Марина Баринова

Торг с мертвецами, часть 1

Пролог

Человек, думающий, что он свободен, подобен брошенному камню, который думает, что он летит.

Бенедикт Спиноза

— Краденого не берем! — бритоголовый капитан торгового дромона отмахнулся от перстня, что робко протянул ему Гафур. — Совсем ума лишился, раб? Да мне и разговаривать с тобой нельзя! Если Магистратовы ищейки найдут у меня эту цацку, кормить львов пойдем вместе.

Гафур не отступал. Слишком далеко он зашел, чтобы сдаться сейчас, в порту Тартао, когда свобода была так близка. Он добирался сюда на протяжении двух долгих недель, полных голода, усталости и страха. Смерть шла за Гафуром по пятам, дышала в затылок, мерзко кашляла и пахла гноем. Он знал, что, если не уплывет с этого проклятого острова, старуха с холодными пальцами непременно его настигнет. Как и все население Тара.

— Он не краденый. Это плата за десять лет работы.

Капитан глумливо улыбнулся.

— На плантации-то? Совсем меня за идиота держишь? Я знаю, что на юге случился бунт. И, судя по твоей отметине, — он больно ткнул мозолистым пальцем в татуированную щеку Гафура, — ты как раз оттуда, заморыш. Беглец. Преступник. Рабский бунт хуже чумы.

— Так на юге и бушует чума! — воскликнул раб. — Потому и восстали, что хворь выкашивает целые деревни! Ты видел, как умирают чумные? Видел, как лопаются бубоны? Нас бросили там! Даже охранники бежали, а людей оставили ждать смерти. Пожалуйста! — взмолился он, втиснув драгоценный перстень в руку капитана. — Прошу, возьми меня на корабль! Я честно трудился всю жизнь, но не хочу умирать в колодках. Умирать вот так, в корчах от болезни… Буду делать, что скажешь — хоть нужник выгребать, лишь бы убраться отсюда.

Капитан запрокинул бритую голову и громко расхохотался.

— Нужник? Да ты, малец, видать, никогда корабля не видел! Это ж не вилла какая — откуда там нужнику взяться? — Он резко посерьезнел и с силой потянул Гафура в сторону, увидев солдат эннийского Магистрата. Отряды вооруженных воинов прочесывали каждую улицу Тартао. — Шутки в сторону, малец. Кому ты принадлежишь?

— Семье Ишкери.

Капитан тихо присвистнул и задумчиво почесал смуглую шею.

— Скверно. Ишкери славятся жестокостью. И богатством. — Он покрутил в руках перстень: прозрачный камень величиной с мужской ноготь сверкнул на беспощадном полуденном солнце. — Ладно, нравишься ты мне. Люблю целеустремленных ребят, а ты напомнил мне одного хорошего человека. Да и плата достойная… Снимай рубаху.

— Что? — опешил Гафур.

— Раздевайся, говорю. Надо убедиться, что ты не хворый, иначе нам всем крышка. В море бежать некуда, и корабль станет нашей могилой.

Раб покорно кивнул и, спрятавшись за нагромождением бочек, принялся стягивать прохудившуюся в нескольких местах тунику.

— Я осматриваю себя каждое утро! — зло ворчал он. — И за это время не чувствовал слабости. Потому и решил бежать с острова, пока не заболел.

Капитан невозмутимо пожал плечами.

— Пока сам не увижу, на судно не пущу. Повернись-ка спиной и подними руки. — Гафур снова подчинился. — И штаны спускай. Вдруг у тебя в паху бубон засел?

— Прямо здесь? На причале?

С корабля донесся смех, а бритоголовый изверг, казалось, искренне удивился.

— Разве ты не привык ходить голышом? Мне казалось, невольников приучают с детства.

— Я надеялся, что это время закончилось. — Краем глаза Гафур заметил, что за ним исподтишка наблюдала вся команда. А капитан, будь он неладен, несколько раз проверил каждую пядь кожи своего нового знакомого. И лишь затем отстал.

— Ну? — раб начал терять терпение. — Мы договорились?

Капитан почесал блестящую макушку и жестом показал на свой дромон:

— Разрешаю, — он отступил в сторону, пропуская Гафура вперед. — Тебе повезло, малец. Выкидывай, а лучше сожги свои тряпки и поднимайся. Мы скоро выходим: «Арзимат» не терпится попрыгать на волнах.

Беглец опешил.

— Ты назвал корабль именем проклятой богини?

— Она не наша богиня, а до имперских суеверий мне дела нет. Я верую в других богов.

И все же Гафура предернуло.

— Куда идет корабль?

— Такие вопросы, знаешь ли, надо задавать раньше. В Таргос.

— Это на севере?

— Ха, да весь чертов мир находится севернее Тара! — хохотнул капитан. — Мы идем в Гайенху, малец. Там правит красивая женщина и нет рабов. Оттуда рукой подать до империи — солнечный Рикенаар, белокаменный Миссолен… Столичные модницы, небось, заждались наших шелков.

— Если там нет Магистрата и чумы, мне все подходит.

— Угу, — задумчиво кивнул капитан, глядя на удалявшихся солдат. — Как тебя звать?

— Гафур.

— Шевелись, Гафур. Но учти, что прохлаждаться я тебе не дам. Ставлю твой перстень, что уже этим вечером попросишься обратно на сушу. Да только пути назад не будет.

Гафур не спорил: на кону была его судьба. Он молча кивнул и медленно направился к кораблю, что должен был увезти его прямиком в новую жизнь — жизнь, в которой не было места ни страшным хворям жарких земель, ни надзирателям, стегавших спины рабов плетьми, ни хозяевам, что распоряжались жизнями людей, точно жестокие боги.

И, несомненно, там не должно было остаться места для Магистрата, продавшего его, Гафура, в рабство, за долги отца.

Забравшись на борт, он не сразу поймал равновесие и еще долго привыкал к качке, которую чувствовал впервые. Вскоре внутренности настойчиво попросились наружу, и беглец понял, о чем говорил его спаситель — морская болезнь страстно накинулась на самонадеянного новичка. И лишь к вечеру, когда ветер немного утих, уже бывший раб смог перевести дух.

Через три дня, когда «Арзимат» обошла все рифы Тирлазанских островов и приблизилась к вожделенному Таргосийскому заливу, Гафур обнаружил под мышкой первый бубон.

1.1 Турфало

Какое бы дело мы ни затевали, время всегда кажется неподходящим,

и никогда не бывает абсолютно благоприятных обстоятельств.

Никколо Макиавелли

Турфало

Альдор ненавидел сюрпризы — особенно те, что приходилось принимать с улыбкой и благодарностью. Не любил он и поездок на чужбину. Но особую, мало с чем сравнимую, неприязнь Альдор питал к южным баням. Сегодня ему не повезло втройне.

Плотное розовое марево тягуче растеклось над крышами гацонской столицы, куда эрцканцлер Хайлигланда Альдор ден Граувер отправился с дипломатической миссией. Влажный воздух подрагивал, искажал формы зданий и бесцеремонно забирался под высокие своды окутанной горячим паром залы. Тяжелые ароматы драгоценных масел давили на виски и вызывали у хайлигландца лишь дурноту.

— Кому пришло в голову строить бани на высоте птичьего полета? — ворча, Альдор принялся аккуратно спускаться в бассейн с ароматной водой. — И кто додумался сделать такие скользкие ступени?

— Эннийцы, ваша милость, — отозвалась банщица. Несомненно, прекраснейшая из всех гацонских банщиц — другую король Энриге почетному гостю не предложил бы. — Большая часть дворца строилась еще во времена Древней империи. Тогда Гацона была всего лишь отдаленной провинцией… Желаете, чтобы я добавила в воду цветочного масла?

— Благодарю, не стоит.

В руке девушки очутилась целая пригоршня нежных белых цветов, но Альдор предостерег ее:

— Мне по нраву чистая теплая вода. Хайлигландцы привыкли довольствоваться малым. — Он шумно втянул воздух и поморщился, погрузив худосочное тело в немилосердно горячие волны. Еще немного — и можно свариться заживо. — Дальше я справлюсь сам. Передайте его величеству мои благодарности за обжигающе теплый прием.

Банщица усмехнулась, оценив иронию, однако уходить не собиралась. Вместо этого она подошла к высеченному из белоснежного мрамора столу и налила воды в кубок.

— Вы не похожи ни на одного из встреченных мной хайлигландцев, — девушка опустилась на колени у самого борта бассейна и протянула кубок Альдору. — Выпейте, станет легче.

Эрцканцлер насмешливо изогнул бровь.

— А ты не похожа на робкую прислужницу, что боится поднять глаза на господина. Как и на моего дегустатора.

Банщица пожала плечами.

— Выходит, мы оба особенные. И, вероятно, потому нас так ценят наши правители, — улыбнулась она. — Мое имя Гемма, и я здесь для того, чтобы удовлетворить все ваши желания.

— Благодарю.

— Любые желания.

— Тогда сделай несколько глотков из чаши.

— И только?

— Моя фантазия еще может разыграться. Но сначала попробуй то, что мне налила.

На лицо Геммы на миг легла тень возмущения, но все же девушка уверенно поднесла кубок к губам и сделала несколько щедрых глотков. Вода пролилась, стекла по подбородку и прочертила блестящую дорожку на тонкой шее.

— Яда нет, — вытерев рот, констатировала прислужница. — У меня получилось вам угодить?

— Вполне.

Кубок едва не выскользнул из рук Альдора, когда он принял его из рук банщицы. Слишком уж засмотрелся на ее стройное тело. Пропитавшаяся паром туника облепила каждый соблазнительный изгиб, и отвести взгляд от этого зрелища становилось все труднее. Да и лицом девушка была чудо как хороша: крупные и яркие южные черты завораживали правильностью — высокие скулы словно высечены из мрамора. Миндалевидные карие глаза глядели прямо, без страха, а на пухлых губах и раскрасневшихся щеках блестели капельки воды. Несомненно, она знала, какое впечатление производила. Знала и пользовалась этим.

Эту красотку совершенно точно прислали следить за высоким гостем. Вопрос, кто? Сам король Энриге? Кронпринц Умбердо? Или вовсе не гацонцы?

Напившись, Альдор с глухим стуком поставил сосуд на мраморный бортик бассейна. Задубевшие после долгой дороги мышцы наконец-то расслабились. Усталость навалилась тяжелой плитой, его клонило в сон.

— Каково быть правой рукой самого короля? — проворковала Гемма над самым ухом эрцканцлера, ловкие девичьи пальцы принялись разминать плечи. — И не абы какого, а самого Грегора Волдахрда…

— А каково тебе ублажать всех, кого прикажут? Не зная усталости, не имея возможности отказаться…

— Иногда это приятно. Вы, например, очень хороший гость. Ведете себя с достоинством, рук не распускаете и не позволяете себе грубостей.

— Но это в любом случае твой долг — делать что говорят в интересах тех, кому ты служишь. Даже окажись я похотливым грубияном, тебе бы пришлось со мной любезничать. Я занимаюсь тем же, но не в благоухающих розами термах, а в темных кабинетах и холодных дворцовых залах.

— Выходит, высокая политика ничем не отличается от моего ремесла? — усмехнулась банщица.

— Именно. Разница лишь в наказании за ошибку. Если ты крупно облажаешься, тебя повесят. Или изуродуют лицо так, что клиентов искать ты сможешь лишь среди портовых нищих и умрешь от какой-нибудь хвори через год-другой. Мне же, как аристократу, отсекут голову. Но исход один.

— Исход всегда один, ваша милость.

— Однако не стоит стремиться к нему раньше времени.

— И то верно. — Не видя лица Геммы, Альдор все равно понял, что эти слова она проговорила с улыбкой. Мастерица своего дела — старалась поддержать любую беседу, лишь бы получить вожделенное серебро. Некоторым политикам стоило бы поучиться дипломатии у шлюх.

Тем временем Гемма взяла небольшой кусок драгоценного мыла и принялась взбивать сероватую пену. Вышло негусто.

— Вот так, — ворковала она, медленно скользя мочалкой по плечам Альдора. — Наклоните голову вперед, ваша милость.

Он подчинился. Сильные пальцы банщицы поначалу задумчиво скользили и блуждали по его коже, но чуть позже с удивительной точностью отыскивали и разминали самые болезненные места. Когда следовало надавить щедрее, Гемма почти наваливалась на его плечи всем своим небольшим весом, и эрцканцлер улавливал дивный цветочный аромат ее волос.

— Вам нравится?

— Боже, да! — Следовало признать, что ему не хватало такого расслабляющего покоя. Гацонские удовольствия и правда размягчали. — Еще, пожалуйста. Вот здесь чуть сильнее.

— Как вам угодно.

В паху сладко заныло. Видит бог, он делил ложе с женщинами слишком давно, но никогда — с теми, кого по-настоящему хотел. Гемма нравилась ему, но потакать слабостям он не мог. Не сейчас, когда от его визита в Турфало зависело будущее Хайлигланда.

И, кроме того, в Ульцфельде его ждала нелюбимая беременная жена.

— А теперь все остальное, — проговорила банщица и, отложив мыло, принялась развязывать тесемки своего одеяния.

— Это еще зачем? — опешил Альдор.

— Не хочу, чтобы промокло. Хотя…

В следующий миг Гемма опустилась на бортик бассейна и ловко спрыгнула в воду. Мыльные брызги окатили барона по самую макушку.

— Простите, ваша милость. Я такая неуклюжая. — Однако в ее тоне не было ни доли раскаяния.

Альдор фыркнул и откинул прилипшие ко лбу волосы. В глазах щипало. Гемма же, не чувствуя ни капли стыда, двинулась к нему, улыбаясь шально и призывно, наконец-то почувствовав его смущение и осознав свою власть. Теперь банщица играла по хорошо знакомым ей правилам.

Альдор проклинал судьбу. Он верностью заслужил титул, вырвав его из лап куда более влиятельных хайлигландских мужей. Два года правил королевством, покуда настоящий король играл в религиозного фанатика. Денно и нощно защищал своего владыку и построенный им мир от нападок врагов, коих набралось с полматерика. Он, эрцканцлер мятежного Хайлигланда, интриговал, убивал и шпионил во имя родной страны, но сейчас испугался напора красивой шлюхи. Смутился, покраснел до мочек ушей и не знал, куда деть руки, от столь пристального внимания к своей персоне. Сказывались монастырская юность и долгие обеты воздержания. Теперь ему перевалило за тридцать, а должным образом обращаться с дамами он так и не научился. Был слишком занят, поудобнее усаживая Грегора Волдхарда на трон.

— Ты не обязана этого делать, — прохрипел барон, когда девушка почти прижалась к нему. Чертовы цветочные духи, раскрывшие аромат на распаренной коже во всю силу, сводили с ума.

— По моим наблюдениям, самостоятельно намылить спину весьма сложно, — как ни в чем ни бывало сказала Гемма и потянулась за мочалкой.

Альдор не почувствовал — скорее, услышал удар. Серебряный кубок с глухим звоном треснул по черепу. В глазах потемнело, пальцы сорвались с бортика, и он, поскользнувшись на мраморе бассейна, с головой ушел под воду.

Он беспомощно барахтал руками, ноги тщетно искали опору — стоило нащупать пол, как ступни тут же соскальзывали; попытался оттолкнуться и выплыть, но руки Геммы, только что такие ласковые и нежные, немилосердно сдавливали голову и топили, топили, погружали его еще ниже. Альдор открыл глаза и тут же пожалел — всюду мыльная муть, жгло и резало. Вокруг растекалось красное, но боли он не чувствовал, лишь бешено пульсировала кровь в месте удара. В груди горело, воздух заканчивался, а тело слабело. Отчего-то пришла дурацкая эпитафия — эрцканцлер Хайлигладнда утоплен в гацонской бане шлюхой. Смерть, достойная его жизни и деяний.

Гемма давила так сильно, словно была не хрупкой женщиной, но крепким молотобойцем, и хотела не утопить, а раздавить его голову, чтобы та лопнула.

Он нащупал рукой гладкую стену бассейна и, оттолкнувшись, пнул в сторону, где могла стоять шлюха. Давление на голову ослабло, ему померещился то ли вскрик, то ли ругательство, но все заглушал стук собственного сердца в ушах. Он пнул снова, из последних сил, одна рука убийцы сорвалась с его головы, и этого хватило, чтобы освободиться.

Наощупь он нашел бортик, со всей силы вцепился в острую грань и выплыл. Горло и грудь чуть не разорвало от потока воздуха, Альдор жадно глотал спасительный пар и никак не мог надышаться. Он вытер лицо, кое-как разлепил глаза и увидел, что Гемма уже нашарила кубок и надвигалась на него.

— С-стража! — воззвал он, но получилось слишком тихо. — Стража!

— Впервые в жизни промахнулась, представляете? — спокойно молвила женщина, взвесив оружие в руках. — Вас не услышат, стража давно мертва.

— Кто тебя послал?

— У Хайлигланда полно врагов. И все они понимают, что власть короля держится на вас. Лишите Волдхарда его слишком деятельного эрцканцлера, и на троне он просидит недолго.

Он дотронулся до головы и обмяк, надеясь сбить женщину с толку.

— Кто?

— Какая разница? Исход всегда один, ваша милость.

— Представить не можешь, как же ты не вовремя, дорогая, — прохрипел Альдор.

И, дав ей приблизиться на достаточное расстояние, ударил. Гемма поскользнулась и едва не запуталась в так и не снятой тунике. Альдор схватил руку, в которой она сжимала ножку кубка, и со всей силы ударил ею об острый край бортика. Женщина по-звериному взвыла, выронила ношу и свободной рукой вцепилась ему в лицо. Бровь прожгло болью, хлынула кровь.

— Кто тебя послал? — шипел Альдор, стискивая ее шею. Вены вздулись, красивое лицо Геммы начало багроветь.

— Иди к черту!

Она резко отдернула руку и вытащила из прически длинную шпилю и замахнулась. Альдор увернулся, но отпустил руки. Гемма на миг потеряла равновесие и явно больно ударилась спиной о стену бассейна. И снова замахнулась — теперь женщина могла работать только одной рукой, вторая безвольно повисла. Альдор перехватил ее запястье и вывернул. Гемма брыкалась, пинала, волосы метались в воде, как стая бешеных миног.

А затем она оттолкнулась и вонзила шпилю прямо ему в плечо.

— Черт!

Боли он уже не чувствовал, только ярость. Альдор зарычал, кое-как заскользил по дну бассейна и вцепился в волосы мучительницы. Удобные длинные волосы, которыми красотка Гемма, должно быть, так гордилась.

Они-то ее и погубили.

Намотав мокрую шевелюру на кулак, Альдор со всей силой впечатал голову Геммы в мрамор. Она закричала — в который уже раз, ее крики должны были поднять на уши весь этаж, но стража так и не появилась. Он ударил снова и бортик окрасился красным. Гемма тянула к нему руки, царапалась и шипела, но он, не чувствуя уже ничего, продолжал наносить удары до тех пор, пока неудачливая убийца не затихла, а вода в бассейне не стала розовой.

Альдор не сразу понял, что она была мертва. Освободив руку от ее волос, он поднял со дна чашу и кое-как вылез из треклятого бассейна с уже остывшей водой. Голую кожу щипал сквозняк. Эрцканцлер подошел к столику и дрожащими руками налил себе воды. Рана на голове наконец-то разболелась, его тошнило, ноги ослабели. По шее и спине стекала струйка горячей крови — кубок оказался мощным оружием.

Альдор сделал нетвердый шаг и поскользнулся на луже собственной крови, смешанной с водой. Он упал, больно ударившись лопатками, но уже не нашел сил встать. Кубок звякнул рядом и покатился к бассейну. Альдор повернул голову и уставился на тело Геммы — оно плавало на середине лицом вниз, словно красотка старательно разглядывала дно.

— Исход всегда один, дорогая, — прошептал Альдор. — Всегда один.

* * *

Весть о покушении на эрцканцлера мгновенно разнеслась по дворцу. Стража, дворяне и челядь без устали галдели, сновали туда-сюда, совали нос не в свое дело. Король Энриге приказал увеличить количество стражи втрое, но его гость считал все эти усилия тщетными.

— Ваше величество, я не впервые был свидетелем покушения, хотя роль жертвы мне в новинку. Заговорщики обязательно затаятся, понимая, что шанс повторить попытку представится нескоро. Если, конечно, в этом останется надобность.

Альдора привели в святая святых королевского дворца Турфало — роскошный кабинет Энриге Гацонского. Здесь, в окружении драгоценного цветного стекла, золота и мрамора, принимались решения, с считались даже империя и Энния. Над эрцканцлером суетились монахи-целители: промывали раны, перевязывали, цокали языками и вполголоса читали молитвы. Альдор уловил свое отражение в натертом до зеркального блеска щите, что висел на стене, и поморщился: курчавые каштановые волосы пришлось коротко остричь, а на месте раны — и вовсе выбрить; лицо украшали кровоподтеки, да так, что было трудно угадать в нем изящные черты того самого Альдора. Зато теперь он хоть сколько-нибудь походил на хайлигландца. Только не ростом.

— Не найдется слов, чтобы описать стыд, смущение и злость, что обуревают меня в связи со случившимся, — в свойственной гацонцам высокопарной манере заявил король. Он нервно кружил по кабинету, то и дело бросая обеспокоенные взгляды на гостя. Король не даже успел переодеться, когда тревожные вести нарушили его послеобеденных отдых — так и расхаживал в халате да колпаке, безуспешно силясь пригладить взлохмаченную бородку. — Клянусь святым именем Хранителя, что понятия не имел о заговоре. И не желал его.

— Я верю вашему величеству, — слабо кивнул Альдор, и его голову тут же пронзила игла боли. — Удалось разузнать что-нибудь о банщице?

Король кивнул лысоватому мужчине в темной ливрее с пурпурной вышивкой. Должно быть, он служил в королевской канцелярии. Гацонец шагнул вперед и поклонился:

— Женщина по имени Гемма была родом из Рогеры. Три года служила в дворцовых термах, до этого — примерно столько же в самых роскошных банях Турфало. Там она и приглянулась одному из наших вельмож, который поначалу осыпал ее подарками, а затем, когда страсти поулеглись, но привязанность осталась, устроил на службу во дворец.

— Что за вельможа? — спросил король.

Слуга распахнул огромный гроссбух и принялся старательно водить пальцем по витиеватым строкам.

— Нашел. Гизе Челано, ваша милость. Увы, он скончался в прошлом году от оспы.

— Челано был тихим человеком, — добавил король. — В дуэлях не участвовал, в скандалах имя не марал. А то, что ему приглянулась хорошенькая дева легкого нрава… Так это не редкость. Удивительно, что всего одна.

Альдор кивнул. На этот раз с особой осторожностью.

— У Челано были связи за пределами Гацоны?

— Мы — люди торговли, — рассуждал король. — Даже аристократы. В нашей крови текут золото и вино. Так что неудивительно, что со временем мы обязательно обрастаем весьма разнообразными связями. Мои люди обязательно уточнят, с кем именно Челано водил дружбу. Впрочем, я не припоминаю, чтобы среди его окружения всплывали громкие имена.

Эрцканцлер дернулся, когда игла проколола кожу на брови: монах-целитель принялся зашивать рану.

— Пожалуйста, потерпите, ваша милость, — попросил церковник. — Все скоро закончится.

— И все же я не могу понять, почему покушение совершили именно сейчас и именно здесь, — размышлял Альдор, боясь пошевелиться.

Энриге наконец-то прекратил мельтешить перед глазами и жестом приказал налить себе вина.

— Полагаю, враг не мог дотянуться до вас в Хайлигланде, — сказал он. — Насколько мне известно, король Грегор весьма жестоко расправляется с пойманными шпионами и убийцами.

— О да. Но две луны назад я путешествовал на юг страны, причем с небольшим сопровождением. Перебить нас не составило бы труда. И все же меня не тронули.

— Не знали?

— Вряд ли. Однако на юг Хайлигланда меня вели внутренние нужды страны, а сейчас я приехал в Турфало, чтобы договориться о дате свадьбы вашего сына и леди Рейнхильды. Союз кронпринца Гацоны и сестры короля Хайлигланда — событие, последствия которого будут иметь значение для всего материка. И поскольку покушение совершилось в стенах дворца Турфало, я делаю вывод, что, во-первых, заговорщики пытались очернить вашу репутацию в глазах Хайлигланда, а во-вторых, желали отсрочить наш предполагаемый союз. Убей они меня, королю Грегору пришлось бы принять ответные меры.

— И предполагаемый брак повис бы на волоске, — заключил Энриге.

— Именно. Зная характер Грегора Волдхарда, логично предположить, что помолвку он бы расторг, не вынеся тяжести оскорбления. Итак, кому наименее удобны дружеские отношения Хайлигланда и Гацоны?

Король наградил гостя многозначительным взглядом.

— Империи, разумеется. Миссолен не впервые подсылает убийц к неугодным политикам.

— Это наиболее очевидный вариант.

— И Миссолен, конечно же, станет все отрицать.

— Если в этом вообще замешан Миссолен, — печально улыбнулся Альдор. — Но своей ересью Хайлигланд насолил не столько империи, сколько Эклузуму. Божьи люди такого не забывают, и они уже неоднократно выражали гнев, подсылая к нам убийц. Впрочем, Гацона тоже навлекла на себя их недовольство, согласившись женить кронпринца на сестре еретика.

— Напомню, что мы не поддерживаем ересь короля Грегора, — сухо ответил Энриге.

Монах, орудовавший иглой и ниткой над бровью Альдора, на миг замер. Поймав вопросительный взгляд эрцканцлера, он споватился и молча продолжил.

— Великому наставнику Ладарию достаточно, что вы не объявили Священный поход на земли мятежников, — пояснил Альдор. — А ведь именно этого он мог ожидать от блюстителей истинной веры. И вместо того, чтобы присоединиться к финансовой блокаде Хайлигланда, Гацона едва ли не единственная из цивилизованного мира не только продолжила торговать с нами, но даже увеличила поставки. Впрочем, от двух голодных зим нас это не спасло.

— Именно поэтому Гацона сохраняет нейтралитет. — Энриге одним глотком допил вино. От Альдора не укрылось, что правитель был бледен и начал стремительно стареть. — Чего вы ждете от нас в таких обстоятельствах, достопочтенный эрцканцлер? Моя дочь замужем за канцлером империи, а сын должен жениться на сестре вашего Волдхарда! Оба моих ребенка станут супругами идейных врагов! Гацона оказалась между молотом и наковальней, и единственный способ сохранить порядок в моей собственной стране — любой ценой поддерживать нейтралитет.

— Разумеется, и все же…

Энриге зло сверкнул глазами, и Альдор умолк.

— Именно невмешательство в конфликт Хайлигланда с Эклузумом и империей был обязательным условием союза наших государств. Гацона не отвечает за решения вашего короля и страдать за него не намерена. Помните, что фундамент нашей с вами дружбы — деньги: мы поставляем вам товары по заниженным ценам, а вы, в свою очередь, снижаете торговые пошлины на две трети.

— Все договоренности в силе, ваше величество, — поспешил заверить гость. — Мы понимаем и уважаем вашу позицию.

Деньги деньгами, но Альдор прекрасно помнил, что кронпринц Умбердо Гацонский желал полного объединения двух государств. Не сейчас, даже не через пять лет, но шанс мог ему представиться. И хайлигландка Рейнхильда Волдхард была нужна ему для этого.

Но пока амбициям Умбердо мешали целых два короля и один очень упрямый эрцканцлер.

Монахи закончили и удалились. Как раз вовремя, потому как дальнейший разговор не должен был касаться никого, кроме Энриге и Альдора.

— Я могу попросить оставить нас наедине?

Правитель кивнул. Через несколько мгновений кабинет опустел. Король налил вина в две стеклянные чаши дивной красоты и протянул одну собеседнику. Барон невольно залюбовался игрой свечного пламени на граненых стенках сосуда.

— Что у вас на уме, Граувер? Не томите.

Альдор набрал в легкие побольше воздуха. Пришло время заниматься привычным делом — договариваться, торговаться и вырывать выгоду зубами, если потребуется. Таков его долг, таково его служение. Таков выбор, о котором он все чаще жалел.

— Я клянусь, что со своей стороны приложу все усилия, дабы наш будущий союз не пошатнулся, — начал эрцканцлер. — Случившееся ужасно, но нам повезло. И все же до моего повелителя дойдут ненужные слухи…

Гацонец уставился на Альдора:

— На что вы намекаете?

— В моих силах умолчать о том, что может навредить союзу и приукрасить то, что ему поможет, ваше величество. И я сделаю это почти бескорыстно.

— Почти? — Король насмешливо приподнял бровь.

— Почти. Взамен на обещание обелить вашу репутацию в глазах короля я попрошу об услуге. О, прошу выслушать меня до конца, ведь это ничего не будет вам стоить! — поспешил заверить Альдор. — Сейчас у меня нет поводов молить о помощи, но однажды такой день может настать. И тогда и только тогда, когда отчаяние поглотит меня, я буду рассчитывать на вас. Клянусь, что не стану требовать от вас действий, порочащих ваше или чье-либо доброе имя. — Он вытащил из-под сорочки символ веры — серебряный диск на тонкой цепочке. — Клянусь святым дыханием Хранителя.

Энриге Гацонский выслушал гостя молча, но хмурился тем сильнее, чем слаще становились его речи. Явно размышлял, стоило ли соглашаться.

— Странную игру вы ведете, эрцканцлер. Что мешает мне дать вам клятву и позже отказаться от своих слов?

Альдор невозмутимо пожал плечами.

— Совесть вашего величества. Вы достойный муж, человек старой закалки, выросший во времена, когда столпы веры казались нерушимыми, а клятвы исполнялись до последнего вздоха. Но времена изменились. Привычный вам мир трещит по швам, карта материка рассыпается на осколки, всюду вольнодумцы и еретики, предатели и изменники, ищущие, как бы оторвать себе кусок побогаче, пока великие умы грызутся друг с другом за вещи, которые доказать-то невозможно. И вы, точно одинокий многовековой дуб, выросший посреди поля, пытаетесь устоять под напором этой непредсказуемой стихии, силитесь дать кров и опеку тем, кто нашел приют под раскидистой кроной. — Альдор улыбнулся. — О, я верю вашему величеству, ибо вами движут благородство и долг. Вы способны спланировать великую хитрость, но совесть не позволит вам нарушить уже данное обещание. Благородная черта, что погубила многих хороших людей.

Король молчал. Граувер, чувствуя, что полностью завладел его вниманием, продолжал:

— Я знаю, что новая вера моего короля причиняет вам боль. Знаю и понимаю это, но хочу напомнить, что именно я все эти годы поддерживал союз Хайлигланда и Гацоны. Да, у вас есть обязательства перед империей — ваша дочь замужем за лордом Демосом, а Горелому лорду даже я не рискну перечить открыто. Да, вы не станете переходить дорогу Эклузуму, ибо гнев божьих людей погубит всех нас. Но я никогда не потребую от вас подобного. Все, чего я смею просить — однажды оказать услугу лично мне. Не Хайлигланду, не моему королю, но мне — Альдору ден Грауверу. И взамен клянусь сделать все возможное для укрепления вашего положения.

Энриге опустился в кресло и устало потер глаза. Как же он сдал за эти годы. Волосы значительно поседели и поредели, кожа истончилась и высохла, даже некогда могучие руки стали тоньше, а пальцы загибались крючками. Глядя на короля, Альдор отчего-то подумал, что воспользоваться услугой мог бы и не успеть — казалось, Энриге уже готовился к смерти.

— Хранитель с вами, Альдор ден Граувер, — вздохнув, сказал король и вытащил из-под воротника золотую цепь с усыпанным алмазами диском. — Клянусь оказать вам такую услугу, когда вы того потребуете. Именем Хранителя и всех его вознесшихся детей.

Эрцканцлер поклонился.

— Я никогда не забуду вашей милости.

— Уж надеюсь.

— Также нам нужно вынести решение и о другом, куда более важном, вопросе. — Король устало взглянул на обнаглевшего барона, но жестом велел говорить. — Хотя свадьбу кронпринца назначили на ближайшую осень, в свете новых обстоятельств необходимо ускорить процесс. Иначе можем не успеть.

— Но траур Умбердо…

— Был делом добровольным и давно закончился. Это не повредит ничьей репутации. От лица короля Грегора я настаиваю на том, чтобы свадьба состоялась в День середины весны.

— Через месяц? — опешил гацонец.

Альдор демонстративно обозрел убранство кабинета.

— Уверен, этого хватит на подготовку. Хайлигланд, конечно же, в стороне не останется. Мы бедная, но очень гордая страна. Кое-какие запасы у нас остались.

Король бессильно взмахнул руками и развалился в кресле.

— Это же будущий правитель Гацоны! Даже моя коронация готовилась полгода, а вы хотите сделать деревенские гуляния из королевской свадьбы.

— Уверен, мы успеем обо всем позаботиться. Но вы и так понимаете, что медлить уже нельзя. Не теперь.

— Граувер, вы меня убиваете…

— Ваше величество убивает слабое сердце. Я же за всю свою жизнь убил лишь двоих, в чем до сих пор раскаиваюсь.

Энриге сдался:

— Господь с вами, я согласен. Свадьба состоится через месяц, начнем же подготовку немедленно. Двору объявим завтра.

Альдор с готовностью кивнул.

— Я хотел бы сообщить эту новость леди Рейнхильде лично.

— Увы, это невозможно. Она, как вам уже известно, гостит в Виенце. До вольного города пять дней пути. Четыре — если очень поторопитесь. Но у вас, полагаю, этого времени нет.

— Ваше величество, как всегда, правы.

— Ничего, думаю, наша невеста это переживет. Виенца — подходящее место, чтобы быть застигнутой врасплох новостями о свадьбе. Там обитают лучшие ювелиры портные.

Альдору ничего не оставалось, кроме как смиренно согласиться. Энриге был прав: забота о свадьбе с хайлигландской стороны полностью ложилась на его плечи, а раз так, то единственное путешествие, которое он мог себе позволить — в Эллисдор, к Грегору.

Эрцканцлер натянул фальшивую улыбку и выразительно глянул на расписной ларец с крупной суммой, что ранее доставили королю. Значительную часть этих денег Альдор вытряс из собственной ульцфельдской казны.

— Она не должна ни в чем нуждаться, — напомнил он.

— Разумеется, — согласился гацонец. — А сейчас, когда мы обо всем договорились, пожалуйста, отдохните и напишите нашей невесте. Ей будет приятнее узнать эти новости от вас, все же вы ей не чужой человек. — Что-то кольнуло Альдора под дых, когда он услышал эти слова. Неужели старый проходимец догадывался? — Успокойте ее. Видит бог, моему сыну нужна жена с нервами, подобными канатам, а не дерганная малахольная девица. Другая с Умбердо не сдюжит.

— Почту за честь. Отправлю гонца сегодня же.

Альдор поклонился, стараясь не выдать волнения. В конце концов, он тащился через всю страну не только затем, чтобы просиживать зад в гацонских кабинетах. Он невыносимо, бесконечно и мучительно скучал по Рейнхильде Волдхард. Ради того, чтобы снова ее увидеть, Альдор согласился бы не только пережить покушение, но и пару раз самому проломить себе голову.

Теперь им предстояло увидеться лишь в день ее свадьбы.

Ну почему, почему она уехала из Турфало на дюжину дней раньше?

1.2 Сифарес

Рассветные лучи пролились на шероховатый пол древней залы. Тайный эмиссар Симуз Джеридас отложил свиток с очередным доносом, потушил часть свечей и, рухнув на скамью, спрятал лицо в ладонях.

Жаркое эннийское утро началось с новостей о провале.

— Будь оно все проклято. — Симуз потянулся за водой и чертыхнулся. Кувшин давно опустел, а избавить от жажды было некому: слуг сюда не пускали.

На его памяти подобного безумия еще не случалось. Весь материк, казалось, сошел с ума. Неожиданные союзы вчерашних врагов, безумные намерения возгордившихся правителей, моровые поветрия, мракобесие всех сортов — каждый день беспокоил известиями одно другого хуже. Шпионские доносы приходили отовсюду: новостей было столько, что служители Эмиссариата не успевали их проверять, а почтенные Магистры не спешили выделять людей в помощь. Боялись за сохранность тайн, что обсуждались в этих древних стенах.

Магистрат продолжал успешно править Эннией лишь потому, что не экономил на шпионах и не оставлял следов. Потому ни сам Симуз, ни его должность, ни люди, с которыми он работал, ни даже этот зал официально не существовали.

— Что же тебя погубило, Геммалия? — размышлял он. — На чем ты прокололась?

То, чем в последние месяцы занимался Эмиссариат, уже начинало походить на гадание. Бесплодным попыткам связать друг с другом множество событий не было конца. Стремясь разобраться в происходящем, Симуз добровольно заточил себя в стенах этого зала, но значимых результатов так и не достиг. А теперь лишился еще одного опытного лазутчика.

Следовало признать, хайлигландец оказался им не по зубам. Но единственный способ все исправить был слишком рискованным. Господин бы не одобрил.

— Интересно, только мы его недооценили? — Вынужденное затворничество накладывало отпечаток, и Симуз завел привычку разговаривать с картой материка. Мозаичное панно тончайшей работы занимало всю стену и пестрело отметками, что ежедневно оставляли эмиссары. Рядом с каждым городом шелестел на сквозняке целый ворох прикрепленных воском лент. Сомнительные сделки, взаимовыгодные браки, тайные сговоры, убийства, подкупы — вот что таили узкие полосы желтой ткани. И над всем этим, подобно вознесшемуся на небеса богу, возвышался Симуз — обычно для этого приходилось пользоваться лестницей — и пытался угадать следующий шаг каждого из своих многочисленных подопечных. Подопечных, которые, к счастью, понятия не имели о его существовании.

Кроме одной. Но и она молчала.

— Эти хайлигдандцы вечно оказываются не теми, кем кажутся, да? — Эмиссар аккуратно прикрепил донос к точке, отмечавшей столицу Гацоны. — А Гемма подвела всех нас.

Впервые за почти полтора десятка лет Симуз был готов признать, что не справился с обязанностями. Он уже не помнил, когда покидал здание Эмиссариата больше, чем на пару часов, и навещал Десари. Величайшая ирония его жизни — день за днем расшибаться в лепешку ради немощной дочери, но так и не находить возможности ее увидеть. И лишь мертвым богам было ведомо, как Симузу все это надоело.

Сейчас он переводил дух в одиночестве, снова сидя на жесткой лавке, но знал, что уже совсем скоро зал наполнится шорохом мягких туфель, а шепот множества голосов на всех известных материку языках не утихнет до самого заката. Если утихнет.

— Я начинаю переживать за тебя, мальчик мой.

Эмиссар медленно повернул голову и, подавив вздох разочарования, поднялся, чтобы с почтением поприветствовать вошедшего. Магистр Эсмий Флавиес — самый влиятельный сукин сын всея Эннии, — бодро шагал к заваленному доносами столу.

— Доброго дня, господин. — Симуз поклонился, исподлобья разглядывая подол длинной туники гостя. Эсмий годился ему в отцы, но седина, морщины и напускная немощность главы Дома Флавиес частенько шутили с недругами злую шутку.

— Сколько дней ты не выходил из кабинета? — В голосе Магистра сквозила забота, но Симуз знал, что она была фальшивой. Этот человек ненавидел его, ненавидел истово и бескомпромиссно, и чувство это было взаимным. У обоих имелись на то веские причины, и все же оба были достаточно мудры, чтобы поступиться личными счетами ради дела. Они нуждались друг в друге, и этот зацементированный ненавистью союз продержался уже больше десяти лет. — Когда ты в последний раз спал?

— Не помню, — честно ответил эмиссар и поскреб медную щетину. Подбородок мучительно чесался. — Пожалуй, дня три назад — хвала лунному песку и прочим затейливым снадобьям. Чем могу служить?

— Сегодня отправишься ночевать домой. Вымоешься и выспишься как следует. — Эсмий подошел к карте и ласково погладил ленты с доносами возле столицы Гацоны — рядом с Турфало не осталось свободного места. — Ты уже знаешь, верно?

— Конечно.

— Крайне несвоевременная оплошность.

— Согласен.

— Я всегда ценил тебя за гибкий ум и способность действовать в рискованных обстоятельствах, и теперь мне все это понадобится. Особенно теперь.

Эмиссар сдержанно кивнул.

— Что я должен делать?

Магистр отступил на несколько шагов и замер, с гордостью взирая на карту.

— Подойди сюда, — потребовал он и взял со стола длинную резную указку. — Взгляни на наше творение. Прекрасно, верно? Настоящее произведение шпионского искусства.

— Жаль, оценить почти некому.

— Гацона, солнечная Гацона… — тихо пропел Эсмий, и кончик указки коснулся столицы заморского королевства. — Ты ведь бывал в Турфало, Симуз?

Эмиссар хорошо помнил то задание: избавиться от одного влиятельного гацонского купца, решившего помешать развитию Бельтерианского банка. Тогда Энния была заинтересована в тихой уступке со стороны Гацоны.

— Восемь лет назад, — уточнил он. — Уверен, с тех пор немногое изменилось: шумные праздники, показная набожность и возмутительно прекрасное вино.

— И прекрасные шлюхи.

— Мертвые, господин. Действовать так грубо больше нельзя: эрцканцлер не идиот. Я хорошо знал, на что способна Геммалия — мы ведь несколько раз работали вместе. Поверьте, Граувера либо спасло чудо, либо…

— Хватит об этом, Симуз. Важно, что теперь свадьба состоится.

— Если мы не избавим кронпринца от невесты, конечно.

Эсмий Флавиес с деланным возмущением уставился на него:

— Мальчик мой, мы же не звери! Хотя признаю, что это решило бы нашу задачу. Впрочем, проблема для нас не в женитьбе напыщенного фанфарона и скромной, но благородной, девушке. Проблема в том, кто этот брак организовал.

— Мы можеи подготовить покушение на эрцканцлера во время свадьбы, но я не…

— Отставить, — приказал Магистр. — Альдор ден Граувер хорошо умеет выискивать скрытые подтексты. Думаю, он понял наш намек.

— Но не отступится, — добавил Симуз.

— Разумеется. И раз его предприятие почти что увенчалось успехом, нам стоит подумать, какую выгоду можно из него извлечь. Разве тебя не интригует возможная встреча двух непримиримых врагов? Король Хайлигланда и канцлер империи в одном зале — только представь себе!

О, Симуз хорошо представлял, чем могла закончиться эта встреча, стоило одной из сторон потерять контроль.

— Вы опасаетесь за здоровье племянника?

— За Демоса-то? — усмехнулся Магистр. — Он умный мальчик. Пожалуй, слишком умен для страны, которой служит. Да и его кузен Грегор куда сообразительнее, нежели хочет казаться. — Эсмий снова уставился на карту. — Они обменяются остротами, позубоскалят друг у друга за спиной, возможно, поначалу откажутся сидеть рядом на пиру, но после сдадутся, дабы соблюсти приличия… И все время, сидя в разных концах роскошного стола они будут сверлить друг друга взглядами, полными ненависти и презрения. Прямо как мы с тобой, когда не говорим о деле. — Симуз дернулся, как от пощечины. Указка скользнула по территории Хайлиланда и, в один миг преодолев синюю мозаику Лутинского моря, остановилась подле имперской столицы. — Но беда обоих — и своенравного Грегора, и умницы Демоса, в том, что, глядя друг на друга, оба смотрят не туда.

Эмиссар обреченно вздохнул и поднял глаза на маленькое окруженное горами государство, разделявшее империю и Хайлигланд на суше. Он понял, к чему вел Эсмий.

— Сообщений из Ваг Рана давно нет, господин.

Магистр выудил из-за пазухи узкую тканую ленту.

— Ночью прибыл человек из Рантай-Толла. — Он протянул послание эмиссару. — Не благодари.

Симуз поднес испещренную знакомым шифром ленту к свету. Прочитав короткий донос, он нарочито бережно разгладил ткань. Но на душе его было неспокойно.

— Что думаешь? — спросил Магистр.

— Наш старый друг Данш совершает все ошибки, которые мы от него ожидали. В его руках сосредоточено слишком много власти, которой он пользуется практически единолично. Немудрено, что среди вагранийцев, привыкших к правлению аж одиннадцати советников, начались волнения. — Симуз ненадолго задумался. — Все случилось быстрее, чем мы рассчитывали, и это мне не нравится. Невозможно предсказать исход.

Эмиссар невольно поежился, вспомнив, каким образом советник — или Шано, как их называли в Ваг Ране — Заливар нар Данш прорубил себе путь к власти. Столько благородной крови в один день не проливалось уже очень давно. Настоящая трагедия в духе поэтов Древней империи, и Симуз видел то побоище собственными глазами. А еще он отлично помнил, чем Данш отплатил своим сообщникам — их обезображенные тела, выставленные на главной площади Рантай-Толла долго пугали ворон и горожан, а сам Симуз едва унес ноги. Даже вернувшись в Эннию, он то и дело оглядывался, ища за спиной отряд седовласых воинов, вооруженных отравленными клинками и стрелами.

— Шано Данш принадлежит к той редкой категории политиков, которых я не переношу на дух, — медленно проговорил Эсмий. — Он идеалист. Падение его власти — лишь вопрос времени, ибо он обрел ее вопиюще грубым путем. Если в Ваг Ране действительно начались волнения, нам следует воспользоваться ситуацией. Время пришло.

Плечи эмиссара дернулись, по спине пробежал холодок.

— Простите, господин, но…

— Возможно, ты считаешь, что мы не готовы действовать, но уверяю тебя, это не так. — Магистр понимающе улыбнулся. — Ваг Ран всегда был занозой в заднице у всего материка. И все же до того, как Данш перебил почти всех неугодных советников, поведение вагранийцев было более-менее предсказуемым. Теперь, когда к власти пришел этот одержимый сумасбродными идеями колдун, общение с Ваг Раном превратилось в пьяный танец на плохо закрепленном висячем мосту, перекинутом над кишащим крокодилами прудом. Кто знает, что наш друг учудит в следующий момент? Если раньше он был возможной проблемой, то сейчас становится угрозой.

В голове Симуза окончательно сложилась картина задуманного господином.

— Вы желаете взять Ваг Ран под протекторат Эннии, — утверждал, но не вопрошал он.

Эсмий слабо улыбнулся.

— Это слишком громкое заявление. В Магистрате ожидают, что наше тихое вмешательство в политическую жизнь Ваг Рана приведет к формальному союзу государств. Торжественное подписание очередного Вечного мира, парочка выгодных торговых договоров, сильное эннийское представительство в Рантай-Толле… Ты знаешь, как это делается. Данш с его непредсказуемостью нам в этом не помощник. Но милостью богов в Ваг Ране и за его пределами еще остались потомки Первых Шано, способные повести за собой людей. И, хвала мертвым богам, они гостят в моем доме.

— Империя и Эклузум непременно отреагирурют на это. Хайлигланд и рунды… Господин, я прошу вас еще раз подумать прежде, чем… — почти взмолился Симуз, но Магистр заставил его замолчать одним лишь взглядом.

— Я думал об этом последние тридцать лет. — Увидев недоумение на лице бывшего шпиона, он усмехнулся. — Энния не была бы Эннией, кабы полагалась только на эмисссаров. Даже на таких преданных, как ты.

Усилием воли Симуз заставил себя молчать. Они оба знали, на чем держалась его преданность все эти годы. Десари была больна, и лишь возможности Эсмия позволяли обеспечить ей должный уход.

Магистр направился к выходу.

— Будут распоряжения для меня? — тихо спросил эмиссар, в тысячный раз желая этому ублюдку провалиться в самый кошмарный ад.

Помедлив в дверях, Эсмий обернулся и бросил последний восхищенный взгляд на мозаичную карту: выложенные драгоценными камнями города искрились на солнце.

— Отправляйся домой и приведи себя в порядок, а после займись поисками нашей гостьи: она снова сбежала. Впрочем, и далеко уйти точно не могла. Разыщи и дай этой вагранийской ведьме понять, что если она снова откажется от нашего гостеприимства, я прикажу посадить ее на цепь.

Створки резных дверей захлопнулись, и Симуз устало опустился на скамью. Этого еще не хватало. В который раз? Пятый? Шестой? Почему она раз за разом подрывала их доверие? Чего ей не хватало?

Эсмий Флавиес оказывался прав во многом, но особенно — в том, что нрав у Артанны нар Толл был сквернее, чем у сотни разъяренных тигриц.

— Раз, два, три, четыре, пять — Медяк идет тебя искать, — шепнул Симуз и полез в карман за очередной щепоткой лунного песка.

* * *

— Дава-а-ай! Бей ее!

Артанна так и не научилась достойно изъясняться по эннийски, но глаза у нее оставались на месте. Трудно было не заметить, что иноязычную белиберду кричали, тыкая на нее пальцами. Да и смысл угадывался легче легкого: в этом месте говорили и думали лишь об одном.

Она молча изучала шеренгу бойцов, выстроившихся вдоль слабо освещенной стены просторного барака. Все просто: сейчас она будет кого-то бить, а этот кто-то попытается побить ее. Ничего нового и ничего личного, просто здесь так делались деньги.

А деньги Артанне нар Толл были ой как нужны. Без них из Эннии ей не выбраться.

Круг, образованный потными человеческими телами, расширился. Позади нее выкрикивали ставки, звенели монетами, хлебали забродившее кисловатое пойло в глиняных кувшинчиках, что продавалось на каждой портовой улице. На Артанну ставили немногие. И ошибались.

Еще пяток боев — и можно делать ноги из Сифареса. В какую сторону, она пока не задумывалась: во всем грешном мире не осталось места, где ей были бы рады. Все, кого Артанна знала, либо погибли, либо считали погибшей ее, либо сделали все, чтобы загнать ее в могилу. Исключением оставался Сифарес — здесь ее хотя бы не пытались убить, но эннийское гостеприимство, окутанное неисповедимыми замыслами Магистра, начинало утомлять. Умел Эсмий Флавиес нагнать туману. Но что бы ни замыслил этот эннийский хрен, Артанна не желала становиться его пешкой.

Следовало бежать как можно дальше. Но черта с два она сможет сделать это без денег. На корабль ее не возьмут даже драить палубу, к каравану без взноса тоже не прибиться, а уходить в одиночку, да еще пешком, нечего и пытаться — стража давно предупреждена, все городские ворота надежно охраняются. Артанна знала, что в этот раз ей не уйти. И в следующий. Ничего, она просто готовила почву для побега. Однажды у нее получится обмануть их всех.

А пока следовало просто драться. Кого бы ни выставили против нее, он должен поцеловать землю, иначе вся затея лишится смысла.

— Ну, кто выйдет? — рявкнул распорядитель боев.

Бойцы возле стены зашевелились. Кто-то презрительно отмахнулся — дескать, с бабой драться — себя не уважать. Другие изучающе разглядывали Артанну и прикидывали шансы. Совсем уж безобидной она не казалась: высокая как дерево и сухая как щепка. Опытные бойцы знали, что таких жилистых ребят легко разжевать не получится. Впрочем, всегда находились те, кому было все равно, с кем драться. Трое бойцов выступили вперед, выражая готовность помахать кулаками. Артанна не шелохнулась. Ей было плевать.

Сломанный во время одного из неудачных побегов нос мучительно чесался под шарфом, что пришлось намотать вокруг головы, скрывая чрезмерно выразительные черты лица и седые волосы. Но, увы, Артанну всегда выдавал рост. Выдаст и сейчас. Джерт, сукин он кот, обязательно ее найдет. После первого побега, когда Артанна прошлялась по Сифаресу добрых пять дней, но так и не смогла покинуть город, Магистр посылал за ней именно Медяка — больно уж хорошо у него получалось отыскивать беглецов. Медяк справлялся за день-другой.

Артанна не сомневалась, что и в этот раз он доберется до нее к закату. Но черта с два она облегчит ему задачу.

— Хессо! — вызвал распорядитель.

В круг вошел невысокий, но очень крепкий молодой мужчина с умными темными глазами и бронзовой кожей. Коренной энниец, настоящий силач по местным меркам. Артанна была выше на целую голову, но вдвое уже в плечах.

Вагранийка подала руку в знак приветствия — насмерть здесь не бились, лишь зарабатывали деньги, а потому старались соблюдать приличия и почем зря бойцов не калечили. Хессо, или как его там звали, ответил крепким пожатием и с любопытством уставился на шрамы, покрывавшие руку соперницы от запястья до самого плеча.

— Война? — коротко спросил он.

— Многие войны, — отозвалась Артанна на ломаном эннийском.

— Ветеран?

В тех местах, где она воевала, такого понятия не существовало. Но Артанна приблизительно понимала, что оно означает — воин, отслуживший положенный срок, вышедший в отставку с почетом. Исполнивший долг перед страной. Ее же, можно сказать, в отставку отправили насильно. Наемники до отставки обычно не доживают. За редким исключением. Артанне еще повезло.

— Вроде того.

— Расходитесь! — прокричал распорядитель под нараставший гам, и образованный зеваками круг снова расширился.

Хессо отступил на несколько шагов, темные глаза прищурились, силясь уловить каждое движение соперницы. Артанна надежнее закатала рукава. Внутри нее разлилось тепло, тело и разум охватило спокойствие. Такое часто происходило с ней во время драки. Ведь, по большому счету, влезать в драку было единственным, что Артанна нар Толл умела делать хорошо.

Сбоку пролаяли команду сходиться. Противники одновременно закружили, не спуская глаз друг с друга. Хессо явно не вчера родился — держался собранно, бездумно в атаку не лез и явно пытался думать. Редкое явление для местной швали. Он почти ей нравился.

— Че такие робкие? Деритесь уже!

Оба не послушали. Хессо чуть ускорил движение, но все еще не атаковал. Выбирал, куда нанести первый удар. Артанна, наоборот, замедлилась, подпуская его ближе к себе.

— Покажи ей!

— Задай жару! Ну же!

Пялясь на Артанну, он не заметил, что слишком близко подошел к краю круга. Кто-то толкнул эннийца в плечо, Хессо всего на миг отвлекся, шаг сбился, равновесие сместилось. Артанне этого хватило. В этот момент она поблагодарила небеса за то, что уродилась здоровенной. И того идиота, что толкнул эннийца в центр круга.

Хессо правильно делал, лишний раз не сокращая дистанцию между ними. Конечности Артанны были ощутимо длиннее. Теперь он попал прямо ей под удар.

Артанна выбросила вперед руку — кулак угодил прямиком в челюсть. Голова Хессо откинулась назад, но мужик, следовало отдать ему должное, быстро пришел в себя и ушел в сторону. Люди в круге зароптали. Энниец укоризненно взглянул на Артанну — воспользовалась моментом слабости, но она лишь пожала плечами и продолжила кружить. Честный бой или нет, но для победителя все это не будет иметь значения.

Энниец понимал, что она сможет держать его на безопасном для себя расстоянии до тех пор, пока не устанет или не потеряет бдительность. Возможно, он был сильнее, но этой силе еще предстояло до нее дотянуться. И все же Артанна подпустила его ближе. В этом сраном городе для нее и так было немного радости, а хорошая взбучка и крепкий тумак заставляли кровь бурлить. Даже если этот Хессо убьет ее, жалеть она не станет. Лучше так — на импровизированной арене, от рук бойца, защищаясь и нападая, чем от тоски в золотых хоромах Магистра. Здесь Артанна хотя бы чувствовала себя в своей тарелке: в провонявшем потом и кровью бараке все было просто и понятно. А Эсмий полтора года просто пудрил ей мозги, суля едва ли не алмазные горы, но на деле просто держал в плену не пойми зачем. И она сбегала от него раз за разом не потому, что с ней дурно обращались, но, скорее, от скуки.

Хессо напал. Хитрый сукин сын нанес два отвлекающих удара, но третий угодил прямиком в печень. Артанна согнулась от резкой боли, в глазах поплыли круги, толпа радостно взвыла. Почти чудом она заметила кулак возле лица и едва успела развернуть корпус, а затем перехватила его руку своими обеими — у запястья и чуть выше локтя. Сила, что Хессо вложил в удар, теперь помогала Артанне. Этого хватило, чтобы поменять направление удара — Хессо уже не мог остановиться, и надавив на захваченную руку, Артанна устремила нападающего на пыльный земляной пол.

Оба рухнули, взметнув столб песка и мелкого мусора. Хессо — лицом в землю, а сама Артанна навалилась сверху, обхватив противника коленями и все еще удерживая больно вывернутую руку. Шевельнется — взвоет от боли. Шевельнется резко или сильно — попрощается с суставом.

Хессо это понимал и не дергался. Круг ревел.

Хвала одному латанийскому монаху, однажды показавшему ей эту хитрость. Латанийцы вообще любили драться без оружия — ум и хладнокровие превращали тело противника в рычаг. Белобрысые латанийские снобы творили с этими рычагами чудеса.

— Признешь поражение — уйдешь с целыми руками, — наклонившись к самому уху Хессо, обратилась Артанна. — Потом могу научить, ежели еще встретимся.

Хессо прикрыл глаза в знак согласия, и поднял свободную, но беспомощную ладонь, чтобы знаком отказаться от борьбы. В круге разочарованно бранились, а распорядитель боев сгреб очередную кучу меди.

Мигом позже на противоположной стороне барака распахнулись двери.

Увидев знакомый силуэт, Артанна выругалась. С каждым разом Медяк находил ее все быстрее. Пора было менять тактику.

Но перед тем, как подняться и отпустить Хессо, женщина незаметно кивнула распорядителю — они договорились еще во время первого ее побега, что все заработанное Артанной он будет держать у себя в обмен на половину ее чистого дохода. Лучше, чем ничего. Лишь бы сдержал слово.

— Привет, Джерт, — проговорила Артанна, стряхивая пыль со штанов. — Или Симуз. Или как тебя там, шустрый ты хрен. Совсем не даешь старушке повеселиться.

* * *

— Тебе это когда-нибудь надоест? — устало спросил Медяк. Артанна отметила, что эмиссар выглядел ещё паршивее, чем она сама — даром что пришлось ночевать в бедняцком районе подле выгребной ямы. Положение Симуза позволяло спать на перине, есть с серебряных тарелок и носить шелка. Видать, в этом его Эмиссариате настали горячие деньки.

Все прошло как обычно: по приказу Джерта Артанну ловко скрутили стражники, при появлении которых зеваки бросились врассыпную. Боев Магистрат не запрещал, однако поглазеть и поучаствовать в портовых увеселениях частенько собирались люди, имевшие проблемы с законом. У Артанны с местным законом проблем не было, как и смысла сопротивляться, поэтому она спокойно дала взять себя под стражу.

— Мне надоело ни хрена не делать, — огрызнулась она, позволяя вести себя по пыльной улице. Завидев стражу, люди жались к стенам, потому по городу конвой двигался быстро. — А загадочный мешок дерьма, под дудку которого ты пляшешь, так и не дал ответов ни на один из моих вопросов.

— Если тебе приспичило подраться, могла бы просто сказать об этом слугам. Во дворце полно воинов, готовых задать тебе трепку. Ты бесишь всех, даже меня. Особенно меня.

— Это потому, что мы с тобой давно знакомы, — пожала плечами вагранийка.

— Сдается мне, ты зажралась, Артанна нар Толл, — мрачно произнес Медяк. — Зажралась и потеряла берега. Не многовато ли капризов для одной бесполезной наемницы, живущей в роскоши, недоступной большинству людей?

— Полезна я или нет, решал твой хозяин.

— Он не мой хозяин, — отрезал Медяк.

— И все же ты бросаешься угождать, едва Эсмий пошевелит пальчиком, — усмехнулась Артанна. — Вот и сейчас поперся искать меня явно не по своей воле. И бесишься оттого, что пришлось отрываться от своих шпионских делишек, чтобы гоняться за мной по всему Сифаресу. И все же напомню, что я в Эннию не рвалась. Ты привез меня сюда обманом по его приказу. А раз Эсмий велел доставить меня к нему, значит, я зачем-то ему понадобилась. Беда в том, что за полтора года он ни разу не упомянул, зачем. Мне просто надоело болтаться в неизвестности.

Медяк наградил ее тяжелым взглядом.

— Если в том бараке тебе отшибли память, мне не сложно напомнить, что ты жива лишь потому, что Магистру приспичило держать тебя в Сифаресе. Не прикажи он мне тогда отправиться за тобой, ты была бы уже трижды мертва.

— Как же мне с тобой повезло, — едко улыбнулась Артанна. — И что б я без тебя делала, золото ты мое?

Джерт вскинул руку, и конвой остановился. Шпион уставился на Артанну немигающим взглядом. Ей было хорошо известно, что он значил: шутки по-настоящему закончились. С этого момента Медяк — тот Медяк или Джерт, которого она знала, который вытащил ее из дерьма, сыпал шуточками и, пусть и по капле, выдавливал из себя что-то человечное, — сдох. А на его место пришел Симуз — воплощение всего самого темного, что сидело в этом человеке.

Проблема Артанны была в том, что она так и не смогла привыкнуть к тому новому Медяку. Вернувшись на родину, он снял личину весельчака и стал тем, в ком нуждался его господин. Эсмию человечные весельчаки, даже если они умели резать глотки, были не нужны. Интересно, чего же он в таком случае ожидал от самой Артанны?

— Плюйся ядом, пока можешь, — пршелестел Медяк. — Это был последний раз, когда ты сбегала, клянусь. Господин терпелив, но ты умудрилась вывести из себя даже его, а он — самый невозмутимый старый хрыч, которого я знаю. Если ты не согласишься играть по его правилам, придется держать тебя взаперти. И на этот раз сбежать не выйдет.

— Правила? — Артанна рявкнула так громко, что босой мальчишка, мимо которого они проходили, расплакался. — Что это за правила такие, а, Медяк? Хоть бы кто-нибудь сказал что-то путное, а то лишь держите взаперти да помалкиваете. Чего вы от меня хотите? На каких условиях? И в каком долгу ты перед этим Магистром, если так пресмыкаешься перед ним?

Медяк глядел на нее, не проронив ни слова. На улице стояла невыносимая жара, но вагранийку пробил озноб. Ей бы научиться вовремя прикусывать язык, да все было недосуг.

— О, мы заговорили об условиях, — холодно улыбнулся Симуз. — Ты жива, относительно здорова, в безопасности и наслаждаешься гостеприимстовм влиятельнейшего человека в Эннии. Чего еще тебе не хватает?

На этот раз следовало аккуратнее выбирать выражения.

— Прости, что я наговорила лишнего. Я не знаю, что тебя с ним связывает и прошу прощения. — Медяк удивленно приподнял бровь и жестом поторопил Артанну. — Мне нужны ответы. Почему я здесь? Почему ты привез меня сюда именно в тот момент, а не в любой другой? Почему Эсмий держит меня взаперти, не давая ни вольной жизни, ни дерьмовой смерти? Почему лжет и недоговаривает? Зачем ему все это, наконец? Неужели после всего, через что я прошла, а ты знаешь, через что, я не заслуживаю хотя бы простых ответов?

Медяк не сводил с нее внимательного взгляда, а саму Артанну не покидало ощущение, что именно сейчас, именно в этот раз, она получила последнюю попытку договориться. Не с Эсмием, а с тем Медяком, с которым они когда-то даже могли подружиться. Черт возьми, он оказался единственным человеком в этой стране, с которым у нее было хоть что-то общее. Сложись обстоятельства по-другому, возможно, они бы смогли бы…

— Что, если я дам их тебе? — после долгого молчания спросил Симуз.

— Я перестану трепать тебе нервы.

— Мертвые боги, я согласен! — взвыл Джерт. Артанна не сдержала улыбку. Это было так похоже на того Медяка, с которым они два года назад переругивались в эллисдорских казармах. С тех пор произошло столько всего, что, казалось, прошла вечность. Медяк посерьезнел, его прищуренные глаза вновь смотрели холодно, но теперь Артанне почудилось в них понимание. — Хорошо, вот мое предложение. Не Магистра, а мое. На материке кое-что происходит, и я пока не знаю, насколько это важно и коснется ли тебя. Не высовывайся и будь паинькой несколько дней, пока я не пойму, что к чему. Идем.

— Грегор?

— Данш.

Теперь уже Артанна остановилась так резко, что один из солдатов едва не налетел на нее.

— Что он сделал?

— Много всего. Вопрос не в том, что он натворил, а в последствиях — для него и всех нас. Вот тебе первый ответ, Артанна нар Толл. Считай это задатком.

Они долго шли молча. Жара, к которой вагранийка тоже так и не смогла привыкнуть, давила на голову. Соленый воздух пах рыбой и тухлыми водорослями. Зато в мареве чудо как хорошо смотрелись толстые башенки дворца Флавиесов. Золото, лазурь, изразцы — роскошная у нее тюрьма, что ни говори.

Остаток пути они проделали в полном молчании. И лишь после того, как, миновав парадную лестницу и сад с кипарисами, они прошли в здание с черного хода, покивали уже хорошо знакомой Артанне страже и вошли в спасительную прохладу маленького зала, она опять все испортила.

— Несколько дней, Медяк, — сказала вагранийка. — Несколько дней. Если до новой луны Эсмий не посвятит меня в свои планы относительно моего места в них, клянусь, я найду, чем его огорчить. Жить мне особо незачем, а смелость с ней расстаться я в себе уж как-нибудь найду. Ты знаешь, я на диво изобретательна, когда дело касается членовредитльства. Господин не погладит тебя по головке, если узнает, что его драгоценная гостья отдала богам душу, а ты не успел ей помешать.

Джерт даже не взглянул на нее. Лишь печально вздохнул и обратился к одному из солдат:

— Пожалуйста, свяжите нашу гостью и сопроводите в ее прежние покои. И немедленно позовите апотекария.

Она попыталась вырваться — одному двинула связанными руками промеж глаз, второму — треснула по колену, но на том все и закончилось. Спустя несколько мгновений ее, все еще отчаянно сопротивлявшуюся, потащили наверх. Медяк шел следом, позволяя страже делать свою работу. Свою он уже выполнил.

— Апотекарий-то зачем? — рявкнула Артанна, когда ее бросили на ковер со вкусом обставленной комнаты.

— Не хочу, чтобы ты натворила глупостей, пока я буду искать для тебя ответы, — признался Медяк и кивком головы поприветствовал вошедшего старика. — Окурите эту женщину самым приятным дурманом и держите в таком состоянии, пока я не прикажу привести ее в порядок. Для ее же безопасности. Магистру я доложу сам.

Артанна зло сплюнула на драгоценный рикенаарский ковер.

— Сукин же ты сын, Медяк.

— Симуз, дорогая. Пожалуйста, зови меня в этом дворце по имени. У Эмиссариата настали сложные дни, и черта с два я позволю путать наши карты еще и тебе.

Апотекарий выудил из принесенного ларца изящный флакон с розоватыми кристаллами. Симуз одобрительно кивнул.

— Отличный выбор, мастер. — Он присел на корточки возле онемевшей Артанны. — Добро пожаловать в рай. Признаться, я тебе отчасти завидую.

1.3 Турфало

Даже на репетиции свадьбы кронпринц Умбердо был ослепителен.

