Сыны мести

Глава 1

Всегда ненавидел Новолуния.

Время тьмы, страхов и слабости. Время, когда смерть спускается с ледяных гор, шляется по лесам и полям, заглядывает в окна и дышит в затылок. Время самых жарких молитв, великих жертв и тёмного колдовства.

Этой ночью я сам вызвался нести бдение в рощах. Я был единственным взрослым мужем на всём острове, а Новолуние и правда несло опасность, особенно для жриц. В такие ночи их колдовская сила умирала, чтобы возродиться на растущей луне.

Но в священных местах вроде нашего Свартстунна славления не должны прекращаться ни на мгновение. Поэтому я оберегал женщин и в одиночестве бродил по узким тропам рощ, читая воззвания к богам и кутаясь в подбитый мехом плащ.

Тьма была всюду. Я освещал путь факелом, но чем дальше уходил в леса, тем тревожнее становилось на душе. Это было далеко не первое Новолуние, когда мне приходилось нести стражу, но раньше все протекало куда спокойнее. Сегодня место, которое я считал своим домом, почему–то казалось мне чужим и враждебным.

— Вод Великий, отец богов и людей, услышь нашу… Ох, проклятье!

Большая тёмная птица, вроде бы ворон, сорвалась с ветки и бросилась прямо на меня. Я шарахнулся в сторону и от неожиданности уронил факел. Ворон едва не поцарапал меня, сбив с головы капюшон, и с карканьем взмыл в небо. Я быстро подхватил единственный источник света и инстинктивно потянулся к поясу. Из оружия у меня с собой был только ритуальный нож — в священных рощах мечи и топоры запрещены.

Истошно крича, ворон принялся кружить над лесом богини Хевн. Птицы носились над деревьями, орали и тревожно били крыльями. На них это было совсем непохоже: здесь пернатых не трогали. Наоборот, почитали и подкармливали, видя в них посланников богов. Что же тогда их напугало?

Я крепче перехватил факел, на всякий случай обнажил нож и пошёл на шум.

— Хевн–мстительница, услышь мои слова и прими почтение, — прошептал я, ступив на священную землю. Странности странностями, но про славления забывать нельзя.

Ели росли плотными рядами, широкие лапы нависали над тропой так, что мне приходилось пригибаться и следить, чтобы не опалить огнём деревья. Чем ближе я подбирался к алтарной поляне, тем громче становились птичьи крики. Вороны бешено носились над жертвенными камнями, деревьями и моей головой, разрезая ночную тишину громкими криками.

— Подкиииидыш! — Огромная птица рухнула на меня, выплюнув ругательство низким мужским голосом. И тут же снова взлетела к звёздам.

— Убийца! — Другой ворон пронёсся над моей макушкой, задев крылом. Я вскинул руку, чтобы отогнать его, но он приземлился на ветку ели и зашёлся заливистым женским смехом.

Ну и жуть. Умом–то я понимал, что вороны — пересмешники. Слышат слова и просто их повторяют. Но всё равно мне стало не по себе. Не ночь, а котёл дурных знаков. Неужели наши жрицы ничего не почувствовали?

— Невеждааа! — Донеслось откуда–то сверху. Обругать ворона я не мог — непочтительно. Поэтому просто поднял над головой факел и продолжил идти сквозь рощу, надеясь, что пламя отпугнёт особо наглых птиц.

Никогда на моей памяти они себя так не вели. Что же за ночь сегодня такая?

— Жерррртва! — кричали над алтарём. — Жерррртва! Жеррртва! Жеррртва!

Я отмахнулся от ещё одной птицы и ускорил шаг. Вороны теперь просто кружили надо мной, но не пытались нападать. Может поссорились из–за добычи — мы всегда оставляли жертвенное мясо на алтарных камнях. Или же исчезнувшая луна на них так повлияла. Я должен был проверить алтарь.

— Хинрик…

Я остановился. Звали меня, и этот голос не был вороньим. Мягкий, вкрадчивый женский — но незнакомый. И слышен был так отчётливо, словно шептали мне на ухо. Я обернулся — никого.

— Хинрик, иди сюда.

Я тряхнул головой. Бред какой–то. В роще не должно быть никого, кроме меня. Все жрицы наверняка уже спали. Жертвоприношения совершились на закате, здесь больше некому и незачем находиться. Кого же тогда могло принести в рощу Хевн?

Выйдя на поляну, я замер. Вороны продолжали носиться над кронами деревьев. Поднялся ветер с моря — такой сильный, что едва не сбил пламя факела. В центре вытоптанного круга у алтаря стояла женщина. Я никогда не видел её прежде — и это уже показалось странным. На Свартстунне чужих людей нет — это небольшой остров посреди моря, и здесь каждый человек наперечёт.

— Кто ты? — тихо спросил я.

Она не ответила. Женщина была хороша собой — красивое чуть суровое лицо, длинные косы трепетали на ветру, сияющие, словно звёзды, глаза. И всё же что–то в её облике меня отталкивало. Что–то неправильное, ненастоящее… Неживое. От облачённой в длинный плащ фигуры исходило слабое сияние.

— Хинрик, — позвала она. — Подойди ближе.

Я медлил. На всякий случай моргнул — наваждение никуда не делось. Женщина не улыбалась. Наоборот, при взгляде на меня по её лицу пробежала тень гнева. Только сейчас я заметил, что в руке незнакомки был длинный ритуальный нож, каким жрецы забивали жертв.

— Кто ты? — повторил я и опустил факел. Вороны прекратили орать.

— Время пришло, Хинрик, — мягко сказала странная гостья и подняла нож. — Пришло время для истины. Правда здесь, на острове.

