Евгений Митов

Золотой момидзи

«Те, кто не помнит прошлого, обречены на его повторение»

Карл фон Клаузевиц, прусский военный теоретик и офицер русской армии в Отечественной войне 1812 года

От автора

Иногда непросто определить жанр, в котором написано произведение. В данном случае это скорее историческая повесть — она посвящена описанию событий на переломном этапе истории нашего Отечества и его взаимоотношений с дальневосточным соседом — Японией. В то же время это политический детектив, поскольку содержание касается расследования нескольких дел криминального характера.

Сюжет связан с эпизодами незаконного присвоения японской императорской армией и крупными кредитно-финансовыми учреждениями Страны восходящего солнца золотых активов России в период оккупации русского Дальнего Востока (1918–1922 гг.). Внушительная часть похищенного золотого запаса Российской империи, который в наши дни оценивается в миллиарды долларов, осела, в итоге, в хранилищах Государственного банка Японии — безвозвратно.

На этом историческом фоне раскрываются пока ещё недостаточно исследованные и описанные факты противостояния русской (колчаковской) военной контрразведки и разведывательных органов Японии, а также первые, но, как представляется, достаточно удачные действия советской внешней разведки на восточном направлении.

На страницах присутствуют исключительно реальные персонажи, события и документы, однако есть и художественный вымысел. Но лишь в незначительной степени и только в тех случаях, когда историко-документальные сведения и материалы, по логике повествования, должны дополняться пояснениями и порой абстрактными рассуждениями.

Подобный подход оправдан. Ведь со времени тех далёких событий минуло 100 лет. Целый век…

Пролог

Северо-Восток и японский клён момидзи

Наш, российский, «поворот на Восток» — не только наш. В этот же разворот вовлечены и другие страны, в том числе Европы и Америки.

Что касается нас, то Россия и так большей частью обширной территории входит в Азию. Ведь азиатский континент холодным севером обязан восточному региону нашей страны. Российская Федерация — составная и неотъемлемая часть Северо-Восточной Азии, и справедливо рассуждать о нашем внутреннем «обороте» в ней.

Северо-Восток — регион уникальный и один из самых экзотических. В мире нет подобных ему мест, где уживались бы многомиллионные народы, носители истории и культуры древних цивилизаций. Китайцы, японцы, корейцы, монголы и русские разделяют между собой необозримые пространства суши и столь же великие прибрежные воды.

Если в Европе большинство стран можно проехать на машине за сутки, а некоторые «проскочить и не заметить», то в Азии с её масштабами и рельефами всё обстоит иначе. Российские просторы за Уральским хребтом доступны, как поётся в песне, только самолётам. Монголо-китайские степи и пустыни — преграда для гужевого и автомобильного транспорта. Корейские горы и японские острова тоже непросты для путешественника, хотя их размеры более скромны.

Государства, созданные народами Северо-Востока, зачастую являлись источниками возникновения кровопролитных войн, различного рода конфликтов. Достаточно вспомнить монгольские нашествия, китайско-японские и японо-русские вооруженные столкновения. В ту же непростую многовековую историю вписаны борьба за независимость Китая, за контроль над Корейским полуостровом, длительная его оккупация императорской Японией, кровопролитная «Мукденская мясорубка» и Цусимская катастрофа, Нанкинская резня, проблема «комфортных женщин»…

На этом пространстве и сегодня не затухают территориальные споры по поводу государственной принадлежности больших и малых островов, в том числе в акваториях Японского (Восточного), Охотского и Восточно-Китайского морей.

Государства региона то стремились изолироваться от внешнего мира, проводя курс на ограничение доступа иностранцев на свои земли, то, наоборот, продвигали идею создания Великой восточноазиатской сферы сопроцветания. Здесь зародились такие идеологические феномены как панмонголоизм, «японо» или получивший развитие в современности сценарий «синоцентричного» мира. Русская национальная идея также отметилась на этом пространстве своей экспортной моделью развития, прежде всего в форме его «советизации».

Несмотря на кажущиеся неразрешимыми межгосударственные разногласия, взаимоисключающие идеологические ориентиры и доктрины, на отягощённость исторической памяти населения региона, претерпевшего гонения, бедствия и унижения, народы Северо-Востока всегда ощущали своё единство.

Между этническими азиатами и другими, в частности русскими жителями Дальнего Востока, никогда не существовало отчуждённости и нетерпимости. Эти народы толерантны, не испытывают национальной, религиозной и иной вражды к соседям.

Наоборот, они тянутся друг к другу, осознавая потребность в тесном общении. Недаром говорят, что «дальневосточникам» сложно жить в Европе или Америке, спокойны они лишь в родных краях — в Северо-Восточной Азии. Любой кореец или китаец может благополучно обустроиться на русском Дальнем Востоке. Для японцев Приморье и Сахалин не какие-то неведомые земли. Монголы, с их традиционным кочевым образом жизни, легко осваиваются в региональных мегаполисах региона. Корейцы и монголоязычные потомки Чингисхана уже давно стали одними из коренных народов в других странах Северо-Восточной Азии, в том числе в европейской части России.

В чём причина их взаимного притяжения и симпатии? Наверное, во взаимопроникновении культур и религий, в схожести традиций, глубокой семейственности. Не в последнюю очередь — в необходимости совместно преодолевать бушующие здесь природные катаклизмы — землетрясения, циклоны, цунами, тайфуны и регулярные морские штормы. И такую общечеловеческую напасть, как инфекции, в том числе коронавирус, убивающий сегодня миллионы людей.

Жители Северо-Востока издавна взаимозависимы, экономики их стран дополняют друг друга, и деловые люди хорошо знают это. Где-то земли региона скудны на минеральные и углеводородные ресурсы, а в России и Монголии, например, их изобилие.

Объединяет эти народы и совместно пережитая история. И тут неважно, какой она была. Она одна на всех, со своими героями, положительными и отрицательными. Её непростую летопись необходимо помнить, чтобы выстроить лучшее будущее.

Но не меньше единению Северо-Востока придаёт характерная исключительно для этих мест природа и растительность.

Лишь здесь — в Японии, Корее, Китае, на южных склонах в Приморье, на Сихотэ-Алинском горном массиве и на холмистых равнинах реликтового Монгольского плато — естественно произрастает момидзи.

Так принято называть японский клён, поскольку именно в Стране восходящего солнца, известной праздниками созерцания весенней цветущей вишни, зародилась и другая традиция: любоваться осенними листьями древовидного кустарника момидзи — красными, алыми, жёлтыми, жёлто-оранжевыми…

Но сейчас не только в японских парках Уэно и Ёёги, но и в корейском Сораксане, в садах русского Приморья, в Монголии и Китае жители наслаждаются красотой цветущего осеннего клёна.

Нежные и хрупкие, листья момидзи обладают поистине разнообразными формами и расцветками. Большинство из них имеют всего пять заострённых листочков-лопастей, как бы символизируя пять основных народов Северо-Востока…

Что касается написания слова «момидзи», то оно состоит из двух иероглифов: «ко» (алый, красный) и «ха» (или «ё»). Последний символ обозначает листву, листья. Иероглифика «момидзи» совпадает с некоторыми другими японскими словами, в частности со словом «коё». Но оно используется лишь для обозначения такого явления, как осенний листопад. Само же слово «момидзи» со временем стало символом японского кленового дерева каэдэ — одного из наиболее красивых осенних деревьев.

Сентябрьский цвет листьев клёна зависит от его разновидности. При этом жёлто-золотистые обозначаются отдельным словом — «оё».

Начало сезона листопада — «коё» — меняется каждый год, как и сезон цветения сакуры. Но в восточном лунном календареесть девятый месяц — «момидзи цуки», что переводится как «месяц красных клёнов».

Традиция любования осенними красками момидзи насчитывает более двенадцати столетий. Именно в тот период в Японии появились собрание древней поэзии Манъёсю, а также классический роман эпохи Хэйан — «Повесть о Гэндзи», где описан этот ритуал.

Поскольку в иероглифическом разнообразии не существует отдельного иероглифа, который произносился бы как «момидзи», можно предположить, что название этого вида клёна и самой традиции поклонения его листве пришло на японские острова вместе с «прояпонцами» из Кореи, Китая или Восточной Сибири. То есть своими корнями слово «момидзи» уходит в глубокую древность азиатского континента…

Глава I

Начало: подозреваемые и свидетели

Генералы Танака, Яманаси, Оои, Розанов, Рябиков, атаман Семёнов; полковники Блонкис, Идзомэ, Осима; майор Куроки, капитан Хираса, ротмистр Извольский, поручик Алтунин; синдикат «Тодзай», финансисты Итики, Имамура, бизнесмен Сирокава, разведчик-японист Ощепков, чекист-разведчик Фридгут.

Токио. Министерство сухопутных сил. Апрель — май 1919 года

Командующий Объединённым штабом Министерства сухопутных сил Японии генерал-лейтенант Гиити Танака не спеша поднялся по шаткой деревянной лестнице в свой кабинет, расположенный на втором этаже четырёхэтажного особняка военного ведомства в центральном районе Токио Тиёда-ку.

Танака Гиити (1863–1929), генерал императорской армии, политик, 26-й премьер-министр Японии, ему приписывается авторство «Меморандума Танаки», согласно которому для достижения мирового господства империи необходимо завоевать всю Северо-Восточную Азию.

Генерала мучили головные боли. Они мешали сосредоточиться. Привыкший к напряжённой ежедневной работе, он старался не замечать солнечной весенней погоды, установившейся в последние дни в столице. Она только раздражала и отвлекала от дел. А голова раскалывалась из-за постоянного внутреннего давления. Лучше работалось в сырые, дождливые дни, когда над Японией нависали моросящие дожди байю.

Дежурный по штабу, немолодой сухощавый полковник-артиллерист с красными от бессонной ночи глазами, доложил об отсутствии происшествий и сдал вахту интенданту второго ранга Тосихару Микамэ. Приняв рапорт, генерал, не отпуская нового дежурного, приказал:

— Пригласите ко мне начальника Второго отдела Генштаба полковника Осиму. Пусть он захватит с собой последние телеграммы генерала Оои из Владивостока, а также сообщения полковника Идзомэ из Штаба разведотдела Экспедиционного корпуса.

Когда за дежурным закрылась дверь, генерал неторопливо подошёл к окну и раскрыл его. В комнату ворвался утренний дурманящий апрельский воздух. Прямо по уровню подоконника висели гроздья распустившейся сакуры.

«Хорошо бы сейчас уехать к себе в фурусато — родную префектуру Ямагата, — подумал генерал. — Весной там намного комфортнее, чем в Токио. И сакура в горах, особенно ямадзакура, цветёт дольше, и воздух свежее и прохладнее токийского. А главное, — нет этой знойной, особенно к полудню, жары, от которой и сегодняшний день вряд ли принесёт удовлетворение.

Да, сакура — это подлинно японское явление… За границей, — продолжал размышлять Танака, — тоже ведь есть дикая вишня, но там она цветёт как-то по-другому, без этой пышности и обилия лепестков, без истинно японского флёра красоты, нежности и благоухания».

— Разрешите войти?

В дверях навытяжку стоял полковник Генерального штаба Осима, сжимавший в левой руке папку с документами.

— Как отдохнули, мой генерал? — устраиваясь в кресло, спросил полковник.

Этого седого, не в меру располневшего офицера Танака знал уже давно, лет двадцать. С той поры, когда они, совсем ещё юные лейтенанты, вместе закончили по высшему разряду офицерскую школу в городе Сэндае и получили назначение в 14-ю дивизию, расквартированную в префектуре Ямагата. На правах сокурсника и земляка Осима мог бы позволить себе более фамильярное общение с Танакой.

Подобное товарищество распространено в Японии. Это некая традиция братства и единения выпускников одного учебного заведения вне зависимости от занимаемого ими служебного положения.

Однако Осима с генералом был всегда почтительно вежлив. Он вовремя усмотрел незаурядные способности и далеко идущие амбиции своего сокурсника, приняв как должное позицию его младшего и верного товарища. Кадровое чутьё позволило ему в последующем прочно обосноваться в элитном Втором отделе, курирующем политику военного министерства на российском направлении.

— Спасибо, неплохо. Как обстановка в отделе, и кто из офицеров штаба отвечает за разведывательную работу по Экспедиционному корпусу генерала Оои? — произнёс Танака, доставая из бокового кармана своего форменного плаща свежий номер газеты «Асахи симбун».

— После назначения полковника Рокуро Идзомэ на должность начальника разведотдела штаба Экспедиционного корпуса и его убытия в Россию вопрос о новом кураторе пока не решён. Нам нужна, как вам хорошо известно, достойная замена полковнику — прежде всего из числа офицеров-русистов, ранее прошедших стажировку в России и владеющих ситуацией. Соответствующий запрос о подборе подобного кандидата мною сделан в управление кадров министерства. Однако из-за большого спроса на русистов в других подразделениях Объединённого штаба вакансия остаётся незаполненной, — стараясь быть кратким, доложил Осима.

— Кадровые вопросы у нас по-прежнему решаются медленно, — раздражённо произнёс генерал, разглаживая ладонью помятую газету. — Обстановка во Владивостоке развивается стремительно. Позвоните от моего имени начальнику управления кадров и передайте поручение ускорить подбор куратора. Но будьте готовы сами предложить кандидатуру. Вы уже читали сегодняшнюю газету?

Не дожидаясь ответа подчинённого, генерал сообщил:

— Здесь опубликовано сообщение Иокогамского валютного банка о предоставлении кредита Омскому правительству адмирала Колчака на закупку вооружения. Сообщение достаточно краткое.

Командующий встал из-за стола, вновь подошёл к открытому окну:

— Насколько я знаю, кредит будет предоставлен под залог русского золота. Сумма залога значительна — порядка 50 миллионов иен. Это сообщение для нас важное. Особенно с учётом нестабильного положения армии Колчака. Прошу доложить, какая информация о перспективах развития ситуации в Омске поступала по нашей линии, а также в Министерство иностранных дел.

Танака прикрыл окно и вернулся к столу. За долгие годы штабной работы железным правилом стало начинать службу с изучения донесений разведки.

Полковник извлёк из папки бумаги и приступил к докладу:

— К сожалению, прочитать утренние газеты мне ещё не удалось. Из штаба генерал-лейтенанта Оои телеграмм по данному вопросу, в том числе прогнозного характера, в течение прошедшей недели не поступало. От полковника Идзомэ имеется два сообщения со ссылкой на осведомлённые источники в штабе командующего Приамурским военным округом генерал-лейтенанта Розанова. Оба сообщения касаются проблемы обеспечения безопасности движения железнодорожных составов по Транссибирской магистрали. Проблема обострилась в связи с участившимися случаями нападения партизанских отрядов и неспособностью русских контролировать ситуацию на железной дороге.

Из Омска, — продолжал начальник отдела, — от нашего дипломатического агента в начале апреля поступила телеграмма с изложением его видения ситуации во Временном правительстве. Однако в этом сообщении подробного анализа перспектив ситуации нет. Даётся список нового состава кабинета министров. Другой информации на обозначенную вами тему у нас не имеется. Перечисленные телеграммы я захватил с собой, — закончил доклад полковник Осима.

— Маловато, — генерал бегло просмотрел переданные ему шифровки.

Как старший штабной начальник, Танака хорошо осознавал, что подчинённые подразделения нацелены на поиск ценной информации, которую в условиях России традиционно добыть непросто. Но командиру любого уровня не менее важно правильно понять и интерпретировать поступившие сведения. Для верного прогноза нужны не отрывочные данные, а хотя бы их значительный массив. Лишь в этом случае есть шанс с меньшей вероятностью ошибок выстроить перспективу, тем самым упредить противную сторону и контролировать ход предстоящих событий.

— Необходимо срочно запросить Оои и Идзомэ относительно развёрнутых оценок развития обстановки в ближайшие три-четыре месяца. В запросе укажите, что этот анализ нужен в привязке к срокам исполнения кредитного соглашения Иокогамским валютным банком. Думаю, полковник Идзомэ, как первоклассный специалист по русским делам, ухватит суть проблемы.

Одновременно напомните им обоим, что штаб заинтересован в получении не малозначимых, а важных, упреждающих сведений. С учётом динамично развивающейся в Сибири обстановки… Пусть не ограничиваются отслеживанием ситуации только на железной дороге, — с некоторым раздражением в голосе закончил свою мысль генерал.

Чтобы скрыть настроение и успокоить эмоции, Танака взял лежавший на столе веер, раскрыл его и в задумчивости стал рассматривать рисунок.

На зелёном поле веера была изображена гора Фудзияма в лучах восходящего солнца. Летящие японские журавли, с широкими белыми крыльями и чёрным оперением у головы, яркими светлыми пятнами украшали традиционный для вееров рисунок.

Закрыв веер и вернув его на прежнее место, генерал уже спокойным тоном продолжил:

— Свяжитесь также с Министерством финансов и уточните характер кредитного соглашения. В частности, меня интересует график наших встречных поставок вооружения Колчаку. Будут ли они носить разовый характер, или же имеются планы по поэтапному выполнению обязательств.

И ещё, — генерал поднялся из-за стола, вынул платок и протёр им свою бритую голову. — Подумайте, какие у нас есть возможности по более глубокому и всестороннему освещению ситуации в штабе генерала Розанова. У меня такое ощущение, что наличие надёжных источников информации в окружении командующего Приамурским округом может стать в ближайшее время ключевым пунктом всей разведывательной работы вашего отдела…

Последние слова Танаки полковник выслушивал уже стоя, в почтении склонив голову. Однако генерал пока не отпускал начальника Второго отдела, а покинуть кабинет без разрешения руководства Осима позволить себе не мог.

Генерал, обойдя свой письменный стол, вплотную подошёл к Осиме. Высокий и сутулый, он, в сравнении с полковником, выглядел мощно, уверенно. По привычке широко расставив ноги и закурив европейскую папироску, Танака произнёс:

— Осима-сан! Разве могли мы предполагать, что тысячелетняя Русская империя столь быстро начнёт разваливаться? Когда до Корейской войны я был на стажировке в Петрограде, Россия представлялась могучей и стабильной. Даже после Русско-японской войны и поражения армии Куропаткина это ощущение меня не покинуло.

Командующий продолжил свою мысль:

— Герой той победоносной войны, бывший военный агент в Петрограде, а ныне генерал армии Мотодзиро Акаси, рассказывал мне, что он, понимая шаткость царской власти, пытался с помощью наших денег и агентуры усилить революционные настроения в Русской империи. По его словам, ему многое удалось сделать на этом поприще. Это оказало заметное влияние на внутриполитическую обстановку в России и, в итоге, привело к волнениям в Петрограде.

Однако тогда мне казалось, что генерал Акаси несколько преувеличивает роль агентурной разведки. Революционная ситуация была порождена объективными причинами. Но сейчас я поменял свою точку зрения. Без наших негласных усилий расшатать тыл противника было бы сложно.

В этом плане, господин полковник, исходя из намерений империи закрепиться в Приморье на длительный период, работе вашего отдела необходимо придать больший масштаб и политическую направленность.

Учтите, что всё в мире быстротечно и изменчиво. Так же, как «лепестки сакуры отцветают всего за три дня», — закончил Танака свои размышления словами известной японской поговорки. — Можете идти. О результатах выполнения полученных указаний доложите мне лично…

Когда за полковником закрылась дверь, генерал обильно смочил носовой платок водой из графина и положил его себе на бритую голову. Прохлада увлажнённого платка постепенно начала снимать головную боль.

«Нынешняя токийская весна обещает быть жаркой и душной», — подумал генерал.

Он вновь вспомнил своё четырёхлетнее пребывание в Петрограде с 31-го по 35-й год эпохи Мэйдзи (1898–1902 гг.), прохладный, мягкий климат русской Северной столицы… Тогда молодой майор Генерального штаба Гиити Танака был командирован в Россию от Второго, разведывательного, отдела Генштаба императорской армии.

Эта командировка пришлась на период, когда японская армия усиленно готовилась к ожидаемой схватке с Россией за передел зон влияния на Дальнем Востоке и, в частности, за возможность контролировать Корейский полуостров. Генштабу в срочном порядке потребовалось изучить боевые возможности русской армии, стратегию и тактику ведения ею военных действий, опыт применения крупных кавалерийских и артиллерийских частей.

Майор, вместе с другими офицерами японской армии, в июле 31-го года выехал сначала в Англию, а затем, через месяц увлекательного путешествия по Европе, пароходом Русско-Балтийской компании прибыл в августе в Петроград.

Для выходца из японской глубинки, ранее никогда не покидавшего Японию, эта поездка стала переломным этапом всей жизни. Очутившись в русской столице на Неве, он был поражён красотой каменных дворцов, чёткой планировкой улиц, величием и обилием памятников и мостов. На фоне этого великолепия деревянные двухэтажные домишки Токио, его запутанные и узкие улочки представились убогими и жалкими. Однако от этого сравнения чувство любви к маленькой Японии у молодого офицера, воспитанного в канонах самурайских традиций, только усилилось.

Получив у военного атташе при посольстве Японии в Петрограде направление для прохождения стажировки в Его Величества гвардейский сапёрный полк, майор рьяно приступил к решению разведывательных задач.

Трудностей на этом поприще было много. Но твёрдый характер, привычка не бояться сложностей и умение концентрироваться на главном позволили быстро освоиться в необычной обстановке.

Прежде всего он нанял частного преподавателя русского языка и за три месяца достиг значительных успехов в его освоении. Хотя знания грамматики ему постоянно не хватало, языковые пробелы с лихвой восполнялись широтой установленных контактов среди русского офицерского корпуса.

Высокий, тогда ещё худощавый, майор с азиатской внешностью, забавно коверкавший русские слова, привлекал к себе повышенное внимание петроградского общества. Его квартиры, сначала на Гороховой в доме № 6, а затем в доме № 10 по Сапёрному переулку, охотно посещали высшие чины Русской гвардии, стремившиеся познать таинства и экзотику восточной культуры. Мода на неё в тот период охватила не только военных, но и всю русскую публику.

В России существовал, как, впрочем, и в других европейских странах, некий искажённый образ Японии. Большое влияние на её восприятие оказали деятели искусства. После выхода этой страны из изоляции в Европу потоком хлынули японские гравюры и изделия декоративного ремесла, о которых европейцы знали лишь понаслышке.

Увлечение восточным искусством было кратковременным, но сильным. Но всё же слова «Восток» и «Япония» оказывали своё магическое влияние, прежде всего на тех русских европейцев, которые ранее никогда не бывали в странах Востока. Который сам по себе обозначается столь неопределённо…

Для них Гиити вскоре стал Гиити Нобускевичем Танакой — так на русский лад они трансформировали в отчество имя отца будущего генерала. Танака охотно откликался на своё новое прозвище, логично полагая, что это поможет ему вжиться в местную среду, понять психологию русского человека. С этой же целью он каждое воскресенье посещал литургию в православной церкви, однако в русскую веру так и не перешёл.

Среди приятелей обрусевшего японца значился и командир полка, будущий командующий русской армией в Маньчжурии полковник Куропаткин Алексей Николаевич. Общение с ним позволило Танаке глубже уяснить уровень стратегического мышления высшего командного состава царской армии.

Свои наблюдения и выводы вернувшийся в Японию поездом по Транссибирской магистрали уже подполковник Танака подробно изложил не только в служебном отчёте, но и в специально написанном очерке «Воспоминания». В нём красочно обрисовал быт и нравы русского офицерства, в том числе встречи и беседы с перспективным Куропаткиным.

Склонного к анализу подполковника оставили в «русском» отделе Генштаба императорской Японии, поручив разработку плана ведения войны с Россией.

Успешное завершение русско-японской военной кампании, в которой Гиити Нобускевич принимал непосредственное участие в качестве начальника штаба японского Экспедиционного корпуса в Корее, послужило стартом его блестящей карьеры в военном ведомстве.

Вокруг Танаки сформировалась целая команда преданных лично ему офицеров и генералов, что в последующем позволило будущему военному министру возглавить одну из основных японских политических партий — Сэйюкай и получить в 1927 году премьерское кресло.

Сэйюкай (полное название Риккэн сэйюкай — Конституционное общество политических друзей) — японская партия крупной буржуазии в 1900–1940 гг. Создана как парламентская опора военно-бюрократического правительства. Основная цель — укрепление монархического строя. Во время Первой мировой войны формировала кабинеты Хара (1918–1921), Такахаси (1921–1922), осуществившие интервенцию на советском Дальнем Востоке; кабинет Танаки (1927–1929), разработавший программу агрессивной политики против Китая и СССР; кабинет Инукаи (1931–1932), завершивший захват Маньчжурии и создавший марионеточное государство Маньчжоу-Го. В 1940 году распущена, её деятели включились в фашистскую «Новую политическую структуру».

Из приятных петроградских воспоминаний генерала вывел адъютант, учтиво проникший в кабинет с подносом утреннего зелёного чая. Молча поставив чайный прибор, он, так же, без слов, положил на стол список ожидавших приёма сотрудников аппарата штаба. Склонность генерала к немногословию была хорошо известна подчинённым…

— Генерал Яманаси уже у себя? — поинтересовался у адъютанта Танака. — Начало приёма отложим на один час. Пригласите ко мне уважаемого Яманаси-сан.

Танаку продолжало беспокоить газетное сообщение о кредите Иокогамского банка, и он решил посоветоваться со своим заместителем и близким доверенным лицом — генерал-лейтенантом Хандзо Яманаси.

Яманаси Хандзо (1864–1944), генерал императорской армии, с 1898 года — военный атташе в Германии, Австро-Венгрии, командир 3-й дивизии в Русско-японской войне. С 1921 по 1923 — военный министр. Генерал-губернатор Кореи (1927–1929).

К нему — худощавому, с тонкими, почти европейскими чертами лица уроженцу префектуры Коти, генерал испытывал неподдельную симпатию.

Обладающий острым, проницательным умом и утончённой хитростью, Яманаси как бы компенсировал отдельные недостатки натуры самого командующего, сохранявшего своеобразный крестьянский, прямолинейный до упрямства, склад мышления и характера.

Были и другие причины поддерживать близкие отношения с этим генералом.

Включив Яманаси в свою команду, Танака через него получил доступ к финансовому Олимпу островной империи — его сослуживец имел влиятельных покровителей в Министерстве финансов и Центральном банке Японии.

— Проходи, Хандзо-кун, — дружески приветствовал генерал своего заместителя, — угощайся чашечкой зелёного чая.

Взаимно справившись о здоровье, и кратко обменявшись впечатлениями от созерцания расцветшей сакуры, оба генерала уселись в удобные кресла за небольшим приставным столиком.

Яманаси, как подчинённый, не спешил уточнить причину своего столь срочного утреннего вызова. Полагал, что отложенный плановый приём, о чём ему успел доложить адъютант командующего, вызван какими-то важными обстоятельствами, и нет смысла торопить начальника.

— Утром я говорил с Осимой, — отхлебнув чаю, произнёс Танака, — его отдел испытывает потребность в пополнении кадров. Объём работы по России увеличивается. Надо запросить в управлении кадров сведения обо всех выпускниках учебных заведений, владеющих русским языком. Особое внимание питомцам нашей Харбинской школы. Они не только знают язык, но и получили практику общения с русскими. Займитесь этим, генерал.

Выждав паузу и долив в свою чашку зелёного чая, командующий возобновил диалог:

— Меня беспокоит отсутствие значимой информации о положении дел в Сибири. Строить прогноз на поступающих из наших разведывательных органов данных затруднительно. Оппозиция в парламенте уже неоднократно ставила вопрос об ошибочности курса на сохранение военного присутствия на русском Дальнем Востоке…

Премьер Такаси Хара также склонен считать, что большой выгоды для империи от продолжения интервенции не будет.

73-тысячный Экспедиционный корпус каждый день несёт ощутимые потери от партизан и просто бандитов. Сотни раненых, прибывающих на излечение в Японию, могут быть заражены революционными настроениями. И это не прибавляет оптимизма.

Хара Такаси (1856–1921), премьер-министр императорской Японии в 1918–1921 гг., один из инициаторов интервенции и оккупации Сибири и Дальнего Востока.

Танака закурил папиросу. Внимательно слушавший его Яманаси изредка поглаживал свои пышные, нехарактерные для японца, усы. Пока в высказываниях начальника он не усмотрел какой-либо новой для себя информации, всё это были хорошо известные оценки.

Терпеливо ожидая перехода к главной теме, Яманаси — второе лицо в Объединённом штабе — исподволь разглядывал новый чернильный прибор, стоявший на столе командующего. Ещё на прошлой неделе его не было.

Прибор был дорогим, выполненным в виде китайской фарфоровой лампы с двумя павлинами по бокам для чернил и ручек. «Кто мог преподнести этот подарок генералу? — размышлял про себя Яманаси. — По-видимому, прибывший на прошлой неделе из Шанхая генерал-майор Того или же генерал-лейтенант Котогава из штаба на Тайване, находящийся сейчас по делам интендантской службы в Токио.

Надо это выяснить и учесть при встрече с ними, запланированной на эту неделю. Подобный подарок не мешало бы иметь и у себя. Всё равно генералы тратятся на подарки не из своего кармана…»

Следующие фразы командующего прервали размышления заместителя. Танака перешёл к главной теме беседы:

— Яманаси-сан! Меня беспокоит, что наши банки в этой нестабильной обстановке втягиваются в кредитование русской армии. Я задаю себе вопрос: смогут ли они в последующем вернуть вложенные деньги? Если правительство адмирала Колчака будет гарантировать оплату военных поставок золотом, то нам надо абсолютно точно знать, сколько этого золота имеется у адмирала, и на каких условиях оно поступит в японские банки.

Прошу вас, как имеющего связи в Иокогамском валютном банке, уточнить характер последних кредитных соглашений с Колчаком и составить своё впечатление — стоит ли армии подключаться к их информационному и оперативному обеспечению. Готов в любое время выслушать ваши предложения по этому вопросу. Если они есть уже сейчас, попрошу поделиться, — завершил свои соображения Танака.

— Насколько я понимаю, — приступил к ответу Яманаси, — рассчитывать на успех военных операций Колчака не приходится. Союзники, прежде всего американцы, уже планируют свой уход из Сибири. Однако им это сделать легче — погрузят войска на корабли и отплывут из Владивостока. Нам так поступить затруднительно.

Большевики могут не остановиться у Тихого океана, а попытаются распространить своё влияние на территорию Маньчжурии и, возможно, на Корею. Тем более, как вы хорошо знаете, наша длительная оккупация Кореи в рамках генерал-губернаторства, чревата угрозами Трону. На перспективу надо искать иную форму этой оккупации. Корейцы народ смелый и настойчивый и, несомненно, их борьба за независимость будет лишь усиливаться. Тем более что своей непродуманной политикой в губернаторстве мы ежедневно порождаем среди местного населения ярых врагов…

Если не удержать Приморье, империя напрямую столкнётся с необходимостью продолжения вооружённой борьбы с большевизмом, в том числе с его корейским вариантом. Исход этой борьбы предсказать сложно, в Китае и Корее сторонников Москвы достаточно.

В случае военного поражения Колчака ему на смену необходимо уже сейчас, и как можно быстрее, готовить другую фигуру. Более тесно связанную с нами, которая была бы способна возглавить борьбу с влиянием красных.

Сделав минутную паузу, Яманасидобавил:

— Как я ранее уже докладывал, работу по поиску и подготовке подобной фигуры мы ведём силами Харбинского и Читинского разведывательных отделов. При этом делаем ставку прежде всего на атамана Семёнова и его казачью группировку. В её составе много казаков-азиатов, монголов и бурят. В Маньчжурском отряде атамана также служат японцы-волонтёры.

Определённые надежды возлагаем на генерала Хорвата, обладающего большим жизненным опытом и влиянием в Маньчжурии. Что ни говори, он всё ещё формально остаётся на посту командующего русскими войсками в зоне КВЖД. Однако его преклонный возраст и слабая популярность в Белой армии не позволяют надеяться на то, что нынешний глава русской администрации в Маньчжурии станет равнозначной Колчаку фигурой.

Наша деятельность по поддержке Семёнова и Хорвата, — развивал свою мысль Яманаси, — требует значительных финансовых средств. Собственных денег у них нет. Пока финансирование отрядов Семёнова и администрации Хорвата осуществляет Омское правительство, в распоряжении которого находится часть золотого запаса бывшей Российской империи. Сколько золота у адмирала, и какие у Верховного правителя планы по его использованию — доложить затрудняюсь…

Генерал Яманаси задумался, вновь занялся поглаживанием своих усов и затем продолжил:

— Осмелюсь предположить, что золотой актив Колчака, по всей вероятности, немаленький. Мне припоминается, что с 1915 по 1917 год через Осакский монетный двор к нам поступило русское золото ещё в соответствии с японо-русскими военно-кредитными соглашениями. Они были подписаны специально организованным для этого синдикатом банков «Тодзай» и царским Министерством финансов.

«Тодзай» (по-русски — «Восток-Запад») — объединение 18 японских банков, в 1916 году подписавших японо-русские военно-кредитные соглашения. Среди них Иокогамский валютный банк («Екохама Секин Гинко»), банки «Мицубиси», «Мицуи», «Тёсэн», «Ясуда», «Сумитомо», «Кадзима» и другие.

Хотя в тот период речь шла о поставках русского золота под выпуск у нас иеновых облигационных займов. Тогда русские передали золото на всю сумму соглашения. Но мы не смогли выполнить программу по экспорту вооружения в Россию. Документация по этому вопросу, по-видимому, находится в Иокогамском банке или же в нашем корейском банке «Тёсэн». В любом случае мы это уточним.

Если же сейчас вновь зашла речь о кредитах под золото, думаю, будет нелишним дать указания нашим разведывательным подразделениям в России, Шанхае и Харбине собрать сведения о фактическом наличии у Колчака жёлтого металла. Тем более что определённые оперативные возможности, как вам хорошо известно, у нас имеются в Шанхайском отделении Русско-Азиатского банка. Если вы не возражаете, я займусь проработкой этого вопроса и доложу о результатах…

— Хорошо, я согласен, — генерал Танака встал из-за чайного столика, ладонями обеих рук интенсивно растирая виски. — С наступлением весны у меня начинает болеть голова. Как вы думаете, что может служить причиной? — обратился он с вопросом к заместителю.

— Европейские врачи из Иокогамы говорят, что основная причина весенних головных болей — в перепаде атмосферного давления. Но хороших лекарств у них на этот случай нет. Советую обратиться к китайским лекарям.

Понимая, что деловая часть беседы уже завершена, Яманаси непринуждённо произнёс:

— А лучше всего на несколько дней поехать в горы, к примеру, в Минаками. На прошлой неделе вместе с семьёй мне удалось вырваться туда. Прекрасное место. До сих пор лежит снег, воздух чист и наполнен запахами сосен, вечерами мёртвая тишина. С Токио не сравнишь. Если надумаете поехать, передам вам адрес моей приятельницы. Она содержит в горах небольшую гостиницу — рёкан. Чисто, уютно, при рёкане есть природная ванна — ротэнбуро. Хозяйка сама готовит саке. Думаю, что вам понравится, и головные боли пройдут…

— Неплохое предложение, — поблагодарил Танака, — однако на этой неделе думать о поездке бесполезно. Завтра в императорском дворце состоится церемония «сакура о-миру кай» — любование цветущей сакурой (праздник «ханами»). Вы тоже приглашены от нашего министерства. Хотя, думаю, — с лёгкой иронией в голосе продолжил командующий, — вы уже имеете приглашение непосредственно от Двора Его Императорского величества. И пригласительный билет вам не потребуется.

Поскольку на церемонии будет присутствовать дипломатический корпус, в том числе русский посол Крупенский, было бы неплохо передать лишние пригласительные билеты нашим офицерам из Второго отдела. Пусть используют эту возможность в интересах дела…

— Я так и сделаю, — посмотрев на часы, заверил Яманаси.

Генерал Танака проводил заместителя до двери кабинета и дал указание адъютанту начинать приём.

Владивосток. Штаб японского Экспедиционного корпуса. Апрель 1919 года

Начальник «токуму кикан» разведывательного отдела Экспедиционного корпуса полковник Рокуро Идзомэ вчитывался в текст только что полученной из Токио шифровки:

«Секретно, строго лично для полковника Идзомэ.

По поступающим сообщениям, политический и военный кризис Сибирской армии адмирала Колчака может наступить в ближайшие три-четыре месяца.

Вам надлежит незамедлительно выяснить наличие и места нынешнего хранения русского золота, изъятого Колчаком из отделения Госбанка России в городе Казани, и планы Омского правительства по его использованию.

В этих целях задействуйте имеющиеся агентурно-оперативные и иные возможности, в том числе во Владивостокском отделении Госбанка России, в Кредитной канцелярии и в штабе генерала Розанова.

Особое внимание уделите поиску оперативных подходов к командующему Приамурским военным округом.

О результатах работы докладывайте регулярно.

Обобщённые данные с Вашей оценкой складывающейся ситуации ожидаем до конца текущего месяца.

Генерал-лейтенант Х. Яманаси»

Идзомэ Рокуро (1878–1925), с 1913 года сотрудник военного атташата Посольства Японии в России, с 1918 — начальник отдела России Генштаба, с мая 1919 — начальник разведслужбы Экспедиционного корпуса, с 1924 — генерал-лейтенант императорской армии.

Идзомэ любил свою работу. К ней он относился как исследователь, находя в каждом поручении что-то новое, позволяющее постигнуть ранее неизвестный объём знаний. Ещё в офицерской школе начал специализироваться на изучении России. Последующая длительная служба в разведке дала возможность с различных сторон познать объект профессионального интереса.

Идзомэ как разведчик-русист, так же, как и Гиити Танака, состоялся под руководством бывшего начальника Второго (русского) отдела Генштаба, в то время полковника, а в последующем генерала армии Мотодзиро Акаси, ставшего для нескольких поколений молодых японских офицеров образцом для подражания.

Акаси Мотодзиро (1864–1919), с 1889 года — в Генштабе, в 1894 — стажёр в Германии. Участник Японо-китайской войны. С 1901 — военный атташе во Франции, с ноября 1902 — в Петрограде. Свободно владел французским и немецким языками. С началом Русско-японской войны — военный атташе в Швеции, где осуществлял подрывные операции против России и вёл сбор военной информации. С 1905 —военный атташе в Берлине, с 1907 — начальник военной полиции в Корее, с 1914 — заместитель начальника Генштаба, с 1918 — генерал-губернатор Тайваня.

Именно Акаси, являясь накануне и в период Русско-японской войны 1904–1905 года военным агентом в России, а затем при японском посольстве в Стокгольме, успешно вёл сбор сведений о русской армии. Чем в немалой степени обеспечил успех японской стороны, поднял престиж Второго отдела в глазах руководства империи и военного министерства.

Однако японская спецслужба как структурное подразделение вооружённых сил Страны хризантемового трона, хотя и имела в тот период весомые оперативные успехи, но их география в основном распространялась на страны Азиатского региона. По объективным причинам её разведчики в Европе, на русском Дальнем Востоке и в США были вынуждены опираться исключительно на агентуру из числа немногочисленных японцев-колонистов. Но эта этническая диаспора занимала в указанных государствах невысокое социальное положение — прислуги, мелких торговцев, содержателей ресторанов японской кухни, что ограничивало получение разведкой значимой информации военно-стратегического характера.

Для компенсации и устранения этого недостатка разведывательные органы императорской Японии всячески поощряли учреждение закордонных «патриотических» объединений из числа соотечественников, проживающих за границей. Особенно активно использовались подобные организации с конца XIX— начала XX века.

В частности, одной из политических полуконспиративных структур, использовавшихся спецслужбой, было образованное в 1901 году «Общество чёрного дракона» («кокурюкай»). Его члены вели разведывательную деятельность на русском Дальнем Востоке, в Китае, США, Латинской Америке, Северной Африке.

Что касается России, а в дальнейшем СССР, то против них трудились японские разведчики под вывеской «Восточно-Азиатского общества единой культуры», созданного в 1898 году. Его официальной целью декларировалось содействие развитию культурных связей, неофициальной же было формирование агентурной сети на российской территории.

Так, «патриотическое» общество «Чёрный океан» («гэнся») имело во Владивостоке школу джиу-джитсу, которая, помимо подготовки агентов из числа японцев для работы в России, занималась вербовкой лиц, проживающих на территории Дальнего Востока. Подобные японские структуры были частными организациями и формально не зависели друг от друга. Тем не менее их связи с правительством империи и между собой были весьма прочными. Они осуществлялись через руководителей обществ, которые, как правило, занимали видные государственные посты в Японии. Вся информация, добываемая обществами, передавалась правительству, военным и другим заинтересованным ведомствам.

Положение несколько изменилось после нормализации русско-японских отношений по итогам войны 1904–1905 года. Крупные японские фирмы и банки открыли свой бизнес заграницей — в Приморье, Харбине, Дайрэне. Одинтолько Владивосток наводнили многочисленные конторы банкирского и торгового дома «Мацуда», отделения Иокогамского валютного банка, банка «Тёсэн», Гонконг-Шанхайского банка, а также более двухсот других имперских компаний с их разношёрстным персоналом.

Многие подданные Российской империи стали активно трудиться в качестве штатных сотрудников этих фирм и кредитно-финансовых учреждений Страны восходящего солнца. Что позволило разведывательной службе существенно расширить агентурные позиции в русском обществе.

А основой в вербовочной деятельности японской разведки всегда был материальный фактор…

Можно сказать, что процесс познания России уже давно перерос у полковника Идзомэ рамки чисто профессионального интереса, породив своеобразную привязанность к стране, столь не похожей на его родину. Полковника интересовало буквально всё.

Находясь в 1913–1914 году в служебной командировке в аппарате военного атташе посольства Японии в Петрограде, он заметно улучшил своё знание русского языка. Это позволило бегло читать сообщения в местных газетах, не пропуская даже небольшие заметки, хронику, частные объявления. Сослуживцы, увидев склонённого над русской газетой Идзомэ, знали, что в такие моменты к нему бесполезно обращаться с вопросами — он полностью увлечён любимым предметом.

