь настроение к этому не располагает. В самом начале подпевает только один женский голос, старательно выводя мелодию и строго придерживаясь текста, но немного запаздывая, словно в церкви. Тогда все взоры обращаются на угол дивана, где сидит девочка и, полностью уйдя в себя, поет с закрытыми глазами. После этого возникшая было неловкость сразу же исчезает, и задающие тон музыкант и девушка превращаются в своеобразных зрителей, а песни начинает исполнять все более крепнущий и заглушающий все остальное хор мужских голосов.

Часть вторая

Париж. 1941 год

(Сотрудник архивной комиссии министерства иностранных дел, претендующий на звание историка.)

Из одного письма:

«Здесь климат напоминает арктический. Я вижу столько примеров продолжающегося превращения людей в недочеловеков, такого эгоизма, от которого волосы встают дыбом. Я наблюдаю столь бесчувственное, кичливое высокомерие, что вынужден сам защищаться от попыток взломать мое сознание… Надо надеяться, что удастся увидеть такие времена, когда все это безмерное горе дойдет каким-то образом до сознания, языка и действий его авторов».

Март 1941 года

Среднеевропейская идиллия в лунном свете

Оратор, произнесший торжественную речь в рейхе, назвал сегодняшний Париж обыкновенным европейским провинциальным городом и потребовал отныне не относиться к нему с благоговением.

С 23 часов парижанам запрещено выходить на улицу, и все, что передвигается в мертвой тишине улиц, относится к оккупационным силам. Время от времени проходят одиночные солдаты или их группы, к которым присоединяются гражданские лица с надвинутыми на лоб полями шляп.

Ночь. Ветер дует с юга, и на небольшой высоте проплывают крупные черно-коричневые облака, через которые с трудом пробивается лунный свет. На юге, где-то в стороне собора Дома инвалидов, вспыхивает луч прожектора и начинает прощупывать низкую косматую облачность, отчего создается впечатление, будто в небо протянулась мощная лапа какого-то чудовища.

Рю де ля Пэ (улица Мира). В свете ослепительно-белого круглого глаза фонаря появляются две фигуры в шинелях.

– Ваш пропуск, пожалуйста! – по-французски раздается зычный голос, а затем уже тише – Хорошо, спасибо.

Слышится, как хлопнула дверь легкового автомобиля.

На следующем углу улицы из входных ворот показался слабый синеватый свет карманного фонарика, робко бьющего в грудь прохожего, и раздается глубокий приятный голос:

– Чего желаете, месье? Давайте вместе поднимемся наверх.

Человек в облегающем гражданском полушубке, вместо ответа, в свою очередь тоже направляет в сторону говорящего ослепительно-белый пучок света от цилиндрического фонаря и долго освещает его лицо.

Перед рестораном «Максим» выстроился целый ряд пролеток с неподвижно застывшими силуэтами лошадей и кучеров. А перед отелем на Авеню де л’Опера из пролетки кто-то пересаживается в автомобиль. При этом с саблей пассажира возникли проблемы. Раздается едва слышный скрип, скрежет, какие-то вибрации и дребезжание. Затем длинный лимузин медленно трогается с места. Причем его серая краска почти полностью поглощает лунный свет.

На мгновение из-за туч показывается истерзанный мокрый лик луны и тут же исчезает в набежавшем облаке.

Перед отелем «Риц», чей фасад находится в тени, появились два металлических отблеска от касок обоих солдат, стоящих там, широко расставив ноги, на посту. Между ними в волшебном свете месяца угадывается фигура низкорослого унтер-офицера с огромной кобурой на поясе. Внезапно, щелкнув каблуками, все трое взяли на караул – это в отражении серебряного зеркала мостовой на площади появилась фигура человечка, направляющегося ко входу.

В это же время какой-то унтер-офицер люфтваффе вместе с едва поспевающей за ним девушкой пересек блестящую в лунном свете проезжую часть авеню де л’Опера. При этом девица посмотрела на месяц и тут же поперхнулась от горлового кашля. Затем унтер-офицер с девушкой скрылись во мраке узенькой боковой улицы, и стал слышен только удаляющийся цокот его сапог. Тут луна вновь нырнула в облако, и освещаемая ею сторона улицы погрузилась во тьму.

А вот и площадь Согласия, края которой почти растворились в лунном свете. Видны лишь мерцающие очертания деревьев, да слышен только невыносимый звук, издаваемый на ветру решеткой парка Тюильри и потрескивание полотнищ флагов на адмиралтействе. Почерневшие кучи снега обрамляют лужи, чья поверхность от набегающего ветра покрывается рябью, а случайные прохожие, невольно замедляющие шаг перед тенями от уличных фонарей, спотыкаются о низкие бордюры.

В глубокой тени адмиралтейства бредут два юных матроса, согнувшись под тяжестью большой с дребезжащей крышкой корзины. В это время на площадь нерешительно выворачивает машина, управляемая гражданским водителем.

– Не подскажите, где дом Люсьен Бойер? – спросил у водителя офицер.

– Вы можете говорить по-немецки, господин лейтенант.

Тогда же на улице Риволи в нескольких шагах от входа в отель под аркадами в глубокой тени застыла целующаяся парочка, а далеко позади них под сводами слышится веселое хихиканье. Это подходит марширующая группа мальчиков и девочек. Причем выше всех поднимают ноги в шелковых чулках девчонки.

– Раз, два, левой, – командует взрослый голос. – Я хотя и немного пьян, но ходить строем все же могу. И гораздо лучше, чем вы, дети. Раз, два, левой…

На границе видимости над причалом круто возвышается мост Руаяль, сверкая мрамором на фоне чернеющего снега. Золото здесь тоже присутствует, и все это в совокупности создает ощущение некой старой и давно забытой нежной страсти, утопающей в холодном свете месяца и отблесках камня. Однако ощутить всю прелесть каменного сооружения довольно трудно. К тому же в воздухе неуловимо пахнет гарью и искореженным огнем камнем.

По мосту прогуливаются двое мужчин, куря сигары и о чем-то беседуя. Слышатся только обрывки их разговора:

– Представляешь, внезапно она начала дерзить… Я дал ей чаевые, а потом еще добавил на горничную. К тому же эта дама вылакала три четверти всего шампанского. Нет, нет, боже правый, с меня хватит. Больше никогда…

– А я о чем-то таком даже подумать не могу – сейчас отправляю пряжу для матери, а на прошлой неделе выслал туфли для невестки. Все это стоит бешеных денег, должен я вам сказать…

– Что поделаешь – семья!

Цитадель

Отель «Сентьем», уже не самый лучший, пристроен к зданию вокзала на железнодорожной линии Орлеан – Бордо. В нем два входа, и раньше здесь всегда было много провинциальных пассажиров – оптовых торговцев из Бордо. Тут проводились приемы и конференции в большом обеденном зале, который в настоящее время задействован под помещение пропускного пункта. Ресторан славился отменной кухней, и в нем частенько обедал известный французский писатель Франсуа Мориак. Именно здесь он находил прототипы героев многих своих романов, а совсем недалеко отсюда на улице Пуатье проживал французский публицист, критик и поэт Шарль Моррас, который дополнительно снимал в отеле маленькую комнатушку, куда частенько переезжал.

Наступило утро. В коридоре стоят женские туфли и узкие, смятые в коленях военные сапоги. Вдалеке из открытой двери номера на коврик падает синий треугольник, а на спине горничной белым цветом выделяются завязки передника. Снаружи притулился веник – номер любителя рано вставать немедленно берется в работу.

Туфли начинают исчезать только с половины девятого утра. При этом в отделанной кафелем ванной комнате наблюдается ужасная акустика. В отеле «Сентьем», где царят свободные нравы, в коридоре зачастую можно встретить одиноких дам, спешащих в ванную в возбуждающих воображение пеньюарах.

Для отеля характерны широкие, похожие на балки водосточные желоба под окнами мансардного этажа, откуда, если высунуться, слева виден собор Парижской Богоматери, а чуть дальше Пантеон, церковь Валь-де-Грас, серый скелет незаконченного высотного дома на улице Жакоб, а справа – собор Дома инвалидов.

Ответственные по этажу лакеи сломя голову бегают по ковровым дорожкам, и в коридорах царит большое оживление, ведь почти все господа требуют подавать себе завтрак в постель. Своими тяжелыми подносами, которые они поднимают чуть ли не на уровень плеч, и вытянутыми шеями, торчащими из длинных сюртуков, эти лакеи напоминают больших жуков. При этом один из них, сын крестьянина из Пикардии, с толстыми роговыми очками, красным потным лицом и большими красноватыми руками, частенько распространяет аромат от выпитого им вина. Под рубашкой у него угадывается мускулистая крепкая грудь, и, хотя в кармане этот парень носит ножницы для чеков на серебряной цепочке, за редким исключением он не выглядит счастливым.

Поднос четко вписывается в дверной проем, и в это время из другой двери выскакивает солдат. Некоторое время он смотрит вдаль по коридору, а затем направляется к лестнице. Через мгновение одним из последних в проходе бесшумно появляется другой человек, оставляя за собой в номере густое облако табачного дыма. Это – облаченный в форму дипломат с цветущим и тщательно выбритым лицом. На немецкое приветствие он отвечает с многозначительной секундной задержкой и несколько медлительно. Бросив взгляд на наручные часы, дипломатический работник ускоряет шаг, но тут же вновь переходит на важную свойственную атташе походку, но на этот раз уже почти без раскачки.

Номера выдержаны в золотых и голубых тонах. Мягкие кресла обтянуты синим поблекшим бархатом, столик на тонких ножках – узкий, зато почти квадратная кровать со стеганым голубым блестящим, словно металл, атласным одеялом поражает своими размерами.

Все номера оборудованы одинаковыми каминами из белого мрамора, над которыми висят электрические часы и два очень легких, окрашенных в золотистый цвет канделябра без свечей. Стены тонкие и пропускают малейший звук. Причем изголовье кровати расположено как раз там, где за стенкой у соседа стоит телефон. Поэтому можно легко услышать, например, такое:

– Да, что случилось?.. Где мы встретимся?.. А где это? Я без понятия… Там, где мы были вчера? В любом случае я захвачу с собой кого-нибудь, вы ведь знаете… Об этом мы как раз и поговорим… Я скоро буду…

Ночью же происходит следующее: время от времени с замком соседней двери возникают какие-то трудности. Затем часами слышится звук работающей дрели и тихие проклятия. Наконец с замком покончено, постоялец проникает в номер, и в два часа ночи начинает работать душ, в то время как с улицы непрерывно доносятся пронзительные свистки полицейских. Затем жалюзи с визгом закрываются, а тяжелые шторы с шумом задергиваются – этот возвратившийся сосед наконец понял, что нарушил светомаскировку. После этого обувь с грохотом летит в угол, и постоялец с глубоким вздохом бросается на кровать.

Иногда в каком-нибудь соседнем номере проходит шумная вечеринка, и тогда из обложенного подушками граммофона раздается голос французской певицы Люсьен Буайе с ее знаменитыми шлягерами: «Поговорите со мной» и «Вишневое время». Бутылки же с шампанским постоянно охлаждаются в ванной под шумной струей холодной воды.

Особенно любезен по ночам лектор со своей молодой женой, которая, словно находясь в лифте, объявив по громкоговорителю: «Гимнастика для немецких женщин», начинает ее вести. Весьма популярны также ночные звонки непрошеных знакомых или вообще чужих людей, например:

– Я говорю с фрейлейн Мейер?..

– Кто?.. Как?.. С вами говорит секретарь миссии Х. Что за бесстыдство вы себе позволяете? Будить человека посреди ночи! Я прикажу полиции выселить вас из номера! Хотя нет, подождите, завтра о вас будет доложено господину послу! Вам наверняка не терпится снова оказаться на фронте. Что ж, вы скоро обо мне услышите!

Пожилой профессор разместился в тесном номере между лифтом и туалетом. Поэтому его чемоданы, возвышаясь, словно башня, торчат в коридоре, мешая проходу. Там же хранятся сложенные в стопки старые газеты, которые он никогда не читает, а просто собирает. К этому добавляются разные путеводители в двух, а то и трех экземплярах. Ходит он, опираясь на сучковатую трость, снабженную на конце железным наконечником, и в предназначенной для лета большой соломенного цвета панаме, а также в желтой, не то льняной, не то шелковой куртке.

На каминной полке стоят бутылки с коньяком, а также шикарные издания с гравюрами стихотворений французского поэта-символиста Шарля Бодлера «Цветы зла», «Арабские ночи», «Сад мучений» и другие. Между прочим, на площади Фюрстенберг обнаружился книжный магазинчик, в котором в определенные дни можно приобрести лучшие порнографические издания. Такие книжки удобно носить в карманах кителя.

Бросаются в глаза электрические камины с бесконечно длинными шнурами и различные пустые расписные подносы, которых в нужном месте так не хватает. Ведутся бесконечные разговоры с коллегами, каковые такими вовсе не являются. При этом горничные с головокружительным запахом духов при входе в номер должны двигаться быстро, чтобы не отвлекать постояльцев от этого.

Заслуживает внимания и лифт, который обслуживают целых три служащих отеля. Причем один из них – высокий сухощавый индеец, походящий на марионетку, источающую предупредительность и жизнерадостность. Другой – шустрый маленький и хрупкий кельт с узенькой бородкой и зачесанными назад волосами, на лице которого застыла любезная и слащавая улыбка. От него только раз пахло шнапсом, и тогда он был вынужден опираться о стенку лифта. Это случилось той ночью, когда ему пришлось часами поднимать и опускать на лифте офицеров люфтваффе, устроивших бал на втором этаже. «О-ля-ля, сегодня, кажется, весь мир решил здесь собраться», – приговаривал он тогда.

Третьим лифтером является услужливый подросток-посыльный с усеянным пурпурными прыщами лицом, который, не отрывая глаз от небольших сброшюрованных криминальных романов, не глядя, нажимает на кнопки лифта.

Не менее ярким персонажем в отеле является и симпатичная девушка-уборщица в туалете, расположенном в узком проходе между холлом и рестораном зала ожидания. С коротко стриженными волосами и ниспадающей на лоб челкой, она всегда облачена в синий халатик из серии «не забывай меня» и говорит мягким глубоким голосом. Ее отличает грациозный изгиб шеи. Похоже, она из славян, может быть полячка? На это намекают ее большой, немного курносый нос, вытянутый подбородок и слегка впалые щеки.

В сферу обслуживания этой девушки входит также и комната для проведения телефонных переговоров, которая отличается высокой слышимостью. Не случайно разговаривающие все время пытаются прижать дверь изнутри, но полностью прикрыть ее у них не получается. Из этой комнаты мнящие себя победителями общаются с внешним миром. Причем разговор проходит примерно так:

– Могу ли я поговорить с мадемуазель Иветт?.. Я ошибся?.. Но она дала мне этот номер… Что?.. Не понимаю…

Ресторан зала ожидания и его обитатели

Громадный, необозримый и продуваемый всеми ветрами зал с тяжелым лепным потолком. Здесь даже днем горит яркий свет. При этом стеклянные стены и ширмы, а также составленные спинками диваны тщетно пытаются разделить помещение на отдельные участки. Где-то проходит граница между зарезервированной «для германского посольства» частью и пространством, отведенным для постоянных посетителей зала ожидания – в большинстве своем состоятельных граждан из тихих апартаментов, расположенных на улицах Сен-Жерменского квартала.

По центру в тени растущей в кадке пальмы возвышается некое сооружение, на котором размещены корзины с фруктами и супницы поверх газовых горелок, а иногда на обозрение выложены и лангусты с омарами. Там как приманку для сидящих за столиками посетителей всегда можно видеть маленькую энергичную ученицу Сюзанну со стройными ножками и великолепно сложенной фигурой. Ее основной обязанностью является отрезание талонов с указанием количества заказанных блюд и напитков, что она и делает, чирикая своими ножницами. Причем особой благосклонностью при этом эта аппетитная, полная жизни девушка пользуется у профессора Х. Зачастую, засунув руку в карман брюк, он с нежной улыбкой заглядывает в вырез ее халатика. Однако когда она отрезала талоны на тройную норму мясного рациона, терпение у него лопнуло. Он вынул руку из кармана и пробормотал нечто невразумительное, напоминавшее: «Вы же меня знаете!» А затем, сообщив на ломаном французском о происшедшем одному из официантов, заявил: «У нее уже были маленькие оплошности. Но это уже слишком!»

У сооружения возле пальмы обычно находится и немного заспанный, с розоватыми, как у бургундца, щечками и седыми усами сомелье[16]. Сегодня он выдал двум солдатам люфтваффе последние бутылки шампанского «Пальм Д’Ор», хотя они вполне могли бы обойтись и томатным соком.

В ресторане постоянно прописался также пожилой немецкий адмирал с невероятно большим обветренным носом и узкими серыми глазами, лишенными ресниц. Он находится здесь по заданию берлинского арсенала и, читая фронтовые донесения из Италии, надувает щеки. Персонал его уважает и отгораживает его ширмой.

В зале постоянно толкутся журналисты, пресс-атташе и представители отдела пропаганды – сплошь молодые цветущие люди. Они допускают, правда, некоторые отступления от общепринятых правил ношения форменной одежды – галстуки у них слишком яркие, а волосы чересчур длинные. Зато у них крепкие затылки и тренированные уши, но жесты излишне нервные. Еще бы, ведь они везде лезут в самое пекло. Взятые под охрану при вхождении войск в Брюссель, они были доставлены во Францию в пломбированном вагоне, но на протяжении всего пути ни разу не присели и даже не попили, устав от приставленной к ним охране.

Теперь же они стремятся здесь закрепиться. Но надолго ли? Ведь их коллегу С. уже откомандировали в Варшаву, а Р., попавший в неприятное положение с приведенной им статистикой, со дня на день ждет направления в войска. Поэтому эти господа нервно проводят руками по своим надушенным волосам и вытаскивают манжеты из рукавов. Однако одного из этих любителей отдавать легкие поклоны, щелкать каблуками и небрежно поднимать руку уже отправили в какую-то дыру.

Их разговоры с официантами ведутся долго и тихо. Большинство из них плохо владеет французским, но это не важно. Главное – это уверенный тон и знание меню. Тогда беседа будет звучать примерно так: «Можно ли вас попросить принести шабли (белого бургундского вина)?.. Жаркое съедобное?.. Итак, Розефельт действительно оказался евреем, но это уже по государственной линии… Вы уже читали об английском авианосце?.. Прекрасная корочка… Вчера мы были в одном жутком заведении. Там одно люфтваффе и чисто французская публика… приятные люди… девятнадцатилетняя креолка… великолепно танцует… Вы читали стихи Шарля Бодлера?.. Не видели Андрию, или как там ее зовут, у Бати?.. Очень интересно, но французы совсем не умеют ставить Шекспира, чересчур напыщенно… немного неудачно… Назовите еще несколько дат для моей еженедельной хроники…»

Впечатления

Вдоль набережной Сены дует холодный восточный ветер, поднимая в воздух мелкую белую пыль, перемешанную с пушистыми коричнево-золотистыми семенами платанов, налипших на свежее лошадиное дерьмо. Вспоминаются два огромных платана напротив немецкого пункта по трудоустройству. Их стволы обернуты широким бело-желтым кольцом, и там после обеда собираются люди в надежде получить хоть какую-нибудь работу.

Одна из женщин, укутавшись в свободное черное пальто, шерстяной платок и варежки, идет навстречу сильному ветру, несущему в себе песок. Из-под ее запыленного серого берета выбиваются пряди густых и черных как смоль волос. Одной варежкой она защищает свое бледное, широкоскулое и сильно напудренное лицо с большим сильно накрашенным красной помадой ртом, над которым пробивается легкий пушок. Внезапно ее веки застывают, а зрачки суживаются от неожиданно возникшего рядом яркого света.

Это подрулил небольшой элегантный французский лимузин с желтыми колесами, в котором, как селедки в бочке, застыли, тесно прижавшись друг к другу, трое военных. Один из них был в серой полевой униформе, другой – весь в черном, а третий – в отливающей серебром шинели. За рулем же сидел водитель в штатском. У всех четверых одинаковые линии подбородка и одинаково напряженные спины. На какую-то долю секунды они скосили свои глаза на женщину, но потом опять стали неотрывно смотреть вперед.

Теперь стало возможным прочитать на задке кузова номер машины, а перед ним три буквы – Пол (полиция). Притормозив и сделав широкий неспешный поворот, лимузин проехал через непросматриваемый перекресток.

Другие впечатления

Метро. На узких низких сиденьях в тесноте, упершись коленями друг в друга, сидят старший стрелок и женщина восточной наружности. Сбоку на нее смотрит его товарищ. Вообще непрерывно за ней наблюдают оба, украдкой, временами опустив подбородок или из-под околыша фуражки. В темно-синем пальто с высоко поднятым воротником, она сидит неподвижно, откинувшись на спинку сиденья. Черные волосы почти полностью спрятаны под платком с синим рисунком, который красиво ниспадает на спину и плечи.

На лбу прикреплен серебряный полумесяц величиной с монету достоинством в пять марок. Веки же с длинными ресницами постоянно прикрыты и неподвижны, а под глазами набрякли мешки. У нее четко очерченный длинный тонкий нос с горбинкой и подвижными, трепещущими крыльями. У нее упрямый подбородок, а щеки немного ввалились и обвисли, подчеркивая сильно выступающие скулы. Над верхней губой пробивается легкий пушок, а выступающая влажная и постоянно подрагивающая нижняя губа и горькие складки в уголках рта делают ее лицо похожим на благородную верблюжью мордочку.

Иногда маленькая изящная бронзовая ручка с полированными острыми ногтями нервно поднимается к носу, и тогда на лбу женщины на некоторое время образуются глубокие морщины. Ее фигуру солдаты оценить не могут – вместо ног, обутых в белые полуботинки, они видят только мерцание темно-золотистой ткани, но можно предположить, что они по-европейски голые с натянутыми на лодыжку носками.

Солдаты подъехали к своей станции, и уже на перроне между ними состоялся следующий разговор на берлинском диалекте:

– Каких жутких женщин здесь можно встретить. Неужели мы опять натолкнулись на еврейскую сучку?

– Не думаю. Скорее всего, это турчанка.

– Нет, турчанки ниже ростом. Она больше напоминает арабскую кобылу, прискакавшую сюда из Алеппо.

– Думаешь? На вид ей не дашь и тридцати.

– Ладно, проехали. Все равно она была вся такая неприступная…

– Но и не совсем страшная. Знаешь что, Макс, давай не будем придираться к ее расе. Лично я был бы не прочь закрутить с ней…

Наводнение

Мосты чуть ли не полностью погрузились в воду. У клиновидного волнореза возле Королевского моста до самой высокой отметки уровня наводнения не хватает всего каких-то полметра. За его опорами крутятся мощные водовороты, создавая глубокие воронки.

У моста Сольферино[17] бушующая вода затопила уже всю его чугунную конструкцию, а лестницы набережной ведут прямо в зеленый поток, на фоне которого жутко смотрятся сине-желтые отложения на мягком белом пористом камне, которым эта набережная облицована. Улицы же находятся выше, и поэтому корни платанов остаются еще сухими.

Все это тем не менее не мешает рыбакам с удочками, которые, опершись на кирпичный парапет, часами стоят на ногах, не имея возможности их размять. При молчании многих людей шум воды кажется еще громче, но парижане переживают подъем воды в реке, не издавая ни одного жалобного звука.

Между тем камни кладки широких стен уже стали теплыми. Многие рыбаки пришли вместе со своими женами. Правда, последние больше следят не за рыбалкой, а за тем, чтобы их ноги оставались сухими. Свое главное предназначение они видят в скорейшем приготовлении улова на сковородке.

– Достаточно ли у нас жира? – беспокоятся француженки.

Там же, где вода смогла перелиться через стены набережной, она остается на удивление спокойной. В общем, можно только представить, как рыба в этом потоке, шевеля плавниками, борется с течением.

Апрель 1941 года

Вид на Париж – Иль-де-Франс

К северу от Парижа на вершине холма лежит городок Монморанси. Отсюда хорошо просматривается поросль каштанов с их серебристыми стволами и узенькими маленькими листочками. Кое-где видны заросли молодых дубов с хрустящими волнистыми листьями медных тонов. А над всем этим возвышаются могучие кроны одиноко стоящих дубов.

Чувствуется присутствие самовольных порубщиков, под ногами которых потрескивает земля и ломаются ветки. Доносится едва уловимый запах дыма от разведенного где-то поблизости костра.

А вот и открытый участок. Виднеются пеньки от срубленных каштанов, аккуратно сложенные в одном месте стволы деревьев и кустарники, сквозь которые едва пробиваются слабые отвесные лучики полуденного солнца. В небе же медленно проплывают тучи, отбрасывая широкие фиолетово-коричные тени, которые порой сливаются с лесом.

Светлые места еще по-зимнему бледные, и при взгляде на лежащие тени по телу невольно пробегает озноб, тогда как вид светлых краев облаков создает ощущение жара.

Места скопления дыма смотрятся как оплоты темноты и состоят из двух групп. Одна из них находится в районе Северного и Восточного вокзалов, где висит облако густого, медленно растворяющегося в воздухе желто-коричневого дыма. Другая же находится ближе и заметно западнее, наползая на Сен-Дени. В то же время некоторые клубы дыма бессильно опускаются на землю, так никуда и не уплыв.

Видна и часть канала. В полуденном мраке свинцовым цветом блестит лента реки Сена. В центре же просматриваемой местности лежит район Бют-Монмартр, заметно выделяющийся на общем фоне города. На вершине холма Монмартр, в самой высокой точке Парижа, виднеется притягивающая к себе свет базилика Сакре-Кёр, или «Святое сердце Иисуса», но отсюда подробности рассмотреть трудно. Лишь почему-то кажется, что это ослепительно-желтое мраморное сооружение напоминает обледенелый термитник.

Набережная

Широкие белые стены набережной выложены из крупнопористого белого камня. Северная сторона острова Сите, в восточной части которого расположен собор Парижской Богоматери, находится в тени. К парапету прислонен бесхозный мольберт. Уровень воды в Сене сильно понизился, и пустые ниши моста через нее смотрятся несколько зловеще. При этом мост, соединяющий два острова, вообще обрушился, а облицовка набережной напротив него начала отваливаться. В середине же реки образовалась своеобразная перемычка из деревянной платформы – там что-то строится.

На реке неподвижно застыла плоская лодка с маленьким красным парусом. Вода мутная и какого-то зеленовато-коричневого цвета. Чтобы до нее достать, рыбаки на берегу вынуждены опустить свои удочки вертикально вниз по отношению к причальной стенке. В общем, стало ощущаться приближение засушливого лета.

Виднеются тесно прижавшиеся друг к другу башни замка Консьержери, и на свету их шиферные конусы тускло блестят. Над ними же на небе образовались величественные башни из облаков. На острове Сите хорошо просматривается Отель-Дьё де Пари («Парижский божий приют»), хранящий память о тысячах инвалидов, сырости, холоде и черноте.

На этой стороне в подворотнях ощущаются волны дующего с реки холодного ветра, тогда как на противоположном берегу за особой стенкой набережной люди греются на солнышке. Там же, на противоположной стороне, виднеется церковь Сен-Жерве. Правда, отсюда просматриваются только ее крутая шиферная крыша и фронтон поперечного нефа, которые возвышаются над группой высоких, но скромных домов возле набережной. Спереди крыша церкви как бы приклеивается к фасаду в стиле барокко, а за клиросом круто обрывается вниз.

В большинстве домов только по два-три окна, причем все фронтоны находятся на одном уровне. Поэтому можно одновременно в них наблюдать суетящихся людей.

Крыши же очень неохотно расстаются с вертикальными линиями, стараясь выровнять их массивными печными трубами, и на пути к коньку на них наблюдается один или два излома. Подходы же к крышам расположены на разной высоте. Они довольно пестрые – много оттенков белого, оранжевого и зеленого цветов.

Решетчатые ставни в окнах, щели которых заткнуты бумагой, выполнены тоже в белых тонах. И вся эта светлота при палящем, как перед грозой, послеполуденном солнце только оттеняет глянцевую пыль, которой наполнено голубое весеннее небо.

Над крышей возвышается широкая и низкая башня с двумя рядом расположенными окнами, рассмотреть которые мешают три акустических экрана.

Все сверкает, слепит и одновременно парит, наполняя воздух какой-то золотистой дымкой, о которой нельзя сказать, вызвана ли она холодом или теплом. От нагретых камней поднимаются испарения, к которым добавляется дымка над рекой.

Пестрые магазинчики на первых этажах, где в витринах сверкают бриллианты, выставлены шляпы, зонтики и другие атрибуты красивой жизни, наполовину скрыты белым камнем стенки набережной. При этом приглушенная желтизна стволов платанов, ветки которых только-только стали покрываться первой зеленью, растворяется в цвете фронтонов домов.

Башня же Сен-Жак смотрится несколько изолированно, как некая реликвия, возвышающаяся над высокими домами на набережной де ла Межиссери (Кожевенной набережной). Ее угловые столбы и серебристый отблеск напоминают одеревеневший и увядший чертополох в форме ювелирного изделия. В мозгу возникает также образ обтесанного ветрами кораллового рифа, увенчанного с левой стороны высокими статуями святых, стоящих в нишах этой башни.

Высокие дома, соединенные, как поясом, узким балконом и стоящие под одной выполненной в виде свода цинковой крышей, к которой притулилось до трех рядов окон мансард, образуют единый элегантный комплекс, соединяющий в себе золотистый, серый и синий оттенки.

В одном из открытых окон виднеется фигура ухоженного седовласого мужчины в панаме и коричневой бархатной куртке, смотрящего сквозь выхваченные лучами солнца частички пыли на противоположный берег. Чувствуется, что в жилищах все еще холодно.

Чрево Парижа

Взгляд невольно задерживается на колоннадах вокруг Центрального рынка и скользит дальше к фасаду церкви Сент-Эсташ (Святого Евстафия). Одна фланкирующая башня застряла на уровне среднего фронтона, вторая тоже осталась недостроенной и смотрится как жалкий обрубок, обшитый деревянным каркасом.

Большое расстояние между обеими башнями и плоскость фронтона создают впечатление, что видишь широкую поверхность седла на крупе лошади, где башни служат опорами для рук. Между ними, как и у церкви Сен-Сюльпис (Святого Сульпиция), располагается большое открытое пространство, над которым на северо-восток проплывают огромные влажные тучи, похожие порой на нагнувших голову с курящимися гривами и лбами монстров с большим брюхом. Небо же между ними выглядит немыслимо высоким и особенно насыщенно-синим, где далеко-далеко образуются перистые облака, несущиеся в обратном направлении.

Отвернувшийся от солнца серый фасад представляется более темным, чем сама сажа, и кажется влажным. В некоторых местах – острых выступах колонн и карнизах – вода и ветер сделали свое дело и потерли их до такой степени, что в результате этого стала проступать такая же белизна, как у старых костей. При этом солнце постоянно светит над левым берегом, освещая лишь одну сторону улицы.

Порой кажется, что шум от торговли вновь просыпается и вырывается из пустоты, а светлые ослепляющие фронтоны домов начинают желтеть и становятся уже выше пятого, а то и шестого этажа. И тогда начинает чудиться, что в открытых жалюзийных шторах появляются принесенные мягким светом суетящиеся люди, а число оконных рам утраивается.

То вдруг потемнеет и начинает казаться, что вот-вот пойдет дождь, но тут внезапно, как по щелчку, снова появляется солнце, и в его лучах в воображении возникает картина стоящих под колоннадами друг за другом вдоль стены в очереди людей перед мясной лавкой. Причем рядом возникает фигура полицейского, следящего за тем, чтобы между колоннами можно было бы свободно проходить. При этом он прислушивается и смотрит куда-то в сторону, в результате чего только некоторые из этой длинной очереди бросают на него взгляд.

В очереди царит мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая отдающимися эхом шагами прохожих и старомодными сигналами клаксонов. Иногда в ней возникает ворчащий клубок людей с изможденными от ожидания лицами и беззащитных от этого безжалостно-ослепительного света, высвечивающего прищуренные глаза и появляющиеся от этого мелкие морщинки. На некоторых из них, тупо прижимающихся друг к другу туловищами, падает тень от колонн. При этом ученицы, наморщив лоб, в тени какой-нибудь широкой спины читают дешевые бульварные романы, держа их поближе к глазам.

Внезапно на двери в лавку появляется черная табличка, на которой мелом написано: «Остались кишки». Тогда кто-то, почти задохнувшись с втянутым животом, с трудом начинает пробиваться сквозь плотную толпу и что-то кричать в направлении двери, тряся пустыми вывороченными наружу рыночными сумками.

Прямо к поперечному нефу церкви Сент-Эсташ ведет невероятно высокий и узкий туннель. Наверху висит кашпо с увядшими, но чрезвычайно яркими розами, а на стене – большая тарелка с потертым рисунком.

Современный портик, много статуй со слепыми глазами. Они смотрят поверх черных ветвей двойных арочных контрфорсов.

Голуби и голубиное дерьмо. Неухоженные кустарники.

Ход вокруг часовни снаружи подвергся воздействию времени, как и боковой неф – его пилястры страшно утончились. Прикрепленный спереди классический фасад отошел слишком далеко – видны следы отсутствующей башни и несколько светлых тесаных камней на фоне неба.

Все свободное пространство занимают торговцы в беретах. Перед порталом поперечного нефа стоит десяток полицейских, растянувшихся по одному вдоль тротуара. У них околыши фуражек красные, а свои золотистые номерки они носят на груди.

Скопилось много ожидающих открытия лавок людей. Сами же помещения для посетителей пока закрыты – шлангами для воды в них убирают мусор.

Изношенные кожаные куртки. Одинокие ученицы в облегающих светлых платьицах и высоких сапожках, засунув руки в карманы, курят среди мужчин на холодной и темной булыжной мостовой. На прилавках стоят большие овальные корзины из стального троса с пучками салата, разложенными по стенкам таким образом, чтобы внутри по центру оставалось пустое пространство. При этом темные и вялые листья салата воткнуты между тонкими щелями и прижаты к стенкам тонкими деревянными дощечками.

Внезапно запахло лавром. Пирамида из апельсинов, где каждый фрукт был завернут в специальную матовую бумажку, обрушилась. Виновниками этого оказались две монахини в пыльных и неудобных рясах, тащившие тяжеленный мешок, выскользнувший у них из рук. Одна из них, та, что помоложе, опустила капюшон на затылок и улыбнулась вымученной, извиняющейся улыбкой, осветившей ее розовые щечки, на фоне которых в глаза бросались черные роговые очки. Вторая же согнувшаяся монахиня только пыхтела, едва переводя дух.

Тут из автомобиля без всяких опознавательных знаков вышел громадный немецкий солдат в форме морской пехоты и раскачивающейся походкой направился к лавке. Подойдя к ней, он дружески поздоровался с хозяином, стоявшим широко раздвинув ноги, и снисходительно похлопал по плечу его кожаной куртки.

Рубрика: один-одинешенек или гражданский

Метро. Не доходя двух метров до автоматической двери, где сидит контролер, «он» обращает внимание на одну женщину. Ее рука незаметно перемещается к внутреннему карману пальто и достает из портмоне с немецким удостоверением билет голубого цвета с темными полосками. По краям портмоне тонкая и уже начавшая расслаиваться кожаная кайма. Женщина так быстро извлекла из него искомое, что служащий увидел только один уголок удостоверения, а люди, стоявшие спереди и сзади, вообще ничего. Заглянуть в портмоне могли только те, кто делал это специально, воспользовавшись остановкой очереди.

Тогда их лица стали выражать глубокое уважение, что не могло укрыться от служащего. Он начинает делать своеобразные движения рукой, которые могли означать: что там такого особенного, подумаешь, немецкое гражданское удостоверение, таких тысячи, и это совсем ни о чем не говорит.

Служащий сидит, а его голова находится на уровне груди проходящих. Крылья его носа трепещут, веки полуприкрыты, а глаза либо излучают искорки, либо подернуты пеленой. Один из пассажиров вежливо говорит: «Большое спасибо», другой с отсутствующим видом кивает головой, а третий проходит вообще без какой-либо реакции, лишь сжав губы, как бы подчеркивая, что он весь охвачен какой-то идеей.

Роль кондукторов лучше всего подходит женщинам. На осунувшихся лицах у них застыла некоторая отрешенность, но глаза широко раскрыты. Они явно пытаются что-то заметить. Их взгляды скользят по плечам прохожих, одетых в скромные, блеклые, но в то же время безукоризненно сидящие по фигуре легкие пальто. Спины парижан немного сгорблены, что означает покорность судьбе и желание, чтобы случившееся никогда больше не повторялось.

На перроне люди ходят взад и вперед, избегая вновь попасться на глаза кондуктору. Они держат руки в широких и бездонных карманах пальто, где хранится мелочь, наполовину пустые спичечные коробки, скрепки и истрепанные билеты в кино.

На сводчатых, окрашенных в белый цвет кирпичных стенах висят плакаты, предупреждающие о необходимости соблюдения пожарной безопасности, афиши театров и газеты с объявлениями «Зимней помощи»[18].

«Он» проходит по перрону мимо солдатских спин, в которых не ощущает ничего общего со своими земляками. Его деловитый взгляд скользит по их погонам.

В центре вагона метро «он» стоит один, обхватив обеими руками латунный держатель. Его глаза быстро осмотрели стоявшую ручную кладь и с тоской остановились на детском темечке. «Он» с улыбкой прислушивается к разговорам сидящих в отдалении солдат, и в голове у него мелькает вопрос: с какими словами к ним стоит обратиться – «пардон» по-французски или «извините» по-немецки? При этом ему представилось, как на мгновение вытянутся их лица, если на общепринятом солдатском жаргоне тактично сказать им «товарищ» и «ты». Рядом послышалось бормотание подростков, обсуждавших свои животрепещущие вопросы.

Помогая спешившим к выходу женщинам отнести вещи, ему пришлось переместиться к двери вагона, где «он» неуклюже повернулся, и полы его пальто защемило дверью. Так и пришлось ему стоять спиной к окну, неловко глядя в глаза других пассажиров. При этом непринужденно скрещенные ноги и руки в карманах не могли изменить его неловкое положение. Причем торопливые попутчики наверняка думали, что «он» специально заслоняет им выход.

– Я сейчас сойду, – неловко по-французски лепечет «он» и, пятясь назад как рак, выходит из вагона на следующей остановке.

Станции метро, которые проносятся мимо, выглядят тусклыми и безжизненными. Не успел поезд тронуться, как вновь появился кондуктор с грубой кожаной сумкой и в сдвинутом на лоб картузе. Не говоря ни слова, он проверил вынутый из нагрудного кармана синенький билетик, коротко взглянув на него натренированным взглядом своих маленьких черных глаз. Атмосфера вокруг сгустилась, на мгновение пустые разговоры смолкли, а потом зазвучали вновь. Народ стал рассасываться…

Проехав свою остановку и стоя в растерянности на отделанном кафелем перроне, «он» глядит вслед последнему уходящему поезду. Заметив высокого роста француза с редкими седыми волосами и немного косившего на один глаз, «он» приблизился к нему и спросил по-французски:

– Простите, монсеньор, Одеон[19], в каком это направлении?

В ответ встретившийся ему немного подвыпивший француз, выдыхая пары красного вина, начал рассказывать историю метро, а затем, указывая на светящееся табло, спросил:

– Вы не француз?.. Итак, сэр, вы немец, а я француз… И вот уже пятнадцать лет живу возле Одеона…

– А вы не могли бы объяснить мне, как туда попасть?

Зазвучали новые рассуждения, но «он» перебил парижанина, назвав единственный еще доступный путь. Тогда, вытаращив глаза с перекошенным ртом, француз вынужден был признать, что его собеседник и без него хорошо знает город. Взбешенный, он быстро удалился, двигаясь по перрону по диагонали и бормоча:

– Это отвратительно… Эти боши…[20] Они знают все, они знают все… Делают вид, что ничего не знают, а сами знают все!

Потерянное лицо

– Вы один? – спросила его официантка, когда «он» направлялся к дальнему столику через переполненный зал ресторана.

Она поправила скатерть и, разложив звенящие приборы, поставила на стол хлеб и соль. «Он» же ослабил ворот, пройдясь по нему пальцами, и огляделся.

– Вы что-то ищете? – улыбнулась она.

С тех пор «он» не отрывал взгляда от тарелки, сидя, словно провинившийся ребенок, и при смене блюд только едва слышно произносил по-французски:

– Большое спасибо.

Иногда «он» украдкой вытирал выступивший у него на лице и на шее пот. Жилетка давила, а элегантный обитый красной кожей и не очень удобный диван, на котором «он» сидел, оказался отставленным от стола несколько далековато.

«Он» сидел отдельно ото всех возле зеркальной стены, и зеркало служило своего рода боковой спинкой дивана. Рядом с другой боковой спинкой дивана стоял цветочный ящик с искусственными азалиями в таком же искусственном мху цвета морской волны. Прислонившись правым плечом к зеркалу, «он» наблюдал свое отражение в стеклянной стене напротив.

На плохо выбритом лице виднелась довольная сытость. Тогда, огорченный своим видом, «он» решил выпить бокал-другой «Деми караффе де Божоле», а потом еще раз взглянул на свое отражение. Теперь на него стал смотреть довольный собой молодой человек, напоминавший французского рабочего с подтянутыми, немного пухлыми щеками, металлическим блеском на скулах и бронзовой дубленой кожей на лице.

Прошло еще немного времени, и «он» еще раз посмотрел на свое отражение. Теперь на него глядел совсем другой человек с раскрасневшимся от выпитого вина лицом. От этого его бросило в холод, а глаза увлажнились, отчего отражение в зеркале стало казаться еще мрачнее. В то же время шум в зале ресторана, который то удалялся, то приближался, стал, наоборот, более гармоничным. Тогда «он» оперся о зеркало и отвернулся…

Рядом прямо за его спиной за отдельным столиком сидела молодая пара. Доносились приглушенные разговоры, которые перемежевывались долгими паузами для поцелуев. Когда «он» встал и проследовал мимо них, то парочка оторвалась друг от друга и внимательно на него посмотрела. Немного удивившись и одновременно смутившись, «он» ответил мягкой отсутствующей улыбкой.

Площадь Пигаль

По вечерам наступает тотальная светомаскировка, и тогда низкое небо при преобладающем южном ветре начинает давить. «Он» идет по улице, навстречу компактными группами двигаются солдаты и девушки. «Он» расслабляется и сходит с тротуара, и тогда цоканье его кованых сапог начинает эхом отзываться в покрытых булыжной мостовой переулках, идущих вверх по холму. Звук распространяется неравномерно и прерывисто.

Только в самом начале попадается несколько приглушенно светящихся синим цветом вывесок отелей. Дальше же вверху царит гнетущая темнота.

Несколько солдат крутится вокруг одной девушки, которая задает темп и направление их спотыкающемуся движению. Девушки здесь вообще кажутся ему невероятно маленькими и молоденькими. Семенящий шаг ног в туфельках на высоком каблуке отличается целеустремленностью, чего не скажешь о топоте кованых сапог солдат, которые то и дело спотыкаются, волочатся и выбивают искры из булыжной мостовой.

Плотными группами солдаты проследовали мимо и охотно стали разделяться, как поток воды, натолкнувшийся на неожиданные преграды. Так, один громадный фельдфебель, обращаясь к двум просившим подаяния девушкам, согнувшись, проговорил радостным басом:

– Пожалуйста, пожалуйста, пошли, пошли.

Другой солдат, в широко распахнутой шинели, мимо которого, держа в руках адреса различных отелей, спешили другие солдаты, бормотал:

– Детки, отведите меня домой… У меня в голове все помутилось…

А вот и платановая аллея в центре бульвара Клиши. Кроны деревьев заметно шевелятся. Здесь толкутся стайки подростков сомнительного вида, которые, справив нужду в многочисленных ротондах, курят, сдвинув шляпы на затылок, и шляются с фонариками и без них, спотыкаясь о насыпи и заграждения. В темно-синих униформах изредка из темноты выныривают бесшумно прогуливающиеся полицейские, которые тихим шепотом ведут невероятно милые разговоры. Их узнают, лишь натолкнувшись на них.