Первый красавец южной Гацоны вырядился столь щегольски, что затмил само солнце: расшитый драгоценными камнями дублет отбрасывал на стены Святилища мириады бликов, роскошная тиара сверкала, заставляя окружающих болезненно щуриться. Напомаженные темные волосы гацонца мягкими волнами спускались по плечам и подчеркивали изящные черты лица, а унизанные перстнями тонкие пальцы порхали в воздухе, когда Умбердо щедро раздавал приветствия воображаемым гостям. Ожидая предполагаемую невесту у алтаря, он выглядел счастливейшим человеком на свете. Безбожно лгал, разумеется.

— Фазан ряженый, — пробормотал Альдор и промокнул выступившую на лбу испарину надушенным платочком.

Он ненавидел этого высокомерного болвана со всей страстью, на какую только был способен. Если что и доставляло ему удовольствие в последний год, то лишь неизменные фантазии о смерти кронпринца.

Прекрасное бледное лицо под толщей воды; сомкнутые на посиневшей шее скрюченные пальцы, ядовитая розовая пена в уголках перекошенного рта; удивление, застывшее в остекленевших глазах, и алая-алая кровь на вышитом полусотней мастериц дублете — таким и только таким Умбердо Гацонский нравился Альдору. Всякий вор заслуживал кары, но вор, отнявший последнего друга, по мнению эрцканцлера, мог рассчитывать лишь на мучительную смерть. Умбердо же пошел дальше, отняв не просто верного товарища, но женщину, которую Альдор любил всем сердцем.

Хуже всего было то, что он лично хлопотал об этом браке. Хайлигланд уже вторую осень страдал от неурожая, вымирали целые деревни, армия поредела втрое, а казна опустела еще в первый голодный год — все ушло на закупку хлеба. Хлеба, который втридорога продавала им Гацона, пользуясь изоляцией соседей от цивилизованного мира. И теперь, когда на севере начали голодать даже лорды, Рейнхильда Хайлигландская отдавалась этому кретину Умбердо за обоз с зерном.

Альдор лгал, хитрил и даже убивал ради короля, настроившего против себя весь материк. Он принимал решения, действовал и нес ответственность за ошибки — все во благо Хайлигланда. Но еще никогда он не предавал тех, кого любил. И, что было еще тяжелее, Рейнхильда ни разу не обвинила его, а лишь безропотно покорилась судьбе и воле брата-короля. Лучше бы она его ненавидела.

У алтаря все были заняты делом: церковные служки в шестой раз натирали до блеска золоченую утварь, священники репетировали торжественные молитвы, люди распорядителя носились с пурпурными стягами королевского Дома Аро и сине-голубыми флагами Волдхардов, споря, в каком порядке их надлежало развесить. Эта суета длилась уже третий день и до смерти наскучила Альдору. Грегор послал его вперед себя — приготовить все к приему хайлигландской свиты, а сам намеревался прибыть лишь за пару дней до церемонии. Рейнхильда задержалась в Виенце и тоже не спешила на собственную свадьбу. Других друзей при гацонском дворе у Альдора не было.

Поглазеть на репетицию собрались богатые зеваки из низшего сословия, щедро пробашлявшие страже за право приобщиться к недоступной роскоши. Во время церемонии их все равно не пропустят дальше Соборной площади, а так хоть что-то увидят.

Альдор пытался отвлечься от мрачных дум, по привычке блуждая взглядом по огромному церковному залу. Вскоре увидел богато, но со вкусом одетую темноволосую даму — редкое явление для местной купчихи. Если гацонки выбирали шелк, то непременно яркий. Бусы — обязательно из сверкающих стекляшек. Башмачки — из атласа и парчи. Эта же незнакомка несла статус богачки как должное — зачем выставлять напоказ то, что и так всем известно? Лица ее было не разглядеть — мешала полупрозрачная вуаль, нежным облаком клубившаяся вокруг чела. Подле дамы, опираясь на трость с массивным серебряным набалдашником, на самом краю скамьи сидел болезненно худой мужчина, но дурацкая вуаль не позволяла рассмотреть и его. Несколько раз пара перешептывалась, обменивалась кивками, до Альдора даже долетали смешки. Наконец, незнакомка повернула голову, и на одно мгновение Альдору удалось хорошо рассмотреть ее спутника.

— Проклятье…

Темные волосы, болезненный вид, характерный крючковатый нос, обезображенные ожогами руки и половина некогда благообразного лица. Ошибки быть не могло.

Над репетицией потешался сам канцлер империи Демос из Дома Деватон. Герцог Бельтерианский, племянник усопшего императора Маргия, кузен Грегора и человек, которого король Хайлигланда величал не иначе, как своим врагом. А той незнакомкой, несомненно, была его жена Виттория — ненавистная сестрица кронпринца Умбердо.

Альдор не ожидал, что приглашение, посланное лишь из вежливости, найдет столь живой отклик. Демос должен был понимать, что его здесь не ждали, но все же прибыл. И прибыл на неделю раньше положенного срока.

Зачем?

Глаза Демоса и Альдора встретились. Горелый лорд — так имперского канцлера называли в народе — почтительно кивнул и растянул губы в безобразной улыбке.

Мгновением позже Виттория что-то шепнула ему на ухо, и супруги спешно покинули скамью. Окруженные охраной — по движениям этих людей Альдор понял, что разряженный эскорт Демоса состоял сплошь из хорошо обученных телохранителей — герцог и герцогиня Бельтерианские скрылись в темноте ниши огромного собора.

— Ганс, — хрипло подозвал слугу эрцканцлер.

— Ваша милость?

Верный помощник торопливо поправил ливрею и бросил тревожный взгляд на побледневшее лицо Альдора. Справившись с эмоциями, Граувер наклонился к самому уху Ганса:

— Ты видел человека с обожженным лицом?

— Да, господин. Бельтерианский негоциант Фуа.

— Болваны! Это герцог Бельтерианский.

Глаза слуги округлились.

— Быть может, распорядитель что-то напутал? — виновато пробормотал он.

— Не знаю, куда смотрел распорядитель, но только что я видел не какого-то торгаша, а самого Демоса Деватона. — Эрцканцлер перешел на тихий шепот. — Найди способ передать ему, что я хочу увидеться наедине. Скажи, у меня есть предложение. Но осторожно. Об этом никто не должен знать.

— Будет исполнено.

— Никто…

— Я не подведу, ваша милость.

Альдор молча кивнул. В верности Ганса сомневаться не приходилось, но осмотрительность никогда не была лишней, особенно в центре змеиного клубка, именуемого Гацоной.

— И еще кое-что, — вспомнил эрцканцлер. — После того, как передашь весточку Деватону, ступай к секретарю Энриге и организуй мне приватную встречу с его величеством. За ним должок, и, кажется, я придумал, какую выгоду можно извлечь из этого обстоятельства.

— Непременно.

Слуга поклонился и вскоре затерялся среди многочисленных колонн. Альдор мрачно улыбнулся своим мыслям. Он рисковал всем: собственной головой, репутацией и бог знает чем еще. Если хоть кому-то станет известно о его замысле…

Зато, быть может, Альдор ден Граувер войдет в летописи как человек, спасший материк от бессмысленной кровавой религиозной войны. Стоило попытаться.

* * *

«Дрянная девчонка!» — в очередной раз Демос обругал жену за сумасбродство, но при этом все никак не мог стереть глумливой улыбки с лица.

В душном чулане, куда его тайком затащила Виттория, пахло свечным воском и было очень тесно. Впрочем, супругу это обстоятельство не остановило, а, наоборот, казалось, лишь раззадорило. Едва за ними закрылась резная дверца, четырехпалая рука женщины накрыла вспотевшую ладонь герцога.

— Сейчас, — взмолилась она, прижавшись губами к его изуродованному уху.

— И прямо здесь?

«Хлебом не корми дай рискнуть и нарушить все приличия. Угораздило же меня жениться на южанке».

— Да, — горячее дыхание гацонки обжигало бугристую кожу на щеке Демоса, пока она подталкивала его к стене. — Кстати, нас заметили.

— Не так уж мы и прятались. Да и окажись Граувер слепцом, я бы сам отправил ему весточку, чтобы…

Виттория не дала ему закончить — не отводя взгляда от его глаз, она прижала руку мужа к глубокому вырезу на груди:

— Сейчас. Я хочу.

— Это безрассудно.

— Неужто ты против! — Виттория на миг отстранилась, но ловкие пальцы тут же скользнули вниз, к промежности, не дав Демосу перевести дух. — От меня не скроешь.

«Не то чтобы я пытался… Да и зачем? Желание дамы — закон!»

Демос уронил ставшую бесполезной трость, серебряный набалдашник глухо тюкнул о стену. Виттория торопливо ерзала, пытаясь справиться с многочисленными юбками. Сбоку что-то хрустнуло.

— Дурацкая мода, — в сердцах прошипела она и вздрогнула, ощутив прикосновение руки Демоса к внутренней стороне бедра.

— В следующий раз оденься поудобнее, — он стащил с головы жены ажурное покрывало и зарылся носом в благоухающие волосы. — Или выбери другое место.

«Почему она продолжает меня желать? Почему вообще желает?» — Демос в который раз задавался этим вопросом, но отмел размышления прочь. — «Она не притворяется. Или все же… Нет, проклятая паранойя, этого ты мне не испортишь».

— Знала, что оценишь, — Виттория сладострастно улыбнулась, обхватив его воспрявшую плоть.

Низ живота свело от возбуждения.

— Бога ради, помолчи!

— Ты же сам…

Демос закатил глаза и заткнул Витторию поцелуем. На его памяти это было единственное средство заставить ее замолчать. Интимная близость по одной лишь Хранителю известной причине открывала в супруге канцлера неуместный ораторский пыл.

«Сама напросилась. Никакой пощады!»

Виттория его раззадорила. Отчего-то ей это всегда удавалось. Демос не останавливался — уже не мог. Не теперь, когда в его изуродованных руках изнемогала от страсти женщина, которую он любил всем сердцем. Самая восхитительная женщина на свете, которая уже больше года безуспешно пыталась зачать ему наследника. С каждым разом ее попытки становились все отчаяннее и безумнее.

— Боже… — всхлипнула Виттория, прижавшись к нему всем телом. Демос сделал толчок — настолько глубоко, как мог, и тело жены отозвалось судорогой.

В дверь постучали.

— Ваша светлость…

Демос с усилием остановился. Виттория подавила обиженный стон и вцепилась обеими руками в резной выступ, чтобы не упасть.

«Если это не касается судьбы всей империи, клянусь, я убью его».

— Что? — прорычал герцог.

Энниец Ихраз, служивший демосу телохранителем, деликатно кашлянул.

— К вам посланник. От эрцканцлера Хайлигланда.

Виттория подняла на Демоса понимающий взгляд. Его плоть напряглась — он ведь так и не вышел.

— Пусть ждет, — принял решение Горелый лорд и снова прижал жену к стене. — Не терплю незаконченных дел.

Когда все закончилось, Демос быстро подтянул штаны, застегнул все пряжки и, расправив полы камзола, поднял трость. Виттория заговорщически ему подмигнула и чмокнула в обожженную щеку:

— Иди, — она оглядела свой несколько потрепанный наряд и тяжело вздохнула. — Похоже, я здесь надолго.

«Скорее небеса падут, чем дражайший кузен Грегор Волдхард соизволит меня поприветствовать. Мы же враги — так он считает. Значит, этот посыльный — личная инициатива эрцканцлера. Что же он надумал?»

Демос открыл дверь и, перенеся вес на трость, неуклюже вывалился из чулана. Стараниями Виттории, проявившей непомерное рвение в заботе о его здоровье, он давно перестал хромать, но тщательно скрывал это от окружающих.

«Они привыкли к уродливому калеке. Хотят видеть слабака, что выглядит, как немощный старик, хотя ему нет и сорока. Что ж, так даже проще. Будет чем удивить».

Посланник — молодой хайлигландец с широким простоватым лицом — склонился в столь глубоком поклоне, что едва не поцеловал каменные плиты пола.

— Ваша светлость…

— Кто ты? — Демос поймал встревоженный взгляд телохранителя. Ихраз не подпускал людей к господину ближе, чем на пять шагов.

— Слуга барона Альдора ден Граувера, эрцканцлера Хайлиглан…

— Это я и так понял. У тебя есть имя?

— Ганс, ваша светлость, — не поднимая головы отозвался посыльный.

— Разогни спину, Ганс, — приказал Деватон. — У меня жутко болит шея, когда наклоняю голову. А я привык смотреть людям в глаза во время разговора. Уважь калеку, встань нормально.

Посланник удивленно моргнул, но тут же принял строго вертикальное положение — хоть угол измеряй. Горелый лорд прошаркал до толстой колонны, привалился к ней с деланным облегчением и сделал жест, понятный лишь его людям. Ихраз кивнул. Наряженные богачами охранники отступили к завешенной плотной тканью арке, за которой проходила репетиция, но Демос спиной чувствовал его внимательный взгляд. Малейшее движение, хоть один неожиданный шажок — и от этого хайлигландского бедолаги останется лишь мокрое место. Ганс шумно сглотнул — вероятно, осознавал положение..

— Ну же, не бойся, — Горелый лорд растянул губы в неприятной улыбке. — С чем ты пожаловал?

Слуга зачем-то снова поклонился.

— Эрцканцлер ищет встречи с вашей светлостью.

— Зачем?

— Увы, мне известно немного. Его милость лишь просил передать вам, что это очень важно. Господин всерьез рискует, отправляя меня к вам.

«Еще бы. Если мой взбалмошный кузен-еретик узнает, что Граувер имеет со мной хоть какие-то дела за его спиной, у Хайлигланда вскоре будет новый эрцканцлер. И если пугливый, словно лань, барон Альдор все же решился на столь опасный шаг… Черт, это интригует».

— Больше он ничего не сказал?

— Увы, нет, ваша светлость.

Демос покрутил трость в руках, как делал всегда, когда размышлял. Наконец он принял решение:

— Я выслушаю его. Передай эрцканцлеру, чтобы пришел к фонтану Гинтаре Тальдорской, что в западной части королевского парка. Ровно в полночь. Один. Его жизни ничто не будет угрожать, мои люди об этом позаботятся. — Ганс кивнул настолько ретиво, что шапочка съехала набок. Со стороны чулана послышался шорох и, как показалось Демосу, тихая брань. — Теперь ступай и сделай так, чтобы о моем присутствии не знали еще пару дней.

— Как будет угодно вашей светлости.

«Моей светлости было угодно остаться дома, а не болтаться неделями на корабле».

Посыльный залился краской и спешно удалился, испуганно озираясь по сторонам. Деватон подозвал Ихраза:

— Этой ночью нам предстоит прогуляться.

— Опасно, господин. Город плохо нам знаком, мест для схрона немного. Вы уверены, что стоит соглашаться?

Горелый лорд пожал плечами.

— Значит постарайся, чтобы я выжил после этой встречи. Радует лишь то, что мы с моим собеседником рискуем в равной мере. Одно наше неосторожное слово — и Грегор снесет его умную башку с плеч. Я ожидаю, что он не станет глупить.

— Разумно, — Ихраз склонил голову в знак покорности. — Я подготовлю все для прогулки.

Демос же обратил взор на толстую свечу в стенной нише и усилием воли заставил тонкий огонек вытянуться на добрый локоть — неестественно, невозможно для обычного пламени. А затем, подойдя к ней, нежно прикоснулся к теплому воску.

— Ну же…

Через несколько мгновений то, что еще недавно было толстобокой желтой свечой, расплылось и стекло на пол прозрачной лужицей. Встретившись с прохладой камней, воск тут же застыл, а темная нить фитиля изогнулась причудливой закорючкой.

«Он рискует, несомненно. Знает, что рискую и я. Правда, Граувер, понятия не имеет о том, что охрана давно мне не нужна».

Ихраз мягко тронул Демоса за плечо — жест, который мог позволить себе только человек его положения. Слишком много пережитого связывало бывшего раба-телохранителя с господином.

— Лучше воздержаться от… фокусов, господин. Здесь всюду глаза и уши.

— Как пойдет, друг мой, — пожал плечами Демос. — Как пойдет… Если понадобится, мы выжжем слишком любопытные глаза.

1.4 Сифарес

Симуз, хоть и мог назвать Сифарес домом, эннийскую столицу все же не любил. Хорошие воспоминания об этом месте он мог пересчитать по пальцам одной руки.

Эннийский Магистрат отхватил самые богатые южные обломки Древней империи, но радовали они разве что самих Магистров да приближенных к власти вельмож. Золотые купола, лазурные изразцы, мраморные статуи и спасительная прохлада садов народу не достались. Безмятежность старых белокаменных городов была лживой: улицы замирали на время буйства полуденного солнца, не имевшего власти лишь в порту — там бойко торговали в любое время. А под покровом ночи, когда воздух более не обжигал легкие, из руин древних канализаций и подземных ходов вылезали толпы озлобленных людей. Воры, убийцы, насильники. Таких здесь называли Ночным народом.

Симуз шел через Альбухапу — старый, как прах первых людей, бедняцкий квартал. Сотни лет назад, когда Сифарес еще не разросся до крупнейшего города на материке, Альбухапа была всего лишь деревенькой, знаменитой тем, что местные жители чудесно отбеливали ткани. Теперь прежнее селение разрослось до городского квартала, зажатого меж рядами новых крепостных стен, лазаретом для черни и крупнейшим в Эннии подпольным рынком.

Симуз торопливо выбирался отсюда, стараясь не дышать. Смрад гнили и безнадежности долго преследовал даже после того, как эмиссар покинул окрестности городской лечебницы. Симуз шел без остановок, надежно пряча за пазухой приобретение. Фигурка котенка, вырезанная из цельного куска аметиста, приятно холодила тело. Десари должно было понравиться, она всегда любила кошек. Симуз слабо верил в то, что красиво выделанный самоцвет поможет дочери справиться с недугом. Но лекарь попросил достать целебный аметист, Эсмий настойчиво поддержал его просьбу — и Симуз достал. Сам. Пусть хоть что-то для нее сделает он, а не Магистр. Благо давнее знакомство с Ночными людьми позволяло достать что угодно, даже ценный тирийский самоцвет с севера Таргоса. Фигурка, с учетом расходов на поиск, стоила больше его месячного жалования. Вряд ли поможет Десари справиться с кошмарами, но лишь бы не навредила.

Светало. Город начал преображаться. Едва тонкая полоска света показалась над кромкой моря, Ночные люди принялись спешно сворачивать лотки с награбленным и запрещенным товаром. Эмиссар незаметно кивнул знакомому торговцу лунным песком, тот знаком выразил уважение, а через мгновение плотнее запахнул ветхий плащ и исчез в темноте переулка. Симуз быстро миновал Альбухапу, вышел на широкий проспект, прямой линией вспоровший нижние районы города, перешел по широкому каменному мосту через впадавшую в залив реку и наконец-то добрался до фешенебельной части Сифареса. Столица строилась, следуя простой логике древних: чем выше селится человек, тем он знатнее. Путь Симуза лежал на самый верх.

В последнее время возможность прогуляться выпадала все реже, но сейчас ему было необходимо проветрить голову. Слишком много всего завертелось, слишком много вопросов и загадок. Даже он, проведший всю жизнь в поисках неочевидных связей, в нынешние времена терялся и чувствовал себя беспомощным. Много раз, глядя на мозаичную карту с доносами, Симуз сводил множество линий, просеивал события и выцеживал логику, как старатель на приисках вымывает песок в поисках золотого самородка. И каждый раз чувствовал, что упускает нечто важное. В мире происходило нечто, чего он не мог понять и объяснить. И едва ли это понимал сам Эсмий, самоуверенно полагавшийся лишь на собственные силы.

Симузу все явственнее казалось, что Эмиссариат не учел еще одного или даже нескольких игроков, интересы которых простирались за пределы политической возни на материке. Но то было лишь ощущение, чувство. Он ничего не мог доказать.

Пока эмиссар добирался до дворца Флавиесов по множеству улиц и лестниц, уже окончательно рассвело. Воздух стал тяжелее, солнце начинало припекать. Симуз остановился возле увитой диким виноградом стены и снял плащ — скоро станет так жарко, что он сопреет в одной лишь тунике. Аметистового котенка он убрал в поясную сумку, саблю снял с перевязи и приготовился сдать, как только войдет в дом Эсмия.

В очередной раз Симуз обругал себя за трусость: вместо того, чтобы всерьез задуматься о том, какое будущее ждет Десари с ее недугом, он даже в мыслях сбегал как можно дальше. Думал о чем угодно, лишь бы не позволять воображению рисовать картины ее мучений. Следовало столкнуться с бедой, посмотреть в глаза ужасу, попытаться бороться за ее жизнь до конца или смириться с неизбежным, когда все средства кончатся. Быть может, даже позволить лекарю дать ей милосердное избавление.

Каждый раз, когда Симуз думал об этом, земля уходила из-под ног.

Стража расступилась, узнав хорошо знакомого гостя. Эмиссар вручил саблю подоспевшим слугам.

— Я хочу видеть дочь, — обратился он к бритому наголо старому рабу в нарядной тунике, заправлявшему у Магистра хозяйством. Щека старца настолько сморщилась, что даже клеймо с вензелем Дома Флавиес стало неразборчивым.

— Да, меня предупредили. Пойдемте.

— Я знаю дорогу, — напомнил Симуз.

На непроницаемом лице почтенного раба не дрогнул ни единый мускул, в глазах читалась лишь вековая усталость.

— Боюсь, я вынужден настаивать на сопровождении, — уважительно, но твердо возразил он, но затем смягчился. — Не стоит гневать хозяина по пустякам.

Понятно. Эсмий приказал глаз с него не спускать. Снова указывает Симузу на его место. Окажется полезным — увидит дочь. Допустит промах — его снова выбросят из ее жизни на неопределенный срок. При других обстоятельствах Симуз бы уже давно придушил старого интригана. Но не мог: лишь возможности Эсмия позволяли девочке жить нормально. А друзей у Десари и без того было немного.

— Разумеется, — согласился Симуз. — Прошу, ведите.

Десари жила как принцесса. Собственные многокомнатные покои, расписанные красочными фресками, роскошный вид на усеянную кораблями бухту из ажурных окон, толпа слуг, кухарок, лекарей и воспитателей, готовых расшибиться в лепешку по первому приказу Магистра, унять очередной приступ, ночами караулить ее беспокойный сон, кормить с ложечки и читать сказки на всех известных миру языках. Симуз, конечно же, никогда бы не смог дать ей подобного. Но он очень любил Десари — так, как не любил даже ее мать. Порой ему казалось, что все человеческое в нем живо лишь до тех пор, пока жива дочь. Отними ее навсегда — и держать себя в руках смысла не будет. От него ничего не останется.

Старик знаком велел Симузу ждать у входа в покои дочери, а сам ловко скользнул внутрь. Ожидание показалось вечностью. Время всегда текло медленно, а терпение непривычно быстро заканчивалось, когда дело касалось редких свиданий с Десари. Наконец, из приоткрытой двери высунулась дряхлая рука и поманила эмиссара внутрь.

— Девочка спит, — прошептал старик. — Лекарь дал ей крепкого сонного отвара на ночь. Постарайтесь не будить бедняжку.

Никакого сочувствия в его тоне, однако, не было. Симуз молча кивнул и прошел в богато обставленную спальню с восхитительной росписью на потолке. Возле кровати расположилась сиделка — дородная женщина с темной кожей, выразительными глазами и рыхлыми руками. Ее звали Эфой, и Симуз знал, что Десари была к ней очень привязана. Эфа наградила эмиссара печальным взглядом, кивнула на ворох подушек, в которых утопала девочка, и жестом попросила не шуметь. Симуз молча дал понять, что хотел остаться с дочерью наедине. Рабыня нахмурилась, привстала и внимательно осмотрела вход в покои и лишь затем вышла в соседнюю комнату.

«Мало времени» — знаком подсказала она. — «Следят».

— Спасибо, — одними губами произнес эмиссар и аккуратно, боясь потревожить беспокойный сон, опустился на колени возле постели дочери. Пахло сладостью и деревом — рядом с кроватью в золоченой лампе курились целебные смолы.

Десари подросла, но так и не окрепла. Еще немного, и из нескладной девчонки превратится в симпатичную хрупкую девушку. Чем старше она становилась, тем больше материнских черт находил в ней Симуз. Те же темные вьющиеся волосы, только у Десари они отливали медью — наследство рыжеволосого отца. Темные глаза Верении, но разрез — Симузов, канеданский. Характерный нос с горбинкой, правда, достался ей от матери. Невысокая для своих лет, совсем худенькая и беспомощная. Зато дерзость, любопытство и упрямство Десари унаследовала от обоих родителей. Если бы не их упрямство тогда, тринадцать лет назад, сейчас все могло быть совсем иначе.

— Здравствуй, милая, — не издав ни звука, сказал Симуз, глядя на спящую дочь. Высокий лоб уже прорезала морщина — слишком часто это детское лицо искажалось гримасой муки. Но сейчас ее сон был тих.

Он бесшумно вытащил аметистового котенка из сумки и положил на подушки в изголовье. Если сила этого камня хоть немного поможет унять ее кошмары, Симуз был готов взять кирку и единолично выдолбить весь Тирийский хребет, чтобы добыть столько самоцветов, сколько потребуется для исцеления. Но чутье подсказывало, что он просто притащил ей милую безделушку, не больше.

Десари распахнула глаза. Симуз проклял себя за то, что случайно разбудил ее.

— Папа! — дочь несколько раз моргнула, отгоняя остатки сна. — Ты пришел! Я знала!

Она попыталась сесть и потянула руки, чтобы обнять его.

— Привет, синичка. — Эмиссар помог ей подняться и зарылся носом в спутанные волосы, на миг забыв обо всем. Как же он по ней скучал. Тонкие ручки дочери обнимали на удивление крепко. Возможно, ей все-таки стало немного лучше. — Как ты себя чувствуешь?

— Мастер Алой приготовил новый отвар. Уже несколько дней дает его на ночь. Я сплю крепче.

— Но сны все еще мучают тебя?

Десари отстранилась и кивнула.

— Да. Но они стали… Другими. Не такими, как раньше.

— Лучше или хуже?

— Нет, не так. Просто теперь другие. Не могу привыкнуть.

— Потом расскажешь, милая, — Симуз потянулся за котенком и вложил каменную статуэтку в руку дочери, — Смотри, кто у тебя теперь есть.

Десари тут же принялась вертеть фигурку котенка в руках.

— Какой красивый! Я бы хотела такого живого, но котята фиолетовыми не бывают… А жаль. Спасибо, папа!

— Постарайся держать его рядом с собой, хорошо?

— Хорошо. — Улыбка Десари потухла, когда она взглянула на отца. — Ты так редко приходишь, а я очень тоскую. Почему ты не заберешь меня домой?

— Я тоже тоскую, милая. Жаль, что нам нечасто удается встретиться, но пока тебе лучше оставаться здесь. Быть может позже, когда тебе станет легче… Но еще не время.

— Тогда приходи чаще! — капризно заворчала девочка. — А лучше вообще не уходи!

У Симуза застрял ком в горле.

— Обязательно, — прошептал он. — Когда-нибудь.

Если Эсмий разрешит.

Десари продолжала любоваться аметистовым котенком. Симуз легонько тронул ее за локоть.

— Хочешь пить?

— Не хочу. — Взгляд девочки стал задумчивым и не по-детски серьезным. — Давай расскажу новый сон?

— Конечно. С удовольствием послушаю.

— Я еще никому не говорила. Даже мастеру Алою, хотя он всегда спрашивает, что я вижу. Хотела, чтобы ты первым узнал.

Под ложечкой засосало от смеси тревоги и гордости. У Симуза почти отняли Десари, но дочь все равно находила способ показать, насколько он ей важен. Как и ее мать когда-то.

— Рассказывай, синичка.

Девочка нахмурилась, подбирая слова.

— Мне трудно объяснить так, чтобы ты понял, но постарайся, ладно?

— Хорошо, родная.

— Так вот… Раньше мне снились страшные вещи. Жуткие места, голоса в темноте. Я видела, как я иду куда-то по черному-черному коридору… Ничего не видно, даже стен. Только голоса. Они звали меня, шептали, налетали со всех сторон… Говорили не ходить туда, но если я останавливалась, то они начинали кричать… Слишком громко, и я ничего…

Десари задрожала, и Симуз сграбастал ее в объятия.

— Все хорошо, я здесь, я здесь, — повторял он. — Если не хочешь…

— Нет! Слушай дальше!

Упрямством она точно пошла в мать: если что решила, то не отступится, даже зная, что будет из-за этого страдать. Однажды это уже сгубило Верению. Теперь тот же характер опасно проявлялся и у ее дочери.

— Раньше эти сны были про меня, — справившись с дрожью, проговорила Десари. Наморщив лоб и опустив брови, она до боли напоминала мать. — А теперь они про других людей. Даже незнакомцев. Это странно, пап.

— Что ты видишь теперь? Они все такие же страшные?

— Иногда вижу тебя. Это хорошие сны, но в них ты всегда усталый и грустный. Я как будто сижу у тебя на плече, как птичка, но ты не замечаешь. Я даже всегда кричу тебе, но ты не слышишь… — Сильнее прижавшись к отцу, девочка продолжила. — Порой я вижу Эфу и даже мастера Алоя, но чаще — всяких незнакомцев, говорящих на чужих языках. Ничего не могу разобрать, и все они тоже меня замечают… Зато я все вижу, словно смотрю чужими глазами. Словно я — это они.

Симуз старался смотреть на нее ласково и ничем не выдать беспокойства, но по позвоночнику пробежал холодок.

— Почему ты так решила? — со всем спокойствием, на которое был способен, спросил он.

Десари безмятежно улыбнулась:

— Стала наблюдать и запоминать. Как ты учил меня когда-то — если видишь что-то странное, но не знаешь, почему оно происходит, обращай внимание на все, что этому предшествовало.

— Это не я учил, а мы вместе читали Гордиана.

— Я все запомнила! И из Гордиана, и из снов. В общем… Как бы так сказать… Я заметила, что когда я долго не выхожу из покоев и вижу тех, кого знаю, тогда они мне и снятся в этих новых снах. Если это мастер Алой, то вижу склянки, порошки, горелки и весы… Каких-то ребятишек, на которых он прикрикивает, но не наказывает. Если я — Эфа, то вокруг тесная каморка, в которой всегда пахнет воском и цветами из сада, или сам сад. И пирожки! Иногда что-то похожее на кухню… Но если я куда-то выхожу — например, в сад или брожу по дому, встречаясь с разными людьми, то потом часто вижу сны, где я — как будто эти чужие люди. Я вижу много мест, в которых точно никогда не бывала…

Симуз не на шутку занервничал. Что-то ныло в затылке тупой болью — давний признак дурного предчувствия.

— А еще сегодня я видела тебя, — добавила девочка. — Ночью.

— Прости?

— Я говорю, что видела тебя сегодня. Ты шел по темным улицам, вокруг было много неприятных людей, горели тусклые фонари… И котенка этого я, кажется, тоже видела.

— Хранитель милостивый, — выдохнул Симуз и крепче прижал Десари к груди. — Ты точно никому не говорила об этом? Уверена?

— Ну во сне я вроде не разговариваю…

Эмиссар отстранился и внимательно посмотрел в глаза дочери. Она стерла веселую гримасу с лица, едва заметила, что отец был серьезен.

— Сделай для меня кое-что, пожалуйста, — попросил эмиссар. — Очень тебя прошу, никому не рассказывай об этих странных снах. Ни Алою, ни Эфе, никому.

— Даже дедушке?

Симуз сглотнул ком.

— Особенно дедушке.

— Почему?

— Это будет нашей маленькой тайной. Не будем волновать… дедушку. Пока что. Вдруг это ничего не значит? Но если это и вправду что-то особенное, то я обещаю, что выясню, почему тебе снятся такие чудные сны. Договорились?

— Хорошо, — глухо отозвалась Десари. — Договорились. Никому не скажу, пока ты не разрешишь.

— Спасибо, родная. Ты у меня мудрая не по годам.

— Дедушка тоже так говорит, — улыбнулась девочка. — А вот и он. Дедушка Эсмий! — она радостно помахала рукой вошедшему Магистру. — Папа пришел меня навестить!

Лицо старого эннийца просияло.

— Вижу, радость моя, вижу. Здравствуй, Симуз.

Едва Флавиес повернулся к эмиссару, его улыбка тут же погасла. Симуз знал, что каждый взгляд на Десари причинял Магистру боль — словно тот глядел на призрак умершей при родах дочери. Верения дерзнула полюбить не того человека, и теперь у главы великого Дома не осталось ничего, кроме скорби, ненависти к Симузу и внучки-бастарда, о существовании которой старательно умалчивали.

— О, я вижу, отец принес тебе подарок, — он повертел в руках фигурку котенка, любуясь изящной резьбой. — Тебе нравится?

— Еще бы! Я очень рада. А можно мне потом завести живую кошечку?

— Если мастер Алой убедится, что это не повредит твоему здоровью, то непременно, — добродушно улыбнулся Эсмий. — Хоть десяток! А эту фигурку держи всегда при себе, пусть котенок тебя охраняет. Но сейчас, боюсь, вам пора заканчивать беседу. Тебе, девочка моя, нужно подкрепиться, а твоего отца ждут дела на службе. — Десари погрустнела и крепче сжала руку эмиссара. — Но не волнуйся, совсем скоро вы увидитесь вновь. Обещаю.

— И я обещаю, — шепнула она на ухо Симузу и высвободилась из объятий.

— И я.

Эмиссар встал, улыбнулся дочери на прощание и, поклонившись Магистру, заторопился к выходу. Эфа с тревогой взглянула на него, но он жестом показал, что все в порядке.

Ни хрена оно на самом деле не было в порядке. Если Десари в действительности видела такие сны, это многое объясняло и означало лишь одно. Каким-то чудом в роду Флавиес, где уже шесть поколений не рождались магусы, растет маленькая провидица. Демос не в счет — он не может считаться наследником Магистра. А никаких потомков, кроме незаконнорожденной Десари, у Эсмия нет.

Если предположение об ее даре подтвердится, и старый интриган узнает об этом, Симуз потеряет дочь навсегда.

2.1 Турфало

Стены храма содрогались от грохота музыки и шума толпы.

Альдор почувствовал приближение Рейнхильды задолго до того, как в залитом солнцем проеме показалась свадебная процессия. Исполинские двери Святилища распахнули настежь. Зароптали почетные гости, заохали дамы. Где-то под высокими сводами жалобно скулил ветер, а тяжелый дым благовоний клубился меж скамьями и создавал ощущение нереальности происходящего. Альдор и в действительности не верил, что вся эта церемония — дело его рук. Не верил до последнего, до того момента, пока окончательно не осознал, что пути назад уже нет.

Правители Гацоны ждали у алтаря. Увидев невесту, кронпринц встрепенулся, откашлялся, рассеянно пригладил волосы и зачем-то поправил на плечах тяжелую золотую цепь с огромным рубином — настолько большим, что им можно было убить. Певчие подобрались и набрали в легкие побольше воздуха, готовые затянуть торжественный гимн.

Эрцканцлер не шелохнулся.

— Рейнхильда Хайлигландская! — прогремел герольд.

Там, за стенами храма, толпа неистово ревела, но в Святилище воцарилась благоговейная тишина. Вечно невозмутимые братья-протекторы с почтением склоняли головы и прикасались к церемониальному оружию, когда высокородная хайлигландка проходила мимо них. На несколько долгих мгновений всеобщее внимание было приковано к Рейнхильде, и Умбердо, словно из ревности, нарочито медленно выступил ей навстречу. Его величество Энриге резко развернулся, едва не проткнув глаз замешкавшегося сына зубцом короны. Альдор пожалел, что этого не случилось — вот была бы умора. Интересно, осознавал ли король, с каким нетерпением наследник ждал его смерти?

Невесту — высокую и статную — вел к алтарю сам Грегор Волдхард. Рейнхильду не считали красавицей и вечно находили в ее внешности недостатки: то плечи слишком широки, то лицо простовато, а уж характер и вовсе называли твердым, как стены ее родного Эллисдора. Но стоило лишь единожды заглянуть в ее пронзительные голубые глаза — и тот, кому было суждено, терялся в них навеки. Альдор ден Граувер пропал уже много лет назад. Для него леди Рейни, как ее ласково величали при эллисдорском дворе, навсегда осталась прекраснейшей женщиной на свете с хрустальным смехом и душой чище, чем благодать небесная. Он много лет любил Рейнхильду, но ни разу с ней не объяснился. Возможно, и к лучшему. Даже став эрцканцлером и получив титул барона, Альдор ее не заслуживал. Особенно после всего, что сделал по воле ее брата.

Супруга Альдора, навязанная королем леди Батильда, присутствовала здесь же. Баронесса Ульцфельдская то и дело прикладывала пухлую ручку к заметно округлившемуся животу и глуповато улыбалась. Хвала богам, ее не волновало ничего, кроме рождения будущего наследника да вышивки гобеленов в стенах родного замка. С тех пор, как Батильда понесла, значимость Альдора — человека, что браком спас ее от неласковой участи дочери изменника — заметно снизилась в ее глазах. Риск кары миновал, через несколько месяцев Ульцфельд должен был праздновать появление на свет будущего барона, и сам Альдор вызывал у молодой жены интереса не больше, чем псовая охота. Батильда, к слову, ненавидела запах псины.

Альдор никогда не позволял себе грубости в адрес супруги, но, черт возьми, как же его порой бесила ее тупая улыбочка — одинаково неуместная в любых обстоятельствах. Ее писклявый голосок и заискивающий взгляд, которым она неизменно смотрела на него, если замечала, что он за ней наблюдал. Ее девичьи округлости, с течением времени превратившиеся из очаровательной пухлоты в дородные формы чревоугодницы. Все в Батильде, что по первости Альдор находил если не прекрасным, но милым, все это за какие-то пару лет опостылело ему настолько, что хотелось выть.

Рядом с этой женщиной Альдора держали лишь долг да осознание, что она носит под сердцем его дитя. Наверное, его. Он редко навещал супругу в Ульцфельде.

Батильда поймала взгляд супруга, с деланной радостью помахала ему рукой, и Альдор, вымученно улыбнувшись, уставился на Рейнхильду. Каждое мгновение, что он смотрел на нее, вызывало у него муку. И все же он заставлял себя продолжать. И лишь позже осознал, что таким образом прощался с мечтой.

Гацонские аристократки исподтишка обменивались неодобрительными взглядами: простой наряд невесты казался им недостойным облачения кронпринца. Светло-голубое платье без единой оборки смотрелось на фоне этого праздника так же уместно, как булыжник в сокровищнице. Из всех украшений Рейнхильда надела лишь гладкий серебряный диск на тонкой цепочке — символ веры. Такой аскезой невеста была обязана новым порядкам, что установил на родине ее брат-еретик, и порядки эти порицали роскошь в любом проявлении. Впрочем, всеобщий отказ хайлигландцев от излишеств был продиктован не только религиозными нововведениями, но и опирался на банальную нужду: почти все драгоценности Волдхарды обменяли на хлеб. Грегор продал бы гацонцам и собственную корону, будь она золотой. Но королевский венец, выкованный из меча поверженного врага, гацонцев не интересовал.

Хайлигландцы приблизились к алтарю. Зазвучали церковные гимны — стройный хор воспевал Хранителя, и эти звуки возносились вверх, к узким витражным окнам Святилища. Когда священник принялся читать молитву, будущие супруги опустились на колени, и на их головы упало белое покрывало, Альдор не выдержал и отвернулся. Так и не смог заставить себя смотреть на церемонию. Слабак. Чертов слабак!

— Как же хорош король! — перешептывались благородные дамы подле Альдора. Правитель Хайлигланда, будь он трижды еретиком, все равно произвел на них впечатление. Высокий и крепкий, точно дуб, Грегор двигался с грацией, свойственной умелым воинам. На выделявшейся суровой красотой лице играла легкая улыбка, яркие синие глаза лучились счастьем. Не знай Альдор Грегора с юности, с легкостью мог бы поверить, что молодой король радовался церемонии как дитя. — И как у одних родителей могли получиться такие разные дети?

— Ах, а ведь он все еще холост…

Альдор тяжело вздохнул, устав от квохтанья разряженных куриц, что уже шепотом планировали отправить дочерей к хайлигландскому двору — теперь-то в холодном Эллисдоре гацонцев прибавится. Благородные дамы не знали, что сердце Грегора давно было занято. Грегор Волдхард жил войной. Лишь ее он любил и желал, о ней грезил и, к счастью для материка, все никак не мог развязать.

У южных красавиц не было шансов. Зато у Альдора оставались все шансы отправиться на плаху за все, что он задумал, если Грегор узнает об этом раньше времени.

Волдхард проявил истинные чувства лишь единожды — когда встретился глазами с самым нежеланным гостем церемонии. Канцлер империи Демос из Дома Деватон с достоинством поклонился королю Хайлигланда. Оба не проронили ни слова, и лишь эрцканцлер заметил, как всего на миг глаза Грегора превратились в лед. Альдор хорошо знал этот взгляд. Так смотрел Грегор, приказывая колесовать изменников. Так он глядел на всех, кого считал помехой. Этот ледяной взгляд означал лишь одно: что бы себе ни думали имперцы да Эклузум, Грегор все еще считал их врагами.

А он, Альдор ден Граувер, заключил с этими врагами сделку.

* * *

Свадебный пир грозил затянуться до конца месяца — меньшего от короля Энриге Альдор и не ожидал. Неуемная страсть гацонцев к роскоши на этот раз приняла поистине немыслимые масштабы. Армия поваров и слуг потчевала гостей сотнями изысканных блюд, тончайшие вина в буквально лились рекой: в одном из многочисленных залов дворца установили фонтан со знаменитым тируджийским розовым — то был подарок от знаменитой гацонской семьи виноделов. Праздничные столы ломились от яств, сверкала начищенная посуда, полыхали печи и камины, а съехавшиеся со всех концов материка музыканты и актеры не давали гостям скучать. Аристократы и вельможи танцевали, поэты декламировали стихи, менестрели слагали песни — веселье длилось днями и ночами. Даже суровые церковники, которых на празднество пригласил сам Энриге, нет-нет да притрагивались к окороку, жареным каплунам и коварным напиткам. Иные чревоугодники засыпали прямо возле столов: за постоянными сменами блюд было легко потерять счет времени. А вскоре гостей ожидало другое грандиозное развлечение — королевская охота.

— Ты совсем не ешь! — крепкий удар по плечу, что Грегор с его комплекцией считал дружеским хлопком, едва не снес эрцканцлера со скамьи. — Пост окончен. Неужели тебе не по вкусу гацонская стряпня? Погляди на него. Да одним этим поросенком можно три дня кормить целую семью!

Альдор взглянул на огромную тушу, источавшую дивный аромат пряностей, и потянулся за кубком.

— С меня, пожалуй, хватит на сегодня, — безмятежно улыбнувшись, ответил он. — Еще немного, и я лопну. С вином, впрочем, тоже пора заканчивать: опьяняет, как страсть.

Грегор понимающе кивнул.

— Это все старые монастырские привычки. Ты всегда мало ел. — Он опустился на скамью рядом с Альдором, отчего та закачалась, и уставился на барона немигающим взглядом. — Скажи мне, дорогой друг, неужели ты и правда думал, что я не узнаю?

Альдор похолодел и застыл с поднесенной ко рту чашей.

— О чем? — силясь не выдать напряжения, спросил он.

— За последние годы ты здорово поднаторел в интригах и тайнах, барон Ульцфельд. Все, что ты делал, было ради блага страны. Похвальная верность. И все же я не ожидал, что у тебя появятся от меня тайны. Даже не знаю, что теперь и думать.

Альдор взглянул на короля. Лицо Грегора оставалось непроницаемым. По спине эрцканцлера пробежал липкий холодок.

— Ради всего святого, Грегор, что ты имеешь в виду?

— Рейнхильда. Ты всерьез думал, что я не узнаю?

Что-то в груди Альдора лопнуло, и он обмяк. Слава богу, Грегор говорил не о Демосе. Но как король, черт его дери, узнал о его чувствах к леди Рейни? Ведь он никогда и никому не говорил об этом. Даже на исповеди.

— Какого ответа ты от меня ждешь? — Сейчас каждое слово следовало выбирать с осторожностью.

— Никакого, — ответил Грегор. — Брак Рейнхильды — наша общая затея. Она была обещана Умбердо много лет назад. И все же ты превысил полномочия, Альдор ден Граувер.

— Я не…

Взглядом король заставил Альдора замолчать.

— Тебе не следовало отдавать ей в приданое деньги из Ульцфельдской казны. Ты хотя бы мог предупредить меня заранее, чтобы я не чувствовал себя идиотом! Каково мне, по-твоему, было сначала узнать, во сколько обошлась вся эта церемония, — он обвел рукой богато украшенный зал, — а затем увидеть на бумагах, что я, оказывается, ничего не должен Гацоне?

Альдор едва не сполз на пол от облегчения. Мертвые боги, как же он испугался! Чего ему стоило сохранять спокойствие, он и сам не представлял. До сих пор не понимал, откуда в нем взялись силы сохранять внешнее спокойствие. Неужели зачерствел и привык?

— Свадьбе следовало состояться. Любой ценой, — только и ответил барон. — Я просто сделал все, что было в моих силах.

— Я благодарен тебе, друг, — Грегор тронул Альдора за больное плечо. — Ты сделал для меня столько, что никаких титулов и земель не хватит, дабы отблагодарить тебя. И все же впредь посвящай меня в свои планы. Я не болванчик на троне Хайлигланда. Я — истинный правитель и защитник этой страны. И я должен знать обо всем.

Альдор подавил невеселый смешок. Когда-то у них уже был подобный разговор, да только тогда темнил не Альдор, а сам Грегор, и его эрцканцлер обращался к нему с такой же просьбой. Тогда правитель тоже принял решение единолично, не посоветовавшись ни с кем из помощников. Последствия этого решения весь Хайлигланд ощущал на себе и по сей день. Но что позволено владыке, не дозволяется его слугам. Альдор помнил о своем месте.

— Прости, мой король, — склонил голову барон. — Я виноват перед тобой и понесу наказание, если пожелаешь меня покарать.

— Прощаю. — Внезапно Грегор улыбнулся совершенно искренне, почти по-мальчишески. Альдор уже и забыл, как резко король менял настроение. — Прощаю и благодарю тебя — как моего друга и верного слугу государства. Ты многому научился за эти годы, многого достиг. Но самое главное — ты перестал бояться принимать важные решения и нести за них ответственность. Что бы ни думали о тебе наши вельможи, как бы ни сплетничали за спиной… Однажды они поймут, почему я тебя возвысил. И, полагаю, поймут очень скоро. Те, кто пытались тебя убить, осознали это раньше.

Альдор, прогнав остатки тревоги, уставился на друга:

— Мне стоит усилить охрану?

— Лишним не будет, — пожал плечами Грегор. — Но сейчас нам ничто не угрожает: враги не станут марать руки на священном празднестве. И все же я советую держать при себе хотя бы кинжал. Мало ли что?

Альдор печально усмехнулся. Зачем ему оружие, если он все равно не умеет с ним обращаться? Всего дважды, когда он убивал, ему удалось сделать это голыми руками. И оба раза ему помог случай.

Грегору с его великаньей силой оружие было не нужно, Альдору — бесполезно.

— Я приму меры, спасибо.

Король Энриге снова объявил танцы, громыхнула музыка, и гости принялись строиться в пары. Благородные дамы охотно пользовались возможностью продемонстрировать богатые наряды, а мужи — повнимательнее рассмотреть девиц на выданье.

— Пойдешь плясать? — спросил Грегор. — Твоя жена наверняка ждет приглашения.

Эрцканцлер покачал головой.

— Увы. Она очень печется о здоровье ребенка и боится танцевать, — проговорил он, глядя на Батильду, страстно поглощавшую мясной пирог. — Я тоже не буду. Устал.

— А я, пожалуй, все же приглашу сестрицу.

Грегор направился к новобрачным. Рейнхильда и Умбердо восседали за усыпанным цветами столом на возвышении. Слева от молодой жены расселись знатные хайлигландские родственники, справа от Умбердо — гацонские. На гацонской половине расположились и гости из империи. Контраст уродливой внешности канцлера Демоса и жгучей красоты его супруги Виттории притягивали взгляды и слуг, и аристократов. Прочих гостей рассадили за двумя рядами длинных столов у самых стен огромного зала. Пространство в центре предназначалось для представлений и танцев.

Альдор молча наблюдал, как Грегор поднялся к столу новобрачных, церемонно поклонился и протянул сестре руку, приглашая танцевать. Рейнхильда вопросительно взглянула на Умбердо, тот кивнул, и она, взяв приняв приглашение, изящно спустилась к гостям. Увидев пару хайигландцев, танцующие расступились, а музыканты заиграли другую мелодию.

Пришло время действовать. Танец должен был продлиться недолго, и у Альдора оставалось мало времени.

Барон встретился взглядом с правителем гацоны. Энриге, извинившись перед гостями, покинул зал. Леди Виттория на миг отвлеклась от беседы с одной из дам и едва заметно кивнула Альдору. Он не ожидал, что Деватон посвятит в свои планы супругу. Впрочем, наверняка он сделал это неспрсоста — о Виттории говаривали всякое, но никто не ставил под сомнение ее незабываемую красоту и острый ум. Ее супругу, должно быть, очень повезло. Барон заметил, что место самого канцлера империи пустовало.

Итак, все было готово. Оставался черед Альдора. Если все сорвется, ему не жить.

Он перехватил Грегора, когда тот, вернув сестру новоиспеченному мужу, спускался, чтобы выйти на воздух. Жестом Альдор приказал охране оставить их.

— Нужно поговорить наедине.

— Едва ли сейчас это получится, — рассмеялся король. — Всюду люди. Боже, до этого я видел столько знати лишь единожды, на похоронах императора Маргия! Но сейчас все они хотя бы веселятся, а не кривят лица в напускной скорби.

— Поверь, радость многих здесь фальшива, — ответил эрцканцлер. — Этим браком довольны не все. Я знаю место, где можно спокойно побеседовать. Пойдем.

— Опять темнишь, Альдор. О чем ты хочешь говорить?

— О будущем.

Он повел Волдхарда по длинному коридору, соединявшему публичную часть дворца и закрытую, королевскую.

— Уверен, что нам позволят войти сюда без сопровождения? — весело спросил Грегор. Альдор отметил, что он явно переусердствовал с тируджийским вином. Восхитительный напиток, как оказалось, смог победить даже стойкого и всегда знавшего меру исполина. Барон давно не видел друга таким открытым. И тем больнее он переживал необходимость напрочь испортить ему вечер.

— Ты король Хайлиланда, а я — твой эрцканцлер. Думаю, гацонцы как-нибудь переживут.

— Помнишь, как мы воровали яйца из курятника во время поста? — спросил Грегор, пока они петляли по коридору. Редкие слуги, что попадались им на пути, тут же сгибались в поклоне до земли и не смели задавать вопросов.

— Помню, как мне прилетело от наставника Уллия, — проворчал Альдор. — Вы-то с Лензом и Хенриком тогда смылись, а я не смог перелезть через забор, за что и получил. За всех четверых. Так отходили палкой, что спина и зад потом дюжину дней болели. Даже молиться приходилось стоя.

— Но мы же тогда отомстили за тебя! Смазали медом страницы его самого унылого манускрипта!

Грегор раскатисто захохотал, и Альдор сам не заметил, как улыбка поползла к ушам. Под ложечкой засосало, а в груди заныла щемящая тоска. Милостивый боже, Грегор Волдхард, тогда еще брат Грегор, был его единственным другом. Благородным, наивным, стойким — самым достойным слугой Хранителя из всех учеников Ордена. Во что же его превратила власть? В кого они оба превратились после того, как их перемололи жернова войны? И смогут ли они когда-нибудь вернуться к прежней жизни? Спокойной и понятной, где не будет места кровопролитию, интригам и обману.

Альдор знал, что этому не бывать. Не теперь, не после всего, что сделано и что предстоит совершить. Но отчего-то продолжал надеяться, что однажды шанс еще представится. Глупо. Следовало положить надежду в тот же ларец, куда он отправил мечту о Рейнхильде.

— Пришли, — тихо сказал он, остановившись возле инкрустированной ценным деревом двери. Замка не было.

— Что это за место?

— Малая библиотека его величества.

— О, ну в это время здесь точно никого не встретишь, — усмехнулся Грегор. — Жаль, я не прихватил с собой кувшин того прекрасного вина.

Альдор потянул позолоченное кольцо двери на себя и пропустил короля вперед.

— Вижу, на свечах здесь экономят, — задумчиво протянул Волдхард, едва не врезавшись в выступ. Было темно, и лишь пара свечей в настенном канделябре освещали кусок стены. — Видать, весь воск утащили в Большую залу, но как по мне…

Альдор запер дверь на засов. Тени в углу зашевелились, по полу потянуло сквозняком. Грегор замолчал и резко остановился. Он напряженно озирался по сторонам, превратившись в сгусток напряжения. Но ничего не мог увидеть.

— Итак, вы пожаловали, — из темного угла донесся мелодичный, но усталый голос короля Энриге. — Это очень хорошо. Думаю, можно начинать.

— Альдор, что все это значит? — в голосе Грегора сквозил металл. — Объясни немедленно.

Еще одна тень шевельнулась и подошла ближе. Альдор узнал обожженное лицо канцлера Демоса и отступил на несколько шагов, уперевшись спиной в дверь. Грегор сделал шаг навстречу врагу — бесстрашно, как всегда. Словно испуг и вовсе был ему неведом.

— Позвольте мне ответить за вашего приближенного, — вкрадчиво произнес урод.

— Заткнись! — Волдхард двинулся на Демоса, но тот, улыбнувшись, покачал головой. Альдор не понял, как это произошло, но от стены отделилась тень, и всего через долю мгновения между Грегором и Демосом блеснула сталь.

— Прошу, ваше величество, не подходите ближе, — произнес эннийский телохранитель Демоса на безупречном имперском. Он держал обнаженную саблю на уровне глаз короля. — Не стоит делать глупостей.

Грегор обернулся к Альдору:

— Что ты наделал? Что ты, черт возьми, задумал? Неужели…

Откуда-то — Альдор сам не понимал, откуда — к нему пришли силы. От отлип от двери и шагнул к своему королю.

— Прости, друг, так нужно. Если бы у меня был хоть малейший шанс сделать это иначе, клянусь, я бы смог. Видит бог, я старался, но ты не желал меня слушать. С тех пор, как в твоей голове засела идея Священного похода, только это имело для тебя значение. На самом деле ты не смотришь по сторонам. Ты видишь, что происходит вокруг, но ничего с этим не делаешь. Наш народ страдает. Все, кто поклялся нам в верности годами ранее, стали роптать. Все из-за нашей новой веры. Из-за конфликта с Эклузумом. А ты не замечаешь этого.

Глаза короля налились яростью.

— Как ты смеешь? — проревел он.

— О, я смею, Грегор из Дома Волдхард. — Альдору снова пришлось шагнуть назад. — Ты сделал меня эрцканцлером. Ты заставил меня поклясться служить родной государству до последней капли крови. Любыми средствами добиваться его благополучия. И я добиваюсь. Все это я делаю ради нашей страны.

Грегор с холодным спокойствием повернулся к Демосу:

— Хорошо спланировано, господа. Но знайте: меня будет очень трудно убить.

* * *

«Соблазн избавиться от тебя прямо сейчас велик, не спорю, — размышлял Демос, неторопливо разглядывая кузена. — Но это будет глупо».

Демос приказал телохранителю отступить. Ихраз долю секунды сомневался, но затем покорно убрал ятаган в ножны и, что-то коротко сказав господину по-эннийски, шагнул в тень.

— Никто не собирается убивать ваше величество, клянусь, — примирительно улыбнулся Демос и подал Грегору руку для приветствия. Хайлигландец не ответил. — Я здесь для того, чтобы говорить, а не размахивать кулаками. В конце концов, вся эта мистерия была задумана лишь затем, чтобы наш разговор состоялся. Боюсь, попроси я напрямую, вы бы отказались.

— Что мешает мне отказаться сейчас? — В голосе Волдхардка сквозило презрение. — Вы всерьез думаете, что я испугаюсь одного вооруженного эннийца?

«О, я еще смогу тебя удивить».

— Нет причин для беспокойства. Более того, сейчас я попрошу оставить нас наедине. — Горелый лорд снова криво улыбнулся, разведя руки в стороны. — Я наслышан о том, что ваш нрав горяч, а рука тяжела, дражайший кузен. Но все же я здесь и готов протянуть руку мира.

— Напрасно. Нам не о чем разговаривать, лорд Демос.

«Да-да, все было сказано очень давно, мы с Эклузумом — твои злейшие враги и прочее… Эта сказочка тянется годами. Ну придумай уже что-нибудь новое!»

— Тогда просто выслушайте меня. Эрцканцлер и его величество сильно рисковали, устраивая эту встречу, — Демос встретился взглядом с Энриге, тот пожал плечами. — Проявите уважение. Ставки слишком высоки для игры в оскорбленную невинность.

Грегор метнул полный холодной ярости взгляд на Альдора.

«Грауверу конец. Интересно, сумеет ли он выкрутиться?»

— Присутствие эрцканцлера больше не потребуется, — ледяным тоном проговорил Грегор. — Как и слуг.

— Разумеется. Господа, прошу, оставьте нас.

Энриге тоже не пожелал остаться и первым направился к двери. Следом шел Альдор — напоследок они с Грегором обменялись тяжелыми взглядами. Ихраз плотно закрыл дверь и, как было уговорено ранее, остался сторожить снаружи.

«Зачем я это делаю? Ради чего? Он не отступится, не изменит решения, не пойдет навстречу. Волдхард — чужой человек с чуждыми мне ценностями, и у меня нет ни единой причины симпатизировать ему. Но я не могу оставить все как есть. Не успокоюсь, пока не смогу честно сказать себе: ты, Демос Деватон, сделал все, что мог. И все же почему я продолжаю пытаться спасти то, что давно обречено?»

— Вина? — стараясь не выдать напряжения в голосе, спросил Демос и жестом предложил Грегору сесть.

Волдхард, наоборот, эмоций не скрывал: раздраженно барабанил пальцами по бляшке украшенного серебром пояса и то и дело озирался по сторонам, словно в любой момент ожидал нападения. Демос не мог его винить.

— К черту церемонии! — рявкнул хайлигландец. — Чего ты от меня хочешь?

— Терпение. Прошу, сядь.

Грегор устало опустился в кресло и вытянул длинные ноги.

— Я жду, — сухо ответил он.

Демос пристально разглядывал кузена из-под полуопущенных век. Они не виделись почти два года, и это время изменило молодого Волдхарда. Неуловимо, но заметно. Тогда, в столице, когда они впервые близко столкнулись на похоронах императора, Грегор был другим. Тогда они ещё не называли себя врагами. Не было интриг, подлогов, покушений. Демос не замечал жесткости в глазах кузена, голос тогда еще герцога Хайлигландского звучал мягче и веселее. Грегор был воином, но воином благородным. Говорил о чести и долге с таким пылом, что его словам хотелось верить. И многие поверили. Возможно, зря. На поверку Грегор Волдхард оказался не так прост, и все, кто ему доверились, дорого заплатили за это знание.

«Говорят, ересь сделала тебя другим человеком. Но ересь ли? Не была ли она средством достижения цели? Замысловатым, но эффективным инструментом в твоих умелых руках? Ты обманул нас всех. Перевернул наш мир с ног на голову. Больше ничего не будет по-прежнему. И тебе этого не простят».

— Брак леди Рейнхильды тебя не спасет, — без церемоний заявил Демос. — Это угроза Хайлигланду, а не выход. Ты и сам это понимаешь, верно?

Грегор промолчал, но жестом поторопил кузена. Демос же спешить не собирался.

«Возможно, это последний раз, когда мы можем поговорить спокойно. И раз он согласился меня выслушать, быть может, у всей этой затеи есть смысл?»

— Ты не женат, у тебя нет наследников, — продолжил Демос, устроившись в кресле поудобнее. — При этом продолжаешь проводить настолько смелую политику, словно у тебя с десяток отпрысков-мальчиков, и все умницы. Теперь ты отдалил от себя сестру — отдал ее будущему королю земель, с которыми граничит твой Хайлигланд. Как думаешь, кто унаследует это игрушечное королевство, случись тебе ненароком погибнуть?

— Хайлигланд был королевством, пока не вошел в Криасморский договор. Я лишь вернул все к истокам. И, возвращаясь к вопросу, который ты затронул, я все еще жив, как видишь. Я могу за себя постоять.

«Самоуверенный идиот. Тебе слишком долго везло».

Демос устал вглядываться в окутанное тенями лицо кузена и переставил подсвечник на столик, что из разделял. Грегор сидел, не шелохнувшись, словно обратился в камень. У Демоса, наоборот, зудели руки что-то делать, но он был вынужден положить их на стол, демонстрируя собеседнику чистоту намерений.

«Волнуюсь? Как неожиданно. Впрочем, чем меньше родственников у меня остается, тем сильнее я начинаю ими дорожить. Даже если эти родственники — конченные кретины».

— Итак, ты стал королем, — сказал канцлер. — Хорошо. Откровенно говоря, мне все равно, какой титул ты носишь. Хочешь заменить герцогский венец на корону — пожалуйста, сути это не меняет. Я даже готов закрыть глаза на твои безумные церковные реформы. Канцлер империи, коим я являюсь — человек светский и далек от духовного пути настолько, насколько это вообще возможно. — Демос на миг умолк, поймав взгляд кузена. — Но ты, Грегор Волдхард, сделал непростительную ошибку, расторгнув Криасморский договор и поссорившись с Эклузумом. Все, что сейчас происходит с Хайлигландом — месть Великого наставника. Ладарий не успокоится, пока не уничтожит тебя и всех, кто поддержал твою… реформацию. Уничтожит показательно, в пример всем потомкам, что могут попытаться дерзнуть, ибо ты своими действиями заставил людей сомневаться в его величии и власти. Ладарий не отстпупится, знай это. Слишком поздно. И все же я могу кое-что тебе предложить…

— Великий наставник Ладарий — лицемерный интриган, превративший веру в средство заработка, — отрезал Грегор. — А Эклузум, его маленькое церковное княжество, стал олицетворением двуличия и порока! Средоточием лжецов в рясах, что безнаказанно воруют и обманывают всех, кто им доверился. Они даже основали собственный банк. Банк в церкви! — Король распалялся все сильнее. — Где, любезный кузен, в какой главе Священной книги сказано, что слуги божьи должны брать мзду с простых людей и заниматься ростовщичеством? А индульгенции? Где сказано хоть слово про искупление грехов серебром?

Демос пожал плечами.

— Нигде. В Священной книге много о чем не сказано. Например, там нет ни слова о Священных походах… — он многозначительно улыбнулся, глядя прямо в глаза Грегору. Тот помрачнел. — А ведь ты уже который год намереваешься собрать войско и обрушить праведный гнев на тех, кого называешь лицемерами и мздоимцами в сутанах. Но о чем ты не подумал, или подумал, но пренебрег этим, так это о том, какие страдания твой Священный поход принесет мирным жителям империи. Людям, которые ничем не провинились перед тобой и богом, но которые окажутся на пути у твоей армии. Что с ними станет? — спросил Демос, сделав глоток вина. — Мы с тобой прекрасно понимаем, какая участь ожидает невинных имперцев, реши вы со своим новым другом-рудом вторгнуться на наши земли. Грабеж, насилие, мучительные пытки и смерть в огне, если кому-нибудь из твоих безумных жрецов привидится какой-нибудь дурной знак. Этого ли желает твой бог, Грегор Волдхард? Страданий невинных душ ради твоей мести? Не это ли проявление гордыни, которую так осуждал Последний сын божий?

Правитель Хайлигланда устало усмехнулся.

— Мой бог? Разве и не твой тоже, кузен? На все его воля. Если Священный поход угоден Хранителю, он состоится.

«Если тебе что и втемяшилось в голову, ничем оттуда не вытащить. Интересно, все Волдхарды такие упрямые, или с Рейнхильдой все же можно договориться?»

— Как бы то ни было, пока Священный поход нужен тебе и только тебе.

— Спорить не буду, — кивнул Грегор и впервые притронулся к кувшину с вином.

— Зачем? Когда трон империи пустовал, а император Креспий ещё не родился, я мог понять твои стремления. Мы с тобой были лишь претендентами…

Глаза Волдхарда в один миг превратились в лед.

— Я перестал им быть по милости церкви, которую ты так защищаешь.

«О, так значит ты всерьез собирался бороться за трон? Интересно».

— Ты начал мешать Эклузуму, и от тебя избавились законным образом, — объяснил Демос, не сводя глаз с кузена. — Буду откровенен: о троне империи я не мечтал и не желал взваливать на себя это бремя. Но Ладарий решил поставить на меня — и то лишь потому, что знал меня дольше. Поначалу все шло гладко, но затем я проявил характер там, где не следовало. Много раз. — Он не смог удержать печальной улыбки, вспомнив всех, кого потерял в этой борьбе. — Церковники поняли, что управлять мной не получится. От меня тоже попытались избавиться, но не вышло. И тогда я еще не знал, что императрица родила наследника.

— Горелый лорд не знал? — удивился Волдхард. — Верится с трудом. Неужто твои шпионы не так хороши, как о них болтают?

«Вот она, репутация!»

Демос разочарованно покачал головой и откинулся на спинку кресла. Разговор затянулся, тело начало затекать.

— Мои руки короче, чем может показаться, — пояснил он. — К сожалению, я слишком поздно понял, какую игру затеял Эклузум. Они умело скрыли беременность императрицы и хорошо отвлекли нас от неё. Ладарию требовался повод столкнуть нас лбами. Нас с тобой, — Демос указал пальцем на Грегора. — И ему это удалось лучше, чем следовало ожидать. Но вряд ли Великий наставник предполагал, к чему приведет твоя обида на церковников. Мне и моим близким здорово досталось в мясорубке, которую устроил Ладарий, и все же я вдоволь повеселился, глядя на его растерянность, просочились новости о твоей ереси.

— Реформах.

— Как угодно.

— Ты ведь тоже не жалуешь Эклузум, — заметил Грегор. — Почему же тогда продолжаешь защищать?

— Мне плевать на Эклузум, но я защищаю страну. При других обстоятельствах я бы отдал Ладария и всех причастных тебе на растерзание. Однако церковь слишком крепко вплетена в имперскую власть, и отсечь просто так я ее не могу. Эклузум находится на территории столицы. Это центр паломничества, сердце веры подданных всей империи. Символ величия бога, если тебе угодно. Я обязан его защищать, даже если искренне считаю Ладария последним сукиным сыном. Это мой народ, и я поклялся ему служить.

— И что ты предлагаешь?