Плодом усилий Идзомэ как разведчика-аналитика в тот период стал солидный труд «Экономическая география Сибири», детально описывающий месторождения полезных ископаемых и перспективы их эксплуатации. Офицеры Второго отдела называли эту монографию «библией» для разработки вариантов размещения японских войск на территории Дальнего Востока, которые одновременно позволяли бы контролировать экономическую жизнь оккупированной территории.

Неординарные аналитические способности выработали у Идзомэ устойчивую склонность к кабинетной работе. И новое назначение в штаб оккупационных войск в Приморье, хотя и было повышением по службе, не особенно радовало полковника.

В должности начальника разведоргана он был вынужден частенько мотаться в командировки по подчинённым подразделениям, сопровождая командующего корпусом — непоседливого балагура, дамского угодника и любителя длительного застолья генерал-лейтенанта Сигэмото Оои. Приходилось терпеть, порой неделями отрываясь от кабинетных занятий.

Оои Сигэмото (1863–1951), уроженец префектуры Ямагути. В период Русско-японской войны — военный атташе в Германии, с июля 1918 года по август 1919 — командующий Экспедиционным корпусом во Владивостоке. С января 1919 — генерал армии, с 1924 — депутат парламента.

Вот и нынешняя телеграмма из Токио не вызывала энтузиазма.

«Генерал Яманаси потребует точных агентурных данных по запрашиваемой проблеме, — размышлял полковник Идзомэ, — а каких-либо серьёзных позиций в окружении Розанова пока создать не удалось. Да и в целом нет уверенности, что среди офицеров русского штаба возможно найти человека, готового пойти на негласное сотрудничество с японцами.

Осведомлённые в секретах настроены патриотично, как правило, это дворяне, и они не испытывают серьёзных материальных затруднений. Да и русская контрразведка, несмотря на политическую неопределённость ситуации в Приморье, не оставляет без внимания оперативный состав японского разведывательного органа.

Можно надеяться на инициативное предложение со стороны кого-либо из русских, решившегося заработать на продаже секретов. Но сколь долго придётся ждать подобной удачи — ясности нет. А токийское начальство ждать не любит. Остаётся одна надежда на то, что высшие русские командиры, в преддверии развала Белой армии, сами будут искать доверительного контакта с японской спецслужбой.

Что касается вербовки ценного источника в офицерской среде, то это дело редкого случая, стечения разных факторов, да и просто везения. Но в вербовочной работе расслабляться нельзя. Надо последовательно перебирать все доступные контакты. А там, глядишь, и появится перспективный для вербовки кандидат.

Придётся вновь проводить многочасовые совещания с подчинёнными работниками об активизации вербовочной деятельности. Просить генерала Оои под какой-либо убедительной легендой вывести офицеров отдела на штаб Приамурского военного округа. А значит, организовывать многочисленные попойки и банкеты».

Произнеся вслух «сиката га най», что по-русски означает «ничего не поделаешь», а точнее, в привязке к прочитанной шифровке, — «ничего не попишешь», полковник взялся набрасывать план первоочередных мероприятий по выполнению полученного указания.

Токио. Министерство финансов Японии. Май 1919 года

Финансовое ведомство любой страны — главный дирижёр деловой активности на внутреннем рынке. На внешнем — это координатор усилий отечественных финансово-кредитных учреждений по продвижению национальных интересов.

В Японии статус Министерства финансов особо почитаем. Оно выступает одним из важных инструментов внедрения в рыночную стихию плановых элементов. Японское индикативное планирование экономического развития обладает довольно осязаемым потенциалом ограничивающего воздействия на правительство. При составлении годовых бюджетов голос Минфина наиболее весом. И хотя никаких лимитов долгосрочные планы не содержат, утверждение бюджетов происходит с учётом этих планов.

Редко кто из премьер-министров Японии не являлся руководителем Министерства финансов. Точнее сказать, прохождение данной ступени — обязательно, это почётная традиция в политической жизни Страны восходящего солнца. Если лидер какой-либо партии или фракции парламента стал министром финансов, можно уверенно прогнозировать, что в будущем он займет премьерское кресло.

Перед каждым национальным праздником коридоры бюрократического ведомства заполняются многочисленными деловыми партнёрами. Они стремятся высказать своё почтение финансистам-чиновникам. Если сделать это лично из-за столпотворения не удаётся, можно передать подношение через специально учреждённый в этих целях министерский секретариат.

Со времён эпохи Мэйдзи японское чиновничество занимает ведущие позиции в обществе, весьма гордится собой и пользуется большим уважением. Кроме того, государственные служащие отбираются на конкурсной основе по результатам экзаменов, с учётом реальных возможностей претендентов, и по большей части это очень способные и честные люди.

Министерство финансов крайне щепетильно рекрутирует своих будущих сотрудников. Кандидатами на занятие бюрократических должностей являются студенты — выпускники престижных экономических вузов. Среди них приоритет отдаётся экономическому факультету Токийского государственного университета, Институту экономики университета Хитоцубаси.

Но даже эти избранные не всегда могут стать кадровыми сотрудниками финансового Олимпа. Большинство из них сможет работать лишь на должностях специалистов по отдельным финансово-экономическим проблемам. На основании краткосрочных (двух-, трёхлетних) трудовых контрактов, которые Министерство вправе продлить или прекратить.

Несмотря на господство рыночных законов, значительная часть японских финансистов и экономистов, начиная с эпохи Мэйдзи, остаются приверженцами теории о приоритете смешанной экономической системы. Возможно, потому что большинство профессорско-преподавательского состава местных элитных университетов придерживается левых, зачастую прокоммунистических взглядов. Или же из-за того, что Япония бедна природными ресурсами, и успех всех ключевых отраслей зависит от жёсткой экономии. А это объективно подразумевает руководящую роль централизованного планирования и контроля.

В любом случае подавляющее число сотрудников Министерства считает, что рыночной экономики в чистом виде не существует, и сама она не является завершённой системой. Для её функционирования важна согласованность экономической политики в разных сферах, прежде всего в формировании социальной инфраструктуры, в организации социального обеспечения, в регулировании конъюнктуры рынка. А здесь роль финансовых инструментов, а значит Министерства финансов, остаётся определяющей.

Вход в это ведомство вполне демократичен, пропусков не требуется. Так же, как и уведомления о целях визита. Любой японец и даже иностранец имеют право свободно пройти в Министерство.

* * *

— Уважаемый генерал Яманаси-сан! Рад принимать столь замечательного полководца в нашем Министерстве! — широко улыбаясь и почтительно кланяясь в пояс, произнёс заместитель министра финансов Итики Отохико, жестом приглашая генерала присесть за небольшой чайный столик в центре просторного кабинета. — Как здоровье уважаемого генерала? Не правда ли, сегодняшняя погода принесёт нам долгожданную прохладу, а может быть, и не совсем жаркое лето?

Итики Отохико (1872–1954), выпускник Токийского университета, с 1916 года — заместитель министра, с 1922 — министр финансов Японии, с сентября 1923 — президент Госбанка Японии, с 1928 — губернатор Токио. В 1918–1919 гг. — президент компании «Нитиро дзицугё», до мая 1947 года депутат парламента.

— Спасибо, Итики-сан! — поудобнее устраиваясь за столиком, ответил Яманаси. — Всё нормально— и здоровье, и дела. Надеюсь, что и у вас всё хорошо?

— Да, но это благодаря успехам нашей доблестной армии! — подчеркнул замминистра. — Хотя проблем, особенно с принятием военного бюджета на нынешней сессии парламента, было достаточно. Государственная задолженность растёт, в том числе и по причине увеличения расходов на содержание экспедиционных войск. Будем надеяться, что эти траты в самое ближайшее время окупятся, — вместе с тем осмотрительно подметил Итики.

Он несколько заискивающе посмотрел на генерала в ожидании реакции. Понимал, что главная причина, побудившая высокопоставленного военного посетить Министерство, пока ещё не обозначилась в ходе этого разговора на традиционно общие темы.

Яманаси, принимая из рук собеседника чашечку зелёного чая и аккуратно ставя её перед собой, перешёл к ключевой теме беседы:

— Как вы хорошо знаете, уважаемый Итики-сан, армия постоянно стремится пополнить императорскую казну. Но всё-таки, по своей природе, наша организация убыточна. Мы усердно пытаемся эти убытки сократить, в том числе за счёт создания условий для успешного бизнеса отечественных предпринимателей на подконтрольных войскам территориях….. Однако сейчас я хотел бы обменяться с вами некоторыми соображениями по ситуации, складывающейся на русском Дальнем Востоке.

Недавнее признание правительством администрации адмирала Колчака, по-видимому, повлечёт за собой оказание русским финансовой и материально-технической помощи, без которой они вряд ли справятся с большевиками…

Генерал сделал паузу, задумался, как бы размышляя, стоит ли ему делать акцент на доверительности данного разговора. Затем решительно продолжил:

— Имеющаяся у нас информация свидетельствует о том, что надежды на укрепление Омского правительства пока остаются благими пожеланиями. В этой связи, пусть не покажется преждевременной моя обеспокоенность, нас интересует, насколько велик риск финансирования Колчака. И как, по оценке вашего Министерства, можно было бы уменьшить эту опасность.

Внешний облик внимательно и почтительно слушавшего заместителя министра успокоил Яманаси. В подтверждение незамедлительно последовала ответная реакция финансиста:

— Ваша обеспокоенность мне не представляется преждевременной. Наоборот, она как никогда своевременна.

Заместитель министра подошёл к своему рабочему столу и взял несколько листов, лежавших поверх других документов:

— Я хотел бы показать вам, уважаемый генерал, последние сообщения наших финансовых агентов из Омска. И отчёт бывшего представителя Министерства в Петрограде Имамуры Цугуёси, только что вернувшегося в Японию. Эти документы вызывают у меня чувство тревоги, как минимум неуверенности в стабильности положения правительства Колчака и его армии. Однако эта только часть проблемы…

Другой вопрос заключён в том, что мы уже вложили значительные финансовые средства в корпус генерала Оои. И эти деньги необходимо каким-либо образом вернуть, компенсировать. По этой причине я бы обозначил проблему в несколько иной плоскости — имеются ли возможности возместить наши убытки. И что необходимо сделать в этих целях…

Генерал внимательно просматривал переданные ему бумаги и не спешил возобновить беседу. Его заинтересовал отчёт Имамуры, в котором финансовый агент сообщал о наличии у Омского правительства части золотого запаса Российской империи, ранее захваченного белыми войсками при взятии у красных города Казани.

Имамура Цугуёси (1881–1943), окончил Токийский университет, с 1909 года— начальник отдела налогов Министерства финансов, с декабря 1916 — финансовый агент Минфина при посольстве Японии в Петрограде, в 1919 — член директората, с 1920 — президент компании «Нитиро дзицугё», в последующем заведующий Финансовым департаментом города Токио.

Имамура, в частности, писал, что в случае принятия японским правительством решения о предоставлении Верховному правителю России финансовой помощи, целесообразно в переговорах с русскими настаивать на получении этого золота как залога, гарантирующего возмещение японских затрат.

— Уважаемый Итики-сан! Как я полагаю, одним из вариантов покрытия наших издержек в Сибири мог бы стать золотой залог Колчака. Ваш финансовый агент в отчёте прямо указывает на наличие золота у адмирала. Информация, поступающая от наших разведывательных подразделений, также подтверждает наличие крупных золотовалютных активов у Омского правительства.

Генерал ещё раз пробежал глазами отчёт Имамуры, стараясь не показать собеседнику своего удивления по поводу колоссальных объёмов русского золота, приведённых в документе, и стал уточнять детали:

— Но масштабы золотой наличности, о которых сообщается в армейских разведывательных донесениях, значительно меньшие. Не могли бы вы пояснить, в каком состоянии находятся переговоры по вопросу о заключении кредитного соглашения между Владивостокским отделением русского банка и Иокогамским валютным банком? Наши газеты пишут о том, что эти переговоры якобы близки к завершению…

— Газеты, как всегда, опережают события. — Итики в поклоне принял возвращённые генералом бумаги. — Переговоры пока идут вяло.

Представители Колчака, в частности Кредитной канцелярии Омского правительства, настаивают на открытии нами финансирования по линии царских займов 1914–1917 года. То есть речь идёт о возобновлении военно-кредитных соглашений с Главным артиллерийским управлением России, которые были приостановлены в связи с большевистским переворотом.

Этой же позиции придерживаются и российский посол в Токио Крупенский, а также военный атташе генерал Подтягин.

Крупенский Василий Николаевич (1869–1945), действительный статский советник. На службе в МИД с 1889 года (Турция, Китай, Германия, США, Вена). С 1916 — посол в Японии, остался на этом посту при Временном правительстве. С декабря 1917 уволен с дипломатической службы приказом Наркоминдела Троцкого, однако пребывал в качестве «посла без правительства». Глава дипкорпуса в Токио. В годы Гражданской войны поддерживал антибольшевистские силы на Дальнем Востоке и в Сибири. Во время визита адмирала Колчака в Японию (1918) стремился улучшить отношения между ним и японскими военными, организовав его встречу с военным министром генералом Танака. В 1921 выехал в Рим, с 1931 — во Франции.

Их аргументы выглядят убедительно — военно-кредитные соглашения были ориентированы на реализацию поставок в Россию нашего оружия до конца 1920 года. При этом на завершающий год пятилетнего плана экспорта приходился основной объём заказанного русскими японского вооружения. Кроме того, и русский посол, и Подтягин осведомлены о наличии у нас царских золотых депозитов под эти кредитные соглашения…

Заместитель министра вопросительно посмотрел на генерала, как бы спрашивая — интересны ли ему дальнейшие подробности переговорного процесса. Хотя с Яманаси он был знаком давно, однако опасался выдать лишнюю информацию армейцам, зная их склонность к решительным действиям без согласования с кабинетом премьер-министра Хара. Тем более что, со слов министра финансов Корэкиё Такахаси, кабинет не склонен к оказанию военной помощи исключительно правительству адмирала Колчака.

В настоящее время имперский Тайный совет и кабинет премьера заняты поиском альтернативной Верховному правителю фигуры среди русской политической и военной элиты.

Такахаси Корэкиё (1854–1936) — политический и государственный деятель, премьер-министр Японии в 1921–1922 гг., министр финансов в шести кабинетах с 1913 по 1936 год. Один из руководителей партии Сэйюкай. Когда 4 ноября 1921 г. премьер Хара был убит террористом, Такахаси стал премьер-министром. Сам Такахаси убит во время фашистского путча в феврале 1936 г.

Согласно разъяснениям Такахаси, усиление адмирала и в целом Омского правительства не отвечает долгосрочным планам империи по формированию в Сибири и на российском Дальнем Востоке местных автономных политических движений, ориентированных на союз с Токио.

По замыслу «квартала Нагата-тё» — так газетчики называют район, где расположены канцелярия премьера, здания японского парламента и Министерства иностранных дел, — на перспективу лучше иметь дело со слабым российским правительством. А ещё лучше — с рядом территориальных русских администраций, полностью зависящих от Японии. В этой связи успех переговоров с адмиралом об открытии кредитования его армии остаётся под большим вопросом.

Однако рассказать генералу об этих планах без санкции министра Итики не мог. По этой причине продемонстрировал Яманаси лишь отчёт бывшего финансового агента в России. Подобная «открытость», полагал он, позволит создать у влиятельного генерала впечатление о готовности заместителя министра сохранить доверительность в их отношениях. А значит, и в целом с руководством военного министерства.

Тем более что сомневаться в политической весомости генералитета не приходилось. Близость Яманаси к генералу Танака, к известному всей Японии клану Тёсю, объединившему выходцев из префектуры Ямагата-кэн, была хорошо известна.

Клан в своё время взял на себя инициативу свержения диктатуры феодального рода — сёгуната Токугава (обычно этот период, охватывающий 1603–1867 гг., принято называть эпохой Токугавы — по имени правящей сёгунской династии). В дальнейшем, на протяжении длительного времени, Тёсю поставлял первых лиц на важнейшие посты в правительстве императора Мэйдзи.

Княжество Тёсю — феодальное княжество в Японии периода Эдо (1603–1867), занимавшее территорию современных префектур Ямагути и Ямагата и сыгравшее значительную роль в падении сёгуната Токугава.

И сегодня спецификой общества в Японии является практически полностью сохранившаяся система ценностей и традиций японского феодализма. Эти ценности кратко можно сформулировать следующим образом.

Нормы общественного поведения диктует клан (группа, семья, община, фирма, фракция или партия). При этом повседневная жизнь — это почти священный японский обряд, и следить за выполнением этого обряда должен символический глава клана (семьи). Каждый японец постоянно получает от него благословение и должен платить за это выполнением обязательств перед кланом — только такое поведение считается моральным.

Социальные, политические, этические и религиозные нормы имеют значение лишь постольку, поскольку они полезны клану. Универсальной этики нет, всё зависит от ситуации.

Японская клановость во многом порождена тем, что модернизация общественной и экономической жизни в эпоху Мэйдзи была навязана внешними причинами. Переход общества к свободной рыночной экономике, «перегрызание пуповины», связывающей с эпохой феодализма, происходили в Японии при отсутствии в нём самостоятельных индивидов и образованных ими независимых промежуточных организаций. Японское общество того периода было жёстко структурировано и не допускало появления общественных и иных звеньев, которые выходили бы за рамки традиционных структур. В результате семья, предприятие, клан, партия, регион, да и вся страна организовывались по единому стандарту.

Традиционные ценности вполне мирно уживаются с современным укладом жизни в японском обществе. Клан Тёсю — один из наиболее характерных образчиков подобной традиции.

Некоторые исследователи Японии указывают на нелогичность сосуществования в ныне индустриальной стране старых и новых ценностей. Но здесь необходимо вспомнить, что в эпоху Мэйдзи японцы знали о характере колонизации цинского Китая и были преисполнены решимости во что бы то ни стало избежать подобной судьбы. Опасались, что проникновение западных ценностей в Японию приведёт к утрате национальной идентичности, размыванию основ японской государственности и порабощению страны.

Молодое правительство Мэйдзи, пришедшее к власти в 1868 году, стремилось в сжатые сроки внедрить капитализм в Японии. И чтобы развязать руки частной инициативе, лишило местных князей монопольных прав на предпринимательство. А в 1871 году, в соответствии с императорским указом, полностью ликвидировало княжества.

Но князья — тоже люди. Им было предложено перейти на службу государству в каком-либо ответственном правительственном учреждении. Аристократы были готовы служить государству лишь в том случае, если государство служило им…

И по сей день контроль над государством и созданными им корпорациями находится в руках если не прямых представителей княжеских кланов, то лиц, теснейшим образом с ними связанных.

О монархах, всё ещё сохраняющихся в некоторых государствах, принято говорить: они царствуют, но не правят. Что же касается хозяев японской экономической империи, то они предпочитают формулу менее эффектную, но зато более эффективную: они управляют, не царствуя.

Всё это заставляло заместителя министра финансов быть предельно осмотрительным в разговоре с генералом, известным связями с влиятельным кланом.

— Спасибо за интересную информацию, уважаемый Итики-сан, — поблагодарил собеседника Яманаси. — Вместе с тем я хотел бы более подробно переговорить об условиях возможного предоставления финансовой помощи адмиралу Колчаку.

Понимая определённую бестактность своего столь прямого вопроса, не имеющего непосредственного отношения к деятельности военного ведомства, генерал дипломатично пояснил:

— Это важно для координации наших совместных усилий в случае изменений в военно-политической обстановке на русском Дальнем Востоке, — пусть несколько надуманно и уклончиво, но всё же, как смог, обосновал свой интерес заместитель командующего Объединённым штабом.

Но собеседник в ответе был достаточно откровенен и прямолинеен:

— Переговоры с кредитной канцелярией и Владивостокским отделением Госбанка России ведут представители Иокогамского валютного банка и банка «Тёсэн», соответственно, их управляющие господа Кадзивара-сан и Минобэ-сан.

И далее уже деликатно заместитель министра пояснил:

— С нашей стороны условием предоставления кредита выступает поставка в Японию в качестве залога золота на всю сумму, подлежащую финансированию в иенах. Закупки планируется осуществлять только на военных заводах, входящих в банковский синдикат «Тодзай». Если русские поставят золото на обозначенных условиях, включая семь процентов годовых, то им будет открыта возможность пользоваться кредитными линиями в этих двух японских банках, — дополнительно кратко уточнил Итики. — Полагаю, что переговоры с русскими могут завершиться в октябре-ноябре…

Генерал-лейтенант взял лежавшие на столике фуражку и перчатки, поблагодарил собеседника за полезный разговор:

— Надеюсь, уважаемый Итики-сан, вы не откажитесь продолжить нашу беседу в неформальной обстановке, поужинав со мной в ресторане «Окура» в эту пятницу. В случае согласия мой адъютант передаст вам приглашение, и мы сможем согласовать время. Всегда к вашим услугам.

Чита. Штаб атамана Семёнова. Август того же года

Полковник Владиевский — начальник личной канцелярии войскового атамана всех казачьих сил Восточной окраины, генерал-лейтенанта Григория Семёнова — пил чай с баранками в кампании с адъютантом атамана есаулом Николаем Клоком.

Семёнов Григорий Михайлович (1890–1945) — генерал-лейтенант, деятель Белого движения, с 1919 года военный губернатор Забайкальской области, а также помощник главнокомандующего вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа.

Офицеры уютно расположились за столиком у окна в приёмной генерала, сняв кители с нарукавным знаком «ОМО» — «Особый Маньчжурский Отряд», и оставшись в нательных рубахах. Знойная августовская жара да уже выпитая третья чашка горячего чая покрыли их лица крупными каплями пота, готовыми вот-вот превратиться в ручейки.

Атаман отсутствовал — два часа подряд он о чём-то беседовал с майором Синкэй Куроки, представляющим японскую военную миссию при штабе Семёнова.

Встреча проходила в квартире войскового атамана, расположенной в здании на Атаманской площади напротив штаба. Выход из неё хорошо просматривался из окна приёмной. В случае появления генерала офицеры успевали привести себя в порядок. Однако для этого были вынуждены всё время находиться у окна, нервно поглядывая на дверь соседнего здания. Своего начальника они знали хорошо: он скор не только на слово, но и на руку. А рука у него тяжёлая.

Григорий Михайлович, потомственный читинский казак, урождённый от брака с крещёной буряткой, обладал дородным телом и крупным скуластым лицом с немного раскосыми монгольскими глазами. Половину из своих тридцати лет он провёл в боевом седле, получив офицерский Георгиевский крест на германском фронте и пройдя путь от есаула до казачьего генерала. В Читу Семёнов вернулся только в 1918 году.

Пользуясь значительным авторитетом и популярностью среди забайкальских казаков, в том числе бурят, стал войсковым атаманом, помощником Главнокомандующего войсками Дальнего Востока и Иркутского военного округа.

Его блестящая воинская карьера была вполне логична и объяснима. Забайкальские «жёлтые казаки», начиная со времён Петра Великого, являлись опорой царской власти в Сибири. Дальновидный государственник, начиная войну со шведами, опасался, что Китайская империя способна предпринять военные меры к ограничению влияния России на Дальнем Востоке и в Монголии. Чтобы избежать сражений на два фронта, здесь были нужны верные союзники. Одними из них стали хори-буряты.

Хори-буряты— крупнейший субэтнос бурятского народа. В конце XIX века (1897 г.) составлял более 30 процентов от общей численности бурят Российской империи. Большая часть бурят Монголии также являются хори-бурятами. Название «хори» происходит от наименования местности их компактного проживания. Ныне это Хоринский район Республики Бурятия. В переводе с монгольского «хори» — «двадцать».

В 1702 году Белый царь Пётр I принял в Москве делегацию одиннадцати бурятских хоринских родов, которые присягнули на верность ему и России. Тем самым была заложена основа для формирования двух, а затем четырёх бурятских казачьих полков.

«Жёлтые казаки» участвовали в Крымской и Русско-японской войнах. В 1915–1916 году в составе Первой Забайкальской казачьей дивизии столкнулись с немцами на территории Польши и Галиции. Первый и Второй Верхнеудинские казачьи полки, развернув строй на широком фронте, лавой атаковали в знаменитом Брусиловском прорыве.

Немалый вклад бурятские казаки внесли и в становление отечественной разведывательной службы на восточном направлении. Ещё в XVII веке верный сподвижник Петра I, российский дипломат сербского происхождения граф Савва Лукич Рагузинский, будучи руководителем первого Русского посольства в Китае (1725–1728), использовал их для разведки китайских крепостей в Маньчжурии. В частности, по его личному указанию буряты-лазутчики под видом буддийских лам-монахов проникали глубоко в тыл Китайской империи, ведя визуальную разведку.

Результаты этой деятельности были обобщены в первом для отечественной спецслужбы аналитическом разведывательном докладе «Секретная информация о силе и состоянии китайского государства», доложенном российской императрице Анне.

Обоснованно считается, что именно граф Рагузинский, дипломат-разведчик, стоял у истоков императорской военной спецслужбы на приоритетном для России восточном направлении. Да и современная российская внешняя разведка как государственный орган своим «разворотом на Восток» обязана этому далёкому времени.

Аналогичный круг задач «жёлтые казаки» выполняли на Корейском полуострове в период Русско-японской войны 1904–1905 года, совершая боевой разведывательный поиск в расположении японских войск.

История уже советских бурят-разведчиков продолжилась в годы Великой Отечественной войны, когда существенно возросла угроза японского вторжения. Так, руководитель представительства, резидент НКГБ СССР в Монголии Николай Самойлович Фридгут уже с июня 1941 года, будучи накануне освобождённым из сталинского лагерного заключения, приступил к организации разведывательных рейдов на территорию Внутренней Монголии.

При этом он опирался на сотрудников резидентуры — советских хори-бурят, специально подобранных чекистскими органами для выполнения этого круга задач из числа студентов Бурят-Монгольского университета (ныне Улан-Удэнский педагогический институт). Они, как правило, владели не только монгольским языком, но и старомонгольской письменностью.

Фридгут был опытным чекистом и резидентом Иностранного отдела (ИНО) ОГПУ, затем ГУГБ (позднее Пятого отдела НКГБ).

Поступив в спецслужбу в 1929 году, он начинал свою деятельность во внешней разведке вместе с будущими прославленными разведчиками — П. А. Судоплатовым, Н. А. Эйтингоном, Р. И. Абелем (Фишером), А. М. Коротковым, А. И. Агаянцем. В 1936 году в Испании отвечал за оперативное обеспечение работы видного советского разведчика-нелегала Иосифа Ромуальдовича Григулевича.

Целью разведывательных операций, проводимых под руководством Николая Фридгута с территории Монгольской Народной Республики (МНР), был захват японских «языков» с помощью монгольских кочевников и дружественных местных хори-бурят. И получение от них достоверных сведений о планах милитаристской Японии в отношении Советского Союза.

Фридгут Николай Самойлович (1905–1942), лейтенант госбезопасности, в органах ОГПУ с 1929 года. Сотрудник ИНО ОГПУ/5-го отдела ГУГБ НКВД в Кабуле (Афганистан), Мексике, Испании. Резидент в Ковно (Каунасе), Улан-Баторе. Уволен и арестован в 1938 году. В начале Великой Отечественной войны освобождён. В 1937 году через агентуру им получены сведения о тайнике в доме профессора Казанского университета Николая Засецкого, где хранился клад на сумму три миллиона золотых рублей царской чеканки. Погиб в 1942 году в Монголии, при подрыве автомашины (предположительно на японской мине). Награждён орденом Отечественной войны II степени (посмертно).

Причины подобных негласных военно-разведывательных акций были очевидны. Немецко-фашистские войска стремительно продвигались к Москве. Центр требовал проверенную информацию о реальности и возможных сроках агрессии в отношении СССР со стороны японцев. Кроме того, сбежавший к ним в 1938 году предатель, бывший комиссар госбезопасности 3-го ранга Генрих Люшков, выдал практически всю агентурную сеть НКВД на Дальнем Востоке…

Осуществлялись эти операции в глубоком тылу японцев. Поскольку, начиная с 1941 года, всё население из 100-километровой зоны, прилегающей к границам МНР, было выселено ими в тыловые районы Внутренней Монголии.

Советские буряты-разведчики, передвигаясь на лошадях и верблюдах по песчаной и гиблой пустыне Гоби, возвращались с «языком» лишь на десятые-двадцатые сутки изнуряющего и опасного рейда.

Одна из жизненно важных проблем, возникавших в ходе подобных разведывательных переходов, была связана с нехваткой питьевой воды. Недаром название Гоби с монгольского языка переводится как «пространство, лишённое воды». Скрыться на этом слабохолмистом пустынном плато негде. Годовая амплитуда температур — более 110 градусов по Цельсию, зимние — минус 55 сменяются летними — до плюс 58 градусов.

Встречаться разведчикам в таких условиях с агентурой непросто.

Во-первых, надо найти в пустыне устойчивый ориентир для точки контакта, главным образом это были валуны — большие приметные камни.

Нередкие песчаные бури в Гоби засыпают не только дороги-направления Они передвигают барханы, изменяя окружающую местность до неузнаваемости.

Во-вторых, японцы могли обнаружить разведчика задолго до его подхода в обусловленный с негласным помощником район, и он сам мог стать «языком».

Если сотруднику резидентуры всё же удавалось выйти к месту встречи, он, прежде всего, оборудовал для себя оборонительную позицию — пулемётное гнездо. Это было тем более важно, что ожидать подхода оперативного источника приходилось порой несколько суток и даже недель.

Зачастую возникали и ожесточённые перестрелки с японскими боевыми охранениями и разъездами или войсками монгольского князя-коллаборациониста Дэ Ваня — правителя образованного здесь японской военной администрацией «союзного государства Мэнцзян».

В свою очередь разведывательные подразделения Квантунской армии неоднократно, особенно в 1941–1942 году, организовывали разведку боем. Диверсионно-разведывательное управление этой миллионной группировки забрасывало в советский тыл шпионов и диверсантов, рекрутируемых из русских белоэмигрантов, прежде всего «семёновцев», представителей малых народностей, населяющих Дальний Восток.

Общая численность диверсионных формирований могла достигать500 человек. В частности, в отряд японских диверсантов «Асано» входили150 белоэмигрантов, перед которыми ставилась задача подрыва коммуникаций в районе Амурской железной дороги.

Так что неафишируемые боевые столкновения на «японском фронте», в условиях действия советско-японского договора о взаимном нейтралитете от 13 апреля 1941 года, начались задолго до победного августа — сентября 1945 года.

Находясь в Монголии, резидент советской внешней разведки Николай Фридгут не понаслышке знал некоторые важные детали о судьбе царского золота на Дальнем Востоке. В частности, имел личные оперативные результаты по возвращению имперских ценностей в казну. Через агентуру, ещё в 1937 году, ему удалось получить сведения о трёхмиллионном тайнике царского золота, спрятанном в Казани. В том числе и по этой причине он последовательно направлял усилия подчинённых сотрудников на добывание информации о золотых активах «семёновцев». Решить эту задачу можно было лишь путём агентурного проникновения в белоэмигрантскую среду, активно сотрудничавшую с японской военной разведкой.

Но всё это было потом…

А с началом революции 1917 года буряты-казаки, так же, как и казаки-русские, хранили верность свергнутому режиму. Большинство продолжали служить в казачьих войсках атамана Семёнова. Их личная судьба во многом трагична.

Воспитанные в духе верности Российской империи, эти воины не осознавали, что гражданское противостояние имеет особую логику и нигде не прописанные правила. И порой не оставляют простым людям выбора, на чьей стороне воевать.

Вот и сотни бурят-казаков потянулись за Семёновым сначала в Монголию, затем в Маньчжурию. Некоторые сделали военную карьеру в подконтрольном Японии марионеточном государстве Маньчжоу-Го. Как, к примеру, бурятский националист Уржин Гармаев, дослужившийся до генеральского чина в японо-маньчжурской армии. Но всё же изменников, предавших трёхвековую клятву бурятского народа на верность России, среди бурят-казаков было крайне мало.

Можно не любить и даже ненавидеть действующую власть, но изменять клятве, которую один народ принёс другому, воевать против этого братства, состоять на службе в иностранной армии — это в первую очередь измена по отношению к своему собственному народу…

Сам войсковой атаман, по характеру волевой и решительный, но недостаточно разбирающийся в тонкостях и интригах политической борьбы, недолюбливал адмирала Колчака относился к нему как к «военному интеллигенту». Полагал, в частности, что в уничтожении «красной заразы» адмирал нерешителен, излишне осторожен и совершенно не понимает психологии сибирских народов и казаков.

Верховный правитель и его штаб, в свою очередь, платили взаимностью воспринимали Семёнова как малограмотного казачка-выскочку. Однако были вынуждены считаться с ним из-за популярности атамана среди забайкальских казаков, а также монгольских князей. Последние относились к войсковому атаману с особым почтением.

Он в совершенстве знал монгольский язык, в среде буддийских ламов вызывал уважение как обладатель титула Монгольского Великого князя, дававшего возможность претендовать на звание Высшего правителя Монголии.

Кроме того, идеологической платформой атамана являлись планы по созданию в Забайкалье, Монголии и в районах компактного проживания монголоязычных народов Китая некоего панмонголистского государства. Оно якобы могло стать буфером на пути распространения большевизма.

Эти намерения поддерживались японцами, но принципиально отвергались русским государственником Колчаком. Подобная самостоятельность, автономность замыслов и действий Семёнова раздражали Верховного правителя.

По донесениям военной контрразведки, атаман, испытывавший в последние дни 1919 года финансовые затруднения и не получавший денег на содержание своего войска от Омского правительства, всё больше склонялся к реализации различных авантюрных проектов по поиску дополнительных источников кредитования.

Помимо откровенных актов грабежа, в том числе в отношении грузов, направляемых Белой армии из Приморья и Маньчжурии, атаман стремился к установлению прямых «деловых» контактов с представителями японской военной миссии в надежде получить материальную помощь.

* * *

Сегодняшняя встреча с майором Куроки также преследовала эту цель.

Собеседники быстро нашли общий язык. Японцам «семёновцы» нужны были как противовес Колчаку и его ориентации на американцев, атаман, в свою очередь, рассчитывал сподвигнуть майора раскошелиться.

Общение с Куроки — пятидесятилетним, болезненного вида худощавым мужчиной, представителем школы японских разведчиков-русистов, было приятно для войскового атамана.

Майор вёл себя по отношению к Семёнову исключительно корректно, при всяком удобном случае проявляя знаки почтения и внимания. Без подарка не приезжал. Все просьбы, в том числе личного характера, выполнял быстро и пунктуально.

Куроки Синкэй — майор разведывательной службы императорской армии Японии, уроженец города Эбино префектуры Миядзаки. С 1918 года — при штабе атамана Семёнова. Умер в конце 1930-х годов. В семейном архиве майора хранится его переписка с атаманом, связанная с выводом золотых активов.

Вот и на этот раз майор привёз дорогую китайскую вазу, которая, несомненно, понравится жене атамана. Жаль только, что японец совершенно не может пить русскую водку — быстро хмелеет и после этого торопится завершить беседу. Сам же казачий генерал, при его плотной комплекции, принимал на грудь двойную дозу — и за себя, и за майора.

Дождавшись, когда Семёнов допил бутылку водки, крякнув от удовольствия и закусив малосольным огурчиком, японский разведчик перешёл к основной цели встречи с атаманом:

— Ваше превосходительство! Насколько мне известно, уважаемый адмирал Колчак ведёт переговоры с нашим японским банком «Тёсэн» о поставке оружия под залог золотом. Сумма контракта в пределах 50 миллионов иен. Золото должно поступить в японский банк в октябре-ноябре.

— Вот сволочь! — от гнева атаман поперхнулся огурцом. — Мне об этом ни слова! А я-то ломаю голову, чего это вдруг из Омска одна комиссия за другой наезжают в отделения Госбанка в Чите и Хабаровске. Значит, решили сверить золотую наличность. Но без меня вывезти золото адмиралу не удастся!

— Нам также непонятно, почему вы, уважаемый атаман, отстранены от подготовки этого контракта. Японскому военному командованию было бы желательно иметь дело с вашими людьми. Тогда и вопрос о японском кредите для казачьей армии решался бы намного легче, — намекнул Синкэй Куроки.

Всё ещё прокручивая в уме полученные от майора сведения о готовящемся без его участия «золотом контракте», раздосадованный атаман в сердцах произнёс:

— Дело имейте только со мной! Вся эта омская камарилья не стоит одной моей казачьей сотни! Если красные начнут наступление, а сведения о его подготовке у меня достоверные, Верховный правитель развалит фронт. Мужичьё настроено против Колчака. Дай бог удержать Транссибирскую магистраль и Приморье. В Забайкалье и Маньчжурии опираться можно исключительно на казачьи части.

Несколько отойдя от волнения, атаман смог сформулировать вопрос и уточнил:

— Надеюсь, генерал Оои понимает, что без казаков японское военное присутствие на Дальнем Востоке невозможно?

— Да, да. Несомненно, так. Адмирал «полярного флота» развалит Белую армию, — незамедлительно поддержал Семёнова японец. — По этой причине мы были бы заинтересованы в усилении вашего контроля над Читой и Хабаровском.

Куроки хотел сказать «над золотом», но удержался, надеясь, что атаман так его и поймёт.

Награждая адмирала титулом командующего полярным флотом, японец продемонстрировал своё знание тонкостей русского языка и жаргонных выражений, употреблявшихся в русской офицерской среде по отношению к Колчаку, — тот в молодые годы участвовал в научных экспедициях по исследованию арктических широт.

К тому же майор Куроки, как и другие японские офицеры, без всякой симпатии относился к флотоводцу, потопившему на подходах к Владивостоку не одно японское судно на русских минах в период войны 1904–1905 года.

— Однако, ваше превосходительство, желательно было бы убедиться в платёжеспособности Колчака — действительно ли у адмирала хватит золота на столь значительный залог. В штабе генерала Оои большие сомнения насчёт того, остались ли золотые резервы у Омского правительства после оплаты поставок из Америки? Да и японский банк был бы благодарен за подобную информацию, — осторожно уточнил Куроки.

— Пусть не сомневаются. Золото есть, и в большем количестве, — важно, почти с гордостью, ответил атаман. — А насчёт проверки этим займутся мои люди…

Семёнов набил табаком монгольскую трубку и закурил:

— Но на эту работу также потребуются деньги, и немалые, — откровенно усмехаясь и покручивая усы, произнёс атаман.

— Относительно оплаты прошу не беспокоиться, — торопливо заверил японский майор, и, склонив голову в длительном поклоне, преподнёс атаману конверт, держа его обеими руками.

Семёнов, не вскрывая пакет, положил его в сторону, но ближе к себе. «Приходится принимать и таким образом, пусть даже небольшие суммы, — подумал он. — Эти прижимистые самураи деньги на ветер не бросают, считают каждую копейку и каждый сэн.

Однако Куроки настоящий друг, — продолжал размышлять атаман, — предупредил о готовящейся сделке и о том, что надо быстрее взять под контроль отделения банков в Чите и Хабаровске. С ним желательно сойтись поближе, пригодится на будущее.

Японские банки самые надёжные хранилища для вложений в столь смутное время, не то, что шанхайское отделение Русско-Азиатского банка или Гонконг-Шанхайский банк, контролируемый американцами. Деньги туда вложишь, а получишь — кукиш!»

— Договорились, — подытожил свои мысли и произнёс уже вслух Семёнов. — Дорогой Куроки! Проценты делить будем вместе, не обижу. А теперь ответь-ка мне, майор, что это за моложавый капитан Хираса прибыл к тебе на подмогу, и следует ли мне вести с ним задушевные беседы?

Стараясь держаться и говорить максимально учтиво, Синкэй Куроки разъяснил:

— Я хотел бы, ваше превосходительство, в следующий мой приезд к вам представить этого офицера. Его прислали в моё распоряжение на прошлой неделе. По моей личной просьбе. Месяца через три-четыре, если позволит обстановка, планирую выехать в Японию — надо всерьёз заняться лечением пневмонии и желудка…

Майор опасливо посмотрел на очередную бутылку водки, неведомо откуда и когда появившуюся на столе атамана, и заискивающе продолжил:

— До этого времени Хираса-сан войдёт в курс дел и сможет стать вашим покорным слугой. Только для вашего сведения прошу учитывать, что капитан из знатной семьи, близкой ко Двору Его Императорского Величества и клану «Тёсю».

Покойный отец Хирасы был в приятельских отношениях с бывшим премьером, генералом Тэраути, а также с нынешним командующим Объединённым штабом генералом Гиити Танака. От многоуважаемого Танака-сан он привёз рекомендательное письмо…

— Буду рад принять капитана. У меня к вам, любезный Куроки, есть личная просьба, — атаман вытряхнул остатки табака из выкуренной трубки. — Мне неудобно просить моего друга Сирокаву-сан, владельца фирмы «Торокоси», чей офис мы с вами недавно открыли в Чите, о небольшом одолжении. Если не затруднит, но, естественно, в долг, на мой счёт, пусть Сирокава закажет в Токио несколько ящиков настоящего саке, да покрепче. На мои представительские расходы…

— Он это сделает незамедлительно. Однако вряд ли вам понравится саке — его крепость не больше крепости вина. Но заказ будет исполнен, и он доставит его вам лично.

Этот Сирокава обязан вашему превосходительству до конца своей ничтожной торгашеской жизни. Если бы не размещаемые вашими интендантами заказы на его фирме, в Чите он вряд ли нашёл бы достойных покупателей, — раскланиваясь и прощаясь, ответил Куроки.

Довольный беседой с японским майором, атаман в хорошем расположении вернулся к себе в штаб. В приёмной его навытяжку приветствовали взмокшие от горячего чая полковник Владиевский и есаул Клок.

— Николай Ильич! — обращаясь к есаулу, приказал атаман, — срочно вызовете атамана Калмыкова, а как прибудет, все вместе зайдите ко мне. Вас, полковник, попрошу уточнить, где разместился командированный в японскую миссию капитан Хираса. И с кем он встречался из наших офицеров.