Между стволами деревьев виднеются приклеившиеся друг к другу и забывшие об окружающем мире неподвижные фигуры солдата в широко распахнутой шинели и обвившейся вокруг него девушки.

По краям тротуара, куда падает приглушенный синий свет от постоянно открывающихся в обе стороны дверей, наблюдается скопище подростков в полуоткрытых тренчах и с болтающимися на шее галстуках, с прыщавыми лицами, мощными челками и бакенбардами. У некоторых из них волосы зализаны назад. Неподвижно застыв, они наблюдают за движением, остановками встречных потоков людей и отделяющимися от толпы нашедших друг друга парочками.

Если девушка на мгновение окажется оттесненной из общего потока на мостовую, то к ней немедленно подкатывают солдаты, заявляя почти покровительственным тоном:

– Ну что, малышка, пойдем вместе наверх?

В ответ она обычно нерешительно пожимает плечами, ведь в этой части города абсолютное преимущество отдается солдатам германской армии.

На другом же берегу этого людского потока ближе к дверям, концентрируя на своих плечах скупые лучи синего света, стоят уже ждущие девушки. Подошедших к ним поближе встречает их тёмный как ночь взгляд грубо размалеванных хищных глаз. Когда поток прерывается, обе эти группы оказываются стоящими лицом к лицу и стараются делать вид, что они не замечают друг друга.

Самые же удачные встречи почти всегда происходят в глубокой темноте. Безошибочным чутьем все более или менее подвыпившие, почти разучившиеся говорить солдаты находят то, что ищут, – не профессионалок, а совсем молоденьких, прилетевших сюда на огонек со всего города модисток и портних. Причем последние утверждают, что вынуждены заниматься этим потому, что у них нет работы.

– Это не моя профессия, – бормочут они. – Я занимаюсь этим, чтобы не умереть с голоду.

Бесчисленное множество маленьких кафе, расположенных одно возле другого. Двери в них почти всегда находятся в движении, и кажется, что они начинают даже расширяться. В кафе, уворачиваясь от затемняющих портьер, заходят группы солдат, а пропустив стаканчик, толкают вновь крутящиеся двери, чтобы выйти.

– Дружище, а здесь ничего не изменилось, – уже на улице удивляются они.

«Он» сам при выходе на улицу испытал нечто подобное и в одиночестве вернулся назад к стойке буфета. Ведь там по сравнению с шумом улицы относительно тихо. Своеобразная пустыня со сверкающими незанятыми столиками, многократно отражающимися в зеркальных стенах.

Сзади подошел какой-то человек, раскачивая бедрами и смешно выбрасывая вперед руки. Судя по его манерам, можно предположить, что это настоящий ловелас.

Вдоль стойки бара с деланой небрежностью расположились подростки, имеющие облик сутенеров. Все они, стараясь не менять положения, украдкой следили за всем происходящим. Тогда «он» подошел к стойке и хриплым голосом, нарочито на плохом французском, сделал заказ и немедленно расплатился, хотя никто его об этом не просил.

Его обслужил сам владелец винного погребка в кожаном фартуке, рубашке с длинными рукавами и бычьим затылком. Причем выражение его лица постоянно менялось. Стараясь никуда конкретно не смотреть, хозяин везде натыкался на свое отражение в зеркалах, откуда глядело измученное лицо с изборожденным морщинами лбом, потным носом и ввалившимся маленьким ртом. Хорошо осознавая, что делает и что это может быть опасным, он тем не менее всем своим видом показывал неприятие гостя, стараясь его не замечать и совершая в то же время как бы извиняющиеся движения.

В заведение ввалился какой-то солдат с красным, пылающим лицом и застыл при входе, стараясь разглядеть посетителей. Тогда «он», убрав локоть со стойки, заговорил с ним:

– Иди сюда. Выпей со мной кружку пива.

Солдат вытаращил глаза, криво усмехнулся, но остался стоять при входе, застыв как изваяние. Этот вояка был уже настолько пьян, что почти не соображал и не мог адекватно оценивать происходящее. До него приглашение выпить пива просто не дошло. Так ничего и не поняв, этот уже хорошо подгулявший и раскрасневшийся тиролец внезапно развернулся и исчез во мраке ночи.

Лицо хозяина заведения заметно вытянулось, и атмосфера в кабачке стала напряженной. Замерли даже два матроса, которые, что-то напевая себе под нос, в уголке зажимали какую-то девчонку.

В кафе ему явно не везло. Пройдясь по залу, «он» попытался заговорить с молоденьким солдатом, уверяя его, что сам солдат, и предлагая даже показать ему свою солдатскую книжку. Однако юный старший стрелок оказался не в настроении и мрачно изрек:

– Здесь доступны буквально все женщины. Причем любого возраста. Я видел, как на улице прогуливалась одна шикарно разодетая девица. На вид совсем неприступная. И тут к ней подошел проходивший мимо начальник финансовой части, просто кивнул ей, и она пошла с ним. Нет, немецкие женщины совсем другие. Они гораздо скромнее и чище. Но здесь все по-другому, и надо это признать.

На улице «он» присоединился к толпе подростков, а затем пристроился за двумя грациозно шагавшими с недоступным видом девушками. Однако попытка установить с ними контакт ни к чему не привела – они не удостоили его ответом, но устремились за двумя проходившими мимо солдатами. «Он» хотел было пойти рядом с ними, но ему мешали фонарные столбы и тесно приклеившиеся друг к другу парочки. Его оттеснили, и «он» потерял было свои жертвы в темноте, но нашел их снова.

– Итак, мадемуазель, не хотели бы вы прогуляться со мной? – по-французски обратился «он» к одной из них.

В ответ тишина.

– Вы такая задумчивая или просто не в настроении?

Опять никакого ответа.

– У вас не найдется времени, чтобы немного…

– Что надо?

– Заняться любовью… Вы не прочь?

Молчание.

– Если вы хотите что-нибудь выпить, то мы можем пойти куда-нибудь.

В тусклом свете они посмотрели в глаза друг другу. Тогда она увидела, что «он» от усталости стал чуть ли не прозрачным, а глаза у него увлажнились.

– Но вы же не немец…

– Немец. Я был солдатом, но меня перевели.

– Знаете, я не люблю гражданских.

Эта глупенькая молоденькая девица с низким, немного нахмурившимся лобиком и ярко накрашенным ротиком явно хотела выглядеть взрослее и опытнее.

Латинский квартал

Над крышами нависла огромная черная туча, которую принесло откуда-то с востока, где все послеобеденное время висело фиолетовое марево. На западе же светит ослепительно-яркое солнце. Его горячие лучи касаются только мансард, печных труб и верхнего этажа на одной стороне улицы. С противоположной же стороны налетают порывы холодного воздуха. В потоках поднимающегося из узкой улочки воздуха в небе над крышами завис голубь.

Уже прошел короткий дождь, окрасив мостовую в черный цвет. Теперь же падают лишь отдельные крупные капли. На улицах разливается тепло, но запахи непривычно отсутствуют. Необычно светлый, хотя и дождливый вечер. Однако палящий свет наверху, освещающий крыши и окна, создает какое-то давящее ощущение.

В глубине же улицы из серых и фиолетовых красок проступают фасады, которые как бы отодвинулись назад. Мириады длинных окон, напоминающие широкие бойницы. Большинство из них без ставен. Только голые разрезы и никаких горизонтальных линий. Тем не менее вереница фасадов домов производит впечатление густой заселенности и необычайного уюта.

Много оттенков серого и желтого цветов. На их фоне иногда высвечивается маленькая вывеска «Отель», смотрящаяся как изогнутый кольцевой сегмент, расположенный перпендикулярно к фронтальной части дома.

Маленькие овощные лавки, всего в два метра шириной, еще открыты. В них осталась всего пара пучков редиса и моркови. Увядшие тюльпаны сложены друг на друга черенками в одну сторону.

В каждом втором окне видны книги и старинные предметы.

«Он» еще не ужинал, и теперь, забыв шляпу, несмотря на надвигающийся дождь, подсчитывает возможные расходы. В глубине одного магазинчика – их внутренние помещения часто имеют ширину в несколько комнат – горит единственная электрическая лампочка в огромной хрустальной люстре. В голубоватом полумраке вырисовываются лишь спины посетителей. Тротуар же перед ним настолько узкий, что «он» не может отступить назад, чтобы прочитать название.

На противоположной стороне – очередная антикварная лавка. «Он» переходит через проезжую часть и ныряет туда. Многие стулья буквально парят в воздухе на рифленых, утончающихся книзу ножках в стиле ампир или возвышаются на упругих массивных ногах в стиле рококо с растопыренными когтями и бледно-розовой или сине-зеленой шелковой дамасской обшивкой. Гравюры и прочие шедевры XVIII века.

Затем «он» снова пересекает дорогу. И так зигзагами продвигается вперед по кажущейся бесконечной улице.

Вечерняя прогулка

Над Пантеоном[21], если смотреть со стороны острова Сен-Луи через широкую брешь улицы Жана дю Белле, проплывают огромные одинакового цвета облака. Есть только несколько открытых мест, откуда видно потемневшее золото и атласная синь его строения.

Наверху, похоже, дует сильный ветер, разгоняющий небольшую дымку. Солнце уже начало утопать в сумерках. Церковь Сент-Этьен-дю-Мон расположена левее и ниже главного портала Пантеона, и кажется, что она держится менее уверенно среди моря крыш, чем Пантеон. Дома, слегка накренившись, рвутся вверх. Тенденциозная башня с ажурным фонарем, боязливо притулившийся фасад, словно выпиленный тончайшим лобзиком, если смотреть со стороны. Его портит только длиннющий понтон шиферной крыши, смотрящийся как железный лист, без швов и слуховых окон, непотопляемый и несгораемый. Позади же него из лицея Генриха IV возвышается широкая и слегка рогатая башня Святой Женевьевы.

Перед поперечным нефом церкви Сент-Этьен-дю-Мон теснится невыветривающийся, водонепроницаемый желто-зеленый башенный блок политехникума. При этом дома одеты в благородный серый и синий цвета.

В зеркале Сены отражаются почти бесцветные облака, плывущие с запада куда-то далеко на восток. В воздухе ощущается приближение заморозков, хотя плакучие ивы, наклонившиеся к реке в сквере у собора Парижской Богоматери, уже покрылись молодой зеленью. Широко раскинувшиеся густые кроны каштанов, способные, не меняя окраски, выдерживать как сильную жару, так и лютый холод, стоят теперь словно в белой пене, как разорвавшиеся звезды.

Дома на набережной де Бетюн. Большие простые, идущие в одном направлении плоскости, тесно примыкающие друг к другу и незаметно повторяющие изгибы набережной. На них свет как будто концентрируется, и создается впечатление, что они его задерживают.

Все дома выкрашены в одинаковый молочный цвет, но в то же время каждый из них имеет свой неповторимый оттенок – розовый, оливково-зеленый, желтый. Балконы отсутствуют, тонюсенькие карнизы, планки с украшениями, благородные очертания высоких, не имеющих четких профилей окон, которые при открытых жалюзи кажутся втрое больше и отличаются простыми решетками. Равномерно рассеянный близорукий взгляд жалюзи с одинаковыми короткими и узкими щелями.

Один фасад имеет над окнами скупое подобие гирлянды, почти не просматривающуюся под толстым слоем краски, но тем не менее сохранившуюся. Другой разделяется тонким и узким пилястром. Все они очень высокие и на много этажей возвышаются над могучими старыми тополями на набережной.

Широкие простые порталы с маской сатира на замковом камне или фланкируемые двумя выдающимися вперед кариатидами. Старые узкие фронтоны с окнами без жалюзи, только голая стена и вертикально врезанные прямоугольники – но они не смотрятся бедно. Поверхность незаметно искривляется то немного вперед, то слегка вовнутрь, при этом либо притягивая побелку, либо отслаивая ее и сбрасывая. Один фронтон стоит близко от моста, и каждая щель отдает в белизну, переливаясь синим и лиловым цветом.

После моста Сюлли «он» сворачивает к отелю «Ламбер», принадлежащему Чарторыйским. Его ограда квадровой кладки с грубо отесанной лицевой стороной идет к вершине острова. Большие арочные окна до самого верха заложены мешками с песком. И когда меркнет дневной свет, они начинают светиться изнутри. Тогда сухая зернистая белизна приобретает влажный перламутровый оттенок.

Рыбаки, на спины которых глядят многочисленные окна, на фоне высотных домов смотрятся на удивление маленькими. Где-то с легким скрипом вовнутрь открываются жалюзи, и в проеме появляется женская фигура в накидке, держащая голые руки на решетке. Одновременно на каком-то этаже окно закрывается, легко, без усилий. Слышится только тихое дребезжание стекла. И на фоне всего этого от проходящей мимо баржи медленно поднимается пар.

Другая прогулка

Улица де Турнон, прилегающая к Люксембургскому дворцу с садом. Идет дождь. Стены здания отливают глубокой чернотой. На их фоне видно, как отвесно падающие капли, попадая на них, резко тормозя, начинают медленно стекать вниз. Позади дворца над садом нависли беспокойные, ярко подсвечивающиеся тучи. Возвышающиеся громадные серо-желтые башни устремляются навстречу бледно-голубому небу, придавая картине какой-то нереальный вид. Их как крыша накрывают низко висящие, бесформенные и рваные облака, несущие в себе дождь.

Низкий центральный павильон с пологим куполом над воротами. Более высокие громоздкие угловые павильоны. Плотно подогнанные друг к другу камни. Колонны, сложенные в стиле рустик[22], на которых кое-где виднеются белесые промоины.

Сильные порывы ветра перемешивают нити дождя, заставляя капли падать то отвесно, то косо.

На ветру полощется большое полотнище флага со свастикой с гнущимся в левую сторону флагштоком. Солдат люфтваффе в постовой шинели без поясного ремня и расстегнутый на все пуговицы с ручным пулеметом на широком ремне. Он то и дело ныряет во второй щитовой домик, окрашенный в черно-бело-красную полоску. Первый же такой домик моют двое французских рабочих в беретах. В этом им помогает дождь.

В воротах появляется лейтенант и, косясь на дождевые тучи, в нерешительности останавливается. В окне же правого углового павильона видна фигура унтер-офицера, одетого в рабочую блузу на голое тело, зевающего во весь рот и вслушивающегося в звуки барабанящего по крыше дождя.

Внезапно сквозь поредевшую дождевую завесу стали пробиваться горячие и колющие лучи солнца, под которыми заблестели шиферная крыша павильона и молодая зелень сооружений слева от него. И сразу же стало надвигаться огромное море синевы с ватными берегами. Дождь прекратился как по мановению волшебной палочки, и от брусчатки пошел пар.

Ворота Сен-Мартен

Правый тротуар повышается, а проезжая часть по левую руку, наоборот, понижается. Ступеньки ведут вниз. Внизу во впадине – ворота, похожие, если смотреть с боковой стороны, на надгробную плиту. От кривой связки из брусьев наверх идет кирпичная стена. Она белая с фиолетовыми тенями и нежными золотистыми, а также серо-зелеными оттенками, которые в сумерках удивительно фосфоресцируют. Фасады домов, высотой в три раза больше, чем ворота, недовольно отступают.

Бездонное голубое небо, отдающее в зелень и очищенное ветрами, еще светлое, хотя солнце уже давно зашло за горизонт. Кажется, что темнота никак не может пробиться сквозь завесу солнечного света. Вниз по бульвару тянет холодом. Полумесяц, словно слабый отпечаток самого себя, кажется, вот-вот исчезнет, но вместо этого, как бы подпитавшись медью, он начинает светить во всю свою мощь.

Улица д’Абукир

Серое небо затянуто дымкой, и оно начинается сразу над крышами. Если выглянуть наружу, то от мелкой измороси на кончике носа и ресницах останутся нежные капли. Брусчатку словно слегка обрызгали чернотой, и постепенно она темнеет, но не блестит. Наступление сумерек угадывается лишь по тому, как мрачнеют стены домов. Но небо еще хранит бледный инертный свет.

Улица д’Абукир. Все еще угадываются очертания площади Побед с королем на коне. Иногда взгляд ловит круп лошади с пылающим хвостом, на котором держится памятник, а порой проникает сквозь ее вздыбленные, отбрасывающие тень передние ноги и видит длинноволосого Луи с лавровым венцом на голове.

Маленькая арена, разделяющаяся на части широкими отрезками дорог. Застывшие вогнутые вовнутрь фронтоны со следами золота, бронзы и коричневой краски. Впалая линия крыш, немного плоскогрудые пилястры под толстым слоем побелки, слишком много печных труб, мансард и вкрапленных над ними чердаков.

Порой взгляд скользит по длинной свежевыкрашенной стенке фасада. В конце широкой погружающейся в сумерки улицы видна темная часть павильона Лувра.

Монмартр, улица маленькой плитки

Пахнет рыбой, хотя лавки почти все закрыты, а телеги разъехались. На улице валяются листы салата и капусты, в которые суют свои морды собаки.

В пустой мясной лавке горит электрический свет. В свежевымытых мраморных тумбах растут лавры. Мясник, уперший в бока голые руки. Закрываются раздвижные решетки.

Оживление наблюдается только в булочных. Большинство же магазинчиков тупо смотрят на улицу закрытыми темно-рыжими и зелеными металлическими ставнями.

Еще работающие освещенные лавки хорошо просматриваются и кажутся глубже, чем на самом деле. Электрический свет еще не падает на улицу и освещает только внутренние помещения, как в аквариуме.

Сплошные кафе-бары. Последние посетители стоят, облокотившись на столешницы. Кассирша встала с высокого сиденья. Официанты протирают столешницы и сгребают в кучу древесные опилки. Разговоры ведутся вполголоса. Среди них или рядом находится либо сам хозяин заведения, либо кассирша, проверяя чистоту столешниц и наблюдая за прохожими. Порой в пустых помещениях эхом разносятся монотонные сетования, вялые беседы, перемежаемые глубокими вздохами.

Бют-Шомон

Густая зелень подросшей травки, прижимаемой к земле ветром, дующим в сторону холма. Узкая песочная дорожка круто поднимается вверх к первому бугру. Вперемешку стоят пустые металлические стулья. Деревья сильно раскачиваются. Свечи у каштанов еще коричневые, а листочки только начали распускаться. Платаны же, усеянные старыми плодами, в большинстве своем стоят голые.

Местность совсем не защищена и открыта северным и восточным ветрам. В низинах кустарник уже покрылся однотонной яркой зеленью. У подножия северного склона, на берегу озера, колышутся ветки туй, жалких подобий кедров.

С развевающейся на открытом ветру светлой гривой волос на зеленом склоне, усевшись на тонкий стульчик, сидит школьник с книгой в руках. На ее корешке можно прочитать: «Жан Расин. „Андромаха“».

Парапет и ступени выполнены из серого бетона под стать стволам деревьев, повторяя их изгибы.

На втором холме виднеются остатки скал, которые закрепили бетоном. Ротонда без центра притягивает к себе подростков. Мальчишки обсуждают подругу одного своего товарища: «И появиться бы с такой в Бют-Шомон…»

Топот детей слышится на многочисленных лестницах галерей.

При взгляде вниз на гладь озера видно, как набегающие небольшие волны создают какой-то странный рисунок. Над озером нависает худосочное сливовое деревце, усеянное розовыми цветочками. Рядом проплывает утка с темной головкой и блестящим желтым клювом.

Площадь Вогезов

Первый по-настоящему теплый и приятный весенний вечер. Небо кажется далеким и одновременно низким, равномерно окрашенным в золотистый цвет.

Все улицы уже лежат в тени. Однако вдалеке по-прежнему в конце улицы Фран-Буржуа видна залитая солнцем восточная часть площади. Она кажется красной и бело-желтой. И все это дополняет золотисто-серое мерцание крутых и незамысловатых шиферных крыш.

Площадь еще не привыкла к свежей задорной зелени каштанов. Она отгораживается от нее краснотой кирпичей. Листочки же, хотя и полностью распустились, тесно прижимаются друг к другу в ожидании периода цветения. Деревья, как оказалось, спокойно пережили зиму и теперь находятся в полной боевой готовности. Все каштаны покрылись соцветиями, представляющими собой пока большие шишки.

Грабы в конце сооружения стоят еще почти голые. Непрерывно чирикают воробьи, многие из которых купаются в песке.

Дети от десяти до двенадцати лет, мальчики и девочки, играют на газонах среди фонтанов и стульев в «разбойников и жандармов». При этом принцессы, которых разбойники сначала схватили и увели в рабство, а затем отпустили, не испытывают большого желания бежать. Слышатся возгласы:

– Не валяй дурака!

– На помощь!

– Убегай скорее!

Северная сторона площади еще освещена. Оконные рамы, выступающие замковые камни сводов отбрасывают широкие тени, а печные трубы образуют на шиферных крышах огромные теневые поля в восточном направлении. На западе же между двумя застывшими друг против друга и разделенными по центру печной трубой ниспадающими шиферными склонами стоит солнце. Труба явно мешает потоку света, но нельзя считать, что она заслоняет солнце.

Крыши перед этими склонами, находящиеся в собственной тени, производят впечатление, что от них исходит холод, поскольку они слишком наклонены по отношению к свету. Печные же трубы одиноко торчат, устремляясь в небо.

Поражает краснота старинных кирпичей. Карнизы дали усадку и накренились.

Воскресенье – остров Сен-Луи

Вид через парапет моста Мари в западном направлении. Небо закрыто тучами. Над Дворцом правосудия вырастает сливового цвета стена дождя, перемешивающегося с градом. Только что светило палящее солнце и поэтому душно. С моста можно дотронуться до веток огромного старого платана, растущего среди камней набережной и накренившегося в сторону реки. Он весь стоит покрытый только что проклюнувшимися свежими и блестящими красновато-зелеными листочками. Наряду со старыми шаровидными плодами на его видавших виды ветвях на фоне ненастного пурпурно-голубого неба видны маленькие желтые и частично багровые завязи.

Ноги многочисленных прохожих шлифуют покрытие моста и набережной. Люди почти не разговаривают. Лотки букинистов открыты, организуя образование на ходу. Один продавец стоит на мостовой и следит за тем, чтобы никто ничего с собой не прихватил. Прямо посреди толпы на низеньких двойных скамейках спиной к спине сидят пожилые люди.

Сидят и подростки, небрежно перебросив руку через подлокотник. Дети, запрокинув голову, смотрят прямо в лицо прохожим. В детских колясках видны личики спящих глубоким сном младенцев с капельками пота на лбу.

От отхожих мест, перед которыми, зажав носы, выстраиваются целые очереди, на версту распространяется зловоние.

Возле острова стоят лодки, оборудованные под прачечную – три соединенных корпусами и удерживаемых канатами судна с высокими черными и изъеденными ржавчиной жестяными дымовыми трубами, которые возвышаются над всей территорией возле моста. Антресоли наверху открыты. Через волнистую же металлическую сетку видны натянутые рядом друг с другом веревки для сушки белья. На уровне ватерлинии под зеленоватой крышей из толстого стекла находится сама прачечная. Там что-то целыми днями дребезжит и вибрирует в такт работающим стиральным машинам и беспрерывно следующим друг за другом выбросам пара из дымовых труб.

Терраса с различными горшечными растениями и развешанными на крюках цветочными горшками. На железном садовом столе стоит клетка с сизым красноголовым постоянно чистящим перышки попугаем. Появились две черные большие собаки и стали сверху наблюдать за снующими за парапетом прохожими.

Трое ребятишек, один меньше другого, тихонечко, тесно прижавшись друг к другу, стоят на высоком парапете возле рыбака, который, скорее всего, и поднял их туда. Большинство рыбаков ловят рыбу с плоских лодок, привязав их к буйкам – запаянным канистрам из-под бензина – или к воткнутым в грунт пестрым штангам.

Со стороны фасадов домов напротив церкви Сен-Жерве едва просматриваются нежные цветочки тополей. Рыжий котенок, пристроившийся на дереве и чем-то с азартом лакомящийся среди молодой зелени.

К берегу ведут широкие, выложенные булыжниками пандусы и крутые лестницы. Камни тонким слоем покрывают влажные, оставшиеся после наводнения илистые отложения, перемешанные с цветочной пыльцой и платановыми семенами. По ним можно передвигаться почти бесшумно.

Под первой аркой моста Мари на деревянных козлах сохнут перевернутые кверху дном свежеокрашенные лодки. В своды, стены опор и переднюю часть волнорезов вделаны железные кольца и цепи, а в воду свисают старые тросы. Проходу мешают остатки затонувшего раздавленного понтона. Вода течет медленно, образуя цепкие пенящиеся водовороты.

Май 1941 года

Крыши – квартал Сен-Жермен

Вид из окна отеля. Бездонное небо уходит ввысь. На западе, куда можно посмотреть лишь вывернув шею и тесно прижавшись лицом к оконному стеклу, разливается усиливающаяся с каждой минутой золотисто-огненная краснота. Совсем далеко на юге проступают широко раскинувшиеся с усеченными и плоскими вершинами горы. Над крышами полный штиль. Не видно ни облачка.

Громадный старый отель с многочисленными двориками и низкими пристройками. Крыши частично покрыты цинком. Выступающие толстые швы на них располагаются на произвольных расстояниях друг от друга. Они чередуются с матовым сизового цвета шифером, не отражающим лучи заходящего солнца. Массивные печные трубы, выложенные из кирпичей и обложенные тесаными камнями, величественно возвышаются над коньками крыш. За ними виден лес темных проржавевших концов труб со всевозможными кожухами и колпаками.

Весь горизонт – за отелем жмутся друг к другу другие крыши – усеян сотнями подобных стержней и алебард. Крыши везде имеют изломанные линии и пристроены к мансардам. Они изобилуют различными открытыми люками, слуховыми оконцами, которые прячутся за массивными голыми трубами каминов. Настоящие навесы из листьев деревьев тоже со всей справедливостью следует отнести к этому миру крыш.

Отдельные полностью распустившиеся каштаны наполняют дворы неповторимым ароматом. Жирный неуклюжий голубь пытается проникнуть под каштановую крышу. Но там уже облюбовали себе место несколько ласточек. Они объединились и устремились на пустынную улицу, заглушив своими громкими криками все остальные шумы.

Позади леса печных труб возвышается элегантный, отделанный золотом купол собора Дома инвалидов, овеянный ветрами и омытый многочисленными дождями, но сохранивший свое непередаваемое свечение. В промежутке стоят вертикальные колонны с гирляндами.

Солнце на западе осветило еще одну большую группу облаков и внезапно перебросилось на нетронутые им до той поры крыши домов. Теперь красным золотом стали гореть отдельные печные трубы, люки, слуховые оконца и шиферные панели. Перед тем как окончательно закатиться, солнце на некоторое время коснулось и водной глади. Даже на дороге разлились языки бронзового света, и плечи аббата, пересекавшего ее, окрасились золотом.

Лето 1941 года

Завоеванное министерство

Ограда – сплошь копья с позолоченными наконечниками высотой в человеческий рост – установлена на каменном основании. Передняя часть двухэтажного домика проходной служит караульным помещением для полдюжины молодых солдат люфтваффе.

Слышатся звуки рояля. Пианист в форме с ремнем на поясе и в полной экипировке пытается подобрать мелодию популярной песенки, услышанную им накануне на Монмартре. Рядом с ним сидит, задумчиво подперев щеку, его товарищ, постукивая время от времени по одной из басовых клавиш кончиком мундштука своей трубки, которую он держит в другой руке. Из смежной комнаты им отвечают душераздирающей зевотой. Все плавает в облаках сизого табачного дыма.

Обстановка состоит из различных частично сильно потертых кресел и диванчиков. На каминной полке стоят роскошные настольные часы в корпусе из розового мрамора и бронзовая скульптура с позолотой. Сбоку расположились каски и консервы с колбасой.

В глубине кресла один солдат, наморщив лоб, читает брошюру «Подлинные истории». На окрик унтер-офицера он никак не реагирует, делая вид, что не слышит. Унтер-офицер заполняет вахтенный журнал. Рядом с ним протирает пыль средних лет уборщица.

Она кашляет, прикрываясь фартуком, и бормочет:

– От этого дыма можно просто задохнуться.

Летом несколько помпезных кресел выносится на свежий воздух – рядом с оградой есть местечко, не просматриваемое с улицы, и там, развалившись в кресле, положив ноги на подлокотники и заложив руки за затылок, можно позагорать. Это не очень удобно, поскольку приходится задирать ноги, согнув их в коленях, которые начинают торчать выше головы. Но большего от такой мебели ожидать не следует. На позолоченных наконечниках копий ограды и в отцветших кустах сирени недовольно чирикают стаи воробьев.

Возле двери, ведущей в занятый под архив длинный флигель, словно на часах застыла фигура ангела.

Центральная лестница, несмотря на обеденное время, все еще затемнена. На четвертом этаже одна из ближних к лестничной клетке комнат находится в распоряжении командования тайной полевой полиции. Там стоит устойчивый запах гарцского сыра и одеколона «Королевский папоротник». Господа, поглощая кучу бутербродов, щеголяют в домашних тапочках и вязаных жакетах.

От углей из камина на картотеку падает дрожащий отблеск, освещая десятки тысяч карточек цвета морской волны. На каминной же полке в ряд выстроилась богатая коллекция гипсовых фигурок коломбин[23] в коротких юбках, а также скульптурная группа возницы с лошадьми, обвешанная оболочками от сосисок. На стене висит великолепная картина, изображающая набережную де ла Турнель, залитую зимним солнцем и сверкающим под его лучами инеем с видом на капеллу собора Парижской Богоматери. В картине преобладают белые, фиолетовые и светло-желтые краски.

В длинных коридорах располагаются многочисленные пустые кабинеты. Каждая дверь в них взломана, а шкафы и столы от вандальных действий покрыты глубокими царапинами. На выдвижные же ящики помпезных столов из красного дерева вообще без слез смотреть невозможно. Бесчисленные письма рассыпаны на полу, сквозняк листает страницы фотоальбомов, и все покрыто слоем пыли в палец толщиной. Жуткую картину дополняют настольные календари, на которых везде одна и та же дата – 14 июня 1940 года.

Валяющиеся повсюду газеты пестрят заголовками: «Бронетанковые формирования противника успешно прорвали…», «Бои продолжаются по всему фронту…». Карты с замками департамента Эна и линии Вейгана южнее Соммы…

В длинном, как кишка, и заброшенном кабинете секретаря, разбиравшего в тот день почту, на столе так и остался стоять кофейник рядом с рыбными консервами, и до сих пор лежат письма с указанием, что вся дипломатическая почта для Мадрида должна быть вечером передана курьеру. На других же столах валяются тюбики с помадой, короткие дамские зонтики и кисточки для припудривания. Теплый плед с бахромой… Все брошено при массовом паническом бегстве…

В одном из выдвижных ящиков так и остался лежать недочитанный роман. На окнах жалюзи до сих пор опущены, и при проникающем сквозь них солнечном свете помещение находится в каком-то желто-коричневом полумраке.

Комнаты с открытыми стенными шкафами с голыми коричневыми полками, зелеными абажурами настольных ламп и такими же зелеными картотеками. Кабинеты начальников отделов, обставленные лучшей современной мебелью из стекла и никеля…

Обтянутый свиной кожей салон для приемов с узкими панелями из вишневого дерева и коричневыми с желтым рисунком мягкими коврами. Однако в один не самый лучший день куски кожи размером до двух квадратных метров были аккуратно вырезаны, и на их месте остались только неотесанные рейки. Инструмент этого варварского действия – маленький министерский перочинный нож – так и остался лежать на подоконнике.

На отдельных письменных столах стоят батареи телефонных аппаратов всевозможных годов выпуска. Динамики и микрофоны у большинства из них вывернуты.

На стенах висят карты с заштрихованными синим карандашом территориями, а также карта Европы с тщательно нанесенной на нее германо-русской демаркационной линией. С портрета на все это взирает лик известного французского математика Жюля Анри Пуанкаре с выпуклым лбом.

В кабинете заведующего африканским отделом на стенах висят большие бурого цвета, потемневшие фотографии танцовщиц из марокканского города Марракеш и негритянок со стройными спинами, обхвативших плечи руками. Есть и несколько фото коллегии священников, на которой запечатлены четыре господина с солидными животиками в компании пестро одетых гофмаршалов и улыбающихся негров во фраках, сверкающих своими белоснежными зубами.

Рядами стоят бутылки с красным вином и копировальными чернилами. В одном из шкафов болтаются белые галстуки.

В надстроенном шестом этаже кабинеты с низкими потолками тоже пусты. Коридоры же имеют стеклянную крышу, и летом здесь невыносимо жарко. Тут располагался отдел по работе с прессой. В проходах лежат выцветшие и вздувшиеся от жары кипы газет – в основном в них собраны все провинциальные немецкие издания первых месяцев войны, стопки которых аккуратно перевязаны.

Отсюда можно выйти на крышу поперечного здания, где стоит брошенная позиция зенитной установки, обложенная мешками с песком. Везде валяются листовки и высохшие трупы кошек и птиц. Со всех сторон, куда падает взор, на серо-голубом небе клубятся тучи с колыхающимися гребнями. Сверкает море крыш, от которых исходит испарина. Нестерпимо блестит купол собора Дома инвалидов. Видна группа школьников, гуляющая возле него на площади.

Разграбленные и опустошенные помещения неудержимо притягивают к себе солдат различных охранных подразделений и разного рода гражданских лиц из оккупационных учреждений. На этом складе различных предметов, представляющих собой особую ценность, как для продажи, так и сохранения в качестве сувениров, можно найти пресс-папье, печати от государственных договоров и многое другое.

Во время прочесывания заброшенных кабинетов иногда происходят нежелательные встречи и шокирующие неожиданности. Там можно натолкнуться на солдата, уснувшего у роскошного письменного стола из красного дерева за чтением литературы типа «Я была служанкой Адольфа Гитлера». То обнаруживаются совершенно чужие господа из непонятных учреждений, опробывающие пишущие машинки и обыскивающие книжные шкафы. То вдруг в каком-нибудь помещении зажжется десяток лампочек на люстре. Бывает, что из глубины этажей с неслыханной скоростью прибывает лифт.

Толстые ковры позволяют двигаться бесшумно. После секундного шока от неожиданной встречи люди приветствуют друг друга небрежным движением руки и обмениваются испытующими взглядами.

Случается, что внезапно начинают бить часы, а в каминах пепел от частной корреспонденции вдруг приходит в движение. То слышится звонкая капель. В то же время сигналы автомобилей снаружи кажутся очень далекими и невероятно глухими. И тогда вся эта возня с поиском предметов уже не представляется веселой прогулкой и начинает чудиться, будто за дверью кто-то притаился.

Притягательные девушки

Пригородный поезд, устремляясь из города, почти бесшумно начал разгоняться на прямом участке пути. Дверь. Помещение для багажа. Стоящие в центре вагона пассажиры. Они стоят, широко расставив ноги и цепко держась за блестящий поручень, хотя поезд идет мягко и без рывков. Среди них немало хорошеньких молоденьких девушек. Слышатся приглушенные разговоры. И только вклинивающиеся в них порой громкие звуки баварского диалекта нарушают общую тональность.

У большинства пассажиров тусклые русые волосы, которые никак не сочетаются с ядовито-желтой окантовкой головных уборов. Детский пушок на щеках. У многих – блеклые веснушки на лицах.

Монотонная болтовня звучит как птичий гомон из клетки, установленной на вагонный брезент, приспособленный для перевозки ручной клади. И чужеродная речь практически не нарушает общую тональность звучания.

На неудобных местах сидят исключительно французы. Они молчат.

Субботний вечер. Душно. Ощущается приближение грозы.

Кажется, что минуты, разделяющие остановки на пригородных станциях, тянутся вечно. Нахмуренные брови, окаменевшие и широко раскрытые веки, глубокие морщины на лбу и в уголках рта. Одна женщина непрерывно нервно всхлипывает. В ее потухших глазах одновременно читается и страх, и ненависть, готовность к бесконечному ожиданию отмщения. Тем не менее она непрерывно смотрит на девушек, но не на лица, а на волосы и отдельные детали их одежды.

Молодой человек в пятнистом пиджаке кокетничает глазами с девушками, хотя его узкий рот плотно прикрыт, а ноздри трепещут.

Женщина в черном, лицо которой прикрывает вуаль. Накрашенные темно-красные губы немного втянуты, но толстый слой помады все равно оставляет их яркими. Дышит она ровно, и ей явно хочется прикрыть глаза и ото всех отвернуться. У нее дряблая кожа на шее и выглядывающий один седой локон из-под шляпки. Ей надо выходить, и она тихо произносит: «Пардон». Девушки немедленно расступаются, освобождая проход.

Женщина невысокого роста, кажется, слегка прихрамывает. Высокий ворот жакета создает впечатление, что ее большая голова приклеена прямо к туловищу. На долю секунды она прикрывает глаза, словно засыпает, но затем вновь их открывает.

Некоторые девушки устали стоять и распределились по освободившимся местам. Они сели быстро и бесшумно. Одна из них от солдатского комплимента смутилась и покраснела. Другие же пассажиры делают вид, что ничего не замечают. Однако такое ее в принципе безупречное поведение воспринимается французами как ненормальное в их понимании. У некоторых из них лица даже немного скривились. Они попытались поддержать общие разговоры и начали включаться в них со своих довольно отдаленных мест, но большинство их реплик так и повисло в воздухе.

На станции Сен-Жермен-ан-Ле толпа рассосалась, разбившись на пары и небольшие группы. Ласточки летали у них прямо над головой. В садах и огородах, спускавшихся к Сене, низко наклонившись или вовсе стоя на коленях, работали одинокие женщины.

Длинные грядки клубники. Отцветшие вишни почти без зеленых завязей. За стеной гнущихся под порывами ветра лип кричало множество различных птиц. Воздух становился все более влажным, и чувствовалось, что дождь может пойти с минуты на минуту. Над лесным массивом, чуть ли не касаясь верхушек деревьев, летел большой транспортный самолет. Облачность была очень низкой.

Они зашагали по темно-серой асфальтовой дороге в лес. Мимо, едва не задев их, пронеслась стайка подростков на гоночных велосипедах, низко склонив головы к рулю. Миг – и их как и не было. В роще, состоявшей сплошь из молодых деревьев, чьи стволы были не больше пальца толщиной, на земле, покрытой зеленой травкой, отдавая золотом, весело потрескивая, плясало большое пламя костра, почти не дававшего дыма. Рядом сидел лесоруб.

Парковая стена

Несколько километров стена парка проходит рядом с проселочной дорогой. Вначале стена снабжена своеобразным гребнем, состоящим из вертикально поставленных и изборожденных желто-коричневыми трещинами кирпичей, которые горят под лучами солнца. Однако там, где есть новая штукатурка, этих трещин почти не видно.

На самой же стене штукатурка местами отвалилась, и там видно, что кладка состоит из неотесанных круглых булыжников, которые зачастую являются довольно крупными – величиной чуть ли не с голову. Между собой они скреплены строительным раствором, обнимающим их толстым бугристым слоем.

Кое-где этот раствор обветшал и раскрошился, и в этих местах камни просто лежат друг на друге, держась под своим весом. Основание стены скрыто в густых зарослях крапивы, начинающихся от придорожной канавы.

Внезапно появился выкошенный участок. Чей-то серп прошелся от канавы до камней, оставив после себя желто-зеленый ковер из скошенной травы. Стоит наполовину заполненный ею мешок с широко распахнутой обвисшей горловиной, рядом с которым лежит тускло поблескивающая серая металлическая фляга. Недалеко растут колючки с плотными стеблями и широко разросшееся алоэ.

Пройдя некоторое расстояние, «он» увидел, что стена стала терять свою обветшалую кирпичную верхушку, открывая голые камни. Некоторые из них отсутствуют, а чуть дальше обвалилось уже несколько рядов. Стена стала ниже, и с бугристой асфальтовой дороги уже можно через нее заглянуть. За ней же плотно растут деревья, образуя настоящий темный лес и заслоняя солнце, лучи которого пробиваются через их крону лишь в отдельных местах.

Приглушенная зелень вязов. Их изъеденные листья начинают засыхать. При этом многие листочки вообще опали.

Если остановиться и прислушаться, то становится различимым тихое потрескивание и шуршание. Наверняка оно производится мелкими вредителями. Неподвижно вытянувшись, вниз к стене спускаются червяки, паря и крутясь в воздухе над нагретыми камнями на своих невидимых глазу нитях.

Просвет. Кажется, что небо под тяжестью туч опускается до самой стены. Отдельные одиноко стоящие дубы, покрытые молодой зеленью листвы, как короли горделиво протянули свои ветви, на которых торжественно расселись вороны.

Дальше снова начинается настоящий лес.

В стене прямо у земли образовалась дыра, как будто бы ее насквозь пробило пушечное ядро, и становится ясным, насколько она толста и из чего помимо камней состоит – широких слоев желтоватого строительного раствора, земли и корней.

Из этой дыры в стене, кряхтя, показалась старушка, которая, посмотрев на дорогу, стала на веревке вытягивать из пролома непокорную вязанку дров.

Верх стены теперь позеленел, покрывшись пучками травы, белыми шапочками одуванчиков и молодыми дубовыми побегами с отсвечивающими медью листочками. Полное запустение.

Затем лес отступает, и позади стены видны одни только клубящиеся коричневатые облака на небе, гонимые теплым ветерком. Они все более уплотняются и начинают иметь неприятный свинцовый оттенок.

Ворота – две прямоугольные опоры из тесаного камня. Арка отсутствует. Только на одной опоре висит пустой фаянсовый горшок с изображением какой-то толстой птицы. Через эти ворота открывается вид на необъятный цветущий луг, где группами растут огромные каштаны, усеянные тысячами красивых свечек.

Остатки лесенки старинной аллеи ведут к светящейся под лучами солнца белой одноэтажной вилле с мансардной крышей в окружении высоченных пирамидальных тополей. Вдалеке, позади этого строения, вновь начинается напоминающий зеленый холм лес, чья распустившаяся листва отбрасывает глубокие тени.

Духота

Духота перед грозой. Стены выделяют тепло, и от этого становится невыносимо жарко. Нечем дышать. Стук в висках.

Над Вандомской площадью висит настоящий синий туман.

Печные трубы кажутся обветшалыми и производят тягостное впечатление. В конце улицы небо представляется сливово-синим – единственным цветом, который не вызывает жажду.

С места на место перескакивают неуклюжие голуби. Их крылья словно налились свинцом. Белье прилипает к телу, а глаза начинают болеть. И при всем этом из всех подворотен и боковых улиц веет жаром.

Сточные канавы непостижимым образом быстро заполняются водой, которая, на вид совершенно чистая, почти бесшумно несется мимо, образуя на своей поверхности легкую рябь.

Глаза то и дело натыкаются на собачьи экскременты и неприятно пахнущий мусор.

Бледно-серая старая, похожая на мопса, собака с выпученными глазами. У нее окрас как у серого в яблоках коня. Она беспрестанно чихает и с удовлетворением отрыгивает.

Лошади останавливаются возле фургона, и на их морды до самых глаз вешают мешочки и ведра из брезента с темными от влаги днищами. Они, переминаясь с ноги на ногу, пытаются их с себя стряхнуть. Рядом же, на тротуаре, лежат кубы прессованного сена.

Авеню де л’Опера. Серое поле припаркованных машин вермахта. На лбу постового перед комендатурой выступили капельки пота. Его лицо побелело как полотно и остается только надеяться, что он не упадет в обморок от духоты.

Длинный как жердь лейтенант войск СС с безучастной ко всему женщиной с соломенными волосами, кривыми ногами, широкими бедрами, загорелым лицом и длинным носом. Она что-то тихо говорит, и этот верзила навис над ней одним своим плечом.

Солдаты, скорее всего отпущенные в увольнение резервисты, на которых форма висит как мешок. С обвислыми задами, без штыков и в высоких ботинках на шнуровке, они изъясняются на кислотном и отстойном силезском диалекте. Обе руки у них заняты пакетами, и отдавать честь эти вояки могут лишь глазами.

Смотровое окно – место передачи посылок для пленных. Сине-бело-красные бумажные кокарды приклеились к стеклу, узкий проход в огромном штабеле похожих на муляжи почтовых пакетах.

Немецкое транспортное агентство. Стены сплошь увешаны фотографиями нашего вермахта с подписями на двух языках. На них изображены поднимающие волну своими носами катера с короткими крестообразными мачтами, небо, снятое с самолета и испещренное инверсионными следами, стреляющее ночью тяжелое зенитное орудие с языком пламени, вырывающегося из длинного ствола.