— План, который может спасти твой Хайлигланд. Прошу, выслушай его и не делай поспешных выводов. Все, что меня заботит — безопасность страны. Откажись от Священного похода на империю. Оставайся дома, носи любые титулы, води дружбу хоть с варварами, хоть с вагранийцами! Продолжай реформировать церковь на своих землях, но, прошу, не угрожай нам. С Ладарием я как-нибудь решу проблему, благо он мешает и мне. Я даже буду хлопотать в Малом совете о том, чтобы Хайлигланд приняли обратно в Криасморский договор. Это снова откроет для вас торговые пути и облегчит жизнь твоему народу. Прекратится голод, вы перестанете зависеть от хлеба Гацоны и военной помощи рундов… Все, что от тебя требуется — отказаться от бессмысленного Священного похода.

Грегор внимательно слушал, и Демосу показалось, что местами молодой король даже кивал некоторым словам, очевидно, считая их здравыми.

«Если у меня получится хотя бы заставить его задуматься…»

— Нет, — отмел все надежды Волдхард. — Прости, этому не бывать.

Демос обмяк в кресле.

— Не хочешь или не можешь? — продолжал спрашивать он, уже зная, что ничего не добьется. Грегора было невозможно шантажировать, бесполезно взывать к любви и долгу. Если он решил, то пойдет до конца. — Зачем тебе проливать кровь тысяч достойных мужей и жен ради мести всего нескольким церковникам? Неужели ты не видишь смысла в моих словах?

— Твое предложение разумно, но если я соглашусь на него, Хайлигланд потеряет все, за что я сражаюсь. — Грегор сокрушенно покачал головой и сделал молодецкий глоток прямо из кувшина. — Слишком поздно, Демос. Дело даже не в борьбе за корону империи: я готов признать младенца на троне. Ты понимаешь, почему я объявил Священный поход? Понимаешь на самом деле?

— Тебя оскорбили.

— Не только меня. Мою страну. Моих людей. Сколько раз мы проливали кровь в войнах с рундами? Сколько раз Криасмор нам помог? Ни разу. Что мы получили от этого союза? Ничего хорошего, кроме новых налогов и повинностей. Вы всегда использовали Хайлигланд, но тогда, после смерти Маргия, вы все выставили нас деревенскими дурачками, использовали меня и выгнали прочь. Довольно, Демос! Хватит унижений. Мы скорее будем голодать, чем снова унижаться перед Эклузумом, — не сдержавшись, Грегор опустил кулак на стол. Кувшинчик подпрыгнул с жалобным звоном, свечные огоньки затрепетали. — Мы не пойдем на попятную. Гацонские товары дороги, рунды — кровожадны и вероломны. Но лучше они, чем вы. Я не могу быть слабым. Больше не могу позволить себе быть мягкосердечным и миролюбивым. И не могу забрать данное слово. Слишком поздно, кузен, — прошептал он. — Время упущено. Назад дороги нет.

«Не могу его винить. Грегор действительно оказался зажат в тиски. И слишком дорожит всем, чего добился».

Демос понимающе кивнул.

— Благодарю за откровенность. Я не хочу быть тебе врагом, Грегор Волдхард. И никогда им не был. Соперником — да, но не врагом. Помни об этом и знай, что если однажды ты переменишь решение, я сделаю все, чтобы достичь мира.

Грегор залпом допил остатки вина и поднялся, едва не задев макушкой низкий свод потолка.

— Я понимаю тебя, кузен, — удивительно мягко проговорил он. — Ты служишь стране всеми средствами, как это делает и мой эрцканцлер. Порой эти методы причиняют мне боль, порой вам приходится идти на обман, но я понимаю искренность ваших намерений. Вы оба пытаетесь вернуть мир, пролив как можно меньше крови. Достойная цель. Но этому не бывать, пока существует Эклузум. Ты прекрасно понимаешь, что конец этой битвы наступит только когда падет либо власть Ладария, либо моя.

— Подумай ещё.

— Я не изменю решения, — отрезал Волдхард. — Ответь, почему ты не убил меня сейчас, когда была возможность?

«Потому что Ладарий лишил меня обоих братьев. Заставил человека, которому я доверял больше всех, предать меня. Очернил мое имя. Стравил с кузеном и расшатал империю. О, я жажду дожить и увидеть своими глазами, как его церковная империя рухнет под натиском новых идей, что проникнут на наши земли, словно заморский сорняк. Проникнут, пустят корни, укрепятся и разрастутся, точно мокрица на грядке. Я хочу видеть падение власти этого старого ублюдка, его беспомощность и слабость. Я хочу станцевать на его костях и сжечь их до углей! Но пройдёт ещё много времени, прежде чем все это произойдёт. И пока ты, Грегор Волдхард, нужен мне живым. Я не хочу убивать тебя хотя бы потому, что это принесет радость Эклузуму».

— Потому что ты мне не враг, — только и ответил Демос. — Кто знает, чем все это закончится?

— Войной.

— Значит, война.

— Да, — глухо отозвался Грегор, напоследок заглянув в глаза Демосу. Что он силился там увидеть? — Я не люблю убивать, Демос. Я столько раз это делал, что от кровопролития меня тошнит больше, чем ты можешь себе представить. Но я не идиот и знаю, как можно изменить мир. Кровью и сталью. Только так. Я ценю твою попытку решить все миром.

— Дай знать, если обстоятельства изменятся.

— Не изменятся. — Грегор направился к двери, но на миг задержался и напоследок коротко кивнул Демосу. — Прощай, кузен. Да смилуется над тобой Хранитель.

«Время покажет».

2.2 Сифарес

Артанну окружало мутное небытие.

Эннийский дурман оказался на редкость забористой дрянью. Густой дым курящихся кристаллов обволакивал сознание, путал мысли, туманил взор плотной пеленой. Малейшая попытка пошевелиться отдавалась тяжестью, словно ко всем членам приковали по гире. Мысли ворочались медленно и рассеивались так стремительно, что Артанна мгновенно забывала, о чем думала.

Она понятия не имела, сколько времени провела в этом состоянии, но каким-то образом понимала, что рядом с ней постоянно кто-то находился. Сквозь сладкий бред она чувствовала, как ее поили, иногда кормили какой-то мерзостью, а затем снова подсовывали под нос лампу с курящимся дурманом.

Поначалу ей это даже нравилось: густой дым уносил прочь кошмары и воспоминания, погружал в благостное забытье, где стиралась грань между настоящим и грезами. В этом сладком мороке не было лиц и голосов погибших по ее вине людей. Никто не звал ее, не обвинял, не смотрел с укоризной. Никто не спрашивал, зачем она покинула ставший родным Гивой и поступила на службу к Грегору, желая исполнить старую клятву. Никто не напоминал, чего эта клятва стоила самой Артанне и всему ее отряду. В этом бесконечном тумане было спокойно и уютно, но лишь пока дурман действовал в полную силу. Ибо когда морок отступал, кошмары и воспоминания обо всем пережитом наяву наваливались скопом. Гремели упреки покойников, звенела сталь, стонали раненые… Она раз за разом слышала их всех. И никуда не могла от них деться.

Но громче всех выла совесть. Ослабленный дурманом разум уже не мог сопротивляться, и чувство вины за сотни разрушенных жизней пожирало ее заживо снова и снова. Затем, измученная, она ненадолго проваливалась в спасительный мрак, но вскоре пытка повторялась и длилась до тех пор, пока апотекарий, или кто там следил за ее пленом, не подкидывал новых кристаллов в лампу.

Знал ли Медяк, на что обрек ее, когда приказал держать одурманенной днями напролет? Или то была кара за дерзость? Если так, лучше бы он просто посадил ее на цепь или приказал отсыпать десяток плетей у позорного столба — боль и унижение вытерпеть куда проще, чем сражаться с собственными демонами. Она всегда им проигрывала.

Артанна почувствовала, что воздух снова стал легче — дым рассеивался, новых кристаллов не жгли. Туман перед глазами побледнел, но она не чувствовала облегчения: сейчас начнется самое страшное, и она снова не сможет сопротивляться тому, что вылезет из глубин сознания.

Ее затошнило. Артанна попыталась перевернуться на другой бок, отчего-то боясь испачкать драгоценный ковер. Из последних сил она цеплялась за реальность, заставляя пальцы впиваться в тканую материю, а легкие — дышать.

— Как… запущено, — звучал где-то вдалеке знакомый голос, но Артанна не могла понять, чей. И был ли он вообще реальным? — Боюсь… переборщили… Следовало… Будет недоволен.

Она скрючилась в спазме, когда пустой желудок исторгнул желчь. Кто-то тут же подхватил ее, поднес к лицу мокрую тряпку и бережно держал, пока она не перестала корчиться.

— Возвращайте, — прозвучало сквозь туман, но Артанна снова не смогла разобрать и половины фразы. Глаза слипались от вечной слабости, руки отяжелели. Ее прошиб холодный пот. — Нужна…

Миг спустя ей сунули ей под нос какую-то склянку.

Тело отозвалось первым. В нос ударил неописуемо отвратительный запах — стой Артанна на ногах, ее бы сшибло на пол, а так тело лишь против воли выгнулось дугой. Глаза распахнулись и едва не вылезли из орбит, она шумно вдохнула и мучительно закашлялась. В груди горело, мышцы свело судорогой, а в голову словно воткнули стальную иглу. Из глаз покатились крупные слезы — не то от боли, не то от осознания собственной беспомощности.

— Мать… вашу, — захрипела Артанна и уставилась в расписной потолок. Пелена дурмана окончательно рассеялась, но шевелиться все еще совсем не хотелось. — Сволочи…

— Тише, тише, — успокаивал ее знакомый голос, теплая сухая рука нежно, почти по-отечески, гладила по голове. — Скоро пройдет. Потерпи.

— М-медяк?

— Симуз, дорогая. Симуз.

Эмиссар помог Артанне сесть. Она отметила, что выглядел он куда лучше, чем в их прошлую встречу, да и приоделся богато: небесно-голубая шелковая туника с золотой вышивкой выгодно оттеняла медь волос. На загорелых руках красовались дорогие браслеты с разноцветными камнями. Джерт даже в кои то веки выскоблил лицо и приятно пах. Но глубокие тени под вечно прищуренными глазами никуда не делись.

— Воды, — попросила Артанна. Безмолвная темнокожая служанка с готовностью передала ей кубок. Позади рабыни у стола копался в склянках апотекарий.

Вагранийка сделала несколько глотков и снова закашлялась. Голова все еще мучительно болела. Медяк разжал пальцы узницы и отставил кубок в сторону.

— Как самочувствие?

— Угадай.

— Понимаю. Ничего, сейчас мы приведем тебя в порядок.

— А ты куда собрался? — спросила Артанна. — Вырядился, как на свадьбу.

Эмиссар пожал плечами.

— Может и на свадьбу. Понятия не имею, что на уме у Магистра. Кстати, для тебя он тоже кое-что приготовил. — Артанна удивленно взглянула на него. — Нам выбирать не приходится.

— Да знаю я! Лучше скажи, что с нашим уговором?

— Кое-что выяснил. Но меньше, чем ожидал. Не беспокойся, я помню о своих обещаниях.

Апотекарий нарочито медленно собирал принадлежности. Симуз жестом поторопил его. Наконец, когда мастер удалился, а служанка отошла подальше, Артанна притянула эмиссара к себе и спросила на ухо:

— Меня разбудили по приказу Эсмия?

— Да.

— Зачем?

— Не знаю. — Он тяжело вздохнул в ответ на ее усмешку. — Неужели ты думаешь, что мне ведомы все его тайны?

— Надеялась.

— Увы. Сегодня утром Магистр приказал привести тебя в чувство. Единственное, что мне известно — вечером состоится важная встреча. Во дворце кого-то ждут, но не официально. Секретность — параноидальная. Всюду Золотые перья — элита гвардии Магистрата. Даже я не могу и шагу ступить, не нарвавшись на кого-то из них. Но если Эсмию ты там понадобилась, мое дело — привести тебя в чувство и доставить куда он скажет.

— Какая честь, охренеть можно! Ваше эмиссарское величество соизволили снизойти.

— Не паясничай. На этот раз все серьезно. Наряд, что Эсмий прислал для тебя, вагранийский. И драгоценности почти королевские, из личной сокровищницы Магистра.

Артанна откинулась на подушки, не сводя пристального взгляда с Джерта. Голова наконец-то заработала. Она была рада в кои то веки пошевелить мозгами — боялась, что дурман напрочь лишил ее способности мыслить.

— Я должна произвести впечатление, — заключила вагранийка. — Видимо, он хочет представить меня как главу Дома Толл.

— Других причин не вижу.

— Не нравится мне это, Медяк. Не понимаю, на что ему там сдался ты.

— Я его эмиссар. Сама знаешь, что это значит.

— Хотела бы не знать.

Симуз легонько пихнул ее в бок:

— Расслабься, Толл. Мы доставили друг другу кучу проблем, но я все же тебе не враг. Просто выполняю свою работу.

— Дерьмовая у тебя дерьмовая работенка.

— Я ее не выбирал.

Он посмотрел на нее так, что Артанна не решилась задавать вопросы. Не сейчас. Она уже все испортила один раз, когда вынудила его запереть ее и одурманить. Если нужно, Симуз пойдет на это снова, а может и на что похуже. Что у него было на уме на самом деле, Артанна даже не представляла, но все же верила ему. В конце концов, в Сифаресе она не могла доверять никому, кроме Медяка.

Темнокожая служанка вернулась в компании нескольких рабынь и обратилась к Эмиссару по-эннийски. Артанна не смогла разобрать, о чем она говорила. Симуз кивнул и, встав, помог вагранийке подняться на ноги. Конечности все еще плохо слушались, и ему пришлось поддерживать узницу, пока та не поймала равновесие.

— Они забирают тебя в термы, — сказал он. — Будь умницей и не усложняй мне жизнь.

— Если мне не нальют вина, даже не надейся, — ответила Артанна и нетвердым шагом направилась к женщинам. — Закончим с этим поскорее.

* * *

Эсмий любил пощеголять богатством и древностью рода, из которого происходил. Порой стремление Магистра продемонстрировать величие Дома Флавиес казалось Симузу излишним, а местами и вовсе неуместным. То, что для Десари выделили многокомнатные покои, эмиссар объяснял кровным родством и желанием Эсмия держать внучку как можно ближе к себе. Но он долго не мог понять, зачем вагранийской наемнице выделили апартаменты, достойные герцогини.

Симуз расположился в гостиной, ожидая, когда рабыни закончат с приготовлениями Артанны. Эсмий приказал ему лично привести вагранийку на встречу и не брать сопровождающих. Таинственность происходящего и правда казалась беспрецедентной даже для такого загадочного козла, как Эсмий Флавиес. Убивая время, Симуз размышлял о событиях последних дней.

Кое-что он начал понимать лишь сейчас. Артанна всегда была нужна Эсмию живой: когда Магистр отправлял за ней эмиссара, задачу он поставил четко — любой ценой, любыми средствами доставить ее в Сифарес в целости. А вместе с ней и браслет Шано, дающий право заседать в правящем совете Ваг Рана. Симуз справился, но после прибытия в Эннию их с Артанной пути ожидаемо разошлись. До недавнего времени Магистр не посвящал помощника в свои планы и утаивал слишком многое, чтобы предугадывать его мотивы.

И все же сейчас мозаика начала складываться. Флавиесы издавна занимались в Магистрате внешней политикой, и Симуз связывал активность Эсмия с последними событиями в Ваг Ране. Влиятельные эннийцы и раньше проявляли ненавязчивый, но стойкий интерес к вагранийским чудесам, но все никак не могли подступиться к закрытому государству. Сейчас, когда власть в Ваг Ране единолично захватил Заливар нар Данш, а его правление породило волнения в народе, появился шанс воспользоваться неразберихой.

Но все в Магистрате осознавали, что вагранийцы — народ замкнутый, вспыльчивый и недоверчивый до абсурда. А раз так, то не подпустят подданных Эннии и на полет стрелы к сколь-нибудь важным тайнам. И уж тем более к Двери, будоражившей умы эннийских магусов столетиями. Поэтому Магистрату требовался не просто свой человек в Ваг Ране и даже не обычный ваграниец, но кто-то, чье имя было бы на слуху у всех. Кто-то, кто сможет противостоять Даншу. Кто-то, за кем пойдут все недовольные, озлобленные и жаждущие мести люди. Судя по доносам, таких с каждым днем становилось все больше.

Кто-то вроде Артанны нар Толл, чей древний и уважаемый Дом оклеветал и уничтожил Данш.

История Артанны вписывалась в этот замысел идеально: наследница могущественного рода, потомок первых Шано. Фхетуш — человек, неподвластный колдовскому воздействию и способный открыть Дверь. Единственная из Толлов, кому не только удалось спастись от Данша дважды, но и нарушить его планы. Не без помощи Симуза, разумеется, но о том вагранийцам знать не следовало. Кроме того, у Артанны имелся железный мотив для мести не только за семью, но и за свой наемный отряд, костяк которого вырезал вагранийский узурпатор.

С кем бы Эсмий ни назначил встречу, Симуз был уверен: Артанну представят как главу Дома Толл, полноправную Шано и живую свидетельницу злодеяний Данша. Не разыграть такую соблазнительную карту Магистрат, конечно же, не мог. Все прошло как по нотам и означало лишь одно — битва за Ваг Ран уже началась. Вопрос в том, какую роль должен сыграть в ней сам Симуз.

Из глубины покоев доносились тихие разговоры служанок, шорохи ткани, редкие, но незабываемые ругательства Артанны на пяти языках. Наконец, шум приблизился. Эмиссар встал, готовясь встречать узницу. Хотя могла ли она теперь ею называться?

Первой вышла старшая рабыня: по сложившейся на юге Эннии традиции мастер должен был лично представлять свою работу на суд заказчика. Темнокожая женщина поклонилась и отступила в сторону, пропуская Артанну.

— Мы сделали все возможное, хотя никогда не видели, как одеваются вагранийцы. Только по рассказам, — обратилась рабыня по-эннийски. — Но эти шрамы… На госпоже их столько, что все невозможно скрыть. Мы пытались, но… Простите, господин. Если что-то неправильно, мы тут же…

— Все в порядке, — рассеянно отозвался эмиссар и снял с пояса кошель. — Магистр благодарит вас за великолепную работу. Раздели награду с помощницами.

— Спасибо, господин! — рабыня бухнулась на колени и подползла к нему, роняя слезы. Должно быть, она была родом с Тара: там хозяева слуг не баловали, а многие и вовсе не считали их за людей. Эсмий же, следовало отдать ему должное, относился с уважением к любому труду и щедро платил даже рабам. Потому многие продолжали служить ему даже после того, как выкупали свободу. — Спасибо! Спасибо!

Симуз поднял причитавшую женщину на ноги, не сводя глаз с итога ее многочасовой работы. То, что он увидел, действительно его потрясло.

Это была не Артанна. Не та Артанна нар Толл, с которой он познакомился в Гивое, за которой проследовал в Эллисдор, которую дважды спас в Ваг Ране и привез в Эннию. Не та обаятельная пьяница, с которой они в шутку бились на ножах и дрались в кабаке с хайлигладской солдатней. Не та сломленная потерей войска и предательством друга женщина, что умирала у него на руках в вагранийском лесу.

И это было красиво.

Перед ним стоял другой человек, если ее вообще можно было назвать человеком. Все черты внешности, что выдавали в ней вагранийку, служанки выделили и подчеркнули: резкие скулы выпирали на все еще молодом треугольном лице, подбородок выглядел еще острее, чем обычно. Раскосые вагранийские глаза подвели черной краской так, что разрез казался почти кошачьим, а бледно-серая радужка смотрелась жутковато. Длинные седые волосы выпрямили и убрали в безупречно гладкий высокий хвост, голову вместо обруча охватывала тонкая серебряная цепочка, к которой крепились подвески с прозрачными кристаллами. Мочки ушей, губы и верхние фаланги пальцев посеребрили.

Слишком высокая для женщины, Артанна смотрелась еще выше. Обычно на ее тощем теле любая одежда висела мешком, сейчас же под него подогнали каждую пядь ткани. Узкое верхнее платье из плотного черного атласа стягивало талию и бедра, разрез на подоле открывал взору нижнюю юбку из легкого серого шелка. Стоячий воротник переходил в глубокий вырез, демонстрировавший несколько старых шрамов на груди — напоминание о плене в Рундкаре. Черный шлейф с серебристой вышивкой по канту тянулся на добрых три шага. Рукавов у платья не было — искромсанные шрамами руки Артанны создавали зловещий контраст с изящным нарядом.

Так она и должна была выглядеть, если Эсмий действительно задумал то, о чем догадывался Симуз. Грамотный ход. Такое зрелище впечатлит и отвлечет кого угодно от истинного замысла Магистра.

— Доволен? — спросила она.

— Весьма эффектно. Никогда не видел подобного.

Жестом он отослал рабынь, напоследок еще раз поблагодарив за отличную работу.

— Неудивительно. Это церемониальное облачение ваграниской знати, — сухо сказала Артанна. — Что бы ты обо мне ни думал, я не идиотка, Симуз Джеридас. Как только увидела наряд, сразу сообразила к чему идет дело. Эсмий намерен заявить о моих правах Шано публично.

Она говорила с холодным спокойствием и держалась отстраненно. Это давалось ей так естественно, словно она провела большую часть жизни не в казармах, а на родине, в залах Валг дун Шано с другими советниками. Артанна даже говорила иначе. Прежние нервозность и порывистость движений куда-то испарились. Симуз понятия не имел, что она была способна на подобную перемену.

А еще он понял, что запомнит ее такой навсегда. И раз впечатлило даже его, то и остальных проймет.

— Я пришел к тому же выводу, — кивнул эмиссар. — Что думаешь?

— Сыграю роль, которую он мне дал. По крайней мере, теперь становится понятно, зачем я ему понадобилась. Пойдем.

— Погоди. Не хватает одной мелочи, — Симуз вытащил из поясного кошеля браслет с синим камнем. Тем самым, который так удачно выкрал до того, как до Артанны добрался Данш. — Ювелир сделал для твоей семейной реликвии новую оправу. Дай руку.

Артанна удивленно приподняла бровь и ничего не сказала, лишь позволила застегнуть браслет на левом запястье.

— Теперь ты готова. И, прошу, веди себя прилично.

— Я умею держаться в обществе, — отозвалась Артанна. — Просто редко выпадала возможность. Спасибо, Симуз. И еще кое-что. — Она расправила шлейф и взглянула эмиссару в глаза. — Рабыни солгали. Тот, кто шил это одеяние, прекрасно знал, что делал. Здесь каждый стежок выполнен так, как нужно. Откуда эннийцам знать такие детали вагранийского быта?

* * *

Симуз провел Артанну тайным ходом, что соединял разрозненные постройки дворцового комплекса Флавиесов. Сотню лет назад среди эннийской знати было модно выносить некоторые залы и помещения отдельно от основного здания. В одно из таких они и следовали. Эсмий скромно называл его Ажурной беседкой, хотя беседовать и закусывать там могли одновременно человек шестьдесят — настолько она была велика.

Когда они добрались до места встречи, небо над Сифаресом уже потемнело. Стража молча расступилась перед эмиссаром и его спутницей, убедившись, что оба были безоружны.

— Идем?

— Да, — кивнула вагранийка. Симуз распахнул резные двери. В нос ударила смесь благовоний, масла для ламп, воска и фруктового вина. Они очутились в маленькой зале, где их встретили безмолвные слуги. Из глубины беседки доносились голоса — несколько мужчин о чем-то спорили по-эннийски, звенели бокалы. Кто-то смеялся.

— Кажется, начали без нас, — заметила Артанна.

Симуз узнал одного из слуг. Раб-евнух входил в свиту Эсмия.

— Здравствуй, Аллар, — поприветствовал эмиссар. — Нас ждут?

Раб поклонился.

— Давно. Прошу, идите за мной.

Симуз попустил Артанну вперед. Он шел, оглядываясь по сторонам, хотя понимал, что здесь точно мог чувствовать себя в безопасности. Блики сотни свечей отражались в витражный стёклах, выполненных по гацонской моде. Громадные окна занимали все пространство от пола до потолка. Артанна же смотрела прямо перед собой, словно не замечала окружавшей ее красоты. Что-то в ней переменилось, и переменилось слишком быстро. Видеть ее сдержанной и учтивой было чертовски непривычно.

Раб остановился в начале залы, подал знак другому слуге и отошел в сторону. Людей, впрочем, здесь было немного, зато каких! Симуз насчитал всех семерых Магистров — самому молодому было не меньше сорока. Гости словно соревновались друг с другом в богатстве нарядов: даже на мужчинах драгоценностей было столько, что хватило бы выкупить небольшое королевство. За длинным низким столом прислуживали две темнокожие рабыни неземной красоты. У девушек, должно быть, отсутствовали языки либо они были немы: другую прислугу на такие встречи не брали. По характеру блюд и отсутствию лишних свидетелей эмиссар убедился, что сбор Магистров в действительности был тайным. В беседке оставили лишь все необходимое.

Эсмий повернулся к вошедшим и просиял:

— Наконец-то! — он поднялся с подушек и направился к ним. — Мы уже заждались.

Разговоры смолкли. Артанна не шелохнулась даже когда за ее спиной закрылись двери.

— Почтенные Магистры! Верные слуги нашей необъятной родины! — сыпал любезностями Эсмий, приближаясь к вагранийке. Симуз видел, как заходили желваки на ее лице, но она не проронила ни слова, лишь еще выше вздернула подбородок. — Сегодня я заявил, что пора действовать, и все вы меня поддержали. Эннии нужен Ваг Ран, а Ваг Рану — Энния. В дни своей молодости я вел переговоры с одним вагранийским Шано. Признаюсь, этот советник меня покорил: прогрессивные взгляды, мудрость, прозорливость — черты, которые его народ редко демонстрирует чужакам. Мы вели увлекательную переписку, и я даже имел честь принимать его в Эннии. Никогда не встречал столь открытого вагранийца, клянусь! Пожалуй, нас даже можно было назвать друзьями. Советник многое рассказал мне о Ваг Ране и заставил иначе посмотреть на этот недружелюбный и закрытый народ. Поверьте, у нас гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд. Именно тогда, чуть больше тридцати лет назад, я понял, что Эннии стоит во что бы то ни стало наладить отношения с Ваг Раном. И с тех пор работал над этим.

Эсмий взял Артанну за руку и подвел к столу. На Симуза он даже не взглянул.

— Того советника звали Шано Гириштан нар Толл, и я до сих пор скорблю о его гибели. Все вы знаете, что произошло с его Домом.

Магистры согласно кивнули. Эсмий взглянул на Артанну и тепло улыбнулся, словно действительно вспоминал что-то хорошее. Может и вспоминал — не был же он таким сукиным сыном с самого рождения.

— И все же Гириштан не был бы собой, сдавшись так просто, — продолжал энниец. — Они убили его сына Валгиша, но никто из заговорщиков и помыслить не мог, что Гириштан успеет передать титул главы Дома дочери. Ее списали ее со счетов, когда отправили в Хайлигланд. И они просчитались. У Дома Толл есть полноправный лидер и наследник.

— Так это она? — спросил Магистр в вышитой жемчугом алой тунике и указал длинным пальцем на Артанну. Энчах — самый молодой род Магистрата. Но Симуз знал эту семью как одну из самых деятельных. И помнил, что с Домом Флавиес они дружбы не водили.

— Перед вами Шано Артанна Шуллит Одиша Ихирра нар Толл, единственная дочь и преемница Гириштана нар Толла. За ней охотились заговорщики, убившие ее отца, и она выжила. Спустя тридцать лет Заливар нар Данш, захвативший власть в Рантай-Толле, обманом взял ее в плен, желая использовать своих целях. Она бежала и выжила. Шано Артанна видела бесчинства, на которые способен этот тиран. И, что важнее всего, она поведала нам, зачем он устроил все это. Данш хочет открыть Дверь. — Магистры удивленно уставились на Эсмия. — Должен заметить, ему это почти удалось. К счастью, теперь он не сможет этого сделать. До тех пор, пока мы не позволим.

Артанна понимающе улыбнулась и украдкой тронула браслет. Она все понимала, осознавала свое положение и знала, что полностью зависима от Эннии. И все же безропотно согласилась играть роль, уготованную ей Эсмием. Симуза не покидало беспокойство. Такое поведение настолько не вписывалось в характер бывшей наемницы, что сейчас пугало. Не могла же она и вправду так внезапно обрести благоразумие? Неприятное предчувствие холодной змеей пробежало меж лопаток.

— Она умеет говорить? — спросил другой Магистр, бесстыдно рассматривая шрамы на груди женщины.

— Она умеет говорить на нескольких языках, но, к сожалению, мало практиковалась в эннийском, — обворожительно улыбнувшись, ответила Артанна. — Готовы дать мне пару уроков?

Магистр одобрительно хмыкнул, но до ответа не снизошел.

— Итак, я хочу, чтобы госпожа Толл возглавила грядущие перемены в Ваг Ране, — заключил Флавиес. — Не просто возглавила, но стала их символом. Душой, если вам угодно. Рассказ о ее трагедии разорвет людские сердца, а воля к победе — зажжет их. Я не знаю никого, кто подошел бы на эту роль лучше, чем она. Скажите, Шано Артанна, — обратился он к ней, — на что вы готовы, чтобы отомстить Даншу за все горести, что он вам причинил?

Вагранийка ответила не сразу. Пристально посмотрела советникам в глаза, встретилась взглядом с каждым, и не всякий этот взгляд выдержал. Для них, даже не сомневавшихся в собственном величии, она была экзотикой. Таинственной фигурой на чужой игральной доске, а потому не беспокоила, но лишь развлекала. Артанна кивнула своим мыслям и, наконец, взглянула на Симуза. Он понял, что она догадывалась о том, кем для них являлась. Сотница часто действовала на эмоциях, поддавалась порывам чувств. Но она не была дурой.

— На все, уважаемые Магистры, — сказала она по-эннийски. — У кровной мести в Ваг Ране нет ни срока давности, ни границ. Вы и представить не можете, насколько далеко она может зайти.

Сыграла великолепно. Даже Эсмий принял ответ как должное.

— Почему же? Я прекрасно осведомлен о серьезности вагранийцев в вопросах личных счетов.

— Итак, когда начнем? — спросила единственная женщина-Магистр. Дариния из рода Фикха — самая богатая и несносная старая перечница, какую знавал Симуз. Но с этой всегда можно было договориться. Вопрос стоял лишь в цене.

— О, мы уже начали, дорогая Дариния, — ответил Эсмий. — В Ваг Ране ведутся приготовления, менестрели начали разносить песни о Деве Толлов, люди ропщут… Осталось всего несколько лун до того, как наступит подходящий момент.

Слуги обновили вино в высоких стеклянных бокалах, и Эсмий поднял свой:

— Запомните этот день, друзья. То, к чему мы шли столько лет, скоро случится. Ликуйте, купцы, ибо грядут новые возможности. Возрадуйтесь, магусы, ибо тайна Двери скоро откроется нам. — Симуз видел, как дрогнула рука Артанны. Тонкая ножка бокала едва не треснула под ее пальцами — до того сильно вагранийка ее сжала. — Но пока я хочу познакомить вас еще кое с кем.

Симуз напрягся. По позвоночнику снова пробежали знакомые холодные искры — мерзкое предчувствие чего-то тревожного. Он бросил короткий взгляд на Артанну — она хорошо скрыла удивление, но тоже инстинктивно собралась, готовясь защищаться.

— Как я уже говорил, Гириштан нар Толл не был бы собой, кабы не предусмотрел трагичного итога. Госпожу Артанну он вовремя отправил в Хайлигланд, чем спас ей жизнь. Сына он уберечь не успел, зато позаботился о том, чтобы молодая супруга Валгиша вовремя отправилась в Эннию.

С другого входа в зал вошли двое: красивая вагранийка немного старше Артанны и совсем молодой юноша — он даже не успел полностью поседеть, что в Ваг Ране считалось признаком незрелости.

Артанна переменилась в лице и охнула. Симуз с тревогой смотрел на нее, а Сотница не могла оторвать глаз от женщины.

— Мертвые боги! Рошана… — сдавленно произнесла она. — Ты жива.

Эсмий зачем-то захлопал в ладоши, и Магистры подхватили его дурацкую инициативу. Артанна сорвалась с места и бросилась к вагранийке, желая обнять. Та отстранилась.

— Здравствуй, Артанна, — тепла в ее голосе не было и в помине.

— В чем дело? — Сотница перевела взгляд на юношу. — Это…

Рошана не ответила. Эсмий подошел к ним и обнял ее за плечи.

— Мы договорились, что Рошана проведет некоторое время в Сифаресе, пока страсти в Ваг Ране не улягутся, — пояснил он. — Но прибыла она к нам с ребенком под сердцем, даже Гириштан и Валгиш не знали об этом обстоятельстве. Но вскоре до нас дошли вести, что возвращаться Рошане стало некуда. Когда пришел срок, она родила сына, а я предоставил им кров — все это время они жили в моей резиденции в Даджирате. Познакомьтесь, это юный племянник Артанны и сын ее брата Валгиша Фештан нар Толл. — Артанна застыла, не смея проронить ни слова. Симуз видел, как она побледнела. — Мы скрывали его существование тридцать три года и теперь рады представить миру. Очень интересный молодой человек. Я ожидаю, что он сыграет важную роль в грядущих событиях.

Симуз ощутил прилив ярости. Так вот что утаивал этот старый хрыч. Выходило, что он задумал вагранийскую авантюру еще тридцать лет назад. Тридцать лет подготовки, сбора сведений, воспитания чужих отпрысков и слежки по всему материку. И лишь сейчас обстоятельства сошлись нужным образом.

Самой опасной чертой Эсмия было поистине безграничное терпение. Старый паук тихо плел свою паутину и глядел на десятилетия вперед. Он умел выжидать годами. И, черт возьми, всегда получал желаемое. Симуз давно усвоил это на собственной шкуре и внезапно осознал, что всерьез тревожился за Сотницу.

Теперь ей не выкарабкаться. Как и этому племяннику. Все давно решено за них.

Артанна все же справилась с эмоциями и, выдавив из себя улыбку, протянула руку юноше:

— Здравствуй, Фештан. Ты безумно похож на отца. Я уже не надеялась встретить кого-то из семьи и очень рада знакомству.

Вместо ответа он задрал голову повыше и, на миг поколебавшись, плюнул Артанне в лицо. Но промахнулся — слюна попала ей на воротник. В зале снова повисла гробовая тишина.

— Шлюха! — крикнул он и демонстративно зашагал прочь из зала.

Рошана охнула, бросила испуганный взгляд на Эсмия и, не дождавшись реакции, молча вышла следом за юнцом.

— Кто, говорите, занимался его воспитанием? — обратилась Сотница к Флавиесу.

Магистры глумливо захихикали и начали перешептываться. Эсмий не изменился в лице, но его уши слегка порозовели. Он пожал плечами:

— Увы, Фештан все же еще слишком молод, а юности свойственны глупые поступки. До недавнего времени он и вовсе не знал о вашем существовании, Шано Артанна. Полагаю, ему понадобится время смириться с тем, что он не единственный наследник Дома Толл, а ваша биография… несколько необычна для женщины его народа. Впрочем, вы еще не раз сможете поговорить: с этого дня госпожа Рошана с сыном будут снова жить в моем дворце.

Он бросил ледяной взгляд вслед матери грубияна. Магистры, наблюдавшие за сценой, явно наслаждались происходящим.

— Поздравляю со счастливым воссоединением, Шано Артанна, — обратилась к ней Магистресса Дариния. — Видят боги, вам понадобится все присутствие духа еще до того, как ваши ноги ступят на родную землю. Искренне желаю вам удачи. Нам, женщинам, иногда приходится напоминать мужчинам, что их власть не так незыблема, как им кажется. А если вам потребуется помощь в воспитании сопляка, обращайтесь. — Магистресса перевела взгляд на Симуза и ядовито улыбнулась. — У Эсмия всегда были большие пробелы в вопросах семейного воспитания.

В кои то веки эмиссар согласился с этой стервой. Фештан нар Толл грозил стать проблемой, не успев связать и двух слов.

2.3 Миссолен

Миссолен встретил Демоса мерзким ливнем и промозглым ветром. Впервые за многие годы весна в империи выдалась настолько отвратительная, что даже городские крысы не шуровали по улицам бедняцких кварталов. Зато окружающая действительность идеально отражала настроение канцлера.

— Никак не могу привыкнуть к этой погоде, — ворчала Виттория, кутаясь в накидку с меховой опушкой. Их с Демосом экипаж вплотную подъехал к парадной лестнице резиденции Деватонов, но супруги никак не могли собраться с духом, чтобы выйти под дождь. По крыше монотонно долбили тяжелые капли, и канцлер почти не слышал голоса жены из-за шума воды. — То стужа, то жара, то дождь недели напролет… В Гацоне было куда лучше. Проклятый город…

— Бывает и хуже. В том же Эллисдоре, к примеру, такая погода стоит даже летом.

— О, величайшее утешение, — съязвила Виттория. — Бедняжка Грегор. Хорошо хоть, Рейнхильда наконец-то выбралась из того каменного мешка, что они гордо зовут замком.

Демос пожал плечами.

— Выбралась из одного, но сразу же попала в другой.

«Едва ли ей от этого легче».

Он знал, что Виттория и Рейнхильда если и не были подругами, то сохранили теплые отношения даже после мятежа Грегора. Несколько раз Демос перехватывал их переписку, но ничего нового и полезного для себя не нашел. Обычные разговоры знатных дам о быте, священных праздниках и размере милостыни.

«Удивительно, но у леди Рейнхильды прекрасный поэтичный слог. Читать одно удовольствие, даже если она описывает ужасы голодной зимы».

— Пора отдаться во власть стихии, — вздохнула Виттория и постучала оконному стеклышку. Слуги тут же открыли дверцы с обеих сторон. Промокший до нитки Ихраз подал Демосу трость.

Канцлер спустился первым и заботливо поправил съехавший с головы супруги капюшон, когда та сошла со ступеней экипажа.

— Где леди Эльтиния? — спросил он подошедшего мажордома. Слуги несли конструкцию, похожую на небольшой шатер. Но опоздали: к этому моменту Демос промок до исподнего, а капюшон Виттории насквозь пропитался влагой.

Управляющий поклонился.

— Ваша мать в Зале Поминовения, ваша светлость. Она проводит там почти все время с тех пор, как… — Он умолк, поймав неодобрительный взгляд Виттории. — С возвращением, господа. Как прошла дорога?

«Будь проклято Лутинское море весной! В сомнениях, тяжких думах, штормах и беспокойстве — вот как она прошла».

Демос вымученно улыбнулся:

— Могло быть и лучше, благодарю. Пожалуйста, сейчас же позаботьтесь о леди Виттории, — попросил он. — Не хватало еще, чтобы она подхватила лихорадку.

— Непременно, — поклонился мажордом и сделал это настолько изящно, словно жуткий ветер не трепал полы его камзола. — Госпожа, прошу, следуйте за мной. Купальня уже готова и ужин…

Виттория отмахнулась от него, словно от назойливого овода, и взглянула на Демоса.

— А ты?

— Обязательно присоединюсь к тебе, но чуть позже. Нужно поговорить с матерью. Не волнуйся, я не простужусь.

«Даже если буду при смерти, ты всегда вытащишь меня. Жена-целительница — дар, на который я не смел и рассчитывать. Жаль лишь, что говорить об этом даре опасно даже там, где нет ушей церковников».

Виттория укоризненно покачала головой и поджала губы.

— Не задерживайся, — сказала она и последовала за мажордомом. Слуги уже вовсю разбирали многочисленный скарб, привезенный Деватонами из путешествия.

— Конечно, — проговорил он ей вслед и смахнул плюхнувшуюся на лоб каплю.

«Знакомый взгляд. Когда вернусь, получу по самую макушку. Она будет ворчать и журить за беспечность, клясться, что больше не станет меня лечить, если я не задумаюсь о здоровье… Боги, как же приятно знать, что о тебе кто-то заботится».

И все же Демос отчетливо помнил, как эта прекрасная во всех отношениях женщина без доли сомнения всадила вилку в шею покушавшегося на него человека. В Виттории Аро-Деватон текла горячая гацонская кровь, и забывать об этом было опасно. Даже ее супругу.

Шум дождя заглушал все тихие звуки, но Демос спиной почувствовал, как Ихраз сдвинулся с места.

— Пойдем, — приказал он телохранителю, и вместе они двинулись к небольшой домовой часовне, прижавшейся к огромному крылу имения. Мраморная крошка неприятно хрустела под сапогами, пока Демос торопливо шел по дорожке. — Есть новости?

— Множество, полагаю. Пока вы будете беседовать с матерью, мастер Юн предоставит мне отчет.

— Славно. Пусть и со мной поделится.

— Я ему не доверяю.

— Только Юну или всем людям Арчеллы?

Ихраз помедлил с ответом.

— Мастер Арчелла работает с нами за деньги, — наконец пояснил он. — Если кто-то предложит им больше…

Демос резко остановился и уставился на эннийцу прямо в глаза:

— Полтора года назад тебе тоже кое-что предложили, и ты меня предал, хотя ни разу не давал повода сомневаться в тебе все двадцать лет, что служил мне. Ты хорошо помнишь, чем все тогда закончилось, верно? — Ихраз опустил глаза. — Лахель была верна нам обоим, и то, что с ней случилось, произошло по твоей вине. Тогда погибло много тех, кто не заслуживал смерти. И многие из тех, кто заслужил кары, остались безнаказанными и сохранили власть. Заруби себе на носу, Ихраз: если человек захочет предать, он найдет способ это сделать. Ни деньги, ни страх, ни любовь его не удержат. — Энниец обреченно кивнул. — Я простил тебя. Дал второй шанс, ибо ты совершил ошибку и заплатил за нее сполна. Теперь я жду не просто службы. Я жду, что ты будешь видеть на несколько шагов вперед. И ошибок более не потерплю. Тебе ясно?

— Да, господин.

— Не смей обвинять тех, с кем работаешь, не имея на руках доказательств. Но если найдешь их, не утаивай.

— Я понял вас. Простите, господин.

«Надеюсь, после всего, что тогда случилось, у тебя появились особые причины сохранять мне верность и впредь».

— Поживем — увидим, — холодно ответил Демос. Они подошли ко входу в домовое Святилище, канцлер потянул мокрое кованое кольцо двери на себя. — Юна проводи в мои покои. Хочу лично выслушать все, что он скажет. А сейчас позаботься о том, чтобы нам с матерью не мешали.

«Ибо разбираться с многочисленными родственниками куда сложнее, чем играть в политику».

* * *

В этот час Святилище пустовало. Демос увидел лишь одного служку, старательно вычищавшего воск из подсвечников. Стекла в огромных витражных окнах потускнели: лишенные солнечного света, они не отбрасывали бликов на ряды скамей и каменный пол. Мраморная статуя Последнего сына Хранителя Гилленая наполовину скрылась во тьме алтарной ниши. Воздух застыл, всюду стояла тишина. Казалось, бог покинул это место.

«Если вообще когда-нибудь его посещал».

Служка встрепенулся, отвлекся от подсвечников и поклонился канцлеру, когда тот проходил мимо. Демос едва склонил голову в ответ и направился к богато украшенной резьбой и позолотой двери — входу в Зал Поминовения.

Вместе с Учением о Пути и верой в Хранителя латанийцы принесли на материк множество традиций, перекочевавших в быт местных жителей. Многие из новых обычаев касалась отношения к мертвым. Раньше на материке было принято хоронить покойников в земле. Прощание сопровождалось множеством обрядов, тризной, принесением клятв. На могилах высаживали деревья, кустарники или цветы, посвященные многочисленным богам-покровителям — считалось, что дух усопшего перейдет в растение и станет молчаливым стражем родной земли.

Латанийцы со своим Хранителем изменили все.

Светловолосые красавцы, прибывшие с острова Латандаль, принесли не только нового бога, но и новый порядок. В их распоряжении не было бескрайних просторов, они не могли позволить себе растрачивать земли на рощи для умерших собратьев, а потому своих покойников сжигали и верили, что их души после смерти отправлялись на небеса в Хрустальный чертог. А раз так, то зачем возиться с бесполезной телесной оболочкой? Развей прах по ветру в красивом месте да надейся когда-нибудь встретиться с покойником на небе, ибо важна лишь душа. Для жителей материка такой подход оказался еще и практичным, поскольку своевременное сожжение трупов останавливало распространение болезней.

«И все же наиболее полезной оказалась сама идея веры в единого бога. Больше контроля, меньше выбора. Но осознавали ли латанийцы, во что мы превратим их философию? Могли ли они предугадать, что из их простого учения вырастет Эклузум, чье влияние будет соперничать с властью императоров и королей? И прибыли бы они сюда, зная, насколько мы извратим их Путь?»

Как бы то ни было, в империи сжигали покойников уже много столетий. Однако древние обычаи смешались с новыми традициями и образовали довольно занятный сплав. Здесь было принято оставлять прах на память. По этой причине в имении Деватонов и появился Зал Поминовения.

Прах усопшего члена семьи делили на несколько частей и отправляли в города, с которыми тот был связан. У Деватонов таких было три: имение в Миссолене, родовой замок в Амеллоне, столице Бельтерианского герцогства, и замок Вилатан в одноименном графстве.

Часть пепла, оставшегося от Ренара, отправили в Амеллон, другую — в Эклузум, ибо младший брат Демоса был братом Ордена, а оставшееся леди Эльтиния приказала разместить в Миссоленской резиденции.

«Ибо Ренар родился в Амеллоне, служил в Эклузуме и погиб здесь же, в Миссолене. От моей собственной руки. Прошло полтора года, но она все еще не желает меня видеть. И вряд ли снова захочет».

После смерти младшего сына леди Эльтиния, самая яркая звезда Миссоленского двора, замкнулась в себе и отстранилась от светской жизни. Год, как и было положено, она носила строжайший траур, но даже по окончании этого срока не пожелала снять обета. Пиры и званые ужины в имении Девтонов прекратились. Умолкла музыка. Опустели сады. Демос не любил пышных торжеств, что Эльтиния устраивала с неуемной энергичностью, но сейчас, когда имение на долгие месяцы погрузилось в оцепенение, чувствовал, что ему не хватало тех ненавистных шума и суеты.

Вдовствующая герцогиня, потратившая столько лет на укрепление власти Дома Деватон, более не интересовалась ни политикой, ни богатством, ни блеском. Практически все время она проводила в Зале Поминовения или в оранжерее. Любимые розы остались едва ли не единственной ее земной радостью.

Спускаясь по широкой каменной лестнице, Демос размышлял, что скажет матери, но так и не додумался ни до чего путного. Раз за разом он пытался с ней поговорить, объясниться, рассказать, почему был вынужден это сделать. Но она не слышала его, лишь глубже погружалась в тоску и скорбь. И все же он не оставлял попыток.

«Я не надеюсь на прощение. Сам себя никогда не прощу за то, что сделал. Но хочу, чтобы она вернулась к нам — ко всем, кого оставила, став затворницей. Весь Дом в опасности, пока на троне сидит младенец, Эклузум играет в политику, а Грегор Волдхард водит опасную дружбу с рундами. Она нам нужна. Если со мной что-то случится, главой Дома станет Линдр. И он не справится или натворит таких дел, что погубит всех. Что мне же сделать, чтобы вернуть ее?»

Лестница вывела его в длинный вытянутый зал: вдоль стен располагались ниши с прахом и статуями предков-бельтерианцев. Мать стояла почти в самом конце этого коридора, неподвижно разглядывая мраморную фигуру Ренара. Демос поднял трость, чтобы та не цокала по влажным каменным плитам подземелья, и, стараясь не издавать ни звука, проследовал к Эльтинии. Света отчаянно не хватало, и канцлер пожалел, что не захватил лампу. Кое-где свечи догорели, и некоторые ниши полностью погрузились во мрак. Бородатые герцоги, графы, бароны, вооруженные мечами, плугами и даже весами взирали на него с полным безразличием. Тускло блестели серебряные диски на их каменных шеях. Пахло гарью, сыростью и тоской.

Эльтния не издала ни звука и даже не пошевелилась, когда он подошел — так и стояла, запрокинув голову и разглядывая лицо младшего сына, черты которого придали камню с удивительной точностью. Брата изобразили воином Ордена — в парадном доспехе Эклузума, с церемониальным мечом в руках. Скульптор проработал каждую деталь так искусно, что казалось, в следующее мгновение статуя оживет, вздохнет полной грудью и ловко спрыгнет с постамента.

От этого было еще горше.

— Энриге Гацонский шлет тебе любовь и множество даров, — тихо проговорил Демос, поравнявшись с матерью. — Здравствуй, матушка. Как ты себя чувствуешь?

Эльтиния не ответила. Казалось, мать и вовсе его не слышала.

Она постарела. Вся тяжесть возраста, с которым она успешно боролась и который так долго скрывала, навалилась на нее так резко, что едва не раздавила. На некогда завораживавшем хищной эннийской красотой лице прорезались глубокие борозды морщин, тело отощало и болезненно высохло, руки дрожали. Вся она словно сгорбилась, уменьшилась, сломалась. И черный цвет строгого одеяния лишь подчеркивал эти изменения.

«Она не хочет выходить из башни скорби, что сама для себя возвела. А я не могу ее заставить».

— Ответь мне что-нибудь, пожалуйста, — взмолился Демос и легко тронул мать за локоть.

Она отшатнулась от него как от огня и метнула полный ярости взгляд.

— Не смей ко мне прикасаться!

Демос отступил назад и развел руки в примирительном жесте:

— Как пожелаешь.

Эльтиния потянулась за лучиной и принялась нарочито медленно зажигать новые свечи в ногах статуи. Черная траурная вуаль съехала с ее головы, обнажив растрепанные седые волосы.

«Она совсем перестала следить за собой. Даже не тратит время на прическу».

Это было немыслимо. Даже когда умер отец Демоса, вдовствующая герцогиня носила траур с таким изяществом, что ее нарядам и уборам завидовали столичные модницы. Всем своим видом она показывала, что даже смерть главы Дома не способна ее сломить.

«И все же даже у такой эннийской змеи, как она, нашлось слабое место».

— Я довольно ясно дала понять, что больше не хочу тебя видеть, — не отрываясь от своего занятия, проговорила мать. — Зачем ты пришел?

«Еще раз попытаться».

— Поговорить. Мне…

— Ты убил собственного брата, Демос, — отрезала Эльтиния. — Ренара! Самого достойного из всех вас. Моего мальчика… — Она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. — Нам больше не о чем разговаривать.

— Матушка, пожалуйста, выс…

Нервным взмахом руки она заставила его умолкнуть.

— Я пробуду в Миссолене еще несколько лун до Дня Поминовения, а затем удалюсь в Амеллон или вовсе в Сифарес. Перед моим отъездом мы попрощаемся, как того требуют приличия, чтобы не породить ненужных слухов при дворе. А сейчас убирайся! Оставь меня в покое…

Демос взял лучину и зажег свечи возле начавшей темнеть от времени статуи отца — прах Ренара водрузили рядом с ним.

— Мне нужна твоя помощь, мама. Не прощение, не понимание. Наш Дом в опасности, и я не уверен, что смогу в одиночку защитить всех вас.

Она повернула к нему лицо. Ему почудилось, что в глубине ее ввалившихся глаз мелькнула искра интереса.

«Показалось, конечно же. Ей все равно. Уже давно».

— В Турфало я говорил с Грегором Волдхардом, — торопливо заговорил канцлер, боясь, что она в любой момент потеряет интерес. — Он намерен идти на нас войной и не отступится. Совет регентов не считает его серьезным противником и ошибается. Эклузум видит угрозу лишь в ереси, но не хочет видеть армии рундов за спиной Хайлигланда. Все они не осознают до конца, что случится, если Волдхард вторгнется в империю.

— Ты сам заварил эту кашу, и с чего я должна тебе помогать?

«Как избирательно у тебя работает память! Вероятно, скорбь ее отшибла. Именно ты передала мне донос, что послужил поводом отлучить Грегора от церкви. Этот камушек вызвал лавину, которая едва не снесла всех нас. А теперь ты внезапно забыла о своей роли?»

— С того, что мы все еще семья, — сухо ответил Демос и счистил воск с пальца. — Единственное, что у нас осталось — мы сами. Ренара больше нет, да и будь он жив, это мало что бы изменило: он принадлежал Ордену и дал обет безбрачия. Виттория никак не может понести, и я начинаю сомневаться, что сможет, но разводиться с ней не стану. Поэтому единственное наше наследие — Линдр и его потомство. Он тупица и болван, но с крепким семенем. Я прошу тебя присмотреть за ними.

Эльтиния равнодушно пожала плечами и задула лучину.

— За ними успешно присматривают люди, которых ты приставил к детям Линдра.

— Я не хочу его запугивать. Я хочу добиться его верности. Это сможешь сделать только ты.

— То есть теперь ты хочешь подружиться с братом? Одного убил, второго запугал, а нынче желаешь заручиться его преданностью?

«Братья имеют свойство заканчиваться. Если, конечно, твоя высохшая утроба не сотворит чудо».

— Именно так, матушка.

Эльтиния отошла от статуи и подняла глаза на канцлера. Он не смог прочитать, что значил ее взгляд.

— Я не могу понять одного, Демос, — тихо проговорила она. — Наш Дом предали оба брата — и Линдр, и Ренар. Так почему ты оставил в живых одного, но убил другого?

Демос печально улыбнулся.

— Линдр не умеет думать своей головой и легко попадает под чужое влияние. Стоило оставить его без присмотра, как над ним тут же закружились церковники. Но едва мы раскрыли его интригу и пригрозили наказанием, братец тут же сделался шелковым. Он безобиден, мама. Линдр точно теленок, которого можно вести на поводке куда захочется. С Ренаром все было иначе. — Он прикоснулся к холодному мрамору статуи. — Даже после вступления в Орден у него был выбор: предупредить нас об угрозе или присоединиться к заговору Ладария. Он выбрал последнее и использовал свое имя и связи в Эннии, чтобы подставить меня в интересах Великого наставника. Его действия стравили меня с Грегором, вынудили защищаться, и все это вылилось в негласную войну кузенов. Ренар знал, что Изара носила сына императора. Знал, но ни словом не обмолвился, не дал ни единого знака, чтобы я мог предотвратить конфликт с Хайлигландом! Если бы я знал раньше…

— Он предлагал тебе спасение.

— Спасение? — прошипел Демос. — Знаешь, как звучало это спасение? Смерть или изгнание всего нашего Дома без возможности вернуться в земли Криасморского договора до шестого колена, если я признаю вину. Не одного меня, а всех нас — тебя, Линдра с детьми, Витторию… — Он начал задыхаться от волнения и обилия свечного дыма. — И все почему? Потому что в моей крови течет колдовская кровь. Твоя, мама! Эннийская! Лишь за это он был готов лишить нас всего. Я не мог позволить это Эклузуму, — прошептал он. — Не мог допустить, чтобы вы…. Вас…

Эльтиния не выдержала. Эхо ее сдавленных рыданий прокатилось под арочными сводами низкого потолка. Демос рухнул на колени и прижался щекой к рукам матери.

— Мне нет прощения, знаю, и я не смею его просить, — шептал он, позволяя слезам течь по обожженному лицу. — Мне предстоит жить с этим и гореть вечно за то, что я сделал и еще сделаю. Я убийца, интриган и политик. Но я Деватон, мама. — Он поднял на нее глаза и, к своему облегчению, не увидел в них той необузданной ненависти, с которой она на него глядела. — Я всегда защищал и буду защищать всех вас. Даже от самих себя. Даже кровью, сталью и огнем. Я просто не могу иначе.

Тело матери содрогнулось, она вырвала руки из хватки Демоса и торопливо вытерла лицо краем вуали.

— Не унижайся, сын. Не оправдывайся. Не ищи прощения. Как бы ни было больно это признавать, ты действительно унаследовал все черты наших кровей — и бельтерианских, и эннийских. И главой Дома стал не только по праву рождения. А потому встань и более никогда, слышишь, никогда не смей показывать слабости даже предо мной.

Демос молча поднялся, опираясь на трость.

— Ренар предал нас и заслужил наказание, — продолжила Эльтиния. — Как герцогиня и старшая женщина Дома, я это понимаю. Но как мать, никогда этого тебе не прощу. — Она подняла полные слез глаза на статую. — И все же мое предназначение, как женщины Деватон и твоей матери, помогать тебе. Я тоже проявила слабость, покорилась горю, отдалась скорби без остатка и на время забыла, что враги всюду. Это было ошибкой. — Она поправила вуаль и разгладила складки на юбке. — Я помогу тебе, но не ради тебя и твоей политики, но ради внуков — ныне живущих и будущих. Они не заслужили наказания за грехи идиотов-отцов.

«Уже что-то».

У Демоса защемило сердце. То ли от облегчения, то ли от предвкушения грядущих опасностей.

— Спасибо, матушка, — он потянулся было к ней, но понял, что еще рано навязываться. Сегодня и так произошло слишком много важного.

Эльтиния ласково прикоснулась к сжимавшей меч руке каменного Ренара и повернула голову к Демосу:

— После всего, что случилось с нами за эти годы, все, что я могу сейчас — постараться, чтобы гибель Ренара не оказалась напрасной.

— Разумеется, — с готовностью согласился канцлер.

«Меньше всего я хочу узнать, что он погиб зря»

— Но если ты не убережешь Линдра, клянусь, я сама убью тебя.

3.1 Эллисдор

Грегор Волдхард обид не прощал и не забывал. Альдор знал, что ему еще аукнется выходка в Турфало, и его не спасут ни многолетняя дружба, ни высокое положение при дворе, ни сам Хранитель со всем вознесшимся в Хрустальный чертог святым потомством. Если король захочет от кого-нибудь избавиться, он найдет способ.

Они провели в Гацоне несколько шумных дней, а затем, сердечно распрощавшись с Рейнхильдой, отправились в долгое путешествие обратно в Эллисдор. Все это время эрцканцлер жил в ожидании наказания.

Но кары не последовало.

На людях Грегор держался как ни в чем ни бывало: иногда шутил, порой гневался, усердно молился и выходил в народ. Альдор заметил, что настроение толпы переменилось: люди, что некогда обожали и были готовы пролить кровь за молодого короля, ныне все чаще молчали. Все реже барон видел улыбки и смеющиеся лица, когда Грегор выходил к черни. Кое-где народ роптал и даже писал прошения: юг Хайлигланда лишился возможности торговать с имперцами и терпел бедствия. Но король был непреклонен в решении отправиться в Священный поход.

Всю дорогу от Ульцфельда, где Альдор оставил захворавшую супругу на попечение домочадцев, они с Грегором обсуждали лишь дела. Казалось, их дружба иссякла окончательно. Эрцканцлер убедился в этом, когда, вернувшись в Эллисдор не получил традиционного приглашения отужинать в компании короля. Ни в первый вечер, ни в последующие.

Он понимал: теперь все будет иначе, и единственное, что спасет его голову от расставания с туловищем — поистине безукоризненная служба. На какое-то время. Но стоит допустить ошибку, и гнев Грегора обрушится на него со всей неукротимой мощью.

Альдор думал об этом, медленно шагая по улицам Нижнего города. Заседание в ратуше закончилось, и он решил пройтись до замка пешком. Охрана держалась на почтительном расстоянии, дабы не мешать его размышлениям, а верный Ганс шел впереди, разгоняя замешкавшихся горожан.

В кои то веки распогодилось: рынок шумел пуще обычного, наряженные люди высыпали на улицы и самозабвенно торговались, музыканты и бродячие актеры развлекали зевак на площадях. Для карманников, должно быть, такой день был истинным праздником.

Выстроенный из темного камня и промасленного дерева Нижний город нежился под лучами долгожданного северного солнца. Воздух пропитался запахами свежесваренного пива, смолы, сена и каши с кореньями, что торговцы продавали прямо на улице, а из открытых настежь окон таверн тянуло незабываемым ароматом знаменитой крепкой настойки.

Здесь, в Эллисдоре, народ пострадал от реформ короля меньше прочих хайлигландцев. Именно в столице самопровозглашенного королевства люди продолжали искренне любить и поддерживать Грегора. Зауважали они и Альдора, однако для того, чтобы завоевать их доверие, потребовалось два года. Два года непрерывной работы, уловок, договоров и бесконечных разъездов по стране.

— Доброго дня вашей милости! — коробейник с кульками жареных орехов ловко отскочил в сторону и умудрился поклониться, не рассыпав товар. — Не желаете ли жареной лещины? Прекрасные орешки! Прошлогодние и крупные, как слезы Гилленая!

— Не богохульствуй, — ответил эрцканцлер и кивнул на возвышавшееся над площадью Святилище. — Бог видит все.

— Конечно, ваша милость. Именно так — видит все. — Коробейник уставился на эрцканцлера немигающим взглядом светлых, словно рыбьих, глаз. Только сейчас Альдор рассмотрел уродливый шрам на его лице, тянувшийся от уха до губы. — И наши благие дела, и грехи, что мы тщательно скрываем. Наступит день, когда Хранитель и святые дети его осудят каждого по деяниям их. И кто знает, окажетесь ли вы в Хрустальном чертоге в вечном блаженстве или будете гореть в муках под пытками демонов Арзимат?

Ганса перекосило от возмущения, и слуга выступил вперед:

— Как ты смеешь говорить с милордом эрцканцлером в таком тоне? Смерд проклятый!

Альдор жестом остановил его.

— Тихо, Ганс. Все в порядке. — Он жестом успокоил ощетинившуюся стражу. Вокруг них начали собираться горожане, с интересом наблюдавшие за развернувшейся сценой.

— Но ваша милость… Это непочтительно! — не унимался слуга.

— Господь всех рассудит в свое время, — отмахнулся Альдор и обратил взор на коробейника. — Так за что же мне, по-твоему, гореть в муках?

Торговец, понимая, что привлек лишнее внимание, стушевался.

— Ходят всякие слухи, ваша милость. Но, уверен, они ничего не стоят!

— О чем же говорят люди? Поделись, не бойся.

Барон знаком приказал Гансу разогнать зевак и подошел ближе.

— Что же они говорят? Должно быть, нечто очень важное, раз ты дерзнул ерничать на глазах у всего города. Так поделись со мной, будь любезен.

Альдор видел, что коробейник начал всерьез бояться. Зачем он вообще привлек его внимание? Зачем говорил неподобающие речи? Неужели то было предупреждение?

Он стал параноиком, и с годами это лишь усиливалось. Чем глубже Альдор погружался в политику, тем сильнее становился и его собственный страх.

— Я жду, — холодно улыбнулся он.

Коробейник бросил тревожный взгляд на окруживших его гвардейцев и вцепился в свой лоток так отчаянно, что костяшки пальцев побелели.

— Толкуют, что матушка его величества… Что она…

— Ну же!

— Что она не сама тогда выбросилась с башни, — дрожащими губами прошептал торговец. — Дескать, погубили ее… Али имперцы, чтобы наказать короля. Али сам король… — он осекся. — Простите, ваша милость! Язык мой поганый и уши гадские! Вечно слушаю сварливых баб на базаре, а они уж такого напридумывают… Им бы лишь посплетничать!

— Значит вот оно что, — спокойно улыбнулся эрцканцлер. — Хочешь, я расскажу, как все было?

Коробейник громко сглотнул и робко закивал.

— Как тебя зовут?

— Хильг, ваша милость.

— Слушай же, Хильг. — Альдор положил руку на плечо торговцу, и тот вздрогнул. — Сестра Идонея была прекрасной женщиной, и наш король очень любил ее. Но, к сожалению, господь не даровал этой женщине сил справиться с испытаниями, что выпали на ее долю. Ее душевное здоровье было подорвано, и ничто более не могло сделать ее счастливой: ни любовь короля, ни обожание народа, ни вера в Хранителя. Ее душевная болезнь длилась очень долго, но никто не мог ей помочь… Она сделал это сама, едва осталась одна. Ты не можешь представить, как горевал его величество.

— Простите, ваша милость, я…

Альдор не дал ему договорить.

— Он оплакивал ее так, что полы в замковом святилище не высыхали дюжину дней! Он человек, Хильг! Избранный богом, благословленный небесами, но ему знакомо горе. Думай об этом каждый раз, когда услышишь нечестивые наветы! Вспоминай мои слова и скорби вместе с нами.

Барон отдернул руку, осознав, что вцепился в плечо несчастного коробейника как коршун. Торговец едва не бухнулся на колени, но один из гвардейцев вовремя его удержал.

— Не позволяй слухам запятнать честь своего правителя и его союзников, — закончил он.

— Да, ваша милость! Я больше никогда…

— Какие у тебя самые вкусные?

Хильг непонимающе заморгал, но вскоре сообразил, что эрцканцлер спрашивал об орехах.

— А, вот эти, ваша милость. В меду которые. Прошу, угощайтесь!

Альдор знаком приказал Гансу расплатиться. Слуга выудил мелкую серебряную монету из кошеля, бросил на лоток и протянул кулек господину.

— А теперь ступай торговать, Хильг. Солнце не вечно, а у тебя полно работы.

Когда они оставили позади торговца и горстку зевак, а гвардейцы отстали, Ганс пристально посмотрел на Альдора:

— Вот, значит, как это было.

— Ты знаешь, как.

— Я не был рядом, когда все случилось, ваша милость.

Альдор резко остановился. Орехи вылетели из кулька и начали медленно утопать в еще не высохшей уличной грязи.

— Я бы не сделал тупицу своим помощником, — сказал барон. — Это запретная тема в Эллисдоре, и я не советую тебе ее поднимать.

— Разумеется, господин.

Он не сводил пристального взгляда со слуги. Паренек был умен, и умен настолько, чтобы помалкивать когда следовало. В конце концов, случись что, его светлая голова полетит следом за господской.

— И насчет этого коробейника, Хильга… Пусть сегодняшней ночью он станет гостем в замке. Но пригласите его тихо и не причиняя вреда: незачем калечить глупца лишь потому, что он глупец. Нам просто нужно узнать, откуда идут слухи.

— Как пожелаете, — Ганс поклонился. — Я передам приказ начальнику стражи.

— Благодарю.

Эрцканцлер и зашагал к высокому каменному мосту, что соединял Нижний город с взгромоздившимся на горе Эллисдорским замком. Легкий ветер игриво трепал флаги с гербом Волдхардов, над крышами башен носились стаи ласточек. Неприступные стены сверкали слюдяными прожилками на идеально подогнанных друг к другу темных камнях и, вопреки обыкновению, выглядели не так мрачно. Волны полноводной Лалль весело облизывали закованный в дерево торговый причал, где жались друг другу лодки и легкие речные корабли. И надо всем Нижним городом возвышалась высокая колокольня Святилища, напоминая о неусыпном бдении Хранителя.

— Ты часто молишься, Ганс? — спросил Альдор, глядя на украшенный серебряным диском шпиль. В лучах яркого солнца он сиял столь ярко, что невозможно было и взглянуть на него без боли в глазах.

— Реже, чем подобает праведнику, ваша милость.

Альдор печально улыбнулся. Он взошел на мост и остановился, положив руки на древние каменные перила.