Дайте команду начальнику моей контрразведки установить за ним ежедневное скрытое наблюдение, по результатам пусть доложит лично вам дня через два-три. Если будет что-либо срочное в отношении Хирасы, то незамедлительно!

Владивосток. Штаб Экспедиционного корпуса. Август 1919 года

Полковник Рокуро Идзомэ несколько раз перечитал текст депеши, которую ему предстояло подписать и отправить в Токио.

При каждом новом прочтении содержание казалось ему не совсем убедительным. В нём, по разумению полковника, отсутствовало что-то главное, без чего шифровка могла затеряться среди сообщений из других разведывательных органов. А ведь к её написанию он готовился уже несколько месяцев, дотошно выполняя указание генерал-лейтенанта Яманаси в отношении русского золота.

Полковнику хотелось, чтобы его ответ непременно передали лично генералу Гиити Танака. И последний ещё раз убедился бы в способностях Идзомэ не только как аналитика, но и как умелого организатора-практика разведывательной работы во вверенном ему органе.

Информационная часть депеши после неоднократных изменений выглядела достаточно лаконично:

«Токио, генерал-лейтенанту Яманаси (лично).

Во исполнение Вашего указания информация о наличии в распоряжении Омского правительства золотых резервов перепроверена через надёжные агентурные источники.

На сегодняшний день данный резерв, находящийся под полным контролем Кредитной канцелярии, исчисляется в иеновом эквиваленте суммой в 500 миллионов иен золота в слитках и монетах.

Хранится в отделении Госбанка России в Омске, а также, частично, в отделении банка в Иркутске.

В отношении указанного золота предпринимаются попытки его тайного вывоза через Владивосток в Гонконг-Шанхайский банк для последующей оплаты американских военных заказов адмирала Колчака. В этой связи часть драгоценного металла, по-видимому, размещена во Владивостокском отделении Госбанка России, из которой может быть произведена и выплата залоговой суммы в счёт кредита Иокогамскому валютному банку и банку «Тёсэн».

В отделениях Госбанка в городах Чите и Хабаровске депонировано золото на общую сумму свыше 25 миллионов иен.

Хотя эти отделения также подотчётны Министерству финансов Омского правительства, однако они находятся в зоне, контролируемой войсками атамана Семёнова. Вывоз золотого резерва из этих отделений без согласия атамана невозможен.

Учитывая поступающие сведения о подготовке наступления большевиков, Временное правительство Колчака заинтересовано в быстрейшем заключении контрактов на поставку японского вооружения и готово, в качестве гарантии оплаты, предоставить золотой залог.

Однако ожидать успехов на Восточном фронте не приходиться армия Верховного правителя не пользуется поддержкой населения и в случае даже незначительного военного продвижения красных с большой долей вероятности последует общее отступление Белой армии в Приморье.

Уже сейчас партизанские отряды большевиков, используя господствующие среди местного населения настроения, направленные на изгнание иностранных оккупационных войск, существенно активизировали свои действия в районах, прилегающих к Транссибирской магистрали.

В этой связи заключение кредитных контрактов с адмиралом Колчаком целесообразно обусловить предварительным получением залога. А сами поставки вооружения осуществлять в зависимости от изменения военно-политической ситуации на Дальнем Востоке.

С нашей стороны необходимо активизировать контакты с альтернативными, желательно прояпонски настроенными, военными и политиками из окружения Колчака.

Наиболее подходящей для этого кандидатурой является атаман Семёнов, который не только проявляет симпатии к нашим представителям, но и контролирует часть золотых резервов в Чите и Хабаровске.

Кроме того, этот казачий предводитель инициативно поддерживает продвигаемую нами идею учреждения на подконтрольных ему территориях автономного правительства, ориентированного на союз с Империей.

Имеет значение и то обстоятельство, что в случае отступления Сибирской армии её войска и золотой резерв неизбежно будут выводиться в Китай через районы, ныне удерживаемые атаманом. В частности, маршрутом на железнодорожную станцию Маньчжурия…»

Полковник Идзомэ призадумался. Шифровку, по-видимому, было бы выгоднее закончить чем-то более весомым. Может быть, предложениями, касающимися организации какой-либо специальной акции или операции разведывательных органов, направленных на создание условий для контроля, а при необходимости, получения доступа к русскому золотому резерву? Это и станет той недостающей частью сообщения, которая позволит придать ему актуальность, повысив шанс на передачу депеши генералу Танака. А там, может быть, и более важным персонам…

Идзомэ осторожно обмакнул кисточку в тушь и продолжил выводить новые колонки иероглифов:

«С учётом изложенного полагал бы необходимым усилить негласный контроль над движением русского золота на территориях, где в настоящее время расположены войска Империи.

В этих целях целесообразно:

а) продолжить переговоры с Колчаком о кредите под залог. Это позволит уточнить фактическое местонахождение золота и получить сведения о его перемещениях в случае изменений в обстановке на Дальнем Востоке;

б) ориентировать командный состав войск и разведорганов, контрольно-пропускных пунктов на границе с Китаем о вероятных маршрутах вывоза русского золота и необходимости его удержания на подконтрольных Японии территориях;

в) предпринять дополнительные меры по усилению нашего влияния на атамана Семёнова в целях создания благоприятных условий для японского участия в решении судьбы золотых резервов в Чите и Хабаровске.

Со своей стороны предприму безотлагательные усилия для нахождения дополнительных агентурных возможностей в ближайшем окружении генерала Розанова. Поскольку часть золотого запаса уже находится во Владивостоке, а имеющееся у Колчака золото в случае общего отступления Белой армии может быть перевезено в Приморье».

Поставив свою подпись под шифровкой, полковник отдал распоряжение о её немедленной отправке в Токио. Писать о специальной акции не решился пусть высокое токийское начальство само придёт к мысли о её необходимости. Его же главная задача умело и тонко подвести руководство к принятию подобного решения.

Порт Владивосток. Конец августа того же года

Порывистый морской ветер сгонял в кучи и вновь разносил по улицам осыпавшуюся листву. Сезон осеннего листопада момидзи («коё») ещё не наступил. Зелёные кроны японского клёна, высаженного в 1899 году на склонах Адмиральского парка с уникальными для Северо-Востока деревьями и кустарниками, только готовились принять красно-жёлтую окраску. Но его разновидность — дерево «гинкго», золотистый символ японской и дальневосточной осени, уже играло ажурной листвой с оттенками охры и багрянца и усыпало набережную Адмиральской пристани.

Опавшая листва, гонимая ветром, перелетала через ограждение причала и смешивалась с набегавшей сине-зелёной волной.

На Владивостокском рейде в водах бухты Золотого рога и у мыса Эгершельда, названного в честь капитан-лейтенанта русского флота Густава Христофоровича Эгершельда, открывшего в 1860 году залив Петра Великого, уже замаячили огни судов, готовящихся к ночёвке…

Вдоль набережной, не спеша, прогуливались два человека, одетых в утеплённые плащи.

Один из них — высокий и худой, полковник Эдуард Николаевич Блонкис, был начальником агентурно-оперативного отдела Военной контрразведки Приамурского военного округа. Второй — поручик Вячеслав Борисович Алтунин — ростом чуть ниже полковника, но полной комплекции, был негласным сотрудником при Владивостокском отделении Кредитной канцелярии Министерства финансов правительства Колчака.

Военная контрразведка — особый орган армии по борьбе со шпионажем противника. Её главная задача сводится к ограждению войск от проникновения неприятельской агентуры и сохранению в тайне замыслов собственных военачальников.

Но в структуре любой уважающей себя контрразведки обязательный атрибут — наступательное звено, подразделение, отвечающее за разведку в интересах контрразведки. Ведь недаром ещё в древнем китайском трактате «Искусство войны», написанном более двух тысяч лет назад китайским философом Сунь-цзы, говорится, что «ни о ком так не заботятся, как о шпионах. В армии нет дела более важного, чем шпионаж».

Вот и полковник Блонкис был из числа тех профессионалов военной контрразведки, кто посвятил себя организации агентурного проникновения в разведывательные органы сопредельных армий. С единственной целью — эффективно обеспечить защиту собственной. При этом полковник представлял ту значительную часть русской офицерской касты, которая полагала, что они как воины стоят выше политических предпочтений обороняемого ими народа и армии. Внутренняя политика не должна интересовать воина.

Но такая жизненная позиция хороша в борьбе с внешним врагом. А во внутреннем противостоянии военной контрразведке, хотели этого её офицеры или нет, дистанцироваться от политики не удавалось.

В спецслужбе, как и везде, были люди разных идеологических убеждений. Большинство сотрудников контрразведки, особенно из числа тех, кто пришёл в неё уже в период Гражданской войны и не нюхал пороха в сражениях Первой мировой, стали заниматься политическим сыском.

Кроме того, постоянное соперничество Ставки Верховного правителя и Омского военного министерства порождало череду бесполезных реорганизаций органов центрального военного управления.

Изначально вопросами борьбы со шпионажем ведало Управление 2-го генерал-квартирмейстера, в составе которого находился отдел контрразведки и военного контроля. Наряду с этим, для непосредственного информирования Колчака о политических настроениях населения, летом 1919 года при действующих армиях были учреждены осведомительные канцелярии. Но в ходе отступления Белой армии вновь произошла управленческая реорганизация.

Ставка была ликвидирована, контрразведка передана в ведение начальника Военно-административного управления Восточного фронта. Хотя её задача осталась прежней — заниматься ликвидацией в войсках шпионов и неприятельских агитаторов. Несмотря на развал армии, контрразведывательная служба функционировала вплоть до окончательного падения колчаковского правительства.

Несколько лучше обстояли дела в подразделениях «разведки в интересах контрразведки».

Наверное, причиной было то, что командный состав разведывательного органа возглавили талантливые офицеры-нтеллектуалы — полковники Овчинников и Новаковский, подполковник Масягин. А также генерал-майор Рябиков, перешедший в 1919 году на сторону колчаковцев с должности одного из руководителей советской военной разведки.

Рябиков Павел Федорович (1875–1932), генерал, профессор Николаевской военной академии Генерального штаба, участник Русско-японской и Первой мировой войн. После Октябрьской революции — глава российской военной разведки и контрразведки. Не приняв Брестского мира, покинул этот пост и с Академией Генштаба эвакуировался в Екатеринбург. В период Гражданской войны преподавал в Академии (г. Томск). В 1919 — возглавил колчаковскую спецслужбу, начальник штаба Восточного фронта. В марте 1920 года в качестве представителя атамана Семёнова командирован в Китай, затем в Японию. С 1927 года проживал в Чехословакии.

Полковник Блонкис входил в этот круг сотрудников спецслужб Белой армии.

К неудовольствию прямого начальства, в частности генерал-майора Рябикова, при любом удобном случае Эдуард Николаевич настаивал на приоритетности негласного проникновения в зарубежные армии — войска потенциального противника.

Находясь в должности начальника агентурно-оперативного отдела Военной контрразведки Приамурского округа, он сосредоточил главные усилия на японском направлении. Полковник помнил причины и последствия трагических неудач русской армии в прошедшей войне с Японией. Тем более что для исправления прошлых ошибок он, совместно с капитаном Генерального штаба И. В. Сверчевским, сделал многое.

В частности, офицеры предложили создать школу разведчиков Приамурского военного округа, завуалировано именуемую Восточной коммерческой школой. Она состояла из «детского сада», в котором воспитывались сироты — мальчики от пяти до десяти лет, и училища, где было семь общих и один специальный класс.

Становление будущих разведчиков должно было осуществляться на базе сформулированного Сверчевским «Особого нравственного уклада». В нём центральное место занимало воспитание в духе приоритетного признания интересов своего народа и готовности применить все средства для достижения наибольшей выгоды Отечеству.

Реализовать этот проект в полном объёме тогда не удалось по причине отсутствия финансирования.

Но всё же, принимая во внимание острую нужду в специалистах, владеющих японским языком, начальник Заамурского военного округа в Харбине по собственной инициативе направил в 1906 году восемь русских мальчиков в Токио в Православную миссию.

Некоторые питомцы школы стали впоследствии сотрудниками военной контрразведки Приамурского округа, а после революции также и советской внешней разведки. Среди них, в частности, были поручик Алтунин и известный спортсмен-японист Василий Ощепков.

Ощепков Василий Сергеевич (1892–1937), родоначальник советского дзюдо и один из основателей самбо, работник колчаковской военной контрразведки (1918–1920), затем армейской разведки РККА. В 1923–1925 гг. как нелегальный резидент внедрялся в Харбине советской спецслужбой в ближайшее окружение атамана Семёнова, выступая «приятелем» его адъютанта.

Своих подчинённых Блонкис подбирал исходя из тех же принципов «Особого нравственного уклада».

Сегодняшняя встреча с одним из них, перспективным разведчиком-японистом поручиком Алтуниным, проходила как внеплановая и, естественно, конспиративная.

Полковник не имел привычки общаться с офицерами, прикрытыми должностями в гражданских учреждениях («подкрышниками»), в здании контрразведки. Да и повод для того, чтобы увидеться, был не совсем обычным.

Накануне поручик позвонил по телефону Блонкису и условной фразой попросил о срочной встрече. Его рассказ о причине такой поспешности выглядел крайне любопытным.

Алтунин, в частности, сообщил, что вчера вечером был приглашён на ужин в китайский ресторан «Чайна таун» сотрудником японского банка «Тёсэн» — господином Миура. Этот банкир, по уже имеющимся у русских контрразведчиков сведениям, одновременно являлся агентом японского разведывательного органа «токуму кикан».

С японцем поручик познакомился ещё в начале лета. Тогда он участвовал в переговорах о кредитовании сделки, касающейся покупки в Японии очередного бывшего российского судна из числа тех, которые стали «военным призом» островной империи по итогам прошедшей Русско-японской войны.

Сделка была успешной. Однако оснований для продолжения знакомства с японцем у Алтунина на тот момент не было.

Теперь же, по прошествии почти двух месяцев после окончания переговоров, «банкир» инициативно обозначил своё стремление закрепить контакт с российским представителем в неофициальной обстановке.

Но не это, в целом поддающееся объяснению, поведение японца заставило контрразведчика просить начальство о внеплановой встрече.

Поручик доложил, что в ходе совместного ужина с «банкиром» последний достаточно настойчиво и подробно расспрашивал офицера о том, действительно ли Кредитная канцелярия всё ещё располагает золотыми запасами. И если это так, находятся ли они в хранилищах Владивостокского отделения Госбанка или в ином месте.

— Эдуард Николаевич! Его вопросы ко мне как чиновнику Канцелярии о нашей золотой наличности вполне логичны, — подчеркнул разведчик. — Однако настораживает то, что Миура интересуется местами хранения. Подобный акцент странен. С японцем мы близко не знакомы, и я не давал повода к доверительности. Смею предположить, что загадочный интерес «банкира» преследует какую-то, мне пока непонятную, цель.

Ситуация показалась ещё более неестественной после того, как управляющий отделением Канцелярии статский советник фон Гросс, знающий о моей ведомственной принадлежности, сообщил, что с аналогичным вопросом к нему ранее обращался заведующий Иокогамским банком во Владивостоке господин Танабэ. По-видимому, — продолжил поручик, — интерес самураев к местам хранения золота носит неслучайный характер…

Полковник внимательно слушал подчинённого, слегка поёживаясь из-за усиливающегося со стороны моря ветра.

— А какова ваша версия этого японского зондажа, Вячеслав Борисович? Надеюсь, вы не думаете, что они собрались грабить наши банки? — слегка усмехнувшись, поинтересовался начальник отдела военной контрразведки.

— Однозначного мнения у меня сейчас нет, — произнёс поручик. — Однако без внимания подобные разговоры японцев оставлять не следует. Я попытаюсь осторожно расспросить других работников Кредитной канцелярии, не было ли у них в последнее время встреч с партнёрами, и что интересовало азиатов в отношении российских активов.

— Попробуйте, однако вряд ли это что-то прояснит. Я подумаю над вашим сообщением, — полковник сделал паузу и добавил:

— Вячеслав Борисович, давайте не будем отвергать стремления вашего японского собеседника познакомиться поближе. Найдите удобный предлог и проведите с ним встречу ещё раз, может быть, тоже в ресторане — как ответный жест с вашей стороны. Пусть он почувствует, что вы готовы доверительно обмениваться информацией, и тогда «банкир», по всей вероятности, приоткроет причину своего интереса к местам хранения золота.

Ваше сообщение, — подчеркнул далее начальник отдела, — несомненно, заслуживает внимания, тем более что наши дела на фронте, похоже, идут не так, как хотелось бы. Вот самураи и засуетились. О результатах предстоящих встреч с Миурой докладывайте мне лично. Я же, со своей стороны, проинформирую командующего.

Офицеры пожали друг другу руки и разошлись…

Прибыв после встречи в штаб Приамурского округа, полковник, сбросив плащ, сразу же прошёл в приёмную командующего.

Дежурный адъютант доложил, что генерал на месте, и у него посетителей нет. Блонкис решительно открыл дверь кабинета командующего:

— Добрый вечер, Сергей Николаевич! Разрешите войти?

— Да вы уже вошли, полковник. Что так поздно, много работы? — спросил, вставая из-за стола, заваленного бумагами, командующий, генерал-лейтенант Сергей Николаевич Розанов. — Садитесь. Я вот тоже не могу покинуть свой пост.

Кто только нам не пишет различных бумаг. И в каждой просьбы, просьбы… Гражданские власти совершенно не занимаются решением текущих проблем, а всё перекладывают на нас, военных. Ну да ладно, я вас внимательно слушаю.

Розанов, сухощавый, невысокого росточка, с пышными пшеничного цвета усами пятидесятилетний генерал уже давно отошёл от чисто военных дел, занимаясь вопросами обеспечения снабжения войск. Эта работа ему нравилась, и ей он отдавал всю свою военно-административную душу. Тем более что работа у него получалась, за что генерала ценил Верховный правитель, назначив своим представителем на всех переговорах с иностранными державами по вопросам материально-технического снабжения действующей армии.

Розанов Сергей Николаевич (1869–1937), генерал-лейтенант, деятель Белого движения, в 1897 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба, участник Русско-японской войны, в 1917 — командир 41-го армейского корпуса. В 1918 поступил на службу в Красную армию, но в сентябре того же года в Поволжье перешёл на сторону антибольшевистского Самарского правительства. С 18 июля 1919 по 31 января 1920 — главный начальник Приамурского края, с января 1920 года проживал в Японии, затем в Пекине и во Франции.

Как предполагал сам Розанов, его перевод на тыловую работу стал следствием недоверия к нему со стороны офицерского корпуса, не забывшего о том, что в 1918 году он послужил в Красной Армии. И лишь затем перебежал к Колчаку.

«Перебещика» уволили из армии в отпуск «по болезни» и только в конце 1918 года зачислили в резерв чинов при штабе Омского военного округа. Но уже в марте следующего года реабилитированный Розанов получил назначение генерал-губернатором Енисейской губернии и особо уполномоченным по охране государственного порядка и общественного спокойствия в этой же административной единице. А в январе 1920 года стал главным начальником Приамурского края.

Руководитель агентурно-оперативного отдела контрразведки кратко доложил содержание своего разговора с «подкрышником», поручиком Алтуниным. Заметив при этом, что подобная информация поступает из различных источников и в настоящее время усиленно перепроверяется по негласным каналам. Генерал задумался, затем произнёс:

— А что вы, Эдуард Николаевич, сами думаете о причинах интереса японцев к местам хранения золотого запаса?

— Пока однозначного мнения у меня тоже нет, — ответил полковник. — Могу только предполагать. Наши последние неудачи на фронте беспокоят японцев, и они опасаются, что эти активы попадут в руки большевиков. Да и ситуация у нас в тылу, с учётом размаха бандитизма, также может выйти из-под контроля.

Есть и другая версия…

Может так статься, что самураи, в преддверии возможного военного поражения Сибирской армии, стремятся передислоцировать воинские части своего Экспедиционного корпуса в районы, где находится золотой запас. При неблагоприятном развитии обстановки это позволит им осуществить изъятие золота и его переправку в более безопасные места. Однако это только мои предположения, — заключил Блонкис.

Генерал встал из-за стола, прошёлся по кабинету и остановился напротив полковника.

— Ваши версии заслуживают внимания. Но прошу учитывать то обстоятельство, что в настоящее время мы практически подготовили соглашение с японцами о предоставлении нам кредита под золотой залог, — проинформировал Розанов. — И это российское золото в ближайшие недели будет отправлено в Японию на кораблях русского Добровольного флота в порт Цуруга, в сопровождении японского военно-морского охранения.

Наш военный агент в Токио, генерал-майор Подтягин, стремился открыть японский кредит без передачи золотого залога. К сожалению, сделать это ему не удалось. Партнёры не хотят восстановления и открытия новой кредитной линии в зачёт военно-кредитного соглашения 1914 года. Хотя по этой договорённости мы ещё не полностью использовали заёмные средства. И в Токио также ранее были переданы под него залоговые средства.

Генерал вновь стал прохаживаться по кабинету.

— К чему я это вам, полковник, так подробно рассказываю? Как мне представляется, версия о том, что японцы стремятся взять под контроль места хранения золота, имеет, по-видимому, некоторые основания. Вместе с тем следует учитывать, что они получали и получат залоговое обеспечение золотом ещё в соответствии с официальными соглашениями.

Здесь причина может быть иной. В ней следует самым тщательным образом разобраться. Прошу вас для этого задействовать оперативные возможности. И проинформировать о непонятном для нас интересе японцев к золоту, принимаемых контрмерах вашего прямого начальника — главу военной контрразведки адмирала Колчака генерал-майора Рябикова.

Я, со своей стороны, доложу о нашем разговоре Верховному…

Кроме указанного, поручу генерал-лейтенанту Сурину, послезавтра выезжающему в Токио для приёмки закупленного военного имущества, конфиденциально переговорить по данному вопросу с нашим послом Крупенским и военным агентом Подтягиным.

Если у вас появятся новые версии или же первичные результаты расследования сигнала, будьте любезны незамедлительно мне доложить, — подвёл итог беседе Розанов.

Проводив прищуренным и настороженным взглядом в спину уходящего из кабинета Блонкиса, генерал задумался.

«А какое поручение от Колчака в отношении меня самого, Розанова, имеет руководитель одного из ключевых отделов военной контрразведки? Доверять этим людям вряд ли стоит. Они не забывают "красный" период в моей биографии и относятся ко мне с подозрительностью. Одна надежда на благосклонность начальника контрразведки генерала Рябикова как "собрата по несчастью" из-за службы у красных, — размышлял командующий.

Но может так случиться, что если контрразведка доложит адмиралу о моих особых отношениях с японцами, информация об интересе самураев к русскому золоту приобретёт иное звучание.

Недоброжелатели в штабе Колчака преподнесут правителю близость с «сынами Микадо» как моё стремление лично контролировать русский золотой запас в обход указания Верховного всячески избегать передачи Токио золота в качестве залога под военные поставки.

В любом случае нет худа без добра, — подумал генерал, — хорошо, что я здесь, во Владивостоке, а не на фронте. Тем более что перспектива его развала очень высока. Боеспособных частей мало, у Колчака нет опыта ведения крупных сухопутных военных операций. В тылу положение шаткое, иностранные союзники готовятся к эвакуации.

Надежда только на японцев. Но адмирал не настроен на тесное взаимодействие с ними. Боится потерять остатки своей популярности среди населения.

Наверное, в этом и кроется одна из причин ранее провалившихся, в том числе и моих, попыток сблизить Верховного с японцами. В частности, в ходе его поездки в Токио в 1918 году, где неудачно завершился разговор Колчака с военным министром генералом Танака.

Тогда японцы предложили направить на Восточный фронт свои воинские части. Эту инициативу адмирал в резких выражениях отверг. Он также заявил о недопустимости японского контроля над городом-крепостью Владивостоком.

Именно после этого в моих отношениях с адмиралом, — с горечью припомнил Розанов, — появилась напряжённость. И Верховный правитель потребовал от командования Приамурским округом "оградить суверенные права России на крепость от всяких посягательств, не останавливаясь, в крайнем случае, ни перед чем".

В этой ситуации контроль над имперским золотым запасом приобретает архиважное значение. А я пока ключевая фигура как в контактах с самураями, так и в плане удержания золота в пределах Приамурья», — завершил свои размышления «красно-белый» генерал Розанов.

Харбин. Штаб генерала Хорвата. Сентябрь 1919 года

Город Харбин — уникальный китайский крупный населённый пункт, основанный русскими. Если, конечно, не упоминать город Дальний, ныне Далянь, возведённый нашими соотечественниками в 1898 году на месте китайского рыбацкого посёлка Циннива, — на территории, арендованной у Китая.

Однако исследователи так и не определились, какой смысл заложен в названии Харбин. По одной из версий, слово «харбин» не китайского происхождения, а монгольского или маньчжурского, от слова «хабара». Что в первом случае означает баранью лопатку, во втором — брод, переправу.

В российских дореволюционных документах встречается другое название этого города. Во время строительства здесь железной дороги и начала её функционирования Харбин называли станцией Сунгари — по имени реки, впадающей в Амур.

То есть нынешний город своим рождением обязан строительству Транссибирской магистрали.

* * *

В конце XIX века западные державы проявили повышенную активность в Дальневосточном регионе, что не могло не беспокоить Россию.

Чтобы защитить восточные рубежи, а главное, быстро перебросить войска, в 1891 году Императором Всероссийским было принято решение о сооружении этого железнодорожного мегапути. Его составной частью стала Трансманьчжурская ветка (в последующем Китайско-Восточная железная дорога — КВЖД), которая должна была пройти вдоль Амура по территории Маньчжурии.

На таком варианте настоял министр путей сообщения Сергей Юльевич Витте. Злые языки называли его графом «Полусахалинским», поскольку на переговорах с Японией по итогам Русско-японской войны 1904–1905 года ему удалось отстоять российскую юрисдикцию лишь на северную часть этого острова.

Для сокращения сроков постройки дороги былаучреждена администрация КВЖД. Проблему обеспечения безопасности грандиозного проекта она пыталась решать за счёт создания военных поселений в полосе отчуждения железнодорожного пути, главным образом казачьих станиц и солдатских слободок.

Однако учитывая возросшее ожесточённое сопротивление возведению Транссиба и колонизации территории со стороны китайских властей и населения, в 1900 году в Маньчжурию был введён 100-тысячный русский Экспедиционный корпус.

В итоге кровопролитных, но неравных боёв китайцев поставили на колени. Однако не научили любви к России. Большинство местных жителей стали пятой колонной японской армии в войну 1904–1905 года.

По её неутешительным результатам и, как следствие, подписанного унизительного Портсмутского мира последовала уступка Японии города-крепости Порт-Артура и южной ветки КВЖД.

Эвакуация русских войск из Маньчжурии похоронила грандиозные планы военной колонизации Северо-Восточного Китая. Россияне, создавшие в полосе отчуждения построенной ими железной дороги свою, русскую цивилизацию — Желтороссию, так и не стали на этой земле хозяевами.

Вместе с тем к 1917 году численность жителей Сунгари — Харбина достигла ста тысяч, из которых половина (около сорока) были подданными Российской империи. Кроме китайцев и русских здесь проживали представители ещё пятидесяти трёх стран. Сюда же после революции хлынул поток беженцев из Центральной России, Сибири и Дальнего Востока, и доля русского населения существенно возросла — до полутора миллионов человек.

В Харбине открылось свыше двадцати иностранных консульских миссий. Мегаполис превратился в арену тайного и явного противостояния спецслужб различных государств, прежде всего русской (затем советской) и разведки императорской Японии…

Негласный агент службы наружного наблюдения при отделении военной контрразведки штаба командующего русскими вооружёнными силами в полосе отчуждения КВЖД генерал-лейтенанта Дмитрия Леонидовича Хорвата рапортом на имя своего начальника — ротмистра Петра Алексеевича Извольского доносил:

«1 сентября, вечером, на станцию Харбин из Мукдена прибыл известный Вам начальник разведывательного отдела японской армии, расквартированной в Корее, генерал Судзуки Тахиро.

В соответствии с Вашим указанием наблюдение велось изначально за владельцем японской фирмы "Торокоси" — Сирокавой (в дальнейшем объект "Толстяк") как за подозреваемым в принадлежности к японской агентуре. "Наружка" привела нас на железнодорожный вокзал к поезду № 2 из Мукдена.

Примечательно, что среди встречавших генерала японцев были, помимо "Толстяка" и начальника здешнего японского разведотдела полковника Того, представители японских банков в Харбине — заведующие отделениями банка "Тёсэн" и Иокогамского валютного банка господа Куроива и Анда.

Отмечено также, что с генералом находилась большая группа японцев в штатском, установить личности отдельных из которых удалось позднее через нашего агента "Соболь" в отеле "Гранд Харбин", где разместились приехавшие.

В частности, номера гостиницы были зарезервированы на вице-директора Сеульского банка "Тёсэн" господина Одзима Коити и на директора департамента депозитарного хранения Иокогамского валютного банка господина Морикава Тосио (последний банк находится в Сеуле, а главная контора в Токио).

Японцы пробыли в отеле три дня.

С учётом Ваших указаний удалось расселить их в номерах, обустроенных для негласного прослушивания.

В течение двух дней японцы вели какие-то переговоры вне здания отеля, в помещениях разведывательного отдела 19-го японского армейского корпуса, а также Харбинского отделения банка "Тёсэн".

Содержание этих разговоров осталось неизвестным.

На третий день, вечером, "Толстяк" устроил небольшой банкет в номере, где проживал банкир Морикава Тосио.

Присутствовали все японцы, которые были на вокзале 1 сентября.

Разговоры были самые разные. Из-за значительного количества присутствовавших на банкете и поднятого ими общего шума, а также того обстоятельства, что владеющий японским языком разведчик "Хохлов" не мог ухватить содержание японской беглой речи, удалось разобрать только отдельные фразы.

На мой взгляд, интерес предоставляют следующие слова, произнесённые, как мы понимаем, "Толстяком", находившимся в тот момент вблизи подслушивающего устройства: "…сегодняшнее решение потребует значительных средств. Семёнов человек непростой и размещать свои заказы только на моей фирме не станет…Попробуем создать ещё несколько торгово-посреднических фирм, в том числе якобы для закупки зерна для армии атамана. Риск есть, но если он будет расплачиваться золотыми рублями, любой бизнес окупится.

А деньги у Семёнова немалые. Недаром он контролирует через свои атаманские заставывсе гражданские и воинские перевозки через Читу. В прошлом месяце по его просьбе я отвозил жене атамана в Сеул, где она находится на лечении вместе с их сыном, деньги, так среди них были исключительно золотые монеты…"

Остальные разговоры японцев определить не удалось.

3 сентября под негласным наблюдением приезжавшие были сопровождены до вокзала, где оно было прекращено, за исключением контроля за "Толстяком". Последний с вокзала вернулся к себе в контору и далее её не покидал. Наблюдение за ним продолжим в соответствии с полученными от Вас указаниями.

Обращаю также внимание Вашего Благородия на следующее обстоятельство.

Разведчикам наружного наблюдения и мне лично показалось, что японцы замышляют какую-то непонятную нам акцию по торговой или финансовой линиям. Если, конечно, принять во внимание состав лиц, встречавших и сопровождавших генерала Судзуки.

Возможно, это какие-то сделки в обход управления по снабжению Дальневосточной армии, но адресованные командующему Иркутским военным округом генерал-лейтенанту Г. Семёнову.

В свою очередь, как зафиксировала прослушка, "Толстяк" поддерживает тесный контакт с Иркутским военным начальством, в том числе лично с командующим.

С уважением, "Глебов"»

Ротмистр наложил на рапорте резолюцию: «Продолжить наблюдение за "Толстяком", копию рапорта отправить начальнику агентурно-оперативного отдела контрразведки Приамурского военного округа полковнику Блонкису Э. Н., с пометкой — "только лично"».

Содержание прочитанного рапорта насторожило ротмистра неслучайно.

Накануне, получив от Блонкиса телеграмму с указанием выставить «наружку» за японцами, находящимися в близких отношениях с атаманом Семёновым, Извольский с удовлетворением принял это поручение.

Предположил, что наконец-то все его предыдущие депеши в адрес руководителя контрразведки Сибирской армии генерала Рябикова о подозрительных связях Семёнова и его окружения с японцами, возымели действие.

Этот казацкий генерал занимается самоуправством на железной дороге, задерживая воинские грузы и экспроприируя их для нужд своего войска. Подобные действия атамана нарушают графики снабжения Сибирской армии в условиях, когда фронт нуждается в бесперебойных поставках, а ситуация на железнодорожном транспорте близка к хаосу.

Если Семёнов действует в согласии с японцами, выходит, что это является частью их усилий по подрыву влияния Верховного правителя. Тем более что из-за постоянных японских недопоставок вооружения, особенно артиллерийского, отношения Колчака с японцами осложнились. А если это так, то здесь имеет место измена, то есть государственное преступление.

Контрразведка обязана, невзирая на должностное положение Семёнова, вскрыть предательство.

Но обеспокоенность ротмистра проистекала и из другого, не менее важного и даже загадочного, обстоятельства.

По поступающим к нему от агентуры сведениям, в ближайшем окружении войскового атамана активно обсуждается идея учреждения на территории Восточной окраины независимого, и ранее никому неизвестного, то ли русского, то ли азиатского государства.

«Мало того. Имеются требующие проверки сигналы о стремлении доверенных лиц атамана Семёнова войти в контакт с большевиками и найти у них поддержку этому замыслу.

Пока, однако, это лишь оперативная информация и голословные рассуждения, но кем-то они инициируются? Может быть, самим атаманом, а что более вероятно, — размышлял контрразведчик, — близкими к нему японцами, которые, как я склонен полагать, крайне заинтересованы в развале России на ряд "малых княжеств".

Тогда самураи смогут контролировать не только китайскую и корейскую территории, но и часть бывшей Российской империи. То есть практически весь Северо-Восток. А в этом случае Гражданская война продолжится бесконечно долго, и воевать в ней будут русские против русских.

Выявить инициаторов подобных планов развала России — долг каждого гражданина, включая российского офицера, а не только сотрудника военной контрразведки», — пришел к выводу ротмистр.

Извольский достал чистый лист бумаги и стал набрасывать схему уже установленных связей атамана среди японцев.

По центру листа вывел букву «С» (Семёнов), обведя её кружком.

От этого круга провёл черту, на конце которой написал — «Толстяк».

Аналогичные прочерченные ротмистром линии завершились именами «майор Куроки» и «капитан Хираса».

От «Толстяка» шли три черты с надписями— фирма «Торокоси», далее Иокогамский валютный банк и банк «Тёсэн».

Завершали выстроенную вереницу японских фамилий и названий генерал Судзуки и полковник Того.

Глава II

Расследование: версии, участники и обвинители

Иокогамский валютный банк («Екохама Секин Гинко»), банк «Тёсэн», компания «Нитиро дзицугё», полковник Куросава, банкиры Кадзивара, Минобэ; сотрудник Кредитной канцелярии Клёнова, генерал Подтягин, журналист Томба, интендант Микамэ, следователь Исида.

Токио. Министерство сухопутных сил Японии. Октябрь 1919 года

Генерал-лейтенант Яманаси докладывал командующему результаты проверки информации о фактическом наличии в японских банках золотых депозитов царского правительства.

Заместитель не волновался. Работа проведена качественно, получены разнообразные сведения, которые Второй отдел скрупулёзно обобщил и систематизировал.

Итоговая картина впечатляла.

Только неиспользованные средства, по причине политических событий в России 1917 года, исчислялись общей суммой свыше 60 миллионов иен. Этот золотой депозит, согласно договорам 1919 года, возрос ещё на 50 миллионов от пока несостоявшихся поставок вооружения Омскому правительству…

— Как вы, конечно, поняли, Танака-сан, остаток золотовалютных средств от кредитов русского Главного артиллерийского управления в Иокогамском валютном банке всё ещё очень значителен, — подчеркнул Яманаси. — Если возобновить финансирование адмирала Колчака из этих депозитов, то русским вообще не потребуются деньги, которые числятся за ними по новым кредитным соглашениям, обеспеченным золотом в 60 миллионов иен.

По этой причине нам вряд ли стоит расконсервировать царские займы синдикату «Тодзай». Металл под указанные кредиты уже в империи. Целесообразно выждать время и сосредоточиться на мероприятиях, которые позволят увеличить поступление из России новых золотых активов.

Эти русские ценности, находясь в Японии, будут нашей страховой гарантией на случай непредсказуемого развития ситуации на Дальнем Востоке. А также разменной монетой при переговорах с Колчаком или иным русским правительством по завершении военной кампании.

Командующий внимательно, не перебивая, выслушал доклад своего заместителя, подкреплённый непростыми цифровыми выкладками. Даже ни разу не взялся за сигарету. И только когда Яманаси перешёл к политическим рассуждениям, позволил себе реплику:

— То есть вы полагаете, что на данный момент надо прервать все и без того мизерные поставки вооружения Верховному правителю? Обеспечив лишь процесс перевода золота в Японию под предлогом будущего выполнения имперских обязательств перед ним по оружию? — попросил уточнить Танака.

— Совершенно верно, — заключил Яманаси. — Последние сводки о начавшемся наступлении красных и уход Колчака из Омска лишь подтверждают вывод о необходимости последовательной реализации подобного курса…

— В этом случае наиболее важным становится прояснение вопроса о том, на получение какого количества «неконтрактного» золота мы можем рассчитывать, — принялся размышлять Танака. — Что по этой проблеме раскопали наши разведчики?

— По сведениям начальника разведывательного отдела Экспедиционного корпуса полковника Рокуро Идзомэ, с большой долей вероятности вырисовывается перспектива получения доступа к активам Владивостокского отделения Госбанка России. А также к золоту, находящемуся в Читинском филиале этого банка, — доложил Яманаси.

Поскольку командующий по-прежнему демонстрировал свой неподдельный интерес к докладу, заместитель спокойным голосом продолжил анализировать ситуацию:

— С этой целью нами поддерживаются доверительные отношения с лицами, находящимися в окружении командующего Приамурским округом генерала Розанова и атамана Семёнова. Однако количество золотых активов в отделениях перечисленных банков не идёт ни в какое сравнение с объёмами золотовалютной наличности, имеющейся в непосредственном распоряжении адмирала.

Колчак, испытывающий, в отличие от Розанова и Семёнова, недоверие к нашим планам в отношении русского Дальнего Востока, вряд ли склонен осуществить перевод этого золота в императорские банки…

Скорее всего, — продолжил рассуждения заместитель командующего, — он будет полагаться на помощь американцев или англичан. И по имеющейся у нас агентурной информации, рассчитывает, главным образом, на возможности Шанхайского отделения Русско-Азиатского и Гонконг-Шанхайского банков.

Но ситуация переменчива.

В случае дальнейшего отступления Сибирской армии большая часть «адмиральского золота» переместится во Владивосток или в Маньчжурию…

— Как мне представляется, дорогой Яманаси-сан, — удовлетворительно отметил Танака, не прерывая при этом просмотр переданных ему аналитических документов Второго отдела и разведывательных сводок, — в этом вопросе нам всё же лучше оставаться реалистами.

Командующий глубоко вздохнул и, как показалось Яманаси, с некоторым облегчением в голосе произнёс:

— У монголов есть неплохая поговорка: ошибка предшествует сожалению. Империи нельзя допустить промаха, тогда и скорбеть не придётся.

После непродолжительной паузы Танака пояснил:

— Расчёты некоторых доморощенных политиков учредить на русском восточном пространстве лояльное нам правительство, независимое от Москвы, вряд ли обоснованны. Я хорошо знаю русских. В трудные для них времена они способны ещё более сплотиться, сложности их только объединяют, а не разъединяют. Русские во Владивостоке и в Маньчжурии всё равно останутся русскими. А с учётом подобной безрадостной перспективы мы должны быть крайне осмотрительными, в том числе и в вопросе о судьбе царского золота…

Затем он принялся конкретизировать свои размышления:

— Наши разведывательные органы не стоит нацеливать на получение доступа к золоту любой ценой. Если обстоятельства будут складываться таким образом, что драгоценный актив Верховного правителя или его часть по достаточно объективным причинам попадёт в наше распоряжение, тогда, разумеется, стоит предпринять усилия для его перевода на территорию империи.

Исходя из сведений о начавшемся отступлении адмирала и высокой вероятности его военного поражения, согласен с предложением прекратить любые поставки вооружения Колчаку.

Однако, — продолжал вслух анализировать ситуацию командующий, — ничто не мешает нам последовательно формировать благоприятные условия для последующего перевода части золота в имперские банки. При этом ставку целесообразно делать, как я полагаю, сразу на нескольких русских лидеров. Как на Семёнова, так и на Хорвата и Розанова.

Хотя на одну лошадь двух сёдел не надеть, — опять ввернул Танака в свою речь старинную восточную поговорку. — Атаман, с его намерениями учредить русско-монгольскую государственность в Восточной Сибири, для нас наиболее подходящий партнёр. Лишь бы он не претендовал на роль властителя и всей Маньчжурии. Это — территория приоритетной заинтересованности империи на ближайшее будущее…

Завершив таким выводом рассмотрение доклада, командующий Объединенным штабом перешёл к практической части и кратко сформулировал распоряжение:

— Прошу вас, генерал, дать указание нашим командирам соединений и начальникам разведывательных органов — можно, и даже лучше, в устной форме через направляющихся в Экспедиционный корпус сотрудников Второго отдела полковника Осимы — о необходимости в сжатые сроки активизировать работу в отношении золота с генералом Розановым и атаманом Семёновым.

Этим русским офицерам надо в любом приемлемом виде объяснить, что самым надёжным каналом их финансирования в будущем станут исключительно японские банки…

Иокогамский валютный банк. Конец февраля 1920 года

В столицах многих стран есть районы, выделяющиеся монументальностью воздвигнутых в них строений. Токио — классический образец подобного градостроительства. Целые кварталы японской столицы — Отэмати, Нихонбаси — поражают скоплением грандиозных высоток, где расположены штаб-квартиры ведущих японских финансовых учреждений.