Я непонимающе уставился на неё.

— О чём ты говоришь?

Незнакомка словно не слышала. Лишь сверлила меня странными блестящими глазами.

— Выполни долг! — крикнула она, и сотня воронов снова принялась с карканьем носиться над нами. — Уплати!

— Долг!

— Плата!

— Кррровь! — орали они.

— Что за долг? — громко спросил я, перекрикивая птиц и ветер.

И вновь женщина не ответила. Лишь печально улыбнулась. Отгоняя воронов, я шагнул к ней, но она вскинула руку в предупреждающем жесте. А в следующий миг пронзила себя ножом.

— Ох ты ж!

Я бросился к ней, но вороны обратились против меня. Кружили, клевали, били крыльями и царапали когтями, стремясь мне помешать.

— Пошли прочь!

Взревев, я выхватил нож и прокладывал себе путь, размахивая им во все стороны, словно и сам заразился их безумием.

Наконец птицы отступили, взмыли ввысь, и я добежал до незнакомки. Она лежала неподвижно у подножия алтаря и улыбалась. Странное свечение вокруг её тела пропало. Лишь глаза по–прежнему сияли.

— Дура! Что ты наделала?

Я опустился на колени и протянул руку, чтобы осмотреть её рану. Я знал руны — пусть не все, но жрицы даровали мне пару исцеляющих заклятий, и у меня отлично получалось. Может, я ещё успею ей помочь. Может…

— Не прикасайся ко мне, Хинрик. — Она прикрыла глаза и улыбнулась ласково, как мать при взгляде на родное дитя. — Тебе ещё… рано.

— Лежи смирно, — приказал я и потянулся к её плащу.

— Оставь. Всё уже давно свершилось. Всё предначертано. Выполни долг, Хинрик.

Я не знал, кем она была и зачем сделала это. Но мог попробовать спасти ее. Хотя кого я обманывал? Эта безумная только что воткнула нож себе в грудь. Странно, что она всё ещё дышала и могла говорить.

Незнакомка покачала головой и закрыла глаза. Она выглядела безмятежной, словно совсем не чувствовала ранения. Я прикоснулся к ней, и тут же перед моим лицом взорвалась яркая вспышка. Глаза чуть не лопнули от внезапной острой боли.

— Ааа!

Сияние ослепило меня, я почувствовал, что ноги оторвались от земли. Я выронил факел, повис в воздухе и куда–то полетел, яростно болтая руками и ногами.

Удар. Боль пронзила спину и шею. Всё перед глазами резко потемнело. Я оглох и ничего не видел.

А затем пришла тьма.

Глава 2

— Хинрик! — Низкий рык воительницы Вигдис сотряс лес. — Где ты, лисье отродье?

Мгновенно очнувшись, я подпрыгнул, точно напуганный кот.

И тут же пожалел об этом: спина и голова болели так, что впору было молить о быстрой смерти. Но боль отступила, когда я с ужасом вспомнил события прошлой ночи. Та безумная женщина! Она же наверняка лежит у жертвенного камня, мёртвая. И мне придётся как–то объяснять остальным, откуда она взялась в лесу Хевн.

Я осторожно поднялся и, пошатываясь, напраился к алтарю. Под утро явно прошёл дождь, вся одежда промокла. Плащ стал тяжёлым, меня бил озноб. Но сейчас, судя по всему, это было меньшей из моих проблем.

При свете солнца роща выглядела всё такой же зловещей, но привычной. Жрицы огородили тропу шестами с черепами, к ветвям деревьев привязали множество красных лент. Плоский валун, служивший алтарным камнем, был покрыт следами засохшей крови, остатками мяса и птичьим дерьмом.

Женщина будто испарилась. Словно и не было здесь никого прошлой ночью — ни незнакомок, ни стаи воронов. Отпечатки ног, если они и остались, занесло песком с берега и прибило дождём. Мой потухший факел валялся неподалёку. Я похлопал себя по поясу — ритуальный нож был со мной. Повезло, что не потерял, иначе нарвался бы на ругань.

Хорошие вести — не придётся объяснять, откуда взялась зарезанная женщина. Плохие — я вконец перестал понимать, что видел ночью.

И кроме того, теперь я оброс целой гроздью проблем.

Во–первых, ночное бдение я испортил и не довёл до конца. Это быстро выяснится, и мне влетит. Провинность очень серьёзная.

Во–вторых, что бы я ни видел ночью, но ударился я наяву, и причём сильно. Словно и правда рухнул на спину с большой высоты. И вряд ли смогу выдержать тренировочный бой. Ходить–то мог с трудом, не то что драться. К тому же, судя по положению солнца, на учёбу я давно опоздал.

В-третьих… У меня не получится внятно объяснить, что случилось ночью. Одно дело, когда женщины Свартстунна проводили обряды, чтобы увидеть видения — там всё было понятно: колдовство, вороньи ягоды, особые песни. Но меня к подобным ритуалам не подпускали, ибо я родился мужчиной. А значит, вороньих снов увидеть не мог. Тогда что это было? Вряд ли боги снизошли до меня и дали знак. Получается, я помешался. Видимо, не стоит рассказывать о произошедшем. В лучшем случае засмеют.

— Хинрик!

Ну всё, она меня нашла. Вигдис продралась сквозь лапы елей и вышла на меня. Я поклонился и приготовился к наказанию.

— Здравствуй, воительница.

Она возвышалась среди поляны, словно гора: русая с проседью коса покачивалась меж лопаток, изрезанное старыми шрамами лицо зверски оскалилось. Правда, выглядела она бледнее обыкновенного. Под глазами легли глубокие тени.