— Я молюсь каждый день. Утром, перед обедом и глубокой ночью. Я прошу у него прощения за все, что совершил. Но сколько бы я ни пытался отмолить грехи, сколько бы ни помогал беднякам, как бы ни старался уравновесить дурные дела благими, легче не становится.

— Я верю, что он, — Ганс указал на шпиль Святилища, — нас слышит. Всегда и всюду.

— Но он не отвечает мне. Возможно, я не заслужил его внимания. И это справедливая кара. Я о многом жалею, Ганс. И многое хотел бы исправить, но время ушло. Все, что я могу сейчас — попытаться жить достойно. Но мне часто кажется, что я блуждаю в темноте.

— Вы достойный человек, ваша милость. Куда порядочнее многих, хотя и служба у вас не сахар. Чем выше стоишь, тем страшнее падать, — пожал плечами слуга. — Быть может, вы просто не замечаете божьих знаков?

— Кто знает…

До ушей Альдора донесся шум — толпа горожан рассыпалась, костеря на чем свет стоит несшегося прямо к замку всадника. Альдор в очередной раз проклял ослабевшее с возрастом зрение.

— Ганс, кто это?

Молодой слуга ловко вскочил на парапет — ветер едва не сорвал с его головы голубую шапочку с пером — и прищурился. Спустя мгновение, он осенил себя священным знаменем Хранителя.

— Ваша милость…

— Ну же! Не томи! Кто это?

— Гонец из Рундкара.

— Тоже мне новость, — проворчал барон, удивившись бледности Ганса. — Гонцы от союзников прибывают каждый день.

— Не такие. Сейчас вы сами увидите.

Спустя несколько мгновений мимо них пронесся одетый в меха и кожу северянин на гнедом коне. На бедре шлепали украшенные ножны меча, за спину закинут рундский круглый щит, а к отороченной белым мехом шапке был прикреплен хвост снежной лисицы — опознавательный знак личного гонца вождя Магнуса Огнебородого. И лишь когда всадник оставил их позади, Альдор понял, что так взволновало обычно невозмутимого Ганса.

Гонец был облачен в пронзительно-алый плащ.

Знак войны.

* * *

— Надо было видеть лицо командира стражи, — тараторил Ганс, едва поспевая за Альдором. — Шварценберг чуть в штаны не наложил, едва увидел красный плащ гонца!

Эрцканцлер на миг остановился посреди длинного темного коридора, подтянул украшенный искусной вышивкой пояс и пригладил растрепавшиеся волосы. До того, как на него напала та гацонская стерва, он мог гордиться шевелюрой. Но каштановые вихры пришлось обрезать, и сейчас волосы торчали во все стороны, превращая Альдора в неряху. Пробившееся сквозь мутные стекла солнце позолотило первую седину на висках.

На этой службе Альдор начал стареть.

— Мы все испугались, чего греха таить, — проговорил он, задумчиво глядя в узенькое окошко. Отсюда можно было рассмотреть часть обширного замкового двора. Ничего интересного, впрочем, там уже не происходило: всех важных гостей собрали в тронном зале, а на улице остались разве что дружинники Магнуса.

Хорошая новость — эрцканцлера все же пригласили на эту аудиенцию. Плохая — он понятия не имел, чего от нее ожидать.

— Все готово?

— Да, милорд.

— И как они?

— Рунды? Да как всегда: мрачны, холодны, немногословны. Даже сам Огнебородый так и не сказал, зачем они прибыли.

— Где король? — нетерпеливо оборвал слугу Альдор.

— Ушел за леди Истерд. Решил лично привести ее к отцу. Все же с их последней встречи прошел почти год.

— И это означает, что Магнус задаст очередной неудобный вопрос относительно положения своей дочери. Она гостит в Эллисдоре уже очень долго, но Грегор так и не определился с намерениями.

Ганс фыркнул.

— Всем прекрасно известно, каковы они…

Альдор понимал, что слуга не решился бы обсуждать столь деликатный вопрос в легкомысленном тоне, не будь они близки. И все же эрцканцлера это отчего-то разозлило.

— Ой ли? — передразнил слугу он. — Грегор Волдхард и его мотивы для тебя что открытая книга? Если так, я сию же минуту пойду просить его величество даровать должность главы канцелярии тебе.

Ганс смущенно потупился.

— Простите, господин. Я говорил, не подумав.

— Держи язык за зубами, мой тебе совет. И не распространяйся о том, что дружен со мной, если хочешь выжить. — Поймав перепуганный взгляд слуги, Альдор пожал плечами. — Даже у эрцканцлеров бывают трудные времена.

Юноша лишь молча кивнул и поправил заломившееся перо на шапочке. К этому моменту они вышли из коридора к лестнице, что вела в тронный зал.

— Для меня будут распоряжения, господин?

Альдор коснулся шрама, оставленного гацонкой. Отметина уже не болела, но жутко чесалась, особенно когда потела под шапероном.

— Ты же изучал рундское наречие?

— Но не особенно преуспел. Говорю скверно.

— Говорить и не требуется. Ступай во двор и слушай, о чем северяне толкуют между собой. Магнус не стал бы вождем кланов, кабы всегда говорил о своих намерениях открыто даже союзникам. Сейчас нам может пригодиться любое вскользь брошенное слово.

— Сделаю, господин, — слуга поклонился. — Удачи.

Ганс ушел, а Альдор принялся спускаться по боковому пролету, внимательно разглядывая собравшихся. Солнце уже зашло, и зал погрузился в привычный для вечера полумрак. Трон пустовал, но в огромной пасти камина неистовстовал огонь, в десятке канделябров рыдали толстые свечи, и вечный замковый сквозняк трепал их слабое пламя. Безмолвные слуги внесли угощение и растаяли в темноте закоулков, словно их здесь и не было.

К негодованию Альдора, обсуждение уже началось. Рундское посольство расположилось за длинным столом: сам Магнус Огнебородый с таким же рыжеволосым младшим сыном и советник Ойвинд Долгий язык. Самый влиятельный болтун Рундкара отчего-то не пожелал сесть и его длинный крючковатый нос выглядывал из-за широкой спины вождя. Ойвинд опирался на резной посох с деланной немощностью, но Альдор отчего-то чувствовал, что этот древний старец уложит его на обе лопатки, едва представится возможность.

Несколько облаченных в дорогие одежды воинов — разумеется, безоружных — держались ближе к закрытым резным дверям и застыли, точно изваяния. У каждого из рослых северян красовался браслет с огненного цвета яшмой — символ личной преданности вождю. Собственная гвардия. Войско в войске. Ближе к Магнусу были только его многочисленные дети.

По другую сторону на устланных коврами лавках расселись хайлигландцы: сам Грегор в стальной короне, одетая уже по местной моде рыжеволосая красавица Истерд, похожий на гору командующий армией Урста и близкий друг короля Кивер ден Ланге, известный добряк. Неприятным сюрпризом для Альдора стало присутствие графа Ламонта Эккехарда. Впрочем, у дальнего родственника короля были веские причины для встречи с рундами: его младший сын Райнер все еще оставался заложником в рундском Вевельстаде. Нашлось место и для брата Аристида — человека, сподвигшего Грегора на ересь. По мнению Альдора, именно этот скромный монах с благообразным лицом представлял истинную опасность даже за пределами страны. Недаром за ним охотился весь Эклузум.

— Как принцесса, говорю, — гудел Магнус Огнебородый, глядя выцветшими узкими глазами на дочь. Толстые пальцы вождя задумчиво перебирали многочисленные косички бороды. Истерд, облаченная в платье из хорошо выкрашенной алой шерсти, молча взирала на отца с ледяным спокойствием. — А драгоценности? Что это на шее? Рубины? Не помню, чтобы дарил тебе такие! Мне-то не жаль, лишь бы толк был. А какой толк моим землям от того, что ты только и наряжаешься в разноцветные тряпки да прохлаждаешься в гостях? Год и еще половина прошли — и что?

Он говорил по-рундски, но Альдор понял большую часть его речей. Король поспешил вмешаться:

— Драгоценности — подарок Хайлигланда. Знак моей доброй воли и попытка завоевать расположение нашей гостьи. — Грегор широко улыбнулся, демонстрируя воплощенное дружелюбие. — Замечу, что леди Истерд далеко не сразу согласилась их принять.

— Она вообще не должна была их принимать! — рявкнул Магнус. — Или ей следовало хотя бы предупредить меня, что она получила столь дорогой подарок от самого короля. У нас принято приносить ответные дары, а она своим молчанием выставила меня олухом!

Давен попытался остановить его:

— Отец, прошу…

— Молчать! Я приехал с пустыми руками и опозорил наш клан.

Король безмятежно улыбнулся, словно гнев Магнуса ничего не значил.

— Отнюдь, — ласково, как успокаивают капризное дитя, проговорил он. — Леди Истерд уже принесла мне подарок, ценность которого невозможно измерить ни золотом, ни самоцветами. Я берегу этот дар как свою жизнь.

Рунды, подозревая неладное, изумленно уставились на Грегора, но он лишь кивнул Истерд, прося ее пояснить. Дочь вождя откинула толстую рыжую косу за спину и поднялась со скамьи.

— Я подарила вождю хайлигландцев Гнев Хратты, отец, — молвила она, глядя, впрочем, не на Магнуса, но на возмужавшего младшего брата.

Магнус застыл с открытым ртом. Альдор физически почуял гнев северянина. Вождь, до того просто ворчавший, нынче побагровел от возмущения. Да и Давен, хоть выглядел куда безобиднее отца, превратился в комок напряжения.

— Ты отдала ему топор своей матери? — переспросил Магнус. — Реликвию всей семьи? Я не ослышался?

— Да, отец. Я так решила.

— Прекрасный подарок, — согласился Грегор. — Я не смел и мечтать, что однажды получу в дар столь ценное оружие. Теперь ваша дочь учит меня обращаться с ним. И чем больше я познаю это искусство, тем сильнее убеждаюсь в необходимости поддерживать мир между нашими народами.

Магнус, казалось, не слышал слов короля. Он продолжал пристально глядеть на дочь. Альдор заметил, как задрожали его руки.

— Ты хорошо подумала?

— Я тверда в своем решении.

Хайлигландцы непонимающе переглядывались, а рунды все как один побледнели, взирая на дочь вождя с суеверным ужасом.

— Как бы то ни было, брать назад данное слово уже поздно, — Огнебородый обреченно кивнул. — Что ж, Истерд, ты сделала выбор. Так тому и быть.

Последние слова прозвучали из уст вождя, словно приговор. Альдор, наблюдавший за его сыном, отметил, что тот помрачнел как туча.

— Могу я узнать, о чем вы говорите? — Грегор с интересом наблюдал за беседой, но до поры не вмешивался, понимая, что сейчас в семье северян происходило нечто очень важное.

Магнус, крякнув, потянулся за чаркой.

— Прикажи налить всем чего покрепче, твое величество. Видят духи, повод есть. — Он залпом опрокинул в себя вино с пряностями и со звоном опустил чарку на столешницу, жестом попросив у слуг добавки. — Как ты уже знаешь, вождь Грегор, женщины у нас во всем равны мужчинам. Наши жены ходят с нами в походы, дерутся на равных, завоевывают трофеи и помогают строить корабли. Даже могут управлять селениями, если их изберут на всеобщем сходе. Словом, воля жены ничем не отличается от воли мужа…

Рунд сделал глоток, и его сын, воспользовавшись паузой, треснул кулаком по столу.

— Моя сестра согласилась стать твоей женой, вождь хайлигландцев! — крикнул он. — В нашем клане, если женщина дарит мужчине оружие своей матери, она так предлагает ему брак. И теперь ты…

Магнус отвесил Давену затрещину, и юноша умолк.

— Цыплята раскудахтались поперед петуха. — Он изучающе уставился на Грегора, как в день, когда они впервые встретились. — Но Давен прав: своим подарком Истерд изъявила волю стать твоей женой. А ты, приняв ее дар, согласился.

Альдор вздрогнул. Грегор медленно перевел взгляд на брата Аристида:

— Почему вы не сказали мне раньше?

— У разных кланов различные обычаи… Я часто бывал в Рундкаре, но не мог знать всего…

Король разочарованно отмахнулся.

— Вижу, для тебя это новость, вождь Грегор. — Магнус служил руки на могучей груди. В уголках губ северянина затаилась улыбка. Альдору показалось, что он был доволен. — По нашим обычаям муж может отказаться от предложения жены, но для нее это позор. И тогда женщина либо покидает место, где жила, либо смывает позор кровью того, кто ей отказал. Будь Истерд простой женой нашего клана, так оно бы и вышло. Но она — моя дочь. А ты — король. И здесь нельзя говорить ни о тихом уходе, ни о поединке.

— Позволь мне говорить, — вмешался до того молчавший Ойвинд. Получив согласие, старик заговорил. — Истерд принцесса и есть, если смотреть по вашим обычаям. Она приняла решение без благословления отца, но от этого сила его не меняется. И потому теперь у тебя, вождь Грегор, два пути…

Грегор жестом оборвал старца.

— Я прекрасно понимаю, какие. Либо я беру леди Истерд в жены, либо мы снова воюем. Да только не нужно нагонять мраку, дорогие гости. Для меня будет честью взять в жены дочь самого Магнуса Огнебородого и таким образом укрепить мир. Нечего здесь думать, — король украдкой поймал взгляд рундской девы и широко улыбнулся. — Знай я раньше, что означает ее дар, уже давно сам бы отправил сватов в Вевельстад.

Все присутствующие — и рунды, и хайлигландцы — с облегчением выдохнули.

— Так мы готовим свадьбу? — помедлив, спросил Долгий язык.

Магнус пожал плечами и пригубил остывшее вино.

— Выходит, так, — сказал он. — Что ж, боги нас благословили.

— Однако есть одна сложность, — вмешался брат Аристид, нисколько не смутившись гневного взгляда короля. — Леди Истерд — язычница. Король Хайлигланда не может взять в жены иноверку. Этого не допустят ни наши законы, ни народ. Королевой может стать только женщина, принявшая Путь и Хранителя. Насколько мне известно, леди Истерд сменить веру не рвется.

— Если вы убедили принять новую веру целую страну, то, полагаю, сможете рассказать о Пути и одной умной женщине, — процедил король. — Хватит об этом на сегодня.

Монах пропустил иронию мимо ушей.

— Как пожелает ваше величество.

Альдор заметил, с какой силой дочь вождя сжала серебряную ножу чарки, когда украдкой взглянула на Аристида. Видит бог, этот монах с почти сверхъестественным даром убеждения не нравится не только ему. Было приятно встретить единомышленницу.

— Нет нужды торопиться, — сказал Магнус. — Условия обсудим позже. Свадьба — новость приятная, но приехал я не ради нее.

Грегор распорядился налить всем еще вина. Сидевший с краю Кивер ден Ланге знаком отослал слуг и под одобрительными взглядами рундов лично занялся кувшином.

— Гонец был в военном облачении, и мы уж грешным делом подумали, что ты задумал разорвать наш союз, — сказал Грегор. — Так что же случилось?

— Бунт в Рундкаре. Западные кланы схлестнулись с восточными. Дело для нас обычное, но не на этот раз. Я приехал, чтобы просить твоей помощи.

Грегор Волдхард удивленно вскинул брови. Альдор понимал: чего бы ни попросили рунды, теперь-то король точно не сможет отказаться. Удачный расклад для Магнуса, непредсказуемый — для Хайлигланда. Он поймал себя на том, что внимательно разглядывал красивое, но суровое лицо Истерд, силясь понять, не подстроила ли она сегодняшнее событие специально. Эта рыжеволосая дева была загадочна, как ночной лес.

— Какая именно помощь тебе требуется? — вопрос Грегора отвлек Альдора от размышлений.

— Военная, какая еще! — пророкотал рунд. — С остальным сам справляюсь.

— Рассказывай все без утайки. Теперь мы почти родственники, и я хочу понимать, как могу помочь.

Магнус довольно хмыкнул и взялся за полную чарку.

— Рундкар — земля большая, как ты знаешь, — начал он. — На западе кланы объединились под моими знаменами, а на востоке обитают племена, которые даже мы считаем дикими. Это вы их называете рундами, потому что вам так проще нас запомнить, а на деле зовутся они мецами. Вообще другой народ, мало чем на нас похожий. Язык, нравы, обычаи — все у них иное. И женщины у них красивее и хозяйственнее, может оттого, что не воюют… Но я отвлекся. После того, как давным-давно вагранийцы нас всех потрепали да горами отгородились, мецы ушли восточнее, за леса и болота. Именно они теперь и пьют кровь имперцев на границах с Освендисом.

Грегор задумчиво постучал отросшим ногтем по столешнице.

— Про мецев я слышал, но думал, что так называется один из твоих кланов.

— Не клан они, а вовсе другой народ! В том и беда. Власти централизованной, как нас с вами, там нет. Племена грызутся друг с другом за пушнину да пашни, коих, ясное дело, на севере мало. Но леса у них богаты живностью и ягодами, а реки — рыбой. И потому мы начали их завоевывать.

— Успешно?

— Это как сказать… Воевать они толком не умеют, но бунтовать горазды. Приходишь, бряцаешь оружием — они тебе кланяются да улыбаются. Чуть отвернулся — засадят копье в спину с такой же улыбочкой. — Магнус развел руки в стороны, едва не задев кубок сына. — Вот и в этот раз прибыл ко мне ставленник наш из одного мецского поселения. Один выжил, да и сам едва ноги унес. Говорит, опять всех наших перебили, кишки по деревьям развесили и дань платить отказались. Это плохо, твое величество. Ибо путь в империю по суше лежит через земли мецев. И ежели интерес к походу на империю у нас с тобой обоюдный, но мне думается, что и бунтовщиков усмирять нужно сообща.

— Справедливо, — согласился Грегор. — Меньше всего я хочу получить копьем в спину, проходя через их леса. Так чего хочет этот народ?

— Хотят быть со всеми на равных. Как это слово… Независимости! Выбирать своего вождя, торговать с нами как союзники, а не захваченные.

— Так дай им это.

— Внутри племен мецев раскол, сами меж собой договориться не могут, — пояснил Долгий язык. — Одни хотят объединиться с нами, другие — наоборот, считают нас великим злом. И ничего не изменится, пока они сами не объединятся да не выберут вождя, с которым можно будет вести дела. Либо пока им кто-нибудь не поможет…

— И чего ты хочешь от нас, вождь рундов? — спросил король. — Чтобы мы пришли на их земли и вырезали всех неугодных?

Магнус покачал головой.

— Проку не будет. Этим летом будет Великий сход. Раз в три года на пару дюжин дней собирается весь север — племена и кланы ведут переговоры, объявляют войны, заключают мир и решают судьбы. Там-то мецы и будут. И я хочу, чтобы ты, король, тоже прибыл туда, да с войском — пусть мецы увидят, что союзники у нас сильные. А если переговоры пойдут не так, то и мечи твои пригодятся…

Грегор внимательно дослушал Магнуса, и внезапно широко улыбнулся, да только от этого оскала на сердце у Альдора стало тяжело. Глаза короля оставались холодными. Как всегда.

— Так и скажи, что на этом Великом сходе объединить их нужно под твоим началом. Здесь собрались политики, нас такими намерениями не удивишь и не напугаешь, мой Огнебородый друг. У севера должен быть один правитель. Тебе от этого будет хорошо, да и мне спокойнее. Так ведь?

— Так-то оно так…

— Могу ли я задать вопрос вождю? — тихо спросил брат Аристид.

— Говори, монах.

— Правильно ли я помню, что Великий сход проходит близ Эксенгора?

— Верно, монах, — кивнул Магнус, явно польщенный знаниями чужака. — У истока Сиры, рядом с горами Фадир и Норнфья. Это священное место для всего севера, ибо там обитают духи — посланники богов. Даже природа там другая: воды не замерзают, а озера настолько горячи, что в любое время года от них исходит пар. Мы собираемся там в период Салстодира — праздника середины лета.

Брат Аристид с благодарностью склонил голову и более не проронил ни слова.

— Путь неблизкий, — прикинул Ланге. — Пока соберем войска, пока дойдем до границы… А какие дороги севернее Тронка, мне неведомо…

— Большой воин говорит дело, — согласился Долгий язык. — Времени на раздумья почти нет, ваше величество.

Грегор сидел, не шелохнувшись.

— Я понимаю, — бесцветным голосом проговорил он, и Альдор понял: сейчас король напряженно размышлял.

Магнус поднялся и поднял чарку:

— Мы разобьем лагерь на поле возле реки и будем ждать твоего решения, вождь Грегор. Времени и у меня немного, но на несколько дней смогу задержаться в Эллисдоре. Об Истерд, — он метнул суровый взгляд на дочь, — поговорим позже. И я хочу встретиться с ней наедине в своем лагере, если ты позволишь.

— Конечно.

— На том все, мой союзник. Благодарю за гостеприимство. — Магнус допил вино и проворчал что-то по рундски, пролив немного на подбородок. Рубиновая жидкость стекла по длинное бороде на живот. — Но не тяни с решением. Я не буду ждать вечно.

3.2 Сифарес

Знакомство с эннийской саблей далось Артанне тяжело. Руки, привыкшие к тяжелым мечам и щитам северян, никак не могли приспособиться к свистящей легкости южной стали. Хайлигландское оружие требовало от бойца силы и выносливости: один удар — одна отнятая жизнь. Эннийское же превращало бой в завораживающий танец, а само фехтование — больше, чем в искусство смерти. Только ты, противник и звон металла. И лишь от тебя зависит, чем окончится бой.

Воин, с которым тренировалась Артанна, был чертовски хорош. Он играючи положил бы на лопатки даже Медяка, а уж Симуз был одним из лучших фехтовальщиков на материке. Раб-рикенаарец, ниже вагранийки почти на голову, но, тонкий и гибкий, точно травинка, во сто крат превосходил ее ловкостью. Его звали Хашилем, и он был единственным, кто заставил Артанну настолько остро почувствовать себя ничтожеством.

Каждый день на вставала перед рассветом и, умывшись, выходила на балкон, откуда открывался роскошный вид на Сифарес. Попивая кафу — популярный среди эннийской знати густой горький напиток черного цвета — она наблюдала, как город начинал лениво ворочаться, готовясь встретить новый жаркий день. Затем за ней приходил Хашиль и провожал вниз, где в одном из многочисленных внутренних двориков Эсмий приказал устроить для нее тренировочную площадку. Там рикенаарец гонял ее много часов, пока солнце не начинало выжигать воздух. А вечерами, сразу после заката, Хашиль снова давал ей крепкую взбучку, но уже при свете факелов. Это длилось днями на пролет, и в этой безжалостной рутине Артанна потеряла счет времени.

Мышцы, лишенные тренировки больше года, поначалу отзывались лишь болью. Артанна чувствовала себя деревянной и старой — ни силы в членах, ни гибкости, ни быстрой реакции. Это раздражало и злило, но в конечном итоге именно злость, раздражение и осознание собственной никчемности раз за разом заставляли ее подниматься и атаковать Хашиля.

Однако он неизменно побеждал. Пока что.

Сталь просвистела возле самой ее щеки. Артанна инстинктивно отшатнулась, перенесла вес на левую ногу и отбила удар. Мгновением позже она ощутила острую боль ниже колена, нога подкосилась, и вагранийка рухнула на песок, успев вскинуть оружие для защиты. Но Хашиль уже оказался за ее спиной. Артанна вздрогнула, ощутив прикосновение металла к разгоряченной шее.

— Думаешь только об оружии, — сказал рикенаарец, опустив саблю. — Но оружие воина — не только сталь. Руки, ноги, голова — там крепкая кость. Все идет в ход. Ты постоянно об этом забываешь.

— Когда-то помнила и пользовалась. Но ты слишком быстрый.

— Скорость спасает жизнь, вагранийская госпожа.

— Не поспоришь.

Хашиль никогда не спрашивал, было ли ей больно, и Артанне это нравилось. Незачем распускать нюни и жалеть себя. Она потратила достаточно времени на скорбь, воспоминания, планирование мести и мысли о побеге незнамо куда. Все это было пустым. А на деле вышло так, что, лелея жалость к себе, она потеряла свою суть. Перестала быть бойцом. Разучилась, черт возьми, драться и стала слабой. Встреча с Хашилем оказалось горьким лекарством, открывшим ей глаза на то, в кого она превратилась. Воистину говорили, что бой с умным противником ставит мозги на место. И потому вагранийка билась, не жалея себя и пытаясь настигнуть упущенное.

Артанна поднялась, поморщилась, потирая ударенное колено, отряхнулась, и в очередной раз взвесила в руках саблю, поразившись ее легкости.

— Как перо, — она пыталась говорить по-эннийский, отчего ее фразы всегда звучали сухо и рублено. — Не могу приспособиться.

Хашиль улыбнулся:

— Много ли весит твоя рука?

Артанна пожала плечами.

— Для меня — немного.

— Такое оружие должно быть продолжением твоей руки, а потому незачем делать его тяжелым. — Он подошел к разложенным на длинном узком столе клинкам и поднял традиционный хайлигландский меч. — Ты привыкла к другому. Взгляни — он тяжелый, его не затачивают как следует, потому что он предназначен для иного. Там, на севере, люди носят на себе много стали, и нужно оружие, что пробьет их защиту. Но здесь и там, куда тебе предстоит отправиться, воины защищаются иначе. Воюют иначе. Живут иначе.

— Кожа, металлические пластины, да, — кивнула Артанна и, промокнув взмокший от пота лоб краем туники, потянулась за кувшином с водой.

— И у них есть конница. С мечами северян долго верхом не сразишься.

Вагранийка сделала несколько жадных глотков, вытерла испачканный подбородок тыльной стороной ладони, отчего размазала грязь еще сильнее, поставила кувшин на стол и обратила взор на разложенные клинки.

— Значит, меня все же отправят обратно в Ваг Ран, — помолчав, сказала она.

— Хозяин мне этого не говорил. Но, думаю, ты верно все понимаешь, госпожа.

— Ты упоминал конницу, Хашиль. Но насколько мне известно, в Ваг Ране кавалерии почти нет.

— Пока что.

— Сдается мне, ты чего-то не договариваешь.

Рикенаарец повернул к ней голову, и в его узких карих глазах она прочитала тоску.

— Мое дело — тебя тренировать. Все прочее — забота тех, кто правит миром. Я лишь выполняю приказы и делаю это хорошо. А потому хватит отдыхать, госпожа. Берись за оружие и на этот раз помни, что можешь пользоваться не только им.

Артанна взяла саблю и покорно вышла в центр дворика. Хашиль аккуратно положил хайлигландский клинок на место и взялся за привычное оружие. Его сабля, должно быть, стоила целое состояние. Никсарская сталь, лучшая на всем материке, пела смертельную песнь и была гибкой настолько, что можно было обернуть клинок вокруг талии. Хашиль носил клеймо раба на щеке, но Артанна догадывалась, что он давно выкупил свободу. Он казался немного старше Симуза, но вряд ли разменял пятый десяток. На его жилистой смуглой руке красовался обручальный браслет, и отчего-то Артанна задалась вопросом, обучает ли он своих детей смертельному ремеслу, если таковые у него есть?

И, будь у нее свои дети, стала бы она учить их убивать?

Они осторожно сблизились. Артанна превратилась в сгусток напряжения, а Хашиль, наоборот, выглядел безмятежным. Она знала, что это впечатление обманчиво, что его поведение — правильно и что ей стоило бы перенять его манеру. Но не могла. Осознание того, насколько она была слабее, не давало покоя и мешало сосредоточиться.

Хашиль ждал. Он редко атаковал первым, но если уж и бросался в бой, то битва заканчивалась, не успев начаться. Артанна медлила, силясь предугадать его реакцию на запланированный удар. Наконец, она отбросила сомнения и ринулась навстречу очередному поражению. В том, что она снова наестся песка, сомневаться не приходилось. Ее задачей было с каждым днем держаться против Хашиля все дольше.

Рикенаарец отбил удар, шагнул в сторону, и очертив дугу в воздухе, ударил на уровне живота Артанны. Вагранийка встретила его клинок своим, отскочила назад и провернула кисть, пытаясь направить саблю Хашиля в землю. Не вышло — он отступил назад, увеличив расстояние, и Артанна, перенеся вес вперед, едва не потеряла равновесие.

— Черт! — она взвыла, когда эфес противника с силой ударил ее по кисти, но сабли не выронила.

— Хорошо, — сказал Хашиль. — Гораздо лучше.

А в следующее мгновение он обрушил на нее сразу несколько ударов — один за другим они сменялись, не давая Артанне времени контратаковать. Отбивая один, она тут же отскакивала в сторону или назад, защищаясь от следующего. Ни о каком нападении речи и не было — ей оставалось только пытаться устоять на ногах.

Хашиль шагнул вперед. Вагранийка проследила за его взглядом и поняла, что он хотел нанести удар в правое плечо. Она повернулась, вскинула саблю, готовясь встретить выпад, но в последний момент рикенаарец почти незаметно повернул кисть, и удар пришелся справа-налево. Клинок вспорол тунику на плече вагранийки и оставил тонкую царапину.

— Проклятье.

Ложный удар. Когда-то и она делала такие. Но это было очень-очень давно.

Откуда-то сверху донесся заливистый смех. Артанна и Хашиль одновременно вскинули головы на звук. Увидев гостей, вагранийка нахмурилась.

На втором ярусе атриума, опираясь на каменные перила аркадной галереи, стоял племянник Артанны. Должно быть, он наблюдал за тренировкой достаточно долго, и очередное поражение тетки, несомненно, вызвало у него радость. С чего Фештан ее так невзлюбил, она так от него и не добилась: несколько раз Артанна пыталась поговорить с новообретенным родственником, но наталкивалась лишь на отчуждение. В конечном итоге она оставила попытки и сосредоточилась на занятиях с Хашилем, а Фештан предпочитал проводить время в обществе матери и Эсмия.

— Кажется, на сегодня бой окончен, — сказал рикенаарец, опустив оружие. — Думаю, с тобой хотят поговорить.

— Это вряд ли, — сухо ответила Артанна, но саблю все же отложила и, задрав голову повыше, обратилась к Фештану. — Желаешь размять кости, племянник?

Веселье сошло с лица молодого вагранийца, едва он заметил холодный блеск камня Шано на браслете Артанны.

— Спускайся, раз пришел. Думаю, нам есть о чем потолковать.

— От тебя, небось, воняет, как от ломовой лошади, — Фештан скорчил гримасу, но направился к лестнице и через некоторое время спустился во двор. Солнце начало припекать, и стены атриума резали глаза яркой белизной.

— Оставлю вас наедине, — сказал Хашиль и коротко кивнул на прощание. — Сегодня было гораздо лучше. Ты хорошо справляешься, госпожа.

— До вечера. — Артанна подошла к столу с оружием и поманила к себе Фештана. — Иди-ка сюда. Тебя учили фехтовать?

Племянник оскорбился. Отчего-то он всегда являл собой оскорбленное достоинство, оказавшись в ее обществе.

— Разумеется!

— Тогда бери, — она указала на запасную саблю. — Если тебя так развеселили мои ошибки во время боя, полагаю, тебе есть чему меня научить. А я никогда не отказываюсь от возможности узнать что-то новое.

— У тебя кровь, — он указал на царапину.

— Я дралась с ранами много хуже. Давай, снимай лишнее — и вперед.

Фештан оглянулся по сторонам, ища поддержки, но во всем атриуме не было никого, кроме них с Артанной. Галереи пустовали. Его тетка, пересобрала растрепавшиеся волосы в хвост и прислонилась к столу.

— Ну?

— Хочешь преподать мне урок? — огрызнулся юноша, стягивая халат. Он остался в одной подпоясанной тунике.

— Кто-то же должен. Очевидно, матушка не особенно заботилась о твоем воспитании.

— Я получил достойное образование, — ответил он по-вагранийски.

Артанна рассмеялась.

— О да. Выучил язык и историю страны, в которой тебя никто не ждет. Небось, рос с мечтой вернуться в земли, которых никогда не видел, по ночам видел сны о справедливом возмездии и представлял себя тем самым освободителем, что однажды с триумфом ступит на вагранийские скалы? Ты поэтому меня ненавидишь, Фештан? За то, что бремя Шано досталось мне?

Племянник взял саблю и направился к Артанне.

— Я презираю тебя. Ты — наследница нашего Дома. Ты — потомок Первых Шано. В нас течет древняя кровь, наше имя ассоциируется у людей с могуществом и властью. Веками мы вершили судьбы и правили целой страной. А что ты? Посмотри на себя! — рявкнул он, выставив оружие перед собой. — Кем ты стала? Что ты делала все эти годы? Как жила? Трахалась с западным лордом вне брака и даже не скрывала этого! Присягнула ему на верность. Ты, почти что королева, поклялась умереть за чужака! Приняла их веру. Попала в плен к рундам… Рундам, будь они прокляты! Да тебе следовало перегрызть собственные вены и умереть, лишь бы не достаться им. Хотя тебе стоило сделать это гораздо раньше, чтобы избежать позора или хотя бы смыть его. — Он говорил, нанося безобидные для Артанны удары, а она лишь позволяла ему атаковать. Пусть выговорится и в пылу боя скажет все, что хранит на уме. — Ты — позор Дома Толл, тетушка, вот за что я тебя презираю и ненавижу. Вся твоя жизнь, все поступки, все твои мужчины и пороки — грязь и позор. Так тебе было этого мало, и ты ударилась в наемники. Наемники! ты стала простолюдинкой. Ты опозорила всех нас.

Он замахнулся — яростно, но неумело, и Артанна, как могла аккуратно, отбила его удар.

— Вот, значит, как, — парировав еще один выпад, ответила она. — Тогда слушай, Фештан. Слушай внимательно, ибо я скажу все это лишь единожды.

— Мне не нужны твои оправдания.

— Это не оправдания. Ты, дорогой мой племянник, понятия не имеешь, что творилось и продолжает твориться в Ваг Ране и на всем материке. Ты вырос вдали от дома под опекой озлобленной потерей матери, которая, конечно же, вбила в твою молодую башку сказочки о величии Дома, власти и благородстве Шано. — Они скрестили клинки, и Фештан навалился на свой всем телом, не давая Артанне маневрировать. Она приблизила к нему лицо и печально улыбнулась. — В отличие от тебя, я на родине побывала, и не раз. В Шано нет благородства, и ничем они не отличаются от правящей верхушки любого другого государства. Убивают ради собственных интересов, уничтожают целые семьи ради сумасшедших идей и жертвуют сотнями невинных жизней в угоду сомнительному благу. Нет благородства в древних стенах Валг дун Шано. Нет власти в Шано Оддэ с тех пор, как им правит Заливар нар Данш. И яиц у народа не осталось, чтобы его свергнуть. И даже мы с тобой, малыш Феш, всего лишь инструмент в руках людей, которые обладают истинным могуществом. Не строй иллюзий, мальчик. Ты ничего не решаешь и, находясь под крылом этого эннийца, никогда и не будешь.

Артанна с силой надавила, заставив клинки опуститься к земле, и освободила свою саблю.

— Что до меня, то твои прощение и понимание мне не нужны. Был бы ты постарше да посмышленее, наверняка бы понял, что вся моя жизнь — это попытка выжить. Легко говорить о смерти ради чести, о позоре, легко клеймить других, когда всю свою недолгую жизнь ты провел во дворцах с золочеными куполами, ел на серебре, и прислуживала тебе целая толпа слуг. Легко размышлять о благородстве, когда самый твой благородный поступок — раздача милостыни уличным нищим. Когда ни единой монеты ты сам не заработал.

— Ты…

— Когда я покинула Ваг Ран, мне не было и восемнадцати лет. С того момента я только и делала, что выживала. Много всего было, поверь. Но выживание — всегда дело грязное и часто — позорное. Но, как видишь, я преуспела, ибо я здесь стою перед тобой. — Она сплюнула на песок и вскинула саблю. Следовало признать. малец вывел ее из себя. — Нет чести в том, чтобы быть любовницей женатого человека, говоришь? — Удар. Фештан испуганно отскочил. — У твоих отца и деда были любовницы. — Она снова ударила. — Плен у рундов — позор? — Она рубила воздух перед самым его носом, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не ранить молодого идиота. — Позор — всадить нож в спину другу, а это — жизнь. Простолюдинкой стала, говоришь? — зло выплюнула Артанна, рубя воздух. — Эти простолюдины были моей семьей. Единственной семьей, о которой я знала. И я любила их. А теперь их нет, и я никогда не смогу их вернуть.

— Эй, я…

— Теперь ты — моя семья, Фештан. И, должна признать, пока я разочарована.

— Я тоже не в восторге.

Она перехватила эфес обратным хватом и ткнула набалдашником юноше в грудь. Он не удержал равновесия и плюхнулся на песок, выронив оружие. Артанна подошла, воткнула его саблю в песок и протянула руку, чтобы помочь подняться.

— Прежде чем судить людей, посмотри на настоящий мир вокруг себя, — сказала она. — Ты хочешь быть правителем, и однажды наверняка им станешь. Но стань ты им прямо сейчас, прожил бы недолго. Судя по тому, что задумал Эсмий, нам придется отправиться в Ваг Ран. Вместе. И не просто прибыть на все готовое, но сражаться за право вернуть отнятое. У меня свои мотивы, и меня интересует лишь один человек. Я согласилась на условия нашего покровителя потому, что это мой шанс отомстить Даншу. Я предлагаю тебе свою помощь — знания, умения, меч. И предложу лишь сегодня.

Фештан с сомнением глядел на протянутую руку. Царапина, судя по всему, оказалась не настолько безобидной, потому как ладонь Артанны дрожала, а некогда белая туника хорошенько пропиталась кровью.

— Я подумаю, — наконец сказал он и принял помощь. Вагранийка тихо крякнула, поставив его на ноги.

— Как ты умудрился вырасти таким хамом? — отложив меч, спросила она.

— Воспитан в лучших традициях вагранийской знати.

Артанна протерла сабли и положила на стол. Выругалась, оглядев испачканную тунику и, пошевелив плечом, поморщилась.

— Больно? — спросил Фештан. — Может, промыть?

— Естественно. Кстати, фехтовальщик из тебя дерьмовый. На твоем месте я бы взяла несколько уроков у мастера Хашиля. Иначе можешь и не дожить до вступления в права Шано.

— Ага.

— Чего призадумался?

— О том, что ты сказала.

— Ну, думай хорошенько. Я тебе не враг, Феш. Но и помогать тому, кто вытирает о меня ноги, не стану. Если решишь, что все же нуждаешься во мне, приходи вечером. Потолкуем.

Оставив Фештана во дворике, Артанна направилась в купальню, по дороге ругая себя за то, что поддалась эмоциям и едва не ранила мальца.

Однако те же вечером, возвращаясь с поздней тренировки, она увидела Фештана у дверей своих покоев.

* * *

— Что-нибудь чувствуешь, Зот?

Симуз призвал все терпение, чтобы не прерывать гостя раньше времени, но все же не выдержал. Дурацкий вопрос невыносимо зудел и вертелся на языке с того самого момента, как он провел магуса Зотикуса в покои дочери.

— Погоди. Я же толком ее не видел! Дай хоть поговорить с девочкой.

Десари откинула одеяло и удивленно уставилась на вошедших. Сифарес окутала ночь, и покои девочки освещались лишь несколькими свечами. На прикроватном столике поблескивали глаза аметистового котенка.

— Папа? — неуверенно спросила она и огляделась по сторонам. Слуг не было, тишина в комнате прерывалась отголосками городского шума. — А где все?

Симуз слабо улыбнулся.

— Здравствуй, синичка. Все ушли, чтобы нам не мешать. Я хочу тебя кое с кем познакомить. — Он указал на гостя. — Это Зотикус, он целитель. Нужно, чтобы он осмотрел тебя.

Десари мельком взглянула на незнакомца, зачем-то пригладила взлохмаченные волосы и робко улыбнулась.

— Как скажешь папа. Но…

— Что, милая?

Она нахмурила лоб, явно задумавшись о чем-то серьезном, но выглядела при этом настолько очаровательно, что у Симуза защемило сердце. Никогда, никогда ему не будет достаточно времени, что он проводит с ней. Всегда будет не хватать, всегда захочется еще… Лишь бы Зот сказал, что он был не прав и что все его домыслы насчет унаследованного дара — ошибка. Для всякого эннийца обладание подобным талантом означало неминуемое возвышение, но плата за него ложилась тяжелым бременем. Простолюдин с даром переставал принадлежать себе, терял связь с семьей и лишался возможности жить как прежде. Когда дар проявился у Симуза, он был рад отказаться от прошлого. Ступил на новый путь с присущим молодости пылом, еще не осознавая, к чему это приведет. И лишь потом, годы спустя, горько пожалел о своем выборе. С Десари все было иначе. Разумеется, Эсмий сделает все для того, чтобы внучка не потеряла связи с семьей. Наоборот, если дар девочки окажется выдающимся, именно Десари станет центром семьи Флавиес. Но найдется ли тогда в ней место самому Симузу?

Он часто боялся признаться себе в том, что его не столько страшила мысль о даре дочери, что может полностью изменить ее жизнь, сколько о том, что в этой новой жизни Десари не захочет видеть его рядом с собой. Словно тень, Симуз тащил за Десари все постыдное, все порочное, все, что могло повредить репутации будущей наследницы Эсмия. Даже если Магистр признает ее официально, знающие люди раскопают правду о происхождении девочки. Узнают об ее отце и его деяниях. И обязательно воспользуются полученными сведениями для борьбы за власть в Магистрате.

Если выяснится, что у Десари дар, Симуз станет для нее помехой, а его неумелая отеческая любовь — обузой. И эмиссар прекрасно понимал, чем все это для него закончится. Вопрос лишь в том, кто отдаст приказ.

— Пап! Папа!

Он оторвался от размышлений лишь когда Десари почти закричала.

— Папа! Что с тобой?

— Прости, синичка. — Симуз потер глаза, сгоняя мрачное наваждение. — Просто задумался. О чем ты хотела спросить?

— Помнишь, ты говорил о нашем маленьком секрете? Об этом тоже не нужно никому рассказывать? Ну, что вы сегодня пришли…

Зот выразительно взглянул на эмиссара, но ничего не сказал.

— Верно, — согласился Симуз. — Пока не нужно.

Девочка сосредоточенно кивнула, украдкой разглядывая гостя.

— Хорошо. Что я должна делать?

— Ничего, юная госпожа, — отозвался целитель. — Я просто задам несколько вопросов и осмотрю вас.

Десари пожала плечами.

— Тогда я готова.

Симуз жестом поторопил гостя:

— Времени мало.

Он выжидал подходящего момента несколько недель. Следовало сделать все в тайне, а для этого потребовалось дождаться, когда Эсмий с драгоценными вагранийцами отбудут на очередной прием в Магистрат, слуги разбредутся по своим делам, а смена стражи окажется дюже невнимательной. Немало подсобила и Эфа — темнокожая кормилица, привязавшаяся к Десари слишком сильно, помогла повести Зотикуса незаметно и сейчас караулила снаружи покоев.

И все же Симуз чрезмерно рисковал. Зотикус знал об этом, как и о том, что мог навлечь на себя гнев Магистра, узнай Эсмий о его визите. Но за Зотом тянулся давний должок, и отчего-то Симузу казалось, что магус был рад возможности наконец-то от него избавиться. Мало кого прельщала перспектива быть обязанным эмиссару. Даже колдуна. И особенно — колдуна из Ночных людей.

Десари села на кровати, подобрав ноги, и с любопытством уставилась на гостя. Зот вопросительно взглянул на Симуза, и тот кивнул, разрешая подойти ближе.

— Так вы — настоящий магус? — спросила девочка. Ее голос звучал хрипло — должно быть, она дремала перед их появлением. Симуз болезненно поморщился: все его нутро противилось мысли, что дочь может провести жизнь под опекой колдунов или, если не научится контролировать способности, и вовсе взаперти. — Но вы не похожи на магуса. Те, которых я видела, были совсем другими.

Зот улыбнулся и заговорщически ей подмигнул, а затем, словно извиняясь, развел руки в стороны.

— Я не совсем магус, юная госпожа. Магусами могут называться те, кто состоит в Магуссерии. Я же просто целитель, хотя знаю и умею немало. И все же не могу позволить себе дорогих одежд, как те, кто служат Магистрату.

Симуз откашлялся. Все он мог, этот Зотикус, но был достаточно благоразумен, чтобы не привлекать лишнего внимания. Ночной люд щедро платил даже простым врачам, штопавшим раны. А уж целитель с даром мог заламывать и вовсе немыслимые цены за спасение жизни. Впрочем, Зот, хоть и водился с темными личностями, сам законченной сволочью не был и на чужом несчастье не наживался — для этого существовали любовные зелья, сонные капли и свечи с дурманом. Потому он и обрел множество друзей в разных закоулках города. Симуз подозревал, что для Зота были открыты двери и в имениях побогаче.

Давно, когда Симуз только поступил на службу в Эмиссариат и по первости занимался лишь мелкими делами внутри Сифареса, познакомился с Зотом. Тогда он еще не взял это дурацкое имя, которое наверняка взял из какого-то древнеэннийского предания. Встреча состоялась при весьма неприятных обстоятельствах, и любой хороший эмиссар на месте Симуза сдал бы целителя-самородка в Магистрат со всеми потрохами, дабы тот провел жизнь под контролем Магуссерии, ибо всякий одаренный необъяснимым талантом житель Эннии принадлежал не себе, но государству и тем, кто им управляет. Зоту такая судьба оптимизма не внушала, и Симуз ему помог.

Зотикус добрых дел не забывал.

— Мало времени, — напомнил эмиссар.

Зот покачал головой и откинул прилипшие ко лбу темные волосы.

— Не торопи меня. Пожалуйста. Я кое-что чувствую.

Он был довольно молод и слишком высок для коренного эннийца. Да и черты лица целителя были непривычно правильными для выходца из низов. Очевидно, кто-то из его предков согрешил с благородными: эннийская знать происходила из другой народности, что некогда пришла на эти земли и захватила весь полуостров. Это могло объяснить и дар, которым обладал Зот: долгое время Магистрат состоял сплошь из магусов, и лишь в последние столетия количество благословенных среди эннийской элиты сильно сократилось.

— Не мешаю. — Симуз принялся задергивать тяжелые шторы. Руки отчаянно чесались, а неведение лишало покоя. Ему нужно было делать хоть что-нибудь, лишь бы занять себя в этом мучительном ожидании.

Целитель скинул видавший лучшие времена плащ и подошел к девочке.

— Не бойтесь, юная госпожа, — мягко сказал он. — Больно не будет.

— Так вы станете меня лечить? Вместо мастера Алоя?

— Пока не могу сказать, — глухо отозвался целитель, сосредоточенный на своих мыслях. — Сначала нужно понять, что у вас за недуг. И недуг ли это…

Он сел на самый краешек кровати Десари и принялся выкладывать на столик содержимое сумки. Девочка следила за каждым его движением, затаив дыхание. Зот достал несколько склянок с разноцветными порошками, выпуклое увеличительное стекло и несколько отполированных шариков из разных пород драгоценных камней.

— Можно посмотреть? — спросила Десари и, получив утвердительный ответ, потянулась к шарикам. — Зачем вам все это?

— Разные камни обладают разными целебными свойствами. У вас уже есть котенок из аметиста — он успокаивает обладателя и дарует ему спокойный сон.

Девочка фыркнула.

— Не так уж и дарует. Если честно, ничего не изменилось с тех пор, как папа его принес. — Она осеклась и виновато взглянула на Симуза. — Ой, прости… Но я как просыпалась по ночам, так и просыпаюсь. И все же котенок очень мне нравится. И он напоминает о тебе.

— Расскажите мне о своих видениях и снах, юная госпожа, — попросил Зот.

Десари посмотрела на отца, словно хотела убедиться, что ей разрешено говорить.

— Все хорошо, синичка. Расскажи Зоту все, что видела, особенно за последнее время.

— Хорошо. — Она набрала в легкие побольше воздуха и начала рассказ. — Я уже не первый год их вижу, но в последнее время они случаются все чаще…

По мере того, как она говорила, описывая в подробностях свои сны и то, что им предшествовало, целитель все пуще мрачнел. Иногда он задавал уточняющие вопросы, но преимущественно молча внимал — из Десари получилась хорошая рассказчица. Как бы Симуз не относился к тому, что по приказу Эсмия учителя и наставники не давали девочке покоя, это дало плоды: соображала она отлично и усваивала знания на лету. Она уже говорила как аристократка, держалась с достоинством высокородной госпожи и, если бы не ее сомнительное происхождение, через несколько лет могла бы считаться одной из самых прелестных невест среди эннийской знати.

— Значит, вы видели отца в ту ночь, когда он гулял по Нижнему городу? — переспросил Зот.

— Я видела не его. Я видела все его глазами, — уточнила Десари. — И не только отца… И недавно я заметила кое-какую странность.

— Кого еще ты видела? — спросил эмиссар.

— В нашем доме живет семья вагранийцев. Не знаю точно, но вроде какие-то знатные люди.

Симуз кивнул:

— Верно, это важные гости Магистра.

— Так вот, их трое: юноша, довольно красивый, — девочка смутилась и, как показалось Симузу, даже покраснела, — его мать и еще одна женщина — самая странная из них. Носит мужское платье и оружие.

— Да, это Толлы: Фештан и его мать Рошана, а женщина с оружием — тетка Фештана Артанна. Ты знакома с ними?

— С юношей и его матерью мы пару раз встречались в саду, когда мне разрешали гулять. И я видела их здесь несколько лет назад — они хорошо мне запомнились, потому что до этого я никогда не встречала вагранийцев, и их внешность меня удивила. Как я поняла, они живут в другом городе, но порой сюда приезжают. С той, другой вагранийкой, мы виделись во дворце, но никогда не заговаривали. Она выглядела очень грустной, грубо со всеми разговаривала, и я не решилась к ней подойти.

Симуз хмыкнул.

— Правильно сделала. Она не самая приятная собеседница.

— Обычно, когда какие-то люди врезаются мне в память, потом я обязательно вижу из в своих снах — то, что они делают, куда идут, с кем говорят… Тогда, давно, когда я увидела тех вагранийцев, позже видела их и в своих снах. Юноша, тогда еще мальчик, допоздна сидел над книгами, написанными на непонятном языке, и знания очень трудно ему давались — я чувствовала, что он был в отчаянии и даже плакал от беспомощности и злости. И матушку его я тоже видела — она делала вышивку на их с сыном одеждах. Очень красивую! Я чувствовала, что ее это успокаивало. Поэтому, когда я увидела третью вагранийку, была уверена, что обязательно увижу сон и про нее. Но этого не случилось.

— Быть может, прошло мало времени? — предположил Зот.

— Год прошел! — пискнула Десари. — Обычно я вижу сны о людях всего через несколько дней. Больше того, иногда у меня получалось увидеть сон про того, кого захочу. А тут, как я ни старалась, сколько ни пыталась пробраться в сон про ту… Атану?

— Артанну, — поправил Симуз. — Не вышло, так ведь?

— Ни в какую. Я много раз пыталась, честное слово. Уж очень было интересно, понять, почему она всегда такая печальная. Но как только я закрывала глаза и тянулась к ней, передо мной словно возникала невидимая стена. И с этим ничего нельзя было сделать.

По лицу эмиссара пробежала судорога.

— Проклятье.

Зот забеспокоился.

— В чем дело?

— Женщина, о которой говорит моя дочь — фхетуш, — пояснил эмиссар. — Так вагранийцы называют тех немногих, кто неподвластен никакому колдовскому воздействию. На них не работает никакая магия — ни разрушительная, ни целительная. Они просто не замечают ее и проходят сквозь любое колдовство, как нож сквозь воду. Они словно…

— Словно отгорожены от всего мира невидимой стеной, так? — добавил Зотикус, повторяя слова Десари. — Подозреваю, такие люди очень несчастны. Согласно теории великого магуса Ихиса, всякий предмет в нашем мире в той или иной степени подвергается воздействию эфира или магии, если угодно. Согласно Ихису, каждый человек связан с эфиром в той или иной степени. Тех, у кого эта связь выражена сильнее, мы называем магусами. Большинство же людей способны лишь реагировать на вибрации этих эфиров и поддаваться их воздейстию. Но есть и те, кто по каким-то причинам не подвластен этому закону.

— А еще это наследуется, — добавил Симуз. — Толлы, например, потомственные фхетуши, хотя, как и магусы, в последние столетия они рождались все реже.

— Как бы то ни было, — подумав, заключил Зот, — это наблюдение молодой госпожи окончательно убедило меня в том, что она наделена чувствительностью к эфиру куда больше прочих. Провидец может узреть душу всякого, кроме фхетуша. В какой-то степени нам очень повезло, что ей удалось встретиться со столь редким человеком, зато теперь сомнений быть не может. — Он повернулся к Десари и вложил прозрачный шарик в ее ладонь. — Вы никогда не сможете узнать, почему та женщина так печальна. Но она же помогла нам понять, что с вами происходит. Вы — будущий магус, молодая госпожа. Полагаю, через некоторое время ваш дар окончательно проявит себя, и вы станете провидицей. Редкий дар. Ценный дар. Дар, что более прочих требует от владельца мудрости, ибо, оказавшись не в тех руках, может многим навредить.

Словно подтверждая слова Зотикуса, шар вспыхнул в руке девочки, и она, вскрикнув, уронила его на кровать. Симуз молча сполз по стене и прислонился затылком к прохладной неровности мозаичного изразца. Он знал, в глубине души все понимал и знал — сам обладал хоть и скромным, но все же талантом отводить людям глаза и порой мог чувствовать таких же, как он сам. Симуз лишь боялся признаться себе и пытался найти лазейки, чтобы не встречаться с этой правдой лицом к лицу. Не вышло. Зот повидал многих одаренных людей и ошибиться не мог.

Десари потрясенно хлопала глазами, не в силах заговорить.

— Ты подтвердил мои опасения, — севшим голосом проговорил эмиссар. — Что ждет ее дальше? Она будет так страдать всю жизнь?

Десари пришла в себя и тронула целителя за руку.

— Так я магус? Это правда? Но что же мне теперь делать?

Зот вымученно улыбнулся, стараясь не показать своего волнения девочке.

— Простите за нескромный вопрос, молодая госпожа, но у вас уже начались лунные дни? То есть кровь, которая…

— Я знаю, что это. Эфа мне рассказывала, — перебила его Десари. — Нет, еще не начались. Эфа говорит, мне еще рано. Это важно?

— Ко всем женщинам они приходят в разное время, и здесь пока не о чем переживать. Однако, как правило, дар проявляет себя в полной мере после того, как человеческое тело более-менее сформируется. У женщин это часто происходит после появления лунных дней. Сейчас вы еще не созрели, а ваше тело еще не до конца понимает, что с ним происходит, и борется с даром, поскольку он, полагаю, слишком силен. Придется потерпеть некоторое время, затем будет всплеск силы — и здесь необходимо, чтобы рядом был кто-то, кто сможет вам помочь, а после начнется долгий путь по обузданию собственных способностей, обретению власти над ними и… Выбору, как их применять.

Симуз отлип от стены и подошел ближе.

— Значит, Десари предстоит еще несколько лет мучений? Но с каждым разом все хуже, и она…

— Мне и правда очень плохо, но мастер Алой готовит отвары, — тихо проговорила девочка. — Иногда они помогают. Но редко.

Целитель покачал головой.

— Буду откровенен: толку от них будет немного. Отвары и прочие целебные порошки лишь немного успокаивают тело, но ваш дар — способность разума, а может и вовсе что-то высшее. Никто точно не понимает, каким законам подчиняется эфир. Даже магусы лишь пользуются своими возможностями, но остаются в полном неведении относительно их истинного происхождения. Как ни тяжело это признавать, от отваров лекаря легче вам не станет. Однако…

Зот резко замолчал, когда в дверь покоев постучали. Это была Эфа — три коротких удара, небольшой промежуток, снова три коротких удара.

«Кто-то идет».

Эфа вошла в покои и с удивительной для ее полноты грацией пролавировала меж резными стульями и коваными торшерами.

— Уходите, — бросила она по-эннийски. — Быстрее. Хозяин вернулся.

Десари обменялась с отцом короткими взглядами и принялась помогать Зоту собирать разбросанные шарики.

— Спасибо, Эфа, — эмиссар вложил в ее ладонь мешочек с деньгами, но она даже не взглянула на плату и с неожиданным презрением оттолкнула его руку.

— Девочка страдает — вот почему я тебе помогаю. Живее, я проведу вас ходом для слуг.

Зот уже застегивал сумку, когда Симуз наклонился, чтобы обнять дочь.

— Наш маленький секрет, помнишь? — шепнул он ей на ухо.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас. У меня есть мысли, как тебе помочь, но пока — никому ни слова, хорошо?

— Хорошо. Мне страшно, папа.

Он обнял ее еще крепче и зарылся носом в спутанные волосы.

— Мне тоже. Очень. Но я придумаю, как тебе помочь. Обязательно. Дай мне немного времени и постарайся не волноваться.

— Только не пропадай надолго. — Она чмокнула его в щеку и поморщилась, уколовшись о щетину. — И побрейся!

— Как пожелаете, моя юная госпожа.

Он нехотя выпустил ее из объятий и, взмахнув рукой на прощание, поспешил за Эфой. Десари незаметно вытащила из-под одеяла шарик из прозрачного камня, который не успела положить в сумку целителя. Он слабо светился.

* * *

— Веселое приключение ты мне устроил! — Зотикус оперся о неровную стену, пытаясь выровнять дыхание. Беготня по подземельям магистерского дворца выбила из него дух, а необходимость перемахнуть через высокий забор и вовсе лишила сил. — Вот уж не думал, что снова придется заниматься подобным. А ведь стал уважаемым человеком, купил два этажа в приличном районе, чтобы заниматься практикой… И вот, пожалуйста, все как в молодости, когда мы только познакомились…

Симуз по привычке огляделся в поисках погони, но не заметил никого. Они молча спустились по затененной стороне лестницы, попетляли по нескольким узким переулкам спящего города и наконец оказались на пороге района, в котором обитал Зот.

— Ты осознаешь, свидетелем чего сегодня стал? — спросил Симуз, затолкав его в крохотный дворик с колодцем. Здесь царила настолько густая тишина, что приходилось говорить шепотом.

— Я не идиот, — отозвался целитель. — Идиоты живут недолго.

— Болтливые умники — тоже.

— Не буду спрашивать, почему дочь такого босяка, как ты, вдруг поселилась во дворце самой могущественной задницы в Эннии. Ты ведь даже не энниец…

— Выводы сделай сам. А лучше — даже не пытайся об этом размышлять.

— Понял, не дурак. Так мы в расчете?

— Считай, что да. И еще кое-что…. — Симуз подошел к колодцу и опустил привязанный кувшин, чтобы зачерпнуть немного воды. — Пить будешь?

— Давай. До сих пор грудь горит после пробежки, что ты мне устроил.

Эмиссар протянул скользкий от влаги кувшин целителю. Он сбросил сумку на землю и взялся было за ручку, когда Симуз резко ударил его под дых, дернул на себя, и, развернувшись, толкнул к колодцу. Кувшин грохнулся на траву и чудом не разбился — хвала мягким кочкам. Эмиссар свесил Зота над бездонной дырой колодца, удерживая лишь за пояс — одно неосторожное движение — и магус полетит вниз.

— Так и знал, — прохрипел Зот. — А ведь я к тебе хорошо относился и рискнул шкурой ради твоей дочурки.

Симуз встряхнул целителя и свесил ниже.

— Заткнись и слушай внимательно, — тихо рыкнул он. — После всего, что ты сегодня узнал, я должен тебя убить. Любой человек в здравом рассудке должен это сделать. Но я не хочу.

— Не представляешь, как я рад это слышать, — сдавленно хихикнул Зот. — Счастье-то какое!

— Сейчас я отпущу тебя, и каждый снова заживет своей жизнью. Ты отдал мне долг, и я уважаю это. Но я буду следить за тобой, за тем, что ты говоришь и делаешь. И если я узнаю, что ты хоть кому-то намекнул о том, где был и что видел, пожалеешь, что сегодня не утоп в колодце. Понял?

— Черт тебя дери, Сим… Я и не собирался…

— Не отсвечивай. Не попадайся. Молчи.

— Разумеется, чтоб тебя! А теперь верни меня, пожалуйста, на твердую землю. Больно уж ноги по ней соскучились.

Эмиссар рывком поставил его на ноги и оттолкнул прочь от колодца. Зот рухнул на четвереньки и медленно поднялся.

— Последний вопрос. Как облегчить ее страдания, пока тело не примет дар?

— Покой и смирение, — откашлявшись, сказал целитель. — Только так.

— Это не работает. Над ней и так трясутся, как над хрустальной вазой.

Зот подхватил сумку и, отряхнув ее от пыли, повесил через плечо.

— Знаешь, что-то после этого едва не случившегося купания у меня испортилось настроение, — сказал он. — Поэтому я дам тебе лишь одну подсказку, а об остальном думай сам — целее буду.

— Как ей помочь? Отвечай!

— Не что, а кто. А теперь отпусти меня и проваливай в свой Эмиссариат. Надеюсь, мы действительно в расчете.

— Если захочу найти тебя, найду.

— Еще бы, с такой талантливой дочуркой-то. Прощай, Сим. И спасибо, что не убил. Признаться, когда я понял, во что вляпался, мысленно попрощался с жизнью.

— От живого тебя больше толку, — отмахнулся эмиссар. — Постарайся, чтобы я не пожалел о своем решении.

— О, поверь, я постараюсь, чтобы ты и вовсе забыл о моем существовании. Прощай, Сим. И удачи. Вам с девочкой она пригодится.

Зот расправил плащ на худых плечах, повернулся и медленно побрел прочь. Симуз поднял кувшин, вытер его рукавом и зачерпнул немного воды.

— Не что, а кто. Вот, значит, как… Воистину, у небес своеобразное чувство юмора.

3.3 Миссолен

— Еще вина, ваша светлость? — На тонких капризно изогнутых губах Изары играло подобие любезной улыбки, но Демос не обманывался. Из всего дворянства эта взбалмошная таргосийская курица по-настоящему ненавидела лишь его.

«Даром что формально мы родственники, а я так и вовсе зовусь защитником императорской фамилии. И потому ей приходится лицезреть мою горелую физиономию на каждом заседании Совета регентов. Бедняжка».

После смерти императора Маргия, последовавшей за этим смуты и, наконец, коронации его новорожденного сына Креспия многое в Миссолене изменилось. Вдовствующая императрица Изара Таргосийская, не имея прав на единоличную опеку над полуторагодовалым младенцем, согласилась разделить бремя регентства с Великим наставником Ладарием и канцлером империи — вместе они образовали Совет регентов, ставший средоточием имперской власти. И если глава церкви полностью устраивал Изару на этом посту, то Демоса в качестве опекуна она лишь терпела.

«Интересно, с чего Изара вбила в свою недалекую головку мысль, что я лишь жду возможности устранить ее сыночка? И сама ли она пришла к этой идее?»

Но все же открытой конфронтации в Совете регентов не допускали — у империи осталось слишком мало друзей, и прекрасно осведомленный о происходящем на материке Ладарий понимал, чем в этих обстоятельствах грозит раскол внутри правящего триумвирата.

«Кто бы мог подумать, что этот старый интриган станет защищать меня перед императрицей? Я нужен ему. И, увы, это взаимно. А империя нуждается в нас обоих».

— Да, прошу вас, — канцлер отогнал размышления прочь и передвинул бокал разноцветного гацонского хрусталя ближе к фрейлине, что нависла над столом с кувшином. — Прекрасное вино.

«Одетт Эвасье, вот так встреча! — Демос узнал хорошенькую темноволосую даму, когда та принялась разливать амеллонское красное. — Близкая подружка Изары, некогда вышедшая за бельтерианского дворянина. Помнится, она лишилась доверия императрицы. Однако сейчас, очевидно, Изара вновь приблизила ее к себе. Почему?»

— Я, пожалуй, тоже не откажусь от добавки. — Великий наставник Ладарий обезоруживающе улыбнулся, отчего на его медленно стареющем лице прорезались мелкие морщинки, и стукнул длинным ногтем по краю тарелки, на которой источал дивный аромат фаршированный перепелиным паштетом каплун. — Слава Хранителю, пост закончился.

«Едва ли пост остановит его церковнейшество, реши он вкусить запретных удовольствий. Чертова Изара. Зачем она собрала нас сегодня? Не поверю, что она просто соскучилась по моему обществу. Нежели все дело в том караване из Гайенхи?»

Караван с дарами королевы Агалы должен был прибыть из Таргоса уже с десяток дней как, однако внезапно просто исчез на пути к Миссолену. Имперский двор не получил ни единого предупреждения о задержке — обычно королевские караванщики посылали гонцов, если не укладывались в сроки, а уж таргосийцы с их природной склонностью к церемониалу и вовсе должны были превратить будничную новость в событие.

«Но с той поры из Таргоса не прибыло ни души. И это очень странно».

Изара, конечно же, проела плешь не только канцлеру, но и всему Малому совету. И хотя Демос отправил на Таргосийский тракт своих лучших людей, все это время он нервничал, предчувствуя неприятности.

«Грегор Волдхард бросил открытый вызов империи и Эклузуму. Рунды того и гляди начнуть якшаться с Хайлигландом. По Эннии прокатилась волна чумы, и пришлось закрыть часть дорог, чтобы мор не попал в страну через границу с Рикенааром. Это огромные убытки, и сейчас они ощущаются куда болезненнее. Казна неумолимо пустеет, а я не знаю, к чему готовиться. Почему бы Изаре не подумать об этом вместо того дурацкого каравана?»

Стол накрыли на троих, и в этой части роскошной императорской гостиной не было ни единой лишней души, исключая прислуживавшую за ужином леди Эвасье. Изара подняла бокал, и граненый хрусталь, поймав свет массивной люстры, рассыпал на стол множество причудливых бликов. Отчего-то тревожных.

— За моего сына Креспия! — голос таргосийки, слишком высокий и скрипучий, заставил фрейлин вздрогнуть.

— Многие лета императору! — учтиво вторили регенты.

Ладарий скорее сделал вид, что отпил вина. Демос заметил, что церковник весь вечер пристально следил за каждым нервным движением Изары.

«Тоже ждет объяснений».

Приглашение Изары застало Демоса врасплох. Прежде такой чести он удостаивался лишь единожды, когда императрица предложила леди Виттории присоединиться к свите своих фрейлин — небывалый жест доброй воли с ее стороны. Тогда Деватоны явились вместе, но в тот же вечер супругам пришлось расстаться: согласившись на предложение Изары, Виттория поселилась в ее покоях и отныне жила по распорядку Двора. Им с Демосом дозволялось видеться, но счастливые воссоединения, увы, случались слишком редко.