Там же были и фотографии с гастролей Берлинской государственной оперы в Париже. На фото – ярко-белое лицо примы, на три четверти закрытое мехами и букетами цветов.

Из агентства выходит последний служащий. Это молодой человек с блестящим пробором на черных волосах, изъясняющийся на двух языках и одетый в синюю спортивную куртку. Он медленно, посматривая в обе стороны улицы, закрывает полированным коротким ключом отделанную стеклом и никелем блестящую дверь, трижды поворачивая его вокруг оси.

Подняв вверх указательный палец, проезжую часть пересекают три работающие в агентстве немки в вязаных кофточках.

Две девушки-подростка с длинными волосами, круглыми личиками кокетливо прогуливаются, демонстрируя свои хорошенькие ножки.

У многих женщин неуверенная, спешащая походка. Некоторые явно натерли себе ноги и прихрамывают. Щеки ввалились, а губы крепко сжаты. Одна из них, явно вне себя от духоты, скривив рот в презрительной улыбке, стала, нервно подергивая щеками, дотрагиваться то до висков, то до прически, то до лба.

Перед кондитерской выстроилась очередь, заворачивающая за ближайший угол на боковую улицу. Там стоит и офицер люфтваффе из управления ВВС, который вот-вот готов взорваться от подступающего приступа бешенства. Он явно втерся в очередь, оттеснив двух женщин, и теперь вежливо пытается втянуть в себя живот и отодвинуться от них. Но благодарности это не вызывает. Вблизи от него стоят две дамы из Красного Креста в позе «Свистать всех наверх!».

Внутри кондитерской продавщица тонкими пальчиками непрерывно раздвигает и пакует пакеты с пирожными и другими кондитерскими изделиями. Непосредственно рядом с очередью за маленьким столиком, который давно уже сдвинут с места, какие-то фифы уплетают шоколад. Его «выбрасывают» только два раза в неделю с трех до четырех часов.

Там, где открывается вид на узкий переулок, где-то наверху между печными трубами, совсем близко, слышится приглушенный раскат грома, который начал удаляться, как будто пытаясь зарыться в облаках.

Со стороны Лувра начал надвигаться дождь, и на землю упали первые капли. Создалось впечатление, как будто они бьют по заданной цели и пытаются продырявить знойное марево и духоту. Но это им не удается. Мужчины лишь приподняли плечи, а женщины раскрыли разноцветные зонты.

Воспоминания о Руане

На юге город окаймляют крутые склоны холмов, девственные невозделанные поверхности которых покрыты короткой травой без цветов. Этот ковер разрывают почти вертикально обрушившиеся меловые скалы. Дует несущий в себе влагу ветер с моря.

Бушующие как в предгорьях Альп, согнувшиеся чуть ли не до земли деревья – серебристый тополь и несколько кленов. Их видно даже из центра города, с площадей и набережной Сены.

Вырытые ямы, светлая глина и рыхлый известковый мусор. По склону вверх тянется одно только кладбище, и стена из красного кирпича образует на нем своеобразный треугольник.

На молодых дубах и кленах, которые на приличном расстоянии друг от друга обрамляют единственную главную аллею, ветер выворачивает листья, показывая их медно-коричневые оттенки, создавая эффект наступившей осени.

В городе же преобладают серые и фиолетовые тона, а вот кирпично-красный цвет встречается редко. В церквях же главенствуют серебристо-серые краски. Позеленевшая медь на крыше клироса собора.

Со стороны аббатства Сент-Уэн доносится перезвон многих колоколов, и кажется, что звук исходит из нефа собора, не уходя вверх. При этом башни стоят молча, как бы замерев и укутавшись в свои каменные кружевные пальто.

Праздник Тела Христова пришелся на это воскресенье, и колокольный перезвон обрывается без эха, затухая уже в близлежащих крышах. Медленно раскачиваясь, продолжает звонить один только большой колокол собора. Но и этот звук доносится словно издалека.

Разрушенный квартал между собором и рекой. И если смотреть на него сверху, то повсюду начинают преобладать мрачные тона. Внешние стены павильонов высотой с двухэтажный дом еще стоят, повторяя на большом отрезке одну и ту же картину, с пустыми глазницами окон. Орехового цвета стены старых ремесленных мастерских жмутся друг к другу, словно вертикальные полосы. Набережная, углубляющаяся в зону развалин и посыпанная свежим песком, со стороны реки еще не приобрела прежние очертания. Но одетые по-воскресному нарядные люди, напоминающие антикварные статуэтки, уже медленно прогуливаются по ней взад и вперед.

Через реку переброшен все еще не до конца восстановленный мост с новыми выкрашенными свинцовым суриком стальными балками. Чуть дальше вверх по течению временно проложены кривые мостки для пешеходов.

Приземистые склады на острове выглядят так, как будто их придавила земная атмосфера или волна от взрыва. Все кирпичи целы, и свисающие до самой земли крыши доходят до зарослей бузины садов, расположенных на берегу.

Дальше к югу на якоре посередине реки стоит часть сил «флота вторжения». Его компактно уставленные темные баржи образуют единый комплекс.

В простеньком скелете современного железнодорожного моста отсутствует лишь один узкий пролет.

Вниз по течению Сена убегает в бесконечную даль в западном направлении. С одной стороны ее русло обрамлено крутым поросшим темными лесами берегом, а с другой – полями. Сама же река теряется в дымке напирающих на нее лесных массивов.

Сен-Клу – аллея Марн-ла-Вале

Появившиеся в обед тучи сгущались до самого вечера, постепенно отвоевывая у неба все больше ясных участков и закрывая собой жаркие лучи солнца. Ни ветерка.

Длинная каштановая аллея, которая плавно спускается к Сене. В конце ее в обрамлении темных, словно высеченных из камня, стен деревьев виднеется лужайка, напоминающая серое, как в утренних сумерках, иссушенное поле, усеянное черепками. Из них произвольно торчат какие-то большие куски, напоминающие геометрические фигуры. Если специально не присматриваться, то все это сливается с серо-фиолетовым небом с бесформенными облаками.

Большой участок города, над которым нависла тень от гигантского облака.

Дорога идет непосредственно рядом с каштанами. На середине аллеи расположился луг с одиноко возвышающимися кустиками с отцветшими цветами, робкими хилыми желтыми соцветиями и местами густыми зарослями крапивы. Луг пересекают узкие, произвольно проложенные утоптанные тропинки, ведущие к дубовой роще, за которой просматриваются группы домов с садами.

На низком складном стуле, стоящем на неровной поверхности луга, выпрямив спину, сидит пухленькая девушка в светлом платьице и штопает чулки, целый пук которых она положила себе на колени. У ее ног, почти невидимый в высокой траве, подперев голову рукой, развалился парень. Слышится только его голос.

В тени деревьев стоят детские коляски, а рядом устроились округлые и одетые во все черное мамаши. На малюсеньком коврике в пеленках на спине лежит младенец. Его беззащитные глазенки, закрывающиеся только во время сна, устремлены на неподвижно висящие перистые облака в бездонном небе.

Другая детская коляска, прикрытая черной клеенкой, заполнена травой и хворостом. Часть женщин, согнувшись в три погибели, косят серпом и ощипывают вокруг себя траву.

На дребезжащих велосипедах без сигналов, пригнувшись к рулю, в город устремились лесорубы, оставляя за собой легкий запах табака и красного вина. Один из них перекинул через руль и привязал к седлу несколько свежесрубленных, толщиной с руку и похожих на копья стволов, из которых получилась раскачивающаяся вязанка, выступающая на метр спереди и сзади. Другие поспешали пешком, перебросив косы через плечо. На их бедрах раскачивались полые коровьи рога с оселками для их заточки.

Близко растущие каштаны образовали небольшую стенку, которая внизу представляет собой переплетение темных веток, лишь слегка опушенных большими листьями. Вверху же она превращается в непроницаемую и тяжелую лиственную завесу. Но и там встречаются бреши. С полдюжины деревьев вообще отсутствуют. Кое-где в этих местах пытаются вырасти новые слабые побеги с блеклыми листочками. Но им не удается достичь нужной высоты. То же стараются сделать и молодые липы, однако им не хватает света, и они перестают расти.

Временами в этих зарослях деревьев слышатся голоса птиц, как будто руководимые взмахом палочки неведомого дирижера. Их щебетание, словно повинуясь ему, то нарастает, то затихает.

Парк по обе стороны аллеи иногда кажется бесконечным – к нему примыкают, спускаясь с пологих холмов, длинные поперечные аллеи. Почва в них кажется черной, влажной и девственной. Затем парк вновь становится реже или вовсе исчезает. Земляное полотно дороги аллеи кое-где пересекает рельсовый путь.

Позади тонкой живой изгороди из деревьев пыхтит и чихает старенький мотоцикл. Показался серый асфальт. У парковой стены из светлых булыжников обнаруживается четырехугольная площадка, обнесенная садовыми жердями, где на сухих местах видны кустики земляники.

Панорама лугов между неподвижными стенами дубов отдаляется и начинает восприниматься совсем по-иному. Застывшие же деревья покрывает почти неосязаемая голубая дымка от небольшого костерка.

Каштаны вплотную подходят к круглой площади, к которой сходится несколько дорожек. Виден круглый бассейн фонтана, наполненный коричневатой водой. Облупившиеся старые бело-розовые фигурки рыбок представляют собой довольно печальное зрелище.

У выхода из боковых аллей попарно стоят гермы – четырехгранные столбы, завершающиеся скульптурной головой богинь. Они как бы оканчивают полуразрушенные края газонов. Там, где столбы переходят в скульптурное изображение, каменные полотнища завязываются в мощные узлы. Гермы стоят далеко друг от друга и смотрят в разные стороны. Лепнина на столбах сильно поизносилась и покрылась трещинами. Сами же каменные скульптуры обросли золотистым мхом.

Последняя часть аллеи понижается довольно круто и незаметно подводит к лестнице, спускающейся к Сене. Поблескивают два гладких вазона. И здесь внезапно открывается вид на город. Далеко впереди видны стеклянные крыши, брандмауэры, высокие фабричные трубы, из части которых курится хилый дымок.

Похоже, что все фасады домов стоят перпендикулярно аллеи. Улицы, ведущие к центру города, выглядят неухоженными.

Лето, ветер

На набережной де Бурбон, расположенной на северном берегу острова Сен-Луи, растут гигантские тополя. Их листья, как спелые фрукты, светятся изнутри. Шелест усиливается, и начинает слышаться многоголосое торопливое перешептывание внешних листочков, передавая чувство какого-то бесконечного возбуждения. Однако и внутри листья тоже имеют свой голос, который звучит как единое целое, походя на общий вздох и приближаясь к хоровому пению.

Затем различается какое-то особенное возбуждение, перекрывающее все остальные звуки и напоминающее не то жалобу, не то смех с примесью металлических ноток. Иногда кажется, что одно из деревьев намерено выйти из общего ряда. Внешне оно спокойно, но его листочки, по-сестрински переплетясь с листьями соседних деревьев, начинают по-новому устойчиво шуметь.

Воздух наполнен летающим тополиным пухом. Бело-серые хлопья прилетают сюда и с противоположного берега, ложатся на брусчатку мостовой, но ветер их оттуда сдувает. На лестницах тротуара и в подворотнях он намел целые кучи.

На деревьях еще много бело-серого цвета. Над порталами возвышаются каменные скульптуры человеческих голов с округлыми лбами и глубоко запавшими глазами. Появляются уже и опавшие сухие листья. В одном из окон полощется желтая шелковая штора, крепко закрепленная на другом конце. Когда шелест деревьев стихает, то слышны ее быстрые, ритмичные хлопки. И так продолжается до тех пор, пока штора окончательно не запутается.

Большинство окон открыты, и они позволяют заглянуть в скупо обставленные комнаты с высокими потолками. Тополиный пух пролетает вдоль и залетает внутрь этих темных узких прямоугольников. Тишину нарушают только крики проносящихся мимо ласточек.

Обмазанный серо-зеленой краской фасад последнего дворца, возвышающегося возле небольшого скверика на западной стороне острова, почти незаметно наклоняется вовнутрь и разделяется на части тонкими пилястрами и лентами. Разделенные на мелкие фрагменты окна до сих пор обклеены крест-накрест бумажными лентами. Между оконными проемами посередине красуется одна и та же лепнина, изображающая Геркулеса, стоящего возле коленопреклоненного кентавра.

На востоке звуки разделяются. Теперь к ним добавилось звучание колоколов собора Парижской Богоматери. Но и этот перезвон, хотя его и приносит ветер, слышится как будто из-за барьера, и ухо его полностью не воспринимает.

Со стороны солнца низко летит одиночный самолет. Рев его двигателей, перебивая перезвон колоколов, отражается от ставен окон серого фасада недовольным урчанием.

Перемены в доме терпимости

Рыбные консервы, которые доставили из советского посольства, оказались совсем неплохими. Это была осетрина. Во всяком случае, именно осетр изображался на этикетке консервной банки. Эту длинную рыбу с немного поднятой головой не спутаешь ни с какой другой. Они прислали консервы прямо в офис, а с ними еще четверть фунта чаю – желтый блестящий пакет, тоже происходивший из конфискованных в русском посольстве вещей.

Теперь, черно-коричневый, как чернила каракатицы, он дымится в кружках. Немного маслянистый на вкус, этот чай оказался гораздо крепче того, каким недавно снабдили отель, где мы остановились, заявив при этом, что его запасы заканчиваются.

Тот чай совсем не содержал в себе настоящих чайных листьев, а состоял из отходов в виде перемолотого порошка. Однако фрейлейн Клейтер утверждает, что это настоящий персидский чай.

За едой мы обменялись мнениями относительно статьи, появившейся в вечернем выпуске французской газеты «Я везде»[24] с кучей фотографий, на которых ничего, за исключением пары освещенных вспышками лиц солдат, разобрать было невозможно.

Речь шла о проведенных накануне обысках и конфискации имущества в советском посольстве. В статье рассказывались жуткие истории о скрытых люках, темницах, электрических ваннах для сожжения фрагментов трупов, которые там якобы обнаружились. Это мгновенно позволило пролить свет на целый ряд остававшихся до этой поры невыясненными происшествий последних лет.

Что касалось этих ванн, то тут заморочить нам голову не удалось, ведь в каждом посольстве есть служащие, отвечающие за уничтожение документов и соответствующие простейшие приспособления. Лучше бы поторопились сохранить продукты питания, но теперь было уже поздно. Они достались нам. Недаром шофер нашего посольства Алекс, чья мать являлась уроженкой Эльзаса, а отец русским генералом, который долгое время прожил в Испании, заявившись с целой сумкой деликатесов, с усмешкой заявил:

– Господа! Это первое и последнее, что нам удалось выжать из России. Большего из нее вытянуть не удастся. Можете в этом не сомневаться, ведь русские не французы.

Он поднял вверх прокуренный и желтый от никотина палец и продолжил:

– Повторяю. Это не французы. Не стоит рассчитывать ни на меха, ни на икру.

Непонятный человек этот Алекс, и тем более не ясно, как такой тип мог стать сотрудником германского посольства. Да и внешность у него была как у орангутанга, и ему ничего не стоило поднять зубами стул.

Когда с едой было покончено, мы немного послушали радио – старенький приемник, оставшийся в дежурке. Но танцевальную мелодию поймать не удалось, так как все радиостанции передавали на французском последние немецкие новости и выигрышные числа лотерей.

Сегодня опять было душно и никаких признаков прохлады не наблюдалось, хотя наступил уже поздний вечер. После ужина рубашка по-прежнему прилипала к его спине, как и в обед, когда «он» задремал, положив голову на скоросшиватели.

Ц. подошел к окну и распахнул его – на западе стало видно белесое небо с небольшими облачками, которые казались белее, чем тлеющие фитили. На улице было еще светло как днем, и в помещение хлынул поток горячего воздуха.

– Смотрите скорее! – воскликнул Ц. – Наша прелестная подружка снова показалась! Проклятье! Она вновь уходит!

Он имел в виду девушку в коротеньком шелковом пеньюаре, которая по вечерам иногда на несколько минут выходила на балкон – узкое пыльное решетчатое сооружение, опоясывавшее весь этаж напротив. Судя по ее не совсем развитым формам, она была еще совсем юной. В ее вырезе на груди ничего не просматривалось.

Они и раньше частенько наблюдали за ней через щели жалюзи. Сейчас же из комнаты, куда она скрылась, послышались звуки пианино – выполнялось упражнение для пальцев по всей клавиатуре. В мозгу поневоле возникала картина карабкающегося наверх усталого человека, которому не хватает дыхания. Звучание напоминало жалобное стенание древнего комода, и создавалось впечатление, что струны пересохли, а молоточки потеряли войлок. Правда, оно было все же лучше, чем тот душераздирающий плач, который издавала вышедшая из ума седовласая старушка. Зовя свою кошку, она в полураздетом виде целыми днями шаркала по комнате при широко открытым окне.

На улице, похоже, стало еще светлее. И никто не замечал горевшие на столах ночники, хотя желтоватый отблеск простыней – постели были уже разобраны – напоминал об этом.

Из-под подушки в его номере высовывался уголок красочно иллюстрированного журнала «Через замочную скважину». «Он» взял его в руки и начал листать, рассматривая неприличные фотографии. В нем, в частности, было сделанное со спины фото молодой женщины в одних коротких кожаных штанишках. При этом на этих штанишках на ягодицах имелось большое овальное окошко. На следующей странице красовалось изображение той же сомнительной дамы, но внизу уже совершенно оголенной. И только ее спину прикрывал плотно зашнурованный корсет из черного шелка.

Зевая, «он» снова бросил журнал на кровать и подумал: «Лучше я это отложу на потом, а сейчас прогуляюсь на свежем воздухе. Все равно при такой жаре ни одна свинья заснуть не сможет…»

…Золотой циферблат часов на здании военного министерства уже не просматривался, так как наконец-то стало темно. И похоже, что сумерки спустились не с неба, а выползли из-за стен зданий и их каменных пор, походя на невероятно мягкую пыль.

«Что за странный, какой-то спотыкающийся цокот копыт там, в конце бульвара? – подумал «он». – Жандармы или пожарные на лошадях? Им надо быть внимательнее, чтобы не приклеиться к мостовой, а то днем асфальт от жары буквально расплавился».

На станции «Сольферино» «он» по лестнице спустился в метро. На лестнице тянуло сквозняком, и трудно было определить, каким именно воздухом – прохладным, влажным или теплым. Уже в вагоне ему пришла в голову мысль: «Лучше всего выйти возле церкви Святой Троицы, только не на площади Пигаль[25]».

С него этого района уже хватило. Хорошо еще, что подходило время «вечерней зари», и к тому моменту, когда «он» прибудет на место, вся солдатня оттуда уже уберется. До полуночи, когда начнут появляться офицеры, у него была возможность спокойно обстряпать свои дела. На уличных лестницах стояли только нищие, а вокруг сновали лишь горничные с корзинами постельного белья.

К вечеру девушки в заведениях переодевались, надевая на себя, вместо предназначавшихся для обслуживания солдат простеньких халатиков, зеленые или розовые кимоно и посеребренные шлепанцы с лебединым пухом. Улицы уже опустели и были доступны только для владельцев ночных пропусков. Наступал час немецких гражданских служащих.

Стало совсем темно, и этим было все сказано. Уже в двух шагах ничего не различалось. Темень все сгущалась, а жара не отпускала – ни малейшего дуновения ветерка.

Здесь, на улице де Клиши, духота сделалась совсем нестерпимой. Не видно было ни одного вояки, и при движении раздавался только чмокающий звук резиновых подметок на его обуви. Перед ним в башмаках на деревянной подошве куда-то торопилась невысокая женщина. Но она все время прихрамывала, и ему пришлось ее обогнать. Заводить знакомство с ней у него желания не было, хотя «он» и прекрасно понимал, что дама наверняка попытается с ним заговорить. К тому же в такой кромешной темноте можно было делать все, что угодно, – никто бы ничего не заметил.

При входе в «Шехерезаду» горел синий свет, отражавшийся на козырьке фуражки ночного портье и на крышах двух лимузинов.

«Интересно, что за сброд издает такие стонущие звуки в подворотне?» – подумал «он».

Тем временем оттуда, что-то бормоча себе под нос, шатаясь, появилась какая-то дама в короткой юбке и светлых чулках. Широко расставив руки, она попыталась перегородить тротуар.

«Совсем пьяная баба», – пронеслось у него в голове, когда «он», сделав обманное движение, обогнул ее.

Стеклянная дверь распахнулась прежде, чем ему удалось нажать на кнопку звонка.

«Странно, раньше они заставляли входящих трезвонить довольно долго. А теперь? Что же случилось?» – удивился «он».

Помимо люстры, бездымно светившей на потолке, нововведением был и жужжащий вентилятор. На широком диване, на котором раньше умещалось до восьми человек, одиноко лежала лишь грубошерстная шляпа. Через мгновение появился какой-то мужчина без пиджака, в роговых очках и с потной лысиной, внешне напоминавший кинооператора или рабочего сцены…

Тут вышла администраторша в черном шелковом платье с белой вставкой. Держа веер в одной руке и насквозь мокрый носовой платок в другой, эта довольно дородная дама, обычно бегло говорившая по-немецки, начала, перемешивая немецкие и французские слова и еле переводя дух, сбивчиво причитать:

– Ах, господи… Добрый вечер… Ради всего святого скажите, что произошло…

– О чем вы? Что случилось?

– А где ваши друзья и господа офицеры? Все ушли, боже мой…

– При такой жаре, мадам…

– О чем вы говорите, дорогой господин! Все солдаты отправились в Россию. Вчера ночью из Парижа по железной дороге туда выехали целых две дивизии.

– Что за чушь! Откуда эти слухи? Уверяю вас, мадам…

– Еще два дня, и мне придется уволить всех дам. А что будет со мной, когда хозяин вышвырнет нас на улицу?

С этими словами она поднесла ко лбу насквозь мокрый скомканный носовой платок и стала обмахиваться веером.

– Немцы, должно быть, понесли большие потери, – путая немецкие и французские слова, продолжила администраторша. – Какой ужас эта война с Россией… Вы тоже об этом слышали?

– Все совсем не так, как вы излагаете, мадам. Не стоит так волноваться. Подумайте о своем здоровье, пожалуйста. Немецкие потери несоизмеримы с нашими поистине всемирно-историческими успехами.

– Вы так уверенно об этом говорите… А где вы работаете? Вы слышали последние новости?

– Если кто и знает истинное положение вещей, так это только мы…

Тут «он» запнулся на полуслове, поняв, что чуть было не выдал важную тайну. Ведь распространяться здесь о том, что «он» является сотрудником посольства, мог только человек, сошедший с ума.

«Что за детская наивность! Опять эта немецкая сентиментальность, – мысленно принялся «он» укорять себя. – А ведь эта дама действительно владеет искусством найти подход к людям, делая вид, что не может отличить сотрудника важного ведомства от обыкновенного солдата люфтваффе. Да еще этот серебряный крестик, свисающий с шеи и поблескивающий в глубоком декольте, открывающем ее достоинства».

Администраторша, которая, как ему было известно, являлась уроженкой Эльзаса, принесла шампанское, хотя «он» его вовсе не заказывал. Однако ему не хотелось огорчать эту женщину с темными похотливыми и в то же время пытливыми глазками, которая представлялась теперь как назойливая и бестактная бестия. Она уселась в кресло и оперлась руками о подлокотники.

«Однако ей не следует вести себя столь развязно, – тут же мысленно подметил «он». – Либо ты являешься здесь администратором, и мы говорим о серьезных вещах, либо ты принадлежишь к продажным девкам. Тогда жди, когда кто-нибудь захочет воспользоваться твоими услугами».

– Не желаете закурить? – проворковала сидевшая напротив него дама.

Она сделала глоток шампанского, затем со вздохом встала и проговорила:

– Сейчас приглашу наших девочек.

«Да, пригласи, – подумал «он». – Сюда ведь приходят не за тем, чтобы всю ночь напролет болтать о пустяках».

Послышался звон колокольчика и хлопки в ладоши.

«Будем надеяться, что на этот раз выбор будет лучше», – пронеслось у него в голове.

В это время появилась первая дама. «Он» еще не имел чести познакомиться с этой высокой стройной девушкой в розовой тунике и с золотистыми волосами, которая ему весьма понравилась. Однако «он» решил подождать и спокойно рассмотреть остальных. Вошла вторая жрица любви с легким макияжем на лице, на котором застыло выражение как у обиженного ребенка. Ее большую грудь и великолепные формы подчеркивал плотно облегающий халатик. Затем гостиная стала заполняться другими девушками.

Среди них была и маленькая, широко улыбающаяся вьетнамка с сильно выдающимися ключицами, печальными желтоватыми глазами, как у побитой собаки, и кудрявой головой.

«Не скалься столь восторженно и спрячь свои белые зубы. Мне сегодня не до таких, как ты», – глядя на нее, подумал «он».

Тут в комнату вошли сразу три молоденькие девушки. Все они были очень худы, с вытянутыми лицами, как будто подавляли неожиданно подкравшуюся зевоту.

«Стоп, стоп, стоп! Достаточно! Закройте дверь, пожалуйста», – мысленно взмолился «он».

Этого действительно вполне хватало, так как небольшое помещение не позволяло устроить смотрины для большего числа кандидаток. В нем и так уже было невозможно развернуться, а касания к телу при такой жаре удовольствия не доставляли. К тому же угнетающе действовала воцарившаяся тишина – ни смешка, ни шепота. Слышалось только шуршание шелковых платьев и тихое поскрипывание туфелек.

Внешность ни одной из них ему не понравилась. Стоя у стены, они так странно смотрели своими подвижными глазками, переводя взгляд с потолка на мысы своих серебряных туфелек. При этом одна приоткрыла свое кимоно, продемонстрировав тупо смотревшие в разные стороны груди и растянутый пупок.

Взгляд у них был отсутствующий, словно они находились в сумеречном состоянии под действием хлороформа. Их вымученные улыбки то появлялись, то исчезали. При этом губы то складывались в трубочку, то снова вытягивались.

Между тем девушки все прибывали и стояли уже в два ряда, а затем быстро и почти бесшумно стал формироваться и третий.

«Что это за старое-престарое лицо там? Прямо как у дракона на Масленицу!» – удивился «он».

Они явно намеревались его одурачить, подсовывая ему необученных резервистов и ландштурм[26]. Ранее «он» оценивал численность постоянного состава максимально в двенадцать дам, но теперь же перед ним стояло уже более двадцати.

«Мадам! Госпожа администраторша! Это уже слишком!» – мысленно взмолился «он».

Тем временем дамы продолжали прибывать, а поскольку места в комнате уже не хватало, то они стали возлегать в различных позах на сине-зеленом ковре перед первым рядом.

«Прямо как для групповой фотографии, – подумал «он». – Так и хочется сказать: „Приготовились! Снимаю!“»

Их становилось все больше и больше. До них можно было уже дотронуться рукой. И все это плавало, как в тумане, в каком-то неестественном свете, словно за запотевшим стеклом тропического аквариума.

«Он» плеснул себе шампанского, поднес его ко рту, но пить не стал и, почесав себе голову, подумал: «Вот оно, подлинное проклятие Парижа».

Ему захотелось выйти обратно на улицу, тем более что перед дверью стояли всего три женщины. Немного поразмышляв, «он» пришел к выводу, что торопиться не стоит. Ведь бегство означало бы потерю собственного достоинства.

«Предложение явно опережает спрос», – пронеслось у него в голове, и ему захотелось озвучить эту мысль:

– Мадам… Предложение превосходит… – начал было «он», но с горечью обнаружил, что забыл, как будет по-французски «спрос».

Тогда ему не осталось ничего другого, как пролепетать:

– Мне нужно кое-что… Я чувствую себя не в своей тарелке…

Однако его не поняли. У женщин лишь больше нахмурились брови, их взгляд стал более отрешенным, а блестевшие плечи опустились.

В этот момент «он» заметил в третьем ряду позади всех девицу с большим вульгарным ртом. Ему она запомнилась с последнего визита. К тому же эта женщина была единственной, кто иногда бросал на него открытый взгляд. Но его смущали ее слегка бегающие глаза.

«Это, конечно, не первоклассная дама, скорее наоборот, но она, по крайней мере, не задает ненужных вопросов. Но как дать ей знать?»

Такие мысли пронеслись у него в голове, и «он» поднял было уже руку, чтобы указать на нее, как вдруг подумал, что тем самым может обидеть других прелестниц. К тому же имя его избранницы начисто вылетело у него из головы.

«Как же ее зовут? – мучительно вспоминал „он“. – Ивонна? Иветта? А может быть, Мадлен?»

Но тут случилось чудо. Казалось, что женщина действительно прочла его мысли. Тихо проговорив «пардон», она слегка пожала плечами и стала продираться сквозь ряды своих подружек.

Ситуация сразу же разрядилась, и остальных женщин как ветром сдуло. Они просто повернулись кругом и вышли из комнаты. Те, что лежали, тоже поднялись, блеснув рукавами своих нарядов и пряжками поясов, и в мгновение ока помещение опустело. Только на лестнице стали слышаться их голоса, да и те вскоре утихли. Причем никто при этом не смеялся.

Тем временем девушка села ему на колени и нежно проворковала:

– Вы меня узнали?

Возвращение из Фонтенбло

По прямому как стрела отрезку пути поезд плавно мчался сквозь леса. Полянки были окутаны голубым туманом. На дубовых листочках преобладал коричневатый оттенок. В некоторых местах они уже засохли. Бесконечные аллеи, на которые красиво падали тени с каким-то сказочным фиолетовым оттенком, казалось, спешили навстречу железнодорожной насыпи, чтобы поделиться с ней частью своей листвы. Небо на западе еще освещалось лучами заходящего солнца. Они медленно гасли, уступая дорогу притаившейся в лесах ночи.

Бездонное ясное небо жило своей жизнью, играя только ему одному свойственными красками. Огромные вороны нестройными рядами куда-то спешили вдоль отвесной стены из листьев, и создавалось впечатление, что они на протяжении всего этого жаркого дня не имели иной цели, как достичь опушки бескрайного леса.

В купе душно и царит полумрак, а загорелые и красные лица попутчиков пышут набранным в течение дня жаром. Багажные сетки до отказа забиты ранцами и противогазами. В специальном, зарезервированном купе для курьеров в вагоне первого класса, тесно прижавшись друг к другу, сидят немцы в гражданский одежде и две француженки. В Париже им предстоит провести всего одну ночь, но они еще об этом не знают. На следующее утро их ожидает командировка в город Сен-Мало.

Рядом едут солдаты, опустив свои зады на обитые плюшем сиденья, в результате чего стрелки на коленях их пошитых из грубой ткани форменных брюк критически натянулись, грозя вот-вот лопнуть.

Один из сидящих в купе, разместившись у окна и насвистывая, непрерывно проводит рекогносцировку местности. У него высокий лоб и дерзкий орлиный нос. Другой же, как выяснится позже, юный студент из его родных мест, постоянно потеет, стонет и то и дело касается своими острыми коленями француженки, на почве чего между ними уже давно начался конфликт. Несмотря на свои извинения, студент старается всех отпихнуть, чтобы получить больший простор.

Откинувшись назад, «он» устроился поудобнее и стал наблюдать за своей соседкой. Она сидит на краешке мягкого сиденья, направив колени в сторону выхода и демонстрируя свое безразличие. Можно было видеть лишь ее спину в свободного покроя красном шерстяном платье и золотистую гриву волос. Внешность у нее довольно заурядная, но ему так не кажется. «Он» чувствует себя все более неуютно, но продолжает изображать праведника, тогда как остальные не скрывают желания провести с ней время наедине. В их взглядах можно прочитать: «Мы тоже умеем себя вести как джентльмены, но эта шлюха…»

Желая произвести благоприятное впечатление на спутницу не свойственным ему звучным басом, «он» рассказывает о своих подвигах и спецзаданиях, о том, как производил топографическую съемку для полевых аэродромов и о том, что прошло всего три месяца с того момента, как его перевели из действующей армии. При этом, как бы вскользь, «он» замечает, что французы снова стали вести себя слишком нагло, надеясь на победу русских.

– Но на это рассчитывать не приходится. Через три недели с русскими будет покончено, – с апломбом заявил «он».

Немцы в гражданской одежде в разговорах участия почти не принимают. Того же, с кем «он» преимущественно беседует, больше беспокоит то обстоятельство, что солдат не признал в нем лейтенанта, находящегося в отпуске.

Голоса солдат в соседнем купе, несмотря на приглушающие звук стены вагона, звучат громко, а их желание познакомиться с хорошенькими француженками и плохо скрываемая гордость победителей придают им грозные оттенки. Поэтому стоящие в жилетках в проходе спортивного вида молодые спутники француженок все чаще переводят озабоченные взгляды с раскрасневшихся солдатских физиономий на курьерское купе.

Другой француженке, сидящей в уголке мягкого купе рядом с проходом, тоже приходится нелегко. Ей безмолвно приходится сносить удвоенное внимание со стороны трех одетых в гражданское немцев. Сидящий напротив нее буквально сверлит ее своими маленькими голубыми глазами, посверкивая толстыми стеклами роговых очков. Этот человек постоянно нервно потирает руки, вздувшиеся жилы которых не могут скрыть даже длинные рукава его рубашки. Не сводит глаз с нее и второй попутчик, сидящий рядом с первым. Правда, время от времени он бросает взгляд за окно и начинает комментировать увиденный пейзаж, например: «Сейчас мы подъезжаем к Сене… Там должен располагаться город Мелен».

Однако когда его земляки, оторвавшись от своих дум, приходят в себя и начинают на его слова реагировать, «он» все свое внимание переносит на объект своей охоты, изо всех сил стараясь завлечь ее в расставленные им сети. «Он» становится неразговорчив и отвечает нервно и коротко, а то и вовсе не удостаивает ответом своих товарищей.

Тем временем его жертва торопливо до ворота застегнула все пуговицы на своей шелковой блузе в стиле мужской сорочки и набросила на себя жакет сопровождавшего ее молодого человека. Затем она энергично откинула голову на мягкий подголовник и попыталась заснуть. За этим, закинув ногу на ногу, внимательно наблюдали соседи по купе. Однако сквозняк старался разлепить ее веки. К тому же на лбу у нее выступили капельки пота. Но француженка лишь облизала алые губки и втянула в себя воздух.

Когда она открыла глаза, со всех сторон ей предупредительно стали протягивать сигареты. «Он», заботливо прикрыв зажигалку ладонью от сквозняка, предложил огонек. Ее же трое попутчиков по купе вспомнили о своих зажигалках слишком поздно. А поезд все продолжал мчаться сквозь темные лесные массивы, и в наступивших сумерках ее лицо смотрелось лишь как золотисто-коричневый овал.

Большие поляны. Переправы через реки. В купе становилось все темнее, и лампы в углах на короткое время замигали, словно пробуя свои силы.

Один из солдат со стоном встал. Когда его кованые сапоги направились к проходу, светлые сандалеты француженок, как мышки, спрятались под сиденьем.

Поезд оставил позади себя лесные массивы и, набирая скорость, помчался по плодородной равнине с пшеничными полями. Ночь наконец-то начала вступать в свои права, погасив почти все краски. Серебристый отблеск сохранился только на полях, засеянных ячменем и овсом. На небе же просматривались следы розового и изумрудно-зеленого света.

Со стороны горизонта, казалось, быстро надвигалась какая-то необычайно утонченная серо-фиолетовая стена, заслоняя собой небо и растворяя в себе одно за другим поля и полосы деревьев. И на этом темном фоне четырехугольные оконные проемы погрузившегося почти в кромешную темноту купе начинали быстро затухать.

Стройные ряды темных каштановых аллей пересекали посевы и плотной массой приближались к железнодорожному полотну. На фоне неба проплыл силуэт старого, крытого соломой сарая с покосившейся на одну сторону клинообразной крышей. Внезапно из-за тучки, отразившись от окна купе, выскочил бледный месяц, сначала напоминая съеденный небом круг, а потом превратившийся в светящийся серп, выкованный из меди и серебра. Его усиливавшийся каждую минуту свет, казалось, пульсировал.

В лунном свете за окном проплыли очертания какого-то промышленного предприятия с торчавшими трубами, походившими на башни. Исходивший из них дым сливался и образовывал на небе одно неподвижно висящее вытянутое гигантское облако. Начинался пригород.

Прогулочный пароход

Серое утро. Все небо затянуто низкими облаками, чуть ли не касающимися крыши министерства военно-морского флота. За дождевой завесой купол базилики Сакре-Кёр смотрелся как призрачный. Дождь все усиливался. Каждую секунду его струи должны были обрушиться на дворцово-парковый комплекс Тюильри. После душной безветренной ночи и напрасно ожидаемой грозы листья на деревьях стали какими-то серыми и грубыми.

Со стороны реки из-под моста донесся какой-то стрекот и завывание музыкальных инструментов. Наполовину скрытый его аркой и прижимаясь вплотную к стенке набережной, показался небольшой прогулочный пароход с солдатами в серой униформе. Ему требовалось пропустить шедшую навстречу баржу. Над верхней палубой, чуть повыше дымовой трубы, был натянут серый тент.

Солдаты молча сидели рядком, положив руки на колени, уставившись на облицовку набережной. Ее камень, впустив в себя большие стальные кольца, казался мягким и рыхлым. Открытая бетонная пасть канализационного коллектора беззвучно стонала. Наверху же набухали животы балясин, и висело небо, усеянное соплодиями платанов.

На корме, обрамленной тонким плетеным шнуром, стояли несколько медсестер. Худая, как селедка, стюардесса, которая, по всей видимости, продавала сигареты, пробиралась через вытянутые ноги в солдатских сапогах. На гриве ее русых волос криво сидела большая, похожая на бескозырку беретка с красным помпоном. Глаз радовали только ее стройная подвижная талия и выступающие худощавые бедра. Экипаж же в синих матросках передвигался с наружной стороны лееров – настолько были переполнены палубы.

Стал виден и оркестр – четверо наемных блеклых гражданских, сидевших на складных садовых стульчиках в тесном углу между мостиком и поручнями. Среди них был и саксофонист с мясистым носом и тщательно выбритым лицом. Длинные золотисто-коричневые мысы его сапог, высунувшись с палубы, двигались в такт музыке. Сам же он не отрывал глаз от стоявших выше его людей, опиравшихся о леера мостика.

Сзади парохода на привязи следовала шлюпка с низко сидящей в воде кормой, опустившейся под тяжестью трех неподвижных французских полицейских.

Пропаганда

Терраса над долиной Шеврез. Куча народа. Военные и гражданские. Нарядные дамы. Накрытые столы. Множество горлышек бутылок шампанского. Вверх столбом поднимается дым от сигарет. Стоит мертвая тишина. Слышно только тихое дребезжание и щелканье фотоаппаратов. То тут, то там вспыхивает золотисто-желтый свет, выхватывая стеклянные натюрморты и композиции из цветов, зажмуренные или скошенные глаза.

Свои позиции заняли прожекторы и киноаппараты. Вокруг суетятся исхудавшие седовласые французские рабочие, вставая среди цветочных клумб на стулья в обуви с подошвами из парусины. С ними постоянно спорят кинооператоры в форме и в гражданском, ловя нужный ракурс, приложив к камерам румяные от вкусной еды щеки и прищурив один глаз.

Вскоре вся эта щелкающая затворами фотоаппаратов братия принялась снимать вечерний ландшафт, ориентируясь на небольшой дворец, лежащий неподалеку на берегу Сены в окружении парка. Мелькают вспышки и среди столов, за которыми начали завязываться беседы, выхватывая оскаленные рты или пытаясь уловить вид на террасу, находящуюся в тени огромных деревьев – кленов и отцветших лип, чьи верхушки еще золотят лучи заходящего солнца.

Все время попадается одно и то же лицо с высоким лбом, зачесанными назад длинными волосами, на которых в отдельных местах проступила легкая седина. Это был цветущий, розовощекий, в меру упитанный человек с вялым двойным подбородком, в роговых очках.

Вот солирующая скрипка взяла высокую ноту, и прожекторы осветили подиум, на который вышел небольшого росточка унтер-офицер с большой белокурой гривой волос, явно не попадавшей в поле зрения армейского старшины. Позади него, наполовину теряясь в тени деревьев, разместился французский джазовый оркестр в синих фланелевых костюмах.

Унтер-офицер пригладил локоны своей прически, щелкнул каблуками и начал говорить. Закончил же он свое выступление, также щелкнув каблуками и поблагодарив усталую публику вскинутой в немецком приветствии рукой.

Затем унтер-офицер обратился к своим спутникам, скрывавшимся в тени. Прожектор за ним не последовал. Он хотел пожать руку оркестрантам, но все были заняты своими инструментами и нотами.

Появился маленький помятый майор с широким шрамом от сабли на подбородке и занял место за пустым столиком, не попадавшим под лучи прожекторов и в поле зрения объективов.

– Официант! Официант! – позвал он и в сердцах проговорил: – Проклятье! Здесь можно просто умереть от жажды!

Через некоторое время на призывы «умиравшего от жажды» майора все же обратил внимание один из кинооператоров.

– Вы что-то хотели, господин майор? – спросил он приятным, хорошо поставленным голосом, протирая носовым платком свои роговые очки.

– Черт бы побрал эти затянувшиеся съемки! Что за цирк здесь происходит?

– Работает отдел пропаганды при главнокомандующем, господин майор. Идут съемки товарищеского ужина.

– Гм… То-то столь много людей!

– Это еще не все, господин майор. В дополнение к увиденному вами занят целый зал. Два оркестра.

– Вы снимаете сюжет для «Немецкого еженедельного обозрения»?[27] Собираетесь продемонстрировать сражающимся войскам результаты своей героической деятельности здесь, в Париже? Хотите поднять в них боевой дух?

– Нет, господин майор, это делается для нашего архива.

– Великолепно! А через год снова потребуется снять фильм для архива? Какая сложная работа! Ну хорошо, а теперь оставьте меня и позовите, наконец, официанта…

Черные бестии

Солдаты колониальных войск на воскресной прогулке. По всей видимости, им разрешено посещать лишь те городские кварталы, где возможность встречи с германскими военными была минимальной. По-воскресному пустынные набережные острова Сен-Луи. Приглушенный шелест тополиной листвы.

Занимая всю ширину тротуара и громко стуча обитыми гвоздями подошвами грубых сапог, с погасшими сигаретами во рту приближаются трое. Из всей серо-зеленой униформы новыми у них являются, пожалуй, только глубоко нахлобученные фуражки. Выцветшие кители и брюки явно велики. Между собой они не разговаривают. Самый маленький из них – настоящий курчавый негр. На носу у него красуются очки с темно-зелеными стеклами.

Возможно, они шли из госпиталя, а возможно, находились в первом увольнении в город. В армию им удалось попасть лишь после того, как немцы прошлым летом вытащили их из дремучих джунглей. Сапоги им явно мешали. Белки глаз и белозубые улыбки. Коричневые с красноватым отливом руки и лица неестественно смотрелись на фоне тополей и желтизны фасадов.

Почти все серые ставни высоких окон торговых лавок закрыты, а внутренний их интерьер скрыт за раздвижными решетками, охраняющими внутреннее убранство надежнее, чем каменный забор. Если ставни открыть, то перед глазами возникнут темные прямоугольные помещения, в которых пороги подметает кайма тяжелых гардин.

Человеческие головы над порталами сегодня похожи на застывшие изваяния из дутого теста.

Высоко на ветру между цветочными горшками на узком балконе, идущему по всему фронтону здания, стоит молодая пара. Он, одетый в рубашку без рукавов, маячит в проеме двери и, вытянув длинную белую шею, смотрит через кроны деревьев на набережную. Она же, облокотившись на балконную решетку, подперла голову ладонями. Их внимание сосредоточено на солдатах, но когда они прошли, то вслед им никто из них не посмотрел.

Привратник, сидящий на плетеной табуретке и вытянувший ноги в шлепанцах, не стал убирать их, чтобы освободить дорогу солдатам в грубых сапогах. Его разряженная по-воскресному маленькая дочурка, в широкополой желтой шляпке и розовом платьице, прыгает через скакалку.