Щурясь от солнца, она разглядывала меня. Заметила мокрую одежду и поняла, что я ночевал в лесу. Обычно в таких случаях мне прилетала крепкая затрещина за опоздание на тренировку — и не всегда даже я удерживался на ногах. Если чего Вигдис, жрица богини Хевн, не жалела, так это тумаков и нагрузок. Особенно для меня.

— Ты не явился на бой, Дылда, — вместо приветствия проворчала воительница.

— Прости меня.

— Ты не закончил бдение — в нескольких рощах нет твоих следов. И ты не убрал алтари.

— Виноват, почтеннейшая.

Что ещё мне оставалось делать? Только принимать кару и держать язык за зубами. Вигдис выбросила вперёд руку, но тумаков не последовало.

— Снимай плащ, обсохни, — огорошила женщина и пошевелила пальцами от нетерпения. — Что стоишь, как чурбан? Давай сюда мокрое и иди со мной. Гутлог желает тебя видеть.

Я удивлённо взглянул на Вигдис.

— Но мы же собирались тренироваться?

— Ещё помашем топорами, если богам будет угодно. Сначала к Гутлог.

— Зачем я ей понадобился?

— Не знаю. Я не ведаю её мыслей. Приказала привести тебя — и я приведу.

Я молча последовал за Вигдис. Гутлог была мне как мать и многое прощала, но для всех она в первую очередь оставалась верховной жрицей. Не следовало предавать её доверие.

Главный храм, где стояли изваяния многих богов, располагался на самом высоком холме острова. Там Гутлог и другие мудрые жёны принимали просителей, вершили ритуалы и посвящали в жрицы. Я частенько бывал наверху: то и дело приходилось таскать воду, дрова, свечи, клетки с жертвенными зверями и прочие тяжести.

Едва мы подошли к длинной лестнице, что вела к храму, со стороны моря раздался шум голосов. Несколько девушек взволнованно щебетали, но я не расслышал их разговора. И всё же обернулся. К берегу причалила небольшая лодка — паромщик привёз двоих гостей: высокого мрачного воина и печальную светловолосую девицу чуть старше меня. Женщины шли их встречать.

Вигдис толкнула меня в плечо.

— Хватит пялиться, ослепнешь.

Я же не мог отвести глаз от сгорбленного силуэта девушки. Словно прибытие на Свартстунн её не радовало.

— Кто это?

— Конунг Гутфрит Седой прислал свою воспитанницу, — отозвалась воительница. — Девица выйдет за его наследника. Гутфрит хочет, чтобы мы подготовили её к свадьбе и научили женской мудрости. Идём.

Конунг слыл человеком жестоким. В наших землях его не любили, но склонялись пред силой, богатством и могуществом. Говорили, он убил собственного брата и племянника, чтобы править не только родным Туннландом, но и нашим Нейдландом. Рассказывали, что Гутфрит хотел жениться на вдове своего брата, но она предпочла смерть — украла лодку и уплыла на север, где погибла во льдах. А ещё конунг ходил далеко на запад и совершал набеги на богатые острова.

Жрицы редко говорили о Гутфрите, хотя порой проводили для него обряды, и я решил, что они его остерегались. Гутфрит, впрочем, тоже нечасто стремился на Свартстунн.

— А кто его воспитанница? Дочь ярла?

Вигдис наградила меня мрачным взглядом.

— Несчастная девица, вот она кто. Сванхильд её зовут. Она дочь Эйстриды.

— Той самой Эйстриды? — изумился я. Имя этой непокорной женщины знали все. Много песен сложили о том, как она отказала Гутфриду. — Которая украла у него лодку и сбежала?

Воительница кивнула.

— Да. Девица нужна Гутфриту, чтобы укрепить власть и стать законным правителем Нейдланда. — Вигдис с не свойственной ей печалью взглянула в сторону берега. — Эйстрида унизила Гутфрита, выбрав смерть, а не брак с ним. Но этот грязный тунн теперь всё равно получит желаемое.

Я обернулся напоследок. Увидел, что гостья сошла на берег, и её тут же окружили юные послушницы. Паромщик и воин отчалили в сторону большой земли.

— Не попадайся ей на глаза, — предостерегла меня воительница. — Не встречайся со Сванхильд.

— Почему?

— Нельзя.

Вигдис старалась держаться отрешённо, но я чувствовал, что она знала намного больше, чем говорила. Мы быстро преодолели лестницу — мне это давалось с трудом, но я не показал, что испытывал боль. Мы остановились перед дверями и поклонились богам и жрицам. Я ожидал, что воительница оставит меня наедине с Гутлог, но, к моему удивлению, в зал храма она вошла вместе со мной.

Гутлог сидела на земляном полу у подножия идолов богов. Увидев нас, она жестом приказала остальным жрицам удалиться. Вигдис закрыла за ними дверь, и храм тут же погрузился в полумрак. Здесь пахло ароматными травами и заморскими смолами — ярлы привозили драгоценные благовония в качестве даров.

— Мудрейшая, — поклонился я. Это было необязательно, но я не знал, чего она от меня хотела, так что старался проявлять уважение.

— Подойди, Хинрик.

Сколько себя помню, Гутлог казалась мне древней старицей. Моим первым воспоминанием была её длинная, до самых пят, седая коса, украшенная бусинами из кости. Уже тогда она была старухой, но смерть всё никак не желала забирать её в своё царство. Говорили, что Гутлог минуло девять десятков зим.

— Зачем ты за мной прислала, госпожа?

Гутлог взглянула на Вигдис поверх моей головы, и та, кивнув, встала у дверей, словно женщины опасались, что я сбегу.