Впрочем, сейчас канцлер мог украдкой любоваться женой. Изара отослала младших фрейлин на время ужина, но три старших, включая Витторию, остались — прислуживали за столом и развлекали трапезничавших гостей дивной музыкой. Следовало отдать ей должное, императрица умела подбирать эффектное окружение: все ее компаньонки отличались редкой красотой, и миссоленский Двор, несомненно, оживился с их появлением. Вдовствующая императрица тратила неимоверное количество сил на балы и пиры, стремясь доказать материку, что империя процветала и твердо стояла на ногах.

«Как говаривал один обиженный холодным приемом менестрель из Гайенхи, Изара Таргосийская — что стекляшка в обрамлении бриллиантов».

Тот поэт не ошибся. Некрасивая, вечно раздраженная женщина с дрожащими руками и нервно бегающими глазами, что ежеминутно озиралась по сторонам в поисках предателей, Изара слабо походила на императрицу. Двор, убранство, балы и приемы — она с неизменным постоянством организовывала торжества, но почти не появлялась на них. Единственным, что по-настоящему волновало эту женщину, была судьба Креспия. Порой в заботе о сыне императрица переходила границы разумного — сама кормила его грудью приказывала кутать в четыре бархатных одеяла даже в летний миссоленский зной, отчего младенец лишь потел да еще быстрее простужался на дворцовом сквозняке.

Изара обладала поистине удивительным талантом выглядеть неряшливо даже облачившись в парчу и драгоценности с ног до головы. Демос связывал эту особенность с юностью вдовы, которую она провела при дворе старшей сестры королевы Агалы в Гайенхе. В тени ее красоты, обаяния и величия.

«И такой несправедливости Изара не простила ни Агале, ни богу. Несчастная озлобленная на весь мир женщина. Ее даже жаль».

— Леди Виттория, сыграйте что-нибудь повеселее, — приказала Изара, сделав щедрый глоток вина.

— Как пожелаете. «Энни из Тируджы» подойдет?

— Вполне. Играйте же!

Супруга Демоса расположилась в самом конце обитой эннийскими шелками гостиной и принялась самозабвенно перебирать струны арфы девятью пальцами. Отсутствие одного мизинца почти не мешало ей, и все же, присмотревшись повнимательнее, можно было заметить, как порой руки герцогини на мгновение замирали в нерешительности, когда для достижения идеальной чистоты мелодии требовались все десять пальцев.

«Музыка — ее страсть, язык ее души. Раньше моя Витт играла так, что даже боги обрыдали бы все облака от избытка чувств, услышав хоть один этюд в ее исполнении. Простила ли она меня за то, чего лишилась из-за интриг, в которые я влез? Простила ли на самом деле?»

— Прелестно, — заслушавшись, Ладарий застыл над каплуном с занесенным ножом. — Лорд Демос, вам очень повезло с супругой.

Канцлер поднял чашу и, встретившись глазами с Витторией, слегка ей кивнул.

«Потерпи, девочка моя. Скоро мы увидимся. Ихраз уже все устроил».

— Истинно так. Каждый день я благодарю Хранителя за этот дар, — как можно суше проговорил он. Эта игра длилась уже два года. Два долгих года чета Деватонов убеждала весь миссоленский Двор в равнодушии друг к другу. Ни единого лишнего слова, ни одного недозволенного жеста — ничего, что могло бы открыть правду и сделать их уязвимыми перед этим змеиным клубком.

«К счастью, почти все они поверили. Ибо в стенах этого дворца любовь способна убить».

Заметив, что Демос излишне долго любовался игрой супруги, Изара, словно возревновав, взмахнула рукой, приглашая еще одну фрейлину присоединиться к музицированию.

— Мадам Тьяре, не скромничайте, — обратилась императрица к белокурой красавице. — Беритесь же за лютню!

Новая любимица Изары — баронесса Лисетта Тьяре скромно кивнула и, обменявшись взглядами с Витторией, принялась робко перебирать струны, приноравливаясь к мелодии арфы.

Появление этой дамы в свите императрицы удивило Демоса. И удивило неприятно.

«Лицо и нрав ангела — и все равно умудрилась нагулять бастарда. От двора не укрылась краткая, но яркая связь моего братца Линдра с этой баронессой. Я сделал все, чтобы замять скандал: удалил сластолюбца в Амеллон, принес щедрые дары рогоносцу Тьяре и позаботился о том, чтобы его умудрившаяся понести супруга родила ублюдка вдали от столицы. И словно специально, когда воспоминания об этом постыдном факте забылись, Изара решила не просто вернуть Лисетту ко двору, но и повелела ей прибыть в Миссолен вместе с дочерью-бастардкой. Зачем? Зачем она все это делает? И не предназначено ли все это представление только для меня? Что я в таком случае должен вынести из этого спектакля?»

Демос ел без аппетита, хотя, следовало признать, каплун удался. Ни обстановка, ни общество не предвещали ничего хорошего.

— Есть ли новости от Хайлигланда? — покончив с птицей, Ладарий вытер руки и потянулся к фруктам.

— Боюсь, все так же. Я уже рассказывал, чем закончилась наша с Волдахрдом спонтанная аудиенция в Турфало. Мой кузен намерен идти войной на империю, хотя в первую очередь его интересует Эклузум.

— Мы с вами прекрасно понимаем, что Эклузумом он не ограничится, — прожевав, Великий наставник жестом попросил долить вина. — Если он так хочет установить новый порядок в мире, то разрушения оплота нашей веры ему будет недостаточно. И как удачно — Эклузум ведь находится в Миссолене, столице империи, резиденции императора… Рукой подать до трона!

Демос старался говорить как можно спокойнее, ощутив нарастающую тревогу Изары.

— Разумеется, он попытается свергнуть юного Креспия. Волдхард будет лгать и очернять его имя, станет распускать слухи о его происхождении, оспаривать права на трон… Он уже начал.

— Что именно? — голос императрицы дрожал. — Что? Что он говорит о моем сыне?

— Не беспокойтесь, ваше величество. Это лишь слухи.

«Однако слухи, в которые так велик соблазн поверить».

— Так найдите и казните тех, кто их распространяет! — истерично взвизгнула она. — Всех, кто порочит имя своего правителя!

Демос и Ладарий многозначительно переглянулись.

«Если бы все было так просто. Слух не нить — просто так не обрубишь».

— Непременно, ваше величество, — мягко проговорил церковник. — Мы найдем всех до единого и заставим замолчать. Коллегия особых положений уже работает над этим. И весьма успешно.

В этот миг Демос был благодарен Ладарию за благоразумие и способность успокаивать эту взбалмошную таргосийку. Но лишь на мгновение. После всего, что случилось по вине этого властолюбивого интригана, после смуты, в которую он погрузил всю империю, после всего, что отнял у Демоса, им вновь пришлось работать сообща. Порой осознание этого выворачивало душу канцлера наизнанку.

«Из-за него я убил собственного брата. Из-за него покалечили Витторию. Из-за него мы потеряли Хайлигланд. Как жаль, что вместо того, чтобы убить его, испепелить на месте, я должен действовать с ним сообща. На благо империи, что видит во мне лишь урода. На благо людей, что радуются каждой моей ошибке. Все это время я выбираю между долгом и порядочностью. И кому стало от этого легче? Стало ли хоть кому-нибудь?»

По приказу Изары фрейлина Эвасье принялась снова наполнять ее бокал, но, замешкавшись, пролила немного вина на скатерть и платье императрицы.

— Простите, ваше величество! — охнула она. — Я тотчас все вытру.

Изара раздраженно отмахнулась.

— Уйдите немедленно! И оставьте кувшин. Нет, лучше принесите еще один!

«Сегодня она удивительно много пьет».

— Итак, от Хайлигланда ничего нового, — осушив бокал, Изара поставила его с глухим стуком и уставилась на Демоса. — Грегор Волдхард только и может что угрожать. Он не посмеет двинуться на империю.

— Позвольте не согласиться, ваше величество. Я неплохо изучил характер кузена. Он молод, но очень опасен. Он умудрился найти серьезных союзников, и, ударив сообща, они могут прорвать оборону наших границ. Не стоит недооценивать короля Хайлигланда.

— Короля! Ха! — расхохоталась Изара, и Демос понял, что она была пьяна. — Пусть называет себя кем угодно. Грегор Волдхард — самозванец и выскочка. И я приказываю вам сбить с него спесь! Я желаю, чтобы вы привезли его в Миссолен в цепях, посадили в темницу и держали там до совершеннолетия Креспия. Чтобы в день, когда мой сын станет править единолично, он отсек голову этого еретика отцовским мечом! Пусть все видят, чего стоят его слова и угрозы!

«По-моему, ей уже хватит».

— Ваше величество, — Ладарий мягко коснулся унизанной перстянми руки Изары, — молю, успокойтесь. То, чего вы желаете, трудновыполнимо сейчас, но я обещаю… Я клянусь вам, очень скоро Грегору Волдхарду станет не до Священного похода. В этом я могу вас заверить.

Демос удивленно вскинул бровь и застыл с поднесенным к губам бокалом:

— Что вы имеете в виду, ваше святейшество?

— О, полагаю, это тема для отдельного разговора. Не хотелось бы утомлять ее величество подробностями.

«Только попробуй снова что-то утаить от меня, старый мешок с дерьмом. Превращу в прах и сброшу то, что от тебя останется, с сортирной башни».

— Но мы непременно обсудим это, — настаивал Демос.

— Конечно. Составьте мне компанию за молитвой в Эклузуме завтра днем. Мои дознаватели как раз подготовят все необходимое. Вы оцените.

«Час от часу не легче. Но ничего не поделать, придется идти».

— Конечно, ваше святейшество.

Виттория закончила играть и теперь лишь лениво перебирала струны, не сводя обеспокоенного взгляда с Изары. Таргосийка же сверлила глазами полупустой хрустальный бокал.

— Любезный канцлер, что же с караваном из Гайенхи? — очнувшись от оцепенения, спросила она. — К черту Волдхарда, я хочу знать, когда прибудет дары моей сестры!

— Мы отправили отряд на поиски, ваше величество.

— И что?

— Увы, пока наши люди не вернулись.

— Так отправьте еще людей! Я же объясняла вам, насколько важно то, что он привезет, так почему же вы бездействуете? — в голосе Изары прорезались хорошо знакомые придворным истеричные нотки. — Там королевские подарки от моей сестры для Креспия! Несколько возов тканей для убранства Малого тронного зала. И самое важное — мастера-портные! Я выписала их из самой Гайенхи, чудом переманив от Агалы. — Женщина покачнулась, едва не соскользнула с кресла, и Демосу пришлось придержать ее за худые плечи. Изара позволила усадить себя обратно — безропотно, словно за один миг потеряла волю. — Они уже давно должны были приступить к работе, но застряли не пойми где вместе с этим проклятым караваном… А ведь Креспию… Креспию так нужны новые рубашки…

«Она не в себе».

— Полно вам, милостивая государыня, — под пристальным взором фрейлин Демос принялся вытирать пятно с платья императрицы. — Вам не следует так волноваться. Мы обязательно найдем караван и выясним причину задержки. Прошу вас, не тревожьтесь.

— Я сегодня же прикажу снарядить еще один отряд братьев-протекторов, — добавил Ладарий.

— Да… Спасибо… Простите, я что-то переволновалась.

Изара обмякла в кресле, не в силах поднять глаза на регентов. Виттория закончила играть и покинула место возле арфы.

— Думаю, нашей госпоже пора отдохнуть, — сказала она, переглянувшись с фрейлиной. Мы с дамами все устроим.

— Да, конечно. Ваше святейшество, позвольте моим людям сопроводить вашу свиту до Эклузума. — Демос неуклюже поднялся из-за стола: слишком мягкими и глубокими здесь были кресла, и он едва не зацепился пряжкой о край скатерти. — Как только будут новости о караване, мы непременно доложим ее величеству.

Ладарий поднялся со своего места, но застыл, услышав настойчивый стук в дверь покоев.

«Кого еще принесло?»

В следующий миг в гостиную вошла леди Эвасье — с новым и, как понял Демос, уже бесполезным кувшином.

— Господа регенты, прошу прощения. Этот человек искал лорда Демоса. Боюсь, он настаивает на срочной аудиенции.

Фрейлина отошла в сторону, дав дорогу Ихразу. Телохранитель-энниец поклонился и снял с головы шарф в знак почтения.

— Прошу прощения за то, что прервал трапезу. Только что вернулся отряд с поисков. Есть новости о пропавшем караване.

— Излагай, — приказал Демос.

— Что с ним? — императрица встрепенулась, распахнула глаза, попыталась встать, но покачнулась и тотчас рухнула обратно. — Что же с ним, ответьте!

Ихраз снова поклонился.

— Ваше величество, простите мое внезапное появление.

— К черту любезности! — крикнула Изара. — Отвечай, энниский раб!

К чести Ихраза, тот и ухом не повел. Лишь на миг его рука приблизилась к обезображенной старой татуировкой щеке, но он вовремя ее опустил.

— Мы нашли караван — стоял лагерем недалеко от деревни Тавье, — доложил он. — Это на восточном берегу озера Ладрис рядом с местом, где граничат Рикенаар, Бельтера и Таргос.

— Я знаю, где находится Тавье, — сказал Демос. — Продолжай.

— Что с грузом? — рявкнула Изара, и Ладарий, потеряв терпение, жестом попросил ее умолкнуть.

— Караван был большим даже по таргосийским меркам: мы насчитали около сотни торговцев и слуг и еще полсотни охранников. Почти все богатства разграблены, многие сопровождающие погибли, часть сбежала. Но на телах тех, кого нашел отряд, ранений нет. Они умерли сами.

Демос почувствовал, как волосы на затылке зашевелились и встали дыбом.

«Нет… Только не это. Только не сейчас…»

— Еще что-нибудь? — стараясь не выдать волнения, спросил он. — Удалось найти выживших?

— Да, но их пришлось умертвить. Мастер Юн, возглавлявший отряд, говорит, что все эти люди были больны.

Ладарий осенил себя священным символом Хранителя.

— Боже… Неужели…

— Боюсь, что так, — сухо ответил энниец. — Отряд осмотрел тела, стараясь соблюдать осторожность. Увы, не узнать этот недуг невозможно. Караван вез с собой не только таргосийские дары, но и чумную хворь.

— Проклятье…

Демос почувствовал, как ноги предательски ослабли. Виттория подбежала к нему и схватила под локоть, помогая сесть. В следующее мгновение она ринулась к двери покоев и задвинула ее на засов.

— Ихраз, прошу, скажи мне, что сделали с телами?

— Когда сомнений не осталось, все имущество сожгли вместе с трупами. Все. Даже драгоценные дары. — Он поклонился до земли, взглянув на Изару. — Простите, ваше величество. Это было необходимо.

— Правильно сделали, — рассеянно кивнула Виттория. — Ты говорил, что некоторые, должно быть, бежали.

— Некоторые ушли недалеко. Наши люди нашли беглецов в Тавье. Местные жители совершили большую ошибку, приютив их. Увы, к тому моменту, как наш отряд вошел в деревню, мор уже там бесчинствовал. Пришлось… Сожгли все. Мы приняли все предосторожности. Сейчас все возвратившиеся изолированы.

Виттория мрачно кивнула своим мыслям.

«Если уж кто из нас и знает толк в хворях, то это она».

— Ваши люди сработали очень грамотно, — медленно проговорила герцогиня. — И все же я боюсь, что они опоздали.

— В Тавье есть небольшой порт, — устало проговорил Демос. — По озеру можно гораздо быстрее добраться до Миссолена…

— Именно так, ваша светлость, — подтвердил Ихраз. — Боюсь, мы опоздали. Чума уже могла прийти в столицу.

Канцлер прикоснулся к взмокшей ладони жены:

— Начинайте готовить императора с матерью к отъезду. Утром вы отправитесь как можно дальше отсюда. Вы все.

— Я тебя не брошу.

— Не говори чепухи. Я могу доверить безопасность императора лишь тебе. Ты знаешь, почему.

— Знаю, но…

— Ни слова больше. — Демос повернулся к побелевшим от страха фрйелинам и вмиг протрезвевшей императице. — Ваше величество, скорее всего, в город пришла чума. Вам с императором надлежит как можно скорее покинуть Миссолен. Также я настаиваю, чтобы вы взяли с собой фрейлин, которым можете доверять, но, прошу, помните, что времени на сборы почти нет. Берите лишь все самое необходимое. Нам с Великим наставником нужно подумать, куда отправить вашу свиту.

— Лорд Демос! — робко обратилась Одетт Эвасье. — Вотчина моего супруга, Ньюр, расположена в горах. Это очень тихое место, и там не бывает лишних людей. При этом замок может вместить всех гостей, и их величествам там будет комфортно.

— Разве что на первое время, — покачал головой Ладарий. — Ньор расположен в горах, но все же слишком близко к столице. Как бы ни было печально это признавать, но наиболее безопасным местом мне видится Канедан. Пусть это и языческие земли, но они входят в Криасморский договор. Кроме того, нас со старейшиной Ирригана связывают давние договоренности. Он не откажет.

— Главное — соблюдать секретность, — напомнила Виттория. — Никто не должен знать, куда направится император.

«Проклятье… Почему сейчас? Ну почему?»

Демос наконец-то нашел трость и, оперевшись на нее, обвел взглядом всех собравшихся.

— Никто, ни единая душа в Миссолене, не должна узнать о случившемся до тех пор, пока император не покинут город. Это всем ясно?

— Да, ваша светлость, — хором проговорили фрейлины. Изара не выдавила ни слова, Ладарий упорно молчал, а в глазах Виттории канцлер не увидел ожидаемой покорности.

«Но с этим разберемся позже».

— Начните приготовления немедленно. И да благословит нас Хранитель. — Демос подошел к Ладарию и склонился над самым его ухом. — Что бы вы ни задумали относительно Волдхарда, сворачивайте все действия. Ваши силы нужны Миссолену для борьбы с мором.

Ладарий печально улыбнулся.

— О, боюсь, уже поздно, ваша светлость. Процесс запущен, и его не остановить.

3.4 Эллисдор

Солнце пробивалось сквозь щели в закрытых ставнях, освещая беспорядок, оставшийся в комнате с ночи. Кисло пахло вином и потом, нагретым деревом и разгоряченной кожей. За окном шумел город, а снизу, из общего зала на первом этаже, доносились звуки лютни.

Вал давно проснулся, но лежал с закрытыми глазами — силился продлить миг неги. Наемникам «Сотни» нечасто удавалось заночевать на мягкой койке, и Вал пользовался моментом. Впрочем, сейчас с этим было проще: король Грегор отправился в Рундкар, оставив в Эллисдоре лишь гарнизон хайлигландской гвардии да «Сотню». Такого количества было достаточно для защиты и без того неприступного замка, поэтому служивые, оставшиеся под управлением эрцканцлера Граувера, немного расслабились. Барон Альдор позволял воинам небольшие вольности в обмен на сохранение порядка. Лениво патрулируя улицы, гвардейцы и «сотенцы» захаживали то в кабак, то в публичный дом. Вал не был исключением и зачастил в «Розу Ивонн». Сюда же он пришел накануне, повидать Кати.

Но все хорошее быстро заканчивается: ночь в объятиях красотки прошла, в голове шумели остатки хмеля, не привыкшее к перине тело ломило, кости ныли. И, кроме того, теперь Вала могли выгнать отсюда в любой момент. Хорошо, если через дверь. С синьоры Ивонн станется.

Он осторожно приоткрыл один глаз и залюбовался Кати: девушка глядела в начищенный до зеркального блеска медный диск и старательно расчесывала длинные темно-русые волосы. Она стояла нагишом, вокруг нее в потоках золотистого света медленно кружились пылинки. Невольно Вал вспомнил все, что они с Кати вытворяли накануне. Чресла тут же свело сладкой судорогой, плоть воспряла вопреки похмелью и здравому смыслу — молодому телу долго готовиться не нужно.

Валу подумалось, что надо бы прикупить для Кати зеркальце. Пусть на такой подарок уйдет добрая половина его месячного жалованья, зато она наконец-то увидит, насколько красива. Увидит то, что видит он.

Впрочем, она и сама догадывалась, насколько была хороша — в борделе синьоры Ивонн страхолюдины не работали. Здесь каждую шлюху наряжали в яркие ткани, румянили, причесывали, обвешивали разноцветными стеклянными бусами. Хозяйка из кожи вон лезла, чтобы привлечь зажиточных эллисдорцев, и, надо сказать, преуспевала. Но Кати все это было не нужно. Сила ее молодости и обаяния была столь велика, что обряди девушку в льняное рубище да измажь грязью, она и тогда осталась бы хорошенькой.

У Вала никогда не было женщины с таким роскошным телом, легким нравом и милым личиком. Но за обладание всем этим приходилось дорого платить.

Кати взмахнула рукой, подняла ветерок, и несколько пылинок попали Валу в нос. Не в силах сдерживаться, он оглушительно чихнул.

— Проснулся! — Кати усмехнулась, отложила гребень и, наспех перевязав волосы лентой, приоткрыла ставни, впуская в комнатку яркое солнце. — Ну ты и соня. Скоро полдень! Тебя, небось, давно хватились.

Вал зажмурился и застонал.

— Пощади, госпожа…

— Никакой пощады! — грозно вскинув кулак, она прыгнула на койку, отчего та жалобно скрипнула, и уселась верхом на юношу. — Хотя, быть может, я приготовлю для тебя другие, более приятные муки… Думаю, мы успеем еще разок.

Вроде у него должно было остаться серебро, если он не спустил все на вино. Вал потянулся за кошелем, но девушка перехватила его руку:

— Это бесплатно. Только не говори синьоре.

— Кати…

— Ты мне нравишься. Молчи и наслаждайся.

Отчего-то у него язык не поворачивался назвать ее шлюхой. Помнится, Черсо, когда впервые привел Вала в «Розу Ивонн», заклинал его не влюбляться в местных девиц.

«Они будут говорить тебе все, что захочешь. Сделают, все, что пожелаешь. С ними ты будешь чувствовать себя королем мира. Но лишь до тех пор, пока в твоем кошеле водится серебро. Не верь этим сладкоголосым ведьмам. Или научись петь — тогда они сами прыгнут в твою постель», — говорил завсегдатай трактиров и борделей, любимец женщин всех возрастов и сословий, менестрель и убийца Черсо Белингтор из «Сотни». И, как всегда, был прав.

Вал держался полгода, а потом, когда осознал, что спускал почти все жалованье на общество Кати и подарки для нее, понял, что все же пропал. Да и как можно было оставаться в здравом рассудке, когда ее ловкие пальчики вытворяли такое, что и во сне не приснится, а губы шептали слова, от которых замирало сердце? А улыбка? Никто никогда так ему не улыбался. Даже за деньги.

Кати чертыхнулась, сбросила одеяло на пол и, судорожно вздохнув, приняла его, уже готового, в себя.

— Боже…

— Тихо! Если девочки или синьора услышат, нам несдобровать!

Она задвигалась — поначалу медленно, постепенно наращивая темп. Вал охнул, впился мозолистыми пальцами в ее мягкий зад и с силой насадил на себя. Кати всхлипнула, выгнула спину, судорожно цепляясь за смятые и еще мокрые с ночи простыни, зажала рот рукой. Наемник обнял ее и притянул к себе, так, чтобы слышать каждый ее тихий стон. К черту цену, за такое он был готов отдать все богатства мира. Время, люди, эта комната — все переставало существовать, пока она была так близко.

Кати вздрогнула, тело ее забилось в крупной судороге, взгляд обезумел — Вал ощутил гордость. Не всякий сможет доставить удовольствие женщине с ее опытом. И лишь после того, как она обмякла, вышел из нее и закончил начатое руками. Как и всякая работница «Розы Ивонн», больше всего на свете Кати боялась понести от клиента.

— Все, тебе пора, — запыхавшись, сказала девушка. — Еще нужно выпроводить тебя так, чтобы никто не заметил. — Она смешно наморщила носик и помахала ладонью перед лицом. — И еще тебе давно пора как следует помыться!

— Тебе тоже.

— Этим я и собираюсь заняться, как только от тебя избавлюсь.

Вал вытер липкие следы недавнего преступления и потянулся за штанами. Кати принялась заплетать взлохмаченные волосы в косу, не сводя с него задорного взгляда.

— Когда ты придешь снова?

— А когда можно?

— В любое время, ты же знаешь. Но придется заплатить синьоре.

— Тогда дней через пять, а то и семь. Не раньше. Я простой наемник, а этот бордель рассчитан на купцов.

Кати фыркнула и принялась одеваться.

— Простые наемники не умеют читать и писать. Мой отец, да мучается этот пьяница в аду на веки вечные, за всю жизнь только и научился что имя свое писать. Матушка и того не умела — просто ставила крест на всех бумагах. Ты же молод, а уже так много знаешь. — Она вытащила из-под кровати сапог и подала Валу. — Зачем вообще пошел в наемники? С таким красивым почерком тебя хоть сейчас возьмут писарем в Ратушу! Я видела, ты помогал синьоре с книгами учета. Наверняка только поэтому она и позволяет тебе сюда приходить. Так почему ты пошел наемничать?

Вал замялся. Кати ему нравилась, очень нравилась. Черт, да он любил ее всем сердцем, но не был уверен, что она поймет. Он и сам не был уверен, что тогда поступил правильно.

— Ладно, расскажу. Только не особо болтай, хорошо?

— Болтливая шлюха — мертвая шлюха, Вал, — пожала плечами Кати. — Я умею молчать. Здесь каждая девица — что наставник в церкви. Да только исповедуются нам куда охотнее.

Он кивнул. К ее чести, Кати ни словом не обмолвилась о тех, кто бывал в ее постели. Ни разу за все время, что они были знакомы, даже когда поняли, что их отношения начали выходить за рамки деловых.

— Я из Гивоя, ты знаешь.

— Ага, — кивнула Кати. — Твое наемное войско оттуда. Там твой дом?

— Был. Больше нет.

— Мой дом тоже не в Эллисдоре, но обратно я не вернусь. Некому меня там ждать.

— Мы ушли из Гивоя два года назад, у «Сотни» тогда еще был другой командир. Артанна нар Толл. — Вал редко произносил это имя вслух и сейчас с печалью отметил, что его голос все равно дрогнул. — Слышала о такой?

— Конечно. Она же погибла?

— Да. И не только она. Когда наши наемники уходили из Гивоя, думали, что здесь, в Эллисдоре, будет краткая кампания. Что они вернутся обратно той же осенью. Я с ними тогда не пошел. Я тогда не был воином и не думал, что когда-нибудь им стану.

— Но ты служил в «Сотне»?

— Ага. Был секретарем и писарем при войске Артанны. И таким неуклюжим, что мне боялись давать в руки меч. Шестнадцатилетний юноша, уже почти мужчина, а защитить себя не мог.

— Зато ты мог читать и писать. По-имперски и по-гацонски! Вряд ли многие в «Сотне» могут этим похвастаться.

— Это верно. Да только свитком в переулке не отобьешься, так-то… Потому в Эллисдор меня тогда не взяли. Здесь у герцога, то есть короля Грегора, и своих грамотеев хватало.

— И как же ты тогда сюда попал?

Вал на миг прикрыл глаза. Сколько времени прошло, а он все не мог смириться с тем, что случилось.

— В Гивое была заварушка, — сипло начал он. — Это вольный город, и там другие законы. Есть наместник, которого выбирает совет синьоров, но правит он не так, как, например, местный король. Власть всегда во многих руках.

— Здесь тоже, — пожала плечами Кати.

— Но здесь никто и помыслить не может о том, чтобы дать наемникам хоть сколько-нибудь власти. Насколько мне известно, Хайлигланд вообще не привлекал наемные войска, и наша «Сотня» стала исключением. Все дело в том, что у Хайлигланда есть своя собственная армия, а у вольных городов ее нет. Поэтому для защиты и поддержания порядка наместники обращаются к наемным войскам.

— Разумно.

— Каждое серьезное наемное войско хочет получить влияние в городе, который защищает. Кроме «Сотни» в Гивое было еще одно сильное — «Братство Танора», и договориться они никак не могли. Мешали амбиции, которые в итоге погубили обоих… — Вал замолчал. Кати все это время не сводила с него глаз. Видя, что рассказ дается ему тяжело, она села ближе и обняла его за плечи. — Когда Артанна ушла в Эллисдор с доброй половиной людей, «Братство» этим воспользовалось. На наше поместье напали, почти всех перебили. Тех, кто согласился перейти на сторону врага, оставили в живых. Но таких нашлось немного. Странное дело — о наемниках всегда думают, что мы ищем лишь выгоды, что готовы мать родную продать за мешок серебра. Но в «Сотне» было не так. Это всех нас и погубило.

Кати молча взяла дрожащую руку Вала в свою и положила голову ему на плечо. Он был благодарен ей за это молчание. Шлюхи, должно быть, и правда умели слушать.

— Мы сначала согласились пойти на службу в «Братство». Ко мне так вообще не относились серьезно: весь город знал, что я у Артанны мальчишка на побегушках, который и палкой покалечится. Но на самом деле мы просто выжидали удобного момента для побега. Нужно было добраться до Эллисдора и обо всем сказать Артанне. Вскоре случай представился. Нас было около десятка, мы вооружились как могли, но из Гивоя ушли двое — я и старина Пираф. Остальные погибли. — Вал перешел на шепот, горло сдавил спазм. Он задрожал, но ему уже было все равно, что подумает или скажет об этом Кати. — И знаешь… Они все меня защищали. Именно меня! А все потому, что я, как они говорили, самый полезный. Полезный, черт возьми! И ради этого оборвалось столько жизней… Ради умения выводить проклятые буквы.

Кати крепче обняла его и позволила уткнуться носом себе в шею. Вал ронял слезы, трясся от сухих рыданий, хотел завыть со всей скорбью, что продолжал носить внутри. Но не мог. Время еще не настало.

— Тише, тише, — шептала девушка, поглаживая непослушные смоляные кудри юноши. — Тише, мой хороший…

Вал шмыгнул носом, отстранился от Кати и выпрямился, пытаясь взять себя в руки. Внезапно ему стало стыдно за проявленную слабость. Да не перед кем попало — перед девушкой, которую он хотел оберегать и защищать. Какой из него защитник, если за все это время так и не смог победить воспоминания? Но было поздно.

— Во время побега меня ранили, но, видать я все же не настолько чахлый, выкарабкался. Уже в Эллисдоре меня и выхаживали. Так я и присоединился к своим. А потом Артанна с нашими лучшими людьми отправилась на тайную вылазку по приказу короля. Никто не вернулся. Что там произошло, мы не знаем.

— Я слышала, что она пропала, — сказала Кати. — Но в городе эту вагранийку не особо любили, да и слухи ходили всякие… Так что о вашем командире забыли быстро. Прости, что заставила тебя все это вспомнить, Вал. Если бы я знала…

— Нет, все в порядке. Почти два года прошло. Мне этим летом будет восемнадцать, совсем мужчиной стану. Надо черстветь. Но к буквам с тех пор душа у меня не лежит. Как возьмусь за перо, так сразу мысли всякие в голову лезут, воспоминания… Как раньше, уже не будет. Артанны нет. Малыша Шрайна больше нет, Йона, Фестера… Теперь у нас другой командир, Веззам. Тоже ваграниец, но совсем другой. Он был Вторым — главным помощником Артанны. И «Сотня» под его управлением тоже совсем не та, что была раньше… А я, насмотревшись на все, что творилось в Гивое, решил, что хватит отсиживаться и прятаться за свитками да перьями. Как только пришел в себя после ранения, попросил парней научить меня сражаться. Они поначалу надо мной насмехались, и по-настоящему откликнулся только Черсо. Я знаю, ему тоже не хватает старого командира.

— Но жизнь продолжается, Вал. Хотя по Черсо и не скажешь, что он сильно переживал.

— Но подружились мы именно после того, как не стало Артанны. Сказать тебе по правде, убийца из Белингтора не хуже, чем певун. Он тогда и взялся меня учить, что я был похож на него в юности: кость тонкая, сухой, опасным не выгляжу. Долго ничего путного из меня не выходило, но я вбил себе в голову, что должен стать воином любой ценой, и тренировался целыми днями. Потом потихоньку что-то начало получаться. Великого воина из меня и сейчас не выйдет — все же к перу и бумагам талантов больше. Но так я хотя бы могу защитить себя и тех, кто мне дорог. — Вал вздохнул. — Вот поэтому я и пошел в наемники, Кати. Потому что после Гивоя уже не смог жить как прежде.

Он взглянул на нее, ища осуждения. Но Кати лишь печально улыбнулась.

— Я понимаю. Поверь, я тоже стала шлюхой не потому, что сильно этого желала.

— Тебе здесь не нравится?

— Здесь гораздо лучше, чем там, откуда я сбежала. Как-нибудь расскажу. Потом.

— Но если бы ты могла…

— Да, — тихо ответила она и отвернулась.

Вал кивнул. Разумеется, у нее были свои секреты, тайны и мотивы. Конечно, она вряд ли бы выбрала стать шлюхой, если бы могла. Но сейчас он получил самый главный ответ.

Вал привлек ее к себе, нежно поднял подбородок, заставив смотреть себе в глаза.

— Я тебе нравлюсь?

— Очень.

— Настолько, что ты пойдешь со мной, если позову?

— Зависит от того, куда, — попыталась пошутить Кати, но Вал ее понял.

— Тогда слушай меня внимательно. Я, хоть и посредственный наемник, но, ты права, кое-что могу. Денег мне платят больше, чем остальным — я же остался писарем «Сотни» и готовлю разные бумаги. По контракту наше войско будет служить королю Хайлигланда еще полтора года. Я не знаю, что будет с «Сотней» после этого, да мне и все равно. Я не хочу драться до конца жизни.

— Ты уйдешь? Куда?

— Туда, где смогу пригодиться как писарь. Выучу другие наречия, если повезет, стану продавать услуги… Это достойная работа, и, что самое главное, она мирная. Признаюсь, когда я просил Черсо научить меня биться, то жил лишь мечтой о мести. Думал, что мы с Артанной и остальными накопим достаточно сил, вернемся в Гивой, отвоюем наш дом и снова заживем как прежде. Но Артанны больше нет. Почти все, кто был мне дорог в «Сотне», ушли к праотцам. Веззам и слышать не хочет о возвращении в Гивой — ему и в Хайлигланде хорошо. Поэтому моя месть не осуществится. Я давно это понял, но не знал, что делать дальше. — Он внимательно посмотрел на Кати и ласково прикоснулся к ее щеке. — А потом встретил тебя. И больше не хочу с тобой расставаться. Никогда. Поэтому я намерен скопить достаточно денег за оставшееся от контракта время, чтобы увезти тебя на юг. Мне не нужна месть. Я хочу жизни в покое, и чтобы рядом была та, кого я люблю.

Он резко умолк, осознав, что впервые сказал это. И очень густо покраснел. Кати тихо рассмеялась, но в ее хрустальном смехе не было и доли веселости.

— Я шлюха, Вал.

— А я безродный сирота, что убивает людей за деньги. Прекрасная пара.

— Ты не понимаешь…

— Я все понимаю, но мне плевать, — отрезал он. — И все же решать тебе. Как скажешь, так и будет. Подумай, если нужно. Я понимаю, что многого прошу.

— Нет, я согласна. Полтора года — немалый срок, но…

— Но мы что-нибудь придумаем, хорошо?

— Хорошо.

Вал натянул сапоги, отметив, что пора чинить подметки.

— За любовь нужно платить, — сказал он, поднимаясь на ноги. — И если для того, чтобы чаще видеться с тобой, нужно работать больше, я буду. Труд меня не пугает.

Кати прильнула к нему и жарко поцеловала. От неожиданности Вал покачнулся. Девушка лишь хихикнула.

— Ох, ты всегда так смущаешься, когда наступает утро… Словно ты днем и ты ночью — два разных человека.

— Никак не могу привыкнуть.

— Пора бы. Синьора пристально за нами следит, но я выкручусь и найду способ видеться так, чтобы это не опустошало твою мошну.

— А я просто постараюсь заработать побольше, чтобы эта карга Ивонн продолжала меня сюда пускать. Хотя бы иногда. — Вал подтянул перевязь меча, огляделся по сторонам в поисках оставленных вещей, но все было на месте. Даже почти опустевший кошель болтался на поясе. — А теперь проведи меня через задний двор. Я перемахну через забор в конюшне и выйду к рынку. Мне и правда следовало уйти много раньше. Даже странно, что никто не пришел сюда меня искать…

Кати поправила прическу, разгладила складки на в спешке надетом платье и, жестом велев Валу стоять на месте, подошла к двери и отодвинула засов.

— Погоди, — шепнула она. — Там… Там какой-то переполох. Шумят, как в курятнике.

Возле двери послышались шаги — Вал понял, что шли двое. Спустя мгновение в дверь забарабанили так, что она едва не слетела с петель и распахнулась. Кати едва не зашибло, вскрикнула и ретировалась к стене, поправляя сползшее с плеча платье.

— Вот он где, подлец! — завизжала синьора Ивонн, влетев в комнату. Вал инстинктивно отпрянул, когда рассерженная гацонка, облаченная в ворох цветастых юбок, двинулась на него, звеня множеством цепочек и стеклянных бус. — Обманщик! Вор! Развратник!

— Тише, милостивая синьора, — в проеме показалась коротко стриженная голова Черсо, и Вал с облегчением вздохнул. Сейчас Белингтор его спасет, как бывало много раз. Сейчас он успокоит Ивонн, скажет что-нибудь красивое, отчего та разомлеет и сменит гнев на милость. Валу, конечно, потом влетит, но все же…

— Нет, ну вы поглядите! — не унималась синьора. От возмущения она хватала воздух ртом и размахивала оголенными руками. — Что же это делается?

— Тихо! — Белингтор рявкнул так, что даже Вал вытянулся по струнке. Он и не знал, что менестрель был способен так гаркнуть. Ивонн умолкла, Кати спряталась за спину возлюбленного, а сам Вал уронил челюсть от удивления. Черсо выглядел взволнованным, рассерженным и… растерянным. Куртка мятая, волосы прилипли ко лбу, лицо раскраснелось — значит, бежал. А еще от него разило табаком, что и вовсе было дикостью: Белингтор прикладывался к трубке лишь в исключительных случаях.

Вал зачем-то поправил оружие и взглянул на друга:

— Что случилось?

Черсо достал из кошеля несколько серебряных монет и протянул хозяйке:

— Это покроет расходы. Мне нужно поговорить с юношей. Пожалуйста, оставьте нас. Скоро мы уйдем.

Ивонн спрятала деньги в складках юбок.

— Чтоб ровно в полдень вас обоих здесь не было! — бросила она и удалилась, хлопнув дверью.

Как только синьора ушла, Кати вопросительно вскинула брови:

— Мне тоже уйти?

— Ты умеешь молчать, девочка?

— Умеет, — ответил за нее Вал.

— Хорошо. Потому что то, что я сейчас скажу, должно какое-то время оставаться тайной. Это понятно? — Черсо дождался, пока оба кивнут, и продолжил. — В замок прибыл гонец из Ульцфельда. Срочное донесение для эрцканцлера. Поднялся мятеж против короля и его Двора. Гонец говорит, что восстание подняли граф Эккехард, бароны Кельбу и отец эрцканцлера барон Граувер. Должно быть, ждали, когда король уйдет с войском подальше на север. Ульцфельд, город эрцканцлера, уже захвачен. Некоторые города тоже присоединились к восстанию. Но, что хуже, мятежники двигаются на Эллисдор. И очень быстро: и они уже в паре дней пути от столицы.

— Боже мой! — всхлипнула Кати. — Чего они хотят?

— Свержения короля Грегора и возвращения в Криасморский договор. Отмены церковной реформы и возвращения в торговые союзы.

Вал крепко сжал руку Кати.

— В таком случае у них будет много последователей, — мрачно заключил он.

— Но мы на стороне короны. Поэтому вытаскивай свою заданицу и тащи ее в замок. Командир всех собирает. Будет обращение эрцканцлера.

— А горожане?

— Штурмом Эллисдор не взять, поэтому город будут осаждать, — проговорил Черсо, отвязал от пояса небольшой кошель и бросил Кати. — Я знаю, ты дорога Валу, но у этого засранца вечно нет денег. Держи это и уезжай. Безопаснее всего сейчас будет, как ни удивительно, ближе к границе с Рундкаром. Мятежники туда не сунутся — там все за короля. Уезжай сегодня же.

— Но как же я оставлю…

— Собирайся и уезжай, пока ворота еще открыты, — сказал Вал. — В Берглене наверняка будет тихо. Отсидись там, пока все не закончится.

— А ты?

— У меня контракт. Нравится мне это или нет, но я должен выполнять работу, на которую подписался.

Белингтор нервно перебирал нити кожаных браслетов на запястье, ожидая, пока возлюбленные попрощаются.

— Все, пора идти, — наконец сказал он. Скоро новость разнесется по всему городу, и станет жарко.

Вал напоследок обнял Кати, девушка потянулась к нему, чтобы поцеловать, но Белингтор жестко схватил ее за локоть:

— Помилуетесь, когда все закончится. Черт возьми, я сам буду петь на вашей свадьбе, если захотите. Но сейчас пора идти. Всем!

Вал не стал спорить и молча последовал за другом. Лишь на пороге обернулся и встретился с полными слез глазами возлюбленной.

— Вернись за мной, — тихо, почти беззвучно проговорила она. — И выживи.

— Обязательно.

Он сказал это так легко, но даже сам себе не поверил.

Когда они с Черсо вышли на площадь, мимо них в ратушу пронесся гонец из замка.

— Началось, — сказал Белингтор. — Вот это, Вал, будет настоящая война. Худшая из всех возможных, ибо в ней свои станут воевать со своими же. Эккехарды — родственники короля, побочная ветвь Волдхардов. Говорят, они давно ждали шанса заявить о правах на трон. Сейчас мятежный граф Ламонт будет биться насмерть и утопит всех нас в крови, потому что знает: если проиграет, второго шанса уже не представится. На плаху пойдет, а род его сотрут с лица земли. Король никого не пощадит. Но пока он узнает, пока вернется… А у нас здесь всего один небольшой гарнизон, не обученная держать осаду «Сотня» и совсем пустые после зимы склады… — он взглянул на алый флаг, что поднимали на башне Ратуши. Символ войны. — Да поможет нам бог.

4.1 Эллисдор

Привычным движением Альдор плотнее закутался в любимый шерстяной плащ, но тут же пожалел об этом: ткань насквозь пропиталась влагой и мерзко прилипла к озябшему телу. На золоченой фибуле — прощальном подарке леди Рейнхильды перед отбытием в Гацону — застыли капельки воды. В последние дни погода резко испортилась, небо затянули плотные серые облака — да так, что даже днем солнце казалось лишь размытым светлым пятном, а Нижний город и всю долину Лалль окутал густой предрассветный туман.

— Итак, они здесь надолго, — Альдор старался получше рассмотреть лагерь мятежников и сосчитать хотя бы примерное количество войск, но проклятый туман мешал обзору. И все же от него не укрылось, что мятежники готовились к осаде основательно: возводили земляные валы, строили палисады, укрепляли тыл.

Он поднял глаза на Эллисдорский замок. Отсюда, со стен Нижнего города, эта грандиозная постройка казалась зловещим гостем из древней легенды. Острые силуэты башен, темные пятна окон, мрачные отвесные скалы — твердыня, опоясанная несколькими рядами толстых стен, была неприступна. Но на сердце Альдора было неспокойно.

— Город не готов к долгой осаде, — подтверждая его мысли, проговорил командующий гарнизоном Арн ден Шварценберг. Он навалился всем немалым весом на каменный парапет и наградил эрцканцлера мрачным взглядом. Шварценберг был бледен, хотя и старался не показывать тревоги. Впрочем, Альдор прекрасно понимал его чувства: ответственность за судьбу Эллисдора теперь лежала на них обоих. Именно они будут держать ответ перед Грегором. Если выживут.

— Я знаю, что у нас мало людей.

— Гарнизон справится с защитой, но ни о каких вылазках не может быть и речи.

— Гарнизон и не должен ими заниматься, — отрезал Альдор. — Лорд-командующий, пожалуйста, сосредоточьтесь на обороне. Едва ли мятежники настолько глупы, чтобы попытаться взять город штурмом, и все же я хочу убедиться, что мы сможем дать им отпор, если они полезут на стены.

— Мы продержимся, — заверил Шварценберг. — Но недолго.

— Надеюсь, долго и не придется. Мы успели отправить гонцов к королю.

Командующий нервно дернул плечами.

— Король, должно быть, уже покинул Хайлигланд. Прошло немало времени…

— Куда больше меня беспокоит то, что вместе с его величеством страну покинули Урст с сыном. Их войска сейчас бы не помешали. Однако нам придется рассчитывать только на себя. Господин Фалберт, — обратился Альдор к наместнику Нижнего города. — Что с провиантом? Только прошу, не утаивайте ничего, даже если ситуация на складах хуже некуда.

Эбнер Фалберт Третий провел изящными пальцами по холодному камню парапета и зачем-то их понюхал. Он был со странностями, этот Фалберт, но горожане выбрали его своим главой совсем по иной причине. Эбнер Каланча, получивший такое прозвище за высокий рост и худое телосложение, был из тех, кого в империи называли благотворителями. Его род не принадлежал к аристократии и сколотил состояние на торговле. Альдор знал, что предок Эбнера вырос на улицах бедняцкого квартала Эллисдора, да и тот никогда не стыдился этого. Наоборот, гордился низким происхождением и тем, чего удалось добиться почти честным трудом. Восхищало в Фалбертах другое: мало кто так любил этот холодный город и его людей, как они. Дед Эбнера построил на окраине Эллисдора Святилище и приют для сирот, отец — возвел лечебницу, где каждый бедняк мог получить уход и кров, а сам Эбнер-каланча отстроил половину Восточного квартала после жуткого пожара. И, кроме того, Каланча отказался покидать город, когда выдалась возможность бежать.

Порой Альдору казалось, что Фалберты делали для людей Эллисдора больше, чем сам король.

— Лгать не буду, — процедил Эбнер, глядя в глаза эрцканцлеру, отчего тому стало не по себе: левый глаз Каланчи сильно косил, и собеседники обычно не понимали, куда следовало смотреть, — провианта мало. Зернохранилища наполовину пусты: часть запасов уже засеяли, а время нового урожая еще не пришло. Поскольку немногие горожане успели покинуть город, ртов будет много. Мы продержимся не дольше одной луны, да и к этому моменту сожрем всех кошек. Если урезать пайки, то не более двух лун. Также я бы посоветовал спланировать вылазки за провиантом.

— В донжоне замка тоже есть хранилище, — напомнил Альдор.

Шварценберг возмутился.

— Это королевские запасы на крайний случай!

Губы эрцканцлера растянулись в неприятной улыбке.

— Не кажется ли вам, любезный лорд-командующий, что крайний случай уже настал? — спросил он и указал на шатры лагеря мятежников. Альдор до сих пор не мог взять в толк, как же им удалось так ловко облапошить Эллисдор. Ни весточки, ни единого слуха — никто не проронил ни слова о планах графа Ламонта, о его союзе с другими аристократами, о числе его войска. Они просто появились перед Эллисдором, когда бежать было уже поздно. Единственное, что мог сделать Альдор — приказать закрыть все ворота, опустить решетки на мостах через Лалль и отправить гонцов во все стороны света. — Мятежники взяли в кольцо столицу! Вероломно, подло, дождавшись, пока король уйдет достаточно далеко, чтобы не успеть нам помочь. В распоряжении Эккехарда и его сообщников все окрестные деревни, все леса и их дичь, вся родниковая вода. Мы же можем довольствоваться теми скудными запасами, что остались с посевной. Нам неоткуда брать людей и еду. Единственное, что мы можем — просто держаться до возвращения войск его величества.

Командующий сокрушенно покачал головой. Казалось, он все еще не мог поверить в происходящее — слишком внезапно все случилось. На широком лице этого великана застыла растерянность, он постоянно оглядывался по сторонам, словно искал поддержки и утешения, и то и дело бросал взгляды на шпиль Святилища. Да только Бог не отвечал на его молитвы.

— Как же им удалось? — сдавленно прошептал он. — Никто не знал… Почему…

Альдор пожал плечами.

— Очевидно, Эккехард давно планировал мятеж. Хорошие новости для нас — он вряд ли станет разрушать город и проливать лишнюю кровь. Говорят, Ламонт Эккехард назвал себя истинным королем. А король, если он рассчитывает усидеть на троне подольше, не станет губить своих подданных почем зря. И уж тем более постарается сберечь столицу, которой намерен завладеть. А это значит, что нас будут морить голодом. Возможно, предложат сдать город на выгодных условиях.

— И вы на это пойдете? — спросил Каланча.

Альдор наградил его многозначительным взглядом.

— Это возможность потянуть время. Итак, у нас пять сотен человек в гарнизоне, — принялся считать он. — И наемники «Сотни». На весь город и цитадель. Этого хватит.

— И городское ополчение, — добавил Фалберт, прислонившись к стене. — В Эллисдоре много бывших солдат, и они с радостью возьмутся защищать родной город. Если будут в силах.

— Я рассчитываю, что именно вы об этом и позаботитесь, — отрезал эрцканцлер. — Пайки урезать с сегодняшнего дня. Выдачу доверить самым проверенным людям. За кражу провизии казнить на месте. Панику и волнения — пресекать. Помогите городу, и король не останется в долгу.

Каланча коротко кивнул:

— Сделаю, что смогу.

— Погодите… — Альдор заметил, что лагерь мятежников пришел в движение — выводили лошадей, собирали людей. Ему даже показалось, что он разглядел герб Эккехардов на сюрко одного из мятежников. Судя по комплекции, это мог быть и сам лже-король Ламонт. Что-то блеснуло золотом у него на голове — неужели успел отлить корону? — Там что-то происходит. Ганс?

— Мгновение, ваша милость.

Шварценберг оживился и щурил уже подслеповатые глаза. Каланча и бровью не повел — так и стоял, привалившись к стене, словно происходящее вовсе его не волновало. Ганс так силился рассмотреть, что же там творилось, что опасно свесился со стены, рискуя потерять приметную голубую шапочку. Командующий даже придержал его за пояс, дабы слуга не сверзся со стены — благо легко мог сделать это одной рукой. Альдору подумалось, что надо бы запретить эти дурацкие голубые шапки с кокетливыми перьями: случись что, отсутствие отличительных знаков службы Волдхардам могло спасти простому люду жизнь. Но лишь если мятежники смогут взять город. Альдор не собирался им помогать.

— Кажется, у нас будут гости, — сказал Ганс. — Из лагеря выезжают люди под мирным флагом. Вижу знамя Эккехардов, гербы баронов Кельбу и Хальцеля и… — он осекся и отвернул голову.

— Чьи еще? Ну же!

— Простите, господин… Там герб вашего отца. Барон Граувер примкнул к мятежникам.

Альдор тяжело вздохнул. Чего-то подобного он и ожидал. Знал, что Эмерис ден Граувер не смирится с реформами Грегора, не простит отступничества младшего сына, не забудет отказа короля на прошение. С тех самых пор, как Грегор сделал Альдора эрцканцлером, а затем, словно в насмешку надо всей хайлигландской аристократией, даровал ему баронство Ульцфельдское, он ждал удара. Если что и роднило местную знать с аристократией любой другой страны, так это то, что она не прощала унижений. А возвышение Альдора было плевком в лицо всей хайлиглндской знати.

— Это значит лишь то, что он тоже мятежник, — ответил Альдор, стараясь не показать дрожи в голосе. Что бы между ними ни происходило, как бы они друг друга ни ненавидели, но все-таки они были его семьей. Но теперь, очевидно, стали врагами окончательно. И Альдор понимал, что вряд ли отец с братьями станут слушать его уговоры. Значит, война. Видит бог, к тому все шло.

Конная делегация приближалась к Северным воротам. Первый всадник вез копье, повернутое наконечником вниз — традиционный символ мирных переговоров.

— Что ж, послушаем, что они скажут, — тихо проговорил Альдор и направился к надвратной башне.

— Надеюсь, вы не прикажете их впускать? — в отличие от Альдора, Шварценберг даже не пытался скрыть тревогу.

— Разумеется. Со стены все отлично слышно.

К тому моменту, как всадники подъехали к самым воротам, Альдор уже ждал их. Лучники застыли в бойницах, повинуясь приказу не стрелять, хотя эрцканцлер был уверен, что у многих чесались руки закончить все прямо здесь и сейчас. Да только Эккехард и вправду не был дураком: наверняка у него был припасен козырь в рукаве, и Альдор боялся представить, какой еще сюрприз могли преподнести мятежники. Кроме того, убийство посла или переговорщика считалось в этих землях одним из величайших грехов.

Он был прав: говорить прибыл сам Ламонт Эккехард. На некогда красивом, но постаревшем лице застыла все та же вечная маска надменности, да только сейчас на его губах играла торжествующая улыбка, словно он ехал не на переговоры, а принимать в дар ключи от города. Седеющие русые волосы он остриг коротко, по-военному. Лже-король был облачен в полный доспех баснословной стоимости, а на груди его красовался усыпанный множеством бриллиантов символ веры. Дом Эккехард явно не бедствовал, хотя на собраниях Ламонт вечно просил у короля денег. Теперь Альдор понимал, на что. По правую руку от Ламонта ехал его старший сын Фридрих, за ним — оруженосцы и несколько хорошо вооруженных солдат. Прочие мятежные аристократы, очевидно, предпочли остаться в лагере — воины просто везли их знамена.

— Видимо, Ламонт будет говорить за всех, — предположил Каланча. Он стоял у лестницы и производил впечатление глубоко скучающего человека. Но по опыту Альдор знал, что это было не так: Фалберт всегда подмечал даже мельчайшие детали.

— Сукин сын и правда умудрился где-то найти корону, — шепнул Ганс, указав за зубчатый обруч на челе Эккехарда. — Видно, он и правда давно готовился.

— Видно, ему и правда помогли, — ответил эрцканцлер, указав на сияющие драгоценности мятежника.

Ламонт подъехал почти к самым воротам, приказал знаменосцу воткнуть копье в землю и терпеливо дождался, пока Альдор покажется.

— Здравствуй, эрцканцлер, — весело приветствовал его лже-король. Он явно был в приподнятом настроении. — Высоко ты поднялся. Во всех смыслах.

— Ради вас спустился почти что с самых небес, — эрцканцлер кивнул в сторону замкового холма. Но ближе к делу. У вас наверняка есть требования, и я готов их выслушать.

Мятежник широко улыбнулся и кивнул одному из сопровождавших. Тот полез в сумку и вытащил свиток.

— Я, Ламонт Эккехард, ныне законный король Хайлигланда и защитник истинной веры, хочу свой трон. Как раз вон на том холме. — Он развернул документ и подъехал ближе, чтобы Альдор смог разглядеть печать. — Это булла, подписанная лично Великим наставником Ладарием. Грегор Волдхард объявлен еретиком и незаконным правителем этой страны, а все его реформы — недействительными. Эклузум назвал меня истинным королем. И, как ваш истинный король, я приказываю передать мне ключи от города и цитадели.

Шварценберг шумно выдохнул. Ганс задумчиво почесал ухо, сдвинув шапочку набекрень.

— Решения Эклузума более не имеют силы на нашей земле, — как можно спокойнее ответил Альдор. — Вам хорошо это известно.

— Ах, барон Альдор…. Вы же умный человек, так оцените ситуацию трезво. Законы и указы — вещи непостоянные: что отменил один король, легко вернет другой и наоборот. Грегор Волдхард уже в Рундкаре и не успеет вам помочь, а я — здесь. Город перенаселен, провизия вскоре иссякнет. Мне известно, что ваша положение скверно. Будут трупы, начнутся болезни, поднимется бунт, вас и половину обитателей замка поднимут на вилы… Зачем вам все это? Зачем жертвовать столькими жизнями ради самодура в стальной короне, если можно решить все бескровно и просто выполнить то, о чем я прошу?

— Я присягнул на верность Грегору Волдхарду. Я и весь этот город. Кстати, вы тоже.

Эккехард пожал плечами, начищенная сталь доспеха холодно блеснула.

— И пожалел об этом, — спокойно проговорил он. — Ваша верность похвальна, да только вы выбрали службу не тому человеку. Подумайте вот о чем: я обещаю оставить в живых всякого, кто откажется от ереси и вернется к истинному Пути, а также поклянется служить мне верой и правдой. Я обещаю даже не отнимать земли у аристократов за исключением тех, что ранее принадлежали монастырям — их я намерен восстановить. — Альдор молча слушал все, что говорил Эккехард. Сладкие речи. Опасные речи. Такие могли и зажечь сердца исстрадавшихся людей. — Я принесу мир этим землям. Снова откроются торговые пути, Криасморский договор снимет финансовую блокаду, люди перестанут голодать и страшиться зимы… Подумайте об этом, любезный эрцканцлер. Я знаю, что все это время вы пытались бороться за лучшую жизнь для хайлигландцев. И я смогу ее дать: часть соглашений уже подписана. У меня есть поддержка и союзники.

Альдор поставил локти на каменный парапет и опустил на них подбородок.

— И сколько воинов Криасмор пришлет для борьбы с рунадми, когда они узнают, что Хайлигланд снова их предал?

— Достаточно, чтобы надолго отбить у них охоту соваться в наши земли.

— Весьма самонадеянно.

Эккехард снова широко улыбнулся.

— Я хочу, чтобы вы помнили о том, что я всегда получаю то, что хочу.

— Будь здесь Артанна нар Толл, она бы с вами не согласилась, не так ли? — съязвил Альдор, припоминая давнюю грязную историю, и тут же едва не пожалел, что не прикусил язык. Лицо лже-короля перекосилось, желваки заходили, глаза потемнели от гнева, а руки в кожаных перчатках крепко вцепились в поводья.

— Не смей говорить об этом, — рыкнул он. — Ты тогда и на свет не родился. Откуда тебе знать, как все было?

Следовало вывести Эккехарда из равновесия в надежде, что он ошибется или наговорит лишнего. Провокация удалась, удар пришелся в цель. Альдору было невыносимо приятно видеть, как, пусть и на мгновение, с мятежника съехала личина непробиваемой надменности. Требовалось показать всем, кто наблюдал за разговором с городских стен, каким был человек, назвавшийся очередным королем, напомнить, что за сладкими речами пряталось и кое-что страшнее. У него получилось, да только эрцканцлер запоздало задался вопросом, не сделал ли он тем самым все еще хуже.

— Молва жестока, как видите. Люди многое помнят, и помнят долго, — ответил Альдор. — Но я лишь хотел напомнить, что иногда все же находится способ вас перехитрить. Ворота я не открою и город не сдам. В Эклузуме зовитесь кем угодно, но здесь булла великого наставника гроша ломаного не стоит, граф Эккехард. И хотя я понимаю, что ничего не добьюсь, все же должен об этом попросить: распустите войска, забудьте о претензиях на трон и возвращайтесь восвояси. Со своей стороны я сделаю все, чтобы король вас помиловал. Не забывайте, ваш младший сын — все еще заложник у рундов.

Ламонт Эккехард умело справился с бешенством, снова натянул привычную маску ледяного превосходства и снисходительно улыбнулся:

— Мы давно попрощались с Райнером. Для нас он уже мертв. И мы не отступимся.

— Скверно. Что ж, я пытался вас отговорить.

Ламонт Эккехард кивнул, и Альдор с удивлением заметил, что лицо его было печально. Неужели он надеялся заполучить город так быстро? Быть может, он пообещал своим союзникам и благодетелям за морем, что захватит власть малой кровью? Знал ли Великий наставник, что на самом деле происходило в Хайлигланде?

— Это не все, — сухо сказал мятежник. — Я пытался по-хорошему, клянусь. Но, видимо, придется действовать иными методами.

Он кивнул другому сопровождающему, к седлу которого было приторочено несколько мешков, и тот, отвязав их, вывалил на вытоптанную траву перед воротами их содержимое. С глухим стуком на землю падали головы гонцов, которых отправил Альдор. Эрцканцлер не выдержал и отпрянул в ужасе.

— Мы поймали всех до единого, — сказал Эккехард, наблюдая за реакцией защитников города. — Одного догнали аж под Роггдором — прыткий был малый. Я хочу, чтобы вы знали: никто не получит вашу весточку. Никто не узнает, что Эллисдор в осаде. По крайней мере, быстро.

— Гонцов было больше, — солгал Альдор. — Вы поймали не всех.

— Ой ли? Перед смертью эти ребятки нам кое-что рассказали. О том, сколько гонцов служат в Эллисдоре, где остальные, с какими поручениями уехали и сколько еще оставалось в столице… Несложная арифметика. Впрочем, кто я такой, чтобы лишать вас надежды. Как по мне, это довольно глупое чувство.

Эрцканцлер не ответил. Он молча смотрел на головы. Всех этих посыльных он знал лично еще со времен службы в Канцелярии. С некоторыми он даже преломлял хлеб, кому-то подносил воду напиться с дороги, принимал из их рук бумаги, слушал устные послания…

— Кстати, если вздумаете выпускать почтовых птиц, знайте, что у меня хорошо обученные соколы, — добавил Эккехард. — Даю вам время подумать. Скажем, три дня. Этого достаточно, чтобы как следует все взвесить и обсудить. Через три дня я буду ждать от вас посланника. Каким бы ни было ваше решение, мы не причиним ему вреда — клянусь именем Хранителя. — С этими словами мятежник поцеловал свой символ веры, а затем, словно вспомнив о чем-то в последний момент, поманил к себе оруженосца и, когда тот подъехал, что-то шепнул ему на ухо.

Юноша — еще совсем мальчишка с приплюснутым носом и россыпью веснушек — снял с пояса бархатный кошель и протянул его господину. Ламонт развязал тесемки, заглянул внутрь и, видимо, убедившись, что содержимое было в порядке, надел кошель на копье оруженосца и приказал мальчишке поднять его Альдору.

— Небольшой символический дар лично для вас, — пояснил лже-король. — Не бойтесь, я не стану оскорблять вас взятками! И все же надеюсь, что этот подарок заставит вас кое о чем задуматься.

Альдор переглянулся с Шварценбергом, протянул руку к наконечнику копья и опасливо снял кошель. Интуиция говорила, что делать этого не стоило, и все же любопытство взяло верх. Заглянув внутрь он, побледнел пуще обычного. Чутье не подвело.

— Что там, ваша милость? — спросил Шварценберг.

— Ничего. Ничего особенного.

Ламонт Эккехард широко улыбнулся на прощание:

— Три дня, эрцканцлер.

И, погарцевав среди отрубленных голов, пустил коня к лагерю. Фридрих на прощание отвесил шутливый поклон.

— Вот же самоуверенный хрен, — в сердцах выругался Ганс.

Альдор его не слышал. Ледяной страх скрутил живот, ослабели ватные ноги, вспотевшие ладони соскользнули с каменного парапета, и эрцканцлер начал сползать вниз. Слуга вовремя подхватил его.

— На вашей милости лица нет, — он снял с пояса мех с разбавленным вином и подал господину. Альдор сделал несколько глотков и с благодарностью кивнул.

— И все таки что же было в кошеле? — спросил Каланча.

Альдор на миг замолчал, выравнивая дыхание.

— Ничего особенного, — наконец ответил он. — Одна вещь, которая когда-то мне принадлежала. Мне нужно вернуться в замок. Ганс, пожалуйста, пригласи на сегодняшнее собрание командира «Сотни». Немедленно.

Он тяжело поднялся и поспешил прочь, оставив всех позади. Страх придавал сил, и Альдор шел по пешеходной галерее стены так быстро, что не заметил, как туман начал рассеиваться. Он вообще не мог смотреть в сторону лагеря мятежников, хотя понимал, что именно сейчас, особенно сейчас, должен это сделать. Любой ценой узнать состав и количество воинов, слабые места лагеря — сделать все, чтобы они не добрались до него. Убедившись, что за ним никто не наблюдал, Альдор достал кошель и вытащил содержимое, все еще надеясь ошибиться.

Не вышло. Сначала на его ладонь упал обручальный браслет работы латанийскийх мастеров — он принадлежал леди Батильде. Альдор узнал бы его из тысячи других — сам заказывал его для будущей жены. А следом на ладонь упал длинный светлый локон, отчего-то испачканный в крови. Альдор охнул — прядь волос тоже была срезана с головы Батильды. Женщины, которую он не любил, но которой был многим обязан. Женщины, от которой зависела его судьба как барона Ульцфельдского. Ибо эта женщина носила под сердцем его наследника.

Эккехард тоже знал, куда бить.

4.2 Сифарес

— Может все-таки объяснишь, что происходит? — Артанна озадаченно уставилась на красный сверток, что сунул ей в руки Медяк.

Симуз выглянул из-за угла, и, убедившись, что переулок был пуст, принялся спешно застегивать новенький, словно только что украденный из лавки торговца, алый плащ. В скупом свете фонарей ткань казалась багровой.

— Надевай быстрее, — бросил эмиссар, указав на ткань в руках вагранийки. — Нужно убираться отсюда.

Артанна инстинктивно обернулась в сторону, где остался дворец Эсмия, молча кивнула и принялась разворачивать длинный кусок алой материи. Из свертка на землю выпало что-то блестящее — отряхнув безделушки от песка, Артанна поняла, что это были медные булавки. В ее положении не пристало задавать вопросы, хотя то безумие, что происходило с ней этим вечером, все же требовало от Медяка мало-мальских объяснений.

— Черт! — зашипела она, уколовшись иглой, и слизала выступившую на пальце каплю крови. — У меня плохо выходит надевать все, что сложнее рубахи и штанов.

— Дай сюда.

Симуз защипнул материю возле ее плеча, в два счета обернул вокруг талии, перебросил через другое плечо вышитый край и ловко заколол булавками в нескольких местах. На ее голову он набросил покрывало из полупрозрачной ткани и закрепил такими же булавками — чтобы скрыть приметную седину.

— Поживешь здесь подольше — научишься. Подними руки. — Артанна послушалась, и эмиссар удовлетворенно хмыкнул. — Сойдет. А теперь бегом.

По опыту она знала: Симуз без причин не торопился. И все же у нее не укладывалось в голове, на кой черт уважаемому человеку, эмиссару, слуге одного из наиболее могущественных людей на материке и самой хитрожопой скотине из всех, кого она знала, приспичило выкрадывать ее из дворца собственного нанимателя.

Как всегда, Медяк появился внезапно. Возник на балконе из ночной тьмы, когда Артанна наслаждалась табаком и морским бризом после совместной трапезы с племянником. Фештан, вопреки воле матери, стал чаще захаживать в покои Артанны, приносил книги эннийских ученых о Ваг Ране и задавал кучу вопросов. Впрочем, ее было трудно назвать кладезем знаний: до отбытия в Хайлигланд она видела немного, а единственное возвращение в зрелом возрасте дало знания совсем иного толка. Человеческая природа всюду едина, будь ты хоть вагранийцем, хоть дикарем с Тирлазанских островов. Если ее чему и научил Заливар нар Данш, так тому, что людям доверять не стоит. Даже если они называются друзьями твоего отца. Даже если они — дети человека, с которым ты провела бок о бок половину жизни. Даже собственным племянникам.