В широких плоских пестрых лодках застыли рыбаки. Чего только у них с собой нет. Там есть и складные стульчики, и ящики для хранения улова, и десятки различных горшков и банок.

Двор отеля «Сулли»

Сводчатый с лепниной потолок подворотни. Она ведет во двор отеля с многочисленными окнами. Вошедшего встречает тощая черная кошка с короткой блестящей шерстью и узким ошейником. Если протянуть к ней руку, то она немедленно прижимается к земле. Шерсть на ее загривке встает дыбом, а хвост с отсутствующим видом начинает непрерывно описывать медленные круги.

Неровная брусчатка. Стыки покрыты зеленым с золотым отливом мхом. Можно только представить, с какой силой грохотало здесь эхо от пушечных выстрелов.

На открытых участках двора растет трава, а во влажных углах – высокие бледно-зеленые сорняки. Сбоку этой брусчатой пустыни виден слишком маленький для богатого отеля обложенный камнями колодец с журавлем. Перед порталом главного корпуса выделяются две невысокие ступени террасы, протянувшейся по всей ширине отеля. Наполовину утопленные бордюрные камни перед ними образуют низкую стенку.

Из цельного камня высечены два сфинкса, лежащие на низких цоколях, возвышающихся над ступенями и располагающихся параллельно к главному фронту. У них почти нет шеи, и они устало задирают голову. Длинные, ниспадающие, как у эринии[28], змеи вместо волос и огромные, тяжело свисающие груди неуклюже прикрывают переход к исхудалому, с выступающими ребрами звериному телу. Хвост с массивной кисточкой на конце послушно лежит на цоколе. Солнце никогда не касается их спин – в квадратном дворе всегда царит полумрак, и голубое с золотистым оттенком небо отсюда кажется непостижимо высоким.

Крыша покрыта тысячами черепичных плиток, каждая из которых перенимает сияние от других. При этом некоторые плохо отшлифованные и тусклые плитки это сияние поглощают, тогда как другие, гладкие как стекло, его, наоборот, усиливают.

Все окна имеют одинаковые полукруглые фронтоны с изображением женской головы с чем-то напоминающим рога. Ставни отсутствуют. Повсюду один только отдающий в черноту камень. При этом некоторые окна покрыты светло-синей краской, а другие наполовину занавешены матовыми жалюзи.

Над подавляющим все остальное главным порталом расположены две длинные, напоминающие бойницы узкие ниши, спускающиеся на два этажа. В них вытянулись статуи в стремлении дотронуться до верхнего края своих убежищ, но так, чтобы не высунуть при этом из узкого углубления мощные конечности. Одна статуя изображает древнего старца в подвязанном поясом одеянии с булавой и высоким грозным лбом, а другая – юношу с кистями винограда. На той же высоте на остальных стенах тоже расположены ниши меньшего размера со статуями дородных женщин с мощными бедрами и грудями.

Справа, на первом этаже, оборудованы гаражи, закрываемые грубыми, окрашенными коричневато-желтой краской зубчатыми воротами с проделанными в них круглыми оконцами. Рядом располагается дверь дворницкой. Возле нее стоит стул с соломенным сиденьем, на котором лежит газета. Шипит сковорода, но запах жаркого до вошедшего во двор не доходит.

Бульвар Монмартр

На западе, прямо над дорожным покрытием, небо еще пылает, и на него невозможно смотреть. Оно медленно остывает, и краски меняются с ярко-желтых на оранжевые, а затем на фиолетовые. Кроны платанов прорезают длинные зеленые лучи. По одной стороне улицы крыши отдельных домов светятся каким-то неестественным цветом. Нежный розовый цвет, от которого вскоре остается лишь флуоресцирующий след. Там на самом последнем по высоте узком балконе стоят женщины в пеньюарах с исхудалыми, ввалившимися щеками. Две из них обнимают друг друга за талию. Быстро темнеет. Небо становится сине-серым. Немногие облака, еще только что горевшие в лучах солнца, превратились в темно-коричневые пятна.

Между неподвижных стен платанов на фасаде просматривается кусочек лоджии, окрашенной в темно-рыжий цвет. Мертвенные световые буквы. В окнах на подоконниках пристроились люди без пиджаков.

Кафе со светящейся красным и синим неоновым светом вывеской, в котором прибирается гарсон. Причем его фартук почти касается пола. Другое старомодное на вид кафе с выгнутым потолком, где тяжелые столы сделаны под старину. Из четырех накрытых столов занят только один. Играет музыка, и натянутая ткань штор скрывает танцующих. Звон бокалов. На бульвар вырываются звуки немецкого марша «Это не может поколебать моряка». Оркестр состоит в основном из женщин. Причем первая скрипка принадлежит стройной даме в годах с высоким лбом и в роговых очках.

Становится все темнее, и людской поток уплотняется. Слышится тяжелое дыхание и шарканье многочисленных германских сапог, а также сандалий местных жителей. С каждой минутой солдат становится все больше. Они проходят мимо целыми отделениями с унтер-офицерами во главе. Бродят они и по одному. В основном это невысокие пожилые солдаты из охранных войск. Плечи у них опущены, длинные брюки свисают на ботинки, а на голове нахлобучены не по размеру большие вздутые поношенные кепи. Где-то сзади, почти на спине, у них болтается штык. Их, как правило, отличают пышные усы, скрывающие золотые зубы, и бескровные под загаром бугристые лица. Они часами стоят возле витрин, заложив руку за спину, и очень небрежно отдают честь. Ведь ночь поглощает серебро витых погон офицеров, а в толчее вскидывать руку довольно неудобно.

В свою очередь офицеры тоже почти не обращают внимания на это нарушение устава. Со скучающим видом они спешат по своим делам, стараясь быстрее преодолеть затор, и такое положение дел их вполне устраивает. Один же лейтенант с блестящими полными щеками быстрым шагом без видимых причин начал нарезать круги по тротуару.

Одновременно с солдатами на бульваре появляется много девушек. Это не профессионалки – невысокого роста, плотные, без шляпок, с черными блестящими и коротко подстриженными волосами. Они, красиво завязав платок на шее, набросив на плечи жакет от костюма, с наморщенными лобиками и с одинаковым выражением лица спешат сюда, стуча по булыжнику деревянными подошвами сандалет, одетых на голые ноги.

Разбившись на пары и четверки, склонив свои головки набок, весело хохоча или о чем-то перешептываясь, они фланируют по бульвару, мгновенно заводя разговоры с солдатами. При этом девушки показывают неплохое знание немецкого языка. Из их уст часто можно услышать «не хорошо», «не дорого», «смотри-ка», «до свидания» и так далее. В ходе такого разговора они с вызовом поглядывают на проходящих мимо парижан.

В противоположность этим обычным девушкам профессионалок здесь встретишь нечасто. В широкополых шляпках, на высоких каблуках, с мехами на плечах, они, покачивая бедрами, смотрятся как неприступные гордые каравеллы среди обычных лодок рыбаков.

Как первые, так и вторые делают вид, что не замечают друг друга.

Немцы из числа гражданских служащих. Напоминая наполненные воздухом свиные пузыри на воде, с жадными глазами, они стремятся ничего не упустить, но при этом остаться незамеченными и нигде не застревать, если такое запрещено или не имеет смысла.

У одного из столиков неподвижно стоит кокетливо одетый мальчик и с самым серьезным видом старается прочитать мысли посетителей. Его черные как смоль волосы, образуя хвостик, заплетены на затылке, а челка спускается почти до бровей. На вопрос официанта, почему он еще не дома в постели, он отвечает:

– Но мне уже двенадцать лет, и я ношу галстук.

Пожилая женщина, укутанная в большую зеленую шерстяную шаль, словно окаменев, скрестив голые руки на груди, часами стоит в тени газетного киоска. При этом сам киоск ярко светится, создавая впечатление самостоятельного источника света.

Платановая листва, стены домов и само небо теперь превратились в единую темную массу. Только на западе замерцали первые звезды. На миг показалось, что они начинают гаснуть, но затем они вновь засияли своим холодным светом.

Улица постепенно опустела. Ушли и посетители кафе, перекинувшись с гарсоном на прощание словами типа «что вы хотите… надо разобраться… мы живем изо дня в день…». В дальнем углу кафе захлопываются футляры для скрипок. Гаснет свет люстр. Официант выкладывает на уединенный столик содержимое карманов и начинает пересчитывать заработанные чаевые. Под корнями же деревьев громыхает последний поезд метро.

Парочка на Монмартре

Спуск по крутой горячей лестничной улице. По ее узким ступеням идти в кованых сапогах следовало осторожно, так как ноги постоянно скользили. Поэтому лучше было воспользоваться боковой лестницей, хотя она и являлась довольно отвесной.

Тем временем девушка опередила его уже на две ступеньки. Она держалась необычно прямо. Только ее голова была немного наклонена вперед – из-за слегка опущенных ресниц она внимательно смотрела, куда ступают мысы ее туфелек.

Она казалась как минимум на полголовы выше, чем «он», но по всему чувствовалось, что это была маленькая потаскушка. Возможно, в этот день ей захотелось взять себе выходной или что-то в этом роде. В любом случае девушка явно не искала себе пару.

Его догадка подтвердилась, когда «он», спустившись с лестницы, окликнул ее возле автомобиля – старой зеленой развалюхи, где стояла целая очередь из женщин. Она не ответила и быстро пересекла улицу, чтобы что-то спросить в салоне у тщедушного парикмахера, подпиравшего косяк входной двери, или позвонить куда-то из кафе на углу.

Девушка явно не успела полностью привести себя в порядок, и на ней было слишком много пудры. Поэтому ее кожа смотрелась не лучшим образом, как разглаженная почтовая бумага высшего сорта. Губы были обильно напомажены на скорую руку. Да и простенькая белая блузка с невзрачной темной юбкой говорили о том, что она явно не собиралась в этот день «работать». Поэтому девушка и захлопала с удивлением своими ресницами, когда «он» окликнул ее и долго провожал взглядом на улице.

Однако «он» очень обрадовался, что встретил ее, но тем не менее все же решил вернуться в солдатский клуб на площади Клиши, выпить чашечку черного кофе и затем пораньше вернуться к себе на постой. Ведь в десять часов утра ему предстояло заступить в караул.

Ох уж этот забавный Монмартр! Здесь наверху сегодня «он» был впервые, и тут ему не очень понравилось. Прямая, сплошь застроенная и непроветриваемая часть бульвара словно вымерла. Прямо как в деревне в среду, когда все жители находятся на полевых работах. Но здесь никаких полей не было – кругом одни только потрескавшиеся каменные постройки. Все дома низкие – не выше трех этажей, покрытые плесенью сараи и каретные депо. Это напоминало послеобеденный воскресный сон в комнате с закрытыми ставнями и толстыми стенами камина после стаканчика кислого красного вина.

Виднелись окна с вывешенным для просушки нижним бельем, которое словно подмигивало прохожим и блестело так, как сверкают окна ратуши или отеля «Рейхспост» в баварском городе Ашаффенбург. Трусики и бюстгальтеры глядели вслед занесенному сюда придурку, как на иностранного болвана, устроившего шум своими коваными сапогами, шагая по булыжной мостовой.

Иногда между домами виднелся кусочек неба, начинавшегося сразу за забором, утыканным зеленым бутылочным стеклом. На его фоне оно казалось раскаленно-белым, грозя дерзновенному солнечным ударом. Порой сюда из нижнего города доносятся приглушенные звуки шарманки или залетает бабочка-капустница. Выбившись из сил, она летит на уровне пояса над булыжной мостовой. И везде светит солнце! Тени почти нет, так что спрятаться от него некуда. Уши начинают гореть и шелушиться после вчерашнего солнечного ожога.

А на что похожи улицы? Наверное, у архитектора сломался карандаш, когда он проектировал этот квартал. Сплошной брак, а не дороги. Какие-то горячие каменные кишки и мертворожденные площадки. Под стать всему этому были и местные обитатели – торчавшие возле подъездов домов или кабаков горластые, темные и одновременно изможденные личности. Многие слоняются без дела, а некоторые сидят верхом на соломенных стульях без подлокотников и потягивают из стаканов для зубных щеток какую-то бурду.

Девушек же почти не видно. Изредка, по привычке строя прохожему глазки, промелькнет лишь совсем юная девчушка в слишком ярком платьице, неся под мышкой длинную французскую булку или держа в руках сетку с луком.

В то же время для появления более взрослых девиц было еще слишком рано. Зато на небольшой грязной площади царило небольшое оживление. С верхушек деревьев доносился тихий шелест листвы, слышались звуки скрипки, а под зонтиком, скрючившись и вытянув шею, сидели солдаты, в основном из люфтваффе. Среди них мелькали и девицы. Ворковали голуби и чирикали воробьи, а при входе в рестораны стояли маленькие, похожие на цыган скрипачи с шелковыми кушаками вокруг талии. От всего этого «он» снова пришел в замешательство.

Северная сторона холма. Отсюда часть города казалась совсем незнакомой. Богом забытое место. Да и нездешним здесь делать было нечего – кто такое будет осматривать? Одна печная труба следовала за другой, а за ними виднелась вытянутая церковь или ангар с ядовито-зеленой крышей.

Далеко внизу, фыркая, тащились паровозы, и из их труб поднимался желтовато-белый дымок. И было не разобрать, где весь этот балаган заканчивался, поскольку горизонт и все, что находилось перед ним, утопало в сером мареве.

Затем «он» наконец остановился на террасе перед большой белой церковью, откуда открывался вид на широко раскинувшийся город, походивший на гигантскую каменную лепешку, плавающую в молочного цвета воде. Такое, конечно, стоило посмотреть. Но всему приходит конец – с него было достаточно, и «он» почувствовал себя нехорошо. И было отчего – сзади давила мощь горы[29], а спереди разливалось бездушное море крыш.

У него возникло ощущение, будто «он» проглотил что-то несъедобное. Появился даже зуд на голове, что бывало только тогда, когда «он» долго носил стальную каску. Ему так и хотелось ее сбросить или хотя бы ослабить ремни, как советовал когда-то каптенармус.

Город лежал совсем рядом, и, казалось, до него можно было дотронуться рукой, но в то же время он был недосягаем. Сразу его человеческий глаз охватить не мог, и, чтобы все подробно рассмотреть, требовалось изучать детали в бинокль, медленно переводя резкость с одного места на другое.

Масса людей собралась на холме полюбоваться городом. Все происходило словно за огромным стеклом. Внизу крошечные фигурки медленно передвигались по улицам, и повсюду вверх поднимались едва различимые столбы пыли и копоти. В результате складывалось впечатление, как будто здесь продолжался тысячелетний процесс горения, ферментации известняка.

Обращала на себя внимание парочка солдат в очках. Они махали руками и издавали короткие возгласы, указывая пальцами то на церковь, то на какой-нибудь вокзал. Прямо как пещерные люди! Солдаты совсем не ориентировались в названиях и давали всему свое наименование.

Если бы «он» не был так воспитан, то тоже мог бы придумать парочку своих названий. Например, для выдававшегося далеко вправо здания, отдаленно походившего на футляр от скрипки, вполне подошло бы название «опера». Но оно, естественно, таковой не являлось, так как опера находилась в другом месте.

Берег…

Душный летний вечер. Полнейший штиль. На небе плывут бесформенные бледные белые облака. Они незаметно вытягиваются и переплетаются друг с другом. Голубое небо между ними, лишенное солнечных отблесков, кажется матовым, напоминая выцветший атлас. Рукав реки словно застыл, и переливающиеся перламутром масляные пятна, покрывающие всю поверхность воды, не движутся. Полоска высохшей вытоптанной травы между гладью реки и набережной. Этот лужок сначала полого спускается к воде, а затем круто обрывается, образуя мощеный откос.

Там на корточках прямо на камнях сидят рыбаки. С набережной видны только то и дело поднимающиеся и опускающиеся желтые удилища с трепещущими концами. Один же рыбак, освещаемый ослепительно-яркими лучами солнца, неподвижно застыл в плоской лодке посередине реки. Лодка привязана к двум штангам, а сам он с высоко поднятыми коленями кажется маленьким, черным и исхудалым.

Другой берег, образуемый вытянутым островом, покрывают джунгли высоких лохматых ив, подножья которых прячутся в глубокой тени. Там иногда проносится легкий ветерок, и тогда отдельные деревья начинают покачиваться, словно желая глотнуть свежего воздуха. Но он до поверхности воды не доходит.

Некоторые ветки на деревьях совершенно голые, и за ними просматриваются мертвые фабричные трубы, черепичные крыши, а также вытянутые низкие строения казарменного типа, пытающиеся спрятаться среди серого одеяния парковых деревьев, растущих на фоне медленно поднимающейся к небу горы Мон-Валерьен. Это форт Валерьен. На его фланге, скрываясь за кронами деревьев и каменными стенами, порой становятся видны пушечные ядра. И над всем этим, словно разъяренный шершень, почти невидимый в облаках, кружит самолет.

На полоске травы возле реки, пользуясь близостью города, расположились люди. Едва дыша, они лежат как в глубоком сне. В стороне возле своих велосипедов, демонстрируя стройные бедра и спрятав в траве плечи и головы, пристроилась группа девушек. Неподалеку от них, положив на лицо соломенную шляпу, неподвижно вытянулся молодой человек, который погрузился в глубокий сон, подложив под голову тонкие руки и скрестив обнаженные лодыжки. Весьма приличная на вид черная рубашка ему явно мала и стала под мышками расходиться по швам. Потрескавшиеся мысы некогда желтых полуботинок приобрели оттенок старой слоновой кости.

Сидит маленькая девочка, с блеклыми прямыми русыми волосами, в просторном клетчатом платье-халатике, затянутом на талии полоской ткани. Она оперлась на свою тонкую ручку, которая с трудом выдерживала ее вес. Чумазое личико, а глаза наполовину скрыты под волосами.

Ночь, ветер…

Ночное пробуждение от дикого дребезжания и хлопков. На улице бушует ветер, разгоняя клочья серых облаков. А над ними почти в противоположном направлении на большой высоте несутся черные тучи. Дождь еще не начался, и проезжая часть дороги оставалась сухой и серой. По ней, сдвинув фуражки на затылок, окутанные облаками табачного дыма и позевывая, идут двое полицейских. Свои короткие плащи они скатали и несут под мышками, поглядывая на небо.

Послышался бой двух или трех часов из дома напротив. На пятом этаже бесшумно раскрылись ставни, и в окне показалась черная фигура, позволяя взглянуть внутрь скупо обставленного помещения с высоким потолком. Видна также часть пола с блестящим паркетом. В буфете, выполненном из дуба, поблескивает оловянная и фаянсовая посуда.

На противоположной стороне просматривается часть двора, погруженного в серо-фиолетовую тень. Судя по всему, поблизости должен располагаться сад. Там, спрятавшись в листве, воркуют голуби.

Внезапно на мгновение показался месяц. Один его рог спрятался в туче, а другой продолжает светить…

Часть третья

Румыния. 1941–1942 годы

(Опять в качестве ефрейтора противовоздушной обороны в заградительных частях воздушных аэростатов.)

Возле города Плоешти, зима 1941 года

Дорога

На асфальте отражается розовый рассвет. Солнце быстро выкатывается из-за гор. Дует промозглый ветер. Далеко на западе, почти у горизонта, сгрудились облака. Тихо шуршит кукурузное поле.

Вскоре солнечный свет разлился по всей округе. Прохлада, сырость и следы измороси сохраняются только в глубоком извилистом овраге, на дне которого бежит ручеек, перерезающий дорогу. Повсюду заросли колючего шиповника с маленькими красными плодами и глубокие отпечатки коровьих копыт. Белеет лошадиный череп.

Ночь была светлой. Большие собаки, бесшумно крутившиеся в сумерках возле палатки у дороги, стали нарезать круги, а затем, испугавшись камней, которые в них начал бросать часовой, с тихим визгом и рычанием исчезли.

Теперь стал полностью виден и солдат в остроконечной меховой шапке, что еще ночью в темноте обосновался в другой палатке под акацией, росшей поблизости от шоссе. Подтянув колени к подбородку, солдат, похоже, сидел несколько далековато от палатки, чем должен был. Рядом с ним располагалась салфетка, на которой лежали яйца и губная гармошка. Может быть, он спит? Кожаные, выгнутые наружу мысы его обуви расположились вплотную друг к другу. Часовой несколько раз окликнул его. Никакого ответа. Может быть, он хочет поймать одну из индеек, что зигзагами рассекают по убранному кукурузному полю?

Сидя без седла на вороном коне, цоканье копыт которого звонко отдавалось от серебристой поверхности асфальта, в спущенной на лоб белой меховой шапке, мимо проскакал сын патриарха. Он свернул на грунтовую дорогу, проходившую вдоль русла ручья, и, цокая языком, а также громко крича, принялся понукать лошадь голыми пятками. С минуту конь скакал галопом, поднимая копытами комья земли, а затем вновь перешел на рысь.

Со стороны города Плоешти приближается бесконечная колонна телег румынской армии. На телегах под завязку загружено, но ничем не закреплено сено. В них запряжены низкорослые лошади, которые, ретиво качая головой, тянут свой груз. При этом падающие на асфальт пучки сена производят больше шума, чем послушно крутящиеся колеса.

Бородатые солдаты, еще не проснувшиеся после ночи и не отошедшие от ночного холода, натянули края пилоток на уши, высоко подняли воротники шинелей и, чтобы согреться, попыхивали самокрутками.

Странное очарование

На Востоке с людьми обращаются как с собаками – где же недавно «он» об этом прочитал? И действительно, так с ними здесь и обходились. Взять хотя бы человека, который утонул в ручье, а затем был вдавлен в грунт тяжелыми машинами. Они проезжали прямо по покойнику, и было слышно, как трещат его ребра. Напоминая раздавленную дворнягу с вылезшими из орбит глазами, он целую неделю лежал посередине дороги. И хотя нравы Востока здесь проявлялись не в полной мере, суть их была точно такой же, как в Константинополе. Большая Валахия[30] – стоило только прочитать такое название на географической карте, как перед глазами возникали лисы, волки и цыгане, а в ушах начинали звучать турецкая музыка и тявканье шелудивых собак.

– Опасайтесь странного очарования этой страны, – предупредил их командир батальона, когда с выгрузкой из вагонов было покончено и они построились на рампе.

Вокруг собрались зеваки, и старшина распорядился отогнать их за сараи, заявив при этом:

– Я совсем не против, если вы для начала выведете этот мирок из равновесия.

Большое спасибо за столь «странное очарование», представшее в виде грязных ног, задавленных собак, клопов, крыс и прочей нечисти. Тем не менее некоторые все же стали жертвой этого очарования. И таких, по оценке штаба бригады, оказалось в процентном отношении гораздо больше, чем обычно. Они с месяц провалялись в госпиталях, чтобы затем на четверть года оказаться в настоящих норах, более подходящих для зверей, чем для людей. Это было настоящим членовредительством и ослаблением боеспособности.

Чего стоил один только командир с его полным пониманием происходящего! Вопреки мнению редакторов среднегерманских воскресных газетенок для поднятия дисциплины ему пришлось принимать жесткие меры – он составил подробный отчет о происшедшем и наказал собственной властью провинившихся, на полгода лишив их отпусков. А во второй батарее один солдат покончил с собой, бросившись в Дунай, когда выяснилось, что он подхватил сифилис. В Берлине у него остались жена и четыре маленьких девочки.

Ко всем петухам Валахии

Интересно, который час? В деревнях в округе уже много раз кричали петухи, и ни одна свинья не могла разобраться в том, что это означало. Обычно этот концерт начинался сразу после полуночи, и его немедленно подхватывали собаки. Он возникал где-то очень далеко по другую сторону железной дороги и постепенно докатывался до последних горных деревень и виноградников.

Обращение ко всем петухам Валахии: всем постовым проявлять повышенное внимание!

Ко всем собакам, лисам, диким и домашним кошкам бывшей великой Румынии: в Плоешти какой-то немецкий фельдфебель завязал узлом хвост слепой кошке!

Валахия – как странно это звучит. Это слово похоже на горячий призыв одичалого петуха с конца света, эдакого боевого петуха, ставшего маленьким инвалидом. Причем петуха такого вида, какой у нас совсем не известен. Эдакая паршивая турецкая домашняя птица, сидящая на навозной куче под полумесяцем.

Твое здоровье, Валахия! За тех господ, которых сюда перебросил Адольф!

Эта страна еще недостаточно подготовлена к полному порядку, хотя ее уже давно бороздят боевые машины, двадцать раз проезжая в составе эшелонов по одним и тем же путям сначала в одну сторону, а потом возвращаясь при радостных гудках паровозов.

По проселочным же дорогам идут бесчисленные караваны телег. Интересно, для чего этот народ постоянно находится в движении? Вновь и вновь он совершает турне по всемирной истории, прихватив в повозку парочку поросят, бочку нефти, бурдюк кислого вина и пару початков кукурузы. Он двигается в новолуние, как мягкий волнистый известняк, и в полнолуние плотными рядами как придорожные деревья, не знающие друг друга.

Часто на нефтеперерабатывающих заводах сирены выходят из строя, и тогда они завывают всю ночь напролет. Ухо же пытается различить их переливы, но это ни к чему не приводит. Они звучат всегда одинаково – долго и непрерывно.

Сирены затихают только под утро, когда к ним люди привыкают и начинают засыпать. Именно в этот момент их завывания внезапно обрываются, как будто кто-то обрезал звук огромным острым ножом.

Ярмарка

«Он» долго сидел на третьем этаже крытого рынка в небольшом кафе, поглядывая сверху на горы лука и пирамиды из капусты, среди которых толкались покупатели в меховых шапках и пестрых платках. Причем человеческие головы было трудно отличить от кочанов капусты, дынь и арбузов.

«Он» угостил румынских солдат сигаретами, ведь бедняги получали всего два лея в день. По всей видимости, их только что призвали в армию, и они всего боялись, отказываясь от приглашения присесть с ним за столик, но стараясь при этом не уронить своего достоинства. Поскольку «он» был слишком ленив, то, не торгуясь, купил у маленькой цыганки с лотка портсигар. Она выпросила у него сигарету и, не задавая вопросов, якобы обнимая, стала ощупывать его бумажник под сукном шинели.

Внезапно «он» схватил ее одной рукой за локоть и, прижав к столу, другой выхватил украденное портмоне и спрятал его в карман. В этот момент со стола на пол упала кофейная ложечка, чем ловкая, как кошка, бестия и воспользовалась. Мгновенно высвободившись, коверкая слова, она прошипела: «Нехороший. Ты нехороший».

Повсюду в грязи с перепачканными перьями на груди сновали гуси со связанными лапками. Вопли и крики. Лужи доходили до щиколотки, да к тому же пошел снег. Все смешалось. И голуби, и воробьи, и гуси, и снежинки превратились в единое целое.

Схватили дезертира и поволокли его с рынка. Он только что хотел продать двух индеек, которые, жалобно пища, висели головой вниз. Это был высокий крестьянин в нахлобученной на лоб меховой шапке, с черной щетиной на подбородке и щеках. Этот дурень имел при себе все документы, и поэтому фельдфебель сразу же все понял. Тем не менее дезертир с самым веселым видом попытался прикурить сигарету. Тогда маленький фельдфебель, негодующе сопя, отвесил ему оплеуху. От сильного удара сигарета, а вслед за ней сопли и кровь отлетели на несколько метров. После этого сопровождавшие фельдфебеля солдаты скрутили дезертира, связали ему руки за спиной, и вся эта группа не спеша удалилась.

В другом углу возле парикмахерской тоже завязалась драка прямо под вывеской, которой служил латунный таз, раскачивавшийся на ветру. Невысокого роста парикмахер, про которого можно справедливо сказать «от горшка два вершка», сначала схватил кого-то за галстук, а потом обеими руками за отвороты пальто и начал трясти, как пустой мешок.

В этой суматохе кто-то потерял шляпу и корзину с крышкой, а вокруг толпились женщины, содрогаясь от смеха. На улице слышались крики и проклятия. «Он» еще раз осмотрелся, и все это вызвало у него отвращение. Ему стало противно смотреть на людишек, скрючившихся над каждой связкой кукурузной соломы, и на открытые повозки с поросятами и тыквами.

Флорика

«Он» заболел. Нельзя сказать, что Флорика слишком много о нем заботилась. Она вообще могла целыми днями не появляться дома. Но иногда эта особа присаживалась на его кровать и сквозь зубы впихивала ему в рот несколько виноградин.

«Он» едва дышал и спал, скрючившись, как пещерное животное, походя на теплый кусок железа, но порой внезапно начинал хрипеть и свистеть. Однако это приводило лишь к тому, что с забора спрыгивала кошка. Вскоре она возвращалась и, навострив уши, усаживалась на прежнее место.

Порой в комнате было так сильно натоплено, что казалось, будто бы печь должна лопнуть, а иной раз Флорика забывала закрыть дверь, и тогда «он» просыпался от холодного сквозняка. Просыпался «он» и от пыхтения огромной черной свиньи, вырывавшейся из свинарника и начинавшей нарезать круги вдоль стены дома.

Иногда в комнату забредали индюки, а потом не могли найти выход до тех пор, пока «он» не начинал швырять в них домашние тапочки. Тогда комната превращалась в настоящий сарай, где в воздухе хлопали крылья, летали перья и слышался писк.

Флорика всегда была готова совершить какую-нибудь глупость, что вообще свойственно маленьким девочкам. Как-то раз она даже подняла его с кровати и попыталась напялить на него свою девчачью одежду – как минимум три юбки и несколько головных платков.

Возможно, она была маленькой ведьмой…

Отпуск

«Он» никогда не рассчитывал на отпуск, ведь впереди него на очереди было много других, и к тому же женатых. Так уж повелось, что солдаты, находившиеся на действительной военной службе, всегда оказывались в конце.

Из батареи позвонили невесть в какую рань и приказали явиться в канцелярию к 10 часам утра в полном походном снаряжении, прихватив с собой заявление на предоставление отпуска. У него была свободная от дежурства ночь, и на смену ему предстояло заступать только в шесть часов. Но его разбудили слишком рано – в проеме небольшого оконца, которое осталось без светомаскировки, было совсем темно.

Постовой в валенках то и дело заходил в барак, чтобы поддержать огонь в печи, громыхая при этом ведром с углем. Когда «он» встал, то чуть было не споткнулся о печь – настолько по-дурацки была поставлена его кровать.

На улице в ночном небе на востоке стали проступать очертания гор и показался коричневато-зеленый отблеск. Тем временем на дороге остановился целый караван телег, и было слышно, как в сене кашляли и возились женщины. На колеса передней повозки падал свет от керосиновой лампы.

На то, чтобы помыться, времени уже не оставалось. Следовало в спешном порядке собраться в дорогу.

Младший врач у него ничего не обнаружил. Он лишь молча шлепнул печать на бланке, в котором значилось: «Паразитов и признаков инфекционного заболевания не обнаружено». Врач вообще оказался хорошим парнем, и не исключено, что именно ему «он» был обязан своим отпуском.

Они вместе позавтракали в «Бонбоньерке» – единственном кафе, которое разрешалось посещать солдатам немецкого вермахта. При этом младший врач, постоянно заглядывая в толстую книгу, которая едва не свалилась с небольшого шаткого мраморного столика, съел двойную порцию взбитых сливок. Сам же «он» держал тарелку на весу, поскольку места за столиком больше не оставалось.

– Чем вы собираетесь заняться после войны? – решил наконец завязать беседу врач. – Продолжите учебу или…

– Я еще толком ничего не решил, господин младший врач. Мой отец считает, что мне стоит поступить на службу в банк, в котором он раньше работал.

– Ах, так. И хотя это больше по коммерческой части, но тоже неплохо.

Произнеся это, врач облизал вилку, поскреб ею в своей книге и стал рассматривать в ней какой-то рисунок. Было непонятно, то ли на нем изображались внутренности живота, то ли обнаженный мозг – виднелось множество красных и синих колбасок, из которых исходили стрелки с надписями по латыни.

Наконец врач оторвался от рисунка и спросил:

– А когда у вас есть время для размышлений, о чем вы думаете? Скорее всего, такая возможность у вас всегда имеется, когда днем вы стоите на посту на свежем воздухе или ночью несете дежурство.

– Ни о чем особенном, господин младший врач. Мне в голову приходит множество различных мыслей. Например, я совсем не страдаю от отсутствия кино. У меня в мозгу постоянно крутится какая-нибудь лента. Как вам объяснить? Возникают образы, уже мной увиденные, или видения будущего, где я всегда играю главную роль. То же можно сказать и о звуковом кино. Однако самого звука я не различаю – он либо слишком тихий, либо, наоборот, такой громкий, что слов разобрать невозможно. Просто чувствуешь, что люди кричат или что-то говорят, шевеля губами. Однако треск от кинопроектора всегда слышен.

– Глупости! Вот если бы мне пришлось нести дежурство, то я повторял бы то, что выучил наизусть, например, строение внутренних органов, программу партии, то есть то, что мне известно. Поэтому выбросьте из головы всякую чушь. Кстати, как зовут вашего командира орудия? Правильно! Что ж, мне кажется, что вы вполне созрели для отпуска.

Часть четвертая

Ставка фюрера. 1942–1945 годы

(В качестве обер-ефрейтора, ответственного за ведение журнала боевых действий.)

Винница (Украина)[31], лето 1942 года

Образцовый сосновый лес

Ни одна душа не знает, куда «он» попал. Вероятно, его занесло в конец прошлого столетия.

На узком плане, имеющем форму языка, обозначены широкие пронумерованные просеки с расположенными перед ними шлагбаумами.

Просеки идут во все стороны и просматриваются во всех направлениях. По краям дорог на одинаковом удалении друг от друга возвышаются могучие дубы, на которых теперь оборудованы вышки. Прилегающая к дороге восточная часть оснащена системой заграждений под номером один и отделена от остальных частей металлической сеткой высотой в человеческий рост. По лугу проходит протяженная преграда из колючей проволоки в форме спиралевидного вала. Сосны имеют диаметр 20–30 сантиметров. При этом многие спилены, а их пни покрашены в серо-зеленый цвет.

На крыше неиспользуемого кубического бункера, так же как и на крышах многочисленных бараков, для маскировки воспроизведена лесная мирная жизнь. Везде натянуты маскировочные сети.

Дорожки между бараками посыпаны шлаком, а сами строения оборудованы гидрантами и ящиками для пожарных рукавов.

Бараки же для батальона обеспечения оснащены хитроумными приспособлениями и причудливыми предметами, выпиленными лобзиком. Уложенный между дорожками дерн местами выгорел от солнца, а посеянная трава на больших участках плохо взошла. Сосновые шишки. Их писари собирают в корзины для бумаг для растопки. Ведь печи начнут топить уже в сентябре, и тогда над каждым длинным рабочим бараком вверх поднимутся тонкие струйки дыма. На фоне зелени, пронизываемой солнечными лучами, их синий цвет наверняка будет выглядеть особенно ярко.

Извилистые ходы бомбоубежищ укреплены фашинами, и в них всегда холодно. Поэтому там солдаты хранят в котелках ворованное со складов масло.

«Система», как называется все это сооружение, была построена зимой. По слухам, строительство осуществляли тысячи евреев, которых потом расстреляли. Их братская могила должна находиться где-то совсем неподалеку. На самом же деле это были военнопленные. Многие из них получили обморожения, немало им досталось и от охранников, которые жестко подгоняли их во время работ.

Плотно стоявшие деревья местами вырублены, и там возникли автостоянки. В кустарниках под освещаемыми солнцем маскировочными сетями притаились бронетранспортеры, а под брезентом угадывались зенитки.

Из передних бараков то и дело слышится гогот многочисленных гусей и кряканье уток. Их там не одна сотня, и каждый день появляются все новые приказы коменданта типа «Количество голов птицы достигло в лагере максимального объема». Затем указывается срок, до которого всех их надлежит забить. Однако полковник медицинской службы заявляет протест. Только тогда, когда становится ясной окончательная дата отъезда, численность птицы начинает по-настоящему уменьшаться. На окнах и бельевых веревках появляются ощипанные, по большей части тощие, тушки с обрубленными нижними частями лапок так, чтобы они лучше помещались в пакеты. Отдельно лежат головы гусей с полузакрытыми глазами и кур с их гребешками.

На свежем воздухе вместе со своим ближайшим окружением расположился на перекус старшина. Его лоб и голый затылок покрыты капельками пота, выступившими под лучами полуденного солнца. Рядом с ничего не понимающим взглядом сидит собака квартирмейстера – длинношерстный терьер – и наблюдает за паникой, охватившей птичье царство.

Во время последнего учения пожарной команды на центральном газоне образовался небольшой пруд, и утки быстро его облюбовали. В нем они и спали, спрятав клювы в заднем оперении, тогда как гуси беспокойно расхаживали по краю.

У заднего выхода из длинного рабочего барака расположена небольшая круглая площадка, выложенная гравием. На нем стоит столик с телефоном и несколько стульев. Здесь в спокойной обстановке работает генерал. Этот немного низкорослый, полный, но без всяких признаков живота человек удобно расположился за столом, подперев загорелую гладкую щеку ухоженной рукой. В своей тщательно выглаженной одежде он чем-то напоминает хищного зверя, каких обычно изображают на гербах. Гладкие черные, как у эбенового дерева, остатки волос при солнечном освещении в мягкой тени деревьев приобретают то багровый, то золотистый оттенок.

Позади частокола лесной растительности угадывается мерцающая даль аграрной степи.

Иногда на открытом воздухе устраивается послеобеденное чаепитие, а то и организуются приемы высоких гостей стран оси, где можно увидеть итальянцев и японцев, а также адмирала абвера, начальника «Зондерштаба Ф»[32] и других высокопоставленных лиц. Кое-что от этих приемов перепадает и писарям, дежурящим в белом центральном коридоре за стеклянной дверью в ожидании соответствующего знака со стороны фельдфебеля приемной.

Опушка леса. Предполье. В обед всегда дует сильный ветер с востока, пробиваясь сквозь хилые, покрытые струпьями деревца. После полудня жара достигает 30–40 градусов. Но при ветерке она совсем не давит. И хотя температура постоянно возрастает, ветер тоже усиливается, делая жару вполне сносной. Тени от деревьев постепенно удлиняются в восточном направлении, и почва, усеянная хвойными иголками, начинает приобретать коричневато-красный оттенок, обозначая завершение послеобеденного сна.

Шезлонги. Пледы. Но прежде чем ими воспользоваться, требуется стряхнуть с них сосновые шишки. На шезлонгах хорошо засыпается, и стоит только присесть, как совсем скоро ветерок подхватывает газету, а книга выпадает из рук.

Для лучшего загара мускулистые офицеры скидывают с себя плавки. Так поступают, в частности, стройный как юноша, говорящий с едва заметным саксонским выговором первый офицер генерального штаба люфтваффе и несколько раздражительный седовласый начальник тыла военно-морского флота.

И такое продолжалось до тех пор, пока нудизму не положил конец приказ соответствующего генерала. Причем причиной этого явилось, скорее всего, то обстоятельство, что генерал к началу послеобеденного отдыха обычно возвращался с совещания не в духе и, направляясь к своему бревенчатому дому, видел все в довольно мрачном свете. Поэтому, когда он проходил мимо, все притворялись спящими.

Тогда генерал срывал свою злость на постовом, ругая его последними словами за то, что тот его не признал и потребовал предъявить пропуск. При этом он кричал так, что замолкали даже птицы в лесу. Как-то раз «досталось на орехи» и представителю «Организации Тодта»[33] за то, что он чистил своего коня. Но на самом деле его слова относились к беззаботно загоравшему под лучами солнца штабу.

Старались подзагореть и часовые, подставляя под лучи солнца свои лица.

Недалеко от загоравших офицеров под солнцем лежали и отдельные рядовые.

Белоснежно цветущие поля

Вокруг леса на многие мили протянулись пашни и картофельные поля. Их общее направление шло на восток к полотну железной дороги, возле которой рядком располагались тополя. На самой линии горизонта находится город. Видно только несколько мерцающих на солнце крыш из асбестового шифера, красноватый корпус какого-то предприятия и мачты радиостанции.

Узкие полосы дубовых рощ. В западную сторону местность незаметно понижается к реке, у которой противоположный берег довольно крутой. Пшеничные поля вплотную подходят к опушке леса. Зерна посеяны редко, а в отдельных местах пашня вообще переходит в паровые поля, заросшие васильками, ромашками и другими полевыми цветами.

Время жатвы. Во многих местах рядом с молотилками возвышаются гигантские сараи с соломой с высоко задранной передней стороной и плавно нисходящей задней частью. В них, как будто закинутые туда невидимой рукой (посредством натяжного устройства, приводимого в действие двумя упряжками лошадей), лежат друг на друге прессованные кипы соломы. Над сараями висят желтые облака пыли, а вокруг суетится толпа людей.

Достаточно далеко едва просматривается длинное двухэтажное кирпичное здание правления колхоза. Теперь оно занято солдатами дивизиона зенитной артиллерии и окружено выложенными деревом позициями для орудий. По вечерам, когда заходящее багряное солнце посылает последние лучи, касающиеся верхушек далеких деревьев, от солдат, приводящих в порядок свою форму и чистящих оружие, по золотисто-красному жнивью тянутся все удлиняющиеся тени.

У реки расположены гаражи. Однажды в них после обеда возник пожар – горели бочки с бензином, и густой черный дым на несколько часов накрыл поля. Глядя на это зрелище, один из отдыхавших в шезлонге заметил:

– Это точно диверсия.

Однако никто из его соседей и не подумал вставать.

Постовой в бинокль осмотрел далекие полуденные поля, покрытые белыми цветами, и обнаружил, что на них трудятся одни только женщины.

В половине пятого по изрытой колеями от колесных и гусеничных машин дороге по направлению к деревне в сопровождении подпасков проследовало стадо коров с тяжелыми рогами и округлыми, как у беременных, животами. Вскоре поднятое ими облако пыли осело и послышался многоголосый шум – это женское население деревни, с самого раннего утра трудившееся на располагавшихся в нескольких километрах от их дома полях, – мужчин в селе почти не было – спешило с полей встречать свою скотину. Сначала, неся на плечах грабли с длинными ручками, шли большеглазые девочки-подростки, которые, повязав свои головы белыми платочками, о чем-то весело щебетали. Обычно с громким лаем их сопровождала огромная дворняга. За ними на некотором отдалении двигались женщины – работницы с натруженными руками, среди которых были и солдатские вдовы, а также высохшие сгорбленные старухи с ничего не выражавшими и блестевшими от пота лицами. Среди них брел и один изборожденный морщинами старик с длинной бородой в белой полотняной кепке. Скорее всего, это был местный юродивый.

Серые ноги этих людей утопали в бархатистой пыли.

Возле здания правления колхоза они наткнулись на игравших в волейбол полуобнаженных солдат. У всех у них были хорошо развитые загорелые торсы, синие спортивные трусы и коротко остриженные головы.

При появлении женщин только некоторые из солдат повернули голову и удостоили их улыбкой, но своего занятия не прервали. В свою очередь и женщины сделали вид, что немцев не замечают.

День за днем

День за днем светит палящее солнце и стоит жара. Низкое небо затянуто дымкой, и в этом мареве солнце кажется маленьким, совсем недалеким. По вечерам иногда дует сильный ветер, раскачивая кроны сосен. Тогда небо заволакивают тучи, становится посвежее, и утром наступает серый рассвет. Утром же проходит небольшой дождик, и лес немного оживает, распространяя испарения и неповторимое благоухание. Однако днем все становится как прежде. Тело покрывается легкой испариной, и совершенно незаметно одежда становится мокрой.

Крестьяне жалуются на засуху. И действительно, картошка родится маленькой, как горох. Однако, несмотря на эти жалобы, похоже, что подобное повторяется здесь каждый год.

Между лесом и рекой пролегла полоса невозделанной земли. Забетонированные мелиоративные канавы, несколько подозрительных изб с железными дверьми в подвалы и широким сектором для стрельбы. На открытом поле стоят зенитки, возле которых суетятся маленькие фигурки солдат. Некоторые домишки раньше были построены жителями деревни, что лежит на противоположном берегу реки. Но потом всех жителей из них эвакуировали, а освободившиеся помещения заняли гвардейские солдаты. Теперь дома пронумерованы, окрашены до самого фундамента свежей побелкой, а перед ними красуются небольшие клумбы с цветами. В них стоит устойчивый запах казенной мебели. На заднем же дворе пахнет хлорной известью. Там стоят две глинисто-желтые трофейные цистерны, которые часто меняют место своей дислокации.