— Не бойся, Хинрик. — Гутлог взмахнула татуированными пальцами. — Будем говорить. Время пришло. Завтра на рассвете ты покинешь Свартстунн.

Я опешил.

— Я провинился и не закончил ночное бдение, но разве это повод меня изгонять?

Морщинистый лоб Гутлог немного разгладился, когда она улыбнулась.

— Дело не в бдении, хотя это тяжкая провинность. Нет, Хинрик. Мы с тобой всегда знали, что однажды тебе придётся оставить дом. Взрослым мужам нет места на Свартстунне. Это священная земля жриц.

Она была права. Да, мне с детства говорили, что однажды придется уйти отсюда. Но это всегда казалось чем–то далёким. Я думал, у меня будет время, чтобы доучиться и как следует подготовиться к изгнанию. В словах Гутлог не было злобы, но я чувствовал себя обманутым.

— Я ещё две зимы назад выучил грамоту, познал два ряда рун, научился сражаться. — Вигдис насмешливо фыркнула, но я пропустил это мимо ушей и уставился в бесцветные глаза Гутлог. — Почему сейчас, а не тогда? И почему так быстро?

Мудрейшая пожала плечами.

— Боги не показывали твоего будущего. Я не видела тебя в Великом полотне. Но минувшей ночью боги наконец–то явили мне кое–что. И увиденное меня пугает. Если останешься на Свартстунне, навлечёшь беду на всех нас.

В речах Гутлог никогда не приходилось сомневаться, но её манера говорить загадками порой меня бесила.

— Расскажи, — попросил я. — Любая правда лучше неведения. Свартстунн — мой дом, вы — моя семья. Но если я действительно опасен, хочу знать, почему.

— Он видел Сванхильд? — спросила старуха у Вигдис. Воительница кивнула.

— Видел. Но она его — нет.

— Славно.

Я окончательно перестал их понимать.

— При чём здесь какая–то Сванхильд?

— Вам нельзя встречаться. Это может навлечь беду.

— Почему?

Кряхча, Гутлог поднялась с земли, опираясь на украшенный рунами посох. Навершие из горного хрусталя сверкало, отражая каждый огонёк свечи. Старуха подошла к алтарю.

— Боги наконец–то разрешили мне говорить. И лишь они ведают, как давно я хотела избавиться от бремени молчания. Тебе пора узнать о своих предках, Хинрик.

Я напряжённо замер, улавливая каждое слово Гутлог. С самого детства я утомлял верховную жрицу вопросами о родителях, но она неизменно отмалчивалась. Интересно, почему боги разрешили ей говорить именно сейчас? Может не мне одному было видение в Новолуние? И быть может, Гутлог смогла верно его истолковать?

— Я хорошо помню ту ночь, Хинрик, — слабо улыбнулась верховная жрица. — Твоя мать прибыла на Свартстунн в маленькой скорлупке. Море волновалось, ветер рвал солому на крышах. Паромщик потом говорил, что она чудом добралась до острова. Бедняжка была ранена и истощена, к тому же на сносях. Ты же родился двумя днями позже, в Новолуние. Раньше срока. Тёмная была ночь, и столько воронья в рощи ещё не заглядывало.

Я изумлённо вытаращился на старуху. Новолуние, тучи воронья…

Вигдис неожиданно кивнула.

— На каждом дереве сидели. Хлопали крыльями, орали. Прямо как минувшей ночью. Сам Вод послал их наблюдать, и мы дали его вестникам много мяса. Но вороны продолжали кричать до самого рассвета. Носились над лесом, словно безумные. Никак не могли угомониться. То был знак. Мы бросили руны и поняли, что ты должен остаться здесь.

Я нервно сглотнул.

— А мать? Она же…

Не знаю, зачем я спрашивал. Помнил ведь, как для неё всё закончилось. Гутлог закрыла глаза.

— Твоя мать была смелой и неистовой женщиной. Это сгубило её и спасло тебя.

Опираясь на посох, Гутлог доковыляла до алтаря. Отшлифованный временем плоский камень хранил следы утреннего жертвоприношения.

— После родов у неё долго шла кровь, — продолжила она. — Не помогали ни заговоры, ни руны, ни травы. Твоя мать чувствовала холодное дыхание смерти, но вместо того, чтобы сдаться на её милость, совершила последнюю дерзость. Великую дерзость. И боги её услышали. — Гутлог взглянула на статую Всеотца и улыбнулась. — Боги любят отчаянных.

Я заворожённо глядел на испещрённые рунами руки старухи. Рассказывая, она шевелила пальцами, словно плела невидимый узор, и мне казалось, что татуированные знаки оживают.

— Что она сделала? — тихо спросил я.

— Улучила миг, когда жрицы ушли на трапезу. Схватила нож в одну руку, тебя — в другую. И пришла в рощу Хевн. До сих пор гадаю, как у неё хватило на это сил… Она требовала возмездия за то, что сотворили с её семьёй, с первым сыном и вторым мужем. Возмездия за весь Нейдланд, захваченный туннами. Она требовала отмщения для своего обидчика и заплатила за это собственной кровью. — Гутлог прикоснулась к алтарю. — Твоя мать легла на камень, держа тебя на руках, и пронзила свою грудь ножом, моля богов принять её жертву и даровать тебе благословение на месть. Мы нашли её уже мёртвой, и ты был в её объятиях. А рядом сидел ворон, накрыв твою голову чёрным крылом. Всеотец услышал твою мать, Хевн приняла её жертву, и теперь ты, Хинрик, принадлежишь им обоим до тех пор, пока не отомстишь. Ты рождён должником. Таких, детей, называют сынами мести.