О том, чтобы доверять Симузу, разумеется, речи тоже не было. Однако когда он влез по стене прямо к ней на балкон и позвал с собой, она отчего-то согласилась. Ни объяснений, ни причин — Медяк ничего ей не сказал. А затем, едва она открыла рот, чтобы задать вопрос, он погасил ее трубку, бросил веревку и приказал спускаться. И она послушалась.

Артанне всегда говорили, что у нее веретено в заднице, но она не ожидала даже от себя, что согласится на неизвестную авантюру так легко. С другой стороны, из всех ее нынешних знакомых Медяк больше всех тянул на роль товарища, а жизнь на вольных хлебах приучила ее доверять своим. По крайне мере, куда больше, чем незнакомцам. К тому же она уже на стены лезла от жизни под неусыпным надзором слуг Эсмия.

— Жизнь ничему тебя не учит, Арти, — шепнула она сама себе и, уложив длинный конец материи на плече, поспешила по переулку вслед за Медяком. По крайней мере, это было захватывающе. Но ей не хватало оружия. Без меча, кинжала или хотя бы гацонского кастета в слабо знакомом городе она чувствовала себя не в своей тарелке. Оставалось надеяться лишь на кулаки, Медяка да везение.

В отдалении звучал грохот, и шум стоял такой, словно во всем Сифаресе шли бои. Молча они миновали длинный переулок, свернули на слабо освещенную короткую улочку — заваленную повозками и ящиками так плотно, что едва протиснулись сквозь это нагромождение, и затем вышли к одной из площадей. Увидев происходящее, Артанна застыла как вкопанная.

Действительно, в городе что-то происходило. Сифарес то ли праздновал, то ли бесновался. Всюду были люди — светлокожие, смуглые и с кожей темной, как драгоценное дерево. Худые, толстые, высокие, коренастые, татуированные рабы и свободные граждане, они говорили на разных языках, но все пели и танцевали. Всюду гремела простая музыка — дудки, барабаны, откуда-то доносились звуки скрипки. Город даже пах иначе: зловоние потных тел забивали другие ароматы — пряностей с островов, сладких драгоценных масел, пьянящих южных цветов, разгоряченной кожи, жареного мяса, экзотических фруктов. От всего этого у Артанны закружилась голова, и Симузу пришлось придержать ее за плечи.

Одна женщина, темнокожая и с руками тонкими, как ветки, облаченная в красные ткани и причудливо расшитый тюрбан, неистово била по струнам незнакомого Артанне инструмента, и пела — о, как она пела, — высоко, чисто, но слов никак нельзя было разобрать. Голос ее, возносясь к самым крышам, терялся в гомоне толпы, что окружила певунью, и танцевала безумно, страстно, в необъяснимом едином порыве. И все они, все до единого, были облачены в красное. Плащи, платья, юбки, рубахи, бусы, тюрбаны, цветы в волосах — все пылало алым.

— Что… Что происходит? — выдавила из себя Артанна, придя в себя от увиденного.

Медяк подвел вагранийку к стене и дал отдышаться.

— Гло Вируни, — сказал он. — Праздник в честь Вирунии, эннийской богини любви. Хороший праздник. В этот день останавливаются войны, забывается семейная вражда, в тавернах не требуют платы за еду и выпивку… А еще в эту ночь каждый волен спать с кем пожелает — лишь бы избранник согласился. В эту ночь на улицах нет ни хозяев, ни рабов, ни страданий. Только любовь.

— Хороший праздник, — хрипло проговорила Артанна. — А кому помолиться, чтобы получить немного вина?

Медяк скосил на нее глаза.

— Некоторые вещи поистине неизменны. Ты только и думаешь, что о вине.

— О, зато ты у нас только туману напускаешь, чертов шпион! Зачем вытащил меня сюда и замотал в тряпки?

Не успела она моргнуть, как Симуз растворился в танцующей толпе. У стены на краю площади развернули несколько лавчонок: владелец одной бесплатно раздавал сладкие сухари, хозяин другой потчевал фруктами и ароматными травами, в третьей щедро делились ломтями сыра. Но эмиссар шел к другой. Там готовили и подавали месху — мелко нарубленное жареное мясо и овощи смешивали с пряным соусом и заворачивали в лепешку. В один из своих побегов Артанна уже пробовала это блюдо и едва не съела собственные пальцы — до того это оказалось вкусно. И недешево, если заказывать с курятиной. В Сифаресе месху на улицах ели все, у кого хватало денег на лепешки. Бедняки заменяли мясо кашей — Артанне доводилось пробовать и такое. И, следовало признать, она соскучилась по этой простой еде.

— Подумал, ты захочешь, — Медяк протянул туго завернутую лепешку Артанне и, отойдя к стене, чтобы не мешать пляскам, вгрызся в еще горячую лепешку. — Люблю этот праздник.

— Мог бы и заплатить, — проворчала вагарнийка, принюхиваясь к своей порции. Внутри точно было мясо — немыслимо для дармовой еды. Пахло божественно, аж под ложечкой засосало. — Можешь себе позволить.

— Если я дам торговцу денег в эту ночь, то смертельно его обижу. Считается, что чем щедрее ты будешь в праздник Вирунии, тем богаче она одарит тебя потом. — Эмиссар уплетал месху с такой скоростью, словно не ел три дня. Впрочем, глядя на него, Артанна могла предположить, что так оно и было. В последнее время Медяк выглядел неважно, хотя и старался держаться молодцом. Что-то явно его беспокоило, но поди допытайся, что именно. Особенно если он не желал об этом говорить.

— Итак, зачем мы здесь? — спросила Артанна, глядя на толпу. Пришлось повысить голос почти до крика — так здесь было громко. — Только не говори, что тебе больше не с кем поплясать и потрахаться в эту дивную ночь возможностей.

Эмиссар наградил ее снисходительным взглядом и вновь принялся за месху.

— Ну не томи, Медяк! — Артанна возвела очи горе. — Было б что серьезное, уже бы все уши мне прожужжал. В чем дело?

— Жа пожожжи, шенщина! — Скривив лицо, эмиссар с трудом проглотил большой кусок лепешки. — Я голоден как пес. Доем и расскажу, не горит.

— Ладно-ладно! — Артанна взмахнула рукой в знак примирения и случайно шлепнула на алый подол немного соуса. — Проклятье! Все хорошо в этой еде, но какая же она грязная.

— Съесть месху и не замараться — искусство. — Симуз покончил с лепешкой, облизал пальцы, вытер руки выуженным из-за пазухи платком и протянул спутнице. — Оставайся здесь, я сейчас вернусь.

Артанна ненавидела, когда он так делал. Для работы, которую выполнял Медяк, подобное наверняка было подспорьем, но ее неимоверно раздражали эти внезапные появления и исчезновения. Доедая лепешку, вагранийка привалилась к стене и наблюдала за праздником. Люди, что еще утром изнывали от жары, духоты, хозяйских кнутов и приказов, выглядели счастливыми, беззаботными и… свободными. Даже рабские клейма на щеках, казалось, побледнели — игра света, не иначе. Но в эту ночь отчего-то сам воздух был другим. Гремели песни, мелькали руки, ноги, лица — все смешалось в безумном танце. Артанна зачарованно пялилась на танцующих, позабыв даже о месхе. Обо всем позабыв. В кои то веки. Очнулась она лишь когда Медяк тронул ее за плечо.

— Добыл кувшинчик. Предупреждаю: это молодое абрикосовое, и оно коварно, как Эмиссариат.

— Я хочу туда, — проговорила Артанна, не сводя глаз с толпы на площади. — К ним.

— Плохая идея. Нам нужно в другое место.

— Выпить и покутить, Медяк. Мне это нужно. Ты же все равно потом все испортишь. Так что сначала пить и кутить.

Медяк пристально вглядывался в охваченных танцем людей, скользнул внимательным взглядом по стенам и крышам, точно искал слежку, еще раз глянул на Артанну и, убедившись, что в этой красной накидке она ничем не отличалась от других горожан, наконец, согласился.

— Ладно. — Он протянул ей кувшинчик, предлагая пить прямо из горла. — Пей, спляши, а потом я, с твоего позволения, все же перейду к делу. Только не перебарщивай. Ты нужна мне в здравом уме.

* * *

— Помнится, ты говорил, что здравый ум — это не про меня, — ухмыльнулась вагранийка и сделала щедрый глоток вина.

Симуз наблюдал за тем, как двигались жилки на ее шее, как медленно по этой шее стекали капли пролитого вина… Ему нужна была женщина. Стыдно признать, он и не помнил, когда в последний раз с кем-то спал. Три луны назад? Пять? Шесть? Какая разница? Даже в тот раз, когда он остался наедине с очаровательной служанкой, что шпионила для него в доме одного из Магистров, в голову все равно лезли мысли о Десари. Только и получилось, что наскоро облегчить животные позывы, да и то скомкано, почти без удовольствия. Симуз знал: ему не будет покоя, пока не выяснится, как помочь дочери.

И все же напряжение накопилось. Следовало выпустить пар, особенно в такую ночь. Он снова взглянул на Артанну — вагранийка сунула ему в руки кувшинчик с недопитым вином и умчалась в самую толпу, где ее тут же взяли под руки счастливые горожане. Один — высокий и крепкий с кожей, покрытой тирлазанскими татуировками, уже обхватил ее за талию и закружил в лишенном изящества, но страстном танце. Симуз отпил немного вина, продолжая следить за Сотницей. Охранять ее и следить за тем, чтобы она не навредила сама себе, стало для него привычкой. Он смотрел на веселящуюся вагранийку, слышал ее хриплый грудной смех, следил за руками, что обхватывали ее, подавали глиняные стаканы, кружили в танце, за юбками, бусами, вуалями, покрывалами — красными, как кровь. Алыми, как боль. Багровыми, как листва в его родном Канедане. От всего этого становилось лишь хуже. Низ живота сводило от вида полуобнаженных женщин, от танцев, от поцелуев и объятий — в эту ночь весь город отбросил мораль и стеснение прочь. Отбросила и Артанна, позволив тирлазанскому незнакомцу себя поцеловать, но тут же отпрянула, смутившись порыва.

Симуз чертыхнулся и сделал еще щедрый глоток.

Хохоча как безумная, Артанна буквально вывалилась из толпы ему на руки. Симуз выронил опустевший сосуд и поймал едва не потерявшую равновесие вагранийку. Артанна, следовало отдать должное ее реакции, кувшинчик подхватила.

— Натанцевалась?

— Спасибо, это было прекрасно. Но я хочу еще. С тобой.

— Хорошего по-немногу.

Артанна укоризненно на него посмотрела и внезапно улыбнулась. Симуз уже видел такую улыбку, и она не сулила ничего хорошего.

— Я хоть немного тебе нравлюсь? — прямо, как и всегда, спросила она. Если за что он ее и уважал, так это за прямоту.

В данный момент ему могла понравиться и косоглазая тирлазанская шлюха, отмахавшая три смены в порту. И уж лучше было связаться с такой красоткой, чем с Артанной нар Толл, даже если и на одну ночь. Симуз помнил ее Второго, Веззама, для которого эта неугомонная женщина стала роковой. Тот ваграниец и правда любил ее, да только любовь его была похожа на проклятье.

А то, что Артанне приспичило сейчас… Симуз знал, чем все это могло кончиться. И больше не хотел последствий.

— Нет, — ответил он.

В один миг улыбка на ее лице погасла, а в глазах промелькнуло нечто, чего эмиссар понять не смог. Наверняка разочарование. Вагранийка не проронила ни слова. Лишь, запрокинув голову, влила в рот последние капли вина.

— Пойдем. — Он потянул ее за руку и уводил прочь от площади по улице, украшенной гирляндами красных цветов и фонариками.

— С тех пор, как из Медяка ты превратился в Симуза, с тобой стало невыносимо скучно, — заметила Артанна. — Тебе стоит расслабиться.

— Ты не напрягалась — и вот что вышло.

Артанна резко остановилась. Эмиссар раздраженно обернулся, когда она дернула его за руку.

— Я прекрасно помню, чем все закончилось. Дня не проходит, чтобы не вспомнила. Я давно сама себя наказала. Но ты мог бы в кои то веки заткнуться на этот счет. В конце концов, ты втянул меня во все это. Ты и твой клятый Магистрат.

Здесь она была права. Многое произошло по его вине. Например, то, что она выжила. Но усугублять конфликт не хотелось. В конце концов, он устроил весь этот цирк с побегом и плясками затем, чтобы получить от нее то, в чем так нуждался.

— Извини, — Симуз поднял руки в вверх, словно сдавался. — Теперь мы можем идти? Нам и правда лучше поторопиться.

Артанна театрально охнула, а затем сорвала с головы покрывало, разметав седые волосы по плечам.

— О, извинения? От тебя? Немыслимо! И еще я хорошо понимаю, что сейчас отчего-то тебе понадобилась. Ты выкрадываешь меня из дворца своего хозяина, тайком выводишь в город — именно в день праздника, чтобы мы могли быстрее затеряться в толпе. Значит, не хочешь, чтобы прихвостни Эсмия нас заметили. Кормишь, поишь, даешь развлечься, хотя все это против правил, что он установил. Ты не просто вытащил меня из дворца, ты пытаешься расположить меня к себе. Зачем? — прошипела она. — Что происходит, Медяк? Отвечай сейчас же или, клянусь, я…

Эмиссар приложил палец к губам, выглянул из-за спины Артанны. В начале переулка показались люди. Один — в форме служителя Магистрата.

— Что…

— Заткнись. — Симуз прижал вагранийку к стене, в тень выступа, и, надавив ей на плечи, заставил чуть присесть, накрыл ее голову полой плаща, а сам навис, чтобы со стороны казалось, что они заняты вполне понятным для такой ночи делом. Мимо прошли двое — тот самый служитель Магистрата в компании разряженной во все оттенки красного хохотушки.

— Скоро объясню, — шепнул Симуз, оторвавшись от Артанны, когда угроза миновала. — За мной.

* * *

Он провел ее переулками, затем они вышли на широкую улицу и принялись подниматься выше, к кварталам богачей, но с другой стороны. После они снова свернули в темные проулки и петляли так долго, что Артанна отчаялась запомнить дорогу. Навстречу им то и дело шли ошалевшие от веселья люди, и эмиссар заставил ее снова надеть покрывало. Пару раз они едва не попались страже — к счастью, солдатам не было дела до обнимающейся парочки, которой они успешно прикидывались.

Наконец, Медяк остановился у неприметного двухэтажного дома.

— Заходи. — Он приоткрыл рассохшуюся дверь и жестом пригласил Артанну внутрь. — Быстрее.

Оказавшись внутри, Симуз аккуратно передвинул засов, прошел в комнату и взялся за огниво. Вагранийка замешкалась на пороге, осматривая помещение. Ставни пропускали немного света с улицы, но и смотреть здесь особо было не на что. Первый этаж представлял собой общий зал с печью и небольшой жаровней в центре. Вдоль стен были расставлены лавки и сундуки, к окну притулился щербатый стол. Тускло блестела медная посуда, на пыльных полках стояли глиняные плошки и стаканы. Крутая лестница вела наверх — должно быть, там располагались спальни. Дом явно не был жилым и выглядел запущенным.

— Помочь? — предложила вагранийка, глядя на старания Медяка высечь искру.

— Нет. Присядь пока.

Огонь в жаровне наконец-то занялся, Симуз положил несколько тонких лучин, а затем принялся зажигать свечи.

— Чей это дом?

— Мой.

Артанна недоверчиво взглянула на него.

— Насколько мне известно, ты живешь в другом месте.

— Верно. В Эмиссариате и в особняке, даврованном мне Эсмием, в Верхнем городе. Но об этом, — Медяк обвел воздух вокруг себя, — никто не знает. Я выкупил его лет пять назад.

— Зачем?

— Разве у тебя в Гивое не было схронов?

— Разумеется, были. Но не все, чем я там занималась, было вполне законным. Выходит, ты иногда прячешься от господина.

— Магистру не обязательно знать обо всем, что я делаю. Собственно, поэтому мы здесь.

Артанна сняла с головы покрывало и расстелила его на лавке. Усевшись поудобнее, она закинула ногу на ногу и уставилась на эмиссара:

— Итак?

Медяк вытащил из-под стола опасно шатающуюся табуретку и уселся напротив гостьи. Алый плащ он тоже стянул и предусмотрительно бросил на пыльное сидение.

— Я не очень гостеприимный хозяин, как видишь. Впрочем, мы здесь ненадолго: под утро тебя хватятся, а мне еще предстоит вернуть тебя обратно незамеченной.

Артанна достала из поясного кошеля кисет с курительными принадлежностями и принялась набивать трубку.

— Тогда ближе к делу. Ты замыслил что-то против Магистра?

— Нет. Однако есть подозрения, что вскоре он замыслит что-нибудь против меня. — Медяк поднес Артанне лучину и помог прикурить. — Все немного сложнее, и я начну сначала.

— Как пожелаешь.

— У меня есть дочь, зовут Десари. — Артанна удивленно вскинула брови. Вот уж от кого она не ожидала семейных привязанностей. — Волею судьбы и моими ошибками, Десари — внучка Эсмия.

Вагранийка застыла с поднесенной ко рту трубкой.

— Ты серьезно?

— Нет, черт возьми! Это все шуточки, мать твою. Да, серьезно! — Симуз затараторил громким шепотом. — Пятнадцать лет назад я стал служить Эмиссариату, тогда Эсмий выкупил меня у Рех Герифас. Поначалу занимался всякой мелкой работенкой, но вскоре Магистр заметил мои таланты, стал давать задания поинтереснее, а после и вовсе приблизил к себе. Я стал чаще бывать во дворце, иногда сопровождал и охранял его дочь Верению — по ее просьбе. Вскоре наше общение перешло границы допустимого. Так всегда бывает, когда красивая госпожа скучает, а молодой слуга готов на все, чтобы ее утешить.

Сотница качала головой и теребила в руках трубку, не веря своим ушам.

— Да это почти как в какой-нибудь древней трагедии! Не ожидала от тебя романтических историй.

— Это и правда стало трагедией, — глухо отозвался он. — Я был молод и наивен. Верения тоже отдалась чувству со всей страстью, на какую была способна. Она даже тайком приняла Путь и хотела бежать со мной в империю… Боги, какие глупости! Если бы я тогда знал, чем все это закончится… — Его голос сорвался, Симуз обхватил голову руками. Артанна знала, что Медяк был чертовски хорошим актером, но в этот раз надрыв в его голосе показался ей до надрыва искренним. — Но тайное вскоре стало явным. Однажды беременной женщине становится трудно скрывать положение. Когда все вскрылось, во дворце Магистра был большой переполох, но Эсмий сделал все, чтобы слухи не ушли дальше. Меня бросили в темницу и должны были казнить, Верению — удалили в Даджират: срок был такой, что прерывать беременность стало опасно, но и оставить ее в Сифаресе Магистр не мог. Моя судьба была решена, но каким-то чудом Верении все же удалось уговорить отца не убивать меня, пока не родится ребенок. До сих пор не могу понять, почему он тогда поддался на ее уговоры. Наверняка потому, что, даже опозорив себя и весь Дом Флавиес, она оставалась его единственной и любимой дочерью. — Симуз печально улыбнулся. — Знаешь, а ведь с годами я начал понимать его. Что бы ни сделала Десари, я всегда ее прощу. Потому что она — лучшее, что есть у меня в жизни. Мое единственное сокровище.

Артанна кивнула.

— Тебе виднее. У меня нет детей, но… Когда появился Фештан, даже пусть он и ведет себя как последний засранец, на него невозможно долго сердиться. И я очень боюсь его потерять, пусть мы и не близки. Думаю, мне понятно, о чем ты. И все же я ничего не слышала о Верении Флавиес даже от Магистра. Полагаю, все закончилось печально.

Жестом Симуз попросил у нее трубку. Вдохнув дым он поморщился с непривычки, но сразу же вдохнул еще.

— Она умерла на следующий день после того, как на свет появилась Десари. Роды были преждевременными и тяжелыми, а Верен была слаба. Возможности эсмия не помогли: врачи так и не смогли остановить кровотечение. Она умирала долго и мучительно, а я сидел в темнице, и не мог быть с ней рядом, взять за руку… Эсмий даже не позволил мне ее увидеть напоследок.

Голос Медяка звучал как шелест, и Артанна осознавала, что даже сейчас, по прошествии стольких лет, он все равно не мог смириться с произошедшим. В этом она как раз хорошо его понимала: у нее тоже были воспоминания, что не блекли со годами.

— Десари… — медленно повторила вагранийка, выпустив тонкую струйку дыма. — У имени другое окончание, не как у имен знати. Выходит, Магистр все же не признал ее наследницей? В противном случае была бы… Десария?

— А ты уже хорошо вникла в тонкости языка, — отметил Медяк. — Все так. Пока она официально не признана Магистром. О существовании Десари вообще почти никто не знает. Но очень скоро это может измениться — кое-что случилось. — Он уставился на Артанну в упор. — Мне нужна твоя помощь. Не думал, что когда-нибудь скажу это, но мне действительно больше не к кому обратиться.

— Что ж, Медяк, — Артанна разглядела за напускной собранностью так хорошо знакомое ей отчаяние. — У нас с тобой нет поводов для симпатии, да и доверять тебе будет только идиот. Ты служишь людям, которые хотят меня использовать, и плевать им на все прочее. Ты тот еще подлец, но все же не полное говно. И ты мне помог, а такое я не забываю. Выкладывай, что тебе нужно, но для начала ответь на один вопрос. И ответь честно, даже если очень захочется солгать. Мне нужна только правда.

— Хорошо.

— У меня в Гивое был лекарь, звали Рианосом. Беглый эннийский раб. Он погиб, когда ты появился в городе. Тогда я мало понимала в вашей братии, но сейчас картинка в голове начала складываться. Понимаешь, к чему я веду?

— Я убил мальчишку, да.

— Ты… — Грудь Артанны стиснуло, и у нее перехватило дыхание. — Он был моим другом, рыжий ты мудак.

— Я думал, ты давно сама догадалась, — на лице эмиссара мелькнуло удивление. — Он был беглецом. Я поступил так, как обязан действовать всякий эннийский гражданин. В любом конце света, в любой точке мира. Беглеца ждет смерть. Я понимаю, что от моих слов легче тебе не станет, но парнишка знал, на что шел, когда бежал отсюда. Не я, так какой-нибудь другой энниец обязательно бы до него добрался. Это было лишь вопросом времени. Но я сожалею. Действительно сожалею.

Артанна снова вдохнула дым.

— У тебя есть друзья, Симуз?

— Один. И он очень далеко отсюда.

— И каково тебе жить без него?

— А тебе? Когда все твои друзья либо погибли, либо предали тебя. Ты сама знаешь, каково.

Вагранийка печально улыбнулась.

— Когда-то и нас я считала друзьями. Ты всегда вел себя как дерзкий сукин сын, но, черт возьми, именно это мне в тебе и нравилось. Хотя порой бесило изрядно. И все же я хотела быть тебе другом. До того, как… — Она осеклась. Незачем было ворошить прошлое, особенно сейчас, когда безысходность привела к ней человека, который умел находить выход из любой ситуации. Кем бы она стала, отказавшись помочь ему сейчас? — Так о чем ты хочешь попросить?

Эмиссар недоверчиво на нее покосился.

— Ты все еще готова мне помогать? После всего?

— Я давно сложила два и два и поняла, что ты убил Ри. — Вагранийка развалилась на скамье и пожала плечами. — Просто хотела понять, насколько тебе приперло. Как бы то ни было, воскрешать людей не умеют даже ваши магусы. А раз так, давай думать о живых. Во что ты хочешь впутать меня на этот раз? Будем спасать твое сокровище? Ведь в все дело в твоей дочке?

— Да.

И он рассказал ей все, что мог. О ее страданиях, непонятных видениях, кошмарных снах и вечной слабости. О той силе, что начала просыпаться в неокрепшем девичьем теле, о боли, что оно испытывало, и о страхе, что сковывал Симуза каждый раз, когда у Десари случался новый приступ. О том, что вся его преданность Эсмию держалась на одном маленьком человечке. И о том, что этот человечек был для него важнее всего на свете.

— Ну и денек… — Артанна выбила истлевший табак из трубки и, прочистив ее, принялась набивать заново. — Я уж думала, ты не сможешь меня удивить. Но такое нарочно не придумаешь. Ты уверен, что фхетуш может помочь ей?

— Мой источник из магусов надежен..

— А он сказал, что фхетушу нужно сделать? И как?

— Увы, нет.

— Потому что я понятия не имею, как пользоваться своим даром. С магусами все понятно: есть сила, причем обычно понятного толка, и становится очевидно, как ее использовать и куда направлять. А я что? Просто человек, которого не берет колдунство магусов. Это просто есть. Даже не сила, не дар — так, особенность. Я лишь живу с этим и ничего не могу сделать.

— Я кое-что раскопал в архивах о фхетушах. К сожалению, книги нельзя вынести из библиотеки Магистра, но ты можешь попробовать найти нужные. Они написаны на антике, разберешься. Если кратко, там выводится теория, что фхетуш не только невосприимчив к колдовскому воздействию, но и способен при должной концентрации блокировать его у магуса.

— Как мило, — отозвалась Артанна. — И твоя идея — приставить меня к девочке, чтобы я каким-то образом попробовала заблокировать силу, что ее терзает?

Медяк кивнул.

— Других мыслей у меня нет.

— У меня тоже. Ладно, будем пробовать.

— Эсмий ни о чем не знает. Пока что. И я прошу тебя сохранить все, о чем мы говорили и все, что сделаем, в тайне.

— Боишься, что Эсмий сократит семейные посиделки до дедушки и внучки?

— Пока я жив, у него не выйдет.

— Интуиция мне подсказывает, что все это закончится не лучше, чем моя поездка в Эллисдор.

Эмиссар нахмурился и снова приложился к трубке.

— Я боюсь не только за ее жизнь, но и того, как Магистр будет применять способности Десари. Она смышленая и добрая девочка, но безоговорочно верит Эсмию. И сделает все, что тот попросит. Я не хочу, чтобы он начал ее использовать. Нужно, чтобы Десари сама решила, применять свой дар или нет, когда вырастет. Я лишь хочу ее защитить.

Артанна взяла поданную трубку и постучала мундштуком по ребру ладони.

— Хорошо. Я помогу тебе.

— Спасибо. — В голосе Симуза не было радости, лишь усталость.

— Ради девчонки, не ради тебя, — уточнила она. — Десари не выбирала свою судьбу, а мое размякшее женское сердце не выдерживает таких историй. Ты, — Артанна ткнула на Медяка пальцем, — все еще в моем списке отъявленных засранцев.

— Я этого не забуду. И однажды отплачу. Клянусь.

Вагранийка тихо рассмеялась, и втянутый ею дым пошел ноздрями. Она взглянула на запертые ставни — ей почудилось какое-то движение возле окна. Возможно, просто тень от дерева. Артанна долго всматривалась, пытаясь увидеть что-то еще, но тщетно. Показалось.

— Э-хе, твой долг будет оплачен в день, когда ты пошлешь своего хозяина ко всем чертям. Зуб даю, он не за горами. — Она поднялась со скамьи. — А теперь пойдем обратно. Скоро наверняка рассветет.

Эмиссар молча кивнул, погасил свечи и жаровню и направился к выходу. Выйдя на улицу, Артанна глубоко вдохнула ночной воздух.

— Эй, Медяк, может еще подружимся? — ткнув его в бок, спросила она.

— От близкого знакомства с тобой люди мрут, как фруктовые мухи.

— И не поспоришь.

Симуз плотно закрыл дверь, навесил простенький замок — сложный привлек бы лишнее внимание к дому. Переулок был пуст. Артанна снова обернула волосы алым покрывалом, обронив медную булавку, но решила, что и так сойдёт.

— Пойдем, — Медяк легонько толкнул ее вперед. — Нужно спешить.

Она двинулась вверх по улице и обернулась лишь один раз, когда ей почудилось какое-то движение возле дома, что они покинули.

— Погоди, — Артанна развернулась и направилась обратно к дому. — Я, кажется, кое-что оставила у порога.

Она спешно пересекла улицу и, сев на корточки, принялась шарить руками по песку. Ей точно не почудилось — она помнила, что уронила булавку, когда набросила ткань на волосы. И проклятая медяшка совершенно точно должна была быть прямо здесь. Артанна принялась шарить в других местах, но ничего не нашла. Не могла же она исчезнуть сама по себе.

— Что такое? — Симуз подошел и склонился над ней.

Вагранийка подняла глаза на спутника:

— Я может и не матер-шпион Эмиссариата, но теперь почти уверена, что за нами следили.

4.3 Миссолен

— Ваша светлость! Господин, проснитесь!

Голос Ихраза вырвал Демоса из дремы, в которую он смог провалиться лишь недавно. Энниец мягко, но настойчиво тряс его за плечо. Канцлер распахнул глаза, скользнул взглядом по соседней подушке — привык проверять, не потревожил ли жену очередным ночным пробуждением. Но тут же вспомнил, что Виттория отправилась в Ньор вместе с императорской семьей и другими фрейлинами. Окончательно проснувшись, он уставился на помощника:

— Который час?

— До рассвета еще далеко. Простите, что разбудил, господин. Прибыл человек из Эклузума. Брат Ласий. Настаивает на личной встрече.

«Что же там случилось, если наш яйцеголовый любитель древнеэннийских трактатов не смог дождаться утра?»

Бывший старший дознаватель Коллегии особых положений, ныне занимавший обманчиво скромную должность представителя Эклузума при императорском дворе, являлся, пожалуй, самым невозмутимым и рассудительным человеком из всех, кого знал Демос. За ним не водилось привычки вламываться в покои канцлера среди ночи.

— Зажги пока свечи. Я скоро к нему выйду. И помоги мне одеться. — Демос нашарил трость и, оперевшись, принялся шарить рукой по столику в поисках кувшина с водой. После отъезда Виттории снова начинало болеть колено.

«К дождю. Но хотя бы мигрени не беспокоят с тех пор, как я принял свой опасный дар».

Без Виттории здесь стало пусто. Порой Демос удивлялся, насколько успел прикипеть к супруге. И дело было вовсе не в ее удивительной способности исцелять раны и снимать боль: за эти пару лет между ними установилась настоящая близость, а это врачевало душу куда сильнее.

— Он объяснил, что случилось? — Канцлер сделал несколько глотков воды и, сбросив ночной колпак, принялся надевать вчерашнюю одежду. Ихраз быстро стер пыль с кожаных туфель и подал господину. Демос принюхался к сорочке и скривился. — Могла быть и посвежее.

— Сейчас принесу другую, господин.

— Полно вам, лорд Демос. — Лысая голова брата Ласия показалась в дверях опочивальни. — Великий наставник как-нибудь смирится с вашим внешним видом. Прошу, быстрее.

«О, так мы едем в гости к самому Ладарию? Еще интереснее».

Глядя на Ласия, казалось, что у бога не хватило красок, когда он брался за его создание. Мужчина неопределенного возраста, невыразительной внешности, но чрезвычайно опасных талантов — вот кем был бывший дознаватель. Кроме того, он оставался единственным влиятельным лицом в Эклузуме, которое приняло сторону Демоса во времена безвластия. Пусть и тайно.

— Экипаж, как я понимаю, уже подан? — улыбнулся канцлер, вспомнив времена, когда Ласий заезжал за ним едва ли не каждый день и отвозил на тайные встречи с Великим наставником. — Все тот же, полагаю?

Лицо церковника оставалось спокойным, как озеро в штиль.

— На сидениях даже есть подушки, способные угодить самому чувствительному заду, — отозвался он, в свою очередь напоминая о давнишних жалобах Демоса во время их совместных поездок. — Вашей светлости не о чем беспокоиться. Слуга тоже может поехать, но безоружный. — Демос кивнул на трость и вопросительно взглянул на церковника. — Ее можете взять, хотя я догадываюсь, какой сюрприз внутри этой диковинки.

— О, жест доброй воли?

— Для вашего спокойствия, не более. Сейчас вашей светлости может угрожать что угодно, но не Эклузум.

«Ох уж эта его манера говорить намеками. Итак, меня вызывают среди ночи в оплот бывшего врага, но при этом не собираются вредить или заключать под стражу — в противном случае Ласий меня бы предупредил. И все же угроза существует. Но не мне. Тогда кому? Ладарию? Всему Эклузуму? Столице?»

Демос спешно натянул камзол, намереваясь застегнуть его уже в пути, и кивнул Ласию:

— Мы готовы.

— Экипаж ждет у выхода в западной части сада. Сегодня нам лучше не попадаться на глаза.

«А то я не понял!»

* * *

Миссолен ворочался под затянутым плотными тучами небом, словно страдавший от жара больной. Ущербная луна размытым пятном зависла над главным собором империи, и облака в эту ночь нависли над городом так низко, что в них спрятался шпиль Святилища. Столица, чьи ворота захлопнулись с появлением первых вестей о чуме в окрестностях, все еще надеялась, что мор обойдет ее стороной. И хотя ни об одной вспышке болезни Малому совету так и не доложили, Демос знал, что это лишь вопрос времени. Перенаселенный, излишне гостеприимный к чужеземцам Миссолен был слишком соблазнительной жертвой для морового поветрия.

«Возможно, кто-то из зараженных успел проскочить и спрятался где-то в бедняцких кварталах. Возможно, болезнь уже начала поражать несчастных, а до нас просто не дошли вести. Эпидемия всегда начинается именно там. Быть может, кто-то из больных попробует тайно пробраться в город с воды — и тогда жди беды в восточной части города. Но смерть обязательно придет, и смерть жуткая. Лишь бы она не добралась до Ньора».

Со своей стороны Демос сделал все, чтобы защитить город от проникновения чумы: выделил карантинные зоны для новоприбывших, жертвовал общинам, занимавшимся уходом за больными, спонсировал приюты и деятельность молодых врачей. Зная о том, что этот недуг передается от человека к человеку, он распорядился закрыть общественные бани и рынки, временно запретил театральные представления и празднования. Приглашенные ко двору лекари составили рекомендации для горожан, и глашатаи ежедневно разъезжали по улицам, напоминая о важности соблюдения предостерегающих мер — но едва ли оцепеневший от ужаса народ к ним прислушивался. Демос лично поднял все хроники, в которых упоминались эпидемии чумы и, сопоставив факты, продавил в Малом совете указ о массовом истреблении крыс. Город обещал щедрую плату за каждую дюжину убитых грызунов. Но Демос знал, что рано или поздно этих усилий все равно окажется недостаточно.

Неприятнее всего его удивила реакция Эклузума. Великий наставник — человек, которого простой народ считал едва ли не святым при жизни, наместником самого Хранителя на бренной земле… бездействовал. И без того закрытый от простолюдинов град церковников ныне был похож на обороняющуюся крепость. Лишь расположенные в других концах столицы монастыри и Святилища продолжали вести службы, но делали это все с меньшей охотой.

«Путь учит любви, милосердию и жертвенности. Призывает помогать ближнему даже в самый трудный час. Но что делают те, кто проповедует это учение? Запираются в своих церквях. Отворачиваются от страждущих, объясняя происходящее лишь божьей волей. Но смилуется ли бог над ними самими, когда настанет час?»

Лишь в паре Святилищ наставники согласились включить в проповеди советы, что помогут избежать болезни, да и те вскоре отменили службы, ибо каждая проповедь собирала людей в одном небольшом помещении, а это могло привести к распространению болезни.

Миссолен почти замер. Горожане попрятались по домам, но торговля еще кое-как шла. Работали лавки, пекся хлеб — людям нужно было что-то есть. Недостатка пищи столица пока что не испытывала, и все же изобилие не могло длиться вечно.

— Поделитесь причиной такой срочности? — обратился Демос к монаху. Из окна канцлер увидел, что экипаж свернул с главной улицы на запад и медленно катился по узкой улочке, объезжая парадную часть Эклузума.

— Разве вы еще не догадались? — прошелестел брат Ласий. — Великому наставнику нужна ваша помощь.

— Какая честь! — съязвил Демос. — И скольких усилий ему стоило переступить через гордыню и решиться на такой шаг?

Монах устало вздохнул и поскреб череп. Хранивший безмолвие Ихраз спрятал недобрую улыбку в уголках рта, и Ласий косо на него взглянул. Не доверял.

«Кажется, Ихраз впервые окажется в Эклузуме после своего несостоявшегося предательства. Интересно, что он чувствует, вспоминая то, как все закончилось? О чем думает? О мести? О сестре, что погибла, став жертвой его неправильного выбора? Мы почти не разговаривали откровенно с тех пор, как все случилось. Прошло полтора года, и за все это время Ихраз и словом не обмолвился о Лахель».

Энниец почти не изменился после гибели сестры. Лишь потухшие, мертвые глаза да одержимость службой выдавали его бесконечное одиночество. С той поры для него не существовало ничего, кроме череды выполняемых поручений. Ни собственных желаний, ни стремлений — больше не для кого было стараться. Ничего не осталось. Ихраз жил долгом и одними лишь желаниями своего господина, поставив на остальном надгробный камень.

— Воздержитесь от острот, лорд Демос, — тихо сказал церковник. — Дело не только срочное, но и крайне деликатное. Увы, на этот раз у Эклузума действительно связаны руки. Я кратко изложу суть, но детали вы узнаете по прибытии.

— Слушаю.

— Этим вечером к пристани Эклузума причалила лодка. Некий рыбак привез женщину с ребенком. Одета она была богато, но облачение было изрядно потрепано. Дама заявила, что она — баронесса Лисетта Тьяре, фрейлина императрицы, а ребенок — ее дочь.

Канцлер недоверчиво взглянул на Ласия:

— Насколько я могу судить, двор Изары уже должен был прибыть в Ньор.

— Верно. Стража Эклузума немало удивилась таким гостям, но доложила куда следует. Прибывших задержали и отправили на карантин. Позже я лично опознал даму — это действительно баронесса Тьяре. Женщина настолько красивая, что трудно осуждать слабость вашего брата и ту внебрачную связь.

«Мог лишний раз не напоминать о позоре моей семьи».

— Это дела прошлого, — отмахнулся канцлер. — Каким образом она оказалась в лодке? И где в таком случае остальной двор?

— Леди Лисетта рассказала занимательную историю. По ее словам, караван императрицы успешно обогнул озеро Ладрис, после чего свернул на север. В тех местах сходятся два тракта: один ведет к горам, на Ньюр и Тиррайю, другой — на юг, в Гайенху. Там много деревень, что живут на доходы от путешественников и купцов. Тракт неплохо охранялся и считался безопасным. Однако удивило дам не это. Местность, что ранее источала гостеприимство, стала недружелюбной. По словам баронессы, мор еще не добрался до тех мест, однако люди смотрели на всех проезжавших с неприязнью.

Демос пожал плечами:

— Неудивительно. Сейчас каждый путешественник может нести смерть. Одного больного достаточно, чтобы погубить целое поселение.

— Но у всего есть предел, — отозвался Ласий. — Узнав, что перед ними знатные дамы, жители бросились на караван с криками о божьей каре, наказании господнем за роскошь и необходимости в покаянии. Охрана поступила правильно: как только местные проявили агрессию, экипаж с императорской семьей и небольшим отрядом воинов тут же погнал лошадей вперед. Кареты с фрейлинами и обозы с вещами отстали. Началась стычка с деревенскими, по итогам которой оставшаяся стража пала, а дам схватили. К счастью, императору и его матери удалось уйти.

Монах рассказывал о случившемся ровным, лишенным всяких эмоций голосом, но Демоса прошиб холодный пот.

— Моя жена… — прохрипел Демос, не совладав с чувствами. — Ее тоже…

Брат Ласий лишь покачал головой.

— По словам баронессы, она была в экипаже Изары. У императора начался жар, и леди Виттория вызвалась помочь с лечением. Ей удалось спастись.

— Слава Хранителю. — Демос едва не сполз на подпрыгивающий пол от внезапно накатившей слабости.

Бывший дознаватель с укоризной посмотрел на канцлера.

— Знаю, у вас мало причин жаловать служителей Пути и еще меньше поводов для симпатии к Коллегии. И хотя моя биография полна деяний, за которые Хранитель не похвалит, все же я не изверг и не получаю удовольствия от чужой боли. — Брат Ласий наклонился вперед так, что их с Демосом носы едва не соприкоснулись. — Поверьте, если бы с вашей супругой что-то случилось, я бы доложил об этом еще быстрее и сделал все, чтобы ей помочь.

Экипаж остановился, снаружи послышались тяжелые шаги и звон металла. Спустя мгновение дверца открылась, и Демос увидел рослого брата-протектора.

— Ваша светлость. Брат Ласий, — ухнул рыцарь, тихо бряцнув кольчугой. Ихраза он проигнорировал. — Вас ждут.

* * *

«Сколько святости в одном тесном кабинете! Удивительно, что он еще не засиял как днем».

Ихраза оставили за дверью, и Демос, оказавшись в окружении церковников, бегло оценил обстановку. Помещение, в которое его привели, уступало знаменитому Гранатовому кабинету Ладария и размерами, и убранством. Оно располагалось на нижних этажах — точной дороги канцлер не запомнил — и явно не предназначалось для приема важных гостей. Низкие арочные своды, узкое стрельчатое оконце, стены белили еще при Таллонии Великом. Скудная мебель была старой, но добротной: на столах сохли старательно украшенные листы с витиеватыми буквицами — труд переписчиков, полки уставлены множеством банок темного стекла, глиняных горшочков, в подписанных деревянных ящичках покоились краски и писчие принадлежности.

Великий наставник Ладарий внимательно изучал один из переписанных листов и оторвался от своего занятия лишь когда за Демосом закрылась дверь.

— Канцлер.

— Ваше святейшество.

«Все еще старается делать вид, что важность моего присутствия преувеличена?»

Брат Ласий пропустил Деватона вперед и жестом пригласил сесть на устланную тонким ковриком лавку, поклонился Ладарию и обменялся кивками с главой Коллегии. Наставник Рувиний, прозванный Черным грифом за любовь к темным рясам и внешнее сходство с хищной птицей, впился в канцлера немигающим взглядом.

— Хорошо доехали, лорд Демос? — лишь из любезности спросил он.

— Все в порядке, благодарю. Брат Ласий кратко посвятил меня в суть произошедшего, но у меня остались вопросы.

— Поверьте, у нас тоже. — Ладарий устало потер глаза. В скупом свете церковных свечей он выглядел дряхлее обычного, а халат, надетый поверх нижней рясы, выдавал, что новости застали главного церковника уже в опочивальне. — Эклузуму нужно ваше содействие.

«Хочется съязвить и поплеваться ядом, но с этим успеется. Ладарий слишком меня ненавидит, чтобы дергать по пустякам. Если он обращается за помощью сейчас, значит, исключительная проблема требует поистине исключительных решений».

— Редкий случай, — не удержался канцлер, достал из кармана кисет с курительными принадлежностями и вопросительно взглянул на церковников. Ладарий равнодушно взмахнул рукой, а Черный гриф даже снизошел до того, чтобы подать лучину.

«Какие любезности, с ума сойти!»

Пока Демос набивал трубку, Рувиний взял слово:

— Произошедшее с императорским караваном возмутительно, но, увы, не беспрецедентно: история знает случаи, когда простолюдины нападали на собственных владык, убивали их и грабили. Причин тому множество: деспотизм и жестокость сюзеренов, голодные времена, недовольство реформами и налогами… Однако то, что рассказала баронесса Тьяре, выбивается из общей картины.

— Как леди Лисетте удалось бежать? — спросил Демос и поднес лучину к свече.

— По ее словам, она воспользовалась суматохой боя и, взяв дочь, сразу бежала в близлежащий лес. Дама шла вдоль берега озера, пока не наткнулась на одинокого рыбака. Старик пожалел их и согласился отвезти в Миссолен. Хотя, по моему мнению, решающее слово сказал медальон с изумрудом, что баронесса отдала ему в благодарность за помощь. — Черный гриф вытащил из поясной сумочки драгоценность и положил перед Демосом, поежился от сквозняка, плотнее запахнул шерстяную накидку и навис над столом, отчего стал еще больше похож на птицу. — Украшение мы все же забрали и заплатили серебром. Негоже простолюдину владеть такими вещами.

— Что сталось с остальными дамами?

— Скоро выясним. Отряд выезжает на рассвете.

— Мои гвардейцы нужны?

— Пригодились бы, — проворчал Ладарий. — Неизвестно, чего ожидать от людей, осмелившихся напасть на императора. Впрочем, есть догадки. Вспомните, с какими словами деревенские пошли на караван. Кара за грехи, наказание за роскошь и расточительность, покаяние…

— Где-то я уже это слышал, — проговорил Демос.

— Вы намекаете на еретика Аристида, под влияние которого попал мятежный король Хайлигланда, — понимающе улыбнулся Великий наставник. — Но это не его происки. Наш зачинщик гораздо ближе.

— Мне известно, что Аристид отправил нескольких проповедников в империю сеять ростки новой веры. Добрались не все, а те, кому повезло, скоро встретились с моими людьми. Но Хайлигланд мог прислать и других.

— Вам знакомо имя брата Альбумуса? — спросил Черный гриф.

Демос откинулся назад, выдыхая клуб дыма в потолок.

— Наслышан. Настоятель одного из северных монастырей и автор нескольких известных трудов по богословию. Мне говорили, что это человек блестящего ума, чье красноречие некогда покорило даже покойного императора.

— Да, Маргий высоко ценил труды брата Альбумуса, — согласился Ладарий. — Настолько высоко, что просил у меня за него. Собственно, именно поэтому Альбумус стал настоятелем обители в Тордоге.

— Видимо, вы не настолько разделяли восхищение Маргия, раз отправили его в дыру на границе Ваг Рана, Освендиса и Бельтеры.

— Наоборот, возлагал большие надежды. Вы верно отметили, это место — сущая дыра. Предыдущий настоятель больше интересовался наполнением винных погребов бельтерианскими редкостями, нежели развитием монастыря, и мне нужен был человек, способный поставить там дела на лад. Забегая вперед, скажу, что за пять лет Альбумус превратил его в процветающий монастырь, настоящую жемчужину запада империи. Но блеск этой жемчужины был ледяным.

Демос с сомнением покосился на церковника:

— Не понимаю метафоры.

— Брат Альбумус — аскет, — пояснил Черный гриф. — Его понимание следования Пути, скажем так, со временем приобрело слишком радикальные черты.

— Выходит, они с Аристидом — два сапога.

— Отнюдь, — покачал головой Великий наставник. — То, чем занимается брат Аристид — чистой воды ересь. Даже если не принимать во внимание его идеи об отказе от некоторых обрядов и закрытии монастырей, основной вред от Аристида в том, что он и его последователи иначе трактуют Священную книгу и именно свою трактовку переводят на другие языки. И лишь за это по нему давно плачет костер. — Ладарий закашлялся и продолжил севшим голосом. — Альбумус, напротив, не еретик, но ретроград каких поискать. Он великолепно образован и прекрасно разбирается в богословии. Все его проповеди основываются лишь на изначальном тексте Священной книги. Став настоятелем в Тордоге, он повел обитель к свету путем всевозможных ограничений, ужесточения правил и сурового наказания за провинности. Любого другого на его месте через какое-то время аккуратно бы задушили или подстроили случайное падение в реку… Но харизма Альбумуса была настолько сильна, что ему удалось повести за собой монахов — людей, что еще вчера игнорировали пост, лили вино рекой и не гнушались обществом женщин. Признаюсь, навестив обитель спустя пару лет после появления в ней Альбумуса, я был поражен. Дисциплина, аскетизм, соблюдение заветов… Но радовался я рано.

— Полагаю, протеже Маргия слегка увлекся святостью и на одном Тордоге не остановился.

Великий наставник отрешенно глядел в одну точку, продолжая рассказ.

— У Альбумуса есть лишь один грех — гордыня. Трудно найти большего праведника и радетеля веры, чем он. Шли годы, и это сыграло с ним злую шутку. И с теми, кто его возвысил.

В голосе Ладария звучала искренняя печаль, смешанная со старой болью, следы которой он даже не пытался сейчас утаить. Демоса это поразило.

«Удивительно. Хранитель милостивый, да эта старая перечница еще способна на чувства!»

— Вскоре молва о великом праведнике распространилась так широко, что в Тордог начали стекаться паломники. Помимо священных реликвий, что хранились в обители, людей привлекали проповеди Альбумуса. Говорили, что во время его выступлений люди впадали в экстаз и были готовы на все ради его благословения. И Альбумус начал этим пользоваться.

— Набрал нерегулярную армию праведников?

— Можно и так сказать. Установил во всем Тордоге новый порядок. Его всегда привлекала идея общественного правления. Удивительным образом наместник в Тордоге скончался, и вместо него горожане создали народный совет. Теперь весь город жил по правилам монастыря, и тордогцы, опьяневшие от божественной любви, следовали всем заветам Альбумуса почти с юношеской страстью. Он проповедовал аскезу и отказ от роскоши, ибо считал, что она отвлекает человека от служения богу — горожане вынесли на главную площадь все украшения, предметы искусства и сожгли. Альбумус повелел им отказаться от денег, ибо золото порочит святость души — они выбросили все сбережения в реку. А затем брат Альбумус начал слышать голос самого Хранителя… Узнав об этом чуде, я отправил в Тордог дознавателей, среди которых был и брат Ласий, — яйцеголовый монах кивнул, — дабы убедиться, что Альбумус не помешался. Но дознаватели опросили людей и подтвердили, что некоторые пророчества сбывались. В частности, Альбумус предсказал скорую смерть Маргия и появление короля-мятежника. Мы пришли к выводу, что Альбумус не был ни еретиком, ни сумасшедшим. Однако когда он узнал о появлении дознавателей в Тордоге, то прогнал их со словами, что более не станет слушать речи интриганов в рясах и не будет подчиняться Эклузуму, что погряз в роскоши и забыл об истоках веры. Знакомые слова, не правда ли?

Демос поднес было ко рту трубку, но заметил, что она давно погасла.

— Что вы сделали?

— Писал ему, пытался вразумить и вернуть в лоно церкви. Предлагал важный пост в Эклузуме и тиару Руки Гилленая — ради этого я был готов пойти против канона и учредить еще одно место. Но Альбумус лишь рассмеялся моему посланнику в лицо и порвал буллу на глазах у толпы. Тогда я понял, что он стал опасен, но у меня были связаны руки: формально Альбумус не сделал ничего, что могло дать повод взять его под стражу. Кроме того, я искренне надеялся, что он одумается.

— Позвольте предположить, что было дальше. — Демос выбил потухший табак и принялся обновлять содержимое трубки, благо ветерок из окна развеял дым. — Альбумус открыл свою школу или начал готовить последователей другим похожим образом. Стремление к аскезе, отказу от денег и роскоши, обвинения властей в расточительности и падении во грех возымели такой успех среди народа, что слово его начало распространяться по другим городам, не так ли?

— Верно. На какое-то время он пропал из виду, и мы даже предположили, что Альбумус решил заняться более спокойными вещами, но после смерти Маргия он внезапно развернул бурную деятельность. Эклузум пытался бороться с ним мягкими методами, но безуспешно. — Ладарий насмешливо взглянул на канцлера. — В то время, пока в период безвластия вы бегали по всему Миссолену, пытаясь выяснить все тайны прошлого и вывести всякого заговорщика на чистую воду, мы были заняты сохранением стабильности внутри церкви. Но позже поняли, что наших сил недостаточно: Эклузум невелик, а число последователей Альбумуса неумолимо растет. К сожалению, наш старый друг окончательно потерял голову: люди, что напали на императорский караван по дороге в Ньор — его последователи. Поэтому вы здесь, лорд Демос. Это уже не внутрицерковный вопрос. Это проблема государственной важности, решать которую нужно сообща.

— Мне не докладывали о его деятельности, — раздраженно произнес Демос. — Почему вы молчали?

— Как уже было сказано, долгое время деяния брата Альбумуса были исключительно внутренней проблемой Эклузума, — сухо ответил Черный гриф. — Однако с тех пор, как он стал набирать последователей рядом с Миссоленом и покусился на…

— Я уже понял! — рыкнул канцлер. — Чего вы хотите от меня?

Ладарий взглянул на него как на идиота.

— Остановить его, чего же еще? — воскликнул он. — Альбумус ясно дал понять, что не отступится. Эклузум все еще не имеет оснований для взятия под стражу, да если бы и имел, сделать это почти невозможно: монах путешествует по городам, окружает себя женщинами и детьми, и без жертв схватить его не получится. А жертвы нам не нужны, особенно сейчас. Любой непродуманный поступок может обернуться для нынешней власти крахом.

«Согласен. Лишь восстания блаженных нам сейчас не хватало. Что же творится в мире? С одной стороны еретик, с другой — фанатик, с третьей — колдун».

Канцлер поочередно взглянул на Черного грифа и брата Ласия.

— Мнение Великого наставника я уже услышал. Вам есть что добавить?

Рувиний вскочил с лавки, взметнув черные полы накидки.

— Еретик! — каркнул он. — Или еретик, или безумец. Дайте мне хоть одно доказательство ложности его слов, и его будет ждать костер.

— А нас — бунт, — прошелестел Ласий и вытер блестящий лоб рукавом рясы. — Пророчества Альбумуса вполне могут быть результатом сочетания осведомленности и умения сопоставлять факты. В конце концов, все мы здесь именно этим и занимаемся. И все же, разговаривая с ним еще в Тордоге я не увидел признаков безумия. Скорее, это человек, увлеченный идеей настолько, что все прочее попросту не имеет для него значения. Люди это чувствуют подобное невозможно сыграть. И потому идут за ним.

Демос внимательно выслушал слова Ласия и задумчиво кивнул своим мыслям.

— Значит, нужно действовать иначе, — сказал он, отложив трубку. — Если бы меня спросили, как бороться с таким противником, то я бы ответил, что нужно разрушить веру людей в его святость. Показать обычным человеком. Разочаровать тех, кто на него полагался. Уничтожьте веру в Альбумуса — уничтожите его самого.

Великий наставник переглянулся с Черным грифом и слабо улыбнулся.

— Вот видите, я не зря обратился за помощью именно к вам, лорд Демос, — вкрадчиво сказал он. — Именно эту я вам и поручаю. По нашим сведениям, некоторое время назад брат Альбумус тайно прибыл в Миссолен и все еще находится где-то в городе. Скрывается хорошо, но с вашими возможностями, полагаю, это ненадолго. Действуйте, ваша светлость. — Ладарий кивнул Рувинию. Черный гриф вытащил из-за пазухи свиток и бережно, словно то была величайшая церковная реликвия, передал Демосу. — Это булла о полном отпущении всех ваших грехов, что будут совершены ради устранения данной угрозы. Что бы вы ни сотворили, к какой бы силе ни обратились, — он сделал паузу именно после этих слов, намекая на запретный дар Демоса, — будете прощены. Приступайте немедленно.

4.4 Тронк

По давнему обычаю хайлигландцев все казни проходили на рассвете. И, согласно давнему же обычаю, дезертира казнил его собственный командир. Нынче эта сомнительная честь выпала Киверу ден Ланге — командующему самым многочисленным полком Хайлигланда, старшему сыну графа Урста и близкому другу короля. Даже оказавшись на землях рундов, войско Грегора Волдхарда с следовало традициям поистине с маниакальной дотошностью, даже если это не приносило радости.

В Рундкаре брату Фастреду было неуютно. Дорога, что вела их войско к Тронку, пролегала сплошь мимо поросших вереском да низкими кустарниками пологих холмов. Изредка попадались узкие ручьи с коварными топкими берегами да одинокие деревья, явно выросшие на этих землях из одного лишь упрямства. Затянутое низкими серыми облаками небо то и дело обрушивало мерзкий холодный дождь. Полные скучной походной рутины дни походили один на другой. Лишь единожды небеса Рундкара подразнили уставшую армию солнцем, да и это быстро закончилось. Обозы утопали в грязи, солдаты волочили ноги по раскисшей дороге, и песни звучали уже далеко не так бодро, как на выходе из Вадлока. Ноги воинов вязли в размокшей земле, а дух их давно увяз в унынии и страхе перед неопределенным будущим и перспективой умереть напрасно.

Вождь Магнус обещал, что под Эксенгором все будет иначе. Что там хайлигландцы увидят места столь удивительные, какие и во сне не приснятся. Говорил, что север в тех краях вовсе не похож на север и что там все они наконец-то смогут отдохнуть в тепле, сытости и женской заботе. Даже если и так, до Эксенгора еще предстояло дойти. С каждым днем эта задача становилась все сложнее.

Более всего Фастрда угнетало то, что на его глазах хайлигландцы убивали своих же. В молодости он успел много где повоевать и многое повидал, но никогда не служил в регулярных войсках Хайлигланда. Да и позже, уже в Ордене, встретился с порядками другого толка. Воинствующие братья церкви, хотя и облачались в обеты, словно богач в шелка, из-за чего нередко оступались на своем пути к праведности, прибегали к казням лишь в самых исключительных случаях. Телесные наказания, заточение в одиночную келью, ночные молитвы и тяжелый труд — так в обители карали за провинности. Во все времена Орден берег людей и старался давать шанс на искупление, даже если ошибка брата влекла за собой серьезные последствия. Поэтому сейчас Фастред взирал на происходящее в королевской армии с болью и ужасом.

Посмотреть на казнь согнали всех воинов Урста, кто не был занят в карауле. В отдалении уже сложили костер — на дровах для сожжения трупов Грегор не экономил, и зря. Их оставалось не так уж и много, скудная на леса местность путникам не помогала, и вся надежда оставалась лишь на пополнение запасов в Тронке, до которого хайлигландцы надеялись добраться на следующий день.

Фастред, хотя получил дозволение не присутствовать на казни, все же заставил себя прийти и теперь наблюдал за происходящим из первых рядов. В конце концов он сам поклялся сопровождать и защищать брата Аристида. И раз Аристид пришел сюда вместе с королем, значит и Фастредово место тоже было здесь. Временами данная патрону клятва неимоверно его тяготила, но на то она и клятва, чтобы испытывать дух — так он себя утешал.

Силы на обустройство эшафота решили не тратить. Нашли на холме старый наполовину обугленный дуб — некогда в дерево ударила молния, но оно все еще жило — перекинули веревку через самую крепкую ветвь, прикатили полено, на котором, быть может, когда-то сиживал и сам дезертир и которое теперь собирались выбить из-под ног несчастного труса. Вот и вся казнь.

— Волею короля нашего Грегора из рода Волдахрдов я, Кивер ден Ланге, твой лорд и командир, приговариваю тебя, Корб, сын Сеппа из Меллена, к смерти за нарушение клятвы верности командиру, нашему королю и всей хайлиглндской земле. Добровольно оставив службу, ты нарушил установленный порядок и будешь наказан по всей строгости закона военного времени. Тебе дадут возможность исповедаться во грехах, а затем повесят на этом дереве, — Ланге указал на дуб и подозвал одного из церковников. — После твое тело сожгут, а прах развеют по ветру. — Договорив, Ланге умолк: еще немного, и его голос наверняка бы дрогнул. Потому он жестом поторопил церковника, пробиравшегося сквозь толпу солдат.

Оцепеневший от ужаса дезертир не проронил ни слова. Лишь слезы медленно катились по бледному чистому лицу, а руки дрожали. Фастред отметил, что с такими тонкими и длинными пальцами надо не меч держать, а писать длинные письма или играть красивую музыку. Не туда парня привела судьба, совсем не туда.

— Очередная ошибка войны, — беззвучным шепотом сказал он.

Молодой наставник из Спорных земель, имя которого Фастред так и не запомнил, спешно подошел к приговоренному, вложил в его правую ладонь оловянный символ веры на кожаном шнурке и прочитал краткую молитву. Корб-трус, как его уже успели прозвать с момента поимки, видимо, пытался признаться в каких-то неблаговидных поступках, но церковник слишком торопился закончить процедуру. Взмахом руки он очертил благословение, повернулся к Ланге и кивнул:

— Именем Хранителя и Последнего сына его Гилленая да будут отпущены все грехи этому праведнику. Дух его отныне чист и готов встретиться с Господом нашим. Приступайте.

Лишь на миг доброе и открытое лицо Кивера ден Ланге перекосилось гримасой боли, но он быстро взял себя в руки, сжал ладонь дезертира с символом веры, прошептал что-что наверняка утешающее и, даже не договорив, выбил полено из-под его ног под гробовое молчание войска. Никто не шелохнулся, пока конвульсии бедняги Корба не закончились и дезертир не повис на веревке. Лишь ветер свистел в ушах да трепал промокшие с ночи плащи.

Оловянный диск выпал из разжатой ладони покойника и затерялся в траве.

На Кивера было жаль смотреть: старший сын прославленного графа Урста успел прослыть способным воином, но командование большим войском принял лишь немногим более года назад, и Фастред это чувствовал. Хороший вояка не обязательно станет хорошим командиром и наоборот. Монах видел в Кивере потенциал, но путь к превращению в военачальника был для Кивера полон духовных испытаний и договоров с совестью, а сердце его порой казалось слишком мягким для поста, который он занимал. Фастред слышал, что младший Ланге до последнего уговаривал короля смягчить наказание за провинности солдат, но Грегор был непреклонен, как и всегда. Даже брат Аристид в кои то веки оторвался от перевода очередной богословской книги и вмешался, но король не прислушался и к нему. А потому пойманных дезертиров ожидала лишь смерть — виселица для простолюдинов и отсечение головы для аристократов. Скверная и позорная кончина в чужих землях. Родные даже не смогут проститься и узнать место пограбения праха, чтобы потом посадить там деревце. Да и вряд ли оно бы прижилось на такой скудной почве.

Фастред мог облегчить конец этих оступившихся бедолаг разве что молитвой. Но в случае с этим Корбом было уже поздно.

Солдаты начали расходиться, а с ними церковники и командиры отрядов. Казнь казнью, но выполнение обязанностей никто не отменял. Осталось лишь несколько человек, которым поручили сжечь останки. Фастред дожидался, пока король, Аристид и Ланге окончательно покинут холм, а затем медленно подошел к мертвецу. Корба-труса опустили на землю и уже снимали веревку. Выглядел и пах он неважно и постыдно, как и полагалось всякому висельнику.

— Помочь, святой брат? — обратился к Фастреду один из солдат. Конопатый худой мальчишка с глазами старика и ловкостью убийцы. Такое Фастред тоже лихо подмечал. — Не переживайте, мы его быстро к костру перетащим. Тут-то недалеко, не как в прошлый раз. Может оно и хорошо, что так вышло, с Корбом-то. Слабый он был. И дерганный. Вечно паниковал на пустом месте, да и животом был плох. А сейчас для него все кончилось, с боженькой скоро встретится. — Юный солдат наконец-то перестал тараторить, задрал голову и уставился на затянутое свинцовыми тучами небо. — Но плохим Корб точно не был, вот что я скажу, святой брат. Просто не для войны его сделали. Может там наверху и свидимся еще, коли свезет… — Мальчишка замолчал и тряхнул головой, отгоняя задумчивость. — Надо торопиться с костром. Зуб даю, сегодня опять польет.

Фастред почти его не слышал. Он присел на корточки, нашарил в траве выроненный дезертиром оловянный диск и, приподняв голову Корба, надел символ веры на его посиневшую шею.

— Еще одна душа отошла к тебе, Милостивый, — тихо прошептал он, склонившись над телом. — Прими Корба, как тогда принял собственных детей. Молись за него, как мы молимся, ибо все мы тоже дети твои.

То была даже не молитва, а просьба. Брат Аристид учил, что Хранитель слышит всех своих детей и вне стен церкви, что к нему можно обращаться прямо, и Фастреду хотелось в это верить. Ему нравилась мысль, что Хранитель столь же прост и открыт к людям, как они — миру.

Он сидел, зачем-то глядя в остекленевшие глаза мертвеца, когда кто-то прочистил горло за его спиной и робко тронул за плечо. Монах обернулся.

— Простите, святой брат. — Здоровенный мужик с темной бородой, отличительным знаком главы отряда и рундским топором на поясе переминался с ноги на ногу, словно провинившийся школяр. За ним стояли трое солдат и так же нерешительно поглядывали на Фастреда.

— Мир вам, братья, — привычно отозвался монах. — Я могу чем-то помочь?

— Простите нашу дерзость, — снова заладил бородач, — мы хотели попросить о молитве. Корб был в нашем отряде. — Он кивнул на стоявших за его спиной солдат. — Я Брунц, а это Вим, Игнац и Гоц. Мы все из Меллена, это деревня на правом берегу Лалль. Нас призвали в войско в один день, и все мы хорошо знали Корба. Погиб он как трус, но был безобидным человеком, святой брат, клянусь. И мы, если вы простите нашу дерзость…

Фастред понимающе кивнул и поднялся на ноги.

— Вы хотите, чтобы я пригласил наставника прочесть молитву перед костром? Думаю, несмотря на свой поступок, ваш друг заслужил такую милость. Это можно устроить. Я поговорю с братом Аристидом. Возможно, он сам согласится…

Брунц переглянулся с остальными и мотнул головой.

— Мы хотели попросить вас, брат Фастред, — сказал он. — Если это не великая дерзость, конечно.

— Я воинствующий брат церкви, а не проповедник. Не уверен, что смогу найти слова, которые вас утешат.

— Вы — брат с оружием. Воин. Ваши речи просты, но так же святы, как речи наставников. Вы такой же, как мы, но только диск на шее носите и соблюдаете всякие обеты, на которые у нас воли не хватит, — убеждал Брунц. — Мужи в нашем отряде, чего уж таить, люди слишком простые и часто даже не понимают, о чем говорят наставники на проповедях. А нам сейчас нужно простое и понятное слово. Слово того, кто нас понимает и знает, как мы живем.

Фастред вглядывался в усталые и печальные лица солдат. Оратор из него даже в лучшие годы был посредственным. Но если эти люди просили о помощи, он не мог отказать, иначе зачем тогда вообще пошел служить богу и отрекся от мирской жизни? В конце концов он всегда сможет попросить брата Аристида поговорить с ними, если его собственные речи не помогут. А уж брат Аристид умел врачевать сердца словом как никто другой.

— Понимаю, — сказал воинствующий монах. — Но я должен предупредить, что…

— Так вы согласитесь, святой брат?

— Конечно.

— Спасибо, — Брунц выдохнул с облегчением и повернулся к своим. — Гоц, сбегай за остальными. Скажи, святой брат согласился. Пусть поторапливаются. А мы сами отнесем Корба на костер.

Гоц тут же побежал вниз по холму, размахивая руками — очевидно, знаками подзывал оставшихся внизу. Брунц, Вим и Игнац взвалили мертвого товарища на плечи и готовились неуклюже понести его, когда Фастред подошел к ним и предложил помощь.

— Что вы, святой брат! Он же…

— Обмочился, да, — спокойно проговорил он. — В этом нет ничего постыдного. Нам надлежит в равной степени уважать и жизнь, и смерть во всех их проявлениях.

Игнац свободной рукой почесал бороденку — в силу молодого возраста еще не такую роскошную, как у командира, и взглянул на Фастреда с восхищением.