Среди них и сегодня не спутаешь с другими величественное здание с характерной бело-красной вывеской на фасаде — центральный офис «Токио-Мицубиси банка». И дело не только в том, что банк занимает не одно, а несколько зданий в квартале Нихонбаси-Хонгокутё. И не в том, что этажностью своего основного билдинга возвышается над другими, расположенными по соседству, не менее фешенебельными небоскрёбами. В японской столице и в её центральном районе Тюо-ку это не удивляет.

«Токио-Мицубиси банк» — один из старейших банков, принадлежностью к которому или деловыми связями с ним по праву гордятся другие кредитно-финансовые учреждения, фирмы и частные лица. На протяжении всей своей многовековой истории он неоднократно менял названия, но всегда выступал в статусе особого банка по работе с валютными активами.

С начала Первой мировой войны, называясь в тот период Иокогамским валютным банком, это кредитное учреждение являло собою главный «валютный канал» императорской Японии. Через его счета прошли немалые средства.

Находясь в деловых отношениях со многими зарубежными партнёрами, банк и сегодня надёжно хранит тайну вкладов. Конфиденциальность в этой сфере является неизменным принципом сохранения репутации банка, даже если финансовые операции давно завершены, порой остались в прошлом объекты инвестирования и покинули этот мир сами участники сделок. Хранить тайну японские банкиры умеют. И не только в отношении сделок с русским золотом.

В японской банковской империи, куда по праву входит учредитель «Токио-Мицубиси банка» — банк «Мицубиси гинко», ещё в эпоху Мэйдзи и до начала Первой и Второй мировых войн, был взят курс на интернационализацию экономики.

В частности, американский капитал, представленный компаниями «Вестингауз электрик» и «Ассошиэйтед ойл», в довоенный период впервые вошёл в долевое участие с финансами японского банка. И этот союз, несмотря на жестокую войну с США 1941–1945 года, выдержал проверку временем.

Глава банковского дома «Мицубиси» Коята Ивасаки уже на следующий день после начала войны между императорской Японией и США из-за вероломной атаки 7 декабря 1941 года на базу Пёрл-Харбор, на чрезвычайном совещании конфиденциально заявилподчинённым: «Война не должна уничтожать старую дружбу. Наша обязанность — продолжать защищать их интересы…»

Стань эти слова в то время достоянием гласности — и автору их пришлось бы нелегко под градом обвинений в отсутствии патриотизма, в забвении принципа «служения государству».

Но ни один из участников совещания не проболтался о том, что в течение всех тех лет, пока шла война в США, на секретные счета американских партнёров корпорация «Мицубиси» регулярно отчисляла причитающиеся им дивиденды…

Подобная смелость Ивасаки вполне объяснима. Он был выходцем из знатного самурайского рода Ятаро Ивасаки, служившего княжескому клану Тоса на острове Сикоку. Такому же влиятельному, как и клан Тёсю. А интересы клана (семьи, фирмы, ведомства, партии) превыше даже интересов государства. Потому что японское государство — это и есть империя кланов. Другими словами, государство служит кланам, а кланы отвечают ему взаимностью. И служат они друг другу весьма ревностно…

Конечно, центральный офис Иокогамского валютного банка с прошлого века претерпел неоднократные и значительные переустройства. В его нынешнем облике мало что напоминает старые постройки. Большая их часть была разрушена и сгорела во время безжалостных американских воздушных бомбардировок Токио.

Но и в ныне далёком 1920 году основное здание банка впечатляло. Это было одно из немногих каменных строений в деревянной столице. Именно в нём заместитель министра финансов Японии провёл очередное совещание с банкирами…

* * *

Откинувшись на спинку массивного кожаного кресла, Итики Отохико жестом руки попросил собравшихся финансистов занять места за длинным представительским столом. Присутствовали управляющий Иокогамским валютным банком Кадзивара Накадзи и директор департамента депозитарного хранения этого же учреждения Морикава Тосио, управляющий банком «Тёсэн» господин Минобэ Сюнкити, представитель Министерства финансов в Петрограде Имамура Цугуёси.

Кадзивара Накадзи (родился в 1867 году в Токио). Окончил Токийский университет. С 1897 — в Банке Японии, с 1917 — заместитель управляющего Иокогамским валютным банком, в октябре 1919 года подписал соглашение о предоставлении Колчаку кредита под залог русского золота. С 1922 — президент «Японского промышленного банка».

Минобэ Сюнкити (родился в 1887 году). Выпускник юридического факультета Токийского университета. Служил в Министерствах сельского хозяйства и финансов Японии. Затем до 1924 года — председатель правления банка «Тёсэн». С 1930 — президент компании «Дай нихон дзидося хокэн» («Японское автомобильное страхование»).

Дождавшись, когда все расселись, высокопоставленный чиновник после традиционного приветствия торжественно произнёс:

— Наше сегодняшнее совещание именно в этом составе и место его проведения могут показаться несколько странными. Однако интересы Трона требуют, как никогда, тесной координации усилий всех заинтересованных сторон и прежде всего кредитных учреждений. Причин для этого много, и они вам достаточно хорошо известны.

Неоднократный выпуск государственных займов привёл к тому, что империя уже длительный период живёт в долг, и он постоянно увеличивается. Если рассуждать прямо, мы — банкроты!

Надо искать новые, экстренные и неординарные способы покрытия внутренних займов. По моему мнению, путь к решению данной задачи лежит в плоскости обеспечения гарантий погашения займов, прежде всего за счёт нахождения долгосрочного источника для эмиссий ценных бумаг. Это повысит привлекательность, в частности, и облигационных займов…

Представив собравшимся общую картину, далее Итики перешёл к деталям:

— При этом надо помнить, что военная промышленность империи пока не в состоянии выполнить все заказы антигерманской коалиции, главным образом русской армии.

Однако для финансирования и наращивания производства вооружений мы разместили и привлекли значительные средства. В том числе и в соответствии с последними, октябрьскими прошлого года, договорами ваших банков о кредитовании под залог русского золота на сумму в 50 миллионов иен.

Это золото уже находится в империи. Как обещают наши доблестные военные, в ближайший период можно ожидать поступления дополнительных объёмов металла. Золото — хорошая страховка и гарантия от рисков. А они неизбежно ожидают нас в недалёкой перспективе…

Имеются ли у присутствующих соображения по очерченной мною проблеме? Прежде всего, по вопросу о дополнительных гарантиях для нашей внутренней заёмной политики, — обратился к собравшимся замминистра.

Финансисты переглянулись, как бы приглашая друг друга начать обсуждение первым. Слово попросил Имамура Цугуёси, сорокалетний статный японец, до середины 1919 года занимавший пост финансового агента Минфина Японии при посольстве империи в Петрограде. Он начал выступление издалека:

— Как вы знаете, я с 1916 года находился в России и занимался подготовкой японо-русских военно-кредитных соглашений. Объёмы и потенциал наших кредитно-финансовых связей мне представляются грандиозными.

Русские кредиты, размещённые в империи под золотое обеспечение, уже позволили синдикату японских банков («Тодзай») в лице Иокогамского валютного банка консолидировать в Японии первый облигационно-вексельный займ Министерства финансов России на общую сумму 50 миллионов иен. Были реализованы и соглашения о гарантиях размещения облигаций на 85,5 миллиона иен.

Все займы обеспечены царским золотом.

Это позволило не только модернизировать и развить отечественную военную промышленность, но и мобилизовать на внутрияпонском рынке солидные денежные средства в ходе неоднократных подписок на облигации Минфина России. Они, в свою очередь, пошли на покрытие дефицита бюджета — превышения государственных расходов над доходами.

Далее Имамура пояснил:

— Русские золотые кредиты дают империи возможность стабилизировать свой внутренний финансовый рынок и обеспечить непрерывное нарастание свободной наличности в государственном казначействе.

Именно по этой причине я постоянно выступаю за создание механизма дальнейшего развития кредитно-финансовых связей с Россией. В частности, за учреждение совместного русско-японского банка. К сожалению, после событий октября 1917 года реализация идеи об открытии подобного банка, уже получившего японское название «Консин» (русский вариант — «Дружба»), приостановилась…

Сотрудник Минфина обвёл присутствующих взглядом и, поняв, что все полны внимания, воодушевлённо заключил:

— Обстановка в России меняется ежедневно. Но даже в этой ситуации золото продолжает играть свою стабилизирующую роль. Тем более что оно находится у нас на депозитарном хранении.

Вместе с тем, распоряжаться им мы можем только по согласованию с Русским посольством. Прежде всего с финансовым агентом посольства господином Миллером, а также военным атташе генералом Подтягиным как управителем банковских счетов, — закончил своё выступление Имамура Цугуёси.

Замминистра попросил уточнить:

— Имамура-сан! Как фактически на сегодня обстоят дела с выполнением наших обязательств по поставкам России вооружений по обозначенным вами кредитам?

Заглядывая в подготовленную для совещания справку, Имамура доложил:

— Всего мы обязались в течение пяти лет поставить в Россию 1,9 миллиона винтовок и 156 миллионов штук патронов к ним.

Из них на 1919–1920 год, в соответствии с графиком поставок, должны быть отгружены ещё один миллион винтовок и 84 миллиона патронов. Таким образом, наша недопоставка на нынешний момент составляет свыше 50 процентов от согласованных с русскими военных заказов.

После этих разъяснений слушатели заметно оживились. Замминистра не удержался и бросил реплику, облачив её в форму японской поговорки:

— «Тана кара бата моти» (в буквальном переводе с японского — «с полки — лепёшка», или по-русски — «не было ни гроша, да вдруг алтын»).

— Причина задержек кроется в том, — пояснил возбуждённой публике бывший представитель Минфина, — что имперская промышленность целиком зависит от встречного импорта. В том числе из России. Это сырьё, прежде всего цветные металлы — свинец, никель и алюминий, необходимый для производства жаростойкой и инструментальной стали.

Итоговый взаиморасчёт с Россией по платежам запланировано произвести в сентябре 1920 года. С учётом как текущих расценок на изготовленную военную продукцию, так и в зависимости от колебаний цен на сырьё и производственные затраты, — подвёл Имамура базу под свою парадоксальную статистику.

Не скрывающий своего удовольствия от услышанного заместитель министра ещё раз попросил его уточнить:

— Как я понял, в настоящее время мы достаточно свободны в принятии решения о целесообразности полного выполнения наших обязательств перед царской Россией? Тем более что Российская империя утратила свой статус одной из сторон этих соглашений о кредитах?

Имамура Цугуёси подтвердил:

— Да, это так, уважаемый Итики-сан. Продолжить или нет выполнение обязательств, целиком зависит от нас. Ясности в вопросе о том, кто будет представлять Россию в процессе итоговых взаиморасчётов, пока нет…

— Кто ещё желает дополнить? — спросил довольный замминистра.

— Можно мне? — поднимаясь, попросил словодиректор департамента депозитарного хранения Морикава Тосио.

Получив согласие кивком головы председательствующего, он обратил внимание присутствующих на следующее обстоятельство:

— Новые кредитные соглашения с адмиралом Колчаком ещё не начали реализовываться. И это тоже хорошо. Мне представляется, в том числе с учётом оценок Имамура-сан, что нашей промышленности в ближайшее время не удастся выйти на объёмы выпуска продукции, которые позволили бы обеспечить реализацию договорных обязательств по экспорту оружия в Россию.

Империя бедна ресурсами. И только надежды на приобретение новых территорий способны избавить её от минерально-сырьевого дефицита.

Это же касается и наших скудных золотых приисков. Они не гарантируют добычи золота в объёмах, которые способны существенно укрепить курс иены и стабилизировать внутренний финансовый рынок.

Вместе с тем уже сейчас очевидно, что приращение имперских земель за счёт Кореи и юга Сахалина позволяет рассчитывать на будущий рост отечественного промышленного потенциала. Эту стратегическую линию империи необходимо продолжить. Но это то, что касается среднесрочной перспективы.

На нынешнем же этапе, в условиях, когда нет ясности с будущностью дальневосточного правительства Колчака, я полагал бы целесообразным не использовать как кредитные линии царского правительства, так и возможности, предоставляемые новыми соглашениями. Думаю, сейчас было бы желательно осуществлять лишь накопление средств по этим заёмным проектам. Это позволит укрепить, прежде всего, наш внутренний финансовый рынок. И, соответственно, внести ритмичность в работу промышленных компаний.

Однако нельзя исключать, что в будущем могут возникнуть вопросы со стороны русских о судьбе кредитов, в том числе о возвращении депонированного золота в Россию. Вряд ли подобная перспектива отвечает нашим интересам. Стоит продумать хотя бы частичное, приемлемое для нас, использование упомянутых кредитов и собственно золота…

— Постановка вопроса обоснованна, — заключил замминистра. — Мы должны заранее решить, как объяснить нахождение у нас русских депозитов без их использования. И без договорного оформления условий длительного удержания.

Затем Итики, несколько неожиданно для участников совещания, перевёл разговор в иную плоскость. Многозначительно сдвинув брови и придав своему лицу выражение «государственной» важности, он изрёк:

— Сегодня я хотел бы обсудить с вами последние события в России, в частности, в контексте поступивших сообщений о гибели адмирала Колчака.

Командующий японскими войсками в Иркутске полковник Фукуда информирует, — замминистра взял в руки лежавшую перед ним на столе депешу, — что японскому батальону не удалось организовать охрану прибывшего в Иркутск Верховного правителя России, и он в начале февраля якобы расстрелян революционными властями города.

Перед этой трагической развязкой русский адмирал дал телеграфное указание о проверке всех ценностей, находящихся во Владивостоке. И о недопустимости вывоза иностранцами, в частности чехословаками, золота за рубеж, поскольку оно является собственностью российского государства…

Замминистра с неким церемониальным пафосом в голосе добавил:

— Данная информация крайне важна для нас! Прежде всего в связи с обсуждаемой сегодня проблемой стабилизации внутренних финансов и нахождения источников пополнения казны.

В настоящее время нет ясности не только со сведениями о судьбе несчастного Колчака, но и об основном объёме его золотого запаса, который прибыл в Иркутск вместе с ним. Наши военные занимаются прояснением этих вопросов.

Хотя полагаю, что большая часть адмиральского золота уже попала к повстанцам. В этих кризисных условиях резонно ожидать, что его отдельные объёмы могут оказаться в руках как наших военных, так и русских генералов, контролирующих железнодорожные пути в Монголию, Китай и в Приморье.

Поскольку региональные отделения ваших банков расположены на путях следования из Иркутска, прошу незамедлительно предпринять меры к установлению их сотрудниками мест возможного нахождения остатков золота Колчака. И предложить лицам, в чьём распоряжении оно пребывает в данное время, передать золото на ответственное хранение в японские банки.

Для обеспечения этой акции можно использовать любые гарантии и средства, в том числе банковские и иные расписки!

Итики задумался и после короткой паузы дополнительно поручил:

— Одновременно с этим надо ускорить мероприятия по подготовке эвакуации золотовалютных средств из Владивостокского отделения Банка России на территорию империи. Соответствующая договорённость о координации совместных усилий с командованием армии у нас имеется.

Причина этого очевидна — с гибелью Колчака, как бы мы ни относились к нему лично, начнётся общее отступление и, возможно, крах всего Белого движения на Дальнем Востоке.

Целесообразно также в срочном порядке решить вопрос о создании ряда вспомогательных японских фирм, которые могли бы действовать в рамках реализации ранее достигнутых с русскими соглашений об оплате ими военных поставок под золотое обеспечение.

Замминистра вновь обратился к Имамура Цугуёси:

— Вы хорошо владеете данным вопросом и имеете опыт учреждения компаний, действующих под патронажем Министерства. В ближайшие дни я введу вас в состав директората акционерной компании «Нитиро дзицугё».

Вашей главной задачей станет организация перевода всех поступающих через эту фирму русских золотовалютных средств на депозитные счета Иокогамского валютного банка и банка «Тёсэн».

«Нитиро дзицугё» («Японо-русская коммерция») — японская кредитно-инвестиционная акционерная компания. Основана в августе 1918 года, ликвидирована в 1921 году. Главный учредитель — Министерство финансов Японии, среди членов директората — видные чиновники этого ведомства.

* * *

Необходимо отметить, что учреждение подобных компаний-однодневок — приём, давно и широко используемый Министерством финансов Японии, и не только им. Он позволял японским кредитным учреждениям получать бесконтрольный доступ к золотовалютным рынкам оккупированных территорий.

При этом сами банки выводились из-под возможных претензий со стороны иностранных вкладчиков, которые были вынуждены в последующем иметь дело с якобы частными фирмами. А их гарантии по возврату клиентам вложенных средств ничего не стоили.

Подставные компании, созданные банками в тот период на русском Дальнем Востоке, к примеру, «Тайхоку гёгё», «Тоа табако», «Тоё такусёку», «Нитиро когё» и другие, инвестированием в хозяйственную деятельность подконтрольных территорий не занимались. Они выполняли исключительно функции сбора валютных средств в интересах кредитно-финансовых учреждений Японии.

Аналогичная практика банком «Тёсэн» и Иокогамским валютным банком была продолжена и в советский период — в частности, при скупке золотых червонцев в 30-х годах прошлого столетия. Эти спекулятивные операции привели к закрытию отделений японских банков на советском Дальнем Востоке, на чём неоднократно настаивали экономический отдел ОГПУ и Наркомат финансов РСФСР.

Чита. Штаб атамана Семёнова. Март 1920 года

В середине XIX века небольшая Чита становится одним из важнейших опорных пунктов при освоении Амура, а сам ранее захолустный населённый пункт в 1851 году получает статус города. Немалая роль в этом принадлежит начавшемуся здесь грандиозному проекту — строительству Транссибирской железнодорожной магистрали.

Губернской администрации Восточной Сибири во главе с генерал-губернатором Н. Н. Муравьёвым удалось провести целый комплекс административных и военных преобразований в Забайкалье. Муравьёв считал Забайкалье ключом к Амуру и с этой целью организовал здесь армию из местных резервов, добился принятия законопроекта, регламентирующего управление ламаистской церковью в Забайкалье.

Именно тогда в Чите учреждается Забайкальское казачье войско из шести конных полков. Они формируются за счёт пограничных и станичных казаков, а также «жёлтых» казаков-бурят. В городе размещаются ставки наказного и войскового атаманов.

Забайкальских казаков в темно-зелёных мундирах с жёлтыми лампасами, воевавших под стягом с изображением лика Спаса Нерукотворного и надписью «С нами Бог», знали и боялись. Особенно жители Маньчжурии и Японии. Самураи во время войны и вовсе отказывались вступать в бой с казаками даже при большом перевесе сил в свою пользу.

Примечательно, что, несмотря на разное вероисповедание — православное и буддийское, между казаками Забайкальского войска никогда не случалось инцидентов на религиозной или национальной почве.

К началу Гражданской войны казачество в Забайкалье являло собою серьёзную силу. Объединяло 12 станиц, около 70 хуторов и 15 выселок, где население составляло до 260 тысяч. А на постоянной военной службе числилось около 15 тысяч всадников.

После отречения Николая II от престола забайкальское казачество признало власть Временного правительства. Однако последующую победу большевиков отвергло. Лидерами сопротивления стали Семёнов и барон Роман Федорович (Роберт-Николай-Максимилиан) Унгерн-Штернберг. Но некоторые поддержали и красных.

Советская власть смогла продержаться в Забайкалье лишь до августа 1918 года. Когда в Читу с запада вступили части Временного Сибирского правительства, а с юга — войска японской императорской армии и особого Маньчжурского отряда (ОМО) Семёнова.

Семёновский отряд формировался атаманом из казаков и бурят. Он состоял из монголо-бурятского конного полка, забайкальских казаков и 300 сербских волонтёров. К весне 1918 года в него входили две полевые батареи, дивизион из четырёх бронепоездов и батальон японских добровольцев. На левом рукаве гимнастёрок, мундиров и шинелей военнослужащих красовался жёлтый фигурный щиток с буквами «ОМО».

С сентября 1918 до июля 1920 года Читу оккупировали подразделения японского Экспедиционного корпуса, хотя юридически власть в регионе принадлежала войсковому атаману. В это время город является политическим и военным центром Забайкальской белой государственности…

* * *

Японский капитан Хираса, одетый в штатское, прохаживался у автомобиля, припаркованного у входа в здание штаба войскового атамана.

Двое японцев, сотрудники фирмы «Торокоси» («Восточно-русская компания», одна из «дочек» «Нитиро дзицугё»), переносили очередную партию ящиков с коньяком и другими спиртными напитками в помещение штаба. Там их принимал сам владелец компании Сирокава-сан вместе с адъютантом атамана есаулом Николаем Клоком.

Пересчитав ящики и завершив это архиважное дело, адъютант пригласил Хирасу и Сирокаву пройти к генералу.

Семёнов встретил японцев радушно, распорядившись Клоку открыть бутылку коньяка из новой партии. Когда все уселись за стол и похвалили напиток, атаман заявил:

— Наша «коньячная операция» пока единственное русско-японское предприятие, которое можно назвать успешным…

Мой друг майор Куроки — настоящий самурай, который при любых обстоятельствах держит своё слово. Недаром я его зову, на наш русский манер, Никанором Александровичем. Даже хотел крестить его в церкви и сделать войсковым старшиной!

Однако кроме поставок коньяка, другие обязательства, в частности по поставкам вооружения, японская сторона не выполняет. В чём причина? — обратился атаман с вопросом к Хирасе. — Вы обещали мне переговорить по этому вопросу в штабе генерала Оои. Теперь, после гибели Колчака, вся верховная военная и гражданская власть над вооруженными силами на территории российской Восточной окраины перешла ко мне. И для успешной борьбы с красными требуется значительное количество оружия и боеприпасов!

Атаман продолжил разъяснять собравшимся гостям:

— После решения американцев и французов об эвакуации с Дальнего Востока мною предпринимаются не только военные меры для стабилизации обстановки.

Дано указание Читинскому отделению Госбанка выпустить новые денежные знаки в 100 и 500 рублей, однако пока население верит только твёрдой валюте — золоту!

На всех путях следования заграницу из Приморья и Читы казаками расставлены атаманские заставы, которые собирают всю золотовалютную наличность на нужды армии…

Японцы внимательно слушали атамана, почтительно склонив головы и не поднимая глаз. Слушали так же, как привыкли внимать голосу своих собственных начальников-соотечественников. Да и выпитый коньяк делал своё дело.

— Если генерал Оои не поддержит меня, придётся оставить Читу и самому уйти в Маньчжурию, — атаман вновь вопросительно посмотрел на Хирасу. — А может, мне лучше договориться с красными и вместе с ними поднять флаг независимой Восточной окраины? — усмехаясь, произнёс Семёнов.

Подвыпивший японский капитан вскочил и, вытянувшись в струнку, от чего ещё более стал покачиваться, принялся рапортовать:

— Многоуважаемый Семёнов-сан! Я не могу, в силу моего невысокого служебного положения, отвечать за командование Экспедиционного корпуса. Однако генерал Оои-сан просил передать вам, что японские солдаты решительно настроены на поддержку ваших усилий по стабилизации ситуации в районе военных операций.

Насколько я знаю, — взволнованно и доверительно доложил Хираса, — имеется решение генерала Гиити Танака всячески помогать именно вам в борьбе с красными силами. Но ситуация обстоит таким образом, что одной решимости военных мало.

Нужна поддержка японского императорского Тайного совета. Однако не все его члены разделяют мнение о том, стоит ли нашим войскам задерживаться на Дальнем Востоке. В условиях, когда другие страны покидают Россию.

Как мне представляется, было бы желательно вам лично посетить Японию и разъяснить членам совета цели вашей борьбы с большевиками. Это позволит также решить вопрос о закупке снаряжения для казачьей армии…

Молча выслушав рапорт, атаман изрёк:

— Идея о поездке в Токио неплохая. Я уже договорился об этом с майором Куроки и планирую, если позволит обстановка, в ближайшее время выехать в Сеул. И далее в Японию. Однако поручаю вам, капитан Хираса, предварительно договориться со штабом генерала Танаки о моей встрече с командующим сухопутными силами империи в Токио.

Господин Сирокава! — обратился далее атаман к владельцу фирмы «Торокоси». — Возлагаю на вас обеспечение транспортировки всех ценностей из Читинского отделения Госбанка в адрес отделения банка «Тёсэн» в Сеуле.

Когда я смогу выехать в Японию, по пути остановлюсь в этом городе. Тем более что там проживает моя семья. И официально оформлю размещение указанного русского депозита в банке. Пока же надеюсь, что это сделаете вы.

Закончив официальную часть разговора, атаман спросил «фирмача»:

— Удалось ли вам встретиться в Сеуле с моей женой, и как идёт лечение нашего сына, может, лучше их отправить в Японию?

— Не беспокойтесь, Семёнов-сан! — ответил находившийся навеселе после принятого спиртного Сирокава. — Ваш сын уже чувствует себя намного лучше. По словам вашей уважаемой супруги Елены Викторовны, какой-либо дополнительной помощи сегодня им не требуется. Но если это станет необходимым, наша фирма предпримет все возможные усилия для её оказания. Ситуацию мы держим на контроле. И находимся в постоянном контакте с вашей супругой.

О предложении майора Куроки переправить их в Японию я знаю. Кроме того, господин майор просил передать, что если ваша семья прибудет на острова, то он будет рад разместить её у себя в имении. У майора прекрасный дом в живописном предместье города Миядзаки…

Атаман, как и все казаки-забайкальцы, был человеком глубоко верующим и хорошим семьянином. Его забота о семье и сыне-инвалиде не была показной. Но это не мешало войсковому атаману крутить романы с другими женщинами, особенно с такими забайкальскими красавицами, как популярная в то время певица Глебова-Шарабан, которую окружающие называли не иначе как атаманшей.

По рассуждению моложавого генерал-лейтенанта, ему, уже в статусе главы Белой забайкальской государственности и потенциального учредителя Панмонголистской империи, сам Всевышний предначертал обзавестись всеми атрибутами верховной власти. В том числе золотым запасом и любовницами.

Попрощавшись с перепившими японцами, Семёнов позвал к себе есаула Клока.

— Николай Ильич! — обратился атаман к адъютанту. — Начальник агентурно-оперативного отдела контрразведки Приамурского военного округа полковник Блонкис проинформировал меня, что японцы в Хабаровске и на железной дороге до Никольска, контролируемой атаманом Калмыковым, разграбили отделения Хабаровского банка. Все ценности присвоили себе, не ставя в известность нашу администрацию. Вряд ли это инициатива штаба Оои.

Полковник Блонкис просит усилить контроль над русскими кредитными учреждениями и золотом, находящимся у них на хранении.

Сомнительно, что мы сможем это сделать в нынешней ситуации. Золото — слишком большой куш, чтобы наши или японские офицеры не рискнули завладеть им по собственной инициативе.

Затем атаман продолжил изложение своего видения сложившейся в последние дни ситуации:

— Сейчас выгоднее и безопаснее передать его на хранение японцам. По возможности с оформлением официальных расписок.

Начальник тыла нашей армии генерал-майор Петров уже передал часть золота Читинского отделения Госбанка полковнику Рокуро Идзомэ из разведывательной службы японского Экспедиционного корпуса. На условиях получения от него соответствующих гарантий возврата и расписки. Однако Блонкис считает это преступлением.

Я же полагаю, что Петров действовал правильно — он получил от Идзомэ письменное заверение с обязательством возврата золота. В ином случае эти ценности могли попасть красным.

Господин есаул! — атаман продолжил давать поручения Клоку. — Пошлите телефонограммы всем нашим воинским начальникам, а также управляющему Китайско-Восточной железной дорогой генералу Хорвату в Харбин, о том, что в случае угрозы потери контроля над золотом его следует незамедлительно передавать японским представителям. Желательно банка «Тёсэн», на временное ответственное хранение под расписку.

Банк «Тёсэн» — центральный банк Кореи периода японского колониального правления. Основан в 1909 году японским генерал-губернатором Ито Хиробуми. В 1910–1945 гг. печатал корейские иены, русские «оккупационные иены-банкноты», в 1945–1950 — южнокорейские воны. Распоряжением американского командования закрыт в 1950 году. Реорганизован в Банк Кореи.

Это оградит золото от хищения со стороны как наших военных и гражданских чиновников, так и, возможно, некоторых японских командиров. Вместе с тем при стабилизации фронта мы сможем вернуть золото в наши отделения банков, прежде всего в Харбине.

После того как адъютант вышел, Семёнов задумался:

«Ожидать поступлений вооружения от японцев не стоит. Да и кому его вручать в ситуации, когда фронт практически рассыпался. Остатки моих войск и отрядов барона Унгерна рассеялись или остались в Монголии. Хорошо, если удастся удержать в ближайшее время хотя бы часть армии вдоль линии КВЖД и вывезти её в Харбин.

В этих условиях сохранение золотого запаса выступает ключевым пунктом возрождения и финансирования армии на перспективу. Тем более если появится шанс реализовать идею о создании собственного государства в Восточной окраине…

Колчак не просто так всё время держал золото рядом с собой.

Но в будущем станет проблемой его возвращение от японцев — они его не вернут без компенсаций, в том числе территориальных. Надо заручиться договорённостями с генералом Танакой как непосредственным верховным начальником экспедиционных сил японской империи, а может быть, и с членами императорского Тайного совета.

Япония должна быть заинтересована в укреплении Восточной окраины как государственного образования — форпоста в борьбе с проникновением красных в Азию.

Для этого необходимо ехать в Токио», — пришёл к выводу непримиримый борец с большевизмом Семёнов.

Токио. Офис компании «Нитиро дзицугё». Март 1920 года

Определение модели экономического развития и финансовой стратегии — процедуры исключительно важные для любого государства и его населения. Недаром принято как аксиома утверждение, что экономика — это наука о выборе.

Успех японского выбора во многом обеспечен за счёт роста экспорта с помощью жёстких мер — последовательного протекционистского режима и активного вмешательства государства в повседневную деятельность национальных компаний.

Даже цены на отдельные товары здесь издавна носят строго фиксированный характер. Так, стоимость табачных изделий или, что более всего показательно и примечательно, основного пищевого продукта японцев — риса, длительное время не меняется. Конечно, если это товары японского производства. На импортные же — наоборот, цены в несколько раз выше местных.

Имел место такой любопытный случай. Из Тайского королевства пришёл пароход с таиландским рисом, который намного дешевле японского. Чтобы не обрушить цены на местном рынке, японцы купили весь завозной рис и тут же утопили его в водах Токийского залива.

Одним словом — меры защитные. Или — государственная монополия.

Кроме того, рисоводы — одна из главных избирательных баз японских политических партий. И обеспечить стабильность этого важного сегмента внутреннего рынка, от которого зависит всё, в том числе производство рисового саке, и оградить национального производителя риса от зарубежных конкурентов — приоритетная задача японского политика-парламентария.

Формирование прообраза подобного экономического и социального выбора произошло ещё в эпоху Мэйдзи.

Именно тогда новое государство стало пытаться непосредственно управлять каждым членом общества и фирмами, стремясь выступить в роли главы общенационального «клана». Недаром этот этап называют революцией или непонятным самим японцам термином «реставрация Мэйдзи».

Эта феноменальная для частного предпринимательства модель, постепенно эволюционируя, в итоге трансформировалась из феодализма в японский рыночный социализм. Во всяком случае, она получилась намного ближе к неоклассическому социализму, чем к экономике традиционного свободного рынка.

К основным чертам этого, к сожалению, пока лишь японского уникального рыночного социализма, можно отнести следующие.

Прежде всего, обязательное и строгое планирование всей экономической и социальной жизни общества. Важной составляющей является предоставление льгот, в том числе бесплатных услуг, в различных сферах (медицине, образовании и других) для большинства населения.

Приоритетом государства является курс на социальную стабильность за счёт поддержки системы пожизненного найма. Кроме того, поощряется, прежде всего самим государством, готовность населения отказываться от текущего потребления в пользу сбережения.

Модель развития постфеодальной Японии включает всемерное стимулирование внутренней конкуренции как основного драйвера прогресса. Локомотивом этой «конкуренции внутрь» является побуждение к изобретательности на всех уровнях и в любых творческих областях — в науке и технике, в искусстве, гуманитарно-познавательной и общественной сферах.

Важность для государства социальной стабильности подтверждает и такое истинно японское явление как «семейство сидящих у окна» (по-японски — «мадо гути дзоку»), что невозможно обнаружить в других экономиках. Суть его в том, что фирма или государственная организация не вправе избавиться от своего служащего, если он по уважительным причинам не способен трудиться. Среди таких причин не только болезнь, но и непрофессионализм, и просто глупость. Государство создало систему, при которой компании выгоднее перевести подобного сотрудника в разряд «сидящих у окна», то есть ничем не занимающихся, чем оплачивать штрафы и компенсации при их законном увольнении. Как следствие, официальная безработица в Японии — вещь исключительная. И в основном она имеет личностно-психологические причины.

Что касается внешнеэкономических связей, то Страна восходящего солнца, несмотря на все разговоры об интернационализации и глобализации, по-прежнему остаётся государством с вызывающе узкими, ограниченными и направленными внутрь себя интересами.

Японцы, начиная ещё с периода Мэйдзи, предпочитают проводить жёсткую грань между областью международных отношений и своими внутренними потребностями.

Если сегодня это заметно каждому непредвзятому наблюдателю, то в начале прошлого века взаимосвязь и обоюдная зависимость государства, частных компаний и банков была ещё более очевидна. Практически все без исключения японские фирмы, стремящиеся к работе на внешних рынках, изначально действовали под строгим контролем бюрократической системы, а большей частью с её полным или долевым участием в бизнесе. Во всяком случае, через обязательную систему государственного внешнеторгового страхования…

Все иные бюрократические препоны на пути активности бизнеса государство сочло нецелесообразными и неважными. Здесь частную фирму можно зарегистрировать буквально за считанные минуты, не выходя из дома. И ликвидировать её за столь же короткое время, по факту уведомления. Контролировать работу частного предпринимателя никто не собирается, включая пожарных, полицию, налоговиков и прочих инспекторов. Если бизнесмен нарушил закон — он и ответит по закону…

* * *

После ознакомительной поездки во Владивосток, Харбин и Дайрен, где бывший представитель Министерства финансов в Петрограде Имамура Цугуёси проинспектировал работу отделений японской финансовой компании «Нитиро дзицугё», предстоял доклад патрону о результатах этой командировки. В «Нитиро дзицугё» Имамура с лёгкой руки замминистра Итики Отохико занимал должность вице-президента.

Обсудив основные финансовые показатели фирмы за прошлый год, оба собеседника пришли к единодушному мнению о том, что её текущая прибыль нарастает и причина этого, прежде всего, в увеличении количества счетов физических лиц.

Констатировав этот факт, заместитель министра поинтересовался у подчинённого его личными впечатлениями о деятельности организации и перспективных, на его взгляд, направлениях её работы на русском финансовом рынке:

— Надеюсь, уважаемый Имамура-сан, вы осознали, что наша компания не является инвестиционной. Мы поддерживаем активность эгершельдского — Владивостокского — экспорта только в той мере, в которой он не выступает конкурентом Южно-Маньчжурского направления от Харбина до Дайрена. Если в русском Приамурье не будет создано местное правительство, ориентированное на империю, нам придётся свернуть свою активность в этом регионе.

Далее президент «Нитиро дзицугё» уточнил:

— Все наши подобные компании, зарегистрированные на японцев и русских, по своей сути являются конторами Иокогамского валютного банка и банка «Тёсэн». Их главная задача в условиях политической нестабильности на русском Дальнем Востоке и, как следствие, вывода физическими и юридическими лицами своих активов за рубеж, обеспечить приток этих средств исключительно в японские банки.

«Нитиро дзицугё» в этом смысле выступает одним из главных агентов японских банков в Приморье, — завершил свои рассуждения Итики.

Как кадровый сотрудник Минфина, Имамура Цугуёси не собирался возражать своему куратору. Да это и не соответствовало традиционной модели отношений «старшего — младшего», принятой в среде японских бюрократов. Длительное время пожив в России, он прекрасно осознавал, что японцам, которые там не побывали, недоступно охватить все пространственные и временные отличия, разделяющие эти столь непохожие страны.

Лично ему в большей мере импонировало бы находить точки сближения между двумя государствами. Узнавшие Россию японцы искренне уважают её, а многие даже любят.

Привыкшие жить в небольшом пространстве, в скученности и постоянном стрессе от природных катаклизмов, островитяне поражаются обширности российских территорий, спокойствию природы и естественности отношений между ней и людьми. Их взгляду становится доступна перспектива и удалённость горизонта. Только здесь они осознают бесконечность расстояний и радость искренних встреч людей, которым нечасто удаётся пересекаться на её просторах.

Но работа есть работа. Она на первом месте в приоритетах японца, если он хочет добиться успеха на своей родине.

— Да, я полностью разделяю ваше мнение, господин президент, — заявил бывший представитель Минфина в Петрограде. — Нашу фирму действительно можно рассматривать как филиал японских банков.

Занимаясь скупкой золотоактивов на дальневосточном рынке, мы получаем здесь двойную прибыль: за счёт низкой цены покупки, а затем перепродажи приобретённых активов по более высокой цене Госбанку Японии, — подтвердил итоги своей инспекционной поездки Имамура, а затем поделился мыслями, которые его беспокоили:

— Однако у меня возникли некоторые вопросы относительно тактики нашей работы. Военные вывозят золото из России в качестве «приза», и с учётом его большого объёма эта деятельность представляется Министерству финансов наиболее перспективной. Во всяком случае, на современном этапе.

Но бесконечно заниматься этим невозможно. Тем более что доходность наших банков в России только от скупки золотовалютных активов и открытия счетов потенциальным эмигрантам уже сегодня составляет ежемесячно свыше одного миллиона иен. Это намного больше, чем поступающее русское золото по линии военных кредитов. Да и от «военного приза»…

Скупка осуществляется как компанией «Нитиро дзицугё», так и теневыми банками, главным образом руководимыми подставными китайцами, под выдачу клиентам квитанций Харбинских филиалов на вложенные суммы.

Банк «Тёсэн», кроме того, регулярно выпускает собственные иеновые банкноты, которые активно приобретаются русскими на золотовалютные средства. Но обратному обмену они не подлежат. В сеульской конторе этого банка я лично видел несколько мешков, набитых подобными банкнотами, стоимость которых равна себестоимости бумаги, потраченной на их изготовление.

Но всё же на обозримую перспективу может сложиться ситуация, когда обладатели этих квитанций и банкнот предъявят претензии нашим компаниям и банкам. Удовлетворить их они будут не в состоянии, — завершил рассказ о своих впечатлениях вице-президент.

— Не беспокойтесь, Имамура-сан, — ухмыльнулся в ответ заместитель министра и по совместительству глава правления компании «Нитиро дзицугё», — подобной угрозы не существует. С учётом ожидаемого развития ситуации в Приморье она вряд ли может возникнуть даже гипотетически…

И далее попытался обосновать свои утверждения:

— Особые обстоятельства, в которых приходится работать нашим финансовым организациям в России, исключают риск, о котором вы упомянули. Что касается активности армейцев в отношении русского золота, то это не наши вопросы.

Действительно, они не смогут постоянно заниматься увеличением своего «приза». Во всяком случае, если им не удастся протолкнуть свою идею об учреждении на подконтрольных армии территориях лояльного империи государственного образования.

В этой ситуации приоритетная задача наших банков и их отделений в лице подставных и дочерних фирм — обеспечить каналы регулярного притока средств из России в Японию. На условиях, которые нам выгодны, прежде всего с коммерческой точки зрения. Хотя и эта сверхприбыльная активность, соглашусь с вами, также не вечна…

Имамура не пытался переубедить своего руководителя. Может быть, как подданный своей страны он не был лучшим её представителем, но финансистом являлся отменным. Слушал молча, лишь изредка традиционно кивая головой в знак согласия.

— Как вы знаете, — обратил внимание подчинённого Итики, — императорские финансовые структуры на российском Дальнем Востоке пока действуют исключительно на основании своих внутренних уставов. Не подвергаются ревизии со стороны русских властей, не подотчётны им.

Вот это поистине уникальное обстоятельство. Долго так не будет длиться. Во всяком случае до тех пор, пока обстановка на русском Дальнем Востоке не претерпит коренных изменений. И в этом смысле мы поддерживаем армию в её стремлении создать здесь подконтрольное государство — союзника империи. Ныне же изъятие из региона твёрдой золотой наличности под любые гарантии и бумаги оправдывает риск от возможных будущих претензий со стороны местных властей…

Как мне представляется, — завершил геополитические рассуждения заместитель министра, — чем дольше будет сохраняться нынешняя ситуация, тем лучше. Ведь тогда вступит в силу иное обстоятельство — срок давности сделок. А с учётом этого предъявить какие-либо претензии нашим финансовым структурам по вопросу возврата ими депозитов и иных вложений станет не так просто…

Владивосток. Конспиративная квартира контрразведки бывшего Приамурского военного округа. Май 1920 года

В начале апреля 1920 года в Забайкалье было провозглашено создание буферного государства буржуазно-демократического типа — Дальневосточной Республики (ДВР). Как образно выразился вождь мировой и Октябрьской революции: «Буфер есть буфер, чтобы выждать время, а потом побить японцев».

Последовало логическое продолжение этого процесса. Во Владивостоке образовалось Приморское областное управление ДВР, что, естественно, было расценено японскими властями и белогвардейцами как вызов. Наступили «окаянные дни»…

Уже не являющийся начальником агентурно-оперативного отдела контрразведки округа полковник Блонкис, несмотря на неопределённость личного положения и обстановки в городе, всё же решился на свой страх и риск провести внеочередное тайное совещание ближайших сотрудников на конспиративной квартире.