Взвод парней в плавках и со скамейками на плечах возвращается с занятий, которые были организованы в скупой тени одиноко растущего дерева.

Ухабистая дорога вымощена булыжником. По мнению генерала фон У., это – настоящая еврейская мостовая. Она идет в северном направлении, и от нее ответвляется гладкое асфальтированное шоссе, заворачивающее к лесу и идущее вдоль его опушки. Шлагбаум. Длинное, укрытое спереди соломой караульное помещение. На подступах на треугольной, выжженной солнцем лужайке красуется «Физелер Аист»[34]. Если намечается визит какого-нибудь авторитетного лица, он разгоняется по шоссе, взлетает и делает над избами петлю, разгоняя своей тенью стадо коров.

Ночные дороги

Автомобильные фары на поворотах бросали лучи на поля, будили жителей придорожных домов и освещали темнеющий неподалеку лесной массив. На прямых отрезках пути они ограничивались выхватыванием из темноты росших вдоль дороги жалких деревьев.

Плотная группа едущих на бешеной скорости машин. Лязг. Гудки. Одиноко трясущиеся огоньки мотоциклетных фар.

Внезапно в свете фар на дороге возникает стационарный контрольно-пропускной пункт. Сверху на дорогу бьют белые лучи прожекторов, выхватывая местами очень глубокие придорожные канавы. Между ними и проезжей частью проложена узкая пыльная тропинка, по которой бредут люди с босыми, запыленными ногами.

Дорожный патруль проверяет документы у людей. Слышны возгласы: «Документы, марш, марш».

До десяти часов вечера через КПП проходит много разных личностей, в основном крестьянок, которые для защиты от пыли прикрывают рты нижней частью повязанных на голове платков. Они идут в плотных жакетах, широких юбках со складками, перекинув неизменную соломенную сумку через плечо. За ними, высунув язык, бежит собака. Какой-то старик в рваных брюках остановился передохнуть. Маленькие девочки, использующие свет от прожекторов для того, чтобы прошмыгнуть вперед и пристроиться вслед неутомимой группе старушек.

Народ идет в течение всего дня, стремясь перебраться на территорию, подконтрольную Румынии, где еще можно раздобыть еду и что-нибудь купить. Часть людей, конечно, переходит с одного места на другое, чтобы избежать мероприятий по набору рабочей силы. Только из одной деревни близ Винницы, прослышав о предстоящей отправке в Германию, в Румынию двинулось несколько сотен девушек. Невестка же начальника рынка из С. предпочитает постоянно пропадать у свекра со свекровью. Причитая, что ее муж погиб на фронте, она частенько встает перед рассветом и отправляется в путь из своей родной деревни, отстоящей от дома свекра на 30 километров.

Пройдясь по ночным деревням, луч прожектора на одном из поворотов дороги выхватывает из темноты цепочку молодых девушек, быстро идущих в обнимку друг с другом и занимающих всю проезжую часть. На ходу они страстно поют протяжные песни, переходя порой на крик.

Луч прожектора освещает солдата и девушку в проеме двери какой-то избы, ее побледневшее лицо на его плече.

Гремящие повозки, приглушенный свет ламп и отрывистое дыхание лошадей. Велосипедистам же ехать по дороге по ночам гораздо труднее. На булыжной мостовой их трясет так, что душа вот-вот расстанется с телом. В глубоком же песке идущей вдоль дороги тропинки их колеса каждую минуту грозят съехать в придорожную канаву или столкнуться со столбом.

Мост

Бревенчатый мост – результат высококачественной немецкой работы и подневольного труда местных жителей. Рядом расположены низкие аварийные мостки. На обоих берегах суетятся люди из «Организации Тодта». Видны предназначенные для них бараки.

Выделяются два молоденьких парня с бронзовыми от загара торсами, густыми и длинными белокурыми волосами. Сгорбленный старик в очках в железной оправе, с трубкой и посохом. Все их имущество состоит из многочисленных ящиков и старомодных сумок. Они являются местными деревенскими заправилами, совершенно незаметно пустившими здесь корни гораздо глубже, чем горластые, нетерпеливые и беспокойные молодые немецкие солдаты. Не обращая внимания на немцев, эти люди неторопливо перебрасывают через забор мясные туши, подходят к стоящим в дверях женщинам и гладят ребятишек по головке.

У каждого в распоряжении всегда находятся как минимум два подростка в качестве «подсобных рабочих». У ребятишек внимательный взгляд и улыбка на лице, обнажающая белые зубы. Работа, по сути, состоит из многочисленных перекуров и перерывов на размышления о том, как действовать дальше. Затем в окружении восхищенных зрителей демонстрируется мастер-класс с применением недюжинной силы.

– Взяли! Подняли! Понесли! – восклицает один из них.

Вокруг всегда много детей. Мальчики носят инструменты, подгоняют тележки, а девочки подбирают и складывают в мешки древесные стружки. При этом трудно определить, когда добровольное оказание услуг переходит в осуществление трудовой повинности.

Импозантная девица в полученном, по всей видимости, от немецких солдат цветастом летнем наряде, состоящем из широкой юбки в сборку, белой блузки с широкими рукавами, облегающего корсажа и пестрого фартука. Задорно смеясь, она о чем-то разговаривает с загорелым улыбающимся парнем, держась при этом от него на приличном расстоянии.

Рабочие «Организации Тодта». По вечерам, когда пыль, поднятая возвращавшимся с полей стадом коров или табуном лошадей, смешивается с сумерками и начинает оседать, а красноватый месяц поднимается из-за древнего соснового леса, один из них с дубинкой под мышкой выходит на охрану моста.

Местные рабочие по большей части заняты сооружением съезда с моста на другом берегу, где требуется лопатами снести приличный участок крутого берега и укрепить образующийся склон. У одиноко растущих буков приусадебного парка, где разбит лагерь рабочих, корневая система уже оголена – их предстоит выкорчевать. Парни карабкаются наверх, чтобы закрепить веревки, при помощи которых падению деревьев будет задано требуемое направление. Все эти «украинские сезонные рабочие» очень молоды – им не более 16 или 17 лет. Большинство из них прибыло из других мест, но есть и местные, которые держатся особняком и не заигрывают с прогуливающимися деревенскими девушками. Одеты они в дырявые застиранные рубашки и майки, а также армейские брюки галифе цвета хаки. На фоне загорелых мускулистых немцев эти с вспотевшими лицами парни, склонившиеся над длинными черенками лопат, смотрятся хилыми и бледными.

Небольшой тепловоз, управляемый одетым в зеленовато-серую форму баварцем, тянет за собой вагонетки с недавно выкопанной землей и корнями деревьев. За ним угрюмо наблюдает учитель из закрытой и занятой солдатами школы, которому вместо указки вручили в руки лопату. Позже он повесился. (Во всяком случае, так рассказывали позднее деревенские жители.)

По мосту с временным деревянным настилом, позволяющим проехать одной машине, на другой берег переправляется небольшое стадо коров. Доски прогибаются и трещат под их весом. Скотина исхудалая, кожа да кости. Животные сначала шли галопом, потом замедлили шаг и, заняв всю ширину проезжей части, неохотно побрели по мосту. За ними, разгневанно сигналя, едет машина с металлическим кузовом без заднего борта, в которой сидят офицеры ПВО. Она то и дело вынуждена останавливаться, чтобы не задеть коров, лениво помахивающих хвостами.

Один офицер не выдержал и с красным от охватившей его ярости лицом выскочил из машины, а затем, пнув ногой последнюю корову, рыча и размахивая руками, принялся костерить последними словами послушно шедших позади и сбоку стада крестьян. Слышались проклятия, просьбы, щелканье кнутов. Откуда-то появились собаки и начали хватать за ноги не только коров, но и пастухов. Молоденькие подпаски пробрались в центр стада и стали размахивать толстыми палками, чтобы продемонстрировать рассерженным офицерам, что они делают все от них зависящее.

То и дело начали мелькать голые ноги погонщиков и хвосты коров. Постепенно покачивающийся лес рогов стал двигаться быстрее, а и без того невероятный шум усилился. К тому же водитель машины тоже стал сигналить, а мотор автомобиля принялся чихать и стрелять. Животные окончательно испугались, а отдельные из них, оказавшись прижатыми к перилам, стали вставать на дыбы.

Наконец стадо переправилось на противоположный берег, и густое облако пыли показало, что машина тоже проехала мост. Причем один из ее пассажиров развернулся и стал осыпать проклятиями стадо, которое, сбившись с темпа, заполонило всю дорогу и придорожный кустарник.

Постепенно нормальное движение по мосту восстановилось, и по нему зашагали солдаты, неся пакеты, доверху набитые куриными яйцами. Тогда пешеходов принялся проверять какой-то человек из полевой жандармерии, и вновь образовался затор. Однако переправу в нескольких сотнях метров вверх по течению на лодке наладил местный рыбак.

Тут на мост въехал трактор, который оседлали шестеро мальчишек в больших кепках, и своими гусеницами стал калечить деревянный настил. За ним шла кобыла, за которой, испуганно мотая головой, следовал жеребенок с блестевшей на солнце шкурой. Появился и грузовик из «Организации Тодта» с привлекавшимися к земляным и дорожным работам деревенскими девушками в кузове. Они стояли в нем, широко расставив ноги и опираясь на плечи друг друга, тогда как ехавшие впереди держались за выступы кабины водителя. Причем пассажир, сидевший рядом с ним, развернулся и через заднее стекло кабины неотрывно глядел на женские ноги. Посередине моста грузовик внезапно остановился, и девушки с криком и смехом чуть было не вывалились из кузова. Заскрежетали лежавшие в нем лопаты и кирки.

Тогда на шум, грызя на ходу семечки подсолнуха, с аксельбантами, каской на голове и тревожным свистком на груди, прибыл дежурный офицер из располагавшейся в деревне воинской части.

Движение вновь восстановилось, и образовавшаяся на дороге пробка стала потихоньку рассасываться. К тому же часть водителей машин решили воспользоваться находившимся рядом бродом, где обычно переправлялась отара овец, кладя друг другу головы на спины.

Неподалеку, сбросив с себя обмундирование, солдаты моют лошадей. Там же, заехав в воду по самые крылья, стоят грузовики, блестя свежевымытой синей краской.

На округлых, отполированных не одним поколением людей гранитных камнях, достигающих середины реки, стоят одинокие женские фигуры, стирающие белье. Они колотят им по камням, а затем вновь погружают в воду. Мыла здесь при стирке практически не применяют – его заменяют специальные деревянные приспособления. Изредка женщины выпрямляются, поправляют сбившиеся платки на голове и кончиками пальцев на ноге дотрагиваются до воды.

На лугу у реки бродят исхудалые немытые лошади. Вероятно, это армейские кони, которые остались от отходивших прошлым летом русских воинских частей. Между ними снуют гуси.

В октябре речка обмелеет, и тогда станет виден илистый и каменистый край ее русла, обозначаемый следами копыт и гусиных лап. Затем ее покроет тонкая белая корка льда.

Между тем верхняя часть некогда рухнувшей с моста машины до сих пор торчит из воды. Ледоколы опор моста уже изготовлены. Их деревянная обшивка заменена облицовкой из гранита, привезенного из ближайшей каменоломни.

Заросли ив окаймляют берега выше по течению. В них летом прячутся купальщики, но отсюда они не видны. Взгляд упирается в коричневые распаханные поля, которые полого спускаются к реке от деревни. Летом на них созревают картофель, подсолнухи, вырастающие выше человеческого роста, кустики табака с бело-розовыми чашечками, кукуруза, золотые тыквы и дыни.

Визжат пилы и рокочут тепловозы, подвозящие из каменоломни, располагающейся ниже по течению, необходимый материал.

Вечерняя прогулка у реки

Полная луна, распространяя тусклый свет, повисла на небе, расширяясь в легкой дымке, исходящей от изб и бараков. По мосту проходят лошади, чья коричневая шерсть приобретает в лунном свете красноватый оттенок. Над поймой реки поднимается туман.

«Он» идет по заросшей тропинке. Стебли крапивы хлещут по сапогам, а маленькие соцветия-корзинки репейника облепили колени. Весь берег реки покрыт зарослями ив. По другую же сторону тропинки начинаются картофельные и кукурузные поля, тянущиеся до самых хат. Стоят одинокие мощные тополя с голыми, лишенными листвы главными ветвями. Множество жирных комаров, от которых приходится постоянно отмахиваться. Но они все равно попадают в рот и нос. Складывается впечатление, что комары и мотыльки облепили даже луну. Над всей этой мошкарой, мерно гудя, проносятся огромные жуки и, ударяясь вдали обо что-то, умолкают.

На реке плещутся рыбы, порой выпрыгивая из воды. Со стороны низкого округлого огромного гранитного камня, уходящего под воду, слышны звуки балалайки, голоса девушек и парней. Доносится журчание реки, недовольно огибающей этот камень. С его верхушки, задорно хохоча и поддерживая друг друга, в реку медленно спускаются белые женские силуэты. Их возгласы далеко разносятся над гладью воды. Но еще белее кажутся их трусики и бюстгальтеры.

В воде различаются головы купающихся. Слышно их дыхание, и видны широкие лица, опутанные мокрыми черными волосами. В одних местах водная поверхность гладкая, как зеркало, а в других прорезывается темными зарослями водорослей. На листиках кувшинок слегка отражается лунный свет.

На камне, покуривая, стоят немецкие солдаты из люфтваффе в своей лихой летней униформе – светлых сизых рубашках с короткими рукавами и закатанных выше колена темно-синих полотняных брюках. Отсвечивающий золотом пушок на их загорелых коленях и руках смотрится весьма странно. Они глядят на луну и следят за тем, как тает дым от сигарет, но в разговоры не вступают. Видимо, они хотели тоже искупаться.

Немного в стороне на кукурузном поле, отвернувшись, медленно и без посторонней помощи надевает на себя платье девушка. К ней подошли два солдата и, судя по всему, стали подкатывать с нескромным предложением. В ответ она лишь повернулась к ним с ничего не выражающим лицом и полуоткрытым ртом.

– Неужели это та самая чокнутая, с которой мы недавно пытались заигрывать? – удивились курильщики, стоя на своем гранитном постаменте.

Один из них, тот, что в толстых роговых очках, относился к высококвалифицированному персоналу по обслуживанию средств связи.

Внезапно вновь послышалось треньканье балалайки. И только теперь в углублении камня обнаружилась темная группа людей. Рядом из-за края камня свешивалась тонкая юношеская нога в огромном бесформенном ботинке, которая ритмично покачивалась. Это были местные парни – младшие братья купальщиц с приятелями.

По мере приближения к ним все отчетливее просматривалось безжалостное, напряженное и угрожающее выражение их глаз. В то же время в их взгляде читалось и приглашение присоединиться. Они, не моргая, смотрели на солдат, образуя своеобразную отсечную линию от девушек и одновременно демонстрируя желание установить контакт.

Луна поднялась еще выше и, став несколько меньше и плотнее, принялась заливать местность своим светом. Солдаты посмотрели на свои наручные часы и, молча, удалились.

На узкой, словно выдолбленной из одного бревна, лодке, где на корме, скрючившись, как темная мумия, сидит рыбак, пытаясь коротким веслом достать из воды лунное серебро. На этой лодке местная молодежь по одному стоймя стала переправляться на другой берег выше по течению. В это время оставшиеся, вместо того чтобы в полудреме ожидать своей очереди и спокойно покуривать подаренные солдатами сигареты, еще громче стали бренчать на балалайках и внезапно запели. Голоса у юношей звучали протяжно и совершенно свободно. Им стала подпевать одна из девушек, и мелодия полилась над рекой. Скорее всего, это была одна из песен красноармейцев.

Постояв немного, «он» пошел дальше. Внезапно на противоположном берегу в одном из лишенных светомаскировки окон бывшего правления колхоза, превращенного в казарму, вспыхнул свет. Его глаз тщетно пытался приспособиться к резкой электрической белизне, которая затмевала лунный свет, разливавшийся на соломенные крыши и кроны деревьев, вид которых немного изменился под его воздействием.

Голый, лишенный растительности глинистый участок берега, испещренный следами коровьих копыт, заполненных водой. Сильный запах животных. Здесь, утопая в глине, стоит много воронкообразных мережей[35]. Рядом беззаботно купаются три крепкие крестьянки, не обращая внимания на ловящих рыбу солдат. То и дело из воды на рыболовной леске поднимаются небольшие серебристые рыбки и, трепеща, попадают в неуверенно хватающие их руки солдат. Многих они снимают с крючка и бросают обратно в воду, но некоторые рыбки бьются в конвульсиях прямо на глине или в граничившем с берегом кукурузном поле.

Загорелые лица работниц совсем потемнели и повернуты в сторону мужчин. Видны только очертания больших грудей, но они на мгновение исчезают за силуэтами подходящих новых солдат. Женщины трут друг другу спины, а затем обливаются водой, в которой плещется лунный свет. Внезапно тропинку перегородила обвешанная различными тряпками старушка, запутавшаяся босыми ногами в кем-то оставленной рыболовной леске.

– Тебя тоже поймали на удочку? – пошутил один из солдат.

Однако другой одернул его:

– Ты что, ищешь приключений?

Скорее всего, это были представители тайной полевой жандармерии или чего-то подобного, хотя эти пожилые мужчины и рядились под служащих строительной организации. (В районе расположения ставки фюрера спецслужбы шли на различные ухищрения, не брезгуя и переодеванием.)

Тропинка вдоль реки становится уже и влажнее. Чувствуется, что здесь почти никто не ходит. Приходится ногами прокладывать себе дорогу среди высоких зарослей чертополоха и репейника. Хорошо еще, что луна вошла в полную силу. Она стоит недостижимо высоко и ярко светит.

В ее свете кукурузное поле представляется армией клинков и направляющих рельс, которой противостоят большие деревья на берегу. Они кажутся неестественно огромными и какими-то отрешенными. Толща стеблей и деревьев превратилась в единую глухую массу. То тут, то там выглядывает кусок белой стены или окна, от стекол которого отражается лунный свет.

В разрывах деревьев видна река и поросший травой берег. В нескольких метрах впереди на тропинку со стороны реки поднялась женская фигура, натягивающая на бегу свою одежду, и скрылась в кукурузе.

Тропинка заканчивается возле грохочущей мельницы. Там еще работают. Выходящий из щелей ее двери свет кажется таким плотным, что его хочется пощупать. Постепенно он смешивается с лунным, который освещает окрашенную в белый цвет стену.

Колхозы

Сельскохозяйственное производство. На окраине каждой деревни рядом с центральной улицей расположены так называемые правления колхозов. Перед ними сооружены широкие площадки, на которых поднимаются в воздух столбы пыли. Эти площадки с четырех сторон окружены длинными и узкими двухэтажными деревянными зданиями, обмазанными глиной. Крыши у них соломенные. Кирпич и шифер используются редко. Окна маленькие, а стекла в основном разбиты. Над всем этим возвышается длинная и ловкая рука колодца-журавля, касающаяся тонкой башенной опоры, перед которой натянуты веревки для сушки белья.

На этой широкой площади едва различаются фигуры нескольких исхудалых подростков с высоко поднятыми плечами. Руки они держат в карманах застиранных и коротких полотняных штанов, трепещущих на ветру. Мальчишки воровато оглядываются и направляются к стреноженному в серых яблоках жеребенку.

В углу всего этого комплекса расположен парк машин, брошенных из-за отсутствия горючего. Там находятся один или два трактора с блестящими шестернями и зубцами, сенокосилка и куча набросанных друг на друга плугов. Время от времени оттуда доносятся удары молотков сухощавых мужчин в одежде цвета хаки, возящихся возле одной из машин. Один из них лежит спиной на земле, высоко задрав колени. Бледные лица других рабочих повернуты в сторону входа в правление. Там к забору между плодовыми деревьями привязаны две лошади. Рядом с ними стоят полицейские в касках, синевато-зеленых плащах и с карабинами на плече. Вокруг них собралась толпа женщин и детей.

В центре площади, выложенной булыжником, находится зернохранилище – небольшое, практически лишенное окон сооружение. Перед ним расположен земляной пандус. Проходящий мимо человек может различить в тусклом свете единственной лампочки и среди толстого слоя соломенной пыли конусообразные кучи зерна, а также наполовину наполненные мешки, о которые облокачиваются несколько крепких голоногих крестьянских девушек с платками на голове.

Одна из них зевает, а остальные громко смеются. Они потешаются над словами какого-то подростка, расположившегося перед ними и что-то рисующего пальцами ноги на рассыпавшемся зерне.

Внезапно чихая и кашляя, оставляя за собой клубы пыли, разогнав стаю гусей, на площадь въезжает бортовая машина. В кузове, вытянувшись во весь рост, стоит, чем-то напоминая офицера из автомобиля на мосту, пухлый человек в коричневой униформе. У него красное, залитое потом лицо. Шеи совсем не видно. Бычий затылок. Машина, за рулем которой сидит парень в черной рубашке с длинными рукавами, останавливается возле пандуса, и господин начальник лагеря, демонстрируя потные пятна под мышками и перескакивая через две ступеньки, поднимается по лестнице.

В легкой дымке под безоблачным сияющим небом протянулись бескрайние пшеничные поля. Глубокая колея на твердом, как камень, покрытии дороги с большими комьями земли по краям.

Большая часть урожая уже убрана, и на одинаковом расстоянии друг от друга стоят снопы, обвязанные соломой. Просматривается убегающий вдаль фронт еще не скошенной пшеницы, вымахавшей с человеческий рост. Там то и дело мелькают сотни женщин с платками на голове. Доносится гомон их голосов.

С более близкого расстояния видно, что трудятся в основном молодые голоногие девушки, которые, низко нагнувшись, срезают маленькими серпами колосья. Время от времени кто-то из них выпрямляется и, потянувшись, затягивает песню, а затем снова принимается за работу.

Единственный изможденный мужчина за ними не успевает. От предложенной сигареты он отказался. Молчаливый, разговаривающий сквозь зубы старик. Работница со словно дубленой кожей отвечает, даже не выпрямившись.

Позади безостановочно продвигающихся вперед цепочек жниц следуют одиночные женщины, которые вяжут и укладывают снопы. Они набирают целые охапки скошенной пшеницы, крепко прижимают их к груди, а затем при перевязке становятся на колени.

В тени пирамид снопов отдыхают маленькие дети. Неугомонно чирикают стаи воробьев и поют жаворонки. Постоянно дует ветер, и шныряют прилетевшие с реки стрекозы.

Неподалеку от огромной копны сена на опушке леса в сопровождении нескольких эсэсовцев расположились на пикник стенографистки из особо охраняемой зоны номер один. Затем они стали загорать, растянувшись на солнышке и поблескивая стеклами солнцезащитных очков.

Связник в прорезиненном плаще застрял на своем мотоцикле посреди возвращающегося домой коровьего стада.

Рассерженная пара важных инспекторов едет из дальних краев в двуколке вдоль поля с отливающей золотом стерней. Их взгляд выражает готовность высказать негодование, если какой-нибудь встречный солдат не поприветствует их как союзников.

Восточная Пруссия и Берхтесгаден[36], 1943–1944 годы

В дебрях Юго-Востока

Большую карту Балкан масштабом 1:1 000 000 «он» повесил на стену у себя за спиной. Все время поворачиваться на стуле или вертеть головой назад было неудобно. Однако все другие стены уже оказались завешанными другими картами. Причем наибольшее место занимала огромная карта Востока. Но обстановку на Восточном фронте «он» не отслеживает уже несколько дней.

Вокруг большой карты при помощи машинки для скрепки бумаг пришпилены различные вырезки из газет. Среди них и публикация в еженедельнике «Дас Райх»[37], где с помощью стрелок и штриховки были обозначены все народные движения и зоны их влияния со времени начала переселения народов, когда готы были в Дельфах.

При помощи маленьких карт «он» пытался представить себе общее положение на Юго-Востоке, поскольку на большой карте при масштабе 1:1 000 000 оно полностью терялось. Однако на этих картах из газет, естественно, отражалось слишком мало информации, и ему приходилось постоянно крутить головой то на большую «простыню» на стене, то на газетные вырезки. И так продолжалось до почернения в глазах. По сравнению с этим отслеживание обстановки на Итальянском театре военных действий являлось поистине пустяковым делом.

Почти вся Италия окружена водой, а на Средиземном море тактических значков нет – проще некуда. К тому же единственный фронт, минимальное число бандформирований и частей противника, аккуратно введенных в бой рядом друг с другом, и никаких знаков вопроса. Общее средиземноморское верховное командование, генерал Уилсон в городе Казерта возле Неаполя, 8-я английская армия слева и 5-я американская справа. Соответственно, у нас слева 14-я и справа 10-я. Так всегда было, что становилось ясно с первого взгляда.

Совсем по-иному обстояли дела на Юго-Востоке, что прямо отмечалось во втором пункте директивы № 48, выпущенной летом 1943 года. Где-то здесь затерялся овал с надписью внутри: «12-й бандитский корпус, 12–15 тысяч бандитов?» и где-то наверху справа маленький овал с подписью: «2–3 бандитские дивизии», а также множество заштрихованных красным цветом бандитских районов без всяких пометок или в лучшем случае со знаком вопроса и надписью: «Главный штаб Македонии» – с вопросительным знаком. Да, Юго-Восток без знаков вопроса просто невозможно себе представить! К тому же все данные не имеют конкретных ссылок на источники, разрозненны и расплывчаты. В общем, одна рука не знает, что делает другая. Никто не может сказать, где на самом деле заканчивается Южная Босния и начинается Северная или где находится настоящая Хорватия? Нет ответа и на вопрос, где же, собственно, расположен Срем, эта столь важная для снабжения хорватской армии область?

Речь идет как раз об этой загадочной прокладке между Венгрией и Грецией. Это средне заболоченный, одинаковый как по длине, так и по ширине район, больше походящий на отдельный континент, чем на полуостров. И именно данная прокладка является сейчас выдвинутым вперед внешним бастионом «крепости Европа». Там расположены самые узкие места.

Среди них следует назвать теснину Дуная возле Железных Ворот[38], через которую больше не могли прорваться суда Германской Дунайской флотилии, а также участок железной дороги между Белградом и Салониками. Этот участок, всего за день до того как его перерезали русские, вообще был охарактеризован в последнем обзоре обстановки главного командования Юго-Востока как «важнейшая артерия осуществления управления и снабжения войск».

Болгарская разведка – знак вопроса. Румынские головные части – знак вопроса.

На карте железнодорожную линию практически невозможно рассмотреть. Настолько оказалась стертой краска от постоянной работы ластика. А ведь речь шла об очень важной магистрали, и к тому же единственной, которую следовало бы жирно выделить ярко-красным карандашом.

Оставалось непонятным, каким образом без железной дороги будут перебрасываться на север подходящие остатки от группы армий из-под Салоников и проходить на западе через гористую местность Албании и Черногории при их слабой подвижности и отсутствии горного снаряжения. К тому же по большей части речь шла о местных частях. Не случайно на сегодняшнем обсуждении обстановки генерал трижды растерянно пожимал плечами.

Эта железная дорога, с ее бесконечными изгибами после каждого поворота, незаметно тянулась на юго-восток. Ее отдельные главные станции кто-то раньше поднял карандашом, и поэтому они легко находились именно там, где и должны были быть. Но имелись и такие, какие просто невозможно было отыскать. Как, например, станцию Митровица с ее окрестностями. Это богом проклятое место, на которое неизвестно в который раз нацелились банды Тито из своей цитадели в черногорско-сербских пограничных областях. При этом «он» хорошо понимал ее особое значение, так как с подъездными путями и тупиковыми железнодорожными линиями явно творилось что-то неладное.

Вся эта неразбериха, несомненно, заслужила того, чтобы ей посвятили особую небольшую главу в заключительном разделе доклада под названием «Прорыв на юго-восточном фланге». Причем последовательность изложения материала в нем могла бы быть такой: а) русское наступление на группу армий «Южная Украина» и выход Румынии из союза с Германией; б) выход Болгарии из союза с Германией; в) приказ об оставлении Греции и Эгейского моря; г) новая линия фронта от реки Струма до Карпат; д) поэтапная сдача юго-восточного бастиона; е) переход к окончательной обороне на укрепленной линии между реками Сава и Тиса.

На линии, указанной в пункте «е», следовало держаться до последнего. Однако укрепления еще не были возведены – соответствующие указания гауляйтерам и другим должностным лицам только направлялись.

Можно было также создать особую главу, посвященную проблемам, связанным с резервами. В ней следовало бы изложить постановку задач об использовании резервов как первостепенный вопрос. Причем главенство надлежало отдать удержанию, а затем использованию железной дороги, поскольку резервы и дорога составляли единое целое.

Когда оперативная обстановка на внешних фронтах Юго-Восточного театра военных действий обострилась, и в Эгейском море обосновались авианосцы, а возле городов Бари, Бриндизи и других стали в большем количестве, чем обычно, появляться десантные танки и десантные корабли, то части, задействованные для борьбы с бандами Тито, надлежало вывести из районов их дислокации и распределить их вдоль железной дороги таким образом, чтобы обеспечить их переброску по ней в любом направлении и в любое время.

По этой же железной дороге главному командованию Юго-Востока надлежало также в течение года один за другим перебросить свои лучшие резервы на восток.

Раньше мы в этом месте наносили на карте значок в виде синего паровозика с обращенным назад задорным облачком дыма. Это обозначало «продолжающееся ослабление только на первый взгляд спокойного, но постепенно становящегося все более угрожаемым театра военных действий в интересах других яростно сражающихся фронтов». Именно так выразился однажды бывший начальник генерального штаба главного командования Юго-Востока генерал Ф.

Интересно, почему его отозвали? Ведь он обладал просто неподражаемым стилем при изложении оценки обстановки и написании других подобных документов. Этот стиль и был, может быть, несколько вымученным и натянутым, но в любом случае в нем ощущалось наличие «орлиного зрения» и присутствие настоящего германского духа.

Доклад относительно обстановки на юго-востоке

«Возрастающая усталость у четников[39], – читал «он» в донесении. – Подразделения не ликвидированных в ходе операции «Мясной фарш» бандформирований неожиданно предприняли атаку на город Тузла. На их сторону перебежал один батальон усташей. Операция „Розочка“ по докладам главного командования Юго-Востока проходит успешно, однако в ходе операции „Гадюка“ подразделениям противника удалось прорвать кольцо окружения. При зачистке местности восточнее Крайны[40] сопротивление усилилось. Там впервые было установлено появление 13-го бандитского корпуса».

Интересно, кто изобретает столь «прелестные» кодовые наименования для различных операций по борьбе с бандформированиями? При этом фантазия изобретателей является поистине неисчерпаемой. Помимо вышеназванных стоит упомянуть и такие, как «Лесной шум», «Осенняя буря», «Снежный вихрь» или «Облавная охота».

Этим занимаются различные начальники оперативных отделов. Причем все они стараются привнести в них некое лирическое эмоциональное содержание. Один не оставил в покое не только розочку, но и извивающуюся на разогретой скале гадюку, а другой выразил явное неприятие любой попытки завуалировать содержание, придумав такие названия, как «Мясной фарш», «Собачья смерть» и им подобные. Последним, скорее всего, является баварец.

Тем не менее у всех этих названий одна прародительница – операция «Шаровая молния», проведенная в ноябре – декабре 1943 года. С нее и началось подобное творчество – огромное кольцо окружения, созданное в ходе осуществления данного мероприятия, наплодило множество более мелких колец, которые, в свою очередь, как при делении клетки, произвели на свет новые. Затем они слились и, незаметно переправившись через горы, устремились к побережью Адриатики, а затем снова направились к сербской границе.

Вместе с ними начали двигаться по карте и овалы, заштрихованные красным карандашом, обозначающие места скопления бандитов в чистых ранее областях. Причем сейчас уже невозможно установить, кто за кем движется и кто от кого очищается, а после зачистки очищается снова. При этом четко отслеживать ситуацию не разрешается – это высшему командованию ни к чему.

Громоздкая сущность происходящего, а также место сосредоточения основных усилий – все находит отражение в этих овалах.

«Главным очагом красного бандитского движения по-прежнему остается пограничная область между Сербией и Черногорией, – читал «он». – Силам главного командования Юго-Востока так и не удалось его полностью загасить. Однако красным вновь нанесен существенный урон, и некоторые их части из общего наступления выключены. В то же время в ходе мероприятий по очистке от бандитов местности силами 13-й горной добровольческой дивизии СС „Ханджар“ и 7-й добровольческой горной дивизии СС „Принц Ойген“ в Северо-Восточной Боснии, 1-го болгарского оккупационного корпуса, сербского добровольческого корпуса войск СС и русского охранного корпуса, подразделений четников кавалера ордена Рыцарского креста майора… в Юго-Восточной Сербии, а также мероприятий 162-й дивизии в Сирмии[41], акций 21-й горной дивизии СС „Скандербег“ в Северо-Восточной Боснии и многих других окончательно решить вопрос не удалось».

Этого вполне хватало, а сам доклад не был лишен некоторой элегантности. А вот о Тито, к сожалению, имелись лишь только многочисленные маленькие комментарии, настоящий «винегрет» из небольших листочков бумаги, вырезанных большими ножницами из донесений об обстановке. Однако этот метод себя не оправдал. К тому же все эти вырезки каждый вечер приходилось собирать в отдельную папку и запирать в сейф.

О вероятном местонахождении Тито можно сказать следующее: он находится то в Боснии, то предположительно лежит в госпитале в итальянском городе Бари. В Риме Тито встретился с Черчиллем и посетил собор Святого Петра, а перед этим вел переговоры в Неаполе. Как уверяют газеты, он неоднократно бывал в городе Лисса, а сейчас прибыл в Москву, предварительно нанеся визит в русский штаб в Банате[42]. Не раз писали также, что самолет, на котором летел Тито, потерпел катастрофу над Адриатикой, но он успел выпрыгнуть и воспользовался парашютом.

Оборудование силами дивизий временных пунктов по сбору донесений тоже результатов не дало, а использование поездов дальнего следования не представлялось возможным, так как цены на билеты не успевали за растущей инфляцией.

«Он» был вынужден сделать соответствующую подборку материалов для создания графической картины движения перебежчиков в хорватской армии. Недавно ее представили фюреру во время его переговоров с поглавником[43]. Она пришлась весьма кстати, поскольку последние случаи были зафиксированы как раз в сентябре.

Это позволило укрепить поглавника в намерении вновь радикально вернуться на курс, проводимый усташами. Причем связанное с этим возобновление крестового похода против православных, как неоднократно подчеркивалось главным командованием Юго-Востока, не было согласовано с германским военным руководством.

Такой крестовый поход принес только дополнительные трудности для немецких войск в осуществлении охраны железнодорожных путей, не позволяя использовать наработанные по инициативе германских подразделений контакты с частями православных четников, которые до той поры вполне себя оправдывали. Одновременно стали поступать тревожные сообщения о проведении хорватами сепаратных мирных переговоров с англичанами и американцами, которым, однако, посланник К. не придавал никакого значения.

Перед лицом растущей угрозы продвижения русских консервативные элементы еще теснее сплотились вокруг поглавника, который продолжал упорствовать в своей непонятной для нас игре. В результате последний хорватский торпедный катер удрал к союзникам. По отношению к катеру выражение «перешел на сторону» не вяжется.

Подобных происшествий становилось все больше и больше, но перечислить их в этих записях в полном объеме не представлялось возможным. Поэтому «он» отметил только, что они, словно кусочки смальты в мозаике, складывались в единую картину. Но кусочки эти на самом деле представляли собой клочки бумаги с описанием происходящего, которые при проветривании помещения могли легко из него вылететь.

Передача новостей только что закончилась, но русские продолжали создавать помехи, в результате чего голос диктора непостижимым образом менялся. Гласные искажались, что придало сообщениям какое-то жуткое звучание.

Сегодня диктор, освещающий воздушную обстановку, особенно жизнерадостен. Это поневоле наводит на мысли о том, что сам он уютно устроился в кресле специального бомбоубежища и чувствует себя в полной безопасности, смакуя слова, словно пробуя на вкус мясную подливу.

«На подлете с запада замечено всего несколько вражеских самолетов», – вещает диктор.

В то же время лондонская радиостанция, наводя жуть на своих слушателей, делает многозначительные паузы. Она требует призвать преступников к ответу. Затем после очередной паузы раздается треск, напоминающий троекратное постукивание у ворот замка облаченного во все черное посланника, и слово предоставляется какому-то косноязычному голландцу.

«Он» взял за правило каждый вечер прослушивать сводки вермахта, посчитав, что это является обязательным для сотрудника, ответственного в ставке за ведение журнала боевых действий. Ведь складывалась довольно странная ситуация, когда те, кто слушал эти сводки, были лучше осведомлены о состоянии дел на фронтах, чем «он», который ежедневно по долгу службы присутствовал на обсуждении обстановки в самом главном штабе германских вооруженных сил, а также во вторых по значимости штабах видов войск. С их высоты было просто невозможно обозреть открывающийся горизонт и сразу охватить весь театр военных действий на всей его гигантской протяженности.

Такое под силу только титану, но не простому смертному, который постоянно натыкается в донесениях на бессмысленные фразы. Не помогают также его старания, когда «он» пытается перед отходом ко сну еще раз на карте последовательно, пункт за пунктом, оценить сложившееся на данный момент положение на Востоке. А ведь ему надлежит в любой момент быть в готовности выдать по запросу соответствующую информацию, поскольку считается, что человек на его месте должен ориентироваться во всем автоматически.

Дядя Макс

Показалось, что кто-то стучит в дверь.

– Одну секундочку, – отозвался «он».

– Я не помешал? – вежливо справился вошедший человек в начищенных до блеска черных туфлях, вытирая платком выступившие на лбу капельки пота.

Это был дядя Макс, майор резерва, к которому обычно обращались, называя его господином консулом. Ведь этот человек являлся старейшим служащим ставки, трудившимся много лет в люфтваффе и не чувствовавшим себя счастливым оттого, что его перевели в оперативное управление. Теперь, при всеобщей политической переоценке каждого работника, майора начали считать чем-то вроде переспелого плода, но для того, чтобы отправить его к другому месту службы, требовалось обставить это в благообразной форме, предоставив краткосрочный отпуск и вручив портрет фюрера в серебряной рамке. Все было уже готово, и только ждали, когда дядя Макс отметит свое пятидесятилетие.

Во время покушения на Г. все дома в лагере, в которых его угощали маслинами и прочими вкусностями, сгорели. Сгорела и его обитель, после чего дядя Макс заметно сдал.

В первые недели после происшествия его видели прогуливающимся днем по лесу в белом банном халате, якобы на пути в сауну. Причем кушать этот штабной старожил желал не иначе как при помощи полурасплавленных серебряных столовых приборов. Это было единственное, что у него уцелело из всего имущества. И ординарцы в офицерской столовой прилагали все усилия, чтобы отучить его от этой привычки.

Прежде чем протянуть свою дряблую и высохшую руку, он предварительно покачал ею и, распространяя вокруг себя легкий запах шнапса, произнес:

– Я хотел только ненадолго заглянуть к вам перед тем, как отправиться в офицерскую столовую. О, да у вас весь стол завален бумагами. Прошу вас, не стесняйтесь. Молодой человек, у меня возникло ощущение, что вы судорожно цепляетесь за свою работу. Больше расслабляйтесь, мой дорогой. Заметьте, расслабление еще никому не навредило.

– Покорнейше благодарю вас за визит, господин майор. Правда, я немного занят. Готовлю разработку по обстановке на Юго-Востоке…

– Да бросьте вы! – Обычно мягкий, напоминающий птичье чириканье высокий голос дяди Макса стал непривычно резким и хриплым. – Пусть юго-востоком занимается фюрер и посланник Нейбахеру. Надеюсь, вы не возомнили, что разбираетесь в тонкостях лучше, чем они. Ведь, насколько мне известно, вы еще не потеряли рассудок. Лучше расскажите мне, как продвигаются переговоры с Зервасом[44] или о действиях Джуришича[45] в Черногории, а еще лучше о том, когда в Греции инфляция окончательно обрушила валюту. Мне об этом ничего не известно, а я ведь служу в оперативном управлении.

При последних словах дядя Макс практически перешел на крик, но тут же запнулся, поскольку ужасный кашель перехватил ему дыхание. Его лицо исказилось, а на лбу выступили капельки пота.

– Это все от курения, будь оно проклято! – заявил майор.

Затем немного отдышавшись и промокнув пот со лба, дядя Макс со злостью продолжил:

– Молодой человек! В вашем возрасте вы не можете не признать, что у нас здесь все девушки очень привлекательны. Это на самом деле отборные экземпляры. Причем самую симпатичную, забыл, как ее зовут, вы выбрали исключительно для себя, и это вызывает зависть. А теперь серьезно. Вам следует чаще покидать свою обитель, так как подобное затворничество плохо сказывается на вашем здесь положении. Вас практически не видят сидящим за столиком в столовой. Выпив компот, вы сразу же убегаете, как пугливая серна…

– Вы совершенно правы, господин майор. Но меня принуждает к этому серьезность создавшегося положения…

– Как раз в связи с серьезностью этого положения вы и должны чаще задерживаться в столовой. Дорогой друг, вам не поможет ваше служебное рвение, когда русские… Вы ведь слышали сегодня утром, что они прорвали нашу оборону по обеим сторонам Вилкавишкиса[46]… Посмотрите на меня. Я предпочитаю умереть во всей этой красоте!

С этими словами дядя Макс провел своей аристократической рукой, унизанной множеством колец, по левой стороне груди, где красовались Знак наездника[47] и Крест военных заслуг[48] 1-й степени, и уселся прямо на письменный стол. Одернув штанины, он заявил:

– Тем самым вы сможете продемонстрировать свою озабоченность по поводу всей серьезности сложившегося положения. Не обижайтесь на меня за прямоту, но ваше высокомерие, ваша смешная кичливость своим образованием при всеобщей скромности…

– Но я и не думал кичиться, господин майор, и мне очень жаль, если меня так воспринимают. Просто мой начальник постоянно придирается. Правда, он обещал, что если моя теперешняя разработка удастся, то разрешит мне поприсутствовать на обсуждении обстановки у фюрера во время ночного совещания в двенадцать часов, – промямлил «он».

– Советую в этом случае не брать с собой никаких папок. Надеюсь, вы не боитесь щекотки, как тот новый венгерский военный атташе, который не давал себя обыскивать. И не забудьте перед этим съесть пару добротных бутербродов, поскольку заседание, точнее, стояние теперь стало частенько затягиваться до четырех часов утра. Такое легко выдерживают только эти тамошние «кони», а что касается нашего брата, то на этом «тренажере для лошадей» он окончательно ломается через каких-нибудь четырнадцать дней.

– Я рискну обойтись без бутербродов, господин майор, но поговорю с фельдфебелем на кухне… Однако поприсутствовать на совещании в какой-нибудь особо критичный день, когда со всех фронтов начнут поступать плохие доклады, будет довольно интересно… Я имею в виду реакцию на них.

Дядя Макс слушал его, прикрыв глаза, а когда заговорил, то голос майора стал совсем тихим, едва различимым. При этом яйцевидная голова этого офицера, с высокими залысинами и густыми светлыми, тщательно причесанными волосами, смотрелась весьма впечатляюще.

– Конечно, конечно, я вас очень хорошо понимаю. Но иногда подобные мероприятия проходят вхолостую. Так что особенно многого от него не ожидайте. Вы просто станете свидетелем многочасового бормотания, раздающегося со всех сторон от стоящих над картой, попыток проиграть различные варианты и желания отложить на потом принятие окончательного решения. В ходе взрывов бешенства произойдет немало кадровых перестановок. Знаете, все это мало радует, и, честно говоря, я сильно сомневаюсь, что вас туда допустят. Но, возможно, вам и повезет.

– Вы должны меня понять, господин майор… – вежливо давая понять, что время визита на исходе, пробормотал «он».

Тогда, поняв, что разговор окончен, дядя Макс снял очки и мрачно посмотрел на него. Ведь он еще не излил свою желчь до конца. Майор провел рукой по волосам и сглотнул, дернув своим выступающим кадыком.