Я открыл было рот, чтобы завалить Гутлог вопросами, и вдруг осознал, кого видел ночью в роще Хевн. Неужели дух матери вырвался из царства смерти и подал мне знак? Неужели я и правда видел именно её?

Но время для размышлений ещё придёт. Сейчас требовалось выяснить другое.

— Кому же я должен мстить, почтеннейшая? Чьей смертью будет уплачен долг?

Гутлог печально усмехнулась.

— Конунга Гутфрита, — ответила Вигдис вместо старухи. Она подошла к алтарю и положила руку мне на плечо. — Женщиной, принёсшей себя в жертву на этом камне, была Эйстрида из Химмелингов. Ты, Хинрик — последний муж в вашем роду. Твоя судьба — убить конунга и вернуть родные земли.

Глава 3

Я растерянно переводил взгляд с морщинистого лица Гутлог на алтарь и обратно, не в силах выдавить ни слова. Если Эйстрида, та самая Эйстрида — моя мать, значит, я и правда из Химмелингов. Этот род почитали во всём Нейдланде, а скальды пели песни о том, что его основал сам бог Химмель, когда возлёг со смертной женщиной на скалах.

Это слишком походило красивую песню скальда, какие поют в огромных залах за длинными столами. И всё же я не мог выкинуть из головы видение у алтаря в роще. Женщина, нож, её слова… Всё сходилось.

— Верится с трудом, — наконец выдавил из себя я. — Это можно доказать?

Гутлог покачнулась и сильнее оперлась на посох.

— Смотря кому доказывать, Хинрик.

— Так Гутфрит действительно убил моего отца?

— Конунг убил многих, — мрачно отозвалась Вигдис. — Когда–то я ему служила.

Я шагнул ближе к верховной жрице.

— У Эйстриды было двое мужей. Я Сигримссон или Фолкварссон?

— Фолквар Бык был твоим отцом.

— Значит, я наполовину нейд, наполовину сверг.

— Важнее всего, что ты Химмелинг. Глаза у тебя Химмеливы, — усмехнулась старуха. — Только у вашей породы такие. Не то синие, не то зелёные, с золотыми солнцами вокруг зрачков. Глаза могут тебя выдать, если Гутфрит узнает, что ты жив, и решит найти.

— У Гутфрита много грехов. За какой я должен его убить?

— Гутфрит убил твоих отца и старшего брата, чтобы править Нейдландом и Туннландом. Хотел жениться на твоей матери, но она ему отказала и бежала, — наконец сказала Гутлог. — За них тебе и мстить. Жаль, что Эстрида не смогла взять с собой дочь.

— Сванхильд, — догадался я.

— Да. Сестру твою. Две зимы ей было, когда все случилось. Гутфрит воспитал её как родную, а теперь женит на ней своего наследника. — Старуха наградила меня тяжёлым взглядом. — Вот почему вам нельзя видеться. Если она поймет, кто ты, то может разболтать о тебе Гутфриту.

— Она с пелёнок живёт под крылом Гутфрита, — напомнила Вигдис. — Конунг воспитал её в своих интересах. Хинрик, будь осторожен и угомони сердце. Она — твоя кровь, но вы чужие друг другу. Можешь любить Сванхильд как сестру, но не доверяй ей.

Я кивнул. Жаль, что Гутлог поздно открыла правду о матери. Хотя что бы я с ней делал раньше? Мучился ненавистью, не имея сил отомстить? Бежал бы на большую землю убивать Гутфрита тупым топором? Гутлог, пожалуй, поступила правильно. Сейчас я хотя бы окреп и научился держать в руках оружие.

— Что мне делать, мудрейшая? — Я тяжело опустился на землю возле старухи. — Что говорят боги?

Гутлог подняла на меня воспалённые глаза.

— Им принесли великую жертву, — хрипло ответила она. — Боги наградили тебя даром, чтобы ты мог исполнить их волю. Рунным даром, Хинрик. Тебе нужно стать начертателем. Познав третий ряд, сможешь исцелять и губить, благословлять и проклинать. Боги больше не ходят вместе с нами по земле, но оставили знаки, что связывают наши миры. Крепкие знаки, сильные знаки. Сам Вод Всеотец вырезал их и отдал нам. И ты ими овладеешь. Без рун тебе не победить Гутфрита.

Старуха жестом велела мне придержать её. Я взял резной посох в одну руку, вторую подал, чтобы она оперлась. Гутлог выглядела дряхлой, но оказалась тяжёлой.

— Паромщик заберёт тебя на рассвете и отвезёт в Эрхелл, — сказала верховная жрица, направляясь к дверям. — Попрощайся с женщинами, но не говори, куда уходишь. Скажи, что нашлась твоя родня на юге, отбрехайся от вопросов. С сестрой не сталкивайся. Подругу свою, Айну, утешь и попрощайся — всё же росли вместе, у вас словно одна душа на двоих. В дорогу тебя снарядит Вигдис.

— Благодарю, мудрейшая.

— И ещё кое–что.

Гутлог потянулась к поясному мешку, вытащила оттуда перстень и вложила в мою руку. Камень не был похож ни на один из виденных мной. Множество разноцветных искр вспыхивали на отполированном молочно–голубом кругляше, словно внутри самоцвета полыхал огонь.

— Это было при твоей матери, — объяснила Гутлог. — Камень добывают только в Сарской империи, кольцо делали тамошние мастера. Других таких в Нейдланде нет. Твоя мать любила его, все ярлы и воины видели это украшение на её пальцах. Придёт время, и ты покажешь им это наследство, когде решишь заявить о себе. А пока я его спрячу. Попадет не в те руки — жди беды. Теперь иди, Хинрик.