Мероприятие проходило с участием негласного сотрудника контрразведки при Владивостокском отделении Кредитной канцелярии Министерства финансов поручика Алтунина и прибывшего из контрразведки штаба командующего русскими вооружёнными силами в полосе отчуждения КВЖД ротмистра Извольского.

— Господа офицеры! — обратился к контрразведчикам Блонкис. — Мы с вами переживаем очередной непростой период в истории Отечества.

Армия Колчака разбита. Командующий округом Розанов бежал в Японию, прихватив с собой часть золота, находившегося во Владивостокском отделении Госбанка. Какая власть установится во Владивостоке и в целом на территории Российской Восточной окраины предсказать сложно…

Начальник военной контрразведки генерал Рябиков укрылся в расположении войск атамана Семёнова, и связь с ним утрачена. Но оперативный архив контрразведки удалось переправить в Харбин. И как только что сообщил мне ротмистр Извольский, проблем с его перевозкой не возникло.

Однако сказать аналогично в отношении золота не могу. Наши источники информируют о неоднократных попытках японцев завладеть вывозимыми из России ценностями. Но что-либо противопоставить этому сложно. Прежде всего из-за позиции, занятой Розановым и Семёновым. И бездействия генерала Рябикова.

Полковник продолжил:

— Вместе с тем, удалось, через доверенных лиц в Приморской областной земской управе, добиться возбуждения уголовного дела о хищении бывшим командующим Розановым золота из Госбанка и его незаконной отправке в Японию. Но самураи вряд ли будут содействовать нам в разбирательстве этого инцидента. Хотя договор о выдаче преступников, заключённый с Японией в 1911 году, никто не отменял. Что вы думаете по этому вопросу, поручик Алтунин? — обратился Блонкис к оперативному работнику.

Контрразведчик после непродолжительной паузы ответил:

— Я уже неоднократно докладывал, что в отношении фактов захвата японцами нашего золотого запаса мы имеем дело с хорошо продуманной операцией, которой руководит полковник Идзомэ Рокуро.

Это подтверждается не только происшествием с вывозом ценностей Розановым. Люди Идзомэ такую же акцию уже провернули с генералом Петровым, атаманом Калмыковым. Сейчас готовят аналогичное мероприятие при поддержке атамана Семёнова в отношении читинского золота.

В последнем случае активность проявляет сотрудник разведывательного отдела капитан Хираса. Как показало агентурное наблюдение за ним, выставленное ротмистром Извольским, он планирует переправить в Японию золотую наличность через подставные японские фирмы. В частности, «Нитиро дзицугё» и «Торокоси».

Остановить этот процесс в нынешней ситуации затруднительно, — уточнил поручик, — тем более что в нём, как только что подтвердил господин полковник, участвуют воинские командиры. По-видимому, следует накапливать данные по фактам хищений, документировать их. А уже потом думать, кому и как довести полученную информацию.

— Однако просто наблюдать было бы неправильно, — вступил в дискуссию ротмистр Извольский. — Полагаю необходимым поставить генерала Хорвата в известность о махинациях Семёнова с капитаном Хираса. Дмитрий Леонидович как управляющий КВЖД имеет все полномочия воздействовать на Семёнова и представителей японских компаний, действующих в зоне железной дороги.

Блонкис прервал размышления ротмистра:

— Не обольщайтесь, Петр Алексеевич! Хорват очень осторожный человек и не пойдёт на конфликт с Семёновым. Но получив от нас сигнал о его махинациях, может использовать сведения в своих целях. В том числе для установления доверительных отношений с атаманом. Он ведь теперь глава Восточной окраины. Кроме того, в ближайшее время Хорват намерен оставить руководство железной дорогой. И, как нам сообщают проверенные источники, выехать в Пекин.

Далее бывший руководитель контрразведки проинформировал:

— Прошу вас также учесть, что патриотически настроенные офицеры готовят захват власти во Владивостоке и роспуск обанкротившегося Временного Приамурского правительства. В своих планах они опираются на воинские части из Дальневосточной армии. В частности, на отдельные подразделения генерала Каппеля и атамана Семёнова. Чем всё это закончится, сейчас предсказать трудно.

По моему мнению, это очередная авантюра наших начальников. Они не смогли найти широкой поддержки среди населения, погрязли в бесконечных реорганизациях, в том числе органов военного управления.

Вместе с тем, я всё же склоняюсь к предложению Вячеслава Борисовича о том, что на нынешнем этапе надо накапливать информацию по всем фактам хищения российского государственного золота. Что в этом плане мы могли бы предпринять, поручик Алтунин?

— Как вы знаете, господин полковник, — немедленно отозвался Алтунин, — наши возможности на данном участке также весьма ограничены. Тем более что всё захваченное золото переправляется японцами к себе на острова. Но есть одна мысль, — продолжил после небольшой паузы поручик. — Предварительно хотел бы её пояснить.

Негласная помощница контрразведки в Кредитной канцелярии, известная вам госпожа Клёнова Мария Петровна, прекрасно владеет японским языком и в Канцелярии отвечает за движение средств по военным кредитам царского правительства императорской Японии. В ближайшее время она должна выехать в Токио к нашему военному атташе генералу Подтягину, который вёл переговоры о судьбе кредитных линий бывшего Артиллерийского управления.

Можно было бы поставить перед ней задачу отследить, кто из России отправляет, и какие лица в Хризантемовой империи получают русское золото. А также, каким образом происходит его оформление. И на какие цели японцы намерены использовать эти средства.

Однако одна Клёнова с этой задачей не справится, придётся поставить в известность о её негласной миссии Подтягина.

Полковник Блонкис заинтересовано выслушал это предложение и поддержал:

— Идея хорошая. Вы мне докладывали, что атаман Семёнов также планирует поехать в Токио. Надо попробовать хотя бы упредить его приезд на острова. Этот атаман способен, сговорившись с самураями, оформить все казённые ценности на свой личный счёт…

Тем более что, по имеющимся у меня непроверенным сведениям, бывший начальник контрразведки генерал-майор Рябиков уже поспешил в Японию. И там намеревается представлять интересы атамана как главы Восточной окраины.

В этой связи ставить генерала Подтягина в известность о наших намерениях нет смысла. Да и раскрывать перед ним доверительный характер отношений с госпожой Клёновой тоже нет необходимости. В том числе по оперативным соображениям.

Думаю, было бы правильно вам, поручик, с учётом важности вопроса, самому поехать с ней в островную империю. Тем более что о вас как о разведчике японцы не осведомлены. Вы ведь уже длительное время прикрыты официальной должностью в Канцелярии и имеете собственные выходы на японские банковские и надзорные органы? — обратился полковник со встречным предложением и одновременно вопросом к Алтунину.

— Да, это так, — лаконично, но утвердительно отреагировал поручик.

— В таком случае пожелаю вам успеха. Готовьтесь к поездке в Токио. Там и соберёте все доступные материалы о судьбе нашего золота, о лицах, причастных к его хищению.

А здесь, глядишь, закончится чехарда с борьбой за власть. И найдутся те, кому в России эти материалы станут нужны, — подвёл итог разговора полковник.

Получив принципиальное согласие участников совещания, прежде всего Алтунина, на своё предложение, Блонкис всё же счёл важным уточнить некоторые технические детали предстоящей операции:

— Давайте условимся, несмотря на зыбкость обстановки в Приморье, о конспиративной связи с поручиком. Главным образом через Харбин, при вашем личном посредничестве, господин ротмистр.

Кроме того, несмотря на прогнозируемую нами отрицательную реакцию японцев на инициативу о совместном уголовном преследовании Розанова, полагал бы целесообразным, Вячеслав Борисович, прихватить с собой в Токио постановление о возбуждении, на основании статьи 362 УК России, уголовного делопроизводства по факту хищения бывшим командующим округом золота из Владивостокского отделения Госбанка.

Оно может вам пригодиться в Японии. Тем более что в его тексте содержится требование к японским властям о выдаче генерала для предания уголовному суду, — завершил свои предложения бывший начальник отдела военной контрразведки.

Японский порт Цуруга. Июль того же года

Цуруга — небольшой захолустный город-порт на побережье Японского моря — имеет давние связи с Россией.

В нём по окончании русско-японской войны, впервые на японских островах, открылось агентство русского Добровольного флота. Оно имело здесь крупные склады для хранения грузов, поступающих из России в Японию, и японских товаров, предназначенных для транспортировки в Европу по Транссибирской железной дороге. C 1913 года в этом портовом городе работало консульское представительство России.

Располагаясь на пересечении водных и наземных торговых путей, Цуруга и сегодня «японская калитка» в Приморье, в частности, в Находку. Но в большей мере это всё же туристический город. С историческими памятниками, яркими пейзажами. На пляжах в окрестностях Цуруги, прямо среди золотисто-жёлтого песка, произрастает прекрасный, фактически реликтовый, сосновый лес…

Привлекает и традиционная местная кухня. Кстати, здесь, как и во всей Японии, варят своё, особое, голубоватого цвета рисовое саке. Каждый местный житель гордится этим напитком малой родины «фурусато». Секрет его изготовления держится в строжайшей тайне. Но вкус, аромат и цвет саке зависят, в первую очередь, от особенностей ингредиентов — кристально чистой воды, местного сорта риса и комэкодзи (ферментированного риса). Напиток подаётся в подогретом или охлаждённом виде. По этой причине саке является идеальным дополнением ко многим блюдам японской, а ныне и мировой кухни…

* * *

20 июля, после трёхдневного изнуряющего плавания на пароходе русского Добровольного флота, Алтунин со своей спутницей Клёновой прибыли в Цуругу. В день, когда островитяне традиционно отмечают День моря («уми-но хи»). В этот праздник они бросают все свои дела, выбираются к морю, купаются, охотятся на морских обитателей, устраивают пикники, где рекой течёт голубоватое саке.

Японцы — жизнелюбивая нация. Обитатели островов постоянно готовы и к радостям, и к невзгодам. Наверное, поэтому ценят дружбу, дорожат хорошей погодой и праздничным настроением. Тем более что после «уми-но хи» в Японском море купаться уже нельзя — появляются многочисленные медузы, ожог которых опасен и очень болезнен…

— Мария Петровна! Предлагаю разместиться в японской гостинице — рёкане, — обратился к спутнице Алтунин. — Однако давайте прежде выпьем кофе. В рёканах его нет.

Офицеру уже давно нравилась эта стройная светловолосая девушка, с которой его связала не только совместная служба в Кредитной канцелярии, но и негласная деятельность в интересах военной контрразведки.

Клёнова попала в поле зрения спецслужбы неслучайно. Среди сотрудников Канцелярии она выделялась нейтральными политическими взглядами, не поддерживала ни белых, ни красных. Поначалу Алтунину даже казалось, что она больше симпатизирует установившейся в центральной России большевистской власти. Хотя разведчик полагал, что разбираться в политических предпочтениях сотрудников Канцелярии — это не его служебная задача, всё же осторожно навёл справки о семье Клёновой.

По результатам выяснилось, что Мария родом из семьи кадровых офицеров русской армии. Её дед и отец дослужились до генеральских чинов. Батюшка Марии Петровны погиб в первые месяцы «Великой войны» в рядах наступавшей на Кёнигсберг армии генерала Ренненкампфа.

Обучалась она на отделении статистики и истории экономических учений Бестужевских курсов, приравненных к университету. В отличие от других бестужевок не стала углубляться в познание лишь европейских языков, увлеклась японским.

Как позже разъясняла Клёнова, к этому её подвигли рассказы отца и его однополчанина Ренненкампфа. Оба приняли, в рядах Кавалерийской дивизии, участие в трагическом для русской армии Мукденском сражении. В частности, именно здесь они осознали, что одержать победу в битвах с островной империей без изучения японских языка и культуры невозможно.

Приходится признать, что после бесславной Русско-японской войны в отечественной армии, да и в обществе в целом, долгое время существовал так называемый японский синдром. Это была своеобразная реакция на поражение от маленькой островной страны, от глупости собственных военачальников, от бессилия что-либо поправить в своём Отечестве.

Обидный синдром прошёл лишь в сентябре 1945 года после разгрома милитаристской Японии. И, несмотря на то, что победа была достигнута быстротечно и без тех колоссальных потерь, какие понесли наша армия и страна на западном направлении, она всё же не менее значима, чем разгром фашистской Германии.

На российском Дальнем Востоке был восстановлен суверенитет над исконно русскими землями. А все государства Северо-Востока вступили в совершенно иной, новый этап самостоятельного развития, глубоко прочувствовав пагубность курса на оккупацию и аннексию территорий своих давних соседей…

Интерес к японскому языку и самобытной культуре островитян неизбежно привёл Марию к тому, что она погрузилась в восточную, китайскую и японскую поэзию. Особенно заинтересовалась японской лирической поэзией хайку — немногословным, всего в три строки, поэтическим изложением.

Возможно, не последнюю роль в этом сыграла и атмосфера в Петроградском университете. Преподавательский состав факультета восточных языков в 1917–1918 году был очень силён. Здесь два раза в неделю преподавал современный японский язык и грамматику разговорного и письменного японского Сергей Григорьевич Елисеев (1889–1975) — первый европеец, получивший высшее образование в Японии. В 1912 году он окончил Императорский университет в Токио со степенью бакалавра литературы, представив работу «О поэзии Басё, великого народного поэта Японии».

В древней Японии хайку являлось простым народным стихотворением, как, скажем, в России — частушка. Но на этом близость с частушками заканчивается. За внешней простотой и народностью хайку обнаруживается высокая поэзия очарования очевидных, на первый взгляд, явлений, слияния человека и окружающего мира…

Клёнова окончила курсы уже после революции, в 1918 году, когда они были преобразованы в Третий Петроградский университет.

Далее, как и многие другие беженцы-дворяне, из Петрограда она перебралась в Омск, проживала у тётки, устроившись на работу в Канцелярию. Здесь заметили способности девушки, её дисциплинированность и знание финансовой отчётности, а главное, владение японским языком. Поручили вести переписку по кредитам царского правительства Японии на производство и закупку в империи вооружения для нужд русской армии.

Разобравшись, с кем в лице этой девушки он имеет дело, Алтунин стал обращаться к ней с просьбами. Сначала по вопросам запутанных финансовых отчётов Канцелярии, а затем брать с собой на переговоры с представителями японских банков. По результатам этих встреч с иностранцами Клёнова догадалась о ведомственной принадлежности поручика. Однако это её не смутило, она выполняла все поручения и умела держать язык за зубами. Отношения с Марией поручик продолжил и во Владивостоке, куда Клёнова перебралась вместе с Канцелярией…

— Ну, вот мы и добрались до Японии, — заказав кофе, обратился к девушке поручик. — После того как разместимся в рёкане, я отправлюсь на вокзал за билетами на поезд до Токио через Киото. А вы сможете осмотреть этот портовый город. Тем более что он имеет для нас некое символичное значение. В ноябре прошлого года именно сюда доставлялось русское залоговое золото в счет оплаты договоров с синдикатом «Тодзай». Но вначале рекомендую сходить на местный пляж. Полюбоваться и посмотреть, как японцы празднуют День моря. Хотел бы также уточнить, всё ли вам понятно в отношении целей нашей поездки?

— Да, — утвердительно ответила Клёнова.

— В таком случае попрошу в ходе предстоящего разговора в посольстве, прежде всего с генералом Подтягиным, не упоминать истинных мотивов нашего пребывания в Японии. Поскольку прояснить фамилии и адреса получателей золота, а также то, как сделки оформлены с отправителями грузов документально, — задача непростая, лучше осуществлять это через неофициальные каналы, — вежливо, но твёрдо предупредил поручик. И далее пояснил:

— Пока вы будете заниматься делами Канцелярии, я, в свою очередь, попробую восстановить мои личные контакты с некоторыми японскими офицерами и финансистами, которые могут стать полезными в решении этих проблем. Прошу вас быть осторожной в разговорах на тему о русском золоте, — обратил внимание девушки Алтунин. — Японская контрразведка наверняка установит слежку и попытается выяснить круг наших знакомств в Японии.

— Вячеслав Борисович! — прервала Мария монолог поручика, — Вот соберём мы сведения о получателях золота на островах, а что станем делать с этой информацией? Лично у меня большие сомнения — кто в нынешней ситуации способен представлять и отстаивать русские интересы в этом непростом вопросе с японской стороной? Прежде всего на официальном уровне.

— Я тоже пока не знаю, как использовать данные, которые планируем здесь собрать. Однако заниматься подобной работой в России сейчас в принципе невозможно, да и бесполезно. Давайте отложим обсуждение столь сложной проблемы на будущее, сейчас главное — установить получателей, — подчеркнул поручик. Затем продолжил конкретизировать свой план предстоящего расследования:

— Вот вы показали мне заметки из газеты «Асахи симбун» от 12 февраля сего года, где сообщается о прибытии 10 февраля генерала Розанова в город Хиросима с семьёй и пятью сопровождающими его лицами. Если верить газете и её журналисту Минору Томба, бывший командующий из Хиросимы отправился в Токио. Там 17 февраля он положил на своё имя в банки Японии и Шанхая 55 миллионов иен, вырученных от продажи российского золота на японском рынке.

Как вы знаете, генерал бежал из Владивостока на японском крейсере «Хидзэн» при помощи офицеров штаба генерала Оои, в частности начальника разведывательного отдела полковника Идзомэ Рокуро. Перед этим золото из Владивостокского отделения Госбанка было ночью погружено на яхту, которая, как доверительно поведал мне начальник Военно-морской школы, капитан первого ранга Китицын, пришвартовалась именно к этому японскому крейсеру.

Поручик задумался и вновь углубился в размышления:

— В свою очередь корреспондент газеты «Иомиури» в заметке 7 февраля пишет, что на яхте находилось золото на сумму около двух миллиардов рублей. В тот период с дезертиром было 15 человек из его ближайшего окружения. Иными словами, свидетелей преступления достаточно — более десяти человек, которые, как можно предположить, пока находятся в Японии. Надо лишь установить их фамилии, нынешние места проживания. И опросить потенциальных свидетелей по данным фактам…

— У меня также есть ряд вопросов к японским банкам, открывшим генералу счёт на 55 миллионов, — вновь прервала поручика Мария. — В Японии, как и во всех странах антигерманской коалиции, с началом войны запрещены как частные сделки с золотом, так и экспортно-импортные операции с ним.

Во всяком случае, Розанов не мог за столь короткий срок осуществить его продажу на местном рынке без разрешения японского государства или поддержки очень влиятельных персон. Есть также сомнения относительно стоимости ввезённого в Японию русского золота и его фактического количества…

— Разделяю ваш скепсис, Мария. Чтобы разобраться в этом, необходимо не только установить соотечественников, сопровождавших Розанова, и переговорить с ними. Крайне важно также прояснить, в каком банке и с чьей помощью им открыт личный счёт в Японии, — поддержал спутницу поручик.

— Думаю, сделать это будет несложно, — заявила девушка. — Здесь все операции с валютой и золотом правомочен осуществлять только Иокогамский валютный банк. По делам Канцелярии я поддерживаю контакт с японками, сотрудницами этого учреждения. Попытаюсь их разговорить на эту тему. И заодно проясню ситуацию.

Поручик кивнул головой, одобряя план Клёновой, и затем сообщил о своих намерениях:

— Я же намерен сначала найти японских журналистов, которые опубликовали упомянутые газетные сообщения. Прежде всего Минору Томба. Тем более что знаю его ещё по работе во Владивостоке. Встречусь с ними в неформальной обстановке и надеюсь, что корреспонденты окажут любезность проинформировать меня о подробностях вывоза золота из Владивостока, — очертил Алтунин круг действий на ближайшее время. — Если вы не возражаете, может быть, уже пройдем в рёкан? — обратился он к девушке.

* * *

Летопись русской дипломатической миссии в Японии имеет длительную и непростую историю.

Русско-японское соглашение о постройке здания посольства Российской империи в Токио (тогда город назывался Эдо) было подписано ещё в далёком 1858 году. В это же время императором Мэйдзи выделена земля для его размещения. Но только в сентябре 1873 года определилось окончательное место под сооружение Российского Генерального консульства (статуса посольства ещё не было). На землях в квартале неподалёку от Императорского дворца, между дипломатическими миссиями Британии (район Хандзомон) и США (район Тораномон).

Первое помещение консульства строил англо-австралийский архитектор Дж. Смэдли, принимавший активное участие в застройке всего центра Токио и пользовавшийся поддержкой японского правительства.

Здание Русского посольства, возведённое в квартале Ура-Касумигасэки, представляло собой двухэтажный светлый дворец с двумя боковыми эркерами и верхним полукруглым фризом, где красовался имперский двуглавый орёл.

По верхнему карнизу здания протянулась белая балюстрада, а фасад украшали того же цвета сдвоенные колонны. Входные ворота были оформлены по моде тех лет изящной чугунной решёткой и уличными фонарями на воротных столбах, но при этом сохраняли общий для всего Токио стиль ворот японских усадеб.

В 1870-е годы центр столицы, и особенно районы Касумигасэки-Маруноути, масштабно застраивались монументальными комплексами в европейском стиле. Но, к сожалению, ничего из этого архитектурного наследия не осталось, хотя более поздние строения (Токийский вокзал, здания музея Мицубиси и прокуратуры) сохранились до наших дней.

В 1907 году миссия наконец-то обрела статус посольства, и представителем Российской империи в Японии был назначен гофмейстер Николай Андреевич Малевский-Малевич, который находился на этом посту по 1916 год.

С 1909 года официальный состав Русского посольства в Токио составлял 14 человек. Сюда, помимо посла, входили: советник, первый и второй секретарь, драгоман, два атташе, военный атташе и его заместитель, военно-морской атташе, агент Министерства финансов и трое студентов. В тот период Россия имела в Японии 19 представителей в шести пунктах (включая пять консульств в портовых городах). Сама же Япония перед Первой мировой войной содержала в России 30 своих представителей в пяти пунктах.

При Малевском-Малевиче служебное здание посольства расширилось: к торцевой стене был пристроен роскошно декорированный двухэтажный зал приёмов.

Во время Великого землетрясения 1923 года направление ветра уберегло посольство от пожара (американское и французское выгорели дотла), а качество застройки оказалось столь высоким, что здание пострадало относительно мало — обрушилась лишь внешняя стена миссии.

На его территории был размещен палаточный лагерь для российских беженцев и пострадавших, где соблюдался воинский порядок, место каждого из несчастных было определено ему в соответствии с протоколом.

В 1926 году начался советский период летописи отечественной дипломатической миссии. Над Касумигасэки взвился красный флаг. Однако прежний российский триколор вновь вернулся сюда 21 декабря 1991 года. Но это уже было посольство другого государства, и на ином месте. Ныне оно размещается в квартале Адзабудай района Минато.

Его архитектура ничем примечательным не выделяется среди однотипных строений японской столицы. Но есть одна деталь. Одиннадцатиэтажное сооружение имеет слабый уровень защищённости от землетрясений, власти города длительное время настаивают на необходимости сноса изношенного строения. Неоднократный косметический ремонт должной степени сейсмоустойчивости не даёт.

Японцы предлагают построить новое здание за свой счёт, но в качестве российской доли поделиться территорией посольского комплекса под участок для строительства частной гостиницы. Тем более что стоимость земли в центральном районе города крайне высока. Этот вопрос пока никак не решается. Ясно одно — строить надо самим.

Сейчас многие люди, выросшие при Советском Союзе, с теплотой вспоминают тот период. Развал великой страны и смена государственной символики для них одно из наиболее сильных эмоциональных переживаний. Нам, гражданам современной России, необходимо вынести исторический урок из недалёкого прошлого.

Среди этих поучительных посланий из постсоветского времени наиболее важное сводится к тому, что народ не должен в подобных решениях полагаться только на мнение своих лидеров. Они зачастую преследуют интересы узких групп, а не всего населения.

Если сейчас встать перед площадкой, где ранее располагалось первое Русское посольство, картину прошлого представить практически невозможно. Ныне на его месте находится здание Министерства финансов Японии, а весь квартал Касумигасэки занимают огромные безликие прямоугольные строения местных оплотов бюрократии.

Поскольку японское финансовое ведомство напрямую имело отношение к судьбе русского золота в островной империи, сей любопытный факт можно расценить как своеобразную историческую преемственность. Впрочем, как и традиционное круглосуточное наблюдение японских спецслужб, преемниц токко, за российскими дипломатами…

* * *

Царский военный атташе — генерал-майор Михаил Павлович Подтягин — пятый год как пребывал в должности военного агента Посольства. Ранее он никогда не занимался военно-дипломатической деятельностью. До Русско-японской войны на эту вакансию традиционно направлялись профессиональные военные разведчики. Но, к сожалению, им не удалось в полном объёме решить поставленные разведывательные задачи.

Сказывалось незнание японского языка, реалий местной жизни, да и пренебрежительное отношение руководства российского военного ведомства к организации разведки в островной империи. Специализация, страноведческая и лингвистическая, в царской разведке отсутствовала.

После того, как все сражения с Японией в тот период были бесславно проиграны, наступил период выстраивания союзнических отношений с империей.

Были подписаны секретные договоры о разделе сфер влияния. А с началом Первой мировой войны две державы заключили военно-кредитные соглашения о поставках японского вооружения в Россию. В этих условиях нужды в разведчиках на должности военного агента, по мнению руководителей военного ведомства, не просматривалось. Возникла потребность в специалисте военно-технического профиля. Тут и оказался востребован генерал Подтягин.

Вся его предыдущая служба была связана с артиллерией, военной наукой и работой в Главном артиллерийском управлении Генерального штаба. Но бюрократическая военная машина работает медленно. Только в 1916 году, когда «Великая война» была в самом разгаре, его направили в далёкую Страну восходящего солнца, поставив основной задачей контроль реализации русско-японских договорённостей о поставках японского вооружения в русскую армию.

Подтягин Михаил Павлович (1866–1935), генерал-майор, окончил Михайловское артиллерийское училище (1897), Михайловскую артакадемию (1904, по 1-му разряду). С 1908 года — делопроизводитель Артиллерийского комитета Главного артиллерийского управления. Старший производитель опытов для разработки технических вопросов Арткомитета. С 1916 года военный атташе посольства в Японии.

Несмотря на свой немолодой возраст и тяжёлый островной климат, генерал добросовестно выполнял возложенную на него миссию. Исколесил всю Японию, посещая военные заводы синдиката «Тодзай», подталкивая «сынов Микадо» быстрее и с высоким качеством выполнять контрактные обязательства.

Кроме этих высочайших поручений ему были вверены функции главы военной приёмки и, что крайне важно, оплаты выполненных заказов. Последнее обстоятельство особенно угнетало военного атташе. Поскольку генерал являлся распределителем и держателем государственных счетов в японских банках, ему приходилось регулярно производить их сверку и вести длительные переговоры с японцами по спорным вопросам фактического исполнения заказов.

Однако более всего генерала беспокоила перманентная политическая неопределённость с будущностью Отечества, которое он официально представлял в Токио.

После большевистского переворота, гибели адмирала Колчака, в его положении как военного агента, как и в целом Русского посольства в Токио, резко обозначилась трагичность и двусмысленность ситуации. Каких-либо указаний и инструкций ожидать из Петрограда и Омска уже не приходилось. Как следствие, отправка произведённого вооружения приостановилась.

Волнующие генерала вопросы о том, каким образом и стоит ли вообще расходовать средства по кредитным линиям Главного артиллерийского управления, которого также уже не существовало, ни с кем не обсуждались. Приходилось принимать все решения на свой страх и риск.

Вот и в этот раз, привыкший за длительную службу исполнять приказы вышестоящих начальников, генерал с нетерпением ожидал приезда в Токио сотрудников Кредитной канцелярии Министерства финансов.

Однако после беседы с ними генерал ещё более погрузился в неопределённость. Чиновники Канцелярии пояснили, что их функции ограничены проведением только технических переговоров с японцами. И касались они сверки счетов по состоянию на период до конца прошлого года.

Лишь одно обрадовало Подтягина — что оба приехавших, Алтунин и Клёнова, производили впечатление порядочных молодых людей. И обещали задержаться в Токио на всё необходимое для сверки кредитной документации время. Кроме того, они владели японским языком, что в местных условиях является существенной предпосылкой к успеху.

Генерал размышлял, что наличие в это беспокойное и смутное лихолетье пусть небольшого, но компетентного штата помощников, с которыми можно доверительно и профессионально обсудить хотя бы часть проблемных аспектов, воодушевляет и успокаивает. Тем более что после отъезда из Токио опытного посла Крупенского, от занявшего его место советника-посланника Абрикосова ожидать дельных рекомендаций не приходилось. Он также находился в полном неведении относительно себя и будущности русской дипломатической миссии.

Дмитрий Иванович Абрикосов, как и Крупенский, уже длительный период пребывал в качестве «посла без правительства».

Токио. Министерство сухопутных сил. Конец июля того же года

Начальник Второго разведывательного отдела полковник Осима докладывал командующему — генералу Гиити Танака последние сводки об обстановке в районе дислокации Экспедиционного корпуса на российском Дальнем Востоке.

— После объявления Советами о создании буферной Дальневосточной республики усилия командования корпуса и его разведывательной службы последовательно направляются нами на укрепление влияния империи на подконтрольных территориях, — отметил полковник. Далее он лаконично заключил:

— Наши разведчики считают, что с уходом американцев из Приморья обеспечить контроль реально только в Восточном Забайкалье, где власть в руках атамана Семёнова и правительства его Восточной окраины.

По докладам, поступившим от командующего корпусом, он, согласно ранее направленной ему директиве, провёл переговоры с буферной республикой в целях установления западнее Читы нейтральной зоны. Это позволит отделить наши и семёновские войска от большевистских сил.

Вместе с тем, по оценке моего отдела, — подчеркнул и вновь продолжил доклад Осима, — прошедшие переговоры с красными подтвердили, что они намерены и далее настаивать на эвакуации корпуса. А также на прекращении нашей поддержки Семёнова. Однако это создаёт реальную угрозу интересам империи в Корее и Маньчжурии…

— Что вы предлагаете? — наконец прервал своё молчание и задал вопрос Танака.

— На данном этапе основная задача — добиться от Советов признания правительства Восточной окраины как равноправного участника переговоров. Это, несомненно, усилит и наше влияние на Семёнова, — несколько неуверенно ответил Осима.

Полковник сделал паузу, ожидая реплики командующего, однако, не дождавшись её, принялся развивать подготовленный отделом анализ перспектив развития ситуации:

— Помимо надежды на укрепление подконтрольного нам правительства Восточной окраины, успех в решении этой проблемы позволит сформировать благоприятные условия, при которых можно было бы начать эвакуацию войск из Забайкалья и Приморья.

К сожалению, на скорейшей эвакуации по-прежнему настаивают как оппозиционная партия Кэнсэйкай и наши торгово-промышленные круги, так и командование императорского флота и судостроительные компании. Во всяком случае, в ближайшее время правительство империи намерено опубликовать Декларацию о начале эвакуации войск из Забайкалья.

— Господин полковник, завершены ли вашей службой все мероприятия по обеспечению вывода золотовалютных ценностей с территорий, которые нам предстоит покинуть в Забайкалье и Приморье? — опять прервал своё молчание Танака. Он по-прежнему пребывал в задумчивости и лишь внешне, как казалось Осиме, прислушивался к докладу полковника.

— Да. Подробный рапорт по данному вопросу подготовлен и будет представлен вам в ближайшее время, — стараясь быть как можно более лаконичным, ответил начальник разведывательного отдела.

— Дружище, — оживился и уже по-приятельски обратился к Осиме генерал, — вы ведь знаете, я не люблю заниматься политикой. Но сегодняшняя обстановка требует этого.

Затем воодушевлённо продолжил размышлять вслух:

— Я много думал над предложением премьера Хара Такаси войти в состав его правительства… Результаты нашего пребывания в России и перспектива учреждения очередного русского или русско-монгольского государства под руководством атамана Семёнова подтверждают важность укрепления позиций армии в высшем звене империи. Однако для этого необходимо возглавить партию Сэйюкай, что потребует значительных финансовых средств…

После непродолжительной паузы генерал, неожиданно для начальника Второго отдела, задал ему вопрос:

— Как вы полагаете, можно ли мобилизовать финансы из сумм, которые командование нашей с вами родной 14-й дивизии смогло вывезти из России в золотых слитках в префектуру Ямагата?

Осима почувствовал перемену в настроении командующего и осознал проблему, которая волновала его, мешая восприятию содержания доклада:

— Считаю, что этот «военный приз» вполне мог бы быть использован для политической поддержки наших солдат, в том числе для продвижения интересов армии через партию Сэйюкай, — незамедлительно отрапортовал начальник отдела, и, придав своему лицу глубокомысленное выражение, добавил:

— Тем более что объём «приза» достаточно велик, по данным военной и политической разведки. Так, из телеграммы руководителя Токуму Кикан в Чите — полковника Хитоси Куросавы следует, что только в первой декаде марта 1920 года им успешно завершён вывоз 143 ящиков с золотыми слитками. Они полученынами от атамана Семёнова в качестве оплаты поставок по военным расходам.

Это примерно девять тонн золота. В переводе на нынешние цены — несколько десятков миллионов иен.

Золото переправлено из Харбина и Чанчуня без таможенной проверки как армейский военный груз. И доставлено по месту постоянной дислокации 14-й дивизии в префектуре. Если вы дадите указание, мы произведём более подробный учёт и оценку всех золотовалютных средств.

Куросава Хитоси (1878–1927), окончил офицерскую школу в городе Сэндай. Начальник разведывательных органов в Харбине, Чите, начальник Первого отдела Генштаба императорской армии. Генерал-лейтенант.

— Вы совершенно верно подметили, что русское золото является нашим «военным призом». А где конкретно оно хранится сейчас? — достаточно вежливо попросил уточнить Танака.

— На дивизионных складах в районе Кикудзи, что неподалёку от станции Уцуномия в префектуре Тотиги, — кратко доложил полковник.

Генерал удовлетворённо улыбнулся. Оперативность в работе армейских разведывательных органов придала дополнительный импульс хорошему настроению. Он отметил:

— Прекрасно. Полковник Куросава молодец! По вопросу использования средств, находящихся на хранении в дивизии, я посоветуюсь с генералом Яманаси. А вам, дорогой Осима-сан, необходимо направить указание командиру соединения строго ограничить доступ к сведениям об этом «военном призе».

Докладную записку-рапорт о результатах наших мероприятий в отношении русского золота, как только документ будет готов, прошу сразу представить мне, — дал указания командующий, пребывавший в приподнятом настроении после состоявшегося разговора.

— У меня ещё один небольшой вопрос, господин генерал, — осторожно обратился к Танаке полковник. — По информации полицейского ведомства, в Русское посольство из Владивостока прибыли двое сотрудников бывшего царского Министерства финансов. Они планируют осуществить переговоры с японскими банками синдиката «Тодзай» по сверке использования счетов Главного артиллерийского управления. Военный агент генерал Подтягин уже запросил согласие нашего ведомства на их проведение.

— Что вас беспокоит, полковник?

— Ситуация выглядит несколько странно, — задумчиво произнёс Осима. — Сейчас не самое подходящее время для банковской сверки. Кроме того, полномочия этих русских подтверждены только военным агентом.

Полицейское наблюдение установило, что они проводят многочисленные встречи как с русскими офицерами, прибывшими в Японию вместе с генералом Розановым, так и с японцами, которые участвовали в эвакуационных мероприятиях остатков армии адмирала Колчака…

— Как я понял, есть основания подозревать их как имеющих особое поручение по выяснению обстоятельств переправки нами русского золота в Японию?

— Нет, пока конкретные основания не просматриваются. Однако бдительность в этом деле вещь нелишняя, — деликатно закончил свою мысль разведчик.

Командующий на несколько мгновений задумался, но тут же произнёс:

— Хорошо, согласен. Подключите к работе токко и сотрудников нашего Жандармского управления для совместного негласного наблюдения за этими русскими. Хотя я не вижу чего-либо странного в том, что они встречаются со своими соотечественниками в Японии. Русские, как и мы, страдают вдали от Родины. Мы все, уважаемый Осима-сан, больны болезнью, название которой ностальгия.

Наружку надо ориентировать, прежде всего, на выявление их контактов с японскими подданными.

Что касается просьбы генерала Подтягина, её желательно удовлетворить… Несмотря на то, что его официальный статус довольно необычен, сам он достойный офицер. И в этих непростых для его Отечества обстоятельствах продолжает выполнять поручения, возложенные на него его бывшими командирами. Он настоящий самурай, — заключил Танака.

Токио. Кафе «Ренуар». Тот же июль 1920 года

Журналист в Японии — очень уважаемая фигура. Здесь это не столько профессия, сколь образ и стиль жизни. Журналистами становятся лишь высокообразованные японцы, а не просто выпускники университетов. Ведь в Японии они являются носителями и хранителями редкого и сложного иероглифического языка. Причём должны знать его намного лучше, чем позволяет уровень академического минимума.

Сам современный минимум для выпускников высшей школы законодательно утверждён правительством Японии в 2010 году в объёме 2 136 иероглифических знаков.

Однако мастерам пера этого недостаточно.

Газетчикам необходимо овладеть более чем 3 000 иероглифов. Чтобы показать высокий уровень своего печатного издания и утереть нос конкурентам, японские журналисты зачастую используют старинные иероглифы. Порой рядом с непонятными для большинства местных читателей иероглифическими символами мелким шрифтом расшифровываются их «древние» значения. И чем больше подобных непонятных знаков и сносок, тем солиднее авторитет издания и автора публикации.

Журналист вхож в любые, в том числе высокие, сферы общества и кабинеты власти. Его статус ничуть не меньше, чем у депутата парламента или крупного чиновника. Последние всегда с готовностью берут журналистов в свой личный штат, прежде всего в качестве помощников и секретарей. Большинство видных японских политиков также прошли журналистскую практику в центральных газетах и толстых журналах.

Так что японский корреспондент разительно отличается от европейского собрата.

Он, прежде всего, учёный-исследователь. Нахрапистый, смелый, готовый для выполнения редакционного задания трудиться день и ночь. Не капризен и не чурается черновой работы, зачастую рискует и проявляет журналистский авантюризм.

В наш век стремительного развития информационно-коммуникационных технологий роль японского журналиста нисколько не пострадала. Основные японские газеты намного информативнее и содержательнее чем любые электронные, особенно англоязычные, издания.

* * *

— Я рад вас увидеть в Токио, господин Алтунин-сан, — кланяясь по-японски в пояс и пожимая руку собеседнику по-европейски, широко улыбнулся корреспондент «Асахи симбун» Минору Томба. — После нашей последней встречи во Владивостоке прошло уже полгода. И ваш звонок в редакцию для меня был неожиданным, но приятным.

Как вам это кафе, правда ведь, неплохое? — попытался продолжить разговор на нейтральную тему Томба. — Хотя рестораны, которые я посещал с вашей помощью в России, намного лучше, — уже смеясь, лукаво подметил японец.

— Дорогой друг, я также рад нашей встрече и тому, что вы сразу дали согласие увидеться, — поблагодарил Алтунин. — А кафе действительно хорошее. Как я заметил, в Токио целая сеть этих заведений под одним названием?

— Да, это так. Они очень удобны для деловых знакомств и бесед и расположены поблизости от узловых железнодорожных станций. Как вы, наверное, уже обратили внимание, это кофейное заведение разместилось рядом со зданием моей редакции. Оно частенько используется собратьями по перу для взятия коротких интервью…

Чем я могу быть вам полезен, уважаемый Алтунин-сан? Можете положиться на меня, я не забыл вашей помощи мне во Владивостоке, — вновь засмеялся Томба и высказал предположение:

— Вы, случайно, не сбежали из Советской России? Наверное, здесь, у нас, проездом в Европу или Америку?

— Нет, не сбежал. Хотя, если говорить откровенно, затрудняюсь ответить, где моя Родина сейчас, — с грустью констатировал Алтунин. — Но в Токио я действительно по делам. По поручению своего Министерства финансов веду переговоры по военным кредитам царского правительства Японии.

— Тема для журналиста интересная, хотя божественная царская власть, по-видимому, канула в вечность. Однако заранее хочу предупредить — опубликовать материал по тематике интересующих вас переговоров непросто, нашего читателя это занимает в малой степени, да и требуется согласие военного ведомства, — как бы извиняясь, сообщил корреспондент.

— Томба-кун! Я к тебе не с просьбой о публикации, — по-приятельски продолжил разговор Алтунин. — Просто хотел увидеть тебя и заодно поинтересоваться, как удалось добраться до родины. Ведь тебе пришлось отплывать на острова вместе с нашим генералом Розановым. О нём во Владивостоке многие говорят, что он похитил золото из государственного банка. И вывез его в Японию на императорском военном корабле. А это, надеюсь, ты понимаешь, мне интересно уже как сотруднику финансового ведомства. Есть ли правда в слухах о хищении золота?

Журналист слегка призадумался, затем сказал:

— Мой отъезд на военном судне — дело случая. Хотя он помог написать в газету небольшую заметку об обстоятельствах бегства вашего генерала из Владивостока. Эта загадочная история с его прибытием на императорский крейсер «Хидзэн» больше напоминает детективный рассказ.

Сначала весь Владивостокский порт и Адмиральский причал были оцеплены японскими солдатами, которые никого не подпускали к судну. Затем Розанов, по непонятной причине одетый в японский военный мундир, но сопровождаемый офицерами его штаба, проследовал на корабль. Среди японцев, обеспечивающих отплытие крейсера, я узнал только полковника Идзомэ. Он, как и я, неплохой русист, но служит в военной разведке.

Далее Томба напрямую спросил:

— Так что, тебя интересуют обстоятельства вывоза Розановым золота из России? — и, не дожидаясь пояснений со стороны собеседника, приступил к изложению своей версии:

— Действительно, на крейсер солдатами загружались многочисленные банковские ящики и мешки. Этот багаж прибыл в порт также под охраной японских военнослужащих численностью не менее роты. Однако было ли это золото или нет, ответить затрудняюсь. Но внешний вид упаковочной тары имел стандартную банковскую маркировку. Да и переносившие её японские солдаты не скрывали, что вес груза достаточно велик для них. К примеру, ящики несли вдвоём, а то и втроём.