— А вы еще сомневались, святой брат. Наставник из Святилища не стал бы делать такого. По крайней мере я такого еще никогда не видел. Побольше бы было в войске таких, как вы. Жаль, Корб не сможет вас отблагодарить.

— Пройдет время, и все мы встретимся в Хрустальном чертоге.

— Если повезет…

— Это не вопрос везения, юный Игнац, но веры и праведности, — рассуждал Фастред, пока они несли тело к костру. — Всего-то и нужно что пытаться жить достойно и в согласии с совестью. Даже самые закоренелые грешники получают шанс на спасение и право войти в Хрустальный чертог, если найдут в себе силы раскаяться. — Он умолк, предавшись печальным воспоминаниям из молодости и поздно заметил, что солдат не сводил глаз с его лица. У Фастреда всегда плохо получалось скрывать чувства. — Хранитель наблюдает за всеми нами, и его любовь к нам не измерить — настолько она велика. Нужно лишь попытаться ответить такой же любовью к остальным. А это вполне в твоих силах, юный Игнац.

— Вы так говорите, словно сами прошли такой путь. Простите, — осекся солдат. — Я наверняка не в свое дело лезу.

— Мне нечего скрывать от братьев, — успокоил его Фастред. — Я пришел в Орден уже в зрелом возрасте. Родился и вырос на западе Хайлигланда, рано потерял родителей и отправился на юг. Многое случилось во времена моей юности, и дорога эта привела меня к гацонским кондотьерам.

— Наймитом были? Да неужто!

— Был, и хорошим. А затем Хранитель явил мне свою волю в одном событии, и я понял, что все то время он вел меня к служению. Так я и пришел в Орден. И лишь в объятиях Господа нашел покой.

Больше с ним никто не заговорил, пока они не дошли до костра. Солдаты бережно опустили тело товарища на сложенные дрова и почтительно склонили головы. Фастред обернулся и увидел вереницу воинов, спускавшихся с холма. У одних в руках был хворост — согласно обычаю каждый, кто присутствовал при сожжении, должен был бросить ветку в костер, другие несли факелы, что коптели жирным дымом.

Когда все собрались и окружили костер широким кольцом, ожидая проповеди, Фастред поправил сюрко с эмблемой Ордена, вытащил из ножен меч и прикоснулся к серебряному диску. Он давно так не нервничал. Все эти люди смотрели на него голодными глазами, но алкали они не пищи, но утешения. От него ждали простых слов, что вернут дух и дадут силу идти дальше. Но что он мог им сказать, особенно после того, как на их глазах убили человека, который только тем и провинился, что отказался воевать за рундов, которых столько лет хайлигландцы считали врагами? Дружба, которую завел король Грегор с Магнусом, еще не прошла испытания ни прочностью, ни временем. Но у этого союза уже появились жертвы.

— Чем бог отличается от человека? — вопрошал Фастред, воткнув меч в землю. — Ответьте мне, братья.

Солдаты удивленно глядели на него, но молчали.

— Ну же. Мы не на экзамене в церковной школе, братья, а здесь, среди холмов и язычников. И я хочу, чтобы вы вспомнили, чем мы с вами отличаемся от Хранителя.

— Он… Всесилен? — робко предположил кто-то из солдат.

— Верно. Еще?

— Пути его неисповедимы, — донеслось с другой стороны костра. — Он знает все, а мы — нет.

— Именно так. — Фастред ходил внутри круга между костром и воинами. — Мы с вами не умеем предугадывать будущее и понятия не имеем, что нас ждет дальше. Но бог наш знает все. Нередко он насылает на нас испытания, которых, как нам кажется, нельзя вынести. Но позже, когда проходит время, мы видим все иначе и понимаем, что ниспосланы они были не просто так. У кого из вас было подобное?

Многие подняли руки. Среди них Фастред заметил Игнаца и подошел к нему.

— Расскажи братьям, как ты это понял.

— В девушку влюбился, а она предпочла мне другого и вышла за него, — глухо отозвался солдат. — Мне тогда было очень больно, но поделать ничего было нельзя. Не будешь же мил насильно… А потом выяснилось, что она от него гуляла и родила первенца не от мужа, а от какого-то гацонского пройдохи. Муж был белобрысым, а родился малец с черными кудрями, да и она во всем призналась… И тогда я подумал, что Хранитель меня уберег от гулящей жены.

Солдаты одобрительно загудели.

— У жены моей украли брошку для накидки, еще от бабки в наследство досталась, а бабка была то ли бастрадкой то ли еще кем и жила в замке графском, — начал рассказывать другой солдат, имени которого Фастред не знал. — Брошка-то золотая была, с каменьями, а бабка тайком вынесла ее из господского дома. С ней и ушла жить в деревню, оставила только на память. Но драгоценность была дюже приметная: ни поносить, ни продать. А потом, уже после того, как наш дом обокрали, с этой брошкой поймали вора и казнили за кражу у графа — опознали ту брошку то ли по портрету господскому, то ли еще как. И тогда мы с женой тоже подумали, что бог с этими драгоценностями. Хорошо, что тогда украли, потому как найди ту брошку у нас, была б беда…

Воины загудели еще громче, и Фастред понял, что завладел их вниманием.

— Много еще таких историй вам расскажут не только в Хайлигланде, но и за его пределами, ибо замысел божий масштабен, сложен и един для всего мира. Каждый из нас — лишь капля в этом море, но вместе мы — орудия божьи. Он оберегает нас от ошибок и подталкивает к истине, даже если поначалу это приносит нам боль. Но если сила Хранителя заключается в знании и могуществе, то наша — в доверии и любви.

Фастред остановился, перевел дух и взял факел из рук Игнаца.

— Не бывает напрасных смертей, даже если они таковыми являются. — Он встретился глазами с Брунцем, тот едва заметно кивнул. — Корб не был создан для войны, но волею Хранителя стал воином. Нам не узнать, зачем Хранитель забрал его так рано, но я хочу верить, что таким образом он защитил его от падения в тяжкие грехи. Теперь его душа отправится в Хрустальный чертог, и однажды все вы с ним встретитесь. Но своей смертью Корб сделал для вас еще кое-что важное. — Фастреду казалось, что кольчуга сейчас расплавится от пристальных взглядов солдат. Его это смущало, в горле было сухо, точно в пустыне, то и дело приходилось сглатывать ком, но он заставлял себя продолжать. — Своей смертью Корб собрал всех нас здесь, а это важнее, чем может показаться на первый взгляд. Долгий поход в чужие земли измотал всех нас. Вы скучаете по семьям, домам, переживаете за посевы. Вам страшно умереть на чужбине за чужого вождя, народ которого долгие годы приносил вам лишь опустошение. Но я прошу вас, братья, вспомните, что ничего не происходит просто так! Вы, я, Корб, король, рунды — все оказались здесь по воле Господа. Я стою перед вами и говорю эти слова, а вы оторвались от дел и собрались вместе потому, что бог пожелал вас сплотить и напомнить, кто мы друг для друга. Быть может, если бы все мы были не так заняты собственными печалями, то заметили бы, что замышлял Корб. Заметили бы и остановили. Возможно, этой трагедией Хранитель напомнил нам, что мы превращаемся в эгоистичных зверей и нам пора остановиться. — Он снова прошелся, вглядываясь в лица воинов, и заметил, что в глазах некоторых стояли слезы, а лица других были полны мрачной сосредоточенности. Но были и те, кому стало легче, и таких становилось больше с каждым его словом. — Корба мы уже не вернем, но можем сделать так, чтобы его смерть обрела смысл. Мы можем сплотиться, чаще приходить друг другу на помощь, слушать и слышать друг друга. Это — праведный путь, с которого мы свернули, потому что сбиться с пути очень легко, когда уходишь так далеко от дома… Будем же помнить Корба, будем уважать его смерть и будем же братьями друг другу во имя Хранителя и короля!

Фастред выпустил весь воздух из легких и покачнулся, но устоял.

— Бросайте же ветви и прощайтесь с товарищем, — закончил он и передал факел Игнацу.

Брунц кивнул, и воины, выстроившись друг за другом, начали подходить к костру. Кто-то молча клал хворост, иные шептали простые молитвы. Последним попрощался сам командир и, жестом подозвав нескольких воинов, приказал зажигать.

А затем случилось удивительное. Небеса посветлели, и, едва Брунц поднес факел, как на холм пролились солнечные лучи. И когда пламя занялось как следует, все увидели, что к небу взмыл клуб дыма, походивший по форме на человека.

Солдаты уставились на это с открытыми ртами.

— Чудо! — прошептал кто-то.

— Он и правда забрал его! — молвил другой. — Хранитель забрал Корба!

Дым вскоре рассеялся, а пораженные увиденным воины принялись обниматься. Фастред вытащил из земли меч, вытер о траву и вернул в ножны, а затем медленно зашагал вверх по холму к дубу, на котором закончилась жизнь дезертира. Добравшись, он устало опустился на землю меж корнями, привалился к мощному стволу и закрыл глаза. После этой спонтанной проповеди монах чувствовал себя разбитым, словно бился с пятью противниками подряд. Стар он стал для таких переживаний, да и не не был создан для долгих речей. Однако, приоткрыв один глаз, Фастред увидел, что многие покидали место погребального костра в обнимку, утешая друг друга. Кто-то еще стоял там, наблюдая, как пламя поглощает бренную плоть, кто-то откупорил флягу с хреновухой и передавал по кругу, чтобы помянуть Корба.

Фастред вздохнул с облегчением. Выходит, старался не зря. Быть может, тот дым что-то и значил. Хотелось верить, что это было благословение Хранителя, но заслужил ли он его? С другой стороны, если хоть одной душе он сегодня помог, если хоть одному воину принес облегчение, значит, все было сделано правильно.

— Прекрасная проповедь. Вряд ли я бы смог сказать лучше.

Фастред широко распахнул глаза, узнав голос брата Аристида и подорвался было, чтобы поприветствовать патрона стоя. Но монах жестом остановил его и сам уселся рядом, подстелив старый дорожный плащ. Как всегда, на его моложавом гладко выбритом лице играла безмятежная полуулыбка, благодаря которой Фастреду всегда казалось, что мысли патрона витали где-то далеко. Впрочем, то было обманчивое впечатление: его слух, ум и внимательность отличались редкой остротой.

— У вас талант, брат Фастред, и его непременно стоит развивать, — добавил Аристид. — Как жаль, что я не знал об этом раньше.

— Не уверен, что у меня получилось их утешить.

— Поверьте, вскоре слава о вас разнесется по всей королевской армии. Это же то, что им сейчас нужно — утешение не от церковной крысы, но от человека, знающего о жизни воина не понаслышке, совершившего множество грехов в прошлом, но ступившего на путь искупления. — Аристид взглянул на Фастреда и лучезарно улыбнулся, хотя серые глаза его оставались серьезными. — О, брат Фастред. Вы еще станете живой легендой.

— Доброе слово никогда не помешает. Но моя проповедь не возымела бы эффекта, кабы не тот странный дым, что так поразил солдат. Нашим воинам нужно чудо, подтверждение божественного участия. Им нужно увидеть, что Хранитель на самом деле наблюдает и оберегает их. Но явит ли он его?

— Непременно, — голос Аристида почти слился с шелестом дубовой листвы. — Иногда о чуде достаточно просто попросить.

Фастред пожал плечами.

— Я не настолько близко общаюсь с Господом, как вы. Сомневаюсь, что он вообще когда-нибудь мне ответит. Мне кажется, я еще не заслужил его внимания.

— Вы уже попросили. — Брат Аристид легко поднялся на ноги и протянул руку своему защитнику. — Чудо обязательно случится, я обещаю. Чуть позже. И это будет нечто, что ни вы, ни наши солдаты, ни рунды не смогут забыть. Это чудо изменит очень многое.

Воинствующий монах принял руку и тяжело поднялся. Даже символ веры сейчас отчего-то давил на плечи как свинцовый пуд.

— У вас было видение? — спросил он, следуя за патроном.

— Можно сказать и так, — согласился еретик. — Но еще рано говорить об этом. Вам же я советую приготовиться к славе и паломничеству воинов. Узнав о сегодняшней проповеди, солдаты станут считать вас своим духовным защитником. Не отталкивайте их — вот мой совет. Однажды, брат, они сделают вас святым.

5.1 Эллисдор

— Что вы делаете, господин? — сонный Ганс стоял на пороге большого канцелярского кабинета и удивленно пялился на Альдора, сновавшего с подсвечником вдоль длинного ряда шкафов. — Время ж давно за полночь, ваша милость.

— А то я не знаю! — раздраженно бросил Граувер. — И у нас его мало. Если хочешь помочь, дай больше света.

Слуга тряхнул головой, отгоняя остатки сна, и мигом бросился к канделябру, то и дело поглядывая на господина. Ганс уже пару лет жил в каморке, притулившейся к стене канцелярии — так было проще и быстрее бежать к Грауверу, если тот в нем срочно нуждался. Должно быть, сейчас он проснулся от шума, который производил мучимый бессонницей господин.

Подпалив лучину, Ганс споро зажег один напольный подсвечник и позаботился о переносной лампе: если эрцканцлер что-то искал, с таким светильником ему будет сподручнее.

— Спасибо, — Альдор рассеянно кивнул, приняв лампу. — Здесь убирались? Перекладывали что-нибудь?

— Да, ваша милость. Когда началась осада, все важные документы для надежности перенесли под замок в казенные комнаты. Мало ли что…

— И мне сказать забыли.

— Так говорили же! — возмутился слуга. — Точно помню. Но ключ-то у вас есть…

— Карты и планы замка там же?

— Наверняка, ваша милость.

— Тогда пойдем.

Крепче перехватив лампу, эрцканцлер вышел в коридор, бросил Гансу ключ и кивком приказал запереть кабинет. Слуга потушил свечи и, захватив второй светильник, вышел к господину, гадая, какие бумаги могли понадобиться барону среди ночи.

Альдор шикнул на помощника, когда тот замешкался у двери. Он до того торопился, что не мог скрывать нетерпения, а малейшая проволочка неизменно его раздражала. С начала осады минуло семь дней, и это время играло как против самого эрцканцлера, так и против всего Эллисдора.

Вряд ли Грегор или Рейнхильда все-таки узнали о случившемся. Головы гонцов, всех до единого, что должны были сообщить соседям о предательстве Эккехарда, крепко сидели на пиках, выставленных аккурат пред закрытыми воротами осажденного города. И хотя эрцканцлер распорядился разделить часть запасов с горожанами, наместник предупредил, что этого хватит ненадолго. Эбнер Каланча лично присутствовал при раздаче провианта и ошибиться не мог. Вскоре Эллисдору предстояло корчиться от голода.

О волнениях в народе докладывали и гвардейцы Шварценберга. В Нижнем городе участились нападения и грабежи — не зная, сколько еще Эллисдор останется закрытым, самые отчаянные принялись пополнять запасы за счет тех, кто не мог дать отпор. Солдаты боролись с этим как могли, но патрулей для поддержания порядка не хватало. «Сотне» в этом вопросе Альдор не доверял, особенно с тех пор, как у наемного войска сменился командир. Артанна нар Толл всегда соблюдала договоренности, ибо годами была связана с Волдхардами клятвой верности, однако новый командир, Веззам, столь близким знакомством с королевской династией похвастаться не мог, а потому Альдор до сих пор относился к нему с подозрением. Да и кто в здравом рассудке станет доверять наемникам, оказавшимся в ловушке? Вечно мрачный здоровенный ваграниец, ставший новым Первым в «Сотне», работу выполнял на совесть, но эрцканцлер знал, сколь переменчив нрав войска, воюющего за деньги. В случае атаки гвардия и горожане были готовы стоять насмерть потому, что Эллисдор был их родным городом, потому что верность королю что-то для них значила. Но для наемников не было ничего важнее серебра.

Ламонт Эккехард прибыл к воротам спустя три дня, снова повторил требования, а Граувер снова отказался подчиниться. Самозванный король лишь разочарованно вздохнул, великодушно дал горожанам еще время на раздумья и отбыл в свой роскошный шатер, явно приобретенный на деньги Эклузума.

Вечером следующего дня небольшой отряд ополченцев решил погеройствовать и отправился за стену «покошмарить врагов» — так они это называли. Мятежники оказались куда умнее горстки ошалевших от запаха войны горожан, и теперь вместо двух десятков способных к обороне мужей в лазарете Эллисдора лежало два десятка раненых, искалеченных таким образом, чтобы более никогда не взяться за оружие. Два десятка бесполезных ртов.

Эккехард бил в мелкие цели, но бил эффективно. Знал, что хайлигландцы во что бы то ни стало вернут своих назад — столетиями их учили не бросать родичей в беде. И воспользовался этим, чтобы наградить Эллисдор новой обузой.

Время текло медленно, как в камере смертника. Впрочем, ею сейчас город и являлся. Жители тихо роптали, церковники днями напролет безуспешно успокаивали мирян, гвардия нервничала и с подозрением поглядывала на наемников, ожидая удара в спину. А наемники, в свою очередь, отвечали гвардии тем же. Альдор потерял сон, беспокоясь за судьбу жены и нерожденного наследника, но убеждал себя, что Эккехарды, какими бы предателями они ни были, не посмеют тронуть благородную даму. Эти размышления мешали, он отгонял их прочь, но они возвращались, терзая его разум снова и снова. За возвышение приходилось платить, но он не хотел расплачиваться за него жизнями горожан. Эккехарду Граувер тоже не верил: бескровно он бы не вошел в город и уж конечно не оставил бы в живых тех, кто оставался верен Грегору.

Все чаще Альдор убеждался, что вскоре окажется перед выбором: сохранить верность королю, которому дал клятву, или спасти людей, которых поклялся защищать, принимая свой пост.

Пришло время действовать, и впервые за долгое время он ощущал, что не боялся за собственную шкуру. Даже если его участь была предрешена, даже если ему предстояло погибнуть, защищая интересы родной земли, он не сдастся просто так.

Но для этого ему был нужен чертов план столичного замка, который спрятали не пойми где.

— Быстрее.

Альдор по привычке передвигался бесшумно — научился еще в Ордене, когда они с Грегором осуществляли ночные вылазки в сады за яблоками. Ганс семенил следом, придерживая связку ключей, чтоб не звенела. Свернув в узкий коридорчик, эрцканцлер остановился подле окованной железом двери с массивным замком — самым надежным из всех, какой можно было заказать. Гацонские мастера постарались на славу, и чтобы отпереть такого монстра, пришлось долго возиться вдвоем, тщательно следя за движениями механизмов, ибо ключа было два, а отпирать надлежало одновременно. Прошло немало времени прежде, чем замок поддался и дверь отворилась, открыв взору Альдора королевскую казну.

Просторное каменное помещение с арочными сводами было от пола до потолка забито сундуками с золотом и серебром, полками с фамильной утварью, какую ставили на стол лишь по праздникам, шкатулками с драгоценностями и пряностями. Нашлось место и стеклянным кувшинам, и стопкам эннийской бумаги лучшего качества, и, конечно, дорогим тканям с золотой и серебряной вышивкой.

— Малость перестарались вы, вот что скажу, — проворчал Альдор, оказавшись в этом святилище роскоши. — Хальцель совсем выжил из ума со своими казначейскими штучками. Впрочем, его можно понять.

— А вдруг мятежники выкрали бы карты из канцелярии, ваша милость? У нас же хранятся самые подробные, — оправдывался Ганс. — Мы ведь не знали, что они могут понадобиться, да еще и средь ночи!

Заметив растерянность слуги, Альдор заставил себя улыбнуться. В конце концов и Ганс, и королевский казначей Вилберт ден Хальцель, чей родич, барон Вьек, примкнул к мятежникам — все они старались во благо Эллисдора. И постарались хорошо.

— Я не упрекаю, — мягко проговорил он. — Наоборот, такая предусмотрительность достойна лишь похвалы, и завтра вы ее получите. Но сейчас, пожалуйста, закрой дверь на засов и дай сюда лампу. Где сложили карты?

— Смотря что вам нужно…

— Планы замка. Все — от тех, что делали при Волфе Свирепом до последних, которые делали при лорде Рольфе, когда перестраивали крыло перед его несостоявшейся свадьбой. У меня есть одна мысль, но нужно ее проверить, чтобы не обнадеживать людей понапрасну.

— Сию минуту, господин. — Ганс потер приплюснутый нос, как всегда делал, когда о чем-то размышлял, взъерошил волосы на затылке, отчего его вечная голубая шапочка снова съехала набекрень, и, обведя внимательным взглядом помещение, ткнул пальцем в дальний угол. — Должны быть вон там. Видите тот сундук, с серебряными вставками? Я видел, что карты складывали туда. В другой бы не влезли.

— Тогда приступим.

Вдвоем они откинули массивную крышку. Ганс светил, а Альдор быстро, но аккуратно разворачивал карты, ища нужные. Наконец он выбрал несколько и перенес их на небольшой столик, предварительно попросив расчистить место.

Развернув первый план, эрцканцлер провел пальцем по нескольким линиям и улыбнулся:

— Не все так хорошо, как я надеялся, но шанс есть.

— О чем вы, господин?

— О подземных ходах, которые строили еще при Волфе Свирепом, когда он возводил первый каменный замок. Ты же слышал эти легенды.

— Слышать-то слышал, ваша милость, но им сотни лет… А ходов никто и не видел.

— Вот же они, — Альдор указал на обрывавшиеся линии на карте. — Первый каменный замок строился во времена, когда это место еще можно было захватить, и Волф не мог не обеспечить путей к отступлению. Но чем сильнее становился Эллисдор, чем выше поднимались Волдхарды, тем меньше необходимости было в таких предосторожностях — никто не смел атаковать Эллисдор. Замок перестраивали несколько раз, и со временем кое-какие ходы засыпали, затопили или разобрали. Меня сейчас интересуют те, что остались.

— Так последний завалили камнями еще при отце нынешнего короля! Я слышал ту историю.

— Не совсем так, — поправил Альдор. — Если я ничего не путаю, кое-что осталось. Взгляни на этот, — он провел длинную линию от юго-восточной части замка к центру Нижнего города, — здесь должен быть проход к Ратуше.

— Прямо под рекой?

— Должно быть, он глубокий. Я читал в хрониках, что Манфред Боголюбивый, когда достраивал укрепления, приглашал вагранийцев. А уж они славятся умением строить тоннели и работой с камнем. Правда, у меня есть подозрения, что сейчас этот ход затоплен частично или полностью, ведь движение подземных вод тоже меняется… Завтра проверим. Но даже если им можно пользоваться, это не решит нашу проблему. Мне нужен выход за городские стены, и, кажется, я его нашел.

Ганс ткнул на точку, вынесенную за пределы чертежа:

— Вот этот?

— Да.

— Так его как раз и завалили при лорде Рольфе.

— Разобрать груду камней куда проще, чем откачать воду, — пожал плечами Альдор. — Эта подземная дорога ведет аккурат в тыл наших захватчиков, и этим можно воспользоваться. Главное, чтобы ход не был закрыт с внешней стороны. Надеюсь, что деревенские давно растащили камни на свои нужды.

Ганс с сомнением глядел то на господина, то на план.

— Даже если получится разобрать завал, это все равно очень опасно, ваша милость.

— Находиться здесь и ничего не делать тоже опасно, — отрезал эрцканцлер. — Мы должны попробовать. Если преуспеем, сможем отправить людей за помощью и потрепать нервы мятежникам. Кажется, только что я придумал задание, которое придется по душе нашим наемникам.

Альдор бережно свернул планы, перевязал кожаными шнурками в нескольких местах и кивнул на дверь:

— Это я возьму с собой. Передай командиру «Сотни» и Шварценбергу, что я буду ждать их у себя утром. Кажется, у нас все-таки есть шанс.

* * *

Вал и раньше недолюбливал местных воинов, но после начала осады гвардейцы стали совершенно невыносимы. Ему до почечных колик надоели их подозрительные взгляды, слежка, недомолвки, полунамеки — все то, чему место при дворе знати, но никак не среди простых мужей.

Это была первая большая буча, свидетелем которой стал Вал. В Гивое, когда Чирони атаковали поместье «Сотни», все проходило совсем не так. У имения Артанны не было высоких неприступных стен, а у «Братства» оказалось слишком много хорошо вооруженных людей. Бой оказался стремительным, и исход его был предрешен. Но Эллисдор во все времена оставался крепким орешком, который легко удерживать и невозможно взять, не прибегая к хитростям. Даже Вал, хотя стратег из него был тот еще, это понимал. Понимал он и то, что осаждавшие тянули время: то ли надеялись на подкрепление, то ли намеревались попросту заморить осажденных голодом и убедить сдаться задолго до возвращения короля.

Оказавшись запертой в городе, «Сотня» приуныла, однако все ещё держалась стойко. Осада осадой, а контракт надо отрабатывать — так говорил Веззам, а уж он следил за порядком куда строже Артанны. Командир спорил со Шварценбергом до хрипа, доказывая пригодность «Сотни» нести ответственную службу, и в конце концов добился своего — не без помощи эрцканцлера. Однако, как это часто бывает, инициатива цинично обошлась с самими инициаторами, и вскоре вся «Сотня» взвыла от поблажек Граувера. Эрцканцлер распорядился создать смешанные патрули, где будет поровну гвардейцев и наемников. И если он надеялся таким образом сплотить воинов, ни хрена у него не получилось. Вместо того, чтобы совместно следить за порядком, патрульные теперь не спускали глаз лишь друг с друга.

Валу особенно не свезло. Его поставили в напарники к Уцу Засранцу — долговязому рябому баронскому ублюдку с поганым языком. Знатный папаша наверняка отправил его в гвардию, надеясь, что уж в Эллисдоре из парня выкуют настоящего воина, да только из говна меча не сделаешь. Подлый, ленивый, высокомерный козел — вот в кого превратился Уц на этой службе. Даже сейчас, казалось, он не до конца понимал, в сколь кошмарном положении оказался — только чванливо бахвалился разбавленной знатной кровью и лез на рожон. Каждый раз Вал призывал все остатки самообладания, чтобы не врезать по нахальной роже ублюдка, и терпеливо сносил весь поток словесных помоев, что Уц выливал на его уши.

К счастью, сегодняшний патруль выдался на светлое время, и после ужина Вал мог наконец-то отдохнуть от общества Засранца. Он поднялся на городскую стену и долго стоял под ветром, разглядывая огни костров в лагере мятежников. В последние дни распогодилось, и теперь Эккехард со сподвижниками были как на ладони. Легде, однако, от этого не становилось. Вал потоптался на одном месте, потянулся, с наслаждением похрустел шеей и, перемахнув через каменный парапет, прополз по остаткам старого балкона к нише, оставшейся еще с прошлой перестройки укреплений. Такой фокус требовал немалой сноровки, но Вал наловчился. С тех пор, как нашел это место, он облазил здесь каждый камушек.

Вал любил отдыхать здесь погожими вечерами во многом потому, что это было едва ли не единственное место, где его точно никто бы не додумался искать. Даже общество Черсо порой его утомляло, а здесь было пустынно и по-своему уютно, хотя ветра часто норовили добраться до самых яиц.

Над ним пролегал маршрут, которым редко пользовались даже патрульные — так, пару-тройку раз за смену пройдут да успокоятся. Стена переходила в отвесную скалу, и штурмовать город с этой стороны решился бы лишь безумец или великан, а за лагерем мятежников все равно денно и нощно наблюдали особые люди с башен.

Нагретые дневным солнцем камни еще хранили остатки тепла, но Вал на все же постелил край плаща, уселся, поерзал немного и, наконец, найдя удобное положение, запрокинул голову и принялся разглядывать ночное небо. Он любил смотреть на звезды. Эти удивительные скопления огоньков всегда его завораживали. Одни сияли ярче, другие выстраивались в хитроумные цепочки и порой напоминали различные предметы. Они помогали ориентироваться в дороге, а Черсо рассказывал, что находились умельцы, способные предсказывать по ним будущее. Однажды Вал даже вытащил на крышу Кати и полночи показывал ей звезды. А она, глупенькая, не смогла увидеть и половины форм, которые принимали их скопления. Ничего, если она вернется… Когда она вернется, он покажет ей все созвездия, и тогда она точно увидит эту красоту его глазами.

При мысли о Кати в груди тоскливо заныло. Вал старался не думать о плохом. Да, они с Черсо успели отправить девушку прочь из города, но мало ли напастей ожидало беженцев на пути в Спорные земли? И все же она была бойкой, его Кати. Не из тех, кто пропадет и зачахнет от малейших трудностей. Так он себя успокаивал. О том, что может сам не пережить эту осаду, Вал тоже старался лишний раз не думать.

Вместо это он достал зачерствевший кусок хлеба и мех с пивом. Любил есть, разглядывая причудливые хороводы огоньков на небесах. Петь и играть, как Белинтор, он не умел, так что оставалось только набивать живот, пока была возможность. С трудом прожевав корку, он сделал глоток и разочарованно вздохнул: старина Кец разбавил пиво чуть ли не вдвое. И раз уж прославленный трактирщик Кец пошел на такую подлость, а Эбнер Каланча допустил напиток столь низкого качества до продажи, значит, в городе и правда стало совсем туго с едой.

Отложив мех, Вал снова принялся разглядывать звезды и погрузился в созерцание так глубоко, что вздрогнул, услышав тяжелые шаги патрульных. По дороге на стене шли двое: один ступал тяжело и с характерным шарканьем — такой звук издавали сапоги гвардейцев. Второй двигался куда легче, но тоже шаркал с тем же звуком. Значит, патруль полностью гвардейский. Редкое нынче дело. Вал удивленно моргнул и прилип к стене.

— Ничем хорошим это не закончится, — говорил один из гвардейцев. — За Эккехардом стоит вся церковь. Это для Хайлигланда граф Ламонт мятежник, а для Эклузума, наоборот, верный слуга.

— Но поди разберись, кто из них прав. Как по мне, одна хренота, — ответил напарник. Вал не узнал его голоса. — Мятежники, святоши, наймиты, еретики… А жрать при всех нечего. Даже если выстоим сейчас, потом что? Зима, голод и мешок зерна на вес золота. Здесь, в городе, у меня семья, Гилби. Жена лавку держит, торгует плодами да кореньями, пока я служу. И что Каланча сделал? Пришел, дал малюсенький мешочек серебра и вынес весь погреб. Все, что мы на зиму собирали, даже для себя! Людям раздал, святоша хренов. — Он зло сплюнул и с шорохом растер плевок ногой. — Что моя Эветта будет с тем серебром делать? Суп из него сварит? Как теперь детей кормить?

— Эй-эй, тише, Сепп! — шикнул тот, которого звали Гилби. Шарканье прекратилось, и Вал понял, что гвардейцы остановились прямо над ним. — Все правильно говоришь. Я тут кое-что слышал в городе. Читать умеешь?

— Не-а. Какое мне читать? Жена немного буквы знает и считать может, да и то потому, что в юности в их доме гостил какой-то монах, он и научил.

Напарник Сеппа чем-то зашуршал, а в следующий момент задул такой сильный ветер, что Вал почти перестал слышать гвардейцев. Наемник аккуратно забрался на остатки балкона и подтянулся, пытаясь нашарить удобную опору для ног.

— Я тоже мало чего смыслю в буквах, — сказал Гилби. — Но гляди, что мне сегодня дали.

— И что там написано? — хрипло спросил тот, кого звали Сеппом. — Закорючки какие-то, печать… Поди разбери.

— Так гляди, чья печать! Эккехардовая! Ко мне сегодня подошел незнакомец, никогда его не видел в городе. Дал эту бумагу и сказал не терять — это, дескать, помилование от истинного короля. А с бумагой было это. — Вал услышал ни с чем не сравнимый сладкий звон монет в кошеле. — Попросил открыть ворота сегодня ночью, словно знал, что именно мы с тобой нынче патрулируем нужное место. Я вот и подумал, нам-то какая разница, кто править будет? Хотя, глядишь, с Эккехардом оно и поспокойнее может стать. Ежели Эклузум нашу землю простит, то и корабли со снедью опять пойдут… И голодать твои дети не будут. А мне без разницы, кому кланяться.

Сепп молчал, явно обдумывал сказанное. Плащи гвардейцев трепетали на ветру. Вал вцепился в камень так сильно, что белизну костяшек можно было заметить даже в скупом свете звезд. Нога то и дело норовила съехать с уступа, мышцы на руках сводило от напряжения. Назад лезть было нельзя — наделает слишком много шума, и его заметят. Ползти наверх опасно — тоже заметят и по головке не погладят, а оставаться на одном месте долго он не мог — подводили уставшие руки.

— Ну же, Сепп! Если мы не сделаем этого сегодня, завтра мятежники наверняка найдут других недовольных, — уговаривал Гилби. — А так хоть помилование получим или вообще никому ничего не скажем. Все одно спишут на божью волю.

— Грешно это…

— Грешно королю уходить на помощь чужакам, когда своя страна в беде! — громко прошипел первый.

— Согласен.

У Вала перехватило дыхание. Прямо над ним замышлялось предательство, а он болтался над пропастью, соскальзывая с древних камней, и судорожно думал, что делать. Разумнее всего дождаться, когда заговорщики уйдут, вылезти на стену и помчаться в гарнизон поднимать тревогу. Но проклятый Сепп мялся, как деревенская девка на первом танце, а силы Вала заканчивались. И оставался еще один весомый вопрос: если эти двое успеют избавиться от бумаги, а они наверняка успеют, когда поднимется шумиха, то поверят ли замковые люди словам нечестивого наемника?

— Ну так что? — торопил Гилби. — Если пойдем сейчас, успеем. Всего-то надо вырубить ребят из надвратной башни и подать сигнал. Мне тот мужик показал, как это сделать. Нас двое, справимся.

— Ладно, пойдем.

— Вот и славно. Кто-то давно должен был это сделать.

Вал вздохнул с облегчением. Что бы ни случилось потом, но хотя бы сейчас они наконец-то пойдут дальше, а он сможет спокойно выбраться, добежать до гарнизона, найти Веззама…

Сапог соскользнул. От неожиданности Вал вскрикнул, принялся болтать ногами, ища опору. Внутри все похолодело.

— Ты слышал?

— Ага…

Шарканье приближалось. Проклиная все на свете, Вал все же смог нащупать ногами нужный осколок старого балкона, но не успел спрятаться, когда с парапета свесилось грубое осунувшееся лицо гвардейца. Он водил факелом по воздуху, ища источник крика и, увидев Вала, замер.

— Гилби, гляди-ка, — подозвал он. Вал понял, что только что увидел лицо Сеппа. — Нас подслушивали.

— Кажется, я знаю этого юнца. Он из «Сотни». Вот незадача.

Почему-то сейчас голос Гилби, того, что так горячо подзуживал Сеппа на предательство, звучал хладнокровно. Такие ноты появлялись в голосах людей в одном случае — когда они не испытывали к своей жертве жалости. Он не жилец — вот что осознал Вал в этот момент.

И бежать было некуда.

— Ну-ка помоги мне его вытащить, — Гилби уставился на наемника немигающим ледяным взглядом и, свесившись с парапета на полкорпуса, попытался схватить его — узловатые пальцы царапнули воздух прямо перед носом наемника. Вал увидел оттопыренный карман с торчавшей из него бумагой. Он хотел отпрянуть, но отшатнуться от тянувшихся к нему рук можно было только в пустоту ночи. И вместо этого он, не ожидая от себя такой прыти, подтянулся и, удерживаясь одной рукой за осколок парапета, второй выхватил документ из кармана Гилби. Все случилось так быстро, что, казалось, сердце сделало всего пару ударов.

— Ах ты сучонок! — прорычал гвардеец.

Вал скользнул вниз, нашарив ногами более-менее надежный выступ. Ситуация складывалась идиотская: они не могли дотянуться до него, а он не мог взобраться на стену, не рискуя быть с нее сброшенным.

— Сеппи, подержи-ка меня. Сотничек слышал слишком много.

Гилби вновь свесился с парапета, на этот раз еще ниже. Позади него белело встревоженное и напряженное лицо Сеппа. Наверняка он только что сильно пожалел о согласии участвовать в заговоре. Вал ухмыльнулся и тут же поразился этой своей улыбочке. Он оказался в смертельной опасности, эти двое точно не оставят его в живых, если схватят. Но ему хотелось смеяться. Возможно, потому, что сейчас тупица Гилби совершал ту же ошибку, что и сам Вал, когда только нашел это место — слишком низко свесился. Тогда он тоже едва не сорвался вниз, но спасли суровые тренировки Белингтора.

— Сепп, держи же меня!

— Я пытаюсь…

Гилби выскальзывал из рук подельника и сползал все ниже, сыпя ругательствами и размахивая руками в воздухе. Но тщетно — ухватиться было не за что.

— Прости, мужик. — Вал опасливо подобрался к Гилби и вытащил любимый нож из сапога. В отличие от гвардейца, он знал каждую трещину на этой стене. — Я погибать от руки предателя не стану. И тебе не позволю сделать то, что задумал.

Он полоснул ножом ему по горлу. Быстро, четко поставленным ударом — все, как учил Черсо. Гилби захрипел и задергался. Перепуганный Сепп не удержал бившееся в конвульсиях тело, и Гилби, хрипя, полетел в темную пропасть.

— О боже…

— С божьей помощью, да, — отозвался Вал, припав к стене. — Что делать будем, мужик? Одного я уже отправил в Хрустальный чертог. Правда, не уверен, что его дорога к Хранителю будет безоблачной. Гилби свою участь заслужил, но тебя я убивать не хочу. Ты же до последнего сомневался, пока он тебя уговаривал, я слышал. Так может решим все миром, а? Ты сам пойдешь и сдашься Шварценбергу, а я расскажу, что здесь произошло, покажу бумагу… Кстати, где то серебро, что вам дали за работу?

Что-то просвистело мимо Вала, шмякнулось о выступ, отскочило к другому, лопнуло, блеснуло белым, и по звону Вал понял, что это и был тот самый кошель.

— Хорошо, я расскажу Шварценбергу, как все было, — сказал Сепп, осторожно подойдя к парапету. — А было вот как. Ты убил моего товарища, уж не знаю, почему. Наверное, потому, что он услышал, как тебе предлагали открыть ворота, дали бумагу и серебро. От серебра и бумаги ты, может, избавишься. Но когда я подниму тревогу, а утром внизу найдут тело Гилби с перерезанной глоткой, посмотрим, кому поверят.

— Ах ты ж… — только и мог сказать Вал.

— Сиди на своей стене, что уж. Бежать тебе некуда. Ты здесь никто, Сотенчик, как и все твои наемники. И Гилби был прав: скоро наверняка найдутся еще желающие открыть ворота Эккехардам, — насмешливо проговорил гвардеец, отошел от стены и принялся орать во всю глотку. — Тревога! Убили гвардейца! Тревога…

Вал с опаской посмотрел вниз, в пугающую пустоту. В ушах гремел стук его собственного сердца.

5.2 Сифарес

Артанна и Симуз выжидали удобного момента для встречи с Десари дольше, чем хотелось эмиссару. Вагранийка чувствовала его нетерпение, но с уважением отмечала, что на осторожность это не повлияло. Симуз хотел сохранить все в тайне, а в доме Эсмия было невозможно даже пустить ветры, чтобы об этом тут же не прознала стража, слуги и парочка апотекариев.

Время тянулось длинной вереницей похожих друг на друга дней. Эннийское лето жгло воздух с неумолимой силой, Артанна страдала от жары и духоты. Даже морской воздух не приносил облегчения, и ей оставалось лишь прятаться в стенах дворца да коротать время в тени садов. С Медяком они все так же виделись редко и тайком: с Эсмия станется заинтересоваться внезапной дружбой людей, у которых нет причин к взаимной симпатии.

Устройство самой встречи на себя взял Симуз, от Артанны же требовалось просто не вызывать подозрений. С удивлением она обнаружила, что это оказалось довольно легко: достаточно было выстроить распорядок дня таким образом, чтобы проводить как можно меньше времени в одиночестве. Это усыпило бдительность соглядатаев Магистра и позволило изредка выбираться на встречи с Симузом. До рассвета и после заката она тренировалась с Хашилем, а завтракала в обществе вагранийской родни, общение с которой изрядно потеплело. Даже Рошана, казалось, начала интересоваться жизнью Артанны. Когда жара становилась невыносимой, Артанна проводила время с Фештаном — часто в библиотеке, которую Эсмий разрешил им посещать. Это позволило ей изучить все доступные книги на предмет хоть какой-то информации о фхетуш, однако поиски принесли мало полезного. Зато Феш приходил в восторг от трудов по истории древних времен, саг о старых богах и героях старины. Вечерами вагранийцы часто выбирались в город — непременно в обществе самого Эсмия. Магистр налаживал связи, знакомил Артанну и Феша со знатными эннийцами, планировал, договаривался, торговался. Именно в такие вечера Симуз мог повидаться с дочерью — Артанна делала все, чтобы подольше задержать Эсмия на каком-нибудь приеме.

Постепенно в ее в голове родился план.

— Через четыре дня в Магистрате состоится прием по случаю прибытия нового посла то ли Таргоса, то ли из империи. Как обычно, праздновать будут до глубокой ночи, — рассказывала Артанна. Они с Симузом укрылись от чужих глаз в дальнем конце сада, куда вагранийке удалось проскользнуть незамеченной.

— Таргоса, — уточнил Медяк. — Я знаю.

— Это наш шанс.

— Не глупи. Эсмий обязательно возьмет тебя с собой.

— Значит, нужно сделать так, чтобы я не смогла поехать. Скажусь больной.

Эмиссар умолк, обдумывая вариант.

— Сомнительная затея, — наконец отозвался он. — Магистр тут же пришлет к тебе лекарей, и они не отойдут ни на шаг, пока не убедятся, что твоей жизни ничего не угрожает. А если выяснится, что не случилось ничего серьезного, от приема не отвертишься.

Артанна кивнула, поправив выбившуюся из прически седую прядь.

— Я знаю, — сказала она. — Поэтому нужно сначала напугать его за пару дней до события каким-нибудь приступом, а потом, когда угроза минует и останется лишь слабость, просто остаться во дворце. — Она повернулась к Медяку. — Ты же сведущ во всяких снадобьях и отравах. Может среди них найдется что-нибудь подходящее?

— Погоди.

Симуз выглянул из-за аккуратно подстриженного куста и расслабился, не найдя на тенистой садовой дорожке ни души.

— Показалось. Есть одна мысль, но тебе она не понравится. Все будет по-настоящему: с болью, страданиями, долгими часами на ночном горшке и слабостью во всех членах. Иначе никак. Любой обман раскроется очень быстро.

— Переживу, — пожала плечами вагранийка. — Но как избавиться от лекарей?

— Завтра я передам тебе два снадобья. Сначала примешь первое: оно вызовет острый приступ, словно ты чем-то отравилась. Это настоящее отравление, поэтому готовься к соответствующим последствиям. Пару дней будет жутко хреново, придется потерпеть. Затем, накануне церемонии, принимай второе снадобье — с животом оно ничего не сделает, но вызовет кратковременную слабость. А остальное — мое дело. Я все устрою.

— Точно справишься?

— Да. У меня есть свои люди во дворце.

— Хорошо, — согласилась Артанна. — Слежку не замечал?

После того случая на празднике Симус и Артанна пытались понять, следили ли за ними на самом деле, и если все же да, то кто.

— Нет. Новые слуги?

— Прислали одну незнакомую. Некая Улла. Проявляет нездоровый интерес к моим вещам.

— Разузнаю, — пообещал Медяк и поднялся, давая понять, что встреча окончена. Артанна осталась сидеть, намереваясь выйти из сада позже и через другую калитку.

— Спасибо.

— Будь осторожна.

— И ты.

Симуз коротко кивнул на прощание и скрылся в лабиринте стриженых кустарников. Вагранийка развалилась на скамье, закинув ногу на ногу. Хотелось курить, но возиться с лучинами, огнивом и всем прочим было лень.

Время от времени она задавалась вопросом, правильно ли поступила, согласившись помочь Симузу. Да, когда-то он несколько раз сохранил ей жизнь, но вряд ли делал это по своей воле. Сколько у него было таких подопечных, как она? Сколько судеб он направил в другое русло? Что он чувствовал, выполняя очередное задание и зная, к чему все это приведет? Ответов она не знала, но догадывалась, что служба эмиссара не приносила Медяку удовольствия. Артанна долго не могла понять, зачем он вообще все это делает, но мозаика сложилась, когда Симуз доверился ей и рассказал о дочери. Однако эта тайна могла здорово испортить жизнь и самой Артанне.

— Хотя куда уже хуже? — шепнула она и, поднявшись, направилась к выходу.

Ее ждал ужин с остатками семьи. Следовало съесть какое-нибудь экзотичное блюдо, дабы было на что свалить мнимое отравление.

* * *

Медяк не солгал, обещая настоящие страдания от того снадобья. Артанну рвало, выворачивало наизнанку спазмами, одежды моментально промокали от холодного пота, а сил не было даже на то, чтобы доползти до ночной вазы или попросить стакан воды. Все это продолжалось две ночи и один день, а после наконец-то стало легче. Как и обещал Симуз, Эсмий, прознав о болезни своей драгоценной вагранийки, тут же прислал лекаря с подмастерьем и полудюжиной слуг. Ей меняли простыни, поили водой, в комнатах развернули полноценную апотеку — на небольших жаровнях постоянно булькали и источали зловонный пар всевозможные отвары, лекарь притащил множество склянок и порошков, и некоторые его помощник готовил здесь же. Наконец хворь начала отступать, и Магистр, убедившись, что она не заразна, явился в покои Артанны лично.

— Как вы себя чувствуете, Шано? — голос Эсмия сочился искренней заботой, и в кои то веки Артанна в это верила: она слишком дорого стоила Магистру, чтобы он позволил какой-то болезни унести ее жизнь. — Вы все еще очень бледны.

Она заставила себя слабо улыбнуться. Получилось правдоподобно: вымученная, натянутая улыбка на потрескавшихся губах и изможденном лице. После снадобья Медяка она и правда выглядела скверно. Казалось, ее тело потеряло всю воду.

— Гораздо лучше, благодарю. Спазмы прекратились, но силы еще не вернулись.

— Неудивительно, — отозвался Эсмий и, оглядевшись, устремил взгляд на завешенный плотными шторами выход к балкону… — Ох уж эта духота. Ночью станет прохладнее, и вам наверняка это пойдет на пользу.

— Надеюсь.

— Хашилю передали, что пока вам придется повременить с тренировками.

— Верно. Сейчас я не то что оружие, я и кружки воды в руках не удержу. — Аранна бессильно рухнула на подушки. — Боюсь, я не успею встать на ноги к завтрашнему приему. Мне очень неловко вас подводить.

Эсмий лишь театрально отмахнулся и присел на край ее кровати.

— Полно вам, Шано! Это всего лишь новый таргосийский посол, а меняются они едва ли не каждый год. Не церемония, а пустая формальность. Это не тот случай, когда вам нужно прибыть туда во что бы то ни стало. Знакомство можно устроить и позже. Ваше здоровье для меня дороже.

По тону Магистра Артанна поняла, что Тарос в свои вагранийские дела он вмешивать не собирался. Оно и к лучшему. Хватит Ваг Рану и одной Эннии.

— Благодарю вас. Мне уже и правда гораздо легче, но несколько последних дней все же лучше провести без выездов куда бы то ни было.

— Конечно-конечно, дорогая Шано, — улыбнулся Магистр. — Отдыхайте, набирайтесь сил. Леди Рошана и Фештан пока что справятся и без вас. К слову, должен заметить, ваше общество явно пошло юноше на пользу: даже мать считает, что он стал вести себя куда сдержаннее.

— Я рада.

— А уж как я рад, вы и представить себе не можете. — Эсмий заговорщически подмигнул, что совершенно не вязалось с его образом степенного старика, но Артанна не обольщалась. — Фештан — способный молодой человек, но характер у него весьма противоречивый. Тем приятнее видеть, что он пытается обуздать свой нрав.

— Ему еще есть над чем работать, — ответила Сотница.

— Разумеется. — Эсмий по-отечески подоткнул край шелкового покрывала на ногах Артанны и поднялся. — Отдыхайте, Шано, и набирайтесь сил. Прикажу впредь не подавать вам ту тирлазанскую рыбу. Очевидно, ваш желудок ее не переносит.

— Как пожелаете. — Артанна снова улыбнулась, но на душе ее было тревожно. Как избавиться от лекарей в нужный час? Справится ли Медяк в одиночку? И всем ли своим людям он может доверять?

* * *

— Эй!

Артанна нехотя открыла глаза. Кто-то аккуратно, но настойчиво тряс ее плечо. Сфокусировав взгляд, она разглядела встревоженное лицо Медяка. Мгновением позже вагранийка осознала, что заснула, сидя в кресле у балкона.

Чертова идиотка. Она же должна была подать ему сигнал!

— Проклятье! Прости, задремала. Где все?

— Служанку я отослал без шума: сегодня была одна из моих. Лекари придут только утром.

— Сколько я спала?

— Долго. Мне начинает казаться, что я переборщил с размером порции той отравы. Все еще выглядишь ужасно.

Артанна вытянула ноги и покрутила шеей. Позвонки приятно хрустнули.

— Ничего, я в порядке. Просто пытаюсь отоспаться после нескольких ночей без сна.

— Понимаю. Ты убедительно разыграла болезнь. Даже Эсмий поверил. Теперь надо действовать быстро. У нас всего пара часов.

— Ничего и не пришлось разыгрывать, — проворчала Артанна, но жаловаться не собиралась. Ее предупреждали, что все будет по-настоящему, и она сама на это пошла. — Все уехали?

— Давно. Мы договорились, что ты подашь сигнал, но… Я забеспокоился, когда ты его так и не подала. Пришлось все трижды перепроверить.

— Прости. Я и правда ужасно себя чувствую. Отрава у тебя что надо.

— Еще бы. Этой смесью травят собак, когда нужно сделать все тихо. Достаточно шепотки. Идти готова?

Артанна уставилась на него, не веря своим ушам.

— Ты сейчас серьезно? Про собак.

— А что такого? — искренне удивился Симуз. — Травить, знаешь ли, приходится по-всякому. Кроме того, времени достать что-нибудь поизящнее у меня не было.

— Арзиматово чрево! Просто замолчи и больше никогда не напоминай об этом.

— Ох неженка, — скривился Симуз, но вагранийка увидела, что он не сдержал ухмылки. Шутник чертов. — Нужно идти.

Артанна встала, пошатнулась, но все же поймала равновесие, и сделала несколько нетвердых шагов. Ноги слушались слабо, голова раскалывалась, но все же она могла передвигаться.

— Имей в виду: если что-то пойдет не так, я бою я тебе не помощник.

— Никаких драк не будет. Все пройдет тихо.

— Тогда идем.

Он вел ее удивительно узкими и полутемными коридорами Обычай диктовал рабам и простолюдинам не встречаться со своими господами, если те сами того не пожелают. Потому в эннийских дворцах строили множество ходов, которыми пользовались лишь слуги. Симуз специально подгадал время, когда челядь, закончив с делами для господ, собиралась на ужин или отдыхала в каморках, поэтому по дороге они с Артанной никого не встретили.

Медяк спешил. Он шел уверенно и явно знал здесь каждый закоулок. Сотница безуспешно старалась поспевать за бодрым шагом эмиссара. Наконец они свернули из темного каменного коридора в небольшое и куда лучше освещенное помещение. Здесь сходились несколько путей для слуг. На стенах из шершавого песчаника были закреплены масляные фонари — света они давали немного, но горели долго. Симуз помедлил всего мгновение, а затем указал на левый коридор.

— Туда. И тихо, — шепотом приказал он.

Артанна молча кивнула и последовала за ним, уговаривая ноги подчиняться. Да, от той отравы ее развезло на совесть, такая и льва свалит. Ощущения были как пару лет назад в вагранийском лесу, когда ее ранили отравленной стрелой. Но следовало собраться: она пообещала Медяку выполнить свою часть уговора, что бы это ни значило, а обещания Артанна нар Толл всегда выполняла. И если она даст слабину сейчас, все усилия пойдут прахом. А другой шанс представится нескоро.

По-настоящему ее беспокоило то, что она совершенно не знала, как действовать, встретившись с Десари. О даре фхетуш было настолько мало информации, что Артанне начинало казаться, что это и вовсе какая-то выдумка. В некоторых книгах встречались упоминания о людях, на которых не действовало колдовство: в Эннии их опасались, в империи считали воинами, посланными богом для борьбы с колдунами. Но, судя по всему, людей с подобным даром было слишком мало, чтобы хоть сколько-нибудь точно описать эти способности. И потому Артанна, хотя и согласилась попытаться помочь дочери Медяка, понятия не имела, что должна делать.

Ладно, они наверняка что-нибудь придумают. Все равно сначала нужно добраться до девчонки незамеченными.

Они снова куда-то свернули и принялись протискиваться по душному коридорчику — настолько узкому, что пришлось протискиваться боком. Дороги она не запомнила, да и все равно не смогла бы. Все силы приходилось тратить на то, чтобы просто удержаться на ногах.

Симуз остановился перед выходом — глаза резануло яркое пятно света. Знаком он приказал ей стоять на месте, а сам осторожно двинулся вперед. Убедившись, что дорога свободна, он взмахом руки поторопил Артанну. Они оказались в широком господском коридоре, украшенном гобеленами и мозаикой, изображавшей танец молодых девушек на лесной поляне. Вдоль стен стройным рядом красовались высокие каменные вазы с охапками желтых цветов. Артанна поморщилось: аромат их был настолько сладким и навязчивым, что ее замутило. Здесь не было ни оружия на стенах, ни сцен охоты, ни портретов влиятельных предков. Только цветы, безделушки, орнаменты и прочие милые мелочи, из чего вагарнийка сделала вывод, что они оказались внутри женской половины дворца. Значит, почти пришли.

— За мной, — беззвучно шепнул Симуз и свернул за угол.

Стражи не было. Либо они попали в момент смены охранников, либо здесь не хотели пугать обитательниц видом мужей с оружием. Впрочем, Артанне подумалось, что слуги-евнухи и даже рабыни здесь могли быть обучены защищать молодую хозяйку. Пожалуй, она так и поступила бы, пожелай сохранить секрет вроде существования Десари. Хотя наверняка Медяк просто обошел основной вход на женскую половину, который мог надежно охраняться.

Эмиссар остановился перед двустворчатыми дверями, инкрустированными столь затейливо, что не оставалось сомнений: в такой шкатулке могли хранить только любимое сокровище. Подле дверей на табурете сидела темнокожая дородная женщина чуть моложе Артанны и с клеймом на щеке. Увидев Симуза, рабыня кивнула.

— Здравствуй, Эфа.

— Здравствуй, эмиссар, — тихо, словно шелестела листва, ответила женщина по-эннийски. — Молодая госпожа почивает. Кроме меня, никого. Времени немного.

— Спасибо.

— Прошу, не шумите. — Эфа кивнула в сторону. — За той стеной отдыхают слуги, вас могут услышать.

— Хорошо. — Симуз обернулся к Артанне. — Идем.

Эфа тяжело поднялась со своего насеста, беззвучно отворила двери и так же тихо закрыла их за вошедшими.

Оказавшись в покоях девочки, Артанна осмотрелась. На Сифарес давно упала ночь, и в полумраке, что рассеивали всего три свечи, угадывались лишь очертания мебели. Вагранийка ориентировалась по бликам: вот блеск шелковых занавесок, что легко колыхал морской ветерок, вот сияние слюдяных вкраплений в наверняка роскошной мозаике на стене, вот отблески пламени на начищенной серебряной посуде. Красивые покои, но обставлены со вкусом и в лучших эннийских традициях.

Ей не терпелось наконец-то увидеть девчонку, ради которой закрутился весь сыр-бор. Медяк, оставив Артанну позади, сразу же пересек комнату, что явно служила гостиной, и прошел дальше, в опочивальню. Оставалось лишь следовать за ним да стараться не задеть локтем какую-нибудь дорогую вазу.

— Синичка! — громким шепотом позвал эмиссар. — Ты спишь?

Одеяльный клубок в ворохе маленьких подушек зашевелился. Симуз по очереди зажег свечи в ветвистом подсвечнике и поставил его на столике у кровати, чтобы дочь и гости смогли хорошенько разглядеть друг друга.

— Папа? — донесся тихий сонный голосок из-под одеяла, а мгновением позже из-под подушки вынырнула лохматая кудрявая голова девочки. — Папа!

— Тсс! Тише, милая, — попросил Симуз, сев у изголовья кровати Десари. — Никто не должен знать, что у тебя гости, хорошо?

Девчонка, слишком счастливая от внезапного появления отца, с готовностью кивнула:

— Ага.

— Сегодня я пришел не один. — Эмиссар обернулся к застывшей у стены Артанне и жестом пригласил ее подойти ближе. — Хочу познакомить тебя со своим другом.

Вагранийка удивленно вскинула бровь. Быстро же они стали друзьями. Но для девочки так проще. Незачем ей знать, что за прошлое связывало Артанну с ее отцом. Хотя, если хорошенько подумать, Симуз-друг куда лучше Симуза-врага.

Десари с любопытством уставилась на силуэт вагранийки.

— Тоже магус? — спросила она. — Меня снова будут осматривать?

— Нет. Десари, познакомься. Это Артанна. Она из страны Ваг Ран, что очень далеко отсюда. Как у всякой знатной дамы, у нее длинный титул и очень затейливое имя, поэтому для простоты мы называем ее Артанной. Она фхетуш.

Бывшая наемница вышла на свет, и Десари, рассмотрев ее, охнула.

— Я вас знаю! Точно! Видела как-то во дворце.

Артанна улыбнулась. Давненько ей не доводилось иметь дел с детьми. Она уже и забыла эту невинную искренность, которой проникнуты эти создания. Но она знала одно: если хочешь подружиться с ребенком, нужно разговаривать с ним как с равным.

— Верно, — кивнула вагранийка. — Я здесь живу, в другом крыле дворца. Гощу со своей семьей у твоего дедушки, если быть точной.

— Вы такая высокая!

— Как и все из моего народа. А ты — очень красивая.

Десари и правда могла превратиться в настоящую красавицу, и Артанна видела это даже в полумраке. Дети представителей разных народов часто рождались с интересной внешностью, и здесь крови смешались как нужно. В девочке было очень много эннийских черт, но и на Медяка она тоже была похожа. Особенно этот хитрый прищур и умный взгляд — ну точно вылитый Симуз.

— Спасибо, — Десари обратилась к отцу. — А кто такой фхетуш?

— Можно сказать, магус наоборот. Человек, на которого не действуют колдовство и магические эфиры.

— В книгах пишут, что фхетуши даже могут на какое-то время лишать силы самих магусов, — добавила Артанна и присела на кровать с другой стороны. — Поэтому я здесь. Симуз рассказал, как трудно тебе дается жизнь с раскрывающимся даром. Он хочет, чтобы я попыталась тебе помочь. — Она не смогла сдержать печальной улыбки, увидев, в что глазах девочки, одновременно таких знакомых и чужих, загорелась робкая надежда. — Правда, если честно, не знаю, как. Я сама лишь недавно узнала, что обладаю необычным даром. Но он очень редкий, и о нем почти ничего не известно.

Десари оживилась, поерзала на кровати, еще сильнее скомкала ногами покрывало и подползла ближе к гостям.

— Значит, кто бы что ни наколдовал, на вас это не подействует?

— Да, однажды даже пришлось проверить — правда не сработало. Но я не знаю, как сделать так, чтобы повлиять на силу магуса.

— Нужно сосредоточиться! — громко шепнула девочка. — Когда я хочу посмотреть глазами другого человека, мне нужно перестать отвлекаться на все остальное и сконцентрироваться. Иногда даже заткнуть уши. Так получается гораздо проще. Правда, у меня еще и сны разные, и шепот, который я слышу постоянно…

— Я попробую. Наверное, мне нужно тебя коснуться. Не знаю, почему, но мне так кажется. Можно?

— Конечно.

Вагранийка покосилась на эмиссара. Симуз кивнул. Он не произносил ни слова, давая Артанне возможность делать то, что она считала нужным. Доверял. Она оценила.

Десари села ближе и бесстрашно протянула руку Артанне. Сотница легко сжала своими мозолистыми узловатыми пальцами маленькую гладкую ладошку и невольно улыбнулась. Что-то в этом было. Что-то смутно знакомое, давно потерянное. Что-то, чего у нее самой уже никогда не случится. Но почему-то сейчас ей стало спокойно, как давно не было, а в груди потеплело, словно там, внутри, зажегся маленький огонек.

— Если зажмуритесь, будет проще, — подсказала Десари. — Мне помогает.

— Хорошо.

Артанна закрыла глаза и доверилась ощущениям. Она не знала, как работал этот дар, насколько он силен и на что вообще способен. Но очень хотелось помочь этой симпатичной девчушке. Десари точно не выбирала родиться с таким даром. Артанна вспомнила, как изменилось лицо Симуза, едва он увидел дочь, как разгладилась вечная морщина между бровями, как он улыбнулся — открыто и счастливо, как не улыбался при ней никогда. Артанна понимала, что прямо сейчас от нее зависело столько, что ошибиться было просто нельзя.

И она сосредоточилась. Представила, что ее дар фхетуша течет по тем же венам и артериям, как кровь, проникает в кожу, волосы, ногти, дыхание. Как перетекает по ее руке в ладонь Десари — холодную и чуть вспотевшую от переживаний — проникает сквозь кожу девочки, течет, смешивается с ее необыкновенным даром и усмиряет его. Артанна думала о том, как эфир или как его там называли ученые лбы, перестает бурлить и терзать разум Десари, как она успокаивается, крепко засыпает долгожданным сном без сновидений…

Не открывая глаз, она почувствовала, как девочка вздрогнула, глубоко вдохнула и застыла.

— Артанна… — голос Симуза был тревожен. — Посмотри на нее.

Вагранийка с опаской взглянула на девочку. Та словно одеревенела — замерла, не смея дышать, широко распахнула глаза, и лишь испуганно блуждала ими по лицам отца и Артанны. Казалось, она хотела что-то сказать, но не могла, словно язык ее не слушался.

— Вот дерьмо!

— Что ты с ней сделала?

— Ничего. Я… Я не знаю!

Перепуганный Симуз прикоснулся к лицу дочери.

— Синичка, милая, что с тобой? Ответь, пожалуйста.

Десари испуганно взглянула на отца, а затем медленно открыла рот и закричала — громко, истошно, нечеловечески. Артанна отшатнулась, отпустив ее руку. Десари продолжала кричать, высоко, на одной ноте, словно воздух в ней не заканчивался. Нутро вагранийки содрогнулось от этого нескончаемого вопля, ее снова чуть не вывернуло наизнанку.

За дверью послышался топот нескольких ног и встревоженные крики.

— Прости, — только и могла выдавить из себя Артанна. Она не понимала, что происходит, но точно знала одно — вся их затея провалилась. Она так хотела помочь, но лишь невольно раскрыла тайну, которую Медяк так трепетно оберегал. — Я не…

Эмиссар прижимал к себе все еще кричавшую дочь и лишь раз взглянул на Артанну. В его глазах застыла безумная смесь боли и отчаяния.

— Убирайся, — прошептал он.

— Может мне…

— Вон!

Она вздрогнула от его крика, но не стала спорить. Лишь тяжело поднялась молча вышла из опочивальни, держась за стену. Слабость нахлынула так внезапно, что ей пришлось остановиться и отдышаться. Мысли путались, кровь в ушах оглушительно застучала, и Артанна провалилась во тьму.

Спустя мгновение она рухнула на пол прямо под ноги вбежавшим в покои слугам.

5.3 Миссолен

Ихраз нарезал круги в покоях Демоса и тщетно пытался переубедить его отказаться от безумной затеи.

— Милорд, вам нельзя отправляться туда лично. В городе все еще бушует хворь, а на проповеди этого безумца приходит всякий сброд. Подхватить болезнь, оказавшись среди такого количества людей, проще простого.

— Я должен узнать, насколько опасен этот Альбумус.

Энниец сокрушенно покачал головой и сжал кулаки в бессильной злобе. Упрямство господина уже не раз выходило тому боком, но Демос Деватон из раза в раз проверял свою жизнь на прочность. Как он не понимает? Хотя, напротив, канцлер наверняка понимал все слишком хорошо. Просто, как всегда, его совесть проснулась в неподходящий момент.

— Отправьте меня или кого-нибудь из людей Арчеллы, — взмолился Ихраз. — Но, прошу, не подвергайте риску себя. Император покинул столицу, Великий наставник заперся в Эклузуме, Двор в панике. Из всего Регентского совета в Миссолене остались лишь вы. И если с вами что-то случится, страна окажется обезглавленной!

— Знаю, — отозвался Демос. Он тщательно вымочил чистую тряпицу в уксусе и вложил внутрь маски: лекари считали, что такой способ поможет защититься от витавшей в воздухе заразы. Пахло отвратительно, но что поделать. — Знаю, что это невероятный риск. Но в таких вопросах я могу доверять лишь себе. На моей совести уже есть один еретик, и это тяжкий груз на душе. Чтобы обвинить в таком грехе еще одного человека, я должен убедиться в его виновности лично.

Ихраз поморщился как от пощечины. Господин простил его и принял обратно на службу после предательства в ту кошмарную ночь. Внешне отношение Демоса к нему никак не изменилось, и никто со стороны не смог бы и подумать, какие страсти тогда бушевали. Но что бы ни делал энниец, как бы ни старался отвоевать былое доверие и доказать, что надежен, господин не торопился менять мнение. Сейчас из-за своей подозрительности он буквально шел на смерть.

— Тогда я последую за вами. И прихвачу несколько человек в качестве охраны. Один вы туда не отправитесь.

Демос удивленно взглянул на дерзнувшего приказывать телохранителя, но ничего не сказал. Лишь жестом указал на чашу с уксусом. Ихраз кивнул и принялся готовить маску.

У него ничего не осталось, кроме службы этому искалеченному во всех смыслах человеку. Слишком многое их теперь связывало, слишком крепко переплелись их судьбы. И что бы ни ждало их впереди, он сделает все, чтобы вернуть доверие господина. Если понадобится, даже примет смерть вместо него.

* * *

«Когда же закончится эта пляска смерти?»

Демос шел по узким неосвещенным улицам позади Ихраза. Солнце давно закатилось, город беспокойно дремал в ледяном лунном свете, легкий ветер носил в воздухе миазмы гибели. Именно здесь, среди ветхих лачуг, грязных дорог и ям с нечистотами, истинной царицей была чума. Демос то и дело замечал нарисованные углем метки на дверях домов, где смерть собрала щедрый урожай, и к его ужасу, иногда черный косой крест красовался на воротах целых кварталов, означая, что все жители больны или умерли.

Поначалу смельчаки, которым Демос распорядился платить серебром, вытаскивали покойников из домов и отвозили за город на просторное поле, где днями и ночами не затухали большие костры. Затем, когда число жертв увеличилось на порядок, а желающих рискнуть даже за очень высокую плату поубавилось, умерших стали просто заворачивать в ткань и оставлять на улицах. Узнав об этом, Демос распорядился выделить патрули из солдат, чтобы те собирали трупы и увозили их на сожжение. Служивым, разумеется, такой расклад тоже не пришелся по нраву, но дисциплина и невероятная щедрость казны сделали свое.