Чтобы сгладить возникшую напряженность, «он», запинаясь, произнес:

– Я не… Я никогда не состоял в какой-либо партии, а у штурмовиков находился временно, иначе мне не дали бы поступить в вуз. Я весьма далек от политики и, клянусь Богом, в 1932 году еще учился в школе. Мне и не снилось побывать в месте, где творится подлинная история, и прикоснуться к стрелкам на мировых часах, показывающих приближение решающего часа. Я о таком и не мечтал. Просто мистика какая-то… Простите, не знаю, как и сказать. Знаете, для меня присутствие на таком совещании явилось бы вершиной моей здешней деятельности, поскольку чувствую, что меня очень скоро отсюда уберут.

– Кто вас отсюда уберет, о чем вы говорите… Лично я уже три года ожидаю, что это случится со мной. Более того, усердно работаю над этим, правда, периодически. Нет, голубчик мой, так дешево вам отделаться и уйти отсюда не удастся. – Голос дяди Макса вновь задрожал, и в нем появились угрожающие нотки. – Не думайте, что вас просто так отошлют отсюда на фронт, как простого маленького ефрейтора, или кем вы там являетесь в действительности. Вы слишком много знаете. На вас лежит отметка, мой дорогой, и для вас отлита специальная пуля… Впрочем, вы и сами это знаете… И от того, гуляете ли вы вместе со всеми в столовой или корпите каждый вечер над своими папками, засиживаясь далеко за полночь, абсолютно ничего не изменится. А теперь, как говорится, с Богом.

Закончив свою речь, майор с таким трудом подал ему руку, что складывалось впечатление, что кто-то взял его за локоть и принудительно согнул ее в локте. Затем дядя Макс странным образом, на цыпочках, направился к двери, бормоча на ходу:

– Вы окончательно испортили мне настроение, и я всерьез рассердился. Да, если я и сказал что-то вольное, не трудитесь передавать мои слова дальше по инстанции. Сегодня вечером мне довелось побывать и у зубного врача, и это неприятное покалывание в затылке…

На прощание майор лениво махнул рукой в немецком приветствии и скрылся за дверью.

Генштабисты и резервисты

Ох уж эти молодые офицеры генерального штаба и постоянно обновляемые декорации штаб-квартиры срезанными цветами! Красные и белые розы, в которых иногда мелькают желтые, а порой и просто мак-самосейка. И не имело никакого смысла на них злиться, ведь здесь был совсем иной мир!

Цветы цвели здесь установленный им срок, сочетая свой запах с ароматом, источаемым лосьоном обер-фельдфебеля интендантской службы. Генштабисты же потребляли горы бумаги, составляя проекты приказов и директив, вытаптывая при этом ковры. Они до хрипоты кричали в трубки телефонов, требуя все новых чертежников и обученных стенографистов.

Иногда генштабисты выезжали на театры военных действий, за которые отвечали, и им требовались самолеты и легковые автомобили, способные передвигаться быстрее мысли, чтобы обернуться к ужину. Они всегда производили хорошее впечатление во всех посещаемых ими командных инстанциях, сразу же обнаруживая наиболее уязвимые места.

После их возвращения адъютанты и писари вынуждены были трудиться всю ночь напролет, так как отчет о проделанной работе требовалось направить в другую особо охраняемую зону уже на следующее утро. Кое-кто из них отличался румянцем на щеках и прилежностью, другие были честолюбивы и выглядели несколько осунувшимися, а третьи, закончившие гуманитарные гимназии, умели неподражаемым образом набрасывать на плечи меховые пальто.

Однажды ночью состоялась крупная вечеринка с бурным весельем, отличавшаяся большим шумом, а на следующее утро прошли торжества по поводу перевода отдельных работников с надеванием парадной портупеи, держанием фуражки в руках и вручением новых звездочек на погоны, если это было возможно.

Затем виновники торжества отправились в краткосрочный отпуск, а через некоторое время от них пришли письма с новых мест службы на фронте. Эти письма содержали восторги по поводу того, как легко дышится на свежем воздухе. Одновременно в них утверждалось, что их новые начальники оказались просто идеальными, а вот вооружения в их дивизии явно не хватает.

Потом от убывших долго не было вестей. И вот однажды кто-то из офицеров сообщил в столовой, что получил печальные известия – один из их общих знакомых погиб в Апеннинах, наехав на мину, другой пал смертью храбрых, попав в переделку вместе с 6-й армией в Румынии, а третий попал в окружение в составе группы армий «Север» на Балтике.

– Жаль, такой замечательный парень. Я очень любил и ценил его, – каждый раз при упоминании очередной фамилии слышались голоса.

С офицерами резерва «он» по вполне понятным причинам контактировал больше. Это были сплошь приятные галантные господа, и могло показаться, что они являлись его родственниками – настолько близкими казались их взгляды. Но такое впечатление оказалось обманчивым.

Ведь именно эти люди являлись самой уязвимой частью данного штаба, и надо было с ними держать ухо востро, чтобы не сболтнуть лишнего и не попасть в беду. На деле они оказались отвратительными экземплярами, скользкими и хладнокровными, как жабы, годами сидевшими на одном месте и не проявлявшими никакого служебного рвения. Эти резервисты быстро и играючи справлялись с привычной рутиной, давали точную информацию, легко устанавливали контакты, умея к каждому подобрать ключик и не давать повода для агрессии в свой адрес, но при этом ничего не делали. Если разобраться, то самый невзрачный солдат зенитного расчета вносил больший вклад в войну, чем они!

Чего стоили одни только их покачивания головой, когда дело было худо, их надувание щек, сетования на то, что без снотворного они не могут уснуть, и их нарочито вялый аппетит. Зато любой успех они приветствовали, издавая какой-то утробный звук. Очень раздражала их манера держать себя по-приятельски и многозначительно поглядывать из-под очков в золотой оправе. Когда дела шли хорошо, они всегда старались дать «дельные» советы. В частности, о том, как лучше было бы осуществить финансирование восточных областей или организовать кредитную систему на Балканах. Интересно, почему при отборе людей на столь ответственные должности, например, на место советника начальника Верховного командования вермахта по вопросам снабжения войск горючим, не учитывались особенности работы в этом штабе?

Когда же все начало рушиться, эти резервисты начали скулить: «Ради бога, чего вы от нас хотите? Мы были всего лишь мелкими исполнителями. Я с самого начала видел, чем все закончится. Но разве мне, несчастному резервисту, позволили бы сказать хоть слово там, где, словно новобранцы, держали рот на замке фельдмаршалы? Г. за все годы я видел всего один или два раза. Вы просто не представляете себе, как здесь все было заведено. Любые инициативы проходили десятки инстанций. Это была гигантская система, состоявшая из различных ведомств, командных пунктов, штабов и особо охраняемых зон. Если бы там каждый отвечал за конкретный участок работы… А о самой ставке, честно говоря, до меня доходили лишь слухи».

После войны эти резервисты наверняка возобновят свои связи в банковских кругах. Они вновь обратятся к своим давним друзьям по бизнесу, бывшим компаньонам из числа евреев, с которыми поддерживали контакты до самого конца. И только боязнь за своих детей несколько ограничивала их.

При аризации[49] эти резервисты наверняка тоже показали себя с самой «лучшей» стороны. Зато потом они станут утверждать, что «в душе всегда были противниками антисемитизма. Конечно, еврейский вопрос требовал своего разрешения, но методы, какие при этом применялись… Безусловно, следовало бы отличать одно от другого…».

Черный день

Только в ходе контрмер после случившегося 20 июля[50] «злобные карлики» на время затихли. Исчезли все коридорные болтуны. Перестали шептаться во время мытья рук у фарфоровых раковин. Опустели диваны в офицерской столовой. Все стали рано отходить ко сну, держа умные книги под мышкой, и очень коротко разговаривать со своими благоверными по телефону:

– Нет, нет, дорогая, я совсем не расстроен. С чего ты взяла? Просто немного перетрудился, да и почки вновь стали о себе напоминать.

В сумерках можно было встретить каких-то людей, которые «совершенно случайно» оказались у печей для сжигания документов, когда в них еще теплился огонек, чтобы бросить в них горсточку порванных на мелкие клочки писем. Причем дядя Макс спалил что-то прямо в туалете, напустив такого едкого дыма по всему бараку, что генерал хотел уже вызывать пожарную команду.

Надо было видеть в офицерской столовой полковника из гарнизонной эскадрильи в окружении притихших слушателей, которым этот герой с жаром рассказывал о своей решающей роли при устранении бунтовщиков на Бендлерштрассе[51]. Пока полковник хвастался своим героизмом в столовой, в особо охраняемой зоне обыскали его багаж, и через час он исчез, что всех буквально потрясло.

Обратил на себя внимание также скоропалительный отъезд (без места в спальном вагоне и сухого пайка) бледного как смерть майора, который был, между прочим, доктором юридических наук. От испуга он даже шапку надел задом наперед. Как стало известно, такой спешный его отъезд был связан с арестом совета директоров одного предприятия в его родном городе в Северной Германии. Тогда волна репрессий прокатилась и по заправилам промышленности, а также крупным финансистам.

Другие, у которых рушился их привычный мир, вызывали к себе сочувствие. Ведь неизвестность пугала гораздо сильнее, чем страх за свою жизнь. Это относилось, прежде всего, к уважаемому всеми пожилому господину Х., а также бывшему офицеру связи при начальнике транспортной службы вермахта, помещику, генеалогическому исследователю и натуралисту. Звезд этот офицер с неба не хватал, но был человеком большой души. К тому же он знал наизусть весь железнодорожный справочник!

Как-то вечером этот офицер зашел на огонек в офицерскую столовую, когда стало известно, что некоторых генералов повесили. Он захотел было встать, но кровь отхлынула у него от лица, а его нос картошкой посерел.

– Я больше не могу! Я действительно не могу больше продолжать это безумие, господа! Как мне пережить, что фельдмаршал Х. был повешен? Это конец немецкому дворянству и конец нашей армии в моем понимании. По сравнению с этим все прошлое ничего не стоит.

Кто-то налил ему коньяку, и офицер машинально поднял бокал, но пронес его мимо своего носа картошкой и рта. Плотно сжав губы, он посидел немного, а затем встал и боязливо, чуть ли не на цыпочках, направился к выходу, приветствуемый со всех сторон.

Через некоторое время всех охватило беспокойство, и кто-то сказал:

– Господин доктор, может быть, вы взглянете на улице, не случилось ли чего с нашим подполковником.

Тот пожал плечами, вышел и в полутора метрах от входа в офицерскую столовую обнаружил пропажу. Подполковник стоял, упершись лбом в ствол березы, широко раздвинув ноги и тихо покашливая. Он спокойно дал осветить себя карманным фонариком.

В это время мужской хор из нижестоящего штаба разучивал песню «Небеса покоятся…».

На кухне что-то громко шкварчало, а в кладовой играли в настольный теннис. Видимо, мастера не хотели терять квалификацию. Чпок, чпок – все быстрее бился об стол шарик.

Через час «он» решил позвонить в комнату подполковника. Трубку сняли, но ничего, кроме тяжелого прерывистого дыхания, не было слышно.

Собственно, «он» еще раньше твердо решил не думать о 20 июля и обо всем, что было с этим связано. В офицерской столовой этот вопрос тоже стал полным табу, хотя многих разворачивавшиеся события в той или иной степени затрагивали – у одних пострадали родственники, а у других ближайшие друзья. Люди чувствовали себя несчастными. Ведь никто из присутствовавших тогда не был в состоянии дать оценку происшедшему событию, это смогут сделать лишь потомки.

Рассуждения же на эту тему стоили ему последнего друга. Им был его школьный учитель Эккехард. После того как «он» побывал в августе в отпуске и с момента его возвращения на службу письма с четырьмя мелко исписанными страницами, которые раньше приходили каждую неделю, перестали поступать.

Тогда после обеда накануне его отъезда из отпуска они три или четыре часа прохаживались взад и вперед по душной, залитой солнцем улице, оставляя следы каблуков на размягченном асфальте. По обеим сторонам лежали одни развалины, и никто не мог слышать их разговор. Только пара русских женщин разбирала в руинах кирпичи.

Из-за постоянных бомбежек и того обстоятельства, что учитель был вынужден сам готовить еду и заботиться о себе, Эккехард заметно сдал, потеряв в весе минимум 20 фунтов. Ко всему добавлялось застарелое желудочное заболевание, и теперь его можно было узнать лишь с большим трудом.

Их разговор вновь и вновь возвращался к повешенным генералам и к тому, что с ними сотворили до этого. Рассуждали они и о том, почему обвиняемым не дали хотя бы рассказать о причинах их поступка. Ведь чем-то эти люди руководствовались, и они отнюдь не были полными идиотами. Наоборот, между нами говоря, их считали образцовыми представителями правящей верхушки, лучшими из лучших!

Эккехард на протяжении многих лет являлся председателем местной ячейки «Стального шлема»[52] и организовывал в школе молодежные отряды. Затем он всего себя отдал работе в обществе «Национал-социалистическая народная благотворительность». В Австрию Эккехард въехал, следуя на своем стареньком мотоцикле непосредственно за немецкими воинскими частями. Причем, несмотря на отсутствие у него необходимых документов – учитель действовал по своей собственной инициативе, – на всех контрольно-пропускных пунктах его никто не задерживал. К национал-социализму он примкнул после длительной и тяжелой внутренней борьбы. Однако теперь, после прочтения сообщений о процессе «народного трибунала» с фотографиями генерал-полковников в полосатых робах и прослушивания выступления фюрера в «Немецком еженедельном обозрении», его настрой резко изменился.

– Этот человек – сущий дьявол или посланник черта на земле, – заявил учитель. – Ты можешь говорить все, что угодно, но наш народ, народ поэтов и мыслителей, потерял свое благородное лицо и оказался исторгнутым из сообщества западных народов. Вспомни хотя бы Ранке[53]. Мы выпали из общего развития, основанного на гуманизме Реформации, Просвещения и германского движения. Где твой остров Делос[54], где твой Олимп, на котором мы оказывались во время больших праздников? Помнишь, мы обрели себя, и не только мы, но и дети из ближайших окрестностей, и вместе организовывали таинственные обряды… Дружок, доставь старику радость и покинь как можно скорее это разбойничье гнездо, это логово оборотней. Ты погрузился в кровавый мрак, и он в какой-то степени захватил тебя. Попросись на фронт. Лучше переведись к десантникам-парашютистам или человекам-торпедам, только выберись оттуда. Это твой нравственный долг, слышишь меня?

«Попроситься на фронт? – размышлял «он». – Но это означает испытывать судьбу. – Однако Эккехард давно, со времен его учебы в школе, когда «он» с отличием защищал свои рефераты, так долго не говорил. Конечно, Г. отличало что-то демоническое, глубоко чуждое. И в этом с учителем нельзя было не согласиться. – Однако мы, возможно, не должны мерить его нашей обывательской меркой, с точки зрения нашей буржуазно-гуманистической впечатлительности, свойственной XIX веку. Ведь сейчас совсем иное время, другие масштабы задач, поставленные новым столетием. Столетием великих и ужасных мировоззренческих войн. Об этом говорил еще Фридрих Ницше. Что же касается жестокости, а она есть, и я ее не отрицаю, то она претит таким людям, как мы, и Эккехарду в частности, и это само собой разумеется. Однако жестокость является неотъемлемой чертой этого столетия, и в ней проявляются элементарные древние инстинкты. И так должно быть. И хотя как человек я этого не одобряю, но не замечать такого положения как историк не вправе.

Что же касается этих фотографий, опубликованных в газетах, то мне кажется, что о чувствах, которые они вызывают, и говорить не стоит. В них просто проявляется известный восторг индейцев при снятии скальпа с поверженного врага…».

«Он» озвучил свои мысли, и на этом их дружба с учителем закончилась. Эккехард только поднес руку к лицу, как будто скрывая зевоту или заглушая клацанье зубов, – его в последнее время иногда охватывали приступы лихорадки. Кожа на ввалившихся щеках начала походить на пергамент, а и без того маленькая голова, с жидкими неухоженными волосами, казалось, стала еще меньше.

Они, конечно, открыто не разругались. Только отошли друг от друга на некоторое расстояние. Стоя напротив своего ученика, Эккехард на прощание почти шепотом спросил:

– Итак, ты подашь рапорт по возвращении или нет?

Задав вопрос, учитель в ожидании ответа повернул голову в сторону, где слышался лишь звук перекладываемых русскими женщинами кирпичей. От нагретой груды кирпичного мусора шел жар, и это стало ощущаться особенно сильно после захода солнца. Ближе же к ночи состоялся новый авианалет, как обычно силами от пятидесяти до шестидесяти «Москито»[55], и отблески начавшегося пожара были еще долго видны из окна уносившегося прочь курьерского поезда.

Позже во время очередного налета имущество Эккехарда сильно пострадало от разорвавшейся бомбы – две комнаты выгорели дотла. Сгорела и часть книг, которые он так и не решился вывезти в безопасное место. Затем его, скорее всего, тоже призвали в армию, ведь теперь появились специальные воинские части с передвижной диетической кухней для людей с желудочными заболеваниями. В этом случае молчание учителя было вполне объяснимо. Не исключено также, что его вместе с учениками могли отправить на сбор картофеля, вручив лопаты.

Как бы то ни было, требование Эккехарда в том, чтобы «он» написал рапорт о своем переводе на фронт, не поддавалось объяснению. Видимо, учитель просто не подозревал, что его бывший ученик увяз здесь настолько прочно, что уже самому себе не принадлежал!

Это становилось все заметнее во время коротких отпусков, которые являлись просто необходимыми. И хотя требовалось хоть немного отдохнуть от всех этих донесений об обстановке и карт, все равно без огромного потока почтовых поступлений «он» себе жизнь больше не представлял. Возможно, именно в этом безжалостном и изнуряющем труде и заключалось его жизненное предназначение.

Его собственная жизнь вместе с личными проектами и наработками уже давно отошла на второй план – «он» просто превратился в «острый карандаш» для записей и «зоркий глаз» по считыванию информации. Причем от постоянного верчения во все стороны и бессонницы голова у него часто болела. Но все это помогало ему быстро схватывать все те буквы, которые Г. высекал на скрижалях истории, хотя они и были нередко написаны вкривь и вкось.

В то время «он» начал слагать стихотворение о 20 июля. Ему было просто необходимо еще раз попробовать свои силы в поэзии. События в стихе описывались как бы со стороны и разворачивались за пределами особо охраняемой зоны. В стихотворении говорилось о крестьянине, услышавшем выстрел и остановившемся за плугом, а также о постовом, прервавшим свой обход. Об испуганно поднявшейся в воздух стае голубей. Причем у всех у них одновременно на мгновение возникло чувство, будто бы остановилось сердце мира и Земля на секунду перестала вращаться. Затем непостижимым образом стало появляться ощущение, что все вернулось на круги своя – постовой продолжил обход, стая голубей уселась на ветках дерева и так далее. Заключительная же строфа посвящалась торжественному обращению к участникам заговора. Но переход к ней еще не был закончен. Само же стихотворение «он» завершил такой строкой: «Так не годится, господа, так не пойдет!» Однако смена тональности оказалась слишком резкой и звучала как объявление конферансье перед выступлением Цары Леандер[56].

Сам же «он» при звуке выстрелов и разрывов снарядов ничего подобного не чувствовал. И это следовало честно признать. К тому же ухо настолько привыкло, что оно их почти не различало. Тогда вокруг уже много стреляли, не говоря уже о взрывах, производимых «Организацией Тодта», и грохоте зениток. Да и линия фронта была уже относительно близко.

Как-то раз погожим деньком в обеденный перерыв «он» расположился у женского общежития штабных работниц на траве на лужайке возле шезлонга машинистки, в которую был по уши влюблен. Его отношение к ней ни для кого не являлось секретом и вызывало лишь добродушные улыбки.

Девушка недавно подвернула ногу и теперь была вынуждена держать ее горизонтально. Причем бинт, которым перевязали ногу, явно требовал замены.

– Разрешите мне, пожалуйста. В конце концов, я тоже доктор. Правда, не медицины. Но и не свинья. Разве вы не знаете этот анекдот? – пошутил «он».

На такую фривольность его сподвигли ее стройные загорелые ножки и раздельный купальник. Причем верх у нее прикрывала только завязанная узлом под грудью легкая накидка. На лукавую улыбку, говорившую о ее хитрости, «он» тогда не обратил внимания.

На бельевых веревках вокруг висели чулки и трусики. На отдельной же веревке для просушки болтались белые бинты. Она попросила его помочь наложить их на ногу, что оказалось далеко не простым делом. И поэтому им было не до разговоров. Однако ее очень беспокоила возможность появления русских самоходок и самолетов-разведчиков, звук моторов которых ей постоянно чудился. Между тем зенитки уже давно вели беглый огонь, но рассмотреть на небе что-либо не представлялось возможным – солнце било прямо в глаза.

Тогда «он» пошутил, предположив, что непонятный шум вызван тем, что какая-нибудь козочка, видимо, попала на минное поле. Однако на пути в столовую ему попалась легковушка, где сидел раненый морской офицер. Ему едва удалось выбраться из разрушенного бомбой блиндажа, и проезжавший мимо водитель помог ему забраться в машину. Теперь же он вез его к майору медицинской службы. Раненый походил на перебинтованный и наклоненный вперед стонущий куль. Волосы у него на голове с одной стороны были полностью опалены, а из уха текла тоненькая струйка крови. Рядом же на сиденье лежала порванная окровавленная карта с нанесенной обстановкой, которая могла оказаться для военной истории весьма ценной.

Время в особо охраняемой зоне

Время, проведенное здесь, ничего общего с обычным течением времени не имеет. Оно больше похоже на вечность. Дни как две капли похожи один на другой. Одни и те же повороты. И год, впитавший в себя все шесть военных лет, кажется, никогда не кончится. Тут в единое целое слились все моменты войны. Прошедшие годы кажутся не ушедшими в историю, а все еще продолжающимися, тогда как действительность представляется куда-то уплывающей. Календарь же используется лишь для поддержания связи с внешним миром и определения дня икс, а также сроков донесений. Однако внутри особо охраняемой зоны показания календаря играют лишь ограниченную роль.

Война является неким абсолютом, и ее следует рассматривать как нечто целое, не раскладывая на отдельные фрагменты, но и не теряя при этом перспективы. Начало войны, встреченное с восторгом, тоже является неотъемлемой составной частью этого целого. Этот восторг до конца не прошел и до сих пор находит свое отражение в изящно сложенных салфетках, которые заведующий кухней фельдфебель аккуратно выставляет впереди столовых приборов. Причем сегодняшний день ничем не отличается от других, уже ставших достоянием истории.

Увядшая листва лежит на дорожках, по которым все спешат в столовую на обед. При этом создается ощущение, что так было всегда. Легкая изморозь по утрам по-прежнему имеет синие и розовые оттенки, а по вечерам все так же скупо светит месяц, освещая сладковатый дымок, вьющийся из ящика для золы возле сауны. И все это, как и прежде, окружает таинственная, какая-то волшебная тишина, висящая над зеленью лужаек, хотя они уже и были изрыты при возведении «Организацией Тодта» блиндажей, а также при прокладке трубопроводов и полевых железнодорожных путей. Эту идиллию не нарушают также сотни протоптанных тропинок.

При этом тогда мы зацепились за Днепр в России и реку Вольтурно в Южной Италии, держа фронт, начиная от Пет-само в Финляндии и кончая испанской границей. Крепость под названием «Европа» была полна решимости обороняться под управлением верховного командования вермахта. Еще стояли целыми многие немецкие города, и письма из дома шли без задержки, хотя их настрой и несколько изменился. Но это опять-таки не имело никакого значения.

Содержание писем перемалывалось обстановкой, царившей внутри особо охраняемой зоны, и, проходя через нее как сквозь фильтр, превращалось в бесцветную и равнодушную водичку. Сужение фронтов и начавшееся брожение в городах нас здесь, по сути, совершенно не касалось. Это являлось вполне «нормальным процессом», ведь Земля, когда она представляла собой еще сгусток газов, тоже была в десятки раз больше. Постепенное же ее сжатие не привело к исчезновению планеты и не помешало сохранению ее ядра. А в ядре, о чем многие даже не догадываются, существует полое пространство, наполненное особо сжатым мягким и, возможно, очень изысканным воздухом. И там время тоже течет иначе, чем на поверхности, а законы природы – расширение, компрессия, центробежная сила и другие, как бы они ни назывались, – противоречат друг другу.

Еще год назад лица у большинства местных обитателей были совсем иные, но на это тоже никто не обращал внимания. Здесь было только несколько фигур, олицетворявших собой действительность и формировавших здешнюю атмосферу. Фигуры же второго и третьего ранга погоды тут, естественно, не делали. Но их отправлять на фронт никто не собирался.

Не трогали и совсем малозначащих лиц, к которым относились, например, печальные и с отвисшими щеками старожилы в фуражках, из года в год подметавшие дорожки от листвы. Больше они явно ничего не умели. Один такой дворник жил в чаще древних елей за курьерским пунктом в небольшой деревянной избушке, рядом с которой располагался крольчатник.

К числу постоянных обитателей принадлежал и заведовавший кухней фельдфебель с манерами как у пастыря и бесчисленными блестящими кудряшками на голове, а также обер-фельдфебель интендантской службы. К старожилам относился и гнусавый, вечно кислый генерал с больным сердцем, являвшийся заместителем заместителя крупного начальника. Он еще летом перед Сталинградом и даже перед началом войны с Россией предупреждал о грозящей катастрофе, а теперь постоянно хотел уволиться по состоянию здоровья или по непригодности. Однако его не отпускали, и он продолжал брюзжать, указывая на изменившееся соотношение сил.

К таким же старожилам относился также молчаливый штабс-ефрейтор из курьерского пункта с отстрелянным или отрубленным пальцем и красной в желтую полоску папкой с секретными документами под мышкой. Этот ефрейтор имел странную привычку втягивать голову, как будто на улице шел дождь. К ним принадлежал и кухонный пес Путци, который с начала войны на самом деле был уже четвертым Путци по счету. Первоначально этот шпиц принадлежал давно осужденному итальянскому военному атташе Маррасу. Была еще и очень умная такса адмирала С., пребывавшего в Швеции или уже умершего.

Стоит упомянуть также ответственного за военный дневник фюрера, который, несмотря на отменное питание, становился все худее и прозрачнее. Вскоре он оказался не в силах открыть даже дверцу несгораемого шкафа.

– Так вы скоро превратитесь в привидение и будете пугать русских экскурсоводов, когда они станут водить здесь американских туристов, – пошутил как-то молодой ротмистр, относившийся в ведомству управления внешней разведки.

Этот милый ротмистр сначала был офицером связи, потом короткое время провел на фронте, а теперь служил при штабе 70-го корпуса[57], сглаживая разногласия между фантазерами-генералами и генералом артиллерии при верховном командовании сухопутных сил вермахта и многими другими.

Стоит упомянуть и одного симпатичного и остроумного парня, который был настоящей душой компании и всегда собирал вокруг себя людей в углу офицерской столовой, откуда постоянно доносились взрывы смеха.

Как-то раз к ним подошел генерал Х. со своей тросточкой, чтобы тоже принять участие в веселье. Однако этот генерал, больше походивший на домового, чем на начальника, не принадлежал к этому неприметному, но веселому кадровому персоналу, на котором, собственно, и основывалась вся жизнь этого штаба. Вскоре его в особо охраняемой зоне уже никто не видел – на блистательном лимузине он отправился вслед за другими бравыми начальниками с не менее лихими указаниями. Исчезли и эксперты абвера с землистыми лицами вместе с высококлассными машинистками, делавшими невероятное количество ударов в минуту и, по слухам, вышедшими в течение четырех недель замуж. Не стало видно и носившей знаки различия ефрейтора-поварихи из берлинского отеля «Адлон», а также массажистки с Курфюрстендамм…

Течение дня

«Он» в любое время дня без всяких раздумий и без взгляда в окно, чтобы сориентироваться по солнцу, легко мог сказать, который час. Конечно, не с точностью до минуты и секунды, как по радио, но вполне достаточной для ориентации по времени. Кроме того, «он» точно мог назвать уровень атмосферного давления, ориентируясь по каким-то ему неведомым признакам.

Кривая, характеризовавшая показатели царившего в особо охраняемой зоне настроения, за исключением совсем малых отклонений, всегда оставалась неизменной. Только по утрам всегда наблюдался некоторый всплеск.

Все так же в строго определенный ранний утренний час приходила почта. Следовал быстрый ее просмотр, после чего листочки бумаги комкались или рвались на мелкие кусочки. Затем все окончательно просыпались, и начиналось самое плодотворное рабочее время, продолжавшееся до обсуждения обстановки у фюрера.

Тогда кривые на осциллографе времени на короткий срок превращались в прямые линии, а затем на нем вновь появлялись нервные всплески. Перед едой делалась всеобщая попытка все решить и вновь завести механизм военной машины, но вскоре энтузиазм пропадал, желудок напоминал о себе, и наступал обед, после которого на осциллографе опять шла прямая линия, но уже более четкая и серебристая. В это время следовало особенно следить за своими высказываниями и движениями.

Затем кривая напряженности спадала и уходила в минус, образуя напоминавший ванну провал, означавший послеобеденный отдых, длившийся в особо охраняемой зоне два-три часа. В это время большинство ее обитателей ложились на постель, и наступала глубокая тишина, более полная, чем ночью. Потом на осциллографе наблюдался плавный всплеск, и наступала пора прогулки, которую большинство избегало. Затем, когда проходило бурное заседание под кварцевой лампой, линия начинала резко подниматься, а потом вновь шла спокойная прямая с небольшими всплесками, когда фрейлейн Раушколь осуществляла диктовку указаний. Вечером же кривая постоянно менялась, и, наконец, наступал час относительной свободы, когда большинство обитателей особо охраняемой зоны ложились в заранее разобранную постель. Однако порой наблюдался и лихорадочный всплеск, означавший ночную работу, результаты которой на следующее утро надлежало кропотливо сократить и исправить.

Иногда в полночь наблюдалось несколько неожиданных зубцов в виде песчаных башен на пляже. Это находило выход напряжение, возникавшее при просмотре кино, что напоминало внезапную смену теплого воздуха на арктический холод. Все быстро устремлялись в офицерскую столовую, чтобы успеть до ее закрытия промочить горло рюмкой коньяка и чашечкой обжигающего кофе. Но порой некоторые бросались паковать вещи, тщательно осматривая, не забыто ли что-нибудь важное, а если такое обнаруживалось, то вскрывали ящики картотек, которые всегда были заперты на случай внезапного нежелательного проникновения. Однако вскоре весь этот ажиотаж заканчивался, и все с облегчением буквально падали в кровать от изнеможения.

Под стеклянным колпаком

Обычно человек быстрее стареет от стрессов, но здесь они полностью отсутствовали. Тут ни разу не прозвучал ни один резкий выстрел, не разорвалась ни одна бомба. Это была такая странная избирательность, которая ставила в недоумение всех новоприбывших. В известной степени даже отсутствие отпусков имело свои преимущества, ведь за пределами особо охраняемой зоны сразу было бы заметно, что отпускник живет в совсем иных условиях, чем обыкновенные люди, под своеобразным стеклянным колпаком. Его выдали бы холеные руки и лоснящееся от сытости лицо.

Длинное письмо из дома, содержавшее описание различных ужасов, последствий воздушных налетов, а также бесконечные заверения в том, что они не теряют надежды и сохраняют веру в высшее руководство и провидение, все еще лежало без ответа. «Он» не знал, что ответить по поводу того, что повозка прачечной и паром через Майн, из которого постоянно приходилось вычерпывать воду консервной банкой, были обстреляны штурмовиками. У него не было слов, чтобы описать свои чувства по поводу того, что во время налета штурмовиков пожилой супружеской паре С. пришлось укрываться в зарослях мокрой крапивы возле плотины, а лучший друг его семьи директор Т. лишь чудом остался жив. А дело было так: Т., как всегда, рылся в семейных бумагах в несгораемом сейфе, как вдруг внезапно рядом с ним обрушилась часть потолка. После этого на лестнице его чуть было не смыла настоящая стена воды, возникшая из-за разрушенной водонапорной башни. Директор и глазом не успел моргнуть, как вода стала доходить ему до груди. Тем не менее это не помешало ему в тот же вечер отправиться во Франкфурт на заседание наблюдательного совета и пережить еще две воздушные тревоги во время следования.

Конечно, здесь, «наверху», обо всем этом было известно во всех мельчайших подробностях. И, чтобы узнать о них, ему требовалось сделать всего пару шагов по проходу к управлению люфтваффе и взять там соответствующие донесения. Тем более что девушки там были весьма обходительными. Кроме того, «он» и так постоянно прослушивал вполуха все их разговоры, когда они разбирали донесения, ведь стены здесь были очень тонкими.

Однако «он» не мог сказать, что внутренне сопереживал всем этим мелким происшествиям. Здесь принимались в расчет только крупные события, ведь в этом и заключалось предназначение сотрудников особо охраняемой зоны. К таким событиям относились, в частности, происходившие в течение нескольких дней крупные воздушные сражения с противником, в которых с неприятельской стороны принимало участие великое множество самолетов.

Тем не менее в особо охраняемой зоне извлекли из всего этого новый опыт. Правда, он касался лишь ночной охоты на кабанов. Потом длительное время все умы были заняты гидрогенизационными заводами по выработке жидкого топлива из угля и им подобными задачами. Однако к деталям и подробностям все, находившиеся под стеклянным колпаком, по-прежнему испытывали известное отвращение, и до отдельных переживаний никому не было никакого дела.

Особые условия давления

В офицерской столовой, насколько это можно было видеть со стороны буфета, все еще горело несколько настольных ламп, и клубы сигарного дыма плыли в определенном направлении – где-то оставили открытым окно как своеобразный намек для тех, кто опять не мог закончить трапезу. На этот раз ими оказалась группа майоров резерва, среди которых выделялся дядя М., издавший возглас, похожий на крик хищной птицы.

С прямыми, как палки, спинами господа восседали в огромных мягких креслах, чем-то напоминая мумии. От последних их отличали, пожалуй, только редкие движения руками над столешницей, где в поблескивающих рюмках плескалось коричневое золото остатков ликера. В клубах дыма их лица казались почти черными. Странные, однако, вещи происходят здесь – лица расплываются, и кажется, что они больше не принадлежат своим хозяевам. При этом выражение глаз у некоторых является каким-то потусторонним и злым. Затылки у них незаметно превращаются в бычьи, где образуются вмятины, свидетельствующие о переживаемом застое умственного развития.

Они прошли медленный, но неотвратимый процесс деградации или, если угодно, метаморфозы. Иногда создается впечатление, что события 20 июля полностью перевернули их сознание и привели к его полной деформации. Об этом свидетельствовал хотя бы случай с дежурным майором резерва, который проглядел в радиограмме Роммеля намерение к отступлению. Настолько оно было высказано иносказательно.

Из майора в рядовые артиллеристы. А ведь этот господин являлся до призыва из резерва директором одной известной химической фабрики. И это происшествие заставило крепко задуматься всех остальных майоров резерва в особо охраняемой зоне. В общем, создавалось впечатление, что все они стали работать словно в водолазном колоколе, и к тому же подвергаться самым изощренным притеснениям. Образно это можно представить так, как будто для подачи специального питания для них стали использовать бронированные шланги, а каждый их шаг просвечивать прожекторами мощностью несколько миллионов свечей, создавая в особо охраняемой зоне особые условия давления.

Внутри этого колокола пили шампанское, предавались безмятежному послеобеденному сну, ощущая свою незаменимость и пребывая в уверенности своевременной эвакуации своих семей и в том, что фронт, несмотря ни на что, все еще держится и, конечно же, сюда не докатится.

Снаружи же давление тоже было несколько иным. Его создавал воздух бункера, замаскированные бараки и чистое небо над головой. И мы даже начинали испытывать тоску по звукам выстрелов зенитных орудий, желая ощутить заряд энергии и волны давления из другой особо охраняемой зоны и мучаясь от их неожиданных перебоев, когда собственное мышление вынуждено было отключаться.

Однако на нас давило осознание того, что на яркий свет над нами неумолимо наползала непроглядная темень, исходившая от большевистской опасности для всего мира, болтовни заграничных радиостанций о военных преступниках, к которым их руководители, естественно, не относились. И это несмотря на разрушенные бомбежками предприятия и арестованное правление «Дойче банка».

Равновесие между двумя довлеющими воздействиями порой нарушалось, и для его восстановления требовалось найти дополнительные средства. Не случайно капитан медицинской службы выдавал успокоительные таблетки или снотворный порошок, ведь в особо охраняемой зоне недостатка в медикаментах не ощущалось.

Возможно, все это каким-то образом сдвинулось бы с мертвой точки, если бы пришлось отсюда улепетывать. Однако дороги здесь походили на полосу препятствий для новобранцев, и их было слишком много, чтобы избрать правильную в опускавшейся мгле. Поэтому и появлялось это озабоченное выражение на лицах здешних обитателей, а в таком виде выставлять их фотографии в витринах на берлинской Курфюрстендамм, как и у озера Альстер на улице Юнгфернштиг в Гамбурге, было уже нельзя.

А раньше они там висели, создавая своим мягким благостным взглядом впечатление полного благополучия у прохожих. Ведь этот взгляд на их просветленных и гладких лицах как бы говорил об их способности заглядывать в будущее и решимости вносить свою лепту в процветание нации. Теперь же потребовалось бы написать под фотографиями небольшое разъяснение: «Его внешность изменилась в результате трехлетнего воздействия особых условий давления в штаб-квартире фюрера!»

Рюмка коньяка для нас всегда найдется

Повар уже хотел идти спать. Надев домашние тапочки на голые ноги и заложив руку с поварешкой за спину, он беспрестанно тер глаза. Возле коммутатора у буфета, наморщив лоб от усердия, хозяйничал заведующий столовой фельдфебель. Последний что-то пробовал чайной ложечкой. Не исключено, что свой знаменитый крюшон. Причем весь секрет при его изготовлении заключался в огромной добавке апельсинового и лимонного сока в явном желании подчеркнуть единение с фюрером, который, правда, пил только яблочный сок.

Фельдфебель по-отечески поприветствовал позднего посетителя, не отрывая взгляда от супницы. На его гладком цветущем лице не отмечалось и следа усталости. Маленькие золотистые завитушки волос масляно блестели, словно их хозяин только что посетил парикмахерскую. При этом он смочил их всего лишь водопроводной водой. Сквозь них просвечивала розовая кожа его черепа. В общем, это была самая забавная прическа, которую «он» видел у мужчин, чем-то напоминавшая ту, которая изображалась на монетах у императоров поздней античности.

Подбородок фельдфебеля, нависавший над серебряным кантом его воротника, действительно имел сходство с римскими императорами. Глядя же на него в целом, поневоле на ум приходило сравнение с временами Наполеона, чему в немалой степени способствовал высокий стоячий воротник его собственного изобретения. Этот воротник придавал фельдфебелю особо воинственный вид и создавал впечатление о нем, как о человеке долга. После затянувшихся вечеринок в семь часов утра, гладко выбритый, бодрый и свежий, он был уже на своем посту, чтобы обслужить отдельных офицеров сопровождения и курьерской службы, этих бедолаг, которым постоянно приходилось вставать ни свет ни заря. Причем эту обязанность фельдфебель не доверял никому.

Рядом с ним, сверля глазами блестящий потолок, со своими домашними по телефону разговаривал новоиспеченный кавалер ордена Рыцарского креста. Еще не было решено, в каком отделе штаба ему предстоит работать, и пока он просто присматривался. Поставив одну ногу на ящик, где хранился соус, этот орденоносец непрерывно раскачивал коленом. При этом кожаная вставка на его брюках неприятно скрипела.

– Меня здесь встретили просто великолепно, – хвастался этот человек по телефону. – Что? Какова обстановка?

Тут фельдфебель попытался что-то прошептать ему в свободное ухо, но болтун ничего не понял. Скользнув взглядом по его кудряшкам и забыв о необходимости соблюдения правил ведения телефонных переговоров, он внезапно пробурчал:

– Положение? Все не так страшно. Скоро все наладится. А вы как думаете? Что? Вилкавишкис? Да нет же, это просто прорыв разведывательных групп. Мы их быстро ликвидировали. Когда-нибудь этот колосс должен же остановиться. Что? Как с продовольствием? Отлично. Должен сказать, что рюмка коньяку здесь для нас всегда найдется, а чего стоит один только фельдфебель на кухне… Алло, кто вы такой? Немедленно освободите линию, алло!

Тогда фельдфебель, умевший, когда нужно, отбросить свои приличные манеры, отобрал у орденоносца трубку и аккуратно, но решительно положил ее на рычаг. Сделав вид, что ничего особенного не произошло, он произнес:

– Прошу вас, господин.

С этими словами фельдфебель зачерпнул стакан холодного крюшона и с жестом, достойным императора, поставил его перед орденоносцем.

В это время снаружи на пути к столовой послышался веселый смех. Явно различался голос фрейлейн Раушколь, которая что-то весело рассказывала. Видимо, не выдержав быстрой ходьбы, она замедлила шаг, пробормотав:

– Я сейчас просто упаду.

Через мгновение на кухню, держась за руки и пошатываясь, буквально ввалились капитан медицинской службы и фрейлейн Раушколь. При этом девушка, хотя и смеялась, дышала с трудом.

– Путци! Не лай столь яростно! – одернул пса фельдфебель.

Пришедшие буквально рухнули на стулья перед коммутатором, за которым деловито хозяйничал фельдфебель. От всего этого неожиданного шума повар перепугался и потерял одну из своих тапочек.

– Думается, что его превосходительство не обидится и позволит нам немного отдохнуть, выпив по бокалу крюшона, – промолвил капитан медицинской службы.

В это время фрейлейн Раушколь поставила свой стакан на мозаичный пол и оперлась о него растопыренными пальцами. Вскоре ей удалось выпрямиться.

– Господин доктор, уже поздно, – сказал фельдфебель. – Ведь вам с утра на службу…

С этими словами, чтобы сгладить возникшую неловкость, он вновь наполнил стаканы крюшоном и произнес:

– Фрейлейн Раушколь, его превосходительство будет сильно гневаться. Возможно, ввиду позднего часа и того, что завтра предстоит трудный рабочий день…

– Черт возьми, теперь вы будете меня воспитывать! Подумаешь, поздний час! Ничего с вами не случится!

Она вскинула руку в немецком приветствии и, не договорив, рухнула на пол, увлекая за собой посуду со стойки буфета.

Тем временем капитан медицинской службы схватил повара за верхнюю пуговицу поварского кителя, за которым проглядывалась грудь, обросшая рыжими волосами, и прорычал:

– Интересно, как вы себя поведете, когда русские однажды подобно лавине прокатятся здесь, что вскоре, вероятнее всего, и произойдет!

Однако повар, вместо ответа, попытался пожаловаться на свое больное сердце. Но это ничего не дало.

– Я скажу вам, что надо будет сделать. У нас остается только один выход, – продолжал бушевать капитан медицинской службы.

Внезапно, таинственно понизив голос, он чуть ли не шепотом проговорил:

– Только одно – умереть!

Затем, шатаясь, словно былинка на ветру, он, прихватив свою подругу, на цыпочках направился к выходу и вскоре уже на улице запел:

– «Одевайтесь потеплее, тирли-бом, тирли-бом, одевайтесь потеплее…»

«Лучше быстренько допить свой бокал и убраться отсюда подобру-поздорову, – подумал «он». – А то фельдфебель уже скрылся в проеме, где стоит коммутатор. А это пойло на самом деле довольно вкусное. Как говорится: „Да здравствует Цезарь, идущие спать приветствуют тебя“. Одно только плохо, что спать придется опять одному».

Шанхай-Лили

В коридоре под тяжестью настоящей человеческой горы тихо поскрипывали половицы. Это шел грузный полковник из первого отдела по прозвищу Шанхай-Лили. Он был настоящим поэтом, творившим под псевдонимом Шюттельраймер. Теперь полковник шел, пританцовывая и что-то тихо напевая, просунув пальцы одной руки между пуговиц мундира, а другую уперев в бок и держа в ней сделанный из бумажной салфетки веер. В пронзительном свете ламп без абажуров, висевших прямо над головой, его тщательно ухоженное, бронзовое от загара лицо, обрамленное благородной сединой, смотрелось не так импозантно, как ему того хотелось. Полковнику никак не удавалось скрыть свой возраст, хотя он и прилагал для этого немало усилий. В то же время для увольнения по старости, о чем Шанхай-Лили так втайне мечтал, годков не хватало.