Кроме того, — продолжил Томба, — предполагаю, что столь грандиозную охрану могли обеспечить лишь при вывозе «золотых» ящиков и мешков. Но о характере груза, естественно, в порту никто не распространялся. О нём я узнал по прибытии в Токио от моего друга, который и рассказал мне о золоте и о том, что беглый генерал, распродав его, открыл свой личный счёт в японском банке. На астрономическую сумму в 55 миллионов иен!

— Скажи Томба-сан, а мог бы я переговорить с твоим другом по этому вопросу?

— Сейчас ответить не смогу, тем более за товарища. Ты ведь понимаешь, — пояснил Томба, — есть журналистская этика и обязательства не раскрывать источники информации. Хотя мне и самому интересно, как это иностранному генералу удалось положить золото в японский банк, — ухмыльнулся и резюмировал корреспондент.

Задумавшись, он затем озвучил логически следовавший вывод:

— Однако если это соответствует истине, то я стал невольным свидетелем преступления, в том числе и со стороны моей достопочтимой империи. Но больше всего тогда и сейчас меня потрясает даже не это, а то, как наши власти обошлись с русскими беженцами…

Ты знаешь, — уже взволнованно обратился японец к Алтунину, — я был очевидцем прибытия в порт Цуруга около 700 русских подданных с пароходами «Орёл» и «Якут». В феврале, а у нас, ты знаешь, это нетёплый месяц, в течение недели власти империи не давали им разрешения на сход с кораблей, поскольку беженцы не имели соответствующих паспортов и средств на существование. Эти несчастные, а среди них было много стариков, женщин и детей, просто голодали и болели на кораблях. Насколько я знаю, ваше посольство пыталось облегчить их участь. Но ничего сделать не смогло.

В итоге беженцы молчаливо и безропотно сносили все унижения. Оба судна были вынуждены отплыть из японского порта и продолжить плавание в открытых водах в качестве скитальцев…

Забыть такое сложно. Тем более, как утверждают наши власти, мы вроде союзники. На фоне миллионов генерала Розанова и обстоятельств его прибытия в Японию данное происшествие вызывает возмущение. Да это и мне интересно, хотя бы как журналисту, — подчеркнул Томба и заявил: —Я всё же попробую организовать тебе встречу с моим другом, но сам на ней присутствовать не смогу.

Дай мне номер телефона для связи с тобой. Если мой товарищ согласится, он сам перезвонит тебе, сославшись на меня, — предложил корреспондент и завершил разговор японской поговоркой: — «Ити ка бати ка».

Что по-русски означает «была не была», «пан или пропал»…

После того как японец покинул кафе, отправившись в свою редакцию по каким-то срочным делам, Алтунин ещё некоторое время сидел за столиком, предаваясь размышлениям.

«Всё-таки жизнь — вещь сложная и удивительная, — подметил простую истину разведчик, — иногда не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь. Ведь сколь длительное время я изучал Томбу во Владивостоке с прицелом на его вербовку. Однако так и не пришёл к однозначному выводу, пойдёт ли он на сотрудничество с нами. А вот здесь, на чужой для меня земле, мы встретились с ним как старые приятели. И он, если судить по его реакции, сразу согласился оказать помощь. Недаром говорится, что для познания души японца, необходимо съесть с ним не одну чашку риса…

Хотя наша разведывательная работа по Японии, — продолжал свои раздумья поручик, — по-прежнему носит, как это ни печально, какой-то несистемный характер. Нас, по-видимому, так ничему и не научила бесславная война с империей в 1904 году. Ведь именно тогда русская разведка столкнулась с проблемой отсутствия надёжных источников информации среди японцев, незнанием разведчиками языка и культуры этой страны. На всю армию генерала Куропаткина был только один переводчик с японского, к тому же православный монах, который ценился на вес золота.

Добываемые на поле сражений и в ходе разведывательных рейдов "жёлтых" казаков японские документы, карты, опознавательные знаки никто на месте перевести не мог. Их приходилось отправлять для перевода в главную штаб-квартиру Куропаткина. Терялось драгоценное на войне время. Добытые с таким трудом и риском сведения утрачивали свою актуальность для действующей армии».

Уже после войны руководство военного ведомства в срочном порядке занялось подготовкой кадров, владеющих японским языком. В тот период открылись Восточные курсы при Петроградском университете, студенты стали ездить на языковую практику в Японию.

В 1912 году Русско-японское общество — полуофициальное, полуобщественное учреждение — решило послать в Токио двух подающих надежды молодых людей из числа выпускников Восточных курсов.

Одним из них стал будущий академик, блестящий филолог и учёный-японист Николай Иосифович Конрад (1891–1970). Его творческая деятельность в области истории, культуры и этнографии народов Северо-Восточной Азии, в первую очередь Японии, Китая и Кореи, оригинальные сравнительно-культурологические исследования по проблеме Северо-Востока, вклад в развитие теории и истории мировой культуры — величайшие страницы отечественной науки.

В Приамурском военном округе, благодаря настойчивости, в том числе пребывавшего в ту пору в чине штабс-капитана Блонкиса, активизировалась школа по подготовке будущих разведчиков.

Но всё равно сделано мало.

Среди причин недостаточного внимания к отечественной японистике явилось то, что петроградские востоковеды, классики старой школы, изначально не очень-то признавали её самостоятельным предметом. Скептически относились и полагали, что японский язык — это лишь одна из составляющих китайской культуры.

Подобное отношение к японскому как вторичному переносилось и на тех, кто им занимался. Как следствие, количество лиц, владеющих этим языком в Российской империи, оставалось незначительным.

Кроме того, после нормализации отношений с Токио и разграничения интересов обеих империй в Восточной Азии угроза военного столкновения отпала. Наступило время бурного развития связей во всех сферах.

Для разведки это был удобный период и шанс закрепить свои агентурные и оперативные позиции в островной империи. Но усвоение островного языка требует длительного времени и упорного труда. Ведь приходится изучать как японское чтение иероглифов, так и их китайский вариант. По оценке корифея отечественной японистики академика Н. И. Конрада, на овладение тонкостями языка требуется не менее десяти лет.

«А вот японцы в отношении России этого шанса не упустили, и в плане изучения языка тоже, — с горечью констатировал Алтунин. — С кем из офицеров Экспедиционного корпуса ни поговоришь, все они владеют русским, хотя и в разной степени. А некоторые так преуспели в освоении языка, что по разговору их не отличишь их от наших соотечественников.

Вот и Томба прекрасно говорит на русском. Человек он обязательный и порядочный, осталось только дождаться звонка от его друга…»

Токио. Район отеля «Империал». Июль 1920 года

Самый престижный токийский отель «Империал» был заложен в 1890 году. Его монументальное здание находится неподалёку от садов Императорского дворца Хибия, центрального делового округа Тиёда-ку и элегантного района Гиндза — традиционной витрины японской столицы.

Своим внешним обликом отель всегда как бы олицетворял прочность и непоколебимую стойкость императорской власти, чему созвучно и название гостиницы. Однако «Империал», как и сама Япония, неоднократно перестраивался. В 20-х годах прошлого века этим занимался Фрэнк Ллойд Райт, один из самых именитых архитекторов Америки, который увлекался японской архитектурой. В ней Райта больше всего вдохновлял минимализм. Американца в 1916 году пригласили в Токио для работы над проектом отеля, и он строил его шесть долгих лет, до 1922 года.

Но политическим переустройством самой Японии американцы занялись сразу же после Второй мировой войны. Уже без приглашения. И осуществили его в рекордно сжатые сроки.

Учитывая сейсмическое неблагополучие островной империи, архитектор Райт разработал проект здания, которое, как он выразился, «не сопротивляется подземным толчкам, а следует им». Для этого центр тяжести сооружения был опущен максимально, применялось утолщение стен отеля внизу. В стенах предусматривалось наличие деформационных швов-пустот, которые во время землетрясения дают возможность отдельным блокам здания колебаться, не причиняя вреда конструкции в целом.

Нынешние небоскрёбы Токио расположены главным образом в квартале Синдзюку. Их противосейсмичный фундамент плавающий, на гигантских рессорах. Но на верхних этажах при подземных толчках колебание зданий всё равно сильно ощущается— амплитуда достигает одного метра.

С небоскрёба токийского столичного правительства, Tokyo Metropolitan Government, утром и в солнечную погоду из окна смотровых площадок на 45-м этаже есть шанс увидеть священную для местных жителей гору Фудзияма.

Когда 1 сентября 1923 года случилось одно из самых сильных в истории Японии землетрясений, город Токио и соседний Иокогама были почти полностью разрушены. А именно на этот день было назначено торжественное открытие отеля «Империал».

Несмотря ни на что, гостиница выстояла и гордо возвышалась среди руин. Так и политическая жизнь современной Японии, переустроенная на американский лад, колеблется, как небоскрёб, вместе с внешней политикой США.

В отеле издавна расположены первоклассные рестораны с французской, японской и китайской кухней. Среди них всемирно известный французский ресторан Les Saisons, который существовал и в июле 1920 года.

* * *

— Извините, моя фамилия Алтунин, не вы ли договорились со мной о сегодняшней встрече? — обратился поручик к японцу, обеими руками сжимавшему, как было условлено в ходе их предварительного телефонного разговора, газету «Асахи симбун».

— Да, это я, Тосихару Микамэ, — представился незнакомец. — Меня попросил встретиться с вами наш общий знакомый Томба-сан.

— Может, пройдём в ресторан, здесь, в отеле, есть прекрасное заведение французской кухни, поужинаем вместе? — предложил Алтунин. — А то стоять у железнодорожной станции «Хибия» вечером не очень удобно.

— Хорошо, я согласен.

Расположившись в ресторане и оформив заказ, поручик более внимательно рассмотрел японца. На вид ему лет сорок, подтянут, выше среднего для азиатов роста, лицо открытое, довольно симпатичное.

— Вы, наверное, удивились, Алтунин-сан, что я согласился переговорить с вами. Но Томба-сан мой земляк и для меня сэнсэй, — первым начал разговор Микамэ. — Не знаю, что конкретно вас интересует, но он сказал, вы русский журналист. И пытаетесь собрать сведения об обстоятельствах прибытия генерала Розанова в Японию. В этом вопросе я вряд ли могу быть полезен вам. Знаю не больше, чем изложено в статье «Асахи симбун».

— Не совсем так, — уточнил офицер, — я не журналист, в большей мере, наверное, финансист. Меня интересует не сам Розанов, а сведения о том, что вместе с ним в Японию прибыло большое количество золотовалютных активов Российской империи. Как пишет ваша пресса, они размещены генералом в японских банках. Как финансиста меня беспокоит судьба этих средств. Помогите мне, если сочтёте возможным, разобраться в данном вопросе…

Хотя представиться журналистом было бы более удобно, но Алтунин осознанно не стал подтверждать инициативно предложенную Томба-сан версию. Опасался, что новый знакомый может предположить, что русский использует его информацию в своих газетных публикациях. Раскрыв тем самым его как источник.

Во всяком случае, решил Алтунин, я буду сдержан и осторожен в ходе предстоящего разговора…

— Тогда мы с вами, в некотором смысле, коллеги. Я по профессии интендант и также имею отношение к финансам. Для финансиста учёт всех поступлений и расходов — первейшая служебная обязанность, — неожиданно откровенно разъяснил японец и добавил: — В вопросах, касающихся денег, я люблю точность и определённость. В целом действительно странно, если, конечно, газеты не лгут, что русский генерал распоряжается активами государства. Тем более открывает на эти средства личный банковский счёт. Может, он имел на подобный случай указание своего руководства? — поинтересовался собеседник.

Алтунин, после некоторой паузы, как бы размышляя, ответил:

— Всех обстоятельств этого события я не знаю. Но в России после его бегства на ваши острова возбуждено уголовное дело по факту хищения генералом золота из государственного банка.

Мои друзья переслали мне из Владивостока копию постановления по уголовному производству. В нём содержится требование предать Розанова суду. Оно у меня с собой, но текст на русском языке. Если желаете, я его переведу?

Новый знакомец некоторое время подержал постановление в своих руках, затем вернул его поручику, сказав:

— Нет, не надо. Я вам верю.

Тут же собеседник объяснил свою сдержанную реакцию:

— Вы знаете, я не удивлён. Все высокие начальники по какой-то необъяснимой причине склонны самовольно распоряжаться государственными средствами. Хотя хорошо знают, что есть соответствующие инструкции и правила. Наши военачальники также большие любители покопаться в казне и взять себе то, что плохо лежит. Однако вам, как мне кажется, надо действовать в этом вопросе крайне осмотрительно…

Микамэ призадумался, как бы решая для себя, стоит ли ему быть столь откровенным в разговоре с этим русским, хотя тот и произвёл на него в целом благоприятное впечатление. Кроме того, размышлял Микамэ, Томба-сэнсэй просил помочь ему, а в Японии не принято отказывать учителю и земляку в просьбах. В итоге он утвердительно произнёс:

— Наверное, я смогу вам помочь. Но и вы, в свою очередь, обещайте мне сохранить в тайне наш разговор и нигде не упоминать моего имени.

Кроме того, рассчитываю путём знакомства с вами решить и свои, примерно аналогичные, служебно-финансовые проблемы. То ли с вашей поддержкой, то ли советом, — несколько загадочно, и уже почти шёпотом, заявил японец.

После слов благодарности и соответствующих заверений поручика он дополнительно пояснил:

— Я служу в секретариате военного ведомства и по роду службы имею отношение к его кассовым операциям. В последнее время мне пришлось заниматься так называемым Секретным фондом, созданным нашими генералами. Они сформировали его по результатам пребывания у вас на Дальнем Востоке.

Источники финансовых поступлений в этот фонд мне неизвестны. Но само его наличие является нарушением наших законов и воинским преступлением…

Микамэ, также внимательно наблюдая за реакцией на его слова Алтунина, далее отметил:

— Когда Томба-сан объяснил суть вашей просьбы, я подумал, что вы должны быть заинтересованы в прояснении источников пополнения этого фонда. Сейчас я утвердился в своих предположениях и в том, что дело генерала Розанова может иметь непосредственное отношение к нему. Тогда познать истину — это и моя обязанность.

Поручик ещё не успел осмыслить сказанное японцем, как тот продолжил:

— Прошу понять меня правильно, Алтунин-сан, — не дожидаясь реакции собеседника, взволнованно произнёс Микамэ, — я не желаю стать участником преступных махинаций моих начальников! Тем более что когда я высказал им свои сомнения в юридической правомерности Секретного фонда, они отстранили меня от кассовых операций по нему. Даже обвинили в том, что якобы я незаконно использовал государственные ценные бумаги, которые составляют основу этого фонда. Теперь мне, наверное, грозит увольнение со службы и, может быть, даже судебное преследование…

Сочувственно посмотрев на военного финансиста, Алтунин, искренне удивлённый новым поворотом беседы, всё же попросил разъяснить:

— Я впервые слышу о Секретном фонде. Но в таком случае, если фонд пополнился за счёт русского золота, мы с вами действительно должны объединить наши усилия. И вывести махинаторов на чистую воду. Хотя также думаю, это дело непростое. В нём, как я понял, могут быть замешены очень высокопоставленные лица. Не затруднит ли вас пояснить, на чьи имена конкретно оформлены банковские депозитные счета этого фонда, нет ли среди них Розанова?

— Фамилии Розанова нет. И не могло быть. Он иностранец. Счета открыты на генерала Гиити Танаку, его заместителя генерала Яманаси, старшего адъютанта военного министра Мацуги и на начальника управления военной подготовки Сугано.

Алтунину пришлось вновь задать уточняющий вопрос:

— А причём здесь ценные бумаги фонда?

Микамэ уже спокойным тоном разъяснил:

— У нас в Японии наличность можно получить только под залог имущества или ценных бумаг. По этой причине средства из фонда сначала надо перевести в ценные бумаги. И только затем ростовщики могут ссудить под их залог наличные. Напрямую из фонда живые деньги иным путём не получишь.

До моего отстранения от кассовых операций я занимался тем, что по указаниям начальников закупал на средства фонда государственные ценные бумаги. Затем обналичивал их через ростовщиков в городе Кобе.

— А зачем генералам наличность в таких больших объёмах?

— Видите ли, Алтунин-сан, все наши доблестные военачальники хотят стать политиками. А для избирательной кампании нужны деньги, в том числе на содержание политических партий. Генерал Танака в этом смысле не исключение. Он возглавляет партию Сэйюкай. Думаю, что и золото Розанова они использовали в этих же целях. Тем более что именно после его прибытия в Японию Секретный фонд существенно пополнился.

Алтунин подумал, что его визави многого не договаривает. Он знает о Розанове значительно больше, чем говорит. Но сейчас это не столь важно. Он и так уже многое прояснил.

— Но что вы, Микамэ-сан, планируете предпринять для того, чтобы остановить это преступление? — обратился разведчик с вопросом к своему новому знакомому.

— Я много думал над этой проблемой, советовался с Томба-сан. И с некоторыми офицерами из нашего военного ведомства, которым также не по душе этот криминальный сговор. Однако пока решения не принял. А что посоветуете вы, Алтунин-сан?

Поручик откровенно признался:

— Сейчас я вряд ли способен дать какую-либо рекомендацию. Не знаю. Но, наверное, инициировать публикацию в прессе сведений по данному происшествию нерезонно. Генералы могут обвинить вас в разглашении военных секретов.

Может, следует обратиться в прокуратуру? Но в этом случае желательно, чтобы обращение попало в руки порядочного прокурора, который не испугается давления со стороны высокопоставленных военных, — размышляя, всё же порекомендовал Алтунин.

Японец благодарно посмотрел на русского офицера и произнёс:

— Спасибо за дружеский и искренний совет. Томба-сан также предлагал мне пойти этим путём. В Токийской окружной прокуратуре у него есть надёжный товарищ — Мотои Исида. Они вместе учились в Токийском императорском университете, хотя и на разных факультетах. Исида, к тому же, и наш с Томба-сан земляк из префектуры Мияги. Наверное, он мог бы непредвзято расследовать это дело. В таком случае ваше постановление об уголовном преследовании генерала Розанова существенно помогло бы и этому следствию.

Но есть и другой вариант, — выдвинул своё предложение Микамэ. — Вероятно, следует попробовать подключить к этому разбирательству политических конкурентов генерала Танаки. Они более всех заинтересованы в прояснении источников финансирования избирательной кампании генерала. Сейчас я занимаюсь изучением этой возможности. По результатам готов вновь посоветоваться с вами, Алтунин-сан, — заключил японец.

Оставшись взаимно удовлетворёнными новым знакомством и разговором, а также договорившись о дате очередной встречи, собеседники на этом распрощались.

Возвращаясь в посольство, поручик размышлял о своём таинственном знакомце.

«Несомненно, это честный и откровенный человек. Немного он даже наивен. С таким хорошо дружить, на таких людей можно положиться. Сколько японцев я ни встречал, — вспоминал Алтунин, — большинство из них умеют быть товарищами. Ни при каких обстоятельствах не предадут дружбы.

Если японец друг — это надолго, фактически навсегда. Ради сохранения таких отношений они готовы на многое, всегда помнят свой дружеский долг. Для них ценность дружбы иногда даже сильнее и выше, чем обязательства по службе…

Наверное, единственная сфера, о которой японец не будет говорить даже с другом, — это его семья, жена и дети.

В частности, в Японии не принято приглашать товарища в свой дом. А уж если такое произошло — то это вершина доверия к другу. Но всё-таки здесь считается за правило все дружеские встречи с приятелями и сослуживцами проводить на нейтральной территории, в ресторанах или кафе.

В отношении иностранцев это качество у японцев проявляется с особенной яркостью. При этом надо учитывать особенность японского восприятия мира: истина открывается не столько уму, тем более рассудку, сколько искреннему сердцу, развитому чувству.

Если сумеешь проникнуть в истинную глубину японской души, — поймал себя на этой мысли поручик, — то обнаружишь там немало женственного, слабого. Мужественность и значительность, общаясь с другими, японцы нарочно напускают на себя — это своеобразная самозащита.

В отличие от индийского или китайского буддизма, японский предполагает не столько отречение от чувства, сколько его полноту, истинность сердца. Хотя внешне жители Страны восходящего солнца неэмоциональны и умеют контролировать свои чувства, в глубине души они способны на сильные переживания. Недаром многие высказывания у них идут как бы от сердца. Есть даже устойчивое японское выражение «кокоро кара…», с которого начинаются разнообразные фразы и языковые конструкции. Оно буквально так и переводится — от души, от сердца…

Коварность японцев — чистый вымысел и газетный штамп. Просто они привыкли задумываться над всеми своими поступками. Прежде всего потому, что слишком уж велика цена, которую приходится платить за ошибки во взаимоотношениях с окружающими, тем более с иностранцами.

Японец нигде не может постоянно проживать, кроме как в Японии. Может быть, это специфика островитян, которые изолированы от континента, редко встречаются с представителями других народов, и потому знакомство с ними рассматривается японцами как некая жизненная удача? — спрашивал себя поручик. — Хотя англичане тоже жители островов, но всем известен британский снобизм и мания «особенности». К дружбе там относятся по-деловому, как говорится, могут уйти по-английски, не попрощавшись…

А может быть, всё дело в своеобразном понимании японцами стыда? — вновь задумался Алтунин. — Особенно в случаях, когда они по какой-либо причине вынуждены получать, в том числе от друзей, постоянную помощь.

Ведь японцев с детских пор обучают вести самостоятельный образ жизни и рассчитывать только на собственные возможности. Если надо, то и экономить на всём. Даже урезать расходы на питание. По этой причине они считают необходимым постоянно доказывать свою состоятельность. А поражения и недостатки воспринимаются ими крайне болезненно. Нам, европейцам, зачастую странно, почему японец готов расстаться с жизнью, лишь бы не ощутить стыда и позора.

Наверное, — размышлял поручик, — здесь присутствует некое вывернутое наизнанку сознание общественного долга. Может быть, под воздействием конфуцианства. В частности его учения о том, что человека не должна излишне волновать собственная судьба. В большей степени он призван посвятить себя решению проблем семьи, клана, общества и государства. А личные инстинкты и желания обязательно нужно контролировать.

Если следовать этой логике, — призадумался Алтунин, — с японцем как с другом удобнее говорить не о чём-то сугубо сокровенном, а об общественном смысле бытия. Тогда ему становится понятен интерес собеседника к нему как к личности.

Сам же японец, если он не смог справиться с этими морально-нравственными противоречиями, обречён на жизнь изгоя и отшельника. Может, по этим причинам мои разговоры с Томбой и Микамэ так неожиданно для меня принесли свои плоды?» — продолжал размышлять поручик.

Но к однозначному выводу так и не пришёл.

Токио. Район Минато, храм Сэнгакудзи. Июль того же года

Клёнова и Алтунин не спеша прогуливались по парку у храма Сэнгакудзи.

Расположенный в глубине плотно застроенного квартала, синтоистский храм был окаймлён узкими улочками шириной в один шаг. Вдвоём двигаться по ним сложно, надо идти друг за другом.

Только на небольшой площадке перед входом в Сэнгакудзи размещалось несколько деревянных лавок продавцов традиционных для храма сувениров — чашечек для саке и керамических стаканов для чая с символикой святилища.

Дневной зной постепенно сменялся приятной прохладой. Моросивший круглые сутки мелкий дождь байю наконец-то закончился, оставив на земле небольшие лужицы. Однако вся одежда на спутниках отяжелела от дневной влаги и сырости. Лишь с наступлением вечера, в сумерки, можно было выйти на улицу. Сидеть в рёкане нет никакой возможности. Там одежда совсем не просыхает, как и скромная мебель самого японского отеля.

Поручик был рад возможности хотя бы этим вечером остаться наедине с Марией и обсудить с ней первые итоги их совместного пребывания в Токио.

— Вячеслав Борисович! А вы знаете историю этого храма? — обратилась к Алтунину девушка. — Он построен ещё в эпоху Эдо и прославился тем, что на его территории похоронены 47 самураев-ронинов…

Они совершили ритуальное самоубийство — сэппуку. В знак того, что остались верными своему князю. До этого они отомстили за смерть своего предводителя, а затем последовали за ним в иной мир. Их могилы для японцев являются объектом поклонения как свидетельства приверженности воинов кодексу самураев — бусидо и своему долгу.

На всей сувенирной продукции храма изображены эти сорок семь самураев и иероглифами написаны их фамилии.

Вы ведь тоже в душе самурай, не правда ли, господин Алтунин? — засмеялась Клёнова.

— Как сказать, скорее да, чем нет. Но делать харакири не собираюсь. Даже в нашей с вами ситуации, когда княжна-родина быстро дрейфует в небытие.

Вчера я разговаривал с генералом Подтягиным, — попытался перевести разговор в деловую плоскость Алтунин. — Он предлагает нам задержаться на несколько месяцев в посольстве, поскольку, по его словам, в нынешней ситуации возвращаться во Владивосток нам не следует.

Готов оформить нас на технические должности переводчиков в его аппарате военного атташе. Финансовые возможности для этого у него имеются из средств бывшего Главного артиллерийского управления…

— Что вы ему ответили? — спросила Мария.

— Сказал, подумаю, посоветуюсь с вами. Во всяком случае, для выполнения моей задачи потребуется ещё некоторое время. А как полагаете вы? Следует ли нам задержаться в Токио?

— Для окончания банковской сверки мне нужна ещё неделя-другая, — ответила девушка. — Но её итоговые материалы сейчас отправлять некому.

Кроме того, мои японские подружки сообщили, что генерал Розанов действительно открыл личный счёт в Иокогамском валютном банке при посредничестве генерала Танаки. Его реквизиты у меня, я готова передать их вам. Счёт открыт, как выяснилось, после продажи золота банку. Вместе с тем на него зачислена только часть выручки от реализации. Где остальные деньги, пока сказать сложно.

— В таком случае нам следует согласиться с предложением генерала Подтягина и продолжить прояснение ситуации с розановским золотом, — констатировал поручик, и, в свою очередь, поведал о результатах собственных исследований — Мне удалось, в частности, получить сведения о том, что часть золота могла поступить в так называемый Секретный фонд императорской армии. Однако для уточнения обстоятельств передачи его японцам желательно провести ещё несколько встреч с бывшими офицерами Экспедиционного корпуса, обещавшими помощь в расследовании…

Но вынужден вновь просить вас, — обратился к Марии разведчик, — быть крайне осторожной в разговорах по этим вопросам с японцами. По-видимому, наше неформальное следствие наконец-то идёт к финишу, и появляются конкретные фигуранты этого дела. Некоторые из них занимают очень высокое положение в местной элите.

Если мы продолжим разбирательство и задержимся в Токио, у нас не будет дипломатического иммунитета, а наружное наблюдение за нами, как вы знаете, ведётся практически круглосуточно…

— Но всё же, Вячеслав Борисович, что вы планируете предпринять, если нам удастся документально подтвердить факты хищения Розановым золота и присвоения им финансовых средств от его продажи на японском рынке? — попросила уточнить девушка.

— Из разговоров с моими японскими друзьями я понял, что есть несколько вариантов использования материалов о хищении. Можно предать их огласке в прессе или привлечь к этому заинтересованных местных политиков. Но направить документы следствия атаману Семёнову как руководителю Восточной окраины было бы верхом безрассудства, — предположил поручик. — Он сам замешан в махинациях с золотом.

К тому же, глава Восточной окраины на дружеской ноге с некоторыми моими коллегами, в частности, с бывшим руководителем военной контрразведки генералом Рябиковым. А он сейчас здесь, в Токио, отстаивает интересы, в том числе «золотые», своего нового начальника.

Передать материалы генералу Врангелю как «правителю и главнокомандующему вооружёнными силами Юга России»? Боюсь, это также станет не лучшим решением в расследовании преступления Розанова.

Барон с ним тоже в приятельских отношениях. И, по словам японских офицеров, сейчас Розанов собирается перебраться к нему в Крым, — завершил Алтунин изложение возможных вариантов проведения следственных мероприятий.

— Не знаю, как вы отнесётесь к моему предложению, но есть резон попытаться вручить собранные материалы большевикам, пусть даже буферной республики, — неожиданно предложила Мария. — Тем более что уголовное дело на Розанова всё же завели следственные органы Приморской управы…

Поручик, после непродолжительной паузы, заявил:

— Давайте не будем спешить. Этот вариант тоже надо оставить, но как запасной. А сейчас сосредоточимся на получении всего объёма материалов по нашему расследованию. Затем вернёмся к обсуждению проблем их использования.

Ну, так как, что мне ответить генералу Подтягину? По его словам, преград для нашей аккредитации в Японии он не предвидит. Гарантом пребывания здесь в новом статусе он готов выступить сам, — вновь спросил Алтунин.

— Я согласна… Только вы могли бы больше внимания уделять и мне. Вас все вечера напролёт нет ни в посольстве, ни в рёкане. Я обошла уже массу магазинов в окрестностях, могу выступить в качестве гида в районе Минато и станции «Синагава»… Правда, меня всё время сопровождают местные полицейские в штатском, о чём я вам уже говорила, но они не те спутники, с которыми интересно гулять по магазинам. Да и им я, наверное, ужасно надоела.

Один из них вчера подошёл ко мне и спросил, долго ли я собираюсь рассматривать торговые лавки, а то им тоже надо идти домой.

— Что же вы им посоветовали?

— Я их отпустила, сказав, что на сегодня планирую прогулку по Гиндзе, по магазину «Мицукоси». Попросила их ожидать на первом этаже в вестибюле торгового зала, чтобы они не промокли от дождя. Они обещали, — вновь засмеялась Мария.

Токио. Министерство сухопутных сил. Август 1920 года

Полковник Осима внимательно вчитывался в сводки полицейского ведомства о негласном наблюдении за сотрудниками русского посольства.

В тот период контрразведывательные функции на территории империи возлагались на Министерство внутренних дел и подчинённый ему обширный контингент полиции. Непосредственно оперативную работу выполнял полицейский аппарат, включающий специальных чиновников — мэцукэ (по-русски — присматривающие) и сотрудников Особой высшей полиции — Токко кэйсацу (по-японски — Токубэцу кото кэйсацу, часто сокращается до токко). Одна из самых секретных спецслужб Японии также находилась в структуре этого Министерства. Её сотрудники осуществляли негласное наружное наблюдение, в том числе за дипломатическим корпусом.

Нередко в Токио можно было видеть, как вслед за иностранцем пешком или на велосипедах, в экипажах, на рикшах и трамваях передвигаются, не отставая ни на шаг, агенты особой политической полиции токко.

Однако в японской армии и на флоте эти же функции выполняли специальные формирования кэмпэйтай (жандармерия), подчиняющиеся непосредственно военному министру. Лишь незначительные права контроля над ними были предоставлены министрам юстиции и внутренних дел и, если дело касалось личного состава флота, военно-морскому министру. Жандармерия также располагала своей службой наружного наблюдения.

Традиция иметь присматривающих — мэцукэ— дошла и до наших дней.

В каждом квартале любого японского города и даже небольшого посёлка есть свой мэцукэ. Их можно назвать старостами или главами общины. Или, что ближе нашей традиции, дружинниками.

Они поддерживают постоянный контакт с полицией, отвечают за порядок на вверенной территории, информируют власти о появлении в подконтрольном районе новых или подозрительных лиц. Владельцы ресторанов, кафе, магазинов и других мест скопления посетителей хорошо знают местного мэцукэ и активно сотрудничают с ним…

* * *

Среди сводок токко полковник Осимаобратил внимание прежде всего на донесения агентов наружки о посещении военным атташе генералом Подтягиным и его новым сотрудником Алтуниным военных заводов в Киото, а также штаб-квартиры Иокогамского валютного банка в Токио.

Если в отношении поездки русских в Киото у него не возникло каких-либо вопросов, она носила инспекционный характер, и о ней имперский МИД был информирован заранее, то в отношении переговоров в японском банке следовало бы собрать более подробные сведения. В частности, о том, с кем из японцев русские встречались, какие вопросы ставили для обсуждения, есть ли официальные результаты этих переговоров.

В отчётах агентов, разумеется, ответов на эти вопросы не было.

Однако полковника более всего заинтересовал рапорт токко о зафиксированном контакте Алтунина с корреспондентом газеты «Асахи симбун» Минору Томба, который ранее находился в этом же качестве во Владивостоке.

Опытный профессионал Осима понимал, что «наружники» в основной своей массе — это не очень грамотные бывшие крестьяне. Но они строго следуют поставленным перед ними задачам — фиксировать все малейшие нюансы поведения объектов контроля. А эти мелочи, детали и есть то главное, что способно привести контрразведчика-аналитика к неожиданным открытиям и выводам в отношении личности подконтрольных лиц.

Сводка наружного наблюдения токко от 5 августа сего года кратко гласила:

«Объект "Крепыш" (Алтунин), опознанный и взятый под наблюдение уголовной полицией при пересадке на узловой станции "Синдзюку"", в 19:00 встретился в кафе "Ренуар" на железнодорожной платформе "Кунитати" с неким японцем, который в последующем установлен как сотрудник "Асахи симбун" Минору Томба (в дальнейшем объект "Высокий").

Контакт длился около 10 минут.

"Крепыш" и японец ("Высокий") прошли в кафе, где находились в течение указанного времени, затем быстро его покинули.

У бригады наружного наблюдения сложилось впечатление, что они хорошо друг друга знают, место их встречи, по-видимому, было обусловлено заранее.

О чём говорили "Крепыш" и "Высокий", производился ли между ними обмен какими-либо предметами, выяснить не удалось из-за кратковременности их контакта, в том числе и посредством произведённого разведчиками последующего опроса владельца кафе.

Квартальный мэцукэ также доложил, что ранее люди с обозначенными внешними приметами на его территории не появлялись.

Однако после их расставания сотрудниками наружного наблюдения отмечено, что "Крепыш", по некоторым косвенным признакам, при возвращении к месту проживания предпринимал профессиональные меры для выявления негласного контроля, которое было прекращено у отеля "Империал" в 20:30».

Полковник вызвал к себе капитана Хирасу, вернувшегося в отдел после завершения успешной командировки в штаб атамана Семёнова.

— Господин капитан! — обратился он к подчинённому. — Ознакомьтесь с этими сводками наружного наблюдения. Меня настораживает поведение чиновника русской Кредитной канцелярии Алтунина.

Надо внимательно проанализировать все его связи, прежде всего в Иокогамском валютном банке. Запросите банк, пусть они подготовят для нас подробную справку по этому вопросу.

В отношении журналиста Минору Томба, — продолжил давать указания полковник, — целесообразно собрать сведения о его контактах среди военных.

Ранее, находясь членом корреспондентского клуба при штабе Экспедиционного корпуса, он выступал за вывод наших войск из Приморья. И критиковал в своих статьях генералов Оои и Танаку. Да и в парламенте, насколько я знаю, Томба поддерживает тесные знакомства с политиками, входящими в «антитанаковскую» фракцию.

Начальник отдела задумался и после непродолжительной паузы попросил капитана уточнить:

— Где сейчас находится генерал Розанов, и как готовится приезд в Японию атамана Семёнова?

— Розанов-сан заказал билеты на пароход в Шанхай и далее намерен выехать в Европу. По его словам, конечная цель путешествия — русская Южная группировка войск генерала Врангеля в Крыму, где он намерен продолжить борьбу с красными.

Что касается атамана Семёнова, то он планирует прибыть в Токио, как информирует майор Куроки, в ближайшее время. Атаман по-прежнему настаивает на организации его встречи с генералом Танака-сан.

Думаю, что основная цель приезда Семёнова осталась неизменной — попытаться решить вопрос о получении от нас денег за ранее переданное атаманом русское золото под расписку полковнику Идзомэ, — закончил свой доклад Хираса.

— Господин капитан! Проконтролируйте отъезд Розанова, но перед этим попытайтесь выяснить у него, что известно генералу о целях визита в Японию сотрудников Кредитной канцелярии Минфина России. Он должен быть осведомлён об этом в силу своего прошлого служебного положения.

Кроме того, поинтересуйтесь у него личностью Алтунина. Известен ли он генералу, и какой круг вопросов этот нынешний сотрудник Русского посольства курировал в Канцелярии.

Далее добавил:

— Что касается приезда в Токио атамана Семёнова, то отказать ему в этом будет сложно. В том числе по причине нашей ориентации на поддержку правительства Восточной окраины. Да и портить добрые отношения отдела с его представителем в Японии генералом Рябиковым не стоит. Однако надо исключить любой вариант личной встречи атамана с генералом Гиити Танака.

Учтите, — важно, с пафосом в голосе, подчеркнул Осима, — это только для вашего сведения. Наш командующий наконец-то готовится приступить к политической деятельности. Возможно, с прицелом на пост премьера. Это крайне актуально для клана Тёсю и престижа армии. Но вряд ли понравится нашим коллегам из флота.

Накануне подобного исторического события генералу не резон встречаться с сомнительными личностями.

Затем, не убавляя торжественности в голосе, полковник сообщил:

— В ближайшее время я буду докладывать командующему о том, как решаются вопросы, связанные с возможностями финансирования его избирательной кампании. В этой связи прошу ускорить проработку всех поставленных сегодня перед вами вопросов, чтобы можно было включить их в доклад генералу Танака-сан.

Если сочтёте необходимым, выставите за господами Алтуниным и Томба дополнительное негласное наблюдение с использованием нашей жандармской военной службы наружного наблюдения.

Особое внимание уделите выявлению связей журналиста в военных кругах, среди офицеров штаба. В том числе среди тех, кто ранее находился в Экспедиционном корпусе, — подвёл итог своим указаниям начальник Второго отдела.

Токийская окружная прокуратура. Осень того же года

Следователь по особо важным делам Токийской окружной прокуратуры Мотои Исида внимательно перечитывал текст поступившего к нему заявления. Его автором был интендант второго ранга Токихару Микамэ, казначей Секретариата Министерства сухопутных войск.

Исида Мотои (1883–1926), уроженец префектуры Мияги. Окончил юридический факультет Токийского университета, с 1912 года — судья в префектуре Кагосима, с 1913 — прокурор Токийского окружного суда, с 1916 — прокурор города Такадзаки, с 1917 — прокурор города Маэбаси, с июня 1919 — старший следователь Токийской окружной прокуратуры.

В свои сорок пять неполных лет Исида уже состоялся как опытный и знающий прокурорский работник. Внешне похожий больше на европейца, чем на азиата, он принадлежал к тем немногочисленным японцам, родословная предков которых, по-видимому, началась на пути их проникновения на японские острова из Сибири.

Можно только предположить, что племена этих «прояпонцев» происходили из некоего древнего родового корня, следы которого теряются в европейской части России или на её сибирских просторах.

Эти люди были со светло-бледным оттенком кожи, характерными, хоть и едва заметными, монгольскими веками над глазами, тонкими и продолговатыми чертами лица и носа, слегка курчавыми тёмными волосами. Как правило, рост японцев этого типа заметно выше среднего в сравнении с островными жителями. Облик «японцев-европейцев» отмечен неким налётом аристократизма.

Внешние обстоятельства существенно отличают их от большинства островитян-аборигенов, пришедших когда-то в Японию из Китая и Кореи, а также с островов Южной Азии, в частности Полинезии.

Для европейцев все азиаты, не только японцы, на одно лицо. Но исследователи-антропологи выделяют среди жителей японских островов три базовых типа.

Во-первых, это люди с ярко выраженными монголоидными чертами: широкий овал лица, узкий разрез глаз с характерным веком, прямые и жесткие иссиня-чёрные волосы, достаточно высокий рост.

Другой тип — японцы, в основном попавшие на острова из континентальных Китая и Кореи: с более светлой кожей, слабым волосяным покровом, тонкой костью, продолговатым овалом лица.

«Южные» же японцы имеют миндалевидные глаза, курчавые волосы, невысокий рост.

Конечно, со временем миграция и урбанизация заметно перемешали эти классические типы. Но всё же при знакомстве с японцем не так сложно определить его фурусато (родные края) на островах. Сами островитяне по указанным внешним признакам безошибочно идентифицируют происхождение соотечественника. К тому же, иероглифическое написание фамилии японца подскажет, из какой местности его предки.

Если среди фамильных знаков есть иероглиф «уми» («море»), «яма» («гора»), «мори» («лес») и тому подобные указатели принадлежности, с большой долей вероятности можно предположить, что предки человека изначально проживали, соответственно, на побережье, в горной или лесистой местности.

Зная об особенностях своей внешности, Исида всегда носил европейский костюм, пошитый в «голландских» ателье Иокогамы. А также небольшие усики, ещё более выделявшие его среди безусых соотечественников.

Надо отметить, что после реставрации или, как говорят сами японцы, революции Мэйдзи в 1868 году, в островной империи начался период быстрой вестернизации.

Подражание европейским манерам стало повальным увлечением в новой столице (до этого Токио назывался Эдо, а столица находилась в Киото). Во всём поведении образованных японцев сквозило желание показать, что их страна — тоже современное (в западном понимании) цивилизованное государство. Достойное того, чтобы с ним общались как с равным себе партнёром.

В те годы облачение в европейские одежды и демонстрация западных причёсок воспринимались как проявление культурной открытости…

Но не внешность была главным, что выделяло Исиду.

За свою карьеру, сначала в качестве судьи в префектуре Кагосима, затем прокурора в разных городах Японии, он заработал прочную репутацию неподкупного, принципиального прокурорского работника.

Друзья и недруги зачастую называли его чёртом. Отмечая тем самым неистовость в ведении следствия и отсутствие у него каких-либо намёков на поиск компромиссных решений с лицами, в решении судьбы которых он как следователь принимал деятельное участие.

Вот и в этот раз, с подачи давнего приятеля-земляка Томбы, ему попало в руки это заявление.