Я колебался, рассказывать ли верховной жрице о произошедшем ночью. Сейчас я понимал, что это было не просто видение — ко мне явился дух матери. Именно поэтому она запрещала до себя дотрагиваться: коснувшись духа умершего, можно случайно поставить на себя печать смерти. И я как следует получил за своё невежество. Ещё легко отделался.

Гутлог я решил ничего не говорить. Теперь это моя судьба, мой род и мой долг. Незачем вешать на старуху ещё и это. Она и так сохранила мне жизнь и столько лет прятала на острове.

Вместо слов я просто крепко обнял женщину. Да, это было непочтительно к верховной жрице, но для меня она всегда была просто старой Гутлог, заменившей мать.

— Всё, хватит. — С удивительным для своего возраста проворством жрица выскользнула из моих объятий и ударила посохом о землю. — Уходи, Хинрик. Здесь тебе больше нет места.

* * *

Мы со Сванхильд ещё ни разу не приблизились друг к другу, а от неё уже были одни беды. Обычно я делил трапезу вместе с остальными женщинами в большом двухъярусном доме жриц. Помогал кухаркам, за что неизменно получал щедрую порцию каши и ломоть свежего хлеба. Порой давали и мясо, но чаще рыбу, а сыр привозили с большой земли. Гутлог разрешала мне сидеть у очага вместе с остальными женщинами и передвигаться по всему острову: здесь ко мне все настолько привыкли, что считали братом.

Но с появлением Сванхильд я больше не мог толком никуда ходить и даже есть вместе с женщинами. Зато становилось понятнее, почему Гутлог так спешила отослать меня на большую землю: сажать под замок она меня не хотела, а встречаться со Сванхильд было опасно. Поэтому пока сестра трапезничала с женщинами в тепле у огня, я доедал остывшую кашу, усевшись на перевёрнутую бочку в дальнем дворе. Не показываться так не показываться. Пусть тогда сами таскают дрова и воду.

Покончив с едой, я ополоснул посуду и вернулся в своё жилище. После совершеннолентия Гутлог выгнала меня спать в пустой деревянный сарай почти на самом краю поселения, чтобы я не смущал девиц. Правда, в одиночестве мне остаться было не суждено. Девушки помоложе то и дело прибегали подглядывать за мной. А порой те, кто не были связаны клятвой невинности до посвящения в жрицы, оставались на ночь. Гутлог этого не приветствовала, но и помешать не могла — свободные женщины распоряжались собой как хотели. Одно хорошо: всё здесь прекрасно знали, какие травы нужно заварить, чтобы не понести дитя.

Моё уединение прервала Вигдис. Воительница заметила огонёк свечи в окне и окликнула.

— Один?

— Да.

Могучая фигура женщины заслоняла весь дверной проём. Не иначе как в её роду любились с великанами. Воительница тихо прикрыла дверь и бросила мне под ноги мешок.

— Ты не готов, — вместо пожелания удачи сказала она.

— К чему?

— К земле. К людям. К сражениям.

Мы дрались. Каждый день на рассвете и закате шли на северный берег острова. Вигдис выбивала из меня дух и дерьмо, валяла в земле и угощала новыми синяками. Но мне нравилось. Только в эти мгновения я чувствовал, что всё зависело лишь от меня, только тогда мог представить себя свободным.

— Научусь. Не опозорю твоего имени, — пообещал я и развернул мешок.

— Потом посмотришь. Сперва покажи, чему научился. — Женщина сняла с пояса роскошный топор и бросила мне. — Если хочешь уйти с нормальным оружием, сразись за него. Победишь — отдам свой Кровавый Зуб тебе.

Я ловко поймал топор и вопросительно уставился на Вигдис.

— А ты?

— Мне не нужно железо, чтобы оторвать тебе башку, мозгляк. Покажи, на что способен.

— Прямо здесь? В доме? Не тесновато ли?

Воительница расхохоталась. В её вечно холодных глазах плясали озорные искры.

— Думаешь, убийцы предоставят тебе выбор?

Глава 4

На кону был не просто топор, а оружие самой жрицы. Видавшее столько битв и смертей, выпившее столько крови, что получило имя. На тренировках Вигдис никогда не разрешала мне прикасаться к нему, поэтому я сражался с топорами попроще. Этот же, с богато украшенным рунами древком и изящным топорищем, казалось, был изготовлен для богов.

Я крутанул Кровавый Зуб в воздухе, привыкая к его весу, и пошёл на воительницу. Чувствовал себя голым — обычно в левой руке держал щит, но сейчас закрываться было нечем. Вигдис была безоружна, с ней следовало быть осторожнее: у неё на поясе оставался длинный нож, и она могла выхватить его в любой момент.

— Давай, сопляк! — нетерпеливо подначивала она, пританцовывая вокруг меня.

Я замахнулся, лишь примериваясь. Вигдис легко ушла от удара, но я тут же рубанул снова. На этот раз взял ниже, метя в живот. Воительница отскочила в сторону, пихнула меня в бок и пинком отправила в стену. Дерево сарая страдальчески застонало.

— Ничему ты не научился, — фыркнула Вигдис. — Позорище.

Я начинал злиться. Эта баба была даже больше меня, но сохраняла удивительную проворность, а я боялся размахиваться от плеча, потому как мог разрубить полсарая. Вигдис снова возникла передо мной. Резко развернувшись, я сделал ложный шаг, замахнулся ей в плечо, но в последний момент опустил топор почти параллельно земле и, крутанув рукой, направил ей в живот.