Но хуже всего было то, что полковник с каждой неделей становился все грузнее, и процесс этот не останавливался. В результате создавалось впечатление, что шея у него отсутствовала и голова с толстыми щеками сразу переходила в туловище. Со спины его необъятный торс вообще казался квадратным. Интересно, где он доставал столько материи, чтобы задрапировать свое тело? Не меньшей загадкой оставался и размер его униформы.

Повышенная потливость не являлась свидетельством слабого здоровья, хотя полковник частенько промокал пот со лба гигантским шелковым носовым платком. И как такой огромный лоскут помещался в кармане его брюк, тоже было непонятно. Казалось, что он является настоящим фокусником. И это впечатление усугублялось его умением прятать в своих карманах бессчетное количество различных записок, смешной привычкой стрелять глазами и способностью выпускать из носа густые клубы табачного дыма. При этом сигарету в его толстых, как сосиски, белых пальцах, унизанных кольцами, различить было невозможно.

При приближении этой массивной фигуры, чем-то напоминавшей пагоду, шерсть на Путци вставала дыбом, а обычно стоявшие торчком уши прижимались к низко склонявшейся голове собаки. Павлин же, непонятным образом переживший зиму за стеной из сетки-рабицы, от страха закрывал глаза и пытался взлететь, маша ослабевшими крыльями.

Полковник длительное время провел в Китае в составе военной миссии и теперь пил свой спецкоктейль, изготовлявшийся строго по его рецепту, исключительно из серебряной чаши, украшенной китайскими драконами, которую он отдавал на сохранение фельдфебелю, заведовавшему кухней. Говорили, что вместительная берлинская квартира Шанхай-Лили была сплошь уставлена вазами и бронзовыми фигурками, разлетевшимися на куски уже при первом массированном налете неприятельской авиации, в чем томми являлись большими специалистами.

При всем при этом полковник слыл мастером рассказа различных пикантных историй из жизни китайских борделей, которые будоражили воображение его слушателей. Причем во время повествования Шанхай-Лили не переставал сетовать на безрадостно проведенные годы своей молодости. А так как по окончании войны ничего хорошего ему ожидать не приходилось, то он искренне желал, чтобы она длилась как можно дольше. И действительно, писем, за исключением выписок банковского счета, этот человек вообще не получал.

Нечеловеческое совершенство затемнения

Такой невероятной черноты еще ни разу наблюдать не удавалось. Обычно голые кроны деревьев на фоне неба все же различались. Звезды на небосклоне тоже должны были светить, ведь погода после ужина оставалась ясной.

Дорога узкой лентой вилась меж высоких и глухих стен из листвы, порой теряясь в темноте. Как было бы прекрасно когда-нибудь засунуть по локоть руку в эти листья! Или, насвистывая, медленно пройтись босыми ногами по шуршащей под ними опавшей листве под звуки весело гудящего на реке колесного парохода. Но сейчас такое невозможно, и ни одного судна видно не было.

На небе ярко разгорелась одна звезда, за ней другие, и тьма начала постепенно отступать. Но темнота, причем такая, какую «он» еще ни разу в своей жизни не видел, все еще безжалостно давила. Тусклый свет звезд выхватывал из нее то кусочек ковра из листьев, который, казалось, начинал дымиться, то засохший ствол дерева.

Все казалось каким-то нереальным. И если бы ноги, которые шесть раз на дню проходили по этой тропинке, не находили бы дорогу автоматически, то «он» никогда бы не добрался до дома. Причем его ботинки громко топали, когда «он» шел по тропинке, и начинали чавкать при попадании на влажную лесную почву.

Но что это? Кажется, «он» заблудился! Колею, к которой его вывела тропинка, явно проложили совсем недавно. К тому же нигде не было видно широкого гулкого дощатого моста через путепровод. А этой странной, поросшей мхом стены бункера, в которую «он» чуть не уперся, вообще не должно было быть. Интересно, что это за бункер? Какой-то приплюснутый, вытянутый, без каких-либо окошек, страшный и подозрительный!

Возможно, «он», сам того не замечая, выбрался за пределы особо охраняемой зоны? Ведь в стене из колючей проволоки появились широкие отверстия. К тому же стали просматриваться места, где когда-то проходили пути полевой железной дороги.

Похоже, «он» никогда не вернется домой, что само по себе было ужасно. Ведь снаружи особо охраняемой зоны ему невозможно было сориентироваться даже днем. Там находились разбросанные на многие километры бараки батальона обеспечения, отдельные бункеры, закопанные танки, а также плавающие автомобили, отхожие места, альпинарии, широкие и разбухшие от дождей полевые дороги, которые, правда, должны были уже подмерзнуть, красиво убранные дорожки и через каждые пару метров узкие тропинки. Но на последние без разрешения ступать было нельзя, ведь здесь каждая точка соединялась с другой незаметным подземным ходом, словно червоточина в яблоке. Это была запутанная сеть, сотканная из топота шагов мерзнущих постовых и стука ботинок писарей, быстро снующих между жарко натопленными штабными бараками.

Сейчас же «он» не встретил ни одного человека на своем пути, не услышал ни одного возгласа. Только иногда сквозь тонкие стены отдаленных лагерных бараков доносилось похрапывание тысяч заключенных, лежавших буквально друг на друге.

Ни малейшего проблеска света, какое-то непостижимое для нормального человека совершенство затемнения.

Наваждение

«Он» не знал пароля и мог рассчитывать только на фрейлейн Раушколь и на смелость, которую ему придавал не в меру выпитый крюшон. Ему очень хотелось повернуть назад и направиться в противоположную сторону, ведь все, что «он» делал, было абсолютно неправильным. Ходьба разогнала кровь по жилам, и физически «он» почувствовал себя вполне хорошо. Как, впрочем, и всегда в такое время. Полуночная свежесть действовала на него самым целебным образом.

Ему вспомнились длительные прогулки пешком вниз по улице Канта, когда городская скоростная железная дорога уже не работала, а над Мемориальной церковью кайзера Вильгельма начинали разливаться утренние сумерки. Память еще хранила запах золотистых и толстых восковых свечей, которые любил зажигать Лотар на их литературных вечерах.

«Да, дорогая фрейлейн Раушколь, тогда я был еще совсем безмятежным, – размечтался «он». – Но те времена могут вернуться, хотя все то, что происходит сегодня, из памяти вычеркнуть не удастся. Может быть, вы заглянете тогда когда-нибудь в мою берлинскую квартиру. Хотя от Берлина сейчас мало что осталось, особенно в западной его части. И мысли всегда к этому возвращаются, когда речь заходит о жилье. Но вы не беспокойтесь и приходите ко мне со своими чемоданами прямо с вокзала без всякого стеснения.

Представляю, как округлятся ваши и без того огромные глаза, когда вы увидите высоченные потолки в моей квартире и не обнаружите заплесневелых платяных шкафов и кресел-качалок, как в вашей трехкомнатной родительской квартире в Штольпмюнде[58]. Однако, возможно, я и ошибаюсь, ведь мне до сих пор неизвестно, в каком городе вы родились. Как бы то ни было, вам так и не удалось избавиться от своих мелкобуржуазных привычек. Но, как ни странно, вас они совсем не портят.

Представляю, как вы удивитесь, увидев у меня в квартире пышно цветущее посреди зимы вишневое деревце. Но вам лучше расспросить о моих привычках мою подружку. Уверен, что она навыдумывает много самых удивительных вещей.

Интересно, понравится ли вам стена, целиком обтянутая синим бархатом? Конечно, вы спокойно сможете у нас переночевать, ведь мне хорошо известно, что пока в Берлине невозможно найти себе пристанище. Только не стоит особенно рассчитывать на то, что я буду проявлять о вас особую заботу. И вовсе не из-за отсутствия времени – такое давно стало стилем нашей жизни.

Были времена, тогда, в ставке фюрера, когда вы были мне совсем не безразличны. И сейчас я далек от того, чтобы отрицать это. Но вы предпочитали мужчин в красных лампасах, пить шампанское в обществе майоров в пыльных помещениях бункера № 5, где вечно не хватало кислорода и куда вход особам женского пола был строжайше запрещен…

Возможно, моя послевоенная квартира будет выглядеть совсем иначе, и в ней не будет произведений искусства и прочих предметов старины. А вместо коротеньких черных шелковых кимоно, к которым вы так привыкли в особо охраняемой зоне, вам предложат обычные широкие серые домашние халаты. Не будет и дребезжащих телефонов, вентиляторов, посвистывающих в помещениях бункера, и исписанных мелким почерком напоминаний на листках календаря.

Все это так и останется в недрах глубокой шахты в самом сердце Германии, где спрятан центральный пункт управления и где будет вечно гореть свет немецкой воли к сопротивлению во всей ее всепоглощающей чистоте. Там будет бережно сохраняться великая традиция европейского искусства управления войсками.

На опустошенном же Второй мировой войной континенте постепенно установится равновесие между наступательными и оборонительными видами вооружений, после чего в позиционных, не имеющих никаких перспектив сражениях сгорят последние дивизии сражающихся сторон. И хотя в небе уже долгое время не будут появляться воздушные эскадры противника, а его последние „Шерманы“[59] и Т-34 станут ржаветь на берегах Рейна и Эльбы, там, в сотнях метров от поверхности земли, будут днем и ночью фанатично разрабатываться новейшие системы зенитной артиллерии и коваться новые агрегаты, позволяющие безошибочно находить вождей разваливающейся коалиции союзников и нашептывать им прямо в ухо, что надлежит сделать для великой Германии. Это позволит окончательно разрушить изжившую себя коалицию и выработать новую немецкую внешнюю политику.

Там же в гигантских подземных лабораториях уже подходит к концу разработка новейшего дистанционного оружия. Его производство, естественно, следует поручить Шп.[60] Без таких людей обойтись нельзя.

Специальные войска, собранные из оставшихся запасов элитного человеческого материала, на основе накопленного бесценного опыта, по крупице собиравшегося все годы войны, пройдут в подземных лагерях особую подготовку. После ее окончания из них не спеша сформируют новые дивизии. Нельзя же повторять допущенные ошибки при создании дивизий народного ополчения.

И тогда я буду очень рад снова увидеть вас, фрейлейн Раушколь. Но много времени вам уже уделить не смогу. Ведь вы и не подозреваете, что из странного и малозаметного сотрудника, ответственного сейчас за ведение журнала боевых действий, вырастет ответственный руководитель, отвечающий за развитие истории рейха. Эта история мне тоже представляется как мечта, но мечта совершенно ясная и последовательная…

Знаете, когда человек начинает на себе ощущать груз великой исторической миссии, и его подхватывает водоворот власти, то тогда ему из него уже не выбраться. А когда наступает судьбоносный момент соединения в единое целое всех обстоятельств…

С одной стороны, я был совершенно чист, а с другой, ведя журнал боевых действий, являлся глубоко посвященным в государственные и военные заветы фюрера. Это и предопределило мое избрание. Конечно, вы можете присоединиться к нам, если вас не пугает большой объем работы. Работы фанатичной и беспощадной. Там у нас, к сожалению, не будет салона-парикмахерской, да и офицерская столовая не станет функционировать в таком же режиме, как здесь. Ведь я распорядился передать денежное содержание обер-фельдфебеля войскам. И это явилось моим первым шагом на ответственном государственном посту.

Единственную роскошь, которую мы можем себе позволить, – это настоящий кофе. Ведь, когда я пришел к власти, то первым делом распорядился конфисковать его запасы, имеющиеся на территории рейха. Однако, к сожалению, этот напиток могут употреблять только те, кто интенсивно работает по ночам. Но пусть вас это не пугает. Сейчас мы срочно разрабатываем специальный препарат, снижающий до минимума потребность во сне. Но вы, насколько я помню, всегда довольствовались кратким ночным отдыхом…

Действительно, когда я засиживался за работой далеко за полночь, а затем на короткое время выходил на свежий воздух, дыша им у двери барака возле невидимого часового, или после обсуждения обстановки у фюрера, когда планшетисты сворачивали хрустящие карты и офицеры генерального штаба потягивались, выпрямляя руки, мне в голову приходили интересные мысли. Они посетили меня и во время подъема под палящим солнцем по безлюдным склонам Вацмана[61]. Именно тогда у меня возникло абсолютно четкое понимание, что я, и только я могу возглавить новое правительство. Как ни странно, все это произошло непостижимо быстро, минуя всякие предварительные инстанции.

Все свелось к простому алгоритму – встреча, короткий изучающий меня, порой против своей воли, взгляд, затем поглаживание лба, и через мгновение сдергивание с головы фуражки с рассматриванием ее тыльной стороны. Затем раздались слова:

– Итак, это вы! Идемте скорее со мной!

Сопровождавшие лица этого слышать не могли, но сопротивляться даже не пытались. Пожимая плечами, они бормотали что-то о чемоданах и своем отъезде».

«Он» так увлекся своими мечтами, что даже не заметил, как оказался в бункере фюрера. При этом никто не спросил у него пароля и не обыскал.

В глаза бросились глубокие мягкие кресла, букет гладиолусов, портрет Бисмарка с насупленными бровями и выпученными глазами и бьющий по ковру хвост волкодава. И тогда у него в мозгу появилась новая мысль:

«Я больше не способен на это. Мои силы итак на пределе. Лучше скажите, а что вы думаете по этому поводу…»

Величественный курьер

Гауптман Д. каждую вторую или третью ночь появлялся в особо охраняемой зоне в качестве офицера связи генерального штаба при главнокомандующем сухопутными войсками вермахта. Широкоплечий, с крестом на шее и неуклюжий, он походил на кухонный шкаф и явно не соответствовал современным требованиям. Никто бы и не заподозрил, что этот человек является важным винтиком самого ловкого и быстрого в мире аппарата управления. Однако в присущей ему бесстрашной манере он медленно, но неуклонно постигал последствия навязанного ему нового образа жизни и в результате основал порядок действий офицеров курьерской службы, методически его развивая и совершенствуя.

Гауптман не собирался просто так вычеркивать из жизни ночь, сидя в купе, отведенном для курьеров, а научился ее как бы перепрыгивать и игнорировать, повесив на крюк свой китель и развязав шнурки ботинок. Рассматривая преодоление ночи как важнейшую задачу, он предпринимал все возможное, чтобы устроиться поудобнее и хорошенько выспаться. Его пример послужил хорошим уроком для двух других офицеров курьерской службы, с которыми он строго по графику чередовался, а также для команды сопровождения, следовавшей в соседнем купе. С тех пор никто из офицеров курьерской службы не мог вырваться из этой системы и объяснить, для чего наряду с проводными, телеграфными и радиосредствами передачи приказов требовался еще и человек.

Не менее важным, по его мнению, являлось и решение задачи по регулировке подачи в купе воздуха. По этому поводу гауптман тоже имел свое особое мнение, заявляя:

– Нельзя считать проносящийся вдоль поезда воздух абсолютно здоровым. Совсем наоборот. Это во многом уже использованный русскими запыленный воздух. Вы даже представить не можете, насколько грязным делом является поездка по железной дороге. После каждой такой поездки мне приходится менять нижнее белье и подвергать себя всевозможным очищающим процедурам. Например, я начал несколько раз на дню промывать себе ноздри. Возможно, вы находите это странным, но вы не представляете, с какой жадностью я дышу свежим воздухом. Теперь же я использую время для систематического отдыха. Мне кажется, что вы не будете отрицать, что грядет день, когда потребуются все мои силы. Раньше я писал книги, превращая ночь в день многие годы. Но теперь мне претит даже чтение. Я не могу для этого сосредоточиться. Уж и не знаю, понимаете ли вы меня.

После такого заявления огненная полоска, оставленная на его лбу фуражкой, начинала покрываться капельками пота, а белое, лоснящееся от хорошей еды лицо – мягко поблескивать. При этом коротко подстриженные волосы напоминали серую бесформенную щетку. Причем на остальной части головы никаких выпуклостей не наблюдалось, что только подчеркивало его бычий затылок.

Роговая оправа очков гауптмана отсвечивала янтарем, а светлые глаза под ними казались гораздо больше, чем на самом деле, и дружелюбно смотрели на собеседников. При этом густые брови как бы служили продолжением щетки его волос, нависавшей надо лбом, а массивные, поросшие светлыми волосами руки покоились на слоновьих коленках. Ну прямо настоящий германский Зевс, олицетворявший собой подлинное германское мужество!

Что же касалось положения дел на фронтах, в этом вопросе господин гауптман был совершенно спокоен. Только превосходство противника в воздухе несколько омрачало его мысли, и он страстно желал найти способ устранения такой ситуации, о чем постоянно заявлял в офицерской столовой главного штаба вермахта обступавшим его со всех сторон профанам и непосвященным. Во всем же остальном гауптман старательно избегал излагать подробности складывающегося положения. Постоянные перемены в обстановке с точки зрения его этическо-религиозного мировоззрения могли только ввести людей в заблуждение. Он нисколько не сомневался в исходе разворачивавшихся грандиозных сражений.

– Насколько верным является то, что Бог находится на небесах, настолько точным выступает факт того, что мы просто не можем проиграть эту войну, – тут в его голосе появлялись стальные нотки.

Затем гауптман начинал издавать звуки, подобные тем, какие получаются при выпуске воздуха из системы водяного отопления, и продолжал:

– Знаете, если рассматривать положение вещей с точки зрения нравственности, то Божий приговор от 20 июля лишний раз подтверждает это. Я бы даже сказал, что происшедшее с фюрером чудо вызывает у нас, простых смертных, глубочайшее чувство радости и счастья…

Господин гауптман с глубоким удовлетворением узнал, что рейхсфюрер переслал главнокомандующему немецкими войсками на Западе аэрофотоснимки германских позиций 1918 года. В разговоре с молодыми офицерами генерального штаба он часто с озабоченностью ощущал их известное сомнение относительно полноты инженерного оборудования этих позиций и излишнюю переоценку возможностей «коврового» бомбометания современными средствами.

Будучи командиром роты, в 1918 году этот офицер постоянно заставлял своих людей совершенствовать позиции в инженерном отношении, что, возможно, сказывалось на их моральном духе. Они возводили громадные сооружения, постоянно углубляя и обставляя их новым оборудованием. В частности, решетчатыми кроватями из проволочной сетки. На одной такой глубоко под землей он спал сутки напролет до начала той памятной атаки, во время которой и заработал свой Железный крест.

– К счастью, мне известно, что наш фюрер полностью разделяет мою точку зрения по данному вопросу, – заявлял Д. – Ведь он не раз подчеркивал, что пот, пролитый при проведении фортификационных работ, снижает потери. Знаете, осознание того, что заветы незаметного офицера времен Первой мировой войны столь свято чтутся, вносит некоторое успокоение.

«Он» вспомнил, что именно так любил говаривать гауптман Д., и, взглянув в окно, увидел, как из-за лесочка в небо взмыл мощный синий луч прожектора и начал «прощупывать» низко висевшие облака. Наряду с ним в небе наблюдались и другие лучи, которые то перекрещивались, то разбегались в разные стороны. В той же стороне, где, покинув восточное предместье Берлина, сюда спешил спецпоезд с гауптманом, послышались едва различимые, но непрерывные выстрелы тяжелых зенитных орудий. Затем вдали стали видны походившие на вспыхивающие звезды разрывы. Но и поблизости появились ослепительно-яркие огненные цепочки, оставляемые 20-мм автоматическими зенитными пушками.

Встречая замедляющий ход поезд, из группы зданий, мимо которых он проезжал, вырывались звуки сирен, как бы стараясь ободрить его. Внезапно где-то далеко слева, словно красные огоньки рождественской елки, освещая руины, вспыхнуло пламя. Затем над полями справа, подобно рубиновой горошине, в небе загорелась еще одна звездочка. Одновременно синий луч прожектора низко опустился прямо над подъезжающим поездом, выхватывая из ночной темени облачка дыма, выбрасываемые паровозной трубой.

Тем временем господин гауптман, который уже давно застегнулся на все пуговицы, нахлобучил фуражку и, прижав к груди своей огромной ручищей портфель из свиной кожи, пробормотал:

– Если что случится, то его лучше всего выбросить. Но отнюдь не из-за страха, поскольку наступит пора быстро действовать по заранее разработанному плану.

С этими словами он с изумительным проворством начал перемещаться от окна в купе с опущенной светомаскировкой к окну в проходе вагона и высунул свою массивную голову наружу, подставив ее под поток набегающего холодного воздуха. На стеклах его очков, поднятых на блестящий от пота лоб, отразился слабый отблеск разрывов зенитных снарядов и падающих с большой быстротой на землю назад с неба пылающих осколков. Даже стоявшему в проходе гражданскому лицу с блестевшей лысиной было ясно, что самолеты противника атаковали именно курьерский поезд.

– Эти собаки снова каким-то образом пронюхали, что сегодня прибывает салон-вагон доктора Г. и штаб Шпеера, – проговорил гражданский.

Господин гауптман, придерживавшийся такого же мнения, взял предложенную ему сигарету и хотел было продолжить разговор, но тут же заткнулся, пораженный видом загорелого лица с впалыми щеками и большими торчащими ушами, возникшего в свете разгоравшейся спички.

Вскоре с промежутками в десять минут возле гауптмана с короткими пожеланиями доброй ночи этому одетому по-граждански господину стал выстраиваться весь обслуживающий поезд персонал, начиная от дежурного и кончая комендантом. В свою очередь после короткой дежурной фразы это гражданское лицо засовывало во внутренний карман пиджака руку, вынимало портсигар и, открыв его, протягивало очередному визитеру с предложением угоститься сигаретой, а то и вовсе без всякого комментария. И хотя этот жест был ожидаем и служил подлинной целью визитов, одариваемые по-прежнему смотрели на гражданского с некоторой долей беспокойства.

Им явно было трудно показать на своих лицах выражение благодарности. Прежде всего это относилось к худощавому и плохо слышавшему коменданту поезда, который по своей гражданской профессии являлся начальником отдела Прусской государственной библиотеки. Несмотря на некое подобие улыбки, в его взгляде читался ледяной холод – настолько неприятен был ему этот человек.

Тогда господин гауптман принялся рассуждать о книгах – небольшой захватанный руками экземпляр Гражданского кодекса он еще с лейтенантских времен Первой мировой войны всегда носил с собой. Так же как и Новый Завет, эта книга входила в состав его «тревожного чемодана», то есть самых необходимых вещей. Однако он возил с собой и небольшую полевую библиотеку из пятидесяти томиков в специально сколоченном для этой цели ящике. Затем он с многозначительной миной разместил свой широкий зад на мягком сиденье и, прикурив от старой новую сигарету, задал никем не ожидаемый вопрос:

– А теперь, дорогой, скажи, как ты относишься к религии?

При этом сопровождавшее курьеров духовное лицо, как всегда прикрыв глаза, еле сдержало зевоту, из чего господин гауптман с хорошо скрываемым сожалением пришел к выводу, что пора устраиваться на ночь. Для начала с сигаретой во рту он снова вышел в опустевший коридор и прислушался. Из соседнего курьерского купе высших должностных лиц рейха уже доносилось легкое и равномерное похрапывание. У большинства этих горе-курьеров от офицеров было только обмундирование и шнуры на фуражках. Причем их курьерские поездки зачастую являлись лишь этапами на пути сложных по своей организации туров, которые регулярно включали в себя пару дней отпуска на родине. Это относилось ко всем чинам и карьерным лестницам, начиная с обыкновенных водителей и кончая советниками посольств.

В абсолютно темном, но просматривавшемся из прохода купе, скинув с себя униформу, расположились два длинных как жерди эсэсовца. На одном из них была коричневая майка, а на другом – модная шелковая спортивная рубашка.

В одном купе, зарезервированном для штабных секретарей-машинисток, еще горел свет – его обитательница, поглаживая пальцами цепочку на шее, была увлечена чтением какого-то романа, поднеся книгу чуть ли не под самый нос. Ее коллеги протестующе натянули на головы свои пальто, а одна ограничилась темными синими очками и, обложив себя подушками, уже крепко спала.

Другая половина вагона, как ни странно, состояла из деревянных отсеков «Организации Тодта» и дивизии «Великая Германия»…

Когда сопровождавшее курьера лицо через несколько часов проснулось, оно с удивлением обнаружило наброшенное на него второе одеяло, которое было тщательно подоткнуто в щель между мягкой спинкой и сиденьем. Бросились в глаза и другие заметные изменения, произошедшие в, как и прежде, ярко освещенном купе. Проем в проход вагона оказался занавешенным промасленной бумагой, закрепленной между багажными сетками, которая тихо шуршала под воздействием сквозняка. На полу лежал последний номер газеты «Фёлькишер беобахтер»[62], на котором уютно расположились шлепанцы и высокие сапоги гауптмана.

Свои же собственные ботинки сопровождающий обнаружил лишь после долгих поисков у стенки купе, прижатыми к трубам отопления. Голова же господина гауптмана свесилась на грудь и раскачивалась из стороны в сторону при толчках поезда, что, однако, не прерывало ритма его мирного и абсолютно безмятежного похрапывания. Поскольку портфель с документами нигде не просматривался, то можно было предположить, что он использовал его как подстилку, положив под подголовник. Свое тело гауптман прикрыл лишь до пупка, а его грудь в белоснежной рубашке мерно поднималась и опускалась при вдохе и выдохе. Причем туго натянутые полоски подтяжек брюк, казалось, являлись частью его мускулатуры.

Поскольку купе, по-видимому, не запиралось, то обе ручки двери были плотно связаны между собой шнуром, чей конец терялся за подголовником. Его разматывание оказалось довольно трудным делом. При этом промасленная бумага не раз касалась лица господина гауптмана, что никоим образом не нарушало его сна.

Рано утром господин гауптман был уже на ногах. Он побрился и стал благодушно смотреть в окно на коров, пасшихся на лугах Восточной Пруссии, от которых под мягкими лучами утреннего солнца шел пар, на места сбора урожая картофеля, на красиво окрасившиеся в осенние краски леса, воинственную мощь мелькавших за окном средневековых орденских замков, построенных в готическом стиле. Недалеко от станции К. на строго определенном участке пути гауптман принялся паковать свой багаж. Однако вопрос о местонахождении портфеля с документами все еще оставался открытым. После того как поезд проследовал мимо безлюдного хутора, возле которого у железнодорожной насыпи виднелось длинное низкое кирпичное здание, он стал застегивать свой поясной ремень.

Когда паровоз остановился на корреспондирующей станции, где части пассажиров предстояло пересесть в доисторическую дрезину, на которую надлежало перегрузить и некоторую долю багажа курьерского поезда, господин гауптман Д. вышел на перрон, привлекая к себе внимание своей колоссальной фигурой и начал самым дружелюбным голосом командовать. При этом его спину прикрывал прорезиненный плащ.

Одновременно гауптман обменивался крепкими мужскими рукопожатиями с одними людьми и царственно приветствовал поднятием руки различных гражданских лиц, железнодорожников, партийных работников и военнослужащих вермахта. Иногда же он делал такие движения корпусом, какие у людей с нормальной комплекцией должны были расцениваться как поклон.

При этом он был далек как от проявления излишнего рвения, свойственного ординарцам и престарелым офицерам, так и от требующих большого пространства проявлений амбиций высокопоставленных вельмож. Последних он напоминал больше своими величественными жестами при приветствии.

От гауптмана Д. не могли оторвать взгляда даже высохший от старости генерал со смешной белой козлиной бородкой, о чем-то перешептывавшийся с полковником люфтваффе, и невысокий с похожей на пергамент кожей профессор в высокой шляпе, прибывший по особому распоряжению на совещание к фюреру для доклада о новых приемах стрельбы. Однако в целом в своем поведении гауптман Д. придерживался золотой середины между скромностью, предписанной полностью соответствовавшей его облику должностью, и значимостью, которую ему придавала принадлежность к высшим кругам военной пирамиды. Кроме того, на поведение этого величественного курьера накладывало отпечаток и его этически-религиозное мировоззрение.

Ночные кошмары

По ночам ветер дул сильнее, чем днем. По крайней мере, это ощущалось по более громкому шуму деревьев, особенно во время второй смены караульных. От собачьего холода зуб на зуб не попадал. Иногда холод настолько усиливался, что становился почти непереносимым. При этом наибольшую угрозу создавали тополя, грозя каждую минуту упасть под порывами ветра. Хорошо еще, что от часовых их отделяло не менее шестидесяти метров. И чем меньше на них оставалось листьев, тем сильнее и тревожнее становился производимый ими шум.

Но это только так казалось. На самом же деле шум исходил от кусков жести, со временем отошедших от крыш и бьющих друг по другу. Причем с каждой неделей этот звук все усиливался и делался грознее. От них отражалось сияние месяца, чьи лучи концентрировались на этих листах кровли, как бы предупреждая, что вскоре что-то должно произойти. Не случайно же тысячи древесных листьев каждую ночь подвергались обстрелу этих лучей.

Возле могучего дуба стали концентрироваться опавшие листья, словно создавая некое оборонительное сооружение, которое по большей части поглощало шелест и прочий шум листвы, погружая ее в зимнюю спячку. На ветках же, которые это дерево с себя сбросило, в лунном свете стали блестеть места слома.

Это одинокое высокое дерево возле места общего пользования вообще смотрится несколько подозрительно. По мнению штабс-ефрейтора, бронированная разведывательно-дозорная машина противника его сразу же обнаружит и обстреляет из пулеметов, поскольку в кронах таких деревьев всегда что-то спрятано.

Сколько же недель подряд продолжается этот ветродуй под слабыми лучами сентябрьско-октябрьского солнца? Ветер и солнце явно заключили между собой договор по созданию нового времени года. Ветер разгоняет тучи и дает возможность беспрепятственно светить солнцу, а солнце, в свою очередь, подогревает его потоки, не позволяя ему перерасти в осеннюю бурю. При этом в том, что такая погода может сильно действовать на нервы, «он» мог убедиться еще в 1939 году, когда впервые ему пришлось нести боевое дежурство. Причем тогда «он» смог понять, что даже при столь мягком ветре засыпать стало довольно трудно.

Нечто подобное «он» испытал и позапрошлой ночью, когда стало формироваться огромное облако, почти полностью заслонившее собой луну. Однако поутру оказалось, что оно не было настолько уж страшным – утренний ветерок быстро и играючи разогнал его, а взошедшее желтое солнце сожгло все то, что от него оставалось.

Вспоминая это, «он» долго ворочался в постели и наконец уснул. Но его начали мучить кошмары.

Ему снилось, что кто-то, словно приросший к одному месту, стоял ночью на лугу, освещаемый лунным светом. На широких плечах этого человека играли блики, а маленькая голова при этом оставалась в тени. Затем человека как будто кто-то начал подталкивать, и фигура закачалась, как буек на реке, под воздействием течения, медленно погружаясь в дымку, расползавшуюся по земле.

Вскоре ног было уже не видно. Человек вел себя как невидимка и наклонился, словно отыскивая уроненные из ящика для инструментов пассатижи или потерянную серебряную подкову. Однако уже вскоре фигура осветилась с другой стороны. Неужели она глиссировала?

Вот фигура наклонилась к входу в палатку, и ее надо было бы окликнуть, но это не получалось – звуки застревали в горле. Затем голова проникла вовнутрь.

«Он» заметался в постели, открыл было глаза, но тут же опять погрузился в кошмарный сон.

Теперь ему снилось, будто бы «он» лежит в палатке рядом со своим старым армейским приятелем Мугги. Внезапно ее полог откинулся, и показалась чья-то голова. Лунный свет проник вовнутрь, и тут «он» увидел, что это был вовсе не человек. На него смотрела оскаленная морда куницы.

– Эй, Мугги, проснись! – принялся тормошить «он» своего товарища. – Это же та самая куница, что стащила у нас карбидную лампу и пассатижи! Да вставай же ты, Мугги! Хватай ее!

Они уже схватили было коварное животное, как вдруг оно разразилось дьявольским смехом, от которого его бросило в дрожь, и «он» снова проснулся.

«Приснится же такое», – подумал «он» и в надежде, что кошмарные видения отпустят его, закрыл глаза.

Однако кошмарный сон продолжался. На этот раз вместо куницы «он» увидел какую-то человеческую фигуру. В лунном свете блеснули пуговицы на ее шинели. Причем шинель была офицерская. Приглядевшись, «он» различил лицо их нового командира взвода, пришедшего проверить посты. На положенном месте офицер часового не обнаружил, поскольку тот полностью растворился в тени дерева, в этой густой темноте, и решил заглянуть в палатку.

Но зайти в нее взводный не успел – из палатки высунулась бледная и распухшая ото сна голова. Еще не проснувшись, солдат с трудом натянул на себя брюки и, смешно подняв руку, крикнул официальным тоном, какой разрешался только штабс-ефрейторам:

– Стой! Кто идет? Пароль?

Наконец «он» полностью вылез наружу, но было, конечно, уже поздно. Однако командир взвода не обратил на это никакого внимания.

«Неужели это был мой голос?» – удивился «он».

Его голос звучал хрипло, как у испуганной птицы. И может быть, его не услышали. Затем на него снова напала зевота. Причем такая, что челюсть вот-вот могла оказаться вывихнутой. Ледяной ночной воздух хлынул в легкие, достал до самого сердца… и «он», обливаясь холодным потом, снова проснулся.

Убедившись, что это был всего лишь сон, «он» вновь попытался заснуть…

Теперь «он» увидел себя стоявшим вместе с Мугги поодаль палатки. Возле нее маячила фигура взводного. Они стали вдвоем приближаться к ней, о чем-то болтая на ходу. При этом Мугги держал руки в карманах. Не доходя до офицера, приятели хотели было отрапортовать взводному по всей форме, но потом решили дать проверяющему приблизиться.

– Пост номер 3. Канонир Х. Во время моего дежурства никаких происшествий не отмечено, – доложил «он».

– За исключением того, что часовой спит на посту! – заметил офицер. – Я наблюдал за вами добрых пятнадцать минут. Вы были в полной отключке. Вас следует арестовать. Это полнейшее нарушение устава караульной службы и оказание услуги противнику. Настоящее свинство! Сколько вы вообще служите в армии?

– Шестой год, господин обер-лейтенант. Правда, во время рождественских праздников 1939 года меня отозвали из вермахта, и я служил в одном важном учреждении. Но в 1941 году меня вновь направили в армию для дальнейшего прохождения службы в строительной роте люфтваффе, а затем перевели в полевую хлебопекарню. Потом полгода, нет, намного больше, восемь с половиной месяцев…

– Благодарю, спасибо. Все ясно. А теперь вам поручили защищать Восточную Пруссию. Вы снова понадобились в грозный для родины час. Что ж, похвально, штабс-ефрейтор. Что же мне с вами делать? Да и видок у вас…

– Господин обер-лейтенант, по предписанию врача мне разрешено надевать каску только при непосредственном контакте с противником…

– Это правда, господин обер-лейтенант. Соответствующее разрешение у него имеется.

С этими словами Мугги поскреб подбородок, обросший рыжей щетиной. Ведь лезвий для бритья в магазине уже давно не продавали.

– Так же как и разрешение на ежедневный часовой послеобеденный сон, если это позволяет служебная обстановка, на регулярное потребление обезжиренных сливок и трех яичниц в неделю, а также на постоянное посещение концертов органной музыки… – добавил «он».

– Но кто вам разрешал накидывать на себя плащ? И прикрывать уши наушниками, вы, клоун? Надевать мотоциклетный шлем тоже никто не приказывал. Вы выглядите как далай-лама или как святая Тереза…

– Господин обер-лейтенант! Это листья во всем виноваты. Тополя в лунном свете производят такой шум…

– И создают ультрашок, который стал проявляться в последнее время. Он вызывает отслаивание мозговой оболочки. Я знаю об этом. Я все знаю. Дорогой друг, не надо больше оправдываться. Вы и так стали слишком мудры и знаете истинную правду. Не надо больше себя утруждать! Скорее лезьте в палатку, а еще лучше исчезните совсем. Ваш товарищ за вас отдежурит. Наш командир тоже без вас обойдется. Если он встретит этого ультрафиолетового передового бойца, то последствия будут непредсказуемыми, но в любом случае для исхода войны решающими. Дружище! Да не лязгайте же так зубами! И не крутите головой, а то еще сломаете шею. Вы же не заговорщик!

Офицер на мгновение задумался, а потом продолжил:

– Все происходящее здесь не имеет к войне никакого отношения. Я имею в виду вашу вахту по отслеживанию лунного света. Мы все и так уже многое сделали, причем совершенно на добровольной основе и без больших членских взносов…

«Он» опять проснулся, поворочался и снова провалился в кошмарный сон. На этот раз в палатке было страшно холодно и мучительно сыро, хотя все уже давно могло замерзнуть. И если бы не испарения, то так и произошло бы. Замерз бы и Мугги, от которого воняло, как от старой клячи. Зубы выбивали дробь все громче и громче. Зато снаружи слышалось лишь легкое шуршание. Казалось, что кто-то ходит по серебристому песку. При этом там было намного теплее, поскольку вместе с лунным светом поступало и тепло. Каждый пятый его луч был чуть теплым, не позволяя ударить морозу. Ведь то, что делало солнце, мог творить и месяц. Если бы он захотел, то здесь мог бы расти даже сахарный тростник, а гремучие деревья превратились бы в виноградные лозы или в глицинии.

Но в палатке было черно. Она представляла собой настоящий ночной загон. При этом от ног Мугги страшно воняло. И в этой темноте, ползая на коленях по кругу, помогая себе руками и держа фонарик во рту, «он» пытался найти выход. Но вместо выхода из палатки наткнулся на старинные серебряные часы Мугги. И вовремя. Ему с трудом удалось удержать их, поскольку они уже собирались просочиться наружу через полог палатки, чтобы подыскать себе наседку…

У наседки между глаз торчал рог, а лоб был мягким, как воск. Она сидела на восковых яйцах, имевших форму цифр. От цифр поднимался легкий дымок, сворачиваясь в колечки и распространяя запах лошадиных волос. Что ж, Мугги хорошо разбирался в лошадях…

Для начала они проветрили палатку, а потом сверили часы, после чего Мугги заявил, что не он должен стоять на посту. При этом из часов слышалось беспорядочное царапанье. Такое, как будто бы в них происходила битва жуков. Звук напоминал также шкрябанье лапок навозного жука, какое он издает, если перевернуть его на спину. Тогда «он» решил отстоять свою смену до конца. Ведь предстоял очень важный разговор по радио, а Мугги, несмотря на торчавшие, как локаторы, уши, не смог бы разобрать слов.

Возможно, специальный посланник уже прибыл. Точно. Вон он. Стоит с босыми ногами возле рва, совсем измучившись от хождения по росе и схваченным морозом лугам. Посланник так и стоял с голыми ногами и дрожащими коленями, но в перьевой шубе. Причем перья были от цапель и аистов, а между ними просматривался пушок как у птенцов. Перья прикрывали грудь и хорошо согревали.

Тогда «он» бросился в палатку за Мугги. Затем они вооружились жердями, оторвав их возле финчасти от забора, чтобы перебросить их через ров и образовать своеобразный мост. Потом, пригнувшись, оглядели окрестности, обратив внимание на полоску света, пробивавшуюся из щели внизу окна возле подоконника. А может быть, это были отблески от углей в цветочных горшках?

Отогрев замершие пальцы дыханием, они стали приближаться к свету. Причем белый, как соль, песок предательски хрустел под их ногами. Тут, откуда ни возьмись, появилась лошадь, и «он» ускакал на ней далеко-далеко. И если кто-нибудь внимательно наблюдал за всем этим, то увидел бы на лугу, походившем в легкой дымке тумана на озеро, наездника, показывавшего свое искусство в верховой езде.

Мучимый кошмаром, «он» вновь проснулся и долго ворочался с боку на бок, пытаясь отогнать от себя нахлынувшие видения, а затем снова заснул.

На этот раз никакой лошади рядом с ним не было. «Он» увидел себя стоящим возле бункера и внезапно понял, что должен оставаться на месте и дожидаться своего товарища. Когда Мугги приблизился, то по тому, как он жевал травинку, стало ясно, что Мугги не на шутку разозлился.

Как низко опустилась луна!

– Мугги, как тебе это удается? – изумленно воскликнул «он».

Мугги висел в воздухе, словно надутый газом аэростат, держа черенок от лопаты возле лица и паря над невысоким холмиком возле бункера, где лежала перевернутая тачка.

Лицо у него потемнело и раздулось. Только верхняя часть еще оставалась светлой. Его, как плохая лампа, освещал лунный свет, отгоняя клочья тумана, который расползался по земле, доходя Мугги чуть ли не до лысины.

Очень хотелось спать. Но «он» понимал, что если бы обер-лейтенант не оказался таким мировым парнем, то ему пришлось бы туго. Ведь кто-либо другой обязательно накатал бы на него телегу, отметив такой проступок в отчете о происшествии, и тогда пиши пропало. Ему просто повезло. Так что ни о каком сне, по крайней мере теперь, не могло быть и речи.

Поэтому «он», как и тогда, когда не мог заснуть в сарае, превращенном в казарму, стал пытаться вообразить себя в окружении роскошных женщин. Но на улице это у него плохо получалось. Они в его воображении появлялись, но такими маленькими, как будто бы «он» смотрел на них в перевернутый бинокль. А иногда казались настолько огромными, что ему никак не удавалось их обнять.

Порой женщины внезапно превращались в один гигантский глаз размером с озеро, который рассматривал его, словно маленькое насекомое, как муху, попавшую в чернила.

Затем женщины снова становились такими маленькими, что их приходилось искать с помощью лупы среди мокрой паутины. Они утекали сквозь пальцы, и поймать их можно было только при помощи гребенки с частыми зубцами.

– Нет, Мугги, это бесполезное занятие! – наконец воскликнул «он». – Продолжай держать травинку во рту! Помнишь ту рыжую жену столяра, страдавшую нимфоманией, такую статную. С ней тогда еще переспал весь поезд, зажимая ее то на ящике для угля, но на гладильной доске. Или ту хозяйку, которая вчера угостила нас целым ведром с падалицей. Теперь она выглядит совсем по-другому и в ожидании стоит у забора. Волосы от ушей она убрала, а свои красивые плечики, наоборот, прикрыла. А рядом с ней еще одна «малышка». «Головастик», как ты ее, Мугги, называл. Помнишь, такая задорная девушка, отбывавшая трудовую повинность в городе. С тонкими ножками и маленькой грудью.

Девушка дважды продинамила Мугги, но он этого словно не заметил и оставался с ней приветлив. И вот однажды она все же пришла. Тогда Мугги поднялся с ней на сеновал, такой огромный, что поглощал буквально все звуки, и позабавился с ней по всем правилам искусства.

Но теперь девушка изменилась. На голове у нее появился кокошник, а на груди фартук. Причем она стала часто подниматься на цыпочки. На этот раз они с Мугги встретились возле забора по разные стороны и стали прогуливаться взад и вперед, о чем-то беседуя, собирая опавшие листья и бросая их друг в друга через ограду, а затем, взявшись за руки, медленно пошли по лугу и исчезли в траве. Что они там делали, остается только догадываться.

Они скрылись именно там, где раньше неподвижно стояла лошадь. Затем лошадь появилась снова, но уже не одна, а вдвоем. И тут, как по команде, месяц скрылся за холмом. Тогда стал подниматься туман, доходя коням до холки.

«Мугги, а ведь я оказался прав, когда утверждал, что жена столяра и лошадь связаны друг с другом, – увлеченный сонным видением, подумал «он». – Тогда мысль о „малышке“ мне в голову не приходила. Я и не подозревал, что она тоже может превращаться в кобылу, а также в кузнечика, скачущего по чертополоху с репейниками в волосах. Но сейчас, когда туман становится все плотнее, может быть, нам удастся ее догнать и посмотреть на истинные размеры груди?»

Тут возле него прямо из тумана появилась тренога с подзорной трубой, но настроить ее никак не удавалось.

Лошади медленно плыли в море тумана против течения, постукивая свинцовыми подковами. Затем кобыла столяра навострила уши.