После его прочтения и непродолжительного первого знакомства и разговора с заявителем Микамэ он сразу понял, что будет вынужден уже в ближайшее время возбудить уголовное дело по факту событий, изложенных автором документа. Текст искового прошения излагался им следующим образом:

«Заявитель: Тосихару Микамэ

Ответчики: Гиити Танака

Хандзо Яманаси

Суть обвинения: заявитель, являясь с 1920 года казначеем Секретариата министра сухопутных войск от интендантского отдела 1-ой дивизии, выдвинул, в соответствии со статьей 269 Уголовно-процессуального кодекса, следующие обвинения в отношении проводившихся в Министерстве сухопутных войск нижеперечисленных действий, которые возглавлял генерал и барон Гиити Танака.

1. Фамилии офицеров, имеющих, к моменту прикомандирования Микамэ к месту службы в 1920 году, непосредственную связь с обвинениями:

министр сухопутных войск — Гиити Танака,

заместитель министра — Хандзо Яманаси,

начальник военного управления — Наокадзу Сугано,

старший адъютант — Наосукэ Мацуги.

Одновременно с заявителем к Секретариату министра был прикомандирован казначей 1-го разряда сухопутных войск Тоёсабуро Эндо, который, вместе с Микамэ, состоял штатным казначеем Секретариата.

2. На момент подачи заявления (август 1920 года) в расположенном в комнате казначеев сейфе находились документы, свидетельствующие о наличии срочных вкладов на общую сумму не менее восьми миллионов иен. Фамилии вкладчиков: Гиити Танака, Хандзо Яманаси, Наокадзу Сугано, Наосукэ Мацуги.

3. Среди банков (по-японски — «гинко»), где хранились вклады: «Мицубиси гинко», «Мицуи гинко», «Ясуда гинко», «Касима гинко», «Нихон когё гинко» (Промышленный банк Японии).

Сумма каждого из вышеуказанных срочных вкладов составляла от 200 до 800 тысяч иен, а количество документов, подтверждающих их наличие, — 17–18 штук.

4. Чтобы постепенно поменять срочные вклады на казначейские облигации на предъявителя, с 1920 года они стали втайне продаваться с помощью Банка Японии, акционерной компании «Нитиро дзицугё» и других фирм. В сделках продажи использовались имена, в частности, казначеев Тоёсабуро Эндо и Микамэ. Заявитель непосредственно привлекался к приобретению облигаций.

По приказанию адъютанта Наосукэ Мацуги он изымал вклады из японских банков в целях приобретения облигаций на предъявителя.

5. Операции по их закупке осуществлялись офицерами, переодетыми в гражданское платье, но на автомобиле Министерства сухопутных войск, поскольку дело касалось значительных сумм.

6. При наступлении сроков выплаты процентов по облигациям в кабинете министра принималось тайное решение об их обмене на наличные деньги.

7. Учёт документации по срочным вкладам и облигаций осуществлялся при помощи небольшой бухгалтерской книги, которая не являлась стандартным и учтённым журналом бухгалтерских записей.

Эта бухгалтерская книга хранилась у Наосукэ Мацуги, который, как адъютант, периодически сверял записи и контролировал подсчёты казначеев.

8. У заявителя и казначея Эндо и ранее уже были сомнения относительно законности как срочных вкладов, так и покупки облигаций.

Тем более что часть процентов по вкладам была размещена на особый счёт в японских банках на имя адъютанта военного министра — Наосукэ Мацуги, который использовал его «как угодно», называя данный счёт Фондом специального назначения.

9. Финансовых проверок и ревизий по указанным вкладам и облигациям не проводилось, иногда они бесследно исчезали.

Имеющие к фонду отношение ответчики, несмотря на вышеупомянутые странности, ведут роскошный образ жизни, а моральный дух армии заметно ослабевает…

Всё это привело заявителя к глубоким раздумьям, и он ощутил крайнее беспокойство по поводу ситуации в императорских сухопутных войсках.

К данному делу имеют причастность также бывший начальник штаба 14-й дивизии Тэрудзи Оинума, младший пехотный офицер резерва Дзюсабуро Ямадзава, переводчик русского языка 14-й дивизии Бо Мацуи, служащий компании «Мицубиси» Киёмацу Ватанабэ.

В частности, по словам переводчика Мацуи, финансовую основу фонда составляют захваченные в России золотые слитки, которые хранились в военных казармах Экспедиционного корпуса, но в последующем были переправлены в Японию несколькими партиями».

Под текстом заявления проставлена личная печать — Тосихару Микамэ…

* * *

Исида, находясь в глубоких раздумьях, понимал, что провести расследование будет непросто.

Заявление уже сейчас носит явно политический подтекст, поскольку в нём фигурантом выступает верхушка военного министерства. Однако изложенные в заявлении факты иного пути, кроме как возбуждение уголовного дела, не оставляют.

Как старший следователь прокуратуры, он сначала решил посоветоваться со своими помощниками — следователями Накадзима и Окавара.

После того, как Исида пояснил им суть предстоящего дела, вся следственная бригада, уже не первый год проводившая совместные прокурорские проверки, пришла к единому мнению: расследование надо проводить под гифом «совершенно секретно».

Вместе с тем, желательно предварительно проконсультироваться по его существу и целям, как это рекомендовал и журналист Томба, с избранным в этом году в Палату представителей японского парламента депутатом Сэйго Накано.

Накано Сэйго (1886–1943), выпускник университета «Васэда», до 1920 года — корреспондент газеты «Асахи симбун», затем восемь раз избирался депутатом Палаты представителей японского парламента, с 1936 года занимал фашиствующие позиции, проповедуя доктрину «азиатского варианта Монро».

Подобный шаг позволит, при необходимости, заручиться поддержкой «антитанаковской» парламентской фракции.

Кроме того, как полагали следователи, поскольку Накано длительное время ранее работал корреспондентом газеты «Асахи симбун», он сможет совместно с Томба протолкнуть газетные публикации, которые придадут предстоящему сложному расследованию в отношении военного министерства выгодное общественное звучание.

Военные в Японии — это отдельная каста, и следствие по их делам неизбежно повлечёт сопротивление армейцев. А то, что такая перспектива реальна, сомнений у следователей, хорошо знающих расстановку политических сил в своей стране, не вызывало.

Клан Тёсю и партия Сэйюкай — системообразующие структуры, и главную роль в них играют не только представители деловых кругов, а, в большей степени, высшие офицеры армии.

Наметив и другие первоочередные следственные мероприятия, прокуроры распределили между собой, кому с кем из фигурантов дела необходимо переговорить на начальном этапе расследования.

Исида взял на себя, помимо работы с заявителем, обязанность прояснить обстоятельства, позволившие сформировать, как выразился в своём заявлении Микамэ, Фонд специального назначения. По замыслу старшего прокурора, предстояло получить сведения о том, каким путём и в каких объёмах русское золото поступило в Японию, почему оно не было оприходовано в японских государственных банках, а если учтено, то как, и в каких масштабах.

Однако Исида так и не поделился с помощниками сведениями обо всех нюансах предстоящего дела. Уже оставшись в одиночестве, он пришёл к мысли о том, что ему желательно как можно быстрее встретиться с ныне проживающим в Японии генералом Розановым, о котором рассказывал Томба-сан. Тем более что генерал, как иностранец, способен в любой момент покинуть империю. Тогда искать его за рубежом станет невероятно сложно, как и снять следственные показания.

Также целесообразно в кратчайшие сроки увидеться с другим русским — Алтуниным, — полагал дотошный японский следователь, — который якобы имеет постановление Приморского суда об уголовном преследовании этого генерала по факту хищения им золота во Владивостоке.

Это постановление способно укрепить обоснованность возбуждения японской прокуратурой секретного расследования, — размышлял Исида. — Оно, несомненно, пригодится в ходе предстоящего мне непростого разговора с руководством родной прокуратуры и министром юстиции по поводу регистрации следственного дела.

Тем более если документально подтвердить обвинение Розанова в хищении русского государственного имущества, то генералу Танаке придётся отвечать не только за незаконное использование Секретного фонда для личного обогащения и финансирования своей избирательной кампании. Доказать это в японских реалиях непросто. Обвинение возможно переквалифицировать в обычное превышение служебных полномочий или в ненадлежащее их исполнение.

Другой разворот расследование примет, если с помощью русского постановления удастся привлечь Танаку к ответственности по уголовной статье о скупке краденого. А по отечественному уголовно-процессуальному кодексу наказание за это преступление более существенное.

Руководству прокуратуры и Министерству юстиции не отмахнуться и не проигнорировать этот важный, хотя и иностранный документ, — пришёл к окончательному убеждению следователь.

Японский парламент. Квартал «Нагата-тё». Сентябрь 1920 года

— Дорогой Томба-сан! — депутат Сэйго Накано довольно потирал руки. Не расставаясь с присущей ему вальяжностью, депутат произнёс: — Я всегда не верил нашим военным, они не только попусту тратят бюджетные средства, но и за счёт экспедиционных войск пытаются улучшить своё личное состояние. Надо вывести их на чистую воду!

Как патриот и приверженец Трона, я постоянно выступаю в парламенте за укрепление наших вооруженных сил и увеличение их финансирования. Но только законным способом.

Однако уважаемый генерал Танака зачастую путает свои личные и служебные интересы. Сейчас он рвётся к премьерскому креслу. Ваши сведения о его махинациях с так называемым Секретным фондом как нельзя кстати. Но спешить с их обнародованием через нашу с вами газету «Асахи симбун» пока преждевременно…

Продолжая находиться в приподнятом настроении, депутат развивал свою мысль:

— Мне удалось конфиденциально переговорить с верными Трону офицерами. Они подтверждают ваши сведения.

В частности, по словам генерал-майора Ёсинага, служившего в штабе жандармерии Экспедиционного корпуса в Сибири, несколько сотен золотых слитков, полученных армией в качестве «военного приза», были сданы на хранение в банк «Тёсэн».

В целях транспортировки этого золота в Японию была создана комиссия по координации. В неё вошли в качестве членов генералы Гунтаро Ямада, Гоми, старший интендант Наоиэ.

Комиссию, к сожалению, возглавил заместитель командующего сухопутными войсками генерал Хандзо Яманаси. Который, под предлогом государственной важности этого дела, лично руководил отправкой слитков, и теперь неясно, чем закончилось, и как было улажено это мероприятие…

Вместе с тем, — вновь заговорил Накано, — полковник Акисаку Кояма из штаба общества резервистов, а также его начальники генералы Фукуда и Матида, уверены в том, что командующий сухопутными войсками использовал служебное положение для личного обогащения. Путём создания, за счёт русского золота, подконтрольного ему Секретного фонда.

Кроме того, средства из этого фонда направлялись на финансирование избирательной кампании самого генерала Танаки…

Корреспондент Томба внимательно слушал соображения депутата. При этом он ещё более уверился в том, что с подачи Накано разбирательство вокруг русского золота принимает серьёзный политический оборот. Иначе не объяснишь то внимание, которое политик уделил этой проблеме, уже успев опросить военных, недовольных деятельностью Танаки, и ныне составляющих «антитанаковскую» фракцию.

Подумал также, что необходимо предупредить прокурора Исиду, что его следствие вряд ли останется секретным. И, с учётом вовлечённости в дело военных, которые не остановятся перед прямыми угрозами прокурору, ему целесообразно быть максимально осторожным и бдительным.

Как бы услышав размышления Томбы, депутат перевёл разговор на тему прокурорского расследования:

— Что касается следственных мероприятий прокурора Исиды, желательно их активизировать. Но результаты, принимая во внимание мои переговоры с членами «антитанаковской» фракции, пока не публиковать.

Дождёмся очередной парламентской сессии, на которой планируется принятие военного бюджета, и вместе подумаем, как отбить желание генерала Танаки занять премьерский пост… Подрывать доверие населения к верховному военному руководству, а тем самым и к императору, — пафосно заявил Накано, — непозволительно!

Но может статься, что получится договориться с командующим сухопутными войсками без широкой огласки. Ведь «обезьяна и та с дерева падает» («сару мо ки кара отиру»), — хитровато ухмыляясь, привёл депутат в подтверждение своих мыслей известную японскую пословицу. Далее обратился с уточняющим вопросом к журналисту:

— А что, действительно генерал Розанов передал часть своего золота в фонд Танаки?

— Убедительных доказательств этому, насколько я знаю, Исида-сан пока не имеет, — спокойным голосом ответил корреспондент. — Но он планирует вызвать русского генерала на допрос в прокуратуру.

— Что ж, дождёмся результатов и этого допроса. Но не сочтите за труд, уважаемый Томба-сан, попросите вашего друга в неофициальном порядке проинформировать меня о показаниях Розанова. Они крайне важны и могут сыграть основную роль в организации давления на Танаку, — почти официальным тоном заявил Накано, дав тем самым понять журналисту, что это не просто просьба, а поручение.

«Да, наверное, я сделал ошибку, — раздосадовано признался себе газетчик. — Зря рассказал всё этому пройдохе Накано. "Бака ни кусури ва наси" ("Нет лекарства от глупости")», — пришла на ум Томбе расхожая японская поговорка…

В этот же день, вечером, он подробно рассказал прокурору Исиде содержание своей беседы с депутатом.

Его земляк пришёл в ярость от поведения парламентария, заявив, что он не намерен согласовывать следственные действия с политиками. Только их дружеские с Томбой отношения, по словам прокурора, сдерживают его от официального обвинения Накано во вмешательстве в уголовное разбирательство о хищении.

Он также сообщил, что буквально сегодня, с большим трудом, зарегистрировал постановление о заведении уголовного дела в прокуратуре и Министерстве юстиции. При этом министр Кисабуро Судзуки, хоть и является опытным юристом, позволил себе угрожать прокурору «непредсказуемыми последствиями». Кроме того, потребовал ежедневных докладов о ходе следствия, что является очевидным нарушением прав процессуально независимого прокурора.

Теперь, с горечью отметил Исида, он ожидает, что министр юстиции, находящийся в приятельских отношениях с генералом Танакой, поставит последнего в известность о начале уголовного разбирательства. Это очень осложнит ныне уже несекретное следствие.

Исида предположил также, что теперь подозреваемые могут попытаться скрыть следы своего преступления, уничтожить важные документы и согласовать единую линию поведения в отношении предстоящего следствия…

Уже покинув окружную прокуратуру и направляясь в редакцию, находившийся в непрестанных раздумьях Томба неожиданно для себя отметил, что по безлюдным улицам ночного Токио он передвигается не один. Его сопровождают какие-то неизвестные люди.

Сначала он заподозрил, что, возможно, это грабители. Но таинственные спутники держались на почтительном расстоянии. Если журналист останавливался, они также замедляли своё движение.

Когда Томба достиг редакционного здания и поднялся на свой этаж, не включая свет в служебном кабинете, он смог из окна офиса наблюдать следующую картину. Сопровождавшие его неизвестные подошли к полицейскому, чей уличный пост находился напротив здания редакции «Асахи симбун», и о чём-то минут пять разговаривали с ним.

«Это тоже полицейские, из секретного наружного наблюдения токко, — пришёл к однозначному выводу журналист. — Они вели меня от окружной прокуратуры. Значит, им известно о наших встречах с Исидой, да и, по всей вероятности, об интенданте Микамэ.

Интересно, давно ли я нахожусь под негласным контролем полиции? В любом случае стоит предупредить об опасности встреч со мною русского Алтунина. Он также мог попасть в поле их зрения, — с беспокойством подумал Томба. — Но если это наблюдение токко, то дело о хищениях в военном министерстве имеет под собой весьма серьёзные основания, — размышлял журналист. — В ином случае, зачем полиции следить за мною.

Инициативно она контролировать деятельность корреспондента центральной газеты, тем более находящегося в приятельских отношениях с видными парламентариями, не решилась бы. Выходит, что санкцию на слежку могли дать только очень высокопоставленные лица из военного ведомства.

В этом случае, наверное, интендант Микамэ и депутат Накано правы — генерал Танака рвётся в премьерское кресло, — продолжал анализировать сложившуюся ситуацию опытный журналист. — Все мы, со своим расследованием, встали на пути этого его заветного желания заполучить государственную власть. Тем более что сейчас у него есть реальный шанс — в распоряжении генерала неконтролируемые никем деньги и возможность мобилизовать их и партию Сэйюкай для поддержки своей кандидатуры на предстоящих парламентских выборах.

Но Гиити Танака опасный лидер, — не оставлял своих раздумий Томба, — недаром в журналистском сообществе его считают милитаристом. Своими планами по захвату зарубежных территорий он может привести Японию на путь авантюр и войны. А значит, и ограничений внутренних свобод.

Надо постараться, насколько это в моих силах, довести до общественности опасные последствия прихода Танаки к власти, — пришёл к однозначному умозаключению журналист. — В том числе показав избирателям нечистоплотные методы его предвыборной кампании».

Штаб Министерства сухопутных сил. Сентябрь 1920 года

Полковник Осима, подтянув свой шарообразный живот, навытяжку стоял перед генералами Танака и Яманаси. Оба военачальника нервно кружили по просторному кабинету командующего, переходя из одного его угла в другой.

Напряжение достигло кульминации.

Выслушав доклад Осимы о результатах беседы Хирасы с генералом Розановым, проинформировавшим капитана, что во Владивостоке поручик Алтунин как офицер агентурно-оперативного отдела военной контрразведки был прикрыт должностью сотрудника Кредитной канцелярии, все присутствовавшие согласились с единственной понятной им версией о целях пребывания этого русского в Токио.

Но более всего японских генералов потрясло то, что из императорского Министерства юстиции поступили сведения о начале прокурором Исида секретного расследования в отношении Специального фонда военного министерства.

При этом есть весомые основания предполагать, что следствие сосредоточится на выяснении возможной их личной причастности к хищению государственных средств из этого фонда.

Генерал Танака был в бешенстве. Он немедленно дал команду своему заместителю срочно подготовить приказ об увольнении с воинской службы интенданта второго ранга Микамэ.

Как профессиональный военный, Танака хорошо усвоил, что самая лучшая оборона это наступление… А ещё быстрота. Недаром его настольной книгой был трактат «Искусство войны», где китайский мыслитель Сунь-цзы писал: «Будь быстрым подобно грому, когда не успевают зажать уши. Действуй подобно молнии, когда не успевают моргнуть, чтобы не ослепнуть от вспышки».

Танака предложил в тексте приказа не стесняться, использовать для обоснования увольнения интенданта формулировку «за хищение казённого имущества и растрату ценных бумаг». При необходимости, если Яманаси также сочтёт целесообразным, любую другую подходящую фразу с аналогичным смыслом. И в обязательном порядке попытаться возбудить уголовное преследование бывшего офицера по данному обвинению.

Несколько успокоившись, Танака обратился к присутствующим подчинённым:

— С предателем дело ясное. Что будем делать с прокурором, его следственным делом, а также с русскими Розановым и Алтуниным? — вопросительно посмотрел командующий на своего заместителя.

— Надо задействовать все наши возможности для прекращения этого разбирательства. Или иного формулирования его целей, — предложил генерал Яманаси. — Для этого у нас есть некоторые основания…

Как вы помните, уважаемый Танака-сан, — пояснил заместитель, — на формирование Секретного фонда с началом экспедиционной операции было получено высочайшее согласие. Оно, в свою очередь, подтверждено последующим правительственным решением.

В счёт золотых поставок из России выпускались облигационные векселя банками «Тёсэн» и «Тайвань», в которых именно империя выступает основным держателем акций. Желательно проконсультироваться с заместителем министра финансов Отохико Итики. И перевести Секретный фонд в разряд специального счёта чрезвычайных военных расходов.

В этом случае любая интрига вокруг фонда и Специального счёта будет касаться лишь известных проблем «излишков» бюджета. В природе которых, как уже постановило правительство, разобраться невозможно по причине понесённых непредвиденных военных расходов.

Этот Специальный счёт предполагается в ближайшее время закрыть, списав тем самым и бюджетные излишки. А вместе с ним и фонд…

Яманаси ненадолго задумался и затем обратил внимание присутствующих на то, что его особенно тревожило:

— С прокурором Исида договориться невозможно. Однако запланированного им допроса генерала Розанова надо, каким угодно способом, избежать.

Розанов уже давно собирался выехать из Японии. Пусть полковник Осима, если вы согласны, многоуважаемый Танака-сан, ускорит его отъезд из империи в «неизвестном направлении», — закончил излагать свои соображения заместитель командующего.

Полковник Осима, пребывавший в некотором оцепенении на протяжении монолога Яманаси, ожил и подхватил рассуждения генерала:

— Что касается русского поручика, ситуация выглядит и сложно и просто. Гарантом его пребывания в Японии выступает военный атташе Подтягин. С последним у нас, как у разведки, контакта нет. В случае высылки Алтунина из империи атташе может поднять скандал.

Но при изучении сводок токко о встречах русского с журналистом мне показалось, что во взаимоотношениях поручика с корреспондентом Томба можно усмотреть разведывательные намерения Алтунина. И в этом случае вполне реально обвинить его в военном шпионаже. Возможно даже в пользу большевиков. Надо лишь задержать его в момент получения им каких-либо, а точнее любых, материалов от газетчика «Асахи симбун», — отрывисто доложил Осима.

Командующий, слушая подчинённых и несколько раз пройдя вдоль кабинета, наконец-то уселся в своё массивное кресло и после непродолжительной паузы, произнёс:

— План неплохой. Однако, уважаемый Яманаси-сан, в первую очередь проконтролируйте лично уничтожение всех документов фонда. Прежде всего, известного бухгалтерского журнала.

После разговора с заместителем министра Итики проинформируйте о предпринимаемых нами мерах руководство Иокогамского валютного банка и банка «Тёсэн»…

Обращаясь к полковнику Осиме, генерал дал указание:

— С ближайшим же пароходом надо организовать отъезд Розанова из Японии. О котором никто, прежде всего прокурорские работники и журналисты, не должен знать…

Если бывший командующий Приамурским округом, по каким-либо личным обстоятельствам, будет затягивать со своим выездом, воздействуйте на него через представителя атамана Семёнова в Токио генерала Рябикова.

Ваш отдел уже давно и результативно поддерживает с ним, как с недавним руководителем военной контрразведки Колчака, тесные партнёрские контакты. Надо реализовать этот канал в наших интересах.

Кроме того, оба русских генерала, Розанов и Рябиков, находятся в приятельских отношениях…

Продумайте в деталях ваше, полковник Осима, предложение в отношении «финансиста-поручика», — продолжил распоряжения Танака. — Если утвердитесь в своём решении, вся шпионская инсценировка должна выглядеть убедительно и правдоподобно.

Но с газетой, как мне представляется, в преддверии парламентских выборов связываться не стоит. Хотя я не испытываю симпатий к корреспонденту Томба-сан.

Может быть, целесообразнее ограничиться демонстрацией нашего намерения предъявить обвинение русскому в военном шпионаже против империи. Доведя их, как и сведения о подлинной ведомственной принадлежности поручика, до генерала Подтягина. Он человек опытный, быстро поймёт, чем это угрожает его нынешнему подчинённому, сам ускорит его выезд из Японии.

Я же, в свою очередь, — резюмировал Гиити Танака, — потребую от премьер-министра, а также через Министерство юстиции и Общество патриотов, проведения разбирательства по факту возбуждения уголовного дела в отношении военного ведомства.

Это надо расценивать как попытку подкупленных «красными агентами» наших недоброжелателей бросить тень на армию

Есть ли другие дополнительные предложения? — обратился к офицерам командующий.

— Господин генерал, — слово вновь взял Осима, — мне представляется, что в этих условиях ваша запланированная встреча с находящимся в Токио атаманом Семёновым крайне нежелательна. Если вы не возражаете, пусть он встречается только с представителями Русского посольства. По линии нашей разведки его будет опекать лишь майор Синкэй Куроки…

— Согласен, — поддержал полковника командующий и добавил:

— Тем более что все эти заумные проекты атамана об учреждении независимой Русско-монгольской окраины или продвижение им идеи панмонголизма, якобы призванных сыграть роль буфера на пути большевиков и их идеологических концепций, входят в противоречие со стратегической линией империи. Иными словами, с нашим долгосрочным курсом на создание подконтрольных территорий на всём пространстве Северо-Восточной Азии.

Глубоко задумавшись, Танака затем вернулся к разговору и подчеркнул:

— И не только на нём! Готовясь к парламентским выборам, я уже длительное время размышляю над будущей стратегией, которая должна привести Японию к господствующему положению в Азии. А указанное ни в какой мере не согласуется с идеями о государственной независимости других народов Северо-Востока…

Завершая экстренное и непродолжительное совещание, командующий всё же счёл возможным дать следующее распоряжение:

— Генералу Розанову передайте мои наилучшие пожелания, а также вручите ему соответствующий памятный подарок-сувенир от меня. Естественно, в пределах сумм, выделяемых на представительские расходы, — напомнил и уточнил Танака.

Про себя же генерал подумал: «Легко вскочить на спину тигра, но сложно спрыгнуть с неё». И в очередной раз отметил непреложную мудрость древнего восточного афоризма.

Глава III

Неутешительные итоги

Парламентарии Накано, Киёсэ, Хатаяма; «Меморандум Танаки», смерть Исиды, несостоявшееся следствие Токийской прокуратуры, следователь Кумагая, министр юстиции Судзуки, покаяние Микамэ, отъезд Алтунина, одиночество Клёновой.

Русское посольство в Токио. Сентябрь 1920 года

Генерал-майор Подтягин чётко не представлял, как ему лучше начать предстоящий сложный разговор с Алтуниным.

Вызванный накануне в Министерство сухопутных сил, атташе был поставлен начальником протокольного отдела японского военного ведомства в известность о том, что, якобы по их достоверным сведениям, Алтунин является не только сотрудником Кредитной канцелярии, но и профессиональным разведчиком, офицером военной контрразведки.

Начальник отдела при этом подчеркнул, что, учитывая союзный характер японо-русских отношений, Министерство недоумевает, по какой причине он при въезде в Японию утаил подобные важные сведения о своей личности.

Но не эта информация смутила престарелого Михаила Павловича. Генерал уже давно догадывался, что в Токио поручик занимается не только финансовыми вопросами.

Последовавший затем акцент сотрудника протокольной службы на том, что японские власти подозревают его подчинённого в военном шпионаже, уже всерьёз обеспокоил атташе.

Если это каким-либо образом соответствует действительности, то высказанное японцами обвинение, в условиях шаткости положения посольства и невозможности защитить соотечественника, открывает неприятную перспективу возможного судебного преследования Алтунина. Японцы большие мастера на провокации различного рода в отношении иностранных подданных.

«Может быть, им сейчас выгодно найти "русского шпиона" среди служащих посольства, — размышлял Подтягин. — Тем более что после начала эвакуации американцев из Приморья в их отношениях с США возникли сложности и, по-видимому, требуется любым способом обосновать дальнейшее пребывание японского Экспедиционного корпуса на российской земле? Для этого русский шпион, да ещё работающий на красных, как уточнил сотрудник протокола, явно пригодится.

На фоне последних заявлений американского консула в Токио о недопустимости нарушений японцами территориальной целостности России, а также ведущихся в Пекине переговоров о признании Японией власти большевиков, шпионский скандал может получить широкую огласку. И тогда судьба поручика приобретёт непредсказуемый оборот. Тем более что в Приморье одно русское правительство приходит на смену другому, и кто в конечном итоге возьмёт верх, одному богу известно.

Мне же как военному агенту, — размышлял генерал, — в это смутное время необходимо любым способом продолжить присутствие в Японии, поскольку именно на меня замыкаются все русские воинские финансовые счета в японских банках…

При всяком раскладе, — продолжал анализировать Подтягин, — нынешний пост я должен сдать лишь законному преемнику, если таковой появится в Токио. Так как подотчётные деньги казённые, и я головой отвечаю за их сохранность».

* * *

Когда Алтунин и Клёнова вошли в кабинет генерала, Михаил Павлович приступил к непростому разговору:

— Вы вдвоём прямо неразлучны! Даже к начальству ходите вместе. Не подумайте, я не против этого. В нынешнее сложное время мы все должны держаться друг друга. Однако перейдём к делу. Хочу посоветоваться с вами по деликатным, но важным обстоятельствам. Может статься, что они касаются вас обоих. Сегодня я был вызван в здешнее Министерство сухопутных сил…

И далее военный атташе в подробностях передал состоявшийся у него разговор с начальником японского протокольного отдела, высказав свои предположения о перспективах развития ситуации вокруг поручика.

После возникшей недолгой паузы заговорил Алтунин:

— Уважаемый Михаил Павлович! Я должен извиниться перед вами, что вовремя не сказал всего о себе. Мария не имеет отношения к проблемам, которые я собирался решить в Токио.

Сейчас у меня есть материалы и свидетельские показания об обстоятельствах хищения золота из Владивостокского отделения Госбанка. Однако переговорить по этим вопросам с основным подозреваемым — генералом Розановым, мне не удалось. Он где-то скрывается в Иокогаме…

Военный атташе прервал поручика:

— Не трудитесь его искать в Японии. Он ещё неделю назад выправил в посольстве заграничный паспорт и, не прощаясь, поспешно покинул острова. Лично у меня давно были большие сомнения в его порядочности. Ведь именно через него переправлялись некоторые военные грузы в адрес адмирала Колчака, но порой так и не доходили до конечного получателя.

Тем более что он, действительно, по прибытии в Японию открыл на своё имя крупные счета в местных банках. Эти депозиты мне как военному агенту неподотчётны. А указанное — прямое нарушение инструкции о порядке расходования военных средств. Но бог с ним, это на его совести…

Вам, поручик, следовало бы подумать, как поступить с обвинениями японцев в ваш адрес. Ведь под угрозу может быть поставлена и ваша спутница, Мария Петровна…

Не дожидаясь ответа поручика, военный атташе продолжил:

— Я переговорил по этой проблеме с нашим послом. Он принял решение перевести госпожу Клёнову в штат посольства. И назначить её на должность кассира в бухгалтерии миссии. Должность скромная, но пользуется дипломатическим иммунитетом. Как вы на это смотрите, Мария Петровна?

— Я не возражаю. Тем более что сейчас работа по линии Кредитной канцелярии завершена. А куда и как возвращаться в Россию, я пока не знаю. А что думает об этом Вячеслав Борисович? — вопросительно посмотрела девушка на поручика.

Алтунин взял за руку Марию, слегка сжал её ладонь и произнёс:

— Не беспокойтесь и не размышляйте обо мне. Уважаемый Михаил Павлович предлагает совершенно верное и, наверное, единственное в этой ситуации решение. И вам следует с ним согласиться.

— Ну, вот и ладно, — поспешил заявить генерал. — Однако что делать с вами, господин поручик? Японцы слов на ветер не бросают. Может быть, хотя бы на время перебраться в Шанхай или Харбин? Да и вывезти, как вы выразились, собранные материалы и свидетельские показания?

— Наверное, я так и поступлю. Но мне необходимо провести ещё несколько встреч в Токио. Через неделю я доложу вам о дате моего отъезда, — уже спокойным тоном заключил Алтунин.

— Хорошо. Держите меня в курсе всех событий, которые могут иметь отношение к вашей личной безопасности. Будьте осторожны, встречи с вашими японскими друзьями проводите кратко. Желательно без каких-либо материалов, которые могут носить характер улик, — дал рекомендации и подчеркнул атташе. Довольный, что казавшийся ещё несколько минут назад сложным разговор с Алтуниным так благополучно завершился, генерал дополнительно сообщил:

— Поскольку вы собираетесь выехать из Японии, прошу учесть следующую информацию… Здесь, в Токио, сейчас находится атаман Семёнов. Личность авантюрная и достаточно сложная.

Он уже несколько раз встречался с послом Абрикосовым и мною. Требовал оказать поддержку в вопросе передачи ему денег и золота, ранее предназначенных на закупку снаряжения для Сибирской армии адмирала Колчака. Подключил к решению этой неоднозначной проблемы своего нового представителя в Токио, бывшего начальника штаба армии и Восточного фронта и вашего, поручик, прежнего шефа, — генерала Рябикова.

Оба грозят, что если мы с послом не встанем на их сторону, они организуют судебное разбирательство. И в любом случае заставят японские банки выдать деньги лично атаману как главе Восточной окраины.

Генерал задумался, затем, вздыхая, заметил:

— К сожалению, у Белого движения нет достойных вождей. Это одна из причин поражения адмирала. Империя не смогла породить верных сынов, которые в годину испытаний подняли бы знамя борьбы, и повели за собой народ. Это наша беда. Однако таких «атаманов», как Семёнов, предостаточно.

Что касается меня, то я не могу пойти на признание казённых денег личными. Если всё же он подаст заявление в японский суд, — резюмировал военный атташе, — то посольству придётся нанимать адвокатов.

Тем более что атаман уже успел заручиться поддержкой некоторых японцев, которые выступают якобы свидетелями того, что именно он передавал им золото. И они открывали по его поручениям счета в местных банках…

— А кто эти свидетели? — уточнил поручик.

— Всех я не знаю. Но рядом с атаманом постоянно вертится японский майор Синкэй Куроки. Он, по всей видимости, будет играть роль основного свидетеля. Другой — некий бизнесмен Сирокава, владелец фирмы «Торокоси»…

— Куроки мне хорошо известен. Это сотрудник разведывательного подразделения Генерального штаба Японии. Он был прикомандирован к атаману ещё в Чите. Так что они давно знакомы и поддерживают, как полагал начальник агентурно-оперативного отдела полковник Блонкис, доверительные отношения.

Что касается Сирокавы — он установленный агент майора, — пояснил Алтунин.

— Во всяком случае, я уже отказался от дальнейших встреч с атаманом, — подчеркнул военный атташе, — и подготовил официальное письмо, которое перешлю ему почтой как уведомление. Можете ознакомиться с его текстом, а также с посланием, которое я накануне получил от Семёнова, — предложил генерал и передал поручику письмо и листок с проектом своего ответа атаману.

Текст письма войскового атамана генералу Подтягину был достаточно краток и лаконичен:

«Милостивый государь Михаил Павлович!

Сим ставлю Вас в известность, что золото, которое принадлежит мне и находится на Вашем счете в Иокогамском валютном банке, отныне передано мною, в соответствии с доверенностью, японскому подданному Синкэй Куроки.

Всегда Ваш, Командующий войсками Восточной окраины генерал-лейтенант Г. Семёнов».

Проект же ответного письма атаману от военного атташе завершался нехарактерной для пожилого и всегда уравновешенного Михаила Павловича эмоциональной фразой:

«…Пока, до окончательного решения суда, все казённые деньги будут находиться под арестом. Я не допущу, чтобы на государственное достояние России наложили свои грязные лапы Куроки и иные Ваши подельники-японцы…»

От себя генерал-майор добавил, что в случае вынужденного оставления своей должности он планирует перечислить финансовые активы военной миссии из Японии в Югославию или в Париж на имя Великого князя Николая Николаевича. Или генерала барона Врангеля как старшего воинского начальника.

Высказал предположение, что таким образом они могут попасть в распоряжение Особого совещания Русского общества Красного Креста. Дополнительно сообщил, что уже посоветовался по этому вопросу с финансовым агентом посольства Карлом Карловичем Миллером как главным распорядителем русских заграничных активов в Токио.

Последний, как разъяснил генерал, надеется на открытие во Франции так называемого Русского национального банка или фонда. Но определённости с их учреждением ни у кого пока нет.

Одновременно атташе просил Алтунина учесть, что он как военный финансовый агент был вынужден для сохранения активов в Иокогамском валютном банке дать письменное обязательство Токийскому полицейскому управлению не «выбирать деньги со счетов» до решения компетентного суда. Это его заставила сделать угроза предстоящего судебного иска Семёнова.

Военный атташе также спросил поручика, в чей адрес он намерен переправить собранные «следственные показания». Тем более что, по его данным, сама Кредитная канцелярия во Владивостоке уже прекратила существование.

Как бы размышляя вслух, поручик ответил:

— Честно, не представляю, Михаил Павлович! Наверное, сейчас главное их сохранить, но я обязательно подумаю над вашими словами. За информацию в отношении атамана Семёнова — благодарю!

— Господин поручик! — вновь обратился к нему генерал, — Когда вы станете размышлять над тем, кому вручить материалы своего расследования, было бы неплохо задуматься, кто ныне, в итоге, хозяин царских ценностей и финансовых активов.

И далее, несколько взволнованно, Подтягин разъяснил свою позицию:

— Империи приходят и уходят. Вот сейчас рухнула Австро-Венгерская, на грани краха многовековая Османская Порта. Да и другие монархии переживают не лучшие дни.

Это, по всей вероятности, логичный путь любых гигантских надгосударственных образований — пережить расцвет и упадок. Однако народы империй остаются. И они единственные законные наследники всего, что создано и накоплено веками на территориях их проживания…

Внешне немного успокоившись, Подтягин резюмировал:

— Поэтому советую передать материалы следствия тем властям, которые, на момент принятия вами решения, будут представлять интересы большинства народа, — ещё раз подчеркнул военный атташе. — А не его, даже уважаемую нами, часть…

Алтунин искренне пожалел, что не открылся старому русскому генералу сразу же по приезде в Токио.

Токио. Полицейский участок у железнодорожной станции «Камата». 30 октября того же года

Токийский квартал Камата, расположенный в южной части города, и одноимённая железнодорожная станция, — рядовые, ничем не примечательные районы японской столицы. Иностранцы редко забредают в подобные городские анклавы. Осматривать здесь нечего, магазины такие же, как и в других районах.

Открытие станции «Камата» произошло в 1901 году. Это позволило ввести в эксплуатацию известную железнодорожную линию Токайдо, связавшую столицу с портовым, промышленным и финансовым центром в городе Кобе.

Ныне вокруг станции находятся городские спальные кварталы из однотипных трёх- и пятиэтажных жилых построек, да многочисленные сопутствующие им торговые, главным образом текстильные, ряды и лавки…

* * *

В тот злополучный день следователи Токийской окружной прокуратуры уже второй час осматривали место происшествия — под мостом у железнодорожной станции «Камата».

Помощники прокурора Накадзима Сабуро и Окавара Сигэнобу долго не могли прийти в себя, до глубины души потрясённые после опознания найденного трупа. Это было тело их руководителя и товарища — старшего следователя Мотои Исида.

Составленный протокол осмотра места преступления кратко гласил:

«30 октября сего года, в пять часов утра, обходчик железнодорожных путей Томосабуро Коминэ, 27 лет, осматривая железнодорожное полотно на участке: станция «Камата» — станция «Омори», обнаружил труп мужчины, плавающий в воде под железнодорожным мостом.

Срочно прибывшая к месту происшествия следственная бригада прокуратуры и инспектор полицейского управления района Омори, осматривая извлечённое из воды тело, в правой руке которого был зажат зонтик, установили, что это труп старшего прокурора Токийской окружной прокуратуры Мотои Исида.

Удалось выяснить, что вечером, 29 октября, Исида присутствовал на вечеринке, где находились десять человек, отмечавшие проводы сослуживца к новому месту работы.

В 21:30 в ресторан японской кухни «Хисаго», расположенный в токийском районе Хибия, где проходило застолье, по телефону позвонила неустановленная женщина, позвала к аппарату Исиду, после чего прокурор вышел из ресторана один.

Как свидетельствуют участники вечеринки, в том числе сотрудники прокуратуры Накадзима и Окавара, звонила якобы супруга Исиды. Завершив разговор по телефону, Исида, прощаясь со своими сослуживцами, сказал: «Возникло срочное дело, прошу меня извинить».

Опрос супруги Исиды показал, что она по телефону не звонила и не знает, где находился её муж. Дом прокурора расположен в районе Итигая, в противоположном направлении от района, где обнаружен труп.

Проверка высказанного предположения, что смерть прокурора могла наступить в результате несчастного случая, пока не подтвердилась. На теле погибшего нет видимых следов от удара при столкновении с поездом.

Вместе с тем озвучена предварительная версия, что Исида якобы мог сесть на электричку в районе Юракутё (квартал расположен вблизи от места нахождения ресторана «Хисаго») и отправиться в дом одного из своих родственников, проживающих в квартале Санно района Омори.

Возможно, для этого он сделал пересадку, вышел на станции «Камата» и по пути в обратную сторону (в направлении, где находится дом его родственника) был задет (сбит) проходящим поездом.

Находясь в полусонном состоянии, он мог погибнуть под железнодорожным мостом…»

* * *

Прибыв в прокуратуру, следователи принялись анализировать возможные, более правдоподобные, версии трагического происшествия. К ним присоединился и старший следователь Макото Кумагая.

Он был ровесником и сокурсником Исиды по юридическому факультету Токийского университета. В прокуратуре слыл опытным дознавателем-аналитиком, которому поручали наиболее сложные и запутанные дела уголовного характера, в основном убийства.

Ознакомившись с первичными материалами осмотра места происшествия, Кумагая высказал однозначное соображение:

— Нет никакого сомнения, это насильственная смерть! При столкновении с поездом на теле жертвы остаются чётко видимые следы удара. Кроме того, любой предмет, будь то зонтик, портфель или папка, по законам динамики, вылетают из рук пострадавших, как бы крепко он их ни держал. А в руке покойника зажат зонтик.

Даже если человек испугался неожиданно приближающегося поезда и от испуга полетел в воду, высота моста над рекой крайне незначительна — не выше трёх метров. Да и сама речка неглубокая. Падение взрослого мужчины с такой высоты в воду неспособно привести к его гибели.

Если всё же он ударился при падении о какой-то предмет — донный камень или железные перила ограждения моста, то и в этом случае на его теле, прежде всего на голове, также были бы видимые следы смертельного ушиба.

Надо срочно провести вскрытие трупа, — заявил аналитик Кумагая, — я уверен, оно подскажет истинную причину кончины Исида-сан. — Необходимо также установить точное время происшествия. Вечером не так уж много поездов курсирует на этой железнодорожной ветке. Опросить машинистов, осмотреть железнодорожные составы на предмет выявления следов столкновения с человеком.

Далее он продолжил:

— Поскольку имеем дело с убийством прокурорского работника, основная версия должна проистекать из материалов, которые он расследовал, в частности, в последнее время. А Исида-сан, как мы все знаем, вёл секретное следствие по обвинениям в хищениях в военном ведомстве. Давайте сосредоточимся на этом главном направлении поиска возможных версий.