— Уже лучше. — Воительница ловко вытащила нож из–за пояса, и попятилась. — Думай, Хинрик. И смотри под ноги.

Она бросилась на меня, фехтуя ножом, словно мечом. Я отбил один удар, второй, в третий раз клинок соскочил с топорища и оцарапал мне руку.

— Дерьмо, — отозвался я.

— Кто–то не получит подарка, — усмехнулась Вигдис.

Пусть шутит, это ещё не конец. Хотя с ножом воительница стала почти непобедима для меня. В прямом столкновении мне не одержать верх, но можно было схитрить. Я мельком огляделся. Пространства мало, но это могло мне помочь. Вигдис слишком крупная, и если я загоню её в другую часть сарая, где потолок ниже, ей будет неудобно отбиваться.

Она тоже понимала это, потому старалась оттеснить меня туда же. Ну уж нет, почтенная, так просто я не сдамся. Я хочу твой топор.

Света почти не было — в отполированном металле отражался слабый огонёк свечи. Я улыбнулся, потушил пламя и захлопнул ставни. Сарай погрузился во мрак.

Теперь она ничего не видела, а я всё же был у себя дома. Грешно не воспользоваться таким преимуществом.

— Вот мерзавец! — прорычала воительница. — Лисье отродье!

Я молча улыбнулся. Уж мне–то не впервой было пробираться спать в потёмках. Я тихо ступал по земляному полу, стараясь даже не дышать. Обошёл Вигдис сзади — она крутилась, пытаясь предугадать мой удар, но прыти у неё поубавилось. Улучив мгновение, я положил топор на землю и потянулся к поясному ножу. Большая сталь добывается мелкой. Затаил дыхание. Подкрался. Вигдис медленно повернулась ко мне спиной. Вот… сейчас!

Я крепко схватил её за косу, оттянул голову воительницы назад и приставил нож к горлу.

— Спасибо за топор, почтенная.

— Это хитрость.

— По–твоему, мои убийцы не будут хитрить? — передразнил я.

Вигдис вздохнула.

— Молодец. Кровавый Зуб твой, Хинрик. Но помни, что в открытом бою ты ещё не так силен. Старайся избегать его.

Я отпустил её и распахнул ставни. Слабый свет звёзд пролился в помещение, но этого хватило, чтобы рассмотреть содержимое мешка. Достаточно на первое время. Огонь добуду, сменная рубаха есть, сушёная рыба и сухари не дадут пропасть с голоду. На дне тихо звякнул кошель с монетами. Оставалось положить пару амулетов и мешок с рунами.

— Спасибо, воительница.

— Послушай меня внимательно, Хинрик. — По голосу Вигдис я понял, что она была встревожена. — Я не просто так за тебя переживаю. Позволишь дать совет?

— Раньше ты не спрашивала разрешения, — съязвил я, но тут же пожалел. Жрица была сурова, и всё же по–своему она меня любила. Но воительница пропустила яд мимо ушей.

— Раньше я была твоей наставницей, а завтра ты станешь свободным человеком. Голова на плечах у тебя будет только своя. И я не хочу, чтобы ты лишился её, едва попадёшь на большую землю.

— Что посоветуешь?

— Торгуйся. Не дерзи. Паромщик привезёт тебя в городок Эрхел. Это владения ярла Свейна. Если встретишься с ним, будь вежлив, ибо он дружен с Гутфритом. И не обнажай клинка, если не будешь готов убить.

Я кивнул.

— Ты знаешь, куда мне нужно?

— В Бьерскогг.

— Там же холодно и сплошной лес, — изумился я. — Разве начертатели не живут в городах при ярлах?

— Этот жил, да устал. Удивлена, что Гутлог вообще смогла уговорить его взять тебя в ученики. Твоего наставника зовут Ормар Эйнарссон, раньше служил конунгам Сигриму и Гутфриту.

— Он тунн?

— Да.

— Выходит, начертатель знал мою мать?

— И не только её. Но всё, что нужно, он расскажет тебе сам. — Воительница сняла с пояса нож и положила на мешок. — Последний дар от меня. Этим хлеб не режь. Я посвятила клинок Хевн и окропила кровью воинов для свершения мести. Прибереги его для конунга.

— Спасибо, Вигдис. — Я бережно взял подарок в руки. Длинный, острый, тяжёлый — можно и колоть, и резать, если приноровиться.

Вигдис развернулась к выходу.

— Осторожнее с Гутфритом, — сказала она, остановившись у двери. — Он хитрее и опаснее, чем ты можешь представить. И он умеет выжидать. Бойся его терпения.

— Ты служила ему, — припомнил я. — Почему же ушла от него на Свартстунн?

По лицу воительницы пробежала тень скорби.

— Потому что я должна была подготовить тебя. Такова моя судьба и воля богов.

Вигдис вышла. Ни объятий, ни долгих прощаний. Хотя чего я от неё ожидал?

Я опустил руны на дно сумки. Туда же отправил нож. Затем спрятал пожитки в сарае и вышел на улицу. Оставалось ещё одно дело.

Вечерняя трапеза как раз подошла к концу. Гутлог уже отослала женщин скоблить посуду и готовиться ко сну. Под блеянье коз и собачий лай я почти добрался до рощи, где жили служительницы богини леса и врачевания Когги. Там училась моя подруга Айна — самый близкий мне человек на всём Свартстунне. Здесь освещённая факелами дорога заканчивалась. Алтарь располагался выше на холме, но мой путь лежал не туда. Айна в это время обычно сидела среди деревьев у костра, готовя целебные мази.

— Эй! — Послышалось за моей спиной. — Ты Хинрик?