– Мугги, с каких это пор тебе стало удаваться ходить по воде? – с удивлением воскликнул «он», заметив, что его товарищ спокойно едет на мотоцикле по водной глади, отпустив при этом руль.

«Он» похлопал себя по бедрам и посоветовал товарищу надуть щеки, чтобы облегчить вес.

– Будь внимательнее, смотри не утопи ее! – крикнул «он» Мугги. – «Малышка» плавает сегодня впервые в жизни.

Тем временем Мугги, все еще держа травинку во рту, оказался возле девушки и протянул к ней руки. «Он» тоже бросился в воду и тут почувствовал под ногами твердое песчаное дно. Это его несколько удивило, поскольку обычно берега здесь были илистыми.

Тут Мугги остановился, и они решили разделиться.

– Ты иди вправо со своей «малышкой», превратившейся снова в лошадку, – сказал «он». – Там много кустов, похожих на острова, золотая листва, серебряные березы, но по берегу растет высокая осока. Смотрите не обрежьтесь! Пусти ее вперед! Дорожка там узкая, но между островами есть проход. Однако где же моя лошадь?

Пока «он» говорил, его лошадь куда-то ускакала. Тут появилась жена столяра и стала ее искать. Она наклонилась и, сгорбившись, начала шарить в кустах. Однако лошади нигде не было видно. Выбравшись на берег, женщина остановилась возле кустика волчьих ягод, видимо полагая, что нашла белую кобылу.

Затем она присела и посадила его себе на закорки. «Он» не был против.

– Только не надо идти мимо командного пункта взвода, – взмолился «он». – Лучше пойдем по тропинке, посыпанной золой.

Ему необходимо было высушить ее волосы, и «он» принялся на нее дуть. Но воздуха в легких явно не хватало. Тут ему показалось, что она стала лизать у него коленки, говоря с ним с пылающим лицом. Тогда «он» спешился.

Внезапно они оказались у нее дома. Их встретил ее муж в короткой рубашке. Он протер свои очки и понес теодолит на позицию. Затем они начали измерять противотанковый ров. Как ни странно, ступеньки лестницы не трещали, и «он» смог сразу преодолевать три из них.

Во рву обнаружились мешки с листвой, корзина без дна и старая соломенная шляпа.

После этого его заставили надеть женское платье, чтобы постирать запачканную униформу. Предварительно она решила ее прокипятить. «Он» и глазом не успел моргнуть, как котел оказался на огне.

– Ты где, хозяюшка? – взмолился «он». – У меня никак не получается надеть платье через голову.

«Он» принялся ходить по кухне из угла в угол, а хозяйский ребенок при этом что-то непрерывно говорил. Другое же дитя принялось громко кричать, а цепи в хлеву греметь.

– Однако вы насобирали листвы довольно много, – заметил «он», обнаружив в углу мешок, над которым висела коса из луковиц.

Рядом стояла и тыква, которую позже съели, вычерпывая мякоть ложками.

– Как вам удалось поднять сюда такую тяжесть, не используя тали? – удивился «он».

Стены у избы были глиняными. Причем глину явно замешивали руками. При этом потолок строители трамбовали ногами, о чем свидетельствовали оставленные на нем следы. И в этом не было ничего удивительного, так как потолок служил раньше полом.

Создавалось ощущение, что помещение живое, – оно дышало и как бы поигрывало своими мускулами. Воздух в нем тоже был плотным, и не каждый мог в него войти. Здесь все являлось огромным, и «он» тоже превратился в великана. Поэтому было неудивительно, что платье ему оказалось мало.

«Может быть, стоит повесить его перед окном, а оттуда в него запрыгнуть?» – подумал «он».

Платье было синим, но, когда его повесили у окна, оно стало золотистым, как масленая бумага. Швы же на нем казались темно-красными.

«Он» выпустил весь воздух из груди, ребра трещали, но платье никак не проходило. Оставалось только надеяться на искусство жены столяра. Тогда она подошла и начала снизу надувать платье. Его корсет затрещал, и неожиданно они взмыли в воздух.

От неожиданности «он» опять проснулся, никак не понимая, где находится. Затем веки у него закрылись, и кошмар продолжился.

На этот раз «он» снова оказался в палатке, и кто-то тряс его за плечо, приговаривая:

– Вставай, смена караула.

«Он» огляделся, но Мугги не обнаружил.

«Где же Мугги? – пронеслась мысль в его голове. – Я ведь отлучился всего на минутку. Неужели удрал? Что ж, не исключено, ведь он так хотел выпить чашечку кофе. Меня не было какое-то мгновение, а не два часа, как здесь утверждают. Я даже не успел надеть платье, а только повесил его у окна. Хотя при чем здесь платье? Оно не играет никакой роли. Обыкновенное платье с корсажем. А где же карбидная лампа, на которую я накинул свой носовой платок? Она исчезла. Почему Мугги меня не подождал?»

«Он» сказал, что уже идет и принялся разыскивать свою шапку.

«Однако нужно вернуть ведро столяру, – вспомнил «он». – Может быть, меня снова угостят фруктами? И не забыть сказать, чтобы крошку оставили в покое и освободили ее от домашней работы. Впрочем, это дело Мугги. И хотя он является мировым парнем, но шутить с ним не стоит. Достаточно взглянуть в его маленькие заспанные глаза. Интересно, а почему сегодня смена состоит из трех человек? Двое уже стоят у орудия и натягивают на него сырой и покрытый инеем брезент».

Тем временем под лучами восходящего солнца брезент позеленел.

«А я с удовольствием поспал бы еще пару часиков, – пришла ему мысль. – Только вот ногу отлежал, и теперь она меня не слушается, волочась словно мешок, набитый конским навозом, облепленным мошкарой».

В этот момент в небо взмыли голуби и сделали первый круг.

«Не забыть про ведро, – мелькнуло в голове, и «он», окончательно проснувшись, подумал: – Интересно, к чему этот сон? Что он предвещает?»

Зима 1944/45 года

В спецпоезде фюрера

Поезд остановился, и ему показалось, что кто-то поскребся в дверь купе. Из щели внизу светомаскировки окна внутрь проникал свет. И хотя здесь была хорошая звукоизоляция, снаружи все же доносились отдельные шумы и крики. Толкотня и шарканье ног вокруг. Бесконечная гнетущая процессия. Поэтому, несмотря на то что окно было занавешено, «он» все же догадался, что они находились на вокзале какой-то большой станции.

«Он» живо представил толкавшихся на вокзале граждан, стремившихся уехать любой ценой. Но они находились далеко от поезда, иначе шум был бы гораздо громче. Скорее всего, перрон, у которого остановился поезд, оцепили со всех сторон. Поэтому соседний перрон подвергался усиленной атаке отъезжающих. Слышались приглушенные голоса и детские крики, остававшиеся без ответа. Сгибаясь под тяжестью багажа, люди спешили занять места.

Наверняка все головы граждан были повернуты в сторону загадочного, чужеродного и неприступного поезда, в котором не наблюдалось ни вагонов для курящих, ни вагонов для некурящих. Вагоны не различались и по классу. Это была своеобразная сборная солянка из спальных вагонов и вагонов-ресторанов со всего мира. Похоже, их давно изъяли из обращения и при этом несколько видоизменили, а затем покрасили темной краской, но стекла окон оставались прежними – здесь были стекла молочного и даже синего цвета. Вдобавок большинство из них сейчас были еще затемнены светомаскировкой. Видимо, все обитатели поезда спокойно спали, поскольку не успели перевести часы.

Свет в купе никак не зажигался. Шнуры для занавесок тоже больше не функционировали. Оборванные, они жалобно болтались. Функционировало только синее дежурное освещение. Видимо, оно работало всю ночь, а сейчас его забыли отключить.

Для того чтобы осветить купе, требовалось открыть дверь. «Он» нацепил свои ботинки, снял блокирующую цепочку, приоткрыл дверь и высунул голову в проход. Как и предполагалось, он был залит ярким дневным светом, который приглушал только навес вокзала. Сразу же стало ясно, что время близилось к обеду.

На соседнем пути стоял товарняк. При этом черные флажки на вагонах говорили о том, что в них был порох. Прямо скажем, не очень приятное соседство. Ведь ему было хорошо известно, что хранение учебной танковой дивизией 150 тонн взрывчатых веществ на станции Висбадена привело к тому, что эти запасы вместе с поездом с боеприпасами взлетели на воздух при первом же попадании бомбы. После этого троих расстреляли – начальника транспорта, коменданта вокзала и еще кого-то. Кого именно, «он» точно не помнил.

Ему было также известно, что начальник штаба верховного командования вермахта лично интересовался этим происшествием и прокомментировал его затем следующим образом:

– Какая-то дура огромного роста шла по насыпи между составами с ведром. Интересно, что она там искала? Скорее всего, объедки. Но их можно спокойно найти где-нибудь на свободном участке пути. На ней наверняка были домашние тапочки, а в них по гравию не больно-то разгуляешься. Она явно не рискнула идти по вагонам, поскольку многие в них были еще пьяными. Кто-то пытался окрикнуть ее и спросить, который час. Но она не слышала – оконное стекло оказалось слишком толстым. Этому солдату следовало предварительно хорошенько прочистить горло. Ее светлые волосы напоминали меховую шапку, и с головой она явно не дружила. А жаль! После взрыва от нее ничего не осталось…

Столько много, как этот генерал, «он», конечно, не выпил, но намешал. Надо было остановиться на можжевеловой водке, а не прикладываться к заказанному для штабных работниц сладкому мускату. Что касалось красного венгерского вина, то это был явный перебор.

Однако на сегодня никакой работы не предвиделось, да и майор мог оклематься лишь только к обеду. К тому же рабочее купе оказалось полностью блокированным огромной кварцевой лампой, которую они запихнули туда под самый конец погрузки. Что же касалось обстановки на фронтах, то со вчерашнего дня она сильно измениться не могла. По крайней мере, на наших театрах военных действий.

Прорыв же противника в глубину французской территории из Италии следовало в любом случае предотвратить. Однако собственное крупное наступление для ликвидации окруженного неприятельского плацдарма на данный момент полностью исключалось. Вместо этого по нему наносились отдельные удары. И так далее. Что же касалось положения дел возле итальянского города Неттуно, то с ним было все ясно.

«Знаю, чем заканчиваются эти ваши так называемые „ограниченные удары“, – думал «он». – Это не что иное, как объявление о нашей неспособности продолжения войны. Теперь только не хватает указания о проведении оригинального наступления силами пехоты в духе кампании 1918 года, о создании штурмовых батальонов, проведении ночных обучающих занятий и глубоком эшелонировании артиллерии, а также заявления о недостаточно умелом сосредоточении огня и тому подобных вещах. Всего этого следует ожидать, как национальных песен после призывов к ведению войны до победного конца».

Поезд медленно тронулся. «Он» немного подождал и поднял светомаскировку.

«Как? Еще только Аугсбург? Да, мы значительно опаздываем», – заметил про себя «он» и стал смотреть в окно.

Крыши домов, мимо которых они проезжали, были усеяны красными черепичными заплатками, но других последствий бомбардировок, несмотря на чрезвычайно мощные налеты авиации противника, не наблюдалось. Впрочем, верхушка одной башни была все же разрушена, и циферблат часов вывалился наружу. А от барачного лагеря остались только печные трубы, покоившиеся на кирпичных основаниях. Тем не менее в располагавшемся поблизости к железной дороге катке царило оживление. Проходящему поезду никто приветственно руками не махал – возможно, здесь жили одни иностранцы.

Внезапно в проходе послышалась песня «О, Шварцвальд, моя родина». Это мог быть только Зеппль[63], который умудрялся перемежевывать ее слова трех-, а порой и четырехэтажными ругательствами, обзывая все и вся навозными тварями и грязными животными. При этом голос у него был нежным, можно даже сказать, приятным.

Часы показывали четверть двенадцатого, а обед начинался только в половине первого. Завтрак же по строжайшему указанию старшины выдавался ровно до девяти часов утра. Поэтому у всех было плохое настроение, и каждый стремился пожаловаться коменданту поезда. При этом многие офицеры провели бурную ночь, а теперь, особенно генштабисты, отыгрывались на нижних чинах.

Сам Зеппль ночную пьянку не видел, поскольку довольно рано отправился спать, прихватив бутылку красного, но Капс уже успел всем рассказать, что ему довелось наблюдать во время чистки сапог и уборки купе. Такого опытного проводника спального вагона на мякине не проведешь, и его стоило послушать.

– Друзья, где вас носило, когда мне поручили прибраться в купе фрейлейн Шраппке и пришить оборванные пуговицы на ее платье? Это было не трудно. Знаете, что я нашел среди разбросанных вещей этой фрейлейн? Крест военных заслуг 1-й степени! Представляю, что почувствовал господин майор, когда не обнаружил свою награду, которой так гордится! А орден всего-навсего отшпилился и закатился в изящную туфельку. Почему майор, спросите вы? Да просто обладатель этого креста мне хорошо известен. Но скажите, для чего он обмотал трусами синий фонарь? Да, господа офицеры хорошо погуляли, а нам, нижним чинам, как всегда, приходится за это отдуваться. И это несмотря на то, что господа офицеры уже успели поправиться французским шампанским.

«Он» закончил приводить себя в порядок, хотя прилагать столько же усилий для этого, как прежде, уже не требовалось. Да и настроение лучше не стало. Поэтому, убрав с лица следы ночной оргии, «он» снова раскатал одеяло и улегся. И тут почувствовал настоящий голод. При этом согревало только осознание того, что вскоре его ожидал весьма важный сюрприз, который «он» не променял бы даже на чистое золото. Это, как накануне после обеда по большому секрету поведал ему Герберт, было освобождение от военной службы ввиду незаменимости на работе. Можно только представить! Из четырех остававшихся здесь молодых людей, годных к строевой службе в военное время, выбор должен был пасть именно на него, и только ему предстояло остаться. И это несмотря на то, что «он» был самым молодым из них. Однако, как ни странно, это позолоченное пасхальное яичко на синем бархате было с душком.

Еще какой-то год назад все это происходило совсем иначе, но с тех пор изменилось очень многое. Теперь освобождение от военной службы ввиду незаменимости на работе не имело абсолютной гарантии, и в ходе войны многое поменялось.

В первый год войны изменения были не столь громадными, поскольку тогда имелось много различных инстанций и штабов. Но затем, после второго и особенно третьего года войны, начались различные сокращения, совмещения и слияния. По мере потери занятых территорий исчезало и огромное поле применения усилий, а многие сектора занятости сокращались. Необходимость в различных инстанциях постепенно отпадала, а ценность работы в них для сотрудников росла из месяца в месяц.

Эта ценность особенно стала возрастать, когда рабочие места, которые обычно занимали мужчины, начали замещать женщинами, а из мальчишек школьного возраста, заключенных, инвалидов и даже служащих самых высоких штабов принялись формировать временные боевые части и соединения.

Однако затем наступил момент, когда ценность освобождения от военной службы ввиду незаменимости на работе не только перестала расти, а, наоборот, начала снижаться, и вдобавок довольно быстро. На это стоило обратить внимание!

Теперь любой штаб, в том числе и этот, уже не являлся гарантией тихого убежища, где можно было спокойно отсидеться, а превратился в своеобразную мышеловку или, лучше сказать, западню, откуда шла прямая дорога на фронт. Причем процесс трансформации штабов в настоящий тюремный двор, освещаемый прожекторами, и где маленькому писарю уже негде было спрятаться, все ускорялся.

Наш штабс-фельдфебель своими печальными обезьяньими глазками уже имел возможность наблюдать нечто подобное в дни трагедии под Сталинградом. Тогда, после катастрофы, один зондерфюрер[64], всегда произносивший пламенные речи и веривший в незыблемость существовавших законов, попав в маршевую команду, уже в поезде начал поносить все то, что он до этого так хвалил, думая, что за грохотом колес его никто не слышит. Затем же, стиснув зубы, этот зондерфюрер, улучив подходящий момент, вообще выпрыгнул из вагона на полном ходу.

Об этом инциденте, конечно, предпочитали не говорить. Однако не случайно же рейхсминистр Геббельс в своей речи по поводу предательства Бадольо[65] упомянул о большой опасности спрыгивания на ходу с мчащегося скоростного поезда.

Как бы то ни было, тот, кто решается на такой шаг, имеет больше шансов остаться в живых – не исключено, что он может попасть в стог сена или кустарник, – чем тот, кто в поезде остается и мчится навстречу готовой поглотить его бездне.

«Он» беспокойно принялся ходить по купе взад и вперед, не понимая, откуда у него появилось столь щемящее чувство и с каких пор к нему вернулась способность длительно думать об одном и том же.

«Неужели этот момент уже настал? – размышлял «он». – Может быть, я оказался во власти размягчающих мозг галлюцинаций? Не лучше ли подождать, когда война вновь потечет в привычном направлении? Когда, как и было предусмотрено, она начнет развиваться на периферийных театрах военных действий. Когда войска опять станут образовывать плацдармы, их ликвидировать или брать в кольцо. Когда воинские части снова примутся занимать заранее подготовленные в течение месяцев позиции, а затем отходить на другие».

«Он» ясно представил себе многочисленные запасные позиции в Италии. Их было так много, что для их обозначения букв алфавита уже не хватало.

Если бы «он» только мог один за другим использовать все находящие под его наблюдением внешние бастионы крепости под названием «Европа», а после этого предаваться благостному и длительному послеобеденному сну, то это было бы просто замечательно! Ведь «он» потратил столько сил и ночей, тщательно нанося на карту все изменения. В этом случае находившиеся в них пронумерованные войска хотя бы из чувства благодарности за проделанную им работу наверняка почувствовали бы себя гораздо лучше, чем безымянные скопления, так и не идентифицированные на карте.

Но такому не суждено было сбыться, ведь его по гроб жизни, точнее, навечно приковали к этому штабу. Не исключено, что «он» окажется запертым вместе с другими в иной особо охраняемой зоне. И кто знает, когда и где это будет. Хотя, возможно, одно из убежищ оборудовано в австрийской Каринтии. А может быть, ему придется сменить фамилию и обучиться джиу-джитсу. И можно только представить, что с ним сотворят, если «он» попробует произнести хотя бы одно слово против.

В любом случае «он» никогда больше не вернется домой, а под конец вместе с последними оставшимися его погрузят на специальную подводную лодку, которой прикажут доставить их в Японию. Однако по пути лодку, без сомнения, захватят, и тогда на кормовой палубе английского крейсера под жгучими лучами тропического солнца состоится их первый допрос…

«Однако что это я? – подумал «он». – До этого, к счастью, еще дело не дошло. Наоборот, пора поторапливаться на обед. А это неприятное чувство просто навеяно мимолетными воспоминаниями о нашем прошлогоднем переезде. Ведь внешне они мало чем отличаются друг от друга. Все очень похоже – и погода, и время года, и направление, и расписание движения, и даже пьянство».

Все повторялось в точности до запятой. Тогда «он» тоже проспал завтрак. Так же краснел шрам от ругани у старшины. В общем, ничего не изменилось. Но это было чисто внешнее сходство, однако внутренние ощущения заметно изменились. Хотя тогда дела тоже шли плохо – Тунис мы оставили, битву за остров Пантеллерия в Средиземном море проиграли и так далее, но на складах было всего полно, а люди в поезде горели желанием взять реванш.

Тогда не было этих изнуряющих всех планерок, на которых никто из простых смертных ничего не понимал. Это являлось прерогативой узкого круга лиц. Однако все находились в ожидании результатов операции «Цитадель»[66], которая должна была начаться со дня на день. Именно в ее интересах производились все переброски войск.

Однако эти переброски войск только облегчили союзникам проведение десантной операции на Сицилии[67], а затем 13 июля началось русское летнее наступление. Тогда нами стратегическая инициатива была потеряна, но у нас еще оставался целый ряд возможностей, и мы могли выбирать, какую из них применить. Мы еще могли снова запустить военную машину и привести ее в движение, придавая ей необходимое направление, хотя эта машина уже работала несколько иначе.

В любом случае, господа, мы еще могли что-то бросить на чашу весов, чтобы переломить ход войны. Чего стоило одно только перебрасывание войск под Курск и Орел. Достаточно было взглянуть в окно мчащегося поезда на изнуренные физиономии гражданских лиц на перронах, чтобы ощутить свое превосходство перед ними в понимании происходивших событий. Тогда «он» еще посмеивался в душе над ними, говоря себе, что они узнают то, что было известно ему, только лишь через некоторое время, да и то далеко не в таком объеме.

«Однако разница между нами останется, – тогда думал «он». – И в этом я вам ничем помочь не смогу. Ведь истинными знаниями всегда обладают лишь немногие».

Но теперь все было иначе. Правда, подполковник все еще возил пару дел особой важности в своем портфеле. Но о проведении контрнаступления в Нормандии и о высвобождении столь необходимых танковых дивизий, задействованных для ее обороны, не могло быть и речи. Мы могли только наносить разрозненные и слабо подготовленные удары силами новых сформированных частей. А о воздушно-десантных операциях при проведении собственных контрударов, что являлось любимой темой Адольфа, могли только мечтать. Да и то все вносимые при этом предложения оказывались устарелыми как минимум на две недели. Поэтому и не было новых, поднимающих боевой дух приказов, за исключением, пожалуй, отдельных распоряжений по проведению ограниченных ударов и маневренных сосредоточений огня.

Куда делся лаконичный командный язык, которым так отличались былые приказы? Приказы, где каждый абзац означал приобретение новых территорий. Например, «столько-то армий после стремительного прорыва и неуклонного продвижения занимают как минимум такой-то район, создавая тем самым предпосылки для дальнейшего наступления подходящих севернее танковых соединений… Люфтваффе обеспечивает непрерывную поддержку наступления сухопутных сил, нанося удары по подходящим колоннам резервов и аэродромам противника… Военно-морские силы прикрывают фланги операции с моря путем создания плотной зоны заграждения» и так далее.

Правда, мы все еще получали из управления тыла многостраничные проекты приказов для проверки, чтобы соблюсти разграничения компетенций в случае переноса боевых действий на территорию рейха. В них говорилось о том, кто, когда и что именно должен был делать, что входило в функции генерального штаба при главнокомандующем сухопутными войсками, а что в компетенцию гауляйтера, и что именно поручалось комиссаром обороны рейха командующему тыловым армейским районом.

«Он» знал, что ответственный начальник еще не представил на утверждение фюреру эти приказы, заставляя их постоянно переписывать, чтобы, как говорится, «комар носа не подточил».

Его сослуживцы уже устали читать про все эти «перехваты», «прочесывания», «команды фельдъегерей», «принятия решительных мер», «восстановления положений» и «военные суды». К тому же у них в проработке была еще куча разных строжайших приказов. Правда, они были направлены по большей части против нас самих. А вот о новом оружии более ничего вразумительного не говорилось.

В лучшем случае поступало донесение о проведенном совещании в управлении начальника артиллерии за номером таким-то и о посещении полигона, где, однако, не было произведено ни единого выстрела, поскольку неполадки в немногих наличествовавших испытательных образцах оказались не устраненными, пока инспектор и господа из его штаба занимали соответствующие позиции. После этого появлялись грозные длинные приказы, в которых отдельные пункты обозначались римскими и арабскими цифрами, но оставлялись лазейки для виновных в срыве испытаний.

Конечно, изделие FZG-76[68] уже летало, и пропаганда об этом все уши прожужжала, но на самом деле оно являлось лишь промежуточным звеном того, к чему наши военные стремились. Главное же изделие продолжало преждевременно взрываться в воздухе.

Поезд, в котором мы ехали, так же, как и год назад, рассекал воздух, только платформа с зенитной артиллерией приобрела более обтекаемую форму. А вот на лица людей, стоявших на платформах, лучше было вообще не смотреть, и «он» опустил светомаскировку. К счастью, они совсем не догадывались, что на самом деле представлял собой этот поезд.

Сегодня после обеда, когда поезд остановился не то в Лейпциге, не то в Галле или где-то еще на пути своего загадочного следования, о конечной станции которого можно было только гадать, телеграф подключили, и все пошло по строго установленному порядку.

«Он» сидел за пишущей машинкой и даже не глядел в окно. Однако его так и подмывало коротко взглянуть стоящим на перроне людям в лицо, пожать плечами, по возможности постучать пальцем по лбу и сказать:

– Можете сами убедиться, господа. Здесь внутри больше ничего нет.

Тем не менее «он» на такое не решился, а когда поднял светомаскировку, момент был упущен. При этом «он» почему-то решил, что стоявшие на вокзале люди знали гораздо больше его о складывавшейся обстановке на фронте, о результатах последних воздушных налетов и о том, насколько далеко продвинулись вглубь территории рейха русские.

«В любом случае от нас они большего все равно не узнают», – принялся размышлять «он». Донесения сюда всегда запаздывают, причем с каждым днем все больше. И если даже мы сегодня ночью прибудем в Герлиц, то это будет уже не важно. Опоздание нам все равно ликвидировать не удастся. Мы не нагоним его и в том случае, если в каждом окружном городе станем выяснять, что на фронте происходит на самом деле, приказывая срочно строить оборонительные сооружения силами населения.

Мы напоминаем пожарную команду, слишком поздно получившую оповещение о пожаре и стремящуюся к отдельным его очагам, уточняя обстановку по ходу следования у местных ответственных лиц и ругая их. Но помочь мы им не в состоянии. Затем устремляемся к новому пожару.

Там нас встречает главное ответственное лицо с начальником штаба. Происходит быстрая замена по высочайшему приказу, и мы устремляемся дальше. Все дальше и все быстрее. Изометрический вагон выходит из строя, за ним и вагон связи. И нам приходится работать только с помощью ранцевой радиостанции, меняя частоты при передаче приказов.

От такой бешеной нагрузки у Булли перехватило дыхание, а пес Путци вывихнул лапу. Полковник же трудится под кислородной маской. При этом от набегающего встречного ветра у Мими порвался фартук. Вамбке напечатал примечания к донесению на железнодорожном расписании, а советник по делам железных дорог запутался в нашем местонахождении.

Однако, что должен означать этот бесконечный туннель с раскачивающимися зелеными лампами? Сколько паровозов нас тащит? Одного вполне бы хватило. И акустика в этом туннеле довольно странная. В нем далеко разносится немецкий гимн или что-то на него похожее, который кто-то играет на губной гармошке…

На этом записи в дневнике прерываются.

Примечания

1

Грауденц, или Грудзёндз, – город в Польше. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Кюстрин – ныне приграничный город в Западной Польше, на правом берегу Одера у места впадения Варты.

3

Как уже отмечалось в предисловии, дневник ведется от третьего лица. Поэтому для лучшего понимания, что слово «он» относится к самому автору, в тексте оно берется в кавычки.

4

Имеется в виду Ганс Фриче, который был более всего известен как радиокомментатор, выступавший еженедельно с обзором текущих событий в своей собственной передаче «Ганс Фриче говорит». Он начал выступать по радио с сентября 1932 г. и в том же году был назначен руководителем отдела известий на радио, представлявшего собой государственное имперское агентство.

5

Кнапзак – ныне один из районов города Хюрт неподалеку от Кёльна.

6

Готтентоты – древнейшее племя в Южной Африке. Название его происходит от нидерландского слова «заика» и было дано за особый щелкающий вид произношения звуков.

7

Берберы – общее название принявших ислам в VII в. коренных жителей Северной Африки от западных границ Египта на востоке до Атлантического океана на западе и от реки Нигер на юге до Средиземного моря на севере. Большинство верующих – мусульмане-сунниты.

8

Имеются в виду так называемые имперские предприятия Германа Геринга – промышленный конгломерат в нацистской Германии, созданный в июле 1937 г. для извлечения и обработки внутренних железных руд.

9

Готенхафен – ныне польский город Гдыня.

10

Имеется в виду элитное формирование войск СС, созданное на базе личной охраны Адольфа Гитлера «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер», которое за период своего существования было развернуто в танковый корпус.

11

Ил-Таун – жаргонное название города Вильгельмсхафен, в котором соединены немецкое слово «ил» или «грязь» и окончание от названия германской колониальной базы в Китае Циндао, намекая на то, что это такая же дыра, как в Китае. Однако поскольку немецкие моряки не понимают такие тонкости, но знают английский язык, то жаргонное название самопроизвольно поменялось на немецко-английский гибрид.

12

Томми – название британских солдат на жаргоне немецких солдат.

13

Фон Валленштейн Альбрехт (1583–1634) – имперский генералиссимус и адмирал флота чешского происхождения, выдающийся полководец Тридцатилетней войны. В данном случае имеется в виду трилогия запрещенного в фашистской Германии известного немецкого поэта, философа и драматурга Фридриха Шиллера (1759–1805): «Лагерь Валленштейна», «Пикколомини» и «Смерть Валленштейна».

14

«Эрика» – одна из наиболее известных маршевых песен германской армии периода Второй мировой войны, написанная около 1939 г. Хермсом Нилем.

15

Эта песня стала гимном фашистского военно-морского флота.

16

Сомелье, или виночерпий, – работник ресторана, эксперт по вопросам приобретения, хранения и подачи вина к столу. Он составляет винную карту, занимается дегустацией вин, дает рекомендации по выбору напитков и обеспечивает их грамотную подачу клиентам.

17

Мост Сольферино – так этот мост через Сену назывался до 2006 г., сейчас же это пешеходный мост Леопольда Седара Сенгора.

18

«Зимняя помощь» – ежегодная кампания в нацистской Германии по сбору средств на топливо для бедных. Также фонд средств, собранных в помощь бедным и безработным.

19

Одеон, или Театр де Франс, – один из шести французских национальных театров, расположенный в шестом округе Парижа на левом берегу Сены.

20

Боши – презрительное прозвище немцев во Франции. 3 Ф. Хартлауб

21

Пантеон – одна из самых известных достопримечательностей столицы Франции, представляющая собой ярчайший образец французского неоклассицизма. Это величественное архитектурное сооружение изначально задумывалось в качестве культового – как церковь Святой Женевьевы, однако впоследствии превратилось в настоящий мавзолей, став усыпальницей выдающихся личностей страны.

22

Рустик – стиль, который требует естественности и натуральных материалов. В архитектуре – это облицовка четырехугольными, правильно сложенными и плотно пригнанными один к другому камнями, передняя сторона которых оставлена неотесанной или отесана очень грубо и только по краям обведена небольшой гладкой полосой.

23

Коломбина – традиционный персонаж итальянской народной комедии масок, служанка, участвующая в интригах.

24

«Я везде» – дословный перевод названия французской газеты крайне правого, профашистского толка, основанной в 1930 г. и запрещенной в 1940 г. накануне нападения фашистской Германии на Францию. Ее деятельность возобновилась в 1941 г. и продолжалась до конца августа 1944 г., т. е. до момента освобождения Парижа. Газета призывала французов вступать в ваффен СС и в дивизию СС «Шарлемань».

25

Пигаль – самый легкомысленный район Парижа и одновременно главный поставщик сексуальных развлечений.

26

Ландштурм – резерв вооруженных сил, который созывается только на время войны, имеет вспомогательное значение и составляется из лиц, отбывших срок службы под знаменами и в запасе или по каким-либо причинам освобожденных от службы в постоянных войсках, но физически годных к военному делу.

27

«Немецкое еженедельное обозрение» – немецкий пропагандистский киножурнал времен Второй мировой войны, выпускавшийся в 1940–1945 гг. Демонстрировался в кинотеатрах перед просмотром кинофильмов в обязательном порядке (обычно ему предшествовал «культурный фильм» – краткая развлекательная кинопрограмма). Еженедельно рассылалось по 2000 копий плюс копии на иностранных языках для союзников, нейтральных стран, оккупированных территорий и лагерей военнопленных.

28

Эриния – одна из богинь мщения, мести и ненависти в древнегреческой мифологии, изображавшаяся как старуха со змеями вместо волос. В римской мифологии этим богиням соответствуют фурии.

29

Автор намекает на само название холма Монмартр. Если перевести его дословно, то оно будет звучать как «гора мучеников».

30

Валахия – историческая область, расположенная на юге современной Румынии между Южными Карпатами и Дунаем. Делится рекой Олт на Мунтению (Большую Валахию) и Олтению (Малую Валахию). С XIV в. Валахия являлась феодальным княжеством, которое с XVI в. находилось под турецким господством. По Адрианопольскому мирному договору 1829 г. получила фактическую автономию и до 1856 г. была под протекторатом России. В 1859 г. объединилась с Молдавским княжеством в единое государство – Объединенное княжество Валахии и Молдавии.

31

Ставки Гитлера, кроме «Вольфшанце» («Волчье логово») в Восточной Пруссии, на территории бывшего Советского Союза располагались на Украине, в России и Белоруссии. Самая известная его ставка, имевшая наименование «Вервольф» («Волк-оборотень»), была возведена недалеко от украинской Винницы в 1941 г. Она представляла собой комплекс сооружений, который включал два подземных бункера, дома для генералов, телефонную станцию, аэродром, электростанцию и другую инфраструктуру. Строили ее советские военнопленные. Гитлер посещал ставку два раза, причем находился там от месяца и более. Кроме того, по образцу и подобию ставки под Винницей были построены ставки «Беренхалле» («Медвежья берлога») под Смоленском, «Вассербург» («Крепость на воде») – под Псковом и ставка «Ольга» под Оршей в Белоруссии.

32

Имеется в виду созданный в мае 1941 г. «Особый штаб Ф» во главе с генералом авиации Гельмутом Фельми. В задачи штаба входило руководство диверсионной деятельностью, агентурной разведкой, специально сформированными особыми национальными воинскими частями и подразделениями на Ближнем и Среднем Востоке, а также на Кавказе. Местом дислокации «Особого штаба Ф» был избран лагерь на мысе Сунион в Южной Греции.

33

«Организация Тодта» – военно-строительная организация, действовавшая в фашистской Германии. Названа так А. Гитлером по имени возглавившего ее Фрица Тодта.

34

«Физелер Аист» – немецкий армейский легкий самолет разведки, связи и целеуказания «Физелер» Fi-156 «Шторьх» (аист), создававшийся и широко использовавшийся в период с 1937 по 1945 г. Его уникальные летные качества, помимо основного предназначения, позволяли выполнять значительно более широкий круг задач: постановку дымовых завес, сброс различного вида грузов и вооружения, морского патрулирования с применением глубинных бомб, в качестве легкого бомбардировщика, для эвакуации раненых и спасения сбитых летчиков.

35

Мережа – рыболовная снасть-ловушка, натянутая на обручи сетка.

36

Берхтесгаден – город в Германии в земле Бавария, недалеко от которого находилась любимая резиденция Гитлера Бергхоф. Любовь Гитлера к этому месту началась с 1928 г. Его тянула туда живописная местность, близость к чудесным красотам природы – озеру Кенигзее, мистической горе Унтерсберг, где, по преданиям, живет дух предводителя немецкой нации Карла Великого, и альпийским вершинам Ватцман и Гроссглокнер. Зная о любви фюрера к этому региону, его ближайший соратник Мартин Борман решил преподнести подарок к 50-летию вождя. Этим подарком стала «резиденция для прогулок и отдыха» – фешенебельная вилла, построенная на высоте 1800 м и оборудованная по последнему слову техники того времени, в том числе и лифтом-подъемником. В самом же Берхтесгадене располагались отдельные структуры рейхсканцелярии.

37

«Дас Райх» – еженедельная газета, первый номер которой вышел 15 марта 1940 г., а последний – 22 апреля 1945 г. Ее тираж достигал 0,5 млн экз. С декабря 1940 г. номера газеты открывались передовыми статьями Геббельса.

38

Железные Ворота – сужение в долине Дуная в месте сближения Карпат и Стара-Планины на границе Сербии и Румынии ниже города Оршов.

39

Четники – наименование сербских партизан, повстанцев и ополченцев националистического (великосербского), монархического и антикоммунистического толка. Они представляли собой трудно управляемую полупартизанскую армию, а их врагами были партизаны Тито и усташи-хорваты.

40

Крайна, или Краинское герцогство, – с 1364 по 1918 г. административная единица Священной Римской империи, затем герцогство и коронная земля Австро-Венгерской монархии. Принадлежала к цислейтанской ее части, граничила на севере с Каринтией и Штирией, на востоке и юго-востоке – с Хорватией, на юге – с Истрией, а на западе – с Горицей и Градишкой.

41

Сирмия, или Срем по-сербохорватски – область южной Паннонской равнины, лежащая между Дунаем и Савой.

42

Банат – историческая область в Центральной Европе, разделенная между Сербией, Румынией и Венгрией.

43

Поглавник – диктаторская должность (аналог фюрера в Германии или дуче в Италии) в тоталитарном независимом государстве Хорватия, которое существовало в период с 1941 по 1945 г.

44

Зервас Наполеон (1891–1957) – греческий военный, политический и государственный деятель, националист и республиканец. Видный руководитель греческого антинацистского Сопротивления.

45

Джуришич Павле (1909–1945) – воевода четников. Воевал против партизан Тито и одновременно против стран фашистского блока.

46

Вилкавишкис – город на юго-западе Литвы.

47

Знак наездника – существовал с 1930 по 1945 г. Его вручали немецким военнослужащим и гражданским лицам за выполнение квалификационных нормативов в верховой езде.

48

Крест военных заслуг – немецкая военная награда, учрежденная Адольфом Гитлером 18 октября 1939 г., которая вручалась военному персоналу за храбрость на поле боя. 6 Ф. Хартлауб

49

Аризация – конфискация собственности, находившейся во владении еврейского населения Австрии, в пользу немецкого владельца, проводившаяся нацистами после присоединения Австрии к фашистской Германии.

50

Имеется в виду неудачное покушение на жизнь Гитлера 20 июля 1944 г., осуществленное в рамках операции «Валькирия», разработанной генералами вермахта с целью убийства Гитлера, государственного переворота и свержения нацистского правительства. Следствием неудачи заговора стали казнь большинства его участников и репрессии против других участников немецкого Сопротивления.

51

Бендлерштрассе – улица в Берлине, где находилось здание военного министерства, синонимом которого она и служила, также как Вильгельмштрассе в отношении рейхсканцелярии.

52

«Стальной шлем» – немецкая правоконсервативно-монархическая политическая и боевая организация в 1918–1933 гг. Создана в декабре 1918 г. в Магдебурге реваншистски настроенными офицерами после поражения Германии в Первой мировой войне. Евреям и социалистам членство в организации было запрещено. Руководителем «Стального шлема» с момента его основания и до включения организации в состав штурмовых отрядов после прихода к власти нацистов был Франц Зельдте. Поскольку численность германских вооруженных сил по условиям Версальского мирного договора была ограничена, члены «Стального шлема» рассматривали себя как «резерв» немецкой армии. Его численность в 1930 г. достигла 500 000 человек. В 1929 г. «Стальной шлем» объединился с другими правыми организациями и партиями – НСДАП, Немецкой национальной народной партией, «Рейхсландбундом» и Пангерманским союзом – в так называемый «Гарцбургский фронт» против правительства Генриха Брюнинга, социал-демократической и коммунистической партий. Многие члены «Стального шлема» впоследствии сделали карьеру при нацистском режиме. В частности, композитор Герман Блюме, написавший много маршей и песен для «Стального шлема», позднее стал известным автором пропагандистских песен нацистского режима. Некоторые его марши используются современным бундесвером. В 1951 г. организация была восстановлена и существует до сих пор, хотя и не имеет политического веса.

53

Фон Ранке Леопольд (1795–1886) – официальный историограф Пруссии (с 1841 г.), который разработал методологию современной историографии, основанную на архивных источниках. Ввел в академическую практику исторические семинары, из которых вышли многие выдающиеся историки.

54

Делос, или Дилос, – греческий остров в Эгейском море. С древних времен являлся священным местом поклонения у греков.

55

Де Хевилленд DH.98 «Москито» – британский многоцелевой бомбардировщик, ночной истребитель времен Второй мировой войны, состоявший на вооружении Королевских ВВС.

56

Леандер Цара (1907–1981) – шведская киноактриса и певица, работавшая в основном в Германии.

57

70-й армейский корпус вермахта сформирован 25 января 1943 г. В 1943–1945 гг. дислоцировался в Норвегии в районе Осло.

58

Штольпмюнде – ныне польский город Устка.

59

M4 «Шерман» – основной американский средний танк периода Второй мировой войны.

60

Имеется в виду Альберт Шпеер (1905–1981) – личный архитектор Гитлера, рейхсминистр вооружения и военного производства (1942–1945). 1 октября 1946 г. Международный военный трибунал в Нюрнберге признал его виновным в совершении военных преступлений и преступлений против человечности и приговорил к 20 годам тюремного заключения.

61

Вацман – вторая по высоте горная вершина Германии, находящаяся в Баварских Альпах. 7 Ф. Хартлауб

62

«Фёлькишер беобахтер» (дословно «Народный обозреватель») – немецкая газета, являвшаяся с 1920 г. печатным органом НСДАП. Издавалась сначала еженедельно, а с 8 февраля 1923 г. – ежедневно. Последний номер вышел 30 апреля 1945 г.

63

Зеппль, или Зеппель, – уменьшительно-ласкательное от Йозеф. Так же называется и герой классического кукольного театра «Каспер», немецкий Петрушка.

64

Зондерфюрер – в Германии в 1937–1945 гг. лицо, назначенное исполнять обязанности офицера в различных сферах деятельности, где требовались его профессиональные способности без учета военного опыта. Зондерфюреры существовали во всех родах войск и имели следующие ранги:

Офицеры:

зондерфюрер ранга «Р» соответствовал чину подполковника или полковника;

зондерфюрер ранга «B» – чину майора;

зондерфюрер ранга «К» – чину капитана или ротмистра;

зондерфюрер ранга «Ц» – чину лейтенанта (обер-лейтенанта) или должности командира взвода.

Унтер-офицеры:

зондерфюрер ранга «О», также переводчик «О» – чину обер-фельдфебеля;

зондерфюрер ранга «Г» – чину унтер-офицера.

Они носили униформу, сходную с униформой офицеров вермахта, но их можно было отличить по петлицам на воротнике и погонам с очень маленькими шевронами из черного, белого и красного шелка. Все остальные регалии, включая национальную эмблему и награды, а также головной убор и обувь, были такими же, как и у офицеров действительной службы.

65

Бадольо Пьетро (1871–1956) – маршал Италии, герцог Аддис-Абебский, маркиз Саботино, премьер-министр, который принял власть над страной после свержения Муссолини в 1943 г. Объявил нейтралитет и вывел Италию из Второй мировой войны.

66

«Цитадель» – кодовое наименование наступательной операции в ходе летнего стратегического наступления вермахта на северном и южном фасах Курского плацдарма 5—12 июля 1943 г.

67

Сицилийская операция или операция «Хаски» – операция Второй мировой войны, начавшаяся в ночь с 9 на 10 июля и окончившаяся 17 августа 1943 г. В ее ходе войска союзников разгромили войска Италии и Германии, располагавшиеся на Сицилии, и захватили остров. Эта операция послужила началом англо-американской Итальянской кампании.

68

FZG-76 или Fi-103 («Физелер-103»), а также A-2 и V-1 – самолет-снаряд (крылатая ракета) «Фау-1», состоявшая на вооружении армии Германии во время Второй мировой войны.

Content

Феликс Хартлауб
В особо охраняемой зоне
Дневник солдата ставки Гитлера. 1939–1945

Предисловие

Часть первая Германия. 1939–1940 годы (В качестве солдата противовоздушной обороны в заградительных частях воздушных аэростатов.)

Устье Одера, сентябрь 1939 года

Канал имени кайзера Вильгельма, сентябрь 1939 года

Рурская область, октябрь 1939 года

У Вильгемсхафена, зима 1939/40 года

Часть вторая Париж. 1941 год (Сотрудник архивной комиссии министерства иностранных дел, претендующий на звание историка.)

Март 1941 года

Апрель 1941 года

Май 1941 года

Лето 1941 года

Часть третья Румыния. 1941–1942 годы (Опять в качестве ефрейтора противовоздушной обороны в заградительных частях воздушных аэростатов.)

Возле города Плоешти, зима 1941 года

Часть четвертая Ставка фюрера. 1942–1945 годы (В качестве обер-ефрейтора, ответственного за ведение журнала боевых действий.)

Винница (Украина), лето 1942 года

Восточная Пруссия и Берхтесгаден, 1943–1944 годы

Зима 1944/45 года

Примечания