Завтра с участием понятых, — предложил Кумагая, — я проведу исследование всех записей Исида-сан в его ежедневнике и журнале приёма посетителей в окружной прокуратуре. Важно установить, с кем он как следователь встречался накануне трагедии и планировал увидеться в ближайшие дни.

Желательно также ещё раз опросить супругу покойного, не говорил ли он ей об угрозах в свой адрес. Определить, кто из знакомых семьи прокурора, прежде всего из числа женщин, был осведомлён об участии Исида-сан в той ресторанной вечеринке.

Старший следователь внимательно посмотрел на своих товарищей и принялся конкретизировать мероприятия предстоящего расследования:

— Кому-то из нас, я поручаю это тебе, Накадзима-сан, следует поминутно прохронометрировать вероятный маршрут движения нашего покойного товарища из ресторана до места обнаружения его трупа.

По результатам произвести поиск и опрос возможных очевидцев по всем пунктам, в том числе на железнодорожных пересадках, где он мог находиться в тот злосчастный вечер. Целью поиска станет обнаружение свидетелей пребывания Исида-сан в данных районах. Глубоким вечером он не мог остаться незамеченным для окружающих.

Есть смысл опросить всех мэцукэ и уличных полицейских кварталов, по которым, возможно, пролегал маршрут движения Исида-сан. Они могли подметить что-то необычное в его поведении или же в окружающей обстановке на подконтрольной территории.

Кроме того, прошу учитывать, что район обнаружения трупа необязательно связан с местом преступления. Тем более что он найден в воде. Его могло снести до района станции «Камата» течением. Правда, речка там небольшая. Но в сезон дождей может стать бурной.

По-видимому, целесообразно запланировать после вскрытия и анатомирования тела проведение следственного эксперимента для подтверждения факта сноса трупа течением или его опровержения. Но в любом случае предстоит найти действительное место смерти Исида-сан.

— Тебе, Окавара-сан, — продолжал Макото Кумагая, — надо под протокол опросить всех без исключения присутствовавших на вечеринке. При этом уточнить у них, много ли саке выпил покойный прокурор, не интересовались ли посторонние лица датой и временем организации застолья, какие предположения есть у них по поводу «срочного дела», о котором упомянул Исида-сан перед своим выходом из ресторана.

Расспроси также официанта ресторана, позвавшего прокурора к телефону. В частности, на предмет установления того, как представилось ему звонившее лицо, был ли это мужской иливсё же женский голос.

Не сочти за труд, Окавара-сан, — вновь принялся развивать план предстоящего расследования старший прокурор, — но тебе необходимо найти родственника Исида-сан, проживающего в квартале Санно, который расположен неподалёку от станции «Камата».

Для меня пока совершенно необъяснимо, что мог делать прокурор ночью в этом захолустье. Если, конечно, не подтвердится предположение о его встрече с проживающим здесь родственником. У него предстоит уточнить, была ли договорённость между ними о приезде прокурора к нему вечером 29 октября…

В свою очередь я займусь изучением всех материалов последних следственных дел нашего товарища, — подчеркнул Кумагая, — в них, возможно, и кроется настоящая причина гибели Исида-сан.

Как вы знаете, недавно я вёл долгое следствие по делу об убийстве председателя государственной железнодорожной корпорации господина Симояма. Обстоятельства трагической смерти этого господина, способ и метод убийства во многих деталях, я бы сказал, даже в мелочах, совпадают с обстоятельствами кончины нашего друга.

В том случае причиной покушения была политическая месть. Преступники, заметая следы, смерть своего идеологического конкурента также хотели представить как несчастный случай на железнодорожном транспорте. Тем более что напряжённость движения в Токио высокая. Платформы в часы пик переполнены, и зачастую подвыпившие пассажиры по неосторожности падают на рельсы…

Предполагаю, что и следствие по поводу гибели Исида-сан тоже будет длительным и сложным. Но прежде всего надо дождаться результатов медицинской экспертизы, — завершил свои рассуждения старший прокурор.

Потрясённые, но и воодушевлённые товарищи разошлись. Все они осознавали, что предстоит неординарное следствие, однако были уверены, что доведут его до конца. По пути из прокуратуры обсуждали, что их супруги также не знают, как скоро вернутся их мужья домой, и вернутся ли…

Японские дружеские застолья сослуживцев в ресторанах — давняя традиция островитян. Жёны по вечерам не ждут своих мужей, те подолгу задерживаются на работе, а затем на посиделках с товарищами, что одновременно является логическим продолжением их трудовой деятельности.

Нередко случается и так, что супруга ожидает своего «господина» только в воскресные дни. В другие он может заночевать в придорожной гостинице-ночлежке. Вот и жёна покойного, как полагали его товарищи-коллеги, не беспокоилась по поводу длительного отсутствия мужа в тот трагический вечер.

* * *

…А на следующий день следователи были шокированы неожиданной и невероятной новостью.

От министра юстиции в окружную прокуратуру поступило распоряжение о передаче следствия по делу о смерти прокурора Исиды в Следственный департамент Главного полицейского управления Японии. А также утверждённое министром прошение супруги покойного о похоронах тела Исида-сан без вскрытия и анатомирования под предлогом того, что буддийское вероисповедание умершего не позволяет отделять душу от тела.

Как поняли работники прокуратуры, глава Министерства юстиции Касабуро Судзуки, опасаясь придания этому делу политической окраски, решил прекратить дальнейшее следствие по факту смерти Мотои Исиды.

Судзуки Касабуро, с 1920 по 1924 год министр юстиции, затем министр труда в кабинете премьера Г. Танаки (1927–1928), вновь министр юстиции (1931–1932). Один из основных подозреваемых в организации убийства прокурора М. Исида.

Тем более что все утренние центральные газеты уже пестрили заметками о его загадочной гибели, описывая подробности последнего следственного дела неподкупного прокурора в отношении хищений в Министерстве сухопутных сил.

Газеты, в том числе редакционная статья «Асахи симбун» за подписью корреспондента Минору Томба, напрямую увязывали гибель прокурора с коррупцией среди верхушки военного руководства. Называя «главным коррупционером» генерала Гиити Танаку.

Досталось от газетчиков и самому министру юстиции Судзуки, которого они обозначили как ближайшего приятеля «главного коррупционера», его однопартийца по участию в деятельности Сэйюкай.

Как печальный итог, следователи пришли к согласию в том, что возобновить расследование в рамках прокуратуры им, по крайней мере в ближайшее время, не удастся. Вести же самостоятельное разбирательство крайне затруднительно. Тем более что в прокуратуру уже поступило указание о расформировании следственной бригады Исиды и откомандировании её членов, хотя и с повышением, в префектуральные отделения.

Токио. Японский парламент. 1 ноября того же года

Слуги японского народа — депутаты парламента — люди разные. Но всегда их объединяет одно — интересы своих избирателей они ставят выше государственных.

По-видимому, в этом есть резон. Ведь народ и есть государство в широком понимании этого слова. Во всяком случае, не только в том, как это ощущается его бюрократической частью.

Для японского парламентария и международные дела интересны лишь в подтексте, созвучном интересам префектуры, население которой выступает избирательной базой его предвыборной кампании. Даже получив депутатское кресло и став впоследствии министром какого-либо ведомства, парламентарий и тогда все свои таланты направит на получение бюджетных средств на реализацию проектов родной префектуры.

Заниматься же собственно делами государственного учреждения он фактически не будет. Поскольку для этого у него, как правило, нет соответствующих знаний и образования.

Однако есть заместители-бюрократы — профессионалы в данной области, которые в публичную политику вторгаться не вправе. Поэтому депутат-министр или парламентский заместитель министра перепоручают текущую работу специалистам-чиновникам, глубоко не вникая в конкретную деятельность подотчётных им государственных ведомств.

Порой со стороны это выглядит несколько странно.

Так, в ходе переговоров по какой-либо сложной международной проблеме депутат-министр демонстрирует очевидную некомпетентность, и даже глупость в суждениях. Тогда сопровождающие его кадровые сотрудники ведомства беззастенчиво обрывают своего патрона, подсовывая министру заранее заготовленный на этот случай для обсуждения вариант письменных вопросов-ответов.

В этом смысле и депутат нижней палаты парламента, бывший журналист «Асахи симбун» Сэйго Накано, не был исключением.

На очередных слушаниях по расходованию бюджета, действуя в своей излюбленной манере борца за возрождение истинно самурайского духа, он в который раз обратился к коллегам, таким же слугам народа, с предложением завершить разбирательство о хищениях в военном ведомстве, возглавляемом генералом Гиити Танака.

В своей речи в парламенте он, в частности, утверждал:

— Нет никаких сомнений, что генерал Танака, используя служебное положение, неоправданно затянул выяснение инцидента о русских «золотых слитках» периода военной интервенции в Сибири. Указанное золото составляло основу так называемого Секретного фонда военного ведомства.

Финансовые средства из этого подконтрольного генералу фонда, в размере не менее трёх миллионов иен, направлялись на поддержку политической деятельности самого командующего сухопутными силами в рамках общества Сэйюкай.

Поскольку имеется много свидетелей данного преступления, а также документальных материалов и доказательств, собранных по этому обвинению следственной бригадой ныне покойного прокурора Мотои Исиды, необходимо, в процессе функционирования парламентской комиссии по наблюдению за расходованием бюджета, возобновить расследование преступных деяний генерала Танаки.

Кроме того, и мой коллега, депутат Итиро Киёсэ из фракции «Синсё курабу», сегодня также обратился к правительству с запросом — объяснить причину длительной неурегулированности специального счёта военных расходов. У него, как и у меня, есть веские основания сомневаться в том, что у правительства были некие секретные цели, которые оно преследовало в период оккупации Сибири. И в отношении которых нет упоминания в Декларации 1918 года о вводе наших войск в эту страну…

Киёсэ Итиро (1884–1967), выпускник университета Киото, адвокат, с 1920 по 1952 год шесть раз избирался депутатом нижней палаты парламента. Представлял интересы Либерально-демократической партии. В ходе Токийского международного трибунала руководил работой японской группы адвокатов.

Однако речь депутата Накано, а также последующее выступление Итиро Киёсэ, вызвали лишь бурную перебранку в депутатском корпусе. В результате чего выступавшие были наказаны лишением слова, а само заседание императорского парламента приостановлено.

После того как работа сессии парламента всё же была восстановлена, депутат от партии Сэйюкай — Итиро Хатаяма — на основании ответов, полученных от премьер-министра, министров юстиции и сухопутных сил, поставил вопрос о Секретном фонде и «золотых слитках» на голосование.

Хатаяма Итиро (1883–1956), уроженец Токио. В 1927 году — личный секретарь премьера Г. Танаки. В 1945 году основал Либеральную партию Японии. Премьер-министр страны (1954–1956). В 1956 году вёл в Москве переговоры о нормализации японо-советских отношений.

Резолюция парламента была принята в соответствии с докладом председателя комиссии по наблюдению за расходованием бюджета. И она гласила: «На формирование указанного фонда поступила санкция императора. А уже проведённое разбирательство о «золотых слитках» пришло к выводу об отсутствии оснований для возбуждения судебного дела»…

Кроме того, по мнению большинства депутатов, «ораторство» Накано преследует целью дискредитировать заслуженного генерала, а сам депутат «покраснел и занимается пособничеством большевикам».

Против него инициативной группой, состоящей из парламентариев общества Сэйюкай, планируется начать разбирательство по поводу причастности Накано к агентуре «Третьего интернационала». Есть также мнение о целесообразности сформировать специальный парламентский Комитет по делу этого депутата, который, к тому же, подозревается в получении взяток от «представителей Москвы»…

После подобных обвинений парламентарий Накано с ещё большим усердием принялся демонстрировать свою лояльность Трону.

В газетных статьях и выступлениях в парламенте стал «аргументированно» доказывать неизбежность и важность установления в Японии тоталитарного режима. Наподобие того, какой в последующем существовал в фашистских Германии и Италии, и с лидерами которых Накано встречался лично, стремясь копировать их стиль.

Именно этот депутат стоял у истоков японской концепции «Продвижения на Юг». В ней он призывал к «освобождению Азии», к построению Великой сферы её сопроцветания. Естественно, под руководством Японии и при условии «сокрушения здесь англосаксонского господства».

Трансформация политических пристрастий этого депутата вполне объяснима.

Несмотря на бурное развитие в Японии того периода вестернизации, в этом движении содержалось явное противоречие. Ибо на данном пути невозможно было утвердить Японию в качестве «западного» государства.

Для её самоутверждения требовался ещё и ярко выраженный национализм, предполагающий апелляцию к собственной культуре и национальной самобытности, а также отпор Западу в его усиливающихся попытках контролировать островную империю.

Вскоре страна вернулась к собственным традициям и воинствующему национализму. Первая победа азиатского государства над западной державой, прежде всего сокрушительное поражение России в войне 1904–1905 года, ещё более склонило Японию к «паназиатизму».

Поражение Германии в Первой мировой войне показало японцам, насколько ложным был облик Европы как очага свободы и просвещения. Крах немецкой империи означал также крушение одного из самых популярных в Японии образцов для подражания, принятых в период «реставрации Мэйдзи».

Но стремление во всем следовать примеру Германии для многих японских политиков тогда по-прежнему оставалось доминирующим.

В Японии, как и в Германии, послевоенный катастрофический кризис в экономике усилил чувство растерянности и политический радикализм.

Убеждение, что будущее благосостояние империи может быть достигнуто лишь при полной независимости от глобальных рынков и подводных течений мировой политики, прочно укоренилось в умах японских парламентариев. И усилило позиции ультранационалистических лидеров.

Господствовала концепция о том, что независимость должна быть обеспечена включением китайского или, по крайней мере, маньчжурского или северо-китайского рынков, в японскую сферу влияния. Это стало почти евангелием для экспансионистов всех мастей, в том числе для автора (или авторов) «Меморандума Танаки».

Их мечты реализовались в ходе захвата Маньчжурии и, позднее, Северного Китая.

Вмешательство Лиги Наций, которая направила на Дальний Восток специальную комиссию для разбирательства агрессивных актов Японии, вызвало в Стране восходящего солнца антипатию к международному партнёрству. Так же, как и в Германии. В итоге обе страны покинули Лигу.

В германо-японских постимперских государствах период либерализма подошёл к концу. Они скатывались к тоталитарному правлению.

* * *

В наше время эксперты по-разному оценивают причины появления в Японии, до того придерживавшейся изоляционистского курса, как самого̀ воинствующего милитаризма, так и «Меморандума Танаки».

Некоторые из них, оправдывая агрессивную стратегию императорской Японии в отношении стран Северо-Востока, утверждают, что этот документ — фальшивка. При этом сами преднамеренно искажают, фальсифицируют собственно исторические реалии и факты.

Игнорируют, в частности то, что содержание «Меморандума» и последующая японская политика полностью, несмотря на более чем десятилетний интервал времени, практически до деталей и мелочей, совпали.

Ими не принимаются в расчёт и характер внутренней борьбы за власть в Японии того периода, наличие «антитанаковской фракции» в парламенте, кризисная экономическая ситуация в империи. То есть всё то, что объективно подводило страну к агрессивному сценарию, изложенному в тексте этого документа.

В качестве аргументов фальсификаторы истории приводят доводы о том, что время опубликования «Меморандума» пришлось на период сразу после смерти генерала-премьера, и он уже не мог ни подтвердить, ни опровергнуть своё авторство. А копия этого документа якобы была случайно обнаружена в придворной Императорской библиотеке, что представляется им, «знатокам» Японии, невероятным.

Фальсификаторам надо бы вспомнить, что генерал Танака, как многоопытный штабист-разведчик, был большой специалист составлять фундаментальные стратегии и концепции.

Именно ему принадлежит авторство японского плана войны с Россией 1904–1905 года, изложенного молодым разведчиком Гиити Нобускевичем, в том числе в его очерке «Воспоминания». А также стратегического замысла Декларации 1918 года об оккупации Сибири и Дальнего Востока и захвата золотых активов бывшей Российской империи. Последние в немалой степени послужили финансовой основой для реализации властных и милитаристских амбиций генерала.

«Невероятность» находки копии «Меморандума» в Императорской библиотеке проистекает, как представляется, из того очевидного обстоятельства, что не все в Хризантемовой империи приветствовали её экспансионистский курс.

Была и «антитанаковская фракция». Члены этого политического объединения стремились любым доступным им путём предать гласности планы генерала-милитариста, противоречащие их убеждениям и амбициям. Да и, как показала последующая история, национальным интересам японского народа.

Что касается Императорской библиотеки, которая ныне носит название Парламентской, то это действительно уникальное архивно-научное и публично-образовательное учреждение. Здесь собраны самые разнообразные, в том числе в прошлом закрытые, материалы по истории Японии.

Разобраться в этом научном богатстве непросто. Во всяком случае, необходимо владеть японским, а если исследователя интересуют проблемы «глубокой старины», то и старояпонским, дореформенным языком. Все без исключения так называемые секретные документы того периода исполнены именно на нём, а это своеобразная форма их защиты от прочтения посторонними…

Но доступ к ним не закрыт. Надо лишь знать, где искать и уметь прочитать материалы, подавляющая часть которых сейчас фильмирована и перенесена на электронные носители.

В Парламентской библиотеке исследователю предоставляется возможность обнаружить лишь электронные ориентиры для поиска, а внутреннее содержание искомого файла, как правило, ещё не подверглось глубокому изучению, систематизации, учёту и переносу на современные носители информации.

Это тоже связано с языковой проблемой — далеко не все местные исследователи владеют старояпонским. Что уж говорить о простых подданных суперсовременной Страны восходящего солнца.

А ведь там хранятся действительно уникальные документы, которые не потеряли своей актуальности и секретности. Большинство из них только предстоит ввести в научный и публичный оборот.

И хотя исследователи до сих пор не обнаружили оригинал «Меморандума», вряд ли стоит сомневаться, что подобный (или аналогичный) план-замысел существовал в реальности. Возможно, в виде «Меморандума» или иного «концептуального» изложения какой-либо вариант документа до сих пор хранится в японских архивах.

Анализировать подлинность любого документального материала невозможно вне контекста эпохи, в которой он появился.

В японских фальсификационных утверждениях, кроме того, не обходится без традиционного аргумента (как тут не вспомнить агентуру Третьего интернационала) о «руке Москвы». Да и в англоязычной их трактовке также тиражируется версия, что «Меморандум Танаки» якобы был сфабрикован в недрах советских спецслужб.

Хотя здесь их авторам стоило бы больше говорить о том, что именно благодаря усилиям молодой советской внешней разведки, только совершавшей свой «разворот на восток», удалось получить этот уникальный документ.

Советскими первопроходцами на пути в восточном направлении и к этому архиважному на тот период документу были чекисты-разведчики — Михаил (Меер) Абрамович Трилиссер, Фёдор Яковлевич Карин (Крутянский), Иван Андреевич Чичаев.

Зарубежные и доморощенные фальсификаторы истории также забывают, что после разгрома Японии в 1945 году «Меморандум» фигурировал на Токийском трибунале.

В ходе международного процесса именно американцы добились его признания официальным обвинительным документом (экзибитом) за номером 169.

И хотя обвинение не ссылалось на него, прежде всего по причине достаточности более свежих документальных и очевидных подтверждений агрессивности милитаристского прошлого Японии, никто в ходе работы трибунала не предпринимал попыток его скомпрометировать.

В том числе и руководитель группы японских адвокатов на том процессе — депутат Киёсэ Итиро. Немало осведомлённый, как и его покойный к тому времени коллега по парламенту Сэйго Накано, о той основополагающей роли, которую автор «Меморандума» сыграл в судьбе русского золота.

* * *

История склонна повторяться. Тем более что, как известно из прошлого и настоящего, от воинствующего национализма до фашизма путь прямой, и достаточно короткий.

Вот и депутат Сэйго Накано пошёл в тот период по этой дороге. Поддерживая планы милитаристской империи, он внёс в них японскую специфику. В частности, всегда подчёркивал, что «нецелесообразно безудержно расширять её границы, более важно укреплять, как это было в своё время в Приморье, власть на уже завоёванных территориях…»

По-видимому, лишь только в этом его взгляды расходились со стратегией генерала Гиити Танаки, изложенной в «Меморандуме» и направленной на последовательную экспансию и захват всё новых колоний.

Подобная политическая платформа позволила депутату Накано восемь раз подряд переизбираться в парламент.

Однако свою жизнь «противоречивый» депутат закончил самоубийством. В 1943 году, выйдя из тюрьмы, куда его, в итоге, засадила фашиствующая клика генерала и военного преступника Хидэки Тодзио, в том числе по причине «мелких разногласий» депутата с пониманием «Меморандума», он совершил харакири.

Словом, для депутата истина важна, но ещё более значимо депутатское кресло. Тем более что стоит оно недёшево.

* * *

Избирательная система Японии издавна ориентирована только на тех, кто способен мобилизовать значительные финансовые ресурсы для проведения своей предвыборной кампании.

По поводу их источников в Стране восходящего солнца не раз вспыхивали бурные скандалы. Но всегда эту тайну надёжно оберегали спонсоры и личные секретари кандидатов в слуги народа.

Как здесь не вспомнить, что в последующем неоднократный премьер и депутат, защитник автора «Меморандума» на парламентских слушаниях по делу о русских «золотых слитках» Хатаяма Итиро, в 1927 году начинал свою политическую карьеру в качестве личного секретаря премьера Танаки. Эта должность ко многому обязывает!

А уж если политик имеет свой собственный, неподконтрольный «избирательный фонд», вокруг него роятся сонмы лиц, чьи амбиции нацелены на депутатство. Они не допустят, чтобы фонд пересох на их пути к вожделенной мечте…

Генерал Гиити Нобускевич был не только военным стратегом, но и «дальновидным» политиком.

Токио. Кафе «Ренуар» у станции Синагава. Ноябрь 1920 года

Столичный район и одноимённая станция «Синагава»— южные ворота в центральный Токио.

В средние века гужевая и железнодорожная станции «Синагава» были местом первой остановки путешественников, добиравшихся по дороге из Эдо (ныне Токио) в Киото. Неудивительно, что в этом месте с давних пор много гостиниц как типа рёкан, так и современных, европейского класса Prince.

И сейчас близ станции «Синагава» расположен крупнейший в Токио фешенебельный гостиничный комплекс. В этом же квартале разместились и многочисленные дипломатические представительства. До Российского посольства от станции пешком можно пройти за полчаса, до Торгового представительства России — рукой подать.

Рядом с этим районом, также в шаговой доступности, находится множество интересных достопримечательностей.

Например, спрятанный в глубине японских построек и улочек уже упомянутый храм Сэнгакудзи, знаменитый своей историей о 47 самураях-ронинах. Или гостиничный парк Хаппоэн— великолепный образец японского садового искусства. В парке постоянно демонстрируется богатая коллекция бонсай, выращенных благодаря умению местных мастеров по созданию точных копий подлинных (иногда карликовых) деревьев в миниатюре, в том числе японского клёна.

Здесь, в период цветения сакуры и осеннего листопада момидзи («коё»), настоящее столпотворение из желающих полюбоваться традиционными для Японии красотами.

* * *

В отеле «Хаппоен», а точнее, в его кафе «Ренуар», и договорились встретиться старые приятели — Алтунин и Томба.

— Вы уже прочитали мою статью о выступлении депутата Накано на последней сессии парламента? — обратился с вопросом к Алтунину журналист Минору Томба и, не дожидаясь ответа, сообщил:

— Наши парламентарии вступать в конфликт с императорской властью не станут. Мы, японцы, народ послушный, а решения верховных руководителей для нас не подлежат обсуждению. Думаю, что дальнейшего разбирательства по делу о «золотых слитках» не предвидится. Я вас не слишком расстроил, Алтунин-сан?

— Нет, уважаемый Томба-сан. Я тоже ожидал подобного исхода. После гибели прокурора Исида вряд ли кто в Японии станет заниматься этим делом. В том числе и по этим причинам полагаю свою миссию в Токио законченной. Хотя довести до логического конца мне её так и не удалось.

Думаю, что наша сегодняшняя встреча, как мне ни грустно это осознавать, по-видимому, завершающая на японской земле. А как обстоят дела у интенданта Микамэ? — в свою очередь поинтересовался поручик.

— Здесь мне вас обрадовать также нечем. Он совсем перепугался после смерти Исида-сан. И возбуждения против него, с подачи военных, судебного преследования о растрате средств, предназначенных якобы на закупку топлива для нужд армии…

Микамэ-сан сбежал в храм Хоммондзи, расположенный в токийском районе Икэгами. Принял монашество буддийской секты Нитирэн и теперь стал недоступен для военных следователей и жандармерии, — с горечью в голосе пояснил Томба и продолжил:

— Жаль его. Для общества он потерянный человек, вроде бы жив, но как бы и умер. У нас в Японии так бывает с людьми, которые потеряли жизненные ориентиры и пытаются скрыться от всех невзгод. Порой даже родственники не в курсе, что с ними, и где они сейчас. Только иногда, если у такого человека сохранился счёт в банке, можно предположить, что он существует, поскольку эпизодически снимает деньги с него.

Одним словом — отшельники…

Томба вновь призадумался и продолжил тем же тоном, без эмоций:

— Он, к тому же, написал «Покаяние», где заявил, что содержание его доноса в прокуратуру и обвинения в адрес генерала Танаки являются вымыслом. В частности, Микамэ в своём «Покаянии» проинформировал, что «…в меня вселился дух сатаны, и поэтому я предоставил свои чувства для политической борьбы…»

— Вы верите в это, уважаемый Томба-сан? — обратился поручик к журналисту.

— Конечно, нет. Я хорошо знаю своего земляка. Он честный малый. «Покаяние» не в его стиле. Скорее это выдумка тех, кто хочет замять дело и представить моего друга сумасшедшим. Да и в целом, как я полагаю, за Микамэ-сан стояли другие высокие воинские начальники. Они пытались с его помощью вывести из тени преступления генерала Танаки. Но это им, к сожалению, не удалось. «Сиката га най» («ничего не поделаешь»), — завершил распространённой японской поговоркой свою мысль корреспондент.

— А что вы собираетесь делать дальше? — обратился Томба с вопросом к поручику.

— На этой неделе сяду на пароход и отправлюсь в Европу, — поделился планами Алтунин. — Говорят, что туда же выехал и генерал Розанов. Может статься, что мне удастся встретиться с ним и внести ясность в моё расследование. Хотя надежда небольшая. Но вас я хотел предупредить об ином…

Мне предстоит покинуть гостеприимную Японию и из-за других обстоятельств. Как поведал известный вам генерал Подтягин, военные власти подозревают меня в противоправной деятельности. Возможно, даже в шпионаже. Так что и вы будьте осторожны. Знакомство со мною может навлечь на вас неприятности.

— Спасибо. Я догадывался, — спокойным голосом ответил журналист. — За мною уже несколько дней подряд ведётся наблюдение полицией токко. Но я этого не боюсь. Думаю, что оно инициировано генералом Танакой. — Вот с вами действительно всё обстоит намного сложнее, — переменил тему разговора Томба, — лучше было бы вам покинуть Токио…

Наша полиция не рискнёт связываться с корреспондентом центральной газеты. А вот в отношении иностранца она способна сотворить что угодно. Так что желаю счастливого, или хотя бы спокойного, пути. Но как я узнаю, что с вами всё нормально? — участливо поинтересовался журналист.

— В нашем посольстве трудится госпожа Клёнова. Я постараюсь сообщить ей, где буду находиться. Пожалуйста, свяжитесь с ней от моего имени. Я её предупрежу, — ответил Алтунин и обратился к Томбе с личной просьбой: — Не сочтите за труд, если у этой девушки возникнут какие-либо проблемы с проживанием в Токио, окажите ей помощь…

— Можете не беспокоиться. Как я понял, она владеет японским языком. Мы с ней обязательно встретимся…

Оба приятеля на прощание обнялись. Томба, по японской традиции, произнёс: «Гамбарэ», что означает — «Держись!»

Токио. Русское посольство

В этот же вечер поручик пригласил Марию прогуляться на прощание по ночному Токио.

— Давайте пройдём до храма Хоммондзи, — предложила девушка, — там прекрасные виды осеннего момидзи. Разноцветные деревья и опадающая листва храмового парка создают ощущение спокойствия и гармонии. Японцы любят гулять там во время созерцания момидзи. Это торжество природы они называют «охотой за красными листьями», а иногда японским бабьим летом, — засмеявшись, согласилась на прогулку Клёнова.

По пути к храму Мария рассказала, что в середине октября уже присутствовала в нём на традиционном для храма празднике «Оэсики», который регулярно устраивают в это время его обитатели— последователи буддийской школы Нитирэн.

Фестиваль сопровождается грандиозным, до поздней ночи, шествием поющих монахов, музыкантов, танцоров с фонарями «мандо» от станции «Икэгами» до храма.

— Да, лучшего варианта для прогулки нет, — утвердительно ответил поручик. — Таким своеобразным образом мне придётся попрощаться с моим новым приятелем Микамэ, о котором я вам рассказывал. И который сейчас монашествует в Хоммондзи.

Кроме того, и осенний момидзи, возможно, задаст нам свой ритм общения, и мы, даже молча, будем понимать друг друга, — также настроившись на лирический лад, заключил Алтунин.

Но предварительно, ещё перед выходом из посольства, он всё же решил предупредить девушку о вероятном телефонном звонке от Томбы-сан. Договорился также о передаче ей копий с части собранных материалов своего расследования. Последнее сопроводил высказыванием о том, что не уверен, удастся ли ему спокойно покинуть Японию, и предоставят ли местные власти возможность выехать из страны с этими материалами.

Мария расстроилась, но взволновано заверила, что сохранит полученные копии, поинтересовавшись, в свою очередь, что он собирается делать с остальными документами.

Получив ответ, что расследование ещё не закончено, и поручик намерен его продолжить в Европе, она, как показалось Алтунину, несколько успокоилась…

Вдвоём они вышли из здания посольства и медленно направились на юг, в направлении храма.

Японская столица погрузилась, наверное, в самый свой прекрасный осенний сезон. Погода стояла замечательная, тёплая, без ветра и дождя.

В тусклом свете уличных фонарей яркими пятнами выделялись японские клёны, листва которых играла в бледных лучах красно-бордовым отливом.

Разноцветные краски листвы момидзи — алые, красные, бордовые, жёлтые и все ещё зелёные нисколько не хуже нежных пастельных тонов весенних цветов сакуры. Японцы очарованы момидзи. Его красоту воспели в стихах и прозе.

Ажурные листья клёнов уже успели усыпать токийские тротуары. Они медленно крутились в лужицах, образуя загадочные картинки и сбиваясь в причудливые фигуры.

— Посмотрите, Вячеслав Борисович! — обратилась к поручику Мария — Вот эта стайка листочков момидзи совершенно золотистого цвета. Наверное, от света фонарных лучей… Не правда ли, они как будто напоминают нам русское золото, распылённое в японских лужицах, — поэтично завершила свою аллегорию Клёнова. И, не дожидаясь от спутника ответа, продолжила:

— У одного японского древнего поэта начала IXвека — Оно-но Комати — есть такие стихи в стиле хайку, послушайте, я прочту:

Пожухли краски

Летних цветов, вот и я

Вглядываюсь в жизнь

Свою и вижу только

Осени долгие дожди…

— Вы знаете, Вячеслав Борисович, — как бы размышляя, произнесла девушка, — хайку, в общем, не стихи, а образ жизни, часть философского восприятия мира по дзэн-буддизму. Для погружения в хайку требуется единение истинности и красоты, гибкости в соединении печали и сострадания…

Самое главное, ради чего создаётся хайку, — это озарение или просветление, наступающее не только после долгих и мучительных раздумий, но и вслед внутреннему освобождению, почти мгновенно, неожиданно, вдруг…

— Да, наверное, вы правы, — несколько рассеянно отметил Алтунин. — Однако сейчас мне очень грустно оттого, что приходится расставаться… — Мы с вами, милая Маша, не успели поговорить о многом… Но, может быть, это к лучшему, — произнёс с лёгкой печалью в голосе поручик. — У японцев, в их гравюрах уплывающего мира («укиё но э»), присутствует какая-то недоговорённость, незавершённость. Художник зачастую оставляет на картине некую деталь непрописанной, а гончар преднамеренно делает на глиняной чаше небольшой, едва заметный, скол. Как бы говоря, что ещё предстоит исправить эту оплошность…

Пусть зритель остаётся в размышлении, что этим хотел сказать художник. Домысливает за него и погружается, тем самым, в пучину собственных раздумий. Вот так и мы с вами, не будем ставить точку на расследовании о золоте и на наших с вами отношениях, — заключил поручик. — Если же со мною что-либо произойдёт непредвиденное, поступайте с полученными материалами так, как сочтёте возможным. Тем более что «озарения» в расследовании о золоте мне достичь не удалось…

И далее отметил:

— Наверное, вас, Маша, также ждут впереди испытания. Насколько я информирован, японские войска покидают Приморье. А затем, как следует прогнозировать, предстоят переговоры о признании империей власти большевиков. Тогда в посольстве произойдёт смена караула, придут новые хозяева. Может, и станут они владельцами казённых средств. Учтите эту вероятность, — завершил свою грустную мысль Алтунин.

Они ещё долго вместе гуляли по осеннему Токио.

Их прогулку сопровождала опадающая листва момидзи, которая, кружась, опускалась на землю, тихо шелестела под ногами и действительно напоминала золотую россыпь…

На следующее утро, попрощавшись с генералом Подтягиным, поручик выехал в Иокогаму, откуда пароходом отбыл в Шанхай.

Далее его след теряется…

Эпилог

Советский консул Лигский, чекист Москвин (Трилиссер), цветение сакуры и листопад момидзи

Токио. Посольство России. Апрель 1926 года

Японская столица пребывала в состоянии прекрасного сада — наступил самый разгар цветения сакуры. Многочисленные парки наполнились желающими полюбоваться на каскады бело-розовых цветов.

Как известно, сакура для японцев — символ весеннего расцвета и естественной мимолётной красоты. Кружась в воздухе подобно снежинкам, её лепестки привносят в «ханами» — праздник цветения японской вишни, сакуры, — лёгкий оттенок грусти. Цветение сакуры всегда напоминает островитянам о бренности и изменчивости окружающего мира, которым нужно успеть насладиться…

* * *

Эта весна принесла перемены не только в природе. В отношениях Хризантемовой империи с дальневосточным соседом также наступила пора перемен.

В Японию только что прибыл первый генеральный консул Советской России — Константин Андреевич Лигский, старый революционер, известный как «добрый большевик, поэт и писатель».

Клёнова неплохо знала это имя ещё по Петрограду.

Уже тогда, в студенческие годы, увлекаясь восточной поэзией, она частенько забегала в столовую Дома литераторов на Бассейновой улице. В те времена здесь можно было встретить самых разных петроградских художников слова — Осипа Мандельштама, Владимира Пяста, Александра Грина, Блока, Гумилёва, Ахматову, Сологуба…

Завсегдатаем Дома литераторов был и Лигский…

Ко времени его приезда в Токио прежняя дипломатическая миссия уже покинула посольство. Его помещения напоминали брошенное гнездо.

Временный поверенный «без правительства и государства» Абрикосов и весь персонал, включая военного атташе генерала Подтягина, собирались в ближайшее время оставить японскую столицу, временно проживая в гостиницах и на частных квартирах.

Что касается последнего посла уже несуществующей державы, то он заранее, ещё вечером 15 февраля 1925 года, покинул здание миссии, переехав в предварительно арендованный им особняк в токийском квартале Акасака.

Скандалов с их уходом не было.

Все уже давно осознавали, что царская миссия доживала последние дни. После того как в Пекине завершилась многомесячная договорённость о признании императорской Японией Советской России, это был лишь вопрос времени.

В служебных помещениях посольства оставались некоторые технические работники, которые и передали новым хозяевам скромное имущество учреждения и финансовые счета старых владельцев.

Получив приглашение от советского дипломата продолжить работу в бухгалтерии консульства, Мария, как знаток японского языка, незамедлительно прибыла к консулу для личной беседы. Неожиданно, лишь только ситуация в его кабинете стала позволять, и лишних ушей не было, Лигский тихим и спокойным голосом произнес:

— Госпожа Клёнова, вам поклон от нашего общего знакомого — Москвина Михаила Александровича…

Москвин (псевдоним) — Трилиссер Меер Абрамович (1883–1940), член Сибирской Чрезвычайной Комиссии (СибЧК) и один из руководителей советской внешней разведки (1921–1929). В 1920–1921 гг. — в составе руководства Государственной политической охраны Дальневосточной Республики. С августа 1921 — начальник Закордонной части Особого отдела ВЧК при СНК РСФСР. Под его руководством в 1927 году резидентурами в Сеуле и Харбине получен, через агентуру, «Меморандум Танаки» — секретное послание премьер-министра Японии императору Хирохито, где сформулированы направления внешней политики Страны восходящего солнца: планы оккупации Китая, Монголии, Индии, Малой и Центральной Азии, а также агрессии против Советского Союза.

Он ориентировал меня, что у нас в Токио есть надёжный помощник, контакт с которым утрачен в конце 1920 года. Вам это имя известно? — поинтересовался консул.

— Да, разумеется. Я очень рада…

— Вот и хорошо. Будем считать, что визитными карточками мы уже обменялись, — с нескрываемым удовлетворением произнёс Лигский. И далее продолжил: — По совету Михаила Александровича я должен был вначале присмотреться к вам. Но, увидев ваше лицо в посольстве, вспомнил, что мы уже давно знакомы по Дому литератора. Поэтому решил не затягивать с личной встречей и разговором. Вы не бросили своего увлечения поэзией? — поинтересовался консул.

— Нет, напротив, жизнь в Токио лишь усилила стремление глубже познать японский поэтический стиль, — кратко ответила Клёнова и, в свою очередь, спросила Лигского: — А как ваше литературное дарование?

— Как видите, я сейчас далёк от всего этого. Учусь быть чиновником. Но всё же вернёмся к нашей «прозе», — напомнил консул. — Если вы не возражаете, рабочие вопросы по консульству обсудим позднее. Может быть, у вас есть какая-либо срочная информация?

— Да. Я хочу передать вам некоторые материалы в отношении русских золотых депозитов в Японии. Прошу их переправить Михаилу Александровичу.

Наверное, мне надо кое-что пояснить. Эти документы собирал один мой знакомый, которому не довелось завершить своё расследование в отношении судьбы золота, попавшего в Японию в конце 20-го года. Он был вынужден срочно покинуть Токио.

Так что среди них, как мне представляется, нет материалов, которые бы ответили на все интересующие Михаила Александровича вопросы о золоте… — уточнила Клёнова.

— Спасибо, договорились. Не волнуйтесь. Я обязательно переправлю эти сведения нашему общему знакомому, — заверил Лигский. — Пока же я намерен просить вас заняться вопросами отношений консульства с местными финансовыми учреждениями. Далее посмотрим, что нам сообщит Москва…

И продолжил:

— У Михаила Александровича на вас, насколько я осведомлён, далеко идущие планы. Он считает, что ваша «непредвиденная» легализация прошла успешно. Но, по-видимому, сейчас было бы логичнее выехать вам вместе с другими бывшими сотрудниками царского посольства из Токио в Шанхай или Харбин. Насколько я знаю, именно там он собирается развернуть свою деятельность. Так что с вами, как мне ни жаль, нам здесь долго трудиться не придётся, — по-дружески напутствовал Марию консул…

После этой краткой беседы Клёнова поспешила покинуть душное помещение консульского отдела посольства и выйти на свежий весенний воздух.

Город утопал в облаках цветущей сакуры. Но лёгкий ветер всё настойчивее сдувал бело-розовые лепестки, рассыпая их по тротуару.

Девушке припомнились стихи знаменитого японского поэта-бродяги Мацуо Басё (1644–1694):

Прощайте, вишни!

Цветенье ваше мой путь

Теплом согреет.

«И моя судьба — тоже путь странника, — подумалось ей. — Надо привыкнуть к изменчивости мира, к единству движения и покоя…»

* * *

Наш изменчивый мир постепенно разворачивается лицом к Азии, прежде всего к её Северо-Востоку. Хотелось бы надеяться, что именно здесь, в недалёком будущем, начнётся движение к установлению «гармонии, единства и покоя»…

Основания так думать вполне реальны.

На Северо-Востоке, благодаря трудолюбию, целеустремлённости и талантам населяющих его народов, формируется новый центр притяжения для мировой экономики, политики, науки и образования, да и культуры в целом.

Однако иногда приходится слышать, в том числе применительно к Северо-Восточной Азии, что сегодня нецелесообразно акцентировать, вспоминать и говорить о негативных моментах её истории. Это якобы не содействует поступательной трансформации в такого родановый центр и сближению самих народов Северо-Востока.

Но историю невозможно делить на хорошую иплохую.

Её тёмные страницы тоже нельзя забывать. Иначе они могут напомнить о себе, в том числе в самый неподходящий момент. И затормозить движение в желательном направлении или вовсе изменить его вектор.

Ведь те, кто не помнит своей истории во всех её проявлениях, обречены на опасность рецидива. На появление «стратегий», схожих с «Меморандумом Танаки»…

Тем более что в каждой, даже «плохой», исторической летописи её героями и участниками были не только отрицательные, но, в большинстве, положительные персонажи. Как и в повествовании о непростых судьбах русского золота в Японии и неразрывно связанных с ним имён некоторых русских и японцев.

Словом, желательно, чтобы история Северо-Востока была прозрачной. Хотя бы поучительной.

Только в этом случае она позволит заглянуть в будущее. И спокойно любоваться как весенним цветением сакуры, так и осенним листопадом момидзи.

Content

Евгений Митов
Золотой момидзи

От автора

Пролог Северо-Восток и японский клён момидзи

Глава I Начало: подозреваемые и свидетели

Глава II Расследование: версии, участники и обвинители

Глава III Неутешительные итоги

Эпилог