Но, вопреки всем попыткам Демоса защитить Миссолен, уже вымерло больше трети горожан.

«Этот брат Альбумус хорошо подгадал момент для появления. Люди в отчаянии. Сначала чума унесла бедняков, затем принялась выкашивать ремесленников и торговцев, а сейчас взялась и за богачей. Народ ищет объяснения этой жуткой каре. И сейчас готовы поверить во все, что скажет этот святоша, именующий себя пророком».

Демос прекрасно осознавал, на какой риск шел. И все же не мог позволить себе обвинить человека в ереси, не узнав его.

«А если он и взаправду провидец? Что если у Альбумуса настоящий дар — той же природы, что и у меня. Что если он — всего лишь свихнувшийся на этой почве несчастный безумец, уверовавший в собственную божественность? На моих руках уже достаточно крови, и я не могу топить в ней всех подряд. Я должен знать, с кем имею дело. Услышать своими ушами, увидеть своими глазами… Лишь тогда смогу решить, как с ним поступить. Хорошо, что Виттория далеко. Прознай она о том, во что я опять влезаю, не сносить мне головы».

Они перешли через широкий каменный мост и направились к Развалинам — так называли руины древнеимперской крепости, разрушенной задолго до возведения Миссолена. Некогда здесь были могучие стены, но они сильно пострадали во время одной из множества давних войн. А затем, когда Древняя империя расползлась, словно ветхое одеяло, это место и вовсе забросили — строить заново было слишком накладно. Теперь, столетия спустя, в этом квартале жили бедняки, укрываясь от ветра и непогоды под полуразрушенными сводами древних известняковых руин.

— Альбумус будет проповедовать в катакомбах, — уточнил Ихраз. — Плохое место. Выходов мало, воздуха — еще меньше. Если случится паника, нас просто затопчут.

— С чего бы ей случаться?

— Кто знает, какой эффект возымеют проповеди этого еретика? — пожал плечами Ихраз. Его голос под маской звучал глухо. — Мне докладывали, что от речей Альбумуса люди впадают в экстаз.

— Боюсь, нам это точно не грозит, — мрачно усмехнулся Демос. Чем ближе они подходили к месту проповеди, тем меньше страха в нем оставалось.

«Кураж опасности! Неужели я все еще подвержен этому ребячеству? Как странно».

Пропитанная уксусом тряпица воняла так, что он и вовсе перестал различать какие-либо запахи. Может и к лучшему: в местах, через которые они следовали, пахло лишь смертью и разложением. Но хуже всего было то, что проклятый уксус жутко раздражал кожу. Нос и выбритые с утра щеки зудели, а почесать их возможности не было.

«Впрочем, доктора ходят и в куда менее удобных масках — те полностью закрывают лицо, а вместо глаз у них вставки из слюды или мутного стекла. Наверняка изнутри они запотевают, и пробираться через город приходится почти наощупь».

Демос издалека опознал вход в Развалины — к руинам старой крепости стекались закутанные в темные плащи фигуры. Некоторые шли с факелами, иные — с переносными масляными лампами. Многие были в масках. Изредка люди приветствовали друг друга короткими кивками, а затем терялись среди увитых густым плющом гигантских обломков.

— Готовы, господин? — пробубнил сквозь маску энниец.

— Разумеется.

— Еще не поздно…

— Идем.

Ихраз всем видом выражал неодобрение, но пошел первым. Демос держался сразу за его спиной, а чуть поодаль нарочно медленно передвигали ноги двое других охранников. Следом за эннийцем канцлер нырнул во тьму высокой арки, пересек двор и вышел на свет одинокого факела, обозначавшего спуск в катакомбы.

«Я мог бы взять сегодня их всех. Обрушиться внезапно, окружить, отрезать пути к отступлению. Но есть шанс, что Альбумус к этому подготовился и наверняка прикинул, как можно уйти через полуразрушенные ходы. В конце концов, это место власти не исследовали, да и не охраняли, и потому здесь могут быть любые сюрпризы. Если бы мы не смогли схватить Альбумуса, то навлекли бы лишь гнев толпы, что и так держится из последних сил. Нет, нельзя рисковать. Хотя привести сюда солдат было бы правильнее».

К тому моменту, как они спустились в катакомбы и нашли зал сбора — просторное помещение с низкими сводчатыми потолками, проповедь уже началась. Внутрь набилось несколько сотен человек — очень много с учетом обстоятельств.

«Значит, либо этот Альбумус и правда хорош, либо они окончательно отчаялись».

Демос решил не подходить близко и расположился возле стены, как можно ближе к выходу. Ихраз был прав: воздуха здесь не хватало, а ситуацию усугубляли чадившие факелы, которыми скупо освещался зал.

Альбумус оказался удивительно высоким и сухим человеком с грубыми чертами лица и живыми глазами, страстно сверкавшими из-под густых бровей. Правую сторону лба пересекал уродливый старый шрам и тянулся выше, к плешивой макушке. Брат был одет в самую простую монашескую рясу, подпоясанную куском веревки. На груди на длинном шнурке тускло блестел символ веры. Альбумус вещал, шагая из стороны в сторону, и Демос заметил, что обуви тот не носил.

«И правда аскет. Ни маски, ни хотя бы связки чеснока на шее. Словно совсем не боится хвори».

— И говорю я вам, братья и сестры: господь наш в гневе на своих детей! На вас, построивших толстые стены вокруг своих жилищ! На вас, забывших жертву божью ради вас и его любовь! Чем вы живете, о чем мечтаете? О покое, сытом пузе да набитой мошне. Не о праведном труде, не о жизни в Хрустальном чертоге после смерти во славе божьей. Нет! Ваши души осквернены похотью, мздоимством, роскошью и мирскими удовольствиями. Вы жрете, пьете, наряжаетесь в шелка и воруете у тех, кто слабее вас, чтобы все это позволить. Ваш разум отравлен, ваши души гниют, а глаза ослепли от золоченых шпилей Святилищ и блеска монет и господских дворцов!

«Все это я уже слышал. В проповедях еретика Аристида. Тот, правда, выбирал выражения помягче, ибо склонял на свою сторону знать. А этот ничего не страшится. Он взывает к простолюдинам да раскаявшимся и напуганным богачам. Если Альбумус аристидианец, то явно радикал».

Доклады не лгали: брат Альбумус окружал себя плотным кольцом женщин и детей. Особенно он любил совсем молодых девиц — одетые в льняные робы, босые и бритые наголо, они распластались на сыром каменном полу, завывая молитвы о милости божьей. Леденящие завывания возносились к сводам, отражались от стен и уносились эхом по коридорам катакомб. Но внимание Демоса привлекла другая дева. Среди бритоголовых женщин, которых Альбумус называл невестами Гилленаевыми, Демос с ужасом узнал дочь графа Энно Матильду. Юная красавица Матти стояла на коленях, покачиваясь из стороны в сторону, словно в трансе. Над ней нависла уродливая старуха и брила волосы аристократки длинным ножом. Другие женщины срезали с Матти одежду, кромсали драгоценный бархат, терзали кружева и тонкий шелк нижнего платья, и ошметки падали на пол разноцветным ворохом. Матти, казалось, не замечала, как старухин нож до крови скоблит череп, грубо расправляясь с роскошными каштановыми локонами. Не издав ни звука, она позволила срезать с себя жемчужное ожерелье, вырвать из ушей рубиновые серьги, стянуть с тонких пальцев золотые перстни — мерцающие камни покатились под ноги собравшихся в зале, и никто даже не дернулся, чтобы поднять драгоценности. Матти не кричала, не морщилась. Лишь шептала молитву, исступленно сжимая в руках простенький серебряный диск, позволяя женщинам в робах делать свое ужасающее дело.

Чтобы добраться до Альбумуса, пришлось бы для начала всех их убить. Отчего-то Демос был уверен, что эти фанатичные люди скорее приняли бы смерть, защищая своего пророка, нежели позволили страже дотронуться до него.

Демос осознал, что, как и все пришедшие на проповедь миряне, завороженно смотрел на публичное бесчестье юной аристократки. Наконец остатки одежды были сорваны, и дева осталась совершенно нагой. Не задумываясь, канцлер потянулся к шнуровке плаща, чтобы прикрыть позор девушки, но Ихраз остановил его.

«Он прав. Нельзя выдавать себя, но…»

— Но среди вас есть те, чьи души еще можно спасти! — продолжал Альбумус, направляясь к коленопреклоненной Матти. — Те, кто опомнился, раскаивается и готов принять кару за грехи прошлого. Те, кто нашел в себе силу и любовь к богу, чтобы прийти сюда и публично отречься от мирских желаний!

Монах подошел к девушке вплотную, опустился на колени возле нее — Матти лишь робко взглянула на Альбумуса и продолжила шептать молитву еще громче, когда грубая рука монаха дотронулась до ее плеч, скользнула вниз, обхватывая поочередно обе налитые груди, спустилась к животу и промежности. Демос видел, как из зажмуренных глаз Матти катились слезы, но она не закричала. Лишь то и дело вздрагивала, чувствуя прикосновение рук монаха и взгляды заметно оживившихся мужчин.

— Ну же, сестра, — успокаивал Альбумус, искоса наблюдая за реакцией собравшихся. — Тебе нечего стыдиться. Все мы приходим в этот мир нагими, а сегодня — день, когда ты рождаешься заново. Нагой ты и войдешь в новую жизнь.

Демос трясся от ярости, сжимая набалдашник трости до боли в суставах.

«Для монаха-аскета он проявляет слишком много внимания к сочным девичьим прелестям».

Альбумус взял девушку за руки, вместе с ней встал с колен и, выпрямившись, развернул ее лицом к собравшимся:

— Эта дева — Матильда из знатного рода Энно. Она единственная из своей семьи осознала, как глубоко погрязла в пороке и роскоши. Эта дева сама пришла ко мне и молила о покаянии перед взором божьим. И сегодня она очистится от своих грехов, став новой невестой Гилленаевой. Отныне мы, праведники, что находятся под защитой божьей, станем ее семьей. Будет она жить в мире, согласии и отказе от мирских утех, но в любви с господом, который защитит ее от кары, ибо безгрешной будет наша сестра. Не тронет ее ни чума, ни всякая хворь, ни соблазны, что насылает Проклятая, дабы украсть чистые души. Отныне станет Матильда сестрой нашей под именем Идонея! — Альбумус подвел дрожавшую от сквозняка девушку к толпе одетых в робы мужчин и женщин. — Примите же ее как свою сестру и покажите свою любовь!

Началось невообразимое. Толпа фанатиков взвыла так, что миряне вздрогнули.

— Сестра!

— Идонея!

Десятки рук потянулись к девушке, облепили каждую пядь ее благородной бледной кожи, хватали за руки, плечи, груди, шею, ноги, сжимали, терзали, терлись… Матильда не выдержала, выронила символ веры и снова рухнула на колени, издав тихий крик, но его заглушил нестройный хор фанатиков. Бритая с кровоподтеками голова девушки исчезла под навалившимися на нее телами.

Альбумус обратился к мирянам, оторопевшим от увиденного.

— Любовь — вот о чем вы все забыли. Любовь — главное оружие праведности. Любовь к богу, к ближним своим и даже к врагам. Глядите, как праведники любят свою сестру.

«Полоумный ублюдок!»

Демос содрогнулся. Человеческая масса буквально поглотила девушку. Мелькали руки, ноги, грязные робы, перекошенные в экстазе лица, узловатые пальцы. Они хрипели, стонали, выли, мычали, молилась, и лишь изредка до ушей канцлера доносились обреченные всхлипы Матти. Другие миряне принялись срывать с себя одежды и украшения, падали на колени и ползли к Альбумусу, умоляя об отпущении грехов и перерождении.

— С меня хватит. — Демос рванул тесемки плаща, намотал его на руку, крепче перехватил трость и, не церемонясь, принялся пробиваться сквозь толпу к девушке.

— Господин… — зов Ихраза захлебнулся в нараставшем шуме, и энниец, шепча ругательства на родном языке, бросился вслед за канцлером.

— С дороги! — Демос размахивал тростью и рубил, словно мечом. Люди — те, что еще не впали в беспамятство от проповеди монаха, шарахались в стороны, ойкали, шипели. Многие и вовсе не замечали, как Демос грубо отталкивал их, заваливались на бок и дергались в судорогах с блаженными улыбками на лицах. Чем ближе подбирался Демос, тем страшнее было то, что он видел. Этот монах и правда обладал каким-то даром вводить людей в транс. Под сапогами хрустели жемчуга и драгоценные камни, ноги путались в обрывках одежд, то и дело приходилось стряхивать с себя чьи-то цепкие пальцы, норовившие сорвать камзол. Кто-то стащил с него маску, и в нос хлынула отвратительная смесь запахов немытых тел, человеческого возбуждения, дыма и сырости. Голова кружилась от духоты, но он шел дальше.

«Я не оставлю ее здесь. Не оставлю».

Ихраз вытащил саблю и с проклятьями шугал посмевших приблизиться к Демосу фанатиков. Знаком энниец приказал одному из охранников держаться у выхода, чтобы обеспечить отступление, а второго призвал помочь пробиться.

Альбумус улыбнулся, увидев обожженное лицо канцлера:

— Братья, у нас гости. Кажется, они не понимают, куда пришли. Но мы рады всем.

Демоса охватила ярость, какой он не чувствовал с той роковой ночи, когда Витторию лишили возможности играть на арфе, а верная Лахель погибла. Но теперь он был куда опытнее в обращении с даром и старался унять бурлящую кровь.

«Если я сейчас выйду из себя, здесь сгорит все — и этот Альбумус, и его фанатики, и Матти, и Ихраз. Нельзя».

И потому он орудовал тростью, до поры игнорируя речи монаха. С ним он разберется потом, а сейчас следовало вытащить отсюда Матильду. Добравшись до облепивших девушку фанатиков, он принялся наотмашь хлестать их тростью по спинам, рукам, ногам, головам. Люди выли от неожиданности, падали, выпускали ее члены из объятий и окончательно отпрянули от Матти, когда Ихраз приставил саблю к горлу одного из них.

— Клянусь всеми предками, я пущу в ход сталь, — прошипел он. — Дотронешься до девушки — умрешь.

Демос добрался до Матти. Юная аристократка дрожала, не в силах произнести ни слова, но канцлер понял, что она его узнала.

— Леди Матильда, я вытащу вас отсюда. Идти сможете?

Матти содрогнулась, закатила глаза и обмякла на руках у Демоса.

«Прекрасно, черт возьми. Давно я не носил женщин на руках. Какой романтичный повод, с ума сойти».

Только сейчас он заметил, что по бедрам девушки струилась кровь.

«Невеста Гилленаева, как же. А Гилленай-то у нас рогоносец, оказывается».

— О, нас почтил сам Горелый лорд! — Поднявшись с Мати на руках, Демос столкнулся с Альбумусом.

Деватон выпрямился.

— Не тратьте время, вашими проповедями я не проникся.

— Эта девушка отныне — наша сестра. Она сама пришла к нам. Мы не позволим отнять ее у нас.

«Разумеется! Потому что вам нужен пример раскаявшейся дворянки, чтобы обратить в свою ересь других вельмож. Только черта с два я вам позволю».

— Убирайтесь с дороги, брат Альбумус. Сегодня я видел достаточно, чтобы отдать приказ убить вас всех. Однако обещаю не делать этого, если вы позволите мне передать девушку родителям. Леди ранена, и ей нужен уход. С вами разберёмся позже, хотя разговаривать нам не о чем.

Альбумус криво улыбнулся и принялся с любопытством рассматривать бугристое лицо Демоса. Монах вообще его не боялся. Либо не осознавал, какой властью на самом деле обладал Демос.

«И правда безумен».

— А вы, как вижу, не лишены остатком благородства, — заметил еретик. — Сложно оставаться праведником, будучи канцлером, но, быть может, вы еще не потеряны для бога?

— Судить ему. Потом разберемся.

— Как бы не стало слишком поздно для разбирательств, — улыбка монаха стала еще шире. — Но сегодня я тоже увидел достаточно интересного, милорд канцлер. Мне тоже нужно это обдумать. — Альбумус отступил в сторону. — Я разрешаю вам увести нашу сестру. Пока что. В конце концов, она уже наша, и жизнь ее отныне лишь в божьих руках. А с вами, милорд канцлер, мы обязательно увидимся снова. Очень скоро.

— Благодарю за предупреждение, — процедил Демос.

— О нет. Мы как раз явимся без него. — Монах жестом велел толпе расступиться. Начавшие приходить в себя люди обескураженно оглядывались по сторонам, удивленно пялились на лохмотья, в которые превратилась их одежда. — Я приду спросить, согласитесь ли вы стать одним из нас, ваша светлость. И за мной будет много людей, много ваших подданных, которые захотят это узнать. И вам придется дать ответ перед всеми.

— Это угроза? — вкрадчиво спросил канцлер. — Вы всерьёз думаете, что можете запугивать члена Регентского совета без последствий?

Альбумус весело рассмеялся, словно Демос рассказал уморительную шутку.

— А вы всерьёз думаете, что в скором времени этот ваш пост еще будет что-то значить? — всхлипнув от смеха, спросил он.

«Безнадежен. И очень опасен».

— Прощайте.

Демос смерил Альбумуса мрачным взглядом, поудобнее подхватил Матильду и, ни слова не говоря, вышел прочь из залы.

— До встречи, ваша светлость, — донеслось ему вслед, а затем зал снова наполнился пением гимнов.

Выйдя на воздух, канцлер едва не рухнул на землю — Ихраз вовремя подскочил и успел подхватить так и не пришедшую в создание Матильду.

— Глупая девчонка! — в сердцах выругался Демос.

— Наверняка она наслушалась от слуг о проповедях, — предположил энниец. — Испугалась, что чума и правда может быть господней карой. Неокрепший юный ум, ужас происходящего…

— Да, пожалуй. Матти всегда была набожной. — Демос аккуратно укутал израненную девушку в свой плащ, но, поразмыслив, сорвал его. — Все в карантин, даже я. Отсидимся несколько дней и узнаем, не подхватили ли хворь.

«С учетом того, что там творилось, не удивлюсь, обнаружив у себя россыпь бубонов через пару дней».

— Конечно.

— Одежду сожжем, когда доберемся. Всю. Я выдам деньги на новую.

«Если все обойдется».

Ихраз переглянулся с охранниками. Те лишь пожали плечами.

— Мы знали, на что шли, — сухо сказал один из них. — Лучше поторопиться, ваша светлость.

Демос кивнул. Они вышли из Развалин и направились к мосту. Ихраз нес Матти, охрана, как обычно, держалась на несколько шагов позади. Напоследок Демос обернулся и несколько мгновений рассматривал место, где случился этот кошмар. Хотел запомнить, впечатать в память все, чему был свидетелем, чтобы в момент слабости вспоминать, с чем на самом деле сражался.

«Ты говоришь, что очищаешь души, но на деле сам их забираешь. Ранишь, калечишь, играешь с ними. Похищаешь сердца и заставляешь себе служить. Ты знаешь, как сделать так, чтобы твое воинство росло. И ты уже считаешь себя хозяином этого города. Но я придумаю, как тебя остановить. Из нас двоих править Миссоленом будет лишь один».

Через три дня Демосу сообщили, что опороченная Матильда Энно умерла от чумы прямо в карантине.

5.4 Сифарес

Симуз метался по залу с мозаичной картой. Он провел здесь три дня без связи с внешним миром, успел изучить каждый стык плотно подогнанных каменных плит на полу, каждую шероховатость песчаниковых стен, каждую щель, откуда ночами в залу пробирался сквозняк. Самообладание его покинуло. Три дня он маялся от неизвестности, не зная, что и думать.

Десари долго кричала, в ее покои ворвались слуги, и все, что случилось потом, произошло слишком быстро. Поднялся переполох, тут же послали за Магистром, сорвали того с приема. Артанну, так и не пришедшую в чувство, перенесли на гостевую половину дворца, а Симуза отправили сюда. До выяснения обстоятельств, так они сказали. Теперь он, несуществующий человек с несуществующим именем, отсиживался в несуществующей комнате и гадал, что будет дальше.

Что же тогда все-таки сделала Артанна? Как себя чувствует Десари? Как отреагирует Эсмий?

Эмиссар догадывался, но ответы ему не нравились.

В зал прокрадывались сумерки. Краски мозаичного панно на стене побледнели, тени от предметов расползлись, света стало мучительно не хватать. Симуз провел пятерней по отросшим почти до плеч медным волосам, плеснул воды в ладонь и кое-как умыл лицо.

Двери открылись. Эмиссар обернулся на звук и, увидев Магистра, застыл в нерешительности. Стоит ли все еще кланяться ему после того неуважения, которое он проявил? Есть ли смысл поддерживать фальшивую учтивость, когда все и так очевидно?

— Пусть нам не мешают, — сказал Магистр, и двери тотчас затворились.

Осунувшееся лицо Эсмия сохраняло невозмутимое выражение, но Симуз знал, как обманчива его мимика. Магистр был в домашних туфлях и халате: значит, какие-то новости выдернули его из вечерней рутины, и новости эти были неординарными, раз привели его сюда.

Эмиссар не произнес ни слова — все еще не мог понять, как вести себя с господином. Но Эсмий сам облегчил задачу.

— Во всем, что не касается работы, ты идиот и обманщик, Симуз Джеридас, — устало заявил он, подойдя к заваленному свитками столу. — Но это давно было мне известно. Я все ожидал, когда ты выкинешь очередной фокус. Однако о Десари и твоем поступке поговорим позже. Сначала дело. Это срочно.

Магистр жестом велел ему сесть рядом, вытащил из-за пазухи еще один свиток — Симуз заметил сломанную печать — и протянул слуге.

— Пришло только что, — добавил он. — По твоей части. Ознакомься.

— Хариз? — удивился эмиссар, узнав почерк давнего сослуживца. — Я ждал новостей из Ваг Рана гораздо позже.

— Медлить было нельзя, сам поймешь. Читай внимательно. С этим письмом связана твоя дальнейшая судьба.

Симуза передернуло, и он поднес свиток ближе к свече. Становилось понятно, к чему клонил господин. Он углубился в чтение, стараясь не думать о Харизе. В прошлый раз, когда Симуз попал в Рантай-Толл и отсиживался у товарища, он обещал вытащить его с чужбины, клялся уговорить Магистра вернуть Хариза с семьей в Эннию. Слишком долго он прожил в Рантай-Толле. Но теперь обещание выполнить не получится — Симуз потерял остатки влияния на ситуацию. Чего бы он ни попросил, Эсмий сделает все наоборот просто ему назло.

— Попытка восстания? — он дошел до сути письма и вскинул брови. Голос сорвался. Черт, это меняло все, рушило все планы. — Так рано? Но мы не давали команды…

— Это не наша работа, иначе ты бы знал, — пояснил Магистр. — Шано Заливар оказался слишком жестким политиком даже по нашим меркам. Бескомпромиссный мужчина. Хуже Грегора Волдхарда: у того хоть есть разумные помощники. А у Заливара нар Данша, очевидно, потекли мозги на почве власти и паранойи. Как бы то ни было, время вышло. Пора действовать.

Эсмий был прав: Энния давно готовилась заполучить влияние над Ваг Раном, и солировал в этой симфонии Флавиес — сказывались давние связи с отцом Артанны. Но вся эта операция планировалась столько лет и тянулась так долго, что, когда настал момент, растерялся даже Симуз.

Медяк молча пялился на старика и пытался отринуть мысли о дочери. Он все еще был жив лишь потому, что Магистр в нем нуждался. Пока Симуз приносит пользу, у него будет шанс добраться до Десари… Хоть какой-то шанс.

— Готов ли Фештан? — спросил он, стараясь, чтобы голос не выдал волнения. — Юный Толл — ваш козырь в рукаве, но ему рано участвовать в подобных интригах. Не справится.

Магистр нахмурился.

— Куда больше меня беспокоит, готова ли Артанна, — сказал он.

— Не думал, что скажу это, но с недавних пор с ней стало куда проще работать.

— О, это я уже понял. Ты сильно преуспел в дружбе с ней. Настолько, что едва не угробил собственную дочь.

— Я не…

— Избавь меня от оправданий. Как бы то ни было, то, что наша своенравная гостья к тебе расположена, сейчас нам на руку. Боги, что все эти знатные женщины в тебе находят? — Эсмий наконец-то позволил себе выплеснуть немного презрения, но быстро взял себя в руки. — Фештан еще слишком молод. Леди Рошана по рождению не Толл, а все крутится именно вокруг этого Дома. Хотя и она внесет свою лепту, когда придет время. Свергнуть Данша должна Артанна. Твоя задача — так запудрить ей мозги, чтобы у нее и мысли не возникло отступить от плана.

— Незачем и пудрить, — отозвался эмиссар. — Данш — ее личный враг. Артанна хочет отомстить и воспользуется шансом, что мы предоставили. Ну а то, что придется кое-чем пожертвовать ради свершения мести… Переживет.

Эсмий удовлетворенно кивнул:

— Тем лучше. Корабль отправится в Ваг Ран через дюжину дней. Ты присоединишься к Толлам как сопровождающий. Твоя задача — следить за тем, чтобы Фештан держал себя в руках, Артанна — следовала плану, а Хариз и прочие эмиссары организовали все как следует.

Симуз вздохнул и поднял глаза на старика.

— Значит, ссылка, — озвучил свой приговор он.

— А чего ты хотел? У нас была договоренность: ты хранишь тайну моей семьи, а взамен я позволяю тебе видеться с дочерью. Ты хорошо работал, и я наградил тебя местом в Сифаресе, чтобы вы с Десари встречались чаще. Заметь. я был достаточно великодушен, чтобы дать тебе место, деньги, власть и будущее… Но твой обман все испортил, Симуз. Ты узнал нечто по-настоящему важное для меня, ты… Узнал и утаил. Да еще втянул наемницу. Одна радость — эта Артанна умеет хранить тайны. Но после того, что ты сделал, Симуз, больше никаких уговоров. По дворцу поползли слухи, о Десари узнали те, кому не следовало. Все вышло из-под контроля. Мне придется заявить о ней рано или поздно — своими действиями ты лишь приблизил этот момент. Но когда я представлю Десари Магистрату, тебя рядом быть не должно.

Слова Магистра не сулили ничего хорошего, но Симуз выдохнул с облегчением. Значит, дочь жива. Возможно, она даже в порядке. Иначе рассуждать о перспективах Эсмий бы не стал. Уже хорошо.

— И лучший способ от меня избавиться всерьез и надолго — отправить на задание в страну, откуда, с учетом обстоятельств, у меня мало шансов вернуться живым, — сказал он.

Магистр фыркнул.

— О, уж ты наверняка найдешь способ выкрутиться. Как бы то ни было, больше тебе в Сифаресе делать нечего. До тех пор, пока я не сочту безопасным тебя вернуть. Поэтому отправляйся в Ваг Ран, нянчи Толлов и веселись с их советниками. Лучше тебя все равно никто бы не справился.

Здесь Эсмий был прав. У Симуза действительно был впечатляющий опыт по устранению неугодных политиков.

— Я понял, — коротко кивнул он, как кивал в юности, получив приказ от командира. — меня интересуют границы моих полномочий.

— Их нет. Отчитываешься только и лично мне. Руководишь и отвечаешь за всю организацию переворота. Твоя задача — любой ценой убрать Данша, реабилитировать Толлов и вернуть им место в Совете. Сделай из этой Артанны героя, мне не жалко. Пусть ведет за собой людей, харизмы ей хватит. А затем, когда все наладится, убеди Шано Оддэ открыть порты для эннийских кораблей. Остальное — моя забота.

— Понял.

— И еще кое-что, — спохватился Эсмий, но Симуз понял, что самое важное старик специально приберег напоследок. — Когда страсти поулягутся, сделай так, чтобы Артанна передала полномочия Фештану.

— На это может уйти несколько лет…

— Я не тороплюсь.

— А если не захочет?

— Захочет. Через пару лет ей осточертеет вагранийская жизнь. Она не создана сидеть на одном месте. Просто поговори с ней в нужный момент — убеди уйти с почестями, напомни о других долгах и клятвах… Одним словом, стань ее советником и не забывай о Фештане. Юноша, в отличие от Артанны, воспитывался как правитель с самого рождения.

— Пока я все же предпочту сосредоточиться на устранении Данша.

— Верно. Остальное будем решать позже. На этом все.

Эсмий направился к дверям, но Симуз, поддавшись порыву, преградил ему дорогу.

— Что с Десари?

— Ты больше ее не увидишь.

— Пусть так. Что с ней случилось?

— Наша Артанна оказалась невероятно сильным фхетуш, вот что случилось, — проворчал Магистр. — Кто бы мог подумать?

— Моя дочь в порядке? Скажи, что с ней!

В кои то веки он позволил этой слепой ярости вырваться. Глаза застелила пелена гнева и боли, и эмиссар не заметил, как сомкнул пальцы на горле старика, лишая того возможности позвать на помощь. Не оставляя хватки, он впечатал его в стену, продолжая задавать один и тот же вопрос.

— Хрр… Хооо… — Эмиссар опустил руки, поняв, что Магистр наконец-то решил говорить. Тот сполз по стене, и Симузу пришлось схватить его за плечи. Эсмий закашлялся и судорожно ловил ртом воздух.

— Скажи, что с Десари, и я оставлю тебя в покое. Я должен знать, что сделал.

— Хо… Хорошо.

— Ну?

— С ней все хорошо, болван! Эта седая ведьма ей помогла!

Эсмий привалился к стене и жестом попросил воды. Симуз сжалился и, придерживая старика, отвел его обратно к столу и усадил на лавку.

— Расскажи больше.

Магистр осушил поданную чашу с водой, поморщился, потерев горло, и уставился на Медяка.

— После встречи с Артанной Десари провалилась в очень глубокий сон — проспала ночь и весь день, но под вечер очнулась в бодром состоянии. Боги свидетели, я давно ее такой не видел. Десари рассказала, почему кричала — от прикосновения Артанны она словно оглохла и перестала чувствовать. Исчезли звуки, стерлись краски у предметов, тело онемело. Десари испугалась, потому что ничего подобного с ней еще не случалось. А затем, когда совсем ослабела от испуга, то и вовсе провалилась во мрак. Она говорит, в этом сне не было ни голосов, ни видений — ничего, что она обычно чувствует, когда спит. Впервые за очень долгое время наша девочка смогла нормально провести день и ночь. Именно поэтому я все еще не убил тебя, Симуз — то, что ты придумал с фхетуш, сработало и помогло Десари. — Старик наградил слугу печальным взглядом и аккуратно поставил чашу на стол. — Но за обман я тебя не прощу. Десари все мне рассказала. У нее дар провидицы, а ты пытался это скрыть.

— Я не хочу, чтобы ее отправили в Магуссерию, — ответил Симуз. — Я был там, я знаю, каково…

Мегистр жестом оборвал его.

— Другого выхода нет. Магусу могут помочь только другие магусы. Или фхетуш, но, очевидно, ненадолго. Нельзя долго сдерживать то, что рвется на свободу. Кроме того, твои скромные таланты не идут ни в какое сравнение с мощью, которой обладает Десари. Тебя вышвырнули из Магуссерии потому, что ты оказался пустышкой. Фокусником. Носителем лишь следа эфира. А Десари… Она сможет в одиночку перекроить весь наш мир. Если захочет.

— Если ты захочешь, — отозвался эмиссар.

— Перестань считать меня чудовищем, Симуз. — Эсмий поднялся, нервным движением расправил складки халата и втиснул ногу в едва не сползшую туфлю. — Десари для меня даже больше, чем была Верения. А Верения была всем миром. Я дам этой девочке все, что смогу. Она станет Магистром, как и положено Флавиесу.

— Для начала тебе придется ее признать.

— Это будет несложно.

Старик подошел к двери, занес руку, чтобы стуком ознаменовать окончание беседы, но, поразмыслив, обернулся к Медяку:

— Попытаешься связаться с Десари без моего разрешения — я убью тебя. Подошлешь своих людей — я убью их. Не смей мне мешать, ты и так едва все не испортил.

5.5 Эллисдор

В старом кабинете командира замковой стражи было холодно, по ногам тянуло сквозняком, а от голых каменных стен веяло сыростью. Вала колотил озноб, но, представ перед эрцканцлером, Шварценбергом и Веззамом, он пытался держаться спокойно. То и дело твердил себе, что не был ни в чем не виноват, что поступил правильно, что правда непременно вскроется, но в глубине души знал: вряд ли ему поверят. Об этом говорило хотя бы то, что Вала бросили в старую замковую темницу, а не в новый карцер при ратуше. Значит, эрцканцлер взялся за него всерьез и не хотел предавать случившееся огласке раньше времени. Впрочем, тут обижаться было неуместно: когда речь шла о предательстве, эллисдорцам следовало копать как можно глубже.

— С Сеппом мы уже поговорили, и он изложил свою версию произошедшего, — тихо проговорил эрцканцлер. Он кутался в шерстяной плащ и явно страдал от холода. Желтый свет масляной лампы подчеркивал круги у него под глазами, да и весь Граувер, казалось, уменьшился, скрючился и высох с тех пор, как началась осада. — Теперь я хочу выслушать тебя. Ты веруешь в Хранителя, Вал?

— Да, ваша милость. — Наемник хотел говорить уверенно, но голос все же сорвался. Одно неверное слово, одна случайная дерзость — и дни его окончатся на виселице без возможности оправдаться. — Верую истово, как и положено всякому божьему чаду. Но на службах бываю редко, грешен.

— Хорошо. Ганс! — Эрцканцлер жестом подозвал своего помощника.

Молодой человек в ливрее и голубой шапочке водрузил массивный фолиант на щербатый стол, вокруг которого собрались все важные эллисдорские шишки.

— Я не питаю иллюзий относительно нравов в собственной гвардии, — добавил Граувер. — Гнилые души, увы, есть везде. Я также не питаю иллюзий относительно твоей праведности, ибо ты выполняешь нечестивую работу за деньги. И все же я взываю к чистоте твоей души. Поклянись на этой Священной книге говорить лишь правду, какой бы жестокой она ни была.

Вал на миг поймал пристальный взгляд Веззама. Командир молчал, но по крепко сцепленным пальцам было понятно, что он переживал. Вал кивнул и с осторожностью положил ладони на Священную книгу — он не умывался с тех пор, как его бросили в темницу, и боялся испачкать драгоценный манускрипт.

— Я, Валериано из Гивоя, наемник «Сотни» и преданный сын Хранителя, клянусь на этой Священной книге говорить лишь правду. Клянусь душами покойных родителей, что не солгу. Клянусь именем Артанны нар Толл, которая научила меня знать цену словам. Клянусь душами всех павших товарищей, что не имею умысла обмануть или запутать вашу милость, короля и всех его подданных.

Альдор ден Граувер удивленно вскинул бровь.

— Хорошо говоришь для простого наемника. Где научился?

— Служил Артанне нар Толл секретарем, а до того — людям, которые продали ей гивойские владения. Они и научили. Я могу читать и писать на имперском и гацонском языках, но хайлигландскую грамоту знаю мало.

— С такими способностями не теми вещами ты занялся, Валериано из Гивоя, — сказал эрцканцлер. — Впрочем, судя по всему, ты у нас человек многих талантов. Я принимаю твою клятву. Теперь расскажи, что произошло в ночь, когда погиб гвардеец Гилберт.

— Как пожелаете.

Вал видел, как перекосило командира при упоминании об Артанне. Так ему и надо. С тех пор, как пришли вести о ее гибели и командовать остатками наемного войска стал Веззам, он сделал все, чтобы стереть память об их первом командире. Одна тризна — и все. Только Белингтор порой пел баллады об Артанне, да и то за спиной у командира, ибо тот запрещал. Зато сейчас он ничего не сможет поделать. Вал ощутил почти ребяческое злорадство, с каким дети дразнят друг друга. Пусть помнит. Пусть все они помнят, как «Сотня» здесь оказалась. Пусть все помнят, как именно Веззам стал командиром.

Он рассказал обо всем, что произошло той злополучной ночью, стараясь говорить лишь по делу. Ему было страшно, а от присутствия стольких важных людей в одной тесной комнатушке и вовсе сосало под ложечкой. Впрочем, важные люди на поверку оказались такими же, как и те, с кем спал Вал в одной казарме: у Шварценберга изо рта ужасно несло луком, а одежда эрцканцлера разила старым потом. Веззама за важную шишку Вал н считал, хотя и выполнял его приказы. Своего присутствия никак не выдавал только Эбнер Каланча: наемник заметил его только когда начал свой рассказ.

— Итак, ты признаешь, что убил гвардейца Гилберта? — спросил Шварценберг. уставившись на Вала. — Собственными руками?

— Да, — отозвался он. Лгать и отпираться смысла не было. — Мне не повезло подслушать тот разговор. Хотя это еще как сказать… Гилби… То есть Гилберт хотел убить меня и подбивал на это Сеппа, когда понял, что я все слышал. Он полез ко мне, а я защищался. Я хотел уговорить Сеппа сдаться и предостеречь от ошибки, которую этот болван едва не совершил. Ведь если бы они тайком открыли ворота…

Граувер, Шварценберг и Каланча зашептались. Наконец, эрцканцлер поднял глаза на Вала:

— Как ты докажешь свою правоту?

Наемник невесело усмехнулся.

— Теперь меня защищает лишь господь, ваша милость, — тихо сказал он, потянулся, чтобы почесать ссадину на щеке, которой его наградили гвардейцы при задержании, но вспомнил, что руки сейчас были связаны. Не иначе Шварценберг перестраховался. — Сепп выбросил деньги, которые заплатили Гилберту за работу. А документ, что я вытащил из кармана Гилби… Там нет имен, лишь указание, что предъявитель сей бумаги будет помилован. Будь там хотя бы имя Гилберта, все стало бы куда проще.

— Верно, — согласился эрцканцлер. — И выходит, я должен верить тебе лишь на слово.

— Как и Сеппу, ваша милость.

Шварценберг раздражающе барабанил толстыми пальцами по столешнице, но резко перестал, встретившись с неодобрительным взглядом Граувера.

— Сепп — человек недалекий. Да что уж там, туповат он, ваша милость, — признал его командир. — Но, что сейчас важнее то, что человек он семейный. Наверняка он испугался голода, поддался тревоге и, даже если и замыслил предательство, то лишь по этой причине. Я хочу побеседовать с ним еще раз. Если наемник прав, Сепп так или иначе проговорится. — Шварценьерг повернулся к эрцканцлеру. — Возможно, ваше присутствие также поможет развязать ему язык.

Альдор ден Граувер коротко кивнул.

— Согласен. Сделаем это сегодня же, ибо времени мало. Если Валериано не лжет и заговорщики уже проникли в ряды нашего войска, дело плохо.

Эрцканцлер поднялся и, поморщившись то ли от сырости, то ли от сквозняка, запахнул свой плащ так плотно, что тот едва не лопнул — до того натянулась ткань на худых плечах Граувера.

— Идемте же! — торопил он остальных. — Сейчас каждая ночь может стать для города последней.

Эбнер Каланча жестом привлек внимание эрцканцлера.

— С вашего позволения, я хотел бы еще раз прогуляться к месту, где нашли труп. С гвардейцем, полагаю, справитесь без меня.

— Хорошо.

Шварценберг остановил взгляд на Вале.

— А что делать с наемником, ваша милость?

— Пусть остается в замковой темнице, пока мы не выясним, говорит он правду или лжет. Не выпускать на прогулки, не давать видеться с гостями и не передавать вещи. Кормить дважды в день. И дайте ему наконец умыться. Видит бог, он чумазый, словно угольный демон.

* * *

Выйдя из замковых ворот, Эбнер Каланча расстегнул фибулу, сунул ее в поясной кошель, снял плащ, сложил его идеальным прямоугольником и оставил на парапете моста, а затем перемахнул через огромный валун и с кряхтением приземлился на неровную землю. В коленях что-то хрустнуло, да так, что он едва не застонал от боли. С годами начали ощущаться последствия его невероятно высокого роста: лекари предупреждали, что вскоре суставы начнут беспокоить сильнее прежнего, и вот, кажется, этот момент настал.

Каланча поймал удивленный взгляд стражника и махнул рукой, показывая, что все в порядке. Он хотел дойти к месту, куда упало тело гвардейца, с внешней стороны стены. Слабо верилось, что удастся что-нибудь найти, но Каланча, будучи деловым человеком, прекрасно знал, сколь важными порой бывают сущие мелочи. Он двинулся вдоль эллисдорской каменной громады по узкой тропинке, словно зависшей меж стеной и крутым берегом неспокойной нынче реки. Дорожка была настолько узкой, что порой приходилось передвигаться боком. Вскоре тропа немного расширилась, река осталась чуть в стороне, а стена начала подниматься все выше, к холмам, на которых взгромоздилась цитадель. Каланча чувствовал себя букашкой, взбирающейся по стеблю цветка.

Наконец он добрался до места, где нашли Гилберта, но вначале пришлось отдышаться.

— Годы берут свое, Эбнер Третий, а ты все скачешь, будто вчера только закончил школу и пошел к отцу в помощники, — ворчал он сам на себя, пока переводил дух.

Эбнера Фалберта Второго давно не было в живых, а Эбнер Фалберт Четвертый покамест не оправдывал надежда, возложенных на отпрыска столь влиятельного семейства.

Как бы то ни было, сейчас Каланчу волновало другое. Он пришел сюда, ибо чуял: что-то во всей этой истории было не так. Они все упустили нечто очень важное в прошлый раз, когда впервые пришли осмотреть тело гвардейца. У парнишки-наемника нашли бумагу с помилованием самопровозглашенного короля Ламонта, но денег при нем не было. Несколько монет нашли возле трупа — эрцканцлер велел собрать их и сохранить на случай суда: все же они доказывали, что здесь имели место заговор и подкуп.

Но что-то не давало Эбнеру покоя, зудело, заставляло руки чесаться, лишало сна и аппетита. Было что-то неправильное в происходящем, и ему было необходимо это найти. И ноги сами понесли Каланчу сюда, к месту, где он впервые увидел всю картину.

— Гвардеец Сепп утверждал, что к нему пришел встревоженный будущий покойник Гилберт и рассказал, что он, дескать, подслушал, как наш наемник договаривался с кем-то о том, чтобы открыть ворота и впустить людей Эккехарда. Допустим.

Фалберт размашисто шагал взад-вперед по тропинке, под ногами хрустела каменная крошка. Прямо на стене, в стыках огромных валунов, росли мелкие, но очень упрямые желтые цветы: тянулись к скупому северному солнцу изо всех сил, ловили каждый луч и сгибались, но не ломались под очередным порывом ветра. Каланче подумалось, что его народ был похож на эти цветы, да быстро отмел философские мысли. Все этот чертов возраст. Все чаще он превращал его в сентиментального болтуна.

— Допустим и то, что эти гвардейцы решили помешать наемнику совершить задуманное. Но поймали они его не у ворот, не у казарм, где ем следовало бы найти себе помощника, а на одном из самых пустынных участков замковой стены, — размышлял Каланча, — продолжая расхаживать по тропинке. Он пытался что-то увидеть, что-то заметить, но сам не знал, что искал. Оставалось полагаться лишь на везение. — Возможно, он хотел спрятать деньги, что разумно. Быть может, гвардейцы застали его врасплох, и он решил избавиться от кошеля. Но почему тогда оставил при себе бумагу, которая обличает его как заговорщика? Не сходится.

Он брел, рассеянно блуждая взглядом по краю тропы, что обрывалась крутым спуском. Такой без должной сноровки не осилить — бухнешься в воду и будешь барахтаться, пока течение не унесет к нормальному берегу.

— Хмм…

Эбнер остановился, заметив что-то блестящее на берегу, и подобрался ближе, силясь разглядеть предмет.

— Кажется, одна из монет, которые, как Сепп утверждал, наемник выбросил, когда понял, что его раскусили.

Сам Каланча эти монеты видел лишь мельком, когда один из солдат собирал их, ползая по склону, — не до того тогда было. Но сейчас, именно когда взгляд зацепился за монету, сердце Эбнера екнуло и зуд в голове усилился.

— Давай-ка мы тебя достанем, красавица. — Забыв о пыли и камнях, он опустился на колени, ухватился за край скалы и попытался достать монету. Не вышло. Даже с его длинными руками достать не получалось. Он спустился ниже — нащупал ногой каменный выступ, показавшийся ему более-менее надежным, осторожно перенес вес и попробовал дотянуться до блестящего кругляша.

Он поднял глаза на стену и увидел место, где застали врасплох наемника — тот выступ старой каменной стены казался почти обжитым. Значит, это было логово паренька. Следовало отправить людей из тех, кто половчее, посмотреть, нет ли там других сюрпризов. Но сначала он должен был достать монету.

— Ну же… Давай… — Каланча тянулся изо всех сил, аж мышцы заболели. — Есть!

Он схватил металлический кругляш, крепко сжал в кулаке и полез назад к тропе. Выбравшись, он привалился к стене, давая членам отдых, и принялся разглядывать находку. Мгновением позже Эбнер расхохотался так громко, что со стены свесился дежуривший гвардеец.

— Чего ржешь, мужик? Людям мешаешь!

— Позови-ка сюда Ганса из Канцелярии, — выкрикнул он. — Скажи, Эбнер Каланча зовет.

— Ой… мастер Фалберт, простите, — стушевался гвардеец. — Сию минуту позовем!

Эбнер продолжал трястись от хохота и крутил монету в руках, подбрасывал, ловил, пробовал на зуб и снова смеялся.

— Вот же идиоты безграмотные, — чуть не плача, стонал он. — А ведь наемник-то был прав. Ох и дурни…

Он снова подбросил монету, ловко поймал и раскрыл ладонь. На серебряном кругляше красовался профиль Ламонта Эккехарда с надписью на антике, а на обратной стороне красовался герб Эккехардов.

— Монеты отчеканили в Эклузуме, и здесь они точно не будут в ходу, пока самозванного короля не коронуют по всем правилам. — Каланча снова хихикнул, в глубине души радуясь тому, что парнишка оказался прав: испытывал почти отеческую привязанность к смышленым юнцам. — Какой же наемник, особенно если он умеет читать и считать, примет плату такими неудобными монетами?

Со стены свесилась светлая голова Ганса:

— Звали, мастер Фалберт? — крикнул он.

— А то! — усмехнулся Каланча. — Взгляните-ка на монеты, что мы здесь собрали, еще раз….

5.6 Эксенгор

— Хранитель милостивый! — восхищенно выдохнул брат Фастред. — Вот он какой, знаменитый Эксенгор. Воистину никогда не видывал ничего подобного.

— Значит, вождь Магнус не солгал, брат мой. Действительно, уникальное место.

Брат Аристид наградил спутника безмятежной улыбкой и шагнул вперед. Фастред помедлил, снял шлем, последовал за патроном и вновь застыл, не веря своим глазам. Они стояли на вершине поросшей сотней разнообразных мхов скалы и завороженно взирали на священный для всех рундов город.

Все здесь было Фастреду непривычно, и он не мог избавиться от ощущения, будто эта земля еще окончательно не решила, какой облик хочет принять. Древние округлившиейся от времени камни лежали на берегах совсем молодых рек. Плоская как поднос долина простиралась почти до самого горизонта и на севере упиралась в массивную горную цепь. Заснеженные вершины этих гор были так высоки, что прятались в облаках. Сама же земля с такой высоты напоминала чудной ковер, сотканный рикенаарской затейницей: лесов здесь почти не было, зато вволю росли мхи, травы и низкие кустарники. На склонах редких холмов расположился знакомый всем хайглигландцам вереск, скалы обильно поросли камнеломкой, чьи желтые цветки ярко контрастировали со стальными небесами. На топких берегах рек и озер вовсю хозяйничала водяника с крупными, словно бусины, темными ягодами.

Кое-где над землями витал горячий пар, а в некоторых озерах и вовсе был кипяток. Пару раз хайлигландцы испугались до дрожи, когда внезапно земля разверзлась, и из нее вылетали столбы горячей воды. Правда, рунды, быстро успокоили союзников и объяснили, что в этих землях подобные явления встречаются нередко. Больше всех такой воде обрадовались прачки.

На лугах паслись стада овец и мохнатые низкорослые лошадки — таких Фастред нигде прежде не встречал и решил, что они водятся лишь в этих краях. Пастухов почти не было, и за скотом пристально следили столь же мохнатые собаки, огромные и спокойные.

Но по-настоящему Фастреда удивили местные дома: наполовину утопленные в землю и с крышей из дерна. Внутри таких жилищ было сразу несколько помещений. В самом большом зале помещали очаг, и это место служило для сбора всей семьи. В том же доме отводили место и для домашнего скота, ибо погода в этих краях не баловала, а животным требовалось тепло. Вообще рунды показались Фастреду практичным народом и, вопреки их репутации в Хайлигланде, вполне сговорчивым. В глубине души монах радовался тому, что отправился в этот поход: такое путешествие многое расставило по местам и на многое открыло людям глаза. Некоторые подружились, иные даже заинтересовались верой в Хранителя, но интерес этот покамест был робким и быстро улетучился, стоило союзным войскам подойти к Эксенгору. И все же Фастред лелеял надежду показать хотя бы одному из них свет Пути.

— Кто и зачем создал столь удивительное место? — прошептал Фастред, не отрывая глаз от вереницы спускавшихся к городским стенам воинов.

— Боги наших предков, — ответил ему женский голос. Монах вздрогнул от неожиданности и резко обернулся.

Аристида не было — наверняка поспешил присоединиться к королю, чтобы не пропустить встречу двух государей. И там же полагалось быть леди Истерд, или, как ее здесь величали, Истерд Магнусдуоттир. Однако дочь вождя была здесь.

— Не помешаю? — спросила она и, не дожидаясь ответа, присела на большой валун.

— Нет. Я все равно собирался уходить.

В обществе этой молодой воительницы Фастред чувствовал себя неуютно. Было в ней что-то таинственное, какая-то тревожная загадка на дне пронзительных зеленых глаз. Истерд всегда держалась с царственным достоинством, даже когда они с королем Грегором вместе упражнялись с топорами. Она улыбалась, старательно учила язык и обычаи Хайлигланда, одевалась по новой моде, даже внимала речам церковников, но… Во всем этом была какая-то червоточина, но Фастред не находил подходящих слов и доказательств, что с этой девой было что-то не так.

— Боги создали это место, монах, — проговорила Истерд, устремив взор на город. — Это было в те времена, когда боги еще ходили по этой земле и жили среди людей. Что-то на этой земле привлекло их, и они решили что место сие будет священным для всех. Но чтобы создать его, пришлось перекроить землю. Говорят, боги перестарались, и земля, хоть и подчинилась их воле, но до сих пор возмущается и плюется горячей водой.

— Я заметил, что иногда земля под ногами дрожит и ходит ходуном.

— Ага. Это место и правда особенное, монах. Мир изменился, народ изменился, даже речь наша поменялась с тех древних времен. Боги ушли, северяне давно разделились на рундов и мецев, все разбрелись, успели повоевать с вагранийцами и проиграть… А Фадир, — Истерд указала на гору, что одиноко высилась над окутанной паром долиной. — Фадир, гора-отец, на которой боги некогда жили, вечна. А рядом — Норнфья, гора-мать. Эксенгор построили жрецы и те, кто слышал голоса богов. Именно здесь мы к ним ближе всего. И место это чтут все племена. А ты слышишь своего бога, монах?

Фастред поежился под пристальным взглядом рундской девы.

— Нет. Наш бог не разговаривает с нами, но дает знаки.

— Ааа, знаки… Знаки дают все боги. Но их можно трактовать по-всякому, вот в чем беда. Когда моя мать учила меня читать знаки, что показывают руны, мне в голову всегда приходило несколько способов трактовать то, что вижу.

— И какой из них правильный? — Фастред корил себя за то, что ввязался в разговор о языческих обрядах, но не мог справиться с любопытством. С некоторых пор такой интерес был, можно сказать, служебным: преданному слуге Ордена надлежало хорошо знать, с чем он борется. Вот только бороться Фастред не хотел. Он хотел понять.

Истерд пожала плечами, отчего ее толстая коса соскользнула и свесилась до земли. Дева раздраженно откинула ее за спину. Подул ветерок, и Истерд пришлось плотнее запахнуть подбитый мехом плащ. Фастред отметил, что она сменила хайлигландское платье на традиционное — явно не хотела раздражать местных старейшин.

— Неведомо, — ответила рундка. — Рун-то всего три десятка, а судеб — тысячи. И поди разбери какой знак для кого верен. Допустим, пришли трое братьев с вопросом о наследстве — отец погиб в бою и не успел завещать как подобает. Старец раскинет руны сразу для всех троих. Знаки выпадут один раз, а трактовок будет три для трех разных людей. Поди разберись… Я так и не научилась как следует читать руны. Если и вижу, то лишь что-то совсем определенное. И все же порой даже один маленький знак может многое показать, многое предупредить… А что твой бог говорит о рунах, монах?

— Мой бог говорит, что лишь ему известен путь каждого человека. Что пытаться узнать свою судьбу раньше времени — суть нарушить его волю.

— Пфф! — по-детски фыркнула дева и, поерзав на валуне, снова уставилась на Фастреда тем же жутким немигающим взглядом, каким обладал ее отец-вождь. — Жестокий у тебя бог! Наши боги говорят, что предвидение будущего — это свобода. Знаешь будещее — можешь его изменить. Значит, у тебя есть выбор. А выбор — это свобода. Ваш бог не хочет делать вас свободными.

— Мой бог защищает меня.

— Защитил он тебя от того удара? — Истерд указала на шрам над бровью Фастреда. — Вижу, крепко тебе досталось. Едва череп не раскроили.

Монах смутился.

— Тогда я еще не пришел к богу. Этот шрам со мной очень давно.

— Значит, твой бог защищает только тех, кто в него верит? — ухмыльнулась Истерд.

— А твои боги?

— Мои боги никого не защищают. Они ткут полотно судьбы всего мира и порой говорят с теми, кто хочет знать ответы на свои вопросы. — Девушка подняла глаза к горе Фадир и вздохнула. — Мои боги не вредят, не спасают, не указывают, что делать, пока сам не попросишь. Они просто наблюдают за нами.

Фастред взирал на гору и дивился ее почти идеальной конической форме, словно та и правда выросла из земли по воле богов.

— Так зачем же вам боги, если они не помогают? — искренне недоумевал монах.

Истерд взглянула на него как на умалишенного.

— Они хранят мудрость! Мудрость всех времен. И иногда делятся ею с теми, кто ее достоин.

— И как понять, достоин ли ты?

— Спросить. Ответят — достоин. Промолчат — значит, либо не заслужил, либо и так все знаешь.

— Очень удобно, — съязвил Фастред.

— Слепо верить в волю вашего бога тоже удобно, — тем же тоном ответила рундка. — Никакой ответственности, случись что. Ой, святой жрец, простите, это меня бес попутал. А может и вовсе этого бог захотел, так что с меня взятки гладки! — дразнилась она. Но, увидев, как помрачнел монах, умолкла.

— Я понял, что нашего бога вы, леди, не жалуете.

— Не так. Мне все равно. Он-то ничего плохого мне не делал, этот твой бог, монах, — задумчиво произнесла Истерд, теребя кончик косы. — Меня лишь пугает будущее. Когда я выйду за вашего короля, мне придется сменить веру и принять вашего бога. Я сделаю это ради своего народа и мира в наших землях. Видят боги, ради этого я б еще и не такое сделала… Но что меня пугает в вашем боге, так это невозможность выбора. У вас есть толстые книги, на которые вы молитесь, и в этих книгах написано, как себя вести. Указания на все случаи жизни! Но… У нас все совсем иначе. У нас верят, что ты сам плетешь узор своей судьбы, и даже если боги решили для тебя иное, если очень постараться, то даже сами боги будут уважать твой выбор. Ваш бог не такой. Ваш бог жестоко карает тех, кто решил сделать все по-своему.

Фастред видел, как поникли плечи молодой воительницы, и сердце его сжалось. Он сострадал ей, желал помочь, но чувствовал, что не время ее переубеждать.

— Истерд Магнусдуоттир, — позвал он ее по истинному имени, и спрятал улыбку в уголках губ, когда она удивленно на него взглянула. — Послушай меня, дочь вождя. В конечном итоге важно лишь то, насколько праведно ты живешь. Не делай дурного, не убивай понапрасну, будь честной с собой и другими — и всякий бог это оценит. Вот как я думаю. И если ты все будешь делать правильно, всякий бог найдет способ дать тебе знак. Руны ли или что-то еще…

Он замолчал, уловив движение рядом с собой. Истерд спрыгнула с валуна, ловко отвязала от пояса небольшой матерчатый мешочек, опрокинула содержимое в ладони, возвела глаза к горе, что-то прошептала, дунула в сомкнутые пальцы и бросила на землю то, что сжимала в ладонях.

— Что вы делаете?

— Шшш… — оборвала его девушка и наклонилась к земле. Она двигалась, как любопытный дикий зверь — ползала, принюхивалась, коса и подол рубахи подметали землю. — Шшш… Боги говорят!

Фастред увидел, что она склонилась над рунами. Рефлекторно он вскинул руку, чтобы осенить себя священным знаменем, но сдержался: сотвори он подобное сейчас — выскажет жуткое неуважение, а эта загадочная дева только начала с ним откровенничать. Было бы жаль не оправдать ее доверие. Вместо этого он задал вопрос, которого сам от себя не ожидал.

— Можно и мне взглянуть?

Истерд недоверчиво покосилась на него, но спустя мгновение победно ухмыльнулась и отползла в сторону, освобождая для монаха место. Фастред присел на корточки и уставился на разбросанные по земле фрагменты костей с высеченными знаками.

— Ничего не понимаю. Ты что-то видишь? — спросил он.

— То же, что и в последнее время, — глухо отозвалась девушка. — Дюжину дней как выпадает одно и то же. Знаки разные, а смысл один. Надо хорошенько запомнить, как легли, и показать старейшинам. Может они подскажут.

— Но что ты видишь?

Истерд продолжала ползать вокруг рун и шептать, словно не замечала Фастреда:

— Себе кидала. Королю кидала. отцу кидала. Брату, монахам, даже какому-то конюху. И все одно. Земля, огонь, кровь. Кровь, земля и огонь.

— И что это значит? — Фастред вконец перестал что-либо понимать.

Дочь вождя подняла на него полубезумные от транса глаза, моргнула и одним резким движением собрала руны.

— Скоро увидим, монах. Но явно что-то нехорошее.

5.7 Эллисдор

Погостив в замковых темницах, Вал теперь с точностью мог сказать, как выглядит отчаяние. Темная каменная клетушка, которую его бросили, представляла собой почти ровный квадрат шириной в пять шагов. Потолок был низким, окон не предусматривалось. Да и не на что смотреть, когда ты находишься в глубине древней горы.

— Прости, что условия не лучшие, — прошамкал тюремщик настолько дряхлый, что, казалось, застал еще самого Волфа Свирепого и строительство первого замка, и поставив нехитрый ужин перед Валом, направился к выходу. — Ежели там и взаправду заговор, то надоть держать тебя подальше от лишних глаз и ушей. А ежели ты невинен и это докажут, эрцканцлер все тебе возместит. Нынешний вроде щедрый, да и с головой дружит. Ты только кутайся получше, а то помрешь от лихорадки раньше, чем помилуют. Поверь старику, я многих узников похоронил.

Вал вздрогнул.

— Спасибо…

Он насупился, плотнее запахнул прохудившийся плащик и сел, стараясь не касаться спиной влажной стены. Чувствовалось, что где-то рядом текла река: все здесь было мокрым, склизким и характерно пахло сыростью.

— Ешь похлебку, пока теплая. Холод — твой главный враг, узник, — добавил старик и скрылся за дверью. Мгновением позже заскрежетали петли, щелкнула щеколда, а Вал остался наедине с едой и одинокой свечой.

— Ну хоть свет оставили, — искренне порадовался он, набрасываясь на похлебку. Не то чтобы его пугала темнота, но от созерцания желтого огонька на душе становилось чуть спокойнее.

Похлебка и кусок хлеба с сыром казались вкуснейшей пищей. Вал уплетал за обе щеки, наслаждаясь разлившимся по телу теплом. Запивать ужин предстояло слабым элем. Покончив с хлебом, вал сделал щедрый глоток и, прожевав, задумался.

— Прямо сейчас они явно не хотят меня убивать. Что ж, есть надежда, — сказал он, глядя на свечной огонек. — Беда в том, что совсем не ясно, сколько предстоит здесь просидеть и смогу ли я оправдаться.

Хуже всего он переносил бездействие. Его даже не столько пугала перспектива отправиться на виселицу, сколько беспомощность в настоящий момент. Сидя в этом каменном мешке, он мог лишь ждать, и это несказанно раздражало.

Вал поднялся и принялся нарезать круги по камере, чтобы хоть как-то размяться. Руки теперь точно ослабеют, и придется долго тренироваться с Черсо, чтобы вернуть им ловкость. За тренировки было особенно обидно: у него только начало получаться что-то по-настоящему путное. Ну да и пусть. Он все наверстает, если сможет выйти отсюда живым.

В ратушной темнице узники хотя бы могли наслаждаться солнечным светом, но здесь не было ничего, кроме одной-единственной свечи. Он потянулся, попытался размять мышцы, и треснулся макушкой о потолок, когда, забывшись, встал на цыпочки. Принялся снова расхаживать по камере взад-вперед, силясь найти покой в мыслях. Но чем больше думал, тем меньше радости оставалось на душе.

Никто его не защитит, кроме разве что бога. Веззам — потому что не любит его и не захочет помогать. Черсо и Пираф — потому что бессильны. Артанна — потому что погибла.

— Ну и черт с ними! — в сердцах прошептал он. — Черт с ними. Сам как-нибудь справлюсь.

Но в глубине души понимал: даже будь все наемники на его стороне, это мало на что повлияет, ибо решения принимаются совсем другими людьми.

Мучительно захотелось отлить. Вал отошел к углу, где стояло ведро с крышкой, расчехлился и облегченно вздохнул, когда процесс пошел. Эля было прилично, да и от холода все внутри сжималось, поэтому стоять пришлось долго. Чтобы как-то развлечь себя, Вал принялся разглядывать рисунки на каменной кладке. Один заинтересовал его сильнее прочих — камень явно отличался от остальных, словно был помечен или добавлен в кладку много позже.

Вал зашнуровал штаны, плеснул на руки воды и потянулся за свечой. Делать все равно было нечего, а так хоть какое-то развлечение. Желтый свет вырвал из темноты блестящую шершавую поверхность древнего камня. Хорошенько разглядев его, Вал понял, что он и правда отличался от прочих. Впрочем, не он один: пройдя вдоль стены, наемник нашел и другие.

— Похоже, здесь что-то перестраивали, — он коснулся стены и удивился тому, насколько же она была мокрая. — Видимо, те, что светлее, старые камни, а те, что темнее — новые.

Он припомнил, что нынешний облик Эллисдора был именно темным. По всему выходило, что темницы существовали здесь едва ли с самого начала.

— Но были ло ли это место темницей и раньше?

Со свечой в руке Вал прошел вдоль каждой стены, отмечая расположение более новых камней. Он пришел к выводу, что стену, отделявшую его камеру от коридора, построили позже, как и ту, что была напротив нее. Но боковые явно были старше.

— Так, значит, они отгородили кусок коридора… Но если то был коридор, значит, за этой стеной тоже что-то должно быть.

Он присел на корточки и принялся ползать возле заинтересовавшего его камня. Это, конечно, могло быть простым совпадением, но Вал не раз слышал рассказы, что каменщики оставляют знаки на своих работах — предупреждения, память о себе, указание на что-то особенное…

— Взрослый мужчина, а все веришь в сказочки и хочешь оказаться особенным, — тихо ворчал он сам на себя, не прекращая, впрочем, искать незнамо что. Одиночество и тишина сводили его с ума, так что он был лишь рад наконец-то заняться какой-нибудь бессмыслицей. — Герой хренов. Геройство это только до темницы и довело. Тьфу!

Вал припал к камню, что с самого начала привлек его внимание, принялся исследовать его поверхность, края, рисунок. Но ничего не понимал.

— Ну же! Если ты что-то значишь, я должен это увидеть.

Ему казалось, что он начал сходить с ума и видеть тайный смысл там, где его не было. Что именно было тому причиной, Вал точно не знал — заточение ли, перспектива скорой смерти ли или то, что он впервые совершил хладнокровное убийство, пусть и защищаясь?

— Достал!

Со всего размаху Вал ударил по камню кулаком и тут же взвыл от боли, зато теперь боль вышибла дурные мысли из головы.

Баюкая руку, он опустился на пол, вылил на рану остатки воды и попытался промокнуть кровь подолом туники. И лишь спустя несколько мгновений обернулся, услышав нараставший со стороны стены шум.

— Какого…

Вал обмер, уронив челюсть. Прямо перед ним, всего на расстоянии вытянутой руки, стена просто рассыпалась. Камень валился за камнем, открывая темное пространство. Грохотало так, что он едва не оглох. Пахнуло рекой, щеки облизал невесть откуда взявшийся ветер.

Наконец стена перестала рушиться, и все стихло. Позабыв о боли, Вал подошел ближе, поднес чудом не погасшую свечу к дыре и с опаской высунулся наружу.

Следовало торопиться, если он хотел отсюда убраться. Вал осторожно перешагнул развалившуюся стену и поднял свечу над собой, надеясь понять, где оказался.

— Гилленаевы подштанники! Охренеть…

Пламя вырвао из темноты очертания сводчатого потолка. Стены из старого, более светлого, камня покрывал слой слизи. Пол или то, что им некогда было, оказался чуть подтопленным, но по нему можно было ступать. Сомнений не было и легенды не лгали: перед ним простирался древний подземный ход.

Ветер, он чувствовал ветер. Он нес запахи и, казалось, даже звуки. Значит, там должен быть выход. Способ выбраться отсюда и, если повезет, добраться до подмоги. Рассказать о том, что происходит в Эллисдоре. Привести помощь.

— Выходит, я все-таки особенный. — Осенив себя священным знаменем, Валериано улыбнулся и шагнул в проход. — И я их спасу.

Content

Марина Баринова
Торг с мертвецами, часть 1

Пролог

1.1 Турфало

1.2 Сифарес

1.3 Турфало

1.4 Сифарес

2.1 Турфало

2.2 Сифарес

2.3 Миссолен

3.1 Эллисдор

3.2 Сифарес

3.3 Миссолен

3.4 Эллисдор

4.1 Эллисдор

4.2 Сифарес

4.3 Миссолен

4.4 Тронк

5.1 Эллисдор

5.2 Сифарес

5.3 Миссолен

5.4 Сифарес

5.5 Эллисдор

5.6 Эксенгор

5.7 Эллисдор