Я осторожно обернулся. Невысокая девица вышла из тени ельника и сняла капюшон.

— Да.

— Я Сванхильд, новая воспитанница, — представилась девица. — Мне нужна твоя помощь.

Проклятье. Я невольно отпрянул, вызвав изумление на лице сестры.

— Мне нельзя с тобой говорить, — буркнул я, украдкой разглядывая девушку. Волосы у неё были куда светлее, чем у меня. Зато, если я правильно запомнил образ матери, от неё нам достались одинаковые глаза и длинные прямые носы. Мою сестру можно было бы назвать хорошенькой и даже красивой, да только лоб и правую щеку Сванхильд пересекал старый белёсый шрам. Впрочем, Гутфриту наверняка плевать на её уродство. Важнее всего для него была кровь Химмелингов.

— Кто тебя так? — я показал на отметину.

Сванхильд легкомысленно отмахнулась, но поправила волосы так, чтобы они закрывали шрам.

— А, это… Меня пытались убить в детстве. Помоги мне, Хинрик, — взмолилась она. — Девушки рассказали о тебе и показали, где искать.

— Мне запретили с тобой говорить, — повторил я и пошёл прочь. — Прости.

Сванхильд засеменила следом за мной.

— Я тебя видела! — крикнула она мне в спину. — Я вижу сны богов! Этой ночью, когда мы ждали лодку на остров, у меня был сон. Я видела тебя и… какую–то женщину. Она показала мне тебя и сказала, что ты ответишь на мои вопросы. Она сказала, что истина в крови.

Я замер. Значит, и правда не один я видел что–то в это Новолуние.

— Кто тебе это сказал? — обернувшись, спросил я.

— Женщина… У неё в руке был нож, а вокруг вас летали вороны. И ты был… Другим. Старше. Я не знаю, что это значит. Но я чувствую, что должна понять.

— Я ничего не знаю, — солгал я и углубился в рощу, уговаривая себя не оборачиваться. — Уходи, Сванхильд. Тебе ещё нельзя здесь бывать после заката.

Стиснув зубы от злости, я пошёл дальше, заставляя себя не оборачиваться. Сванхильд поковыляла немного за мной, но вскоре отстала. Лишь когда её шаги стихли, я огляделся и увидел, что сестра возвращалась к храму.

Так для неё будет лучше. Я уйду неведомо куда, и лишь богам известно, что со мной станет. Я не смогу защитить Сванхильд, находясь в другом месте. К тому же, если сестра видела меня во сне, значит, и правда обладала даром. Гутлог может предложить ей остаться на Свартстунне навсегда, если она не захочет замуж. Женщины часто бежали на остров и отдавали себя во служение, спасаясь от нежеланного брака, а мужи не рисковали гневать богов. Поэтому за сестру я сейчас не беспокоился. У неё, в отличие от меня, было целых два выхода.

Я тряхнул головой. Требовалось придумать, как объясняться с Айной. Богиня Когги, её покровительница, наделяла своих последователей мудростью. И Айну она, кажется, одарила способностью видеть меня насковзь. Значит, придётся говорить лишь правду или молчать. Нелегко выбирать слова, когда прощаешься с лучшим другом.

— Найдётся местечко у огня? — поприветствовал я.

Моя подруга сидела у костра спиной к тропе, сгорбившись над очередной плошкой с мазью. Плащ послушницы лежал рядом, на нём девушка аккуратно разложила травы. Она была невысокой и худой, её постоянно тошнило от ядовитых вороньих ягод, которые требовалось есть, чтобы видеть сны с богами. После этих ритуалов я украдкой таскал чёрствый хлеб с кухни и кормил Айну размоченными корками, потому что от бессилия она часто не могла даже встать с постели.

— Думала, не придёшь, — сказала она, не обернувшись. — Гутлог выгоняет тебя за то, что не закончил бдение?

Я опустился на поваленное бревно напротив подруги.

— Нет. Не за это.

— Почему тогда спешка?

— Скажу. Но остальным ни слова. — Я подался вперёд и понизил голос. — Гутлог было видение, что если я останусь, то навлеку беду. На весь Свартстунн. Она боится.

Айна оторвалась от мази и подняла на меня глаза. Я понял, что она злилась. И плакала — у неё всегда краснели щеки, стоило ей пустить хоть одну слезу.

— Это правда?

— Зачем мне врать? Думаешь, я рад, что оставлю вас уже завтра?

— Ты всегда знал, что это случится.

— Но не хотел уходить вот так. — Я подбросил полено в огонь. — Что готовишь?

— Мазь от ушибов. Видела тебя сегодня днём. Спина явно болит. Ходишь криво.

— А может просто посидим у костра? — предложил я. — Само пройдёт. А я не знаю, когда теперь мы увидимся. Может придется, как и тебе, ходить десять зим в учениках…

Айна покачала головой.

— Я должна что–то делать. Занимать мысли. Если перестану, снова разревусь, а мне нельзя. Не хочу.

— Что, богиня Когги отвратит от тебя взор, если дашь волю чувствам к старому другу?

— Не смей издеваться, иначе Когги отвернёт взор и от тебя! — обиженно прошипела Айна и вытерла покатившуюся слезу. — Ты уедешь, а я останусь. Оставаться всегда тяжелее. У тебя будет целый мир впереди, а я… Я каждый день буду ходить по этим рощам и тропам и по привычке искать тебя. Но я смирюсь. Такова воля богов.

— Обустроюсь и вернусь за тобой, — пообещал я.

— Не вернёшься. — Внезапно Айна уставилась на меня немигающим взглядом. Я понял, что она услышала богов — всегда становилась жутковатой, когда они с ней говорили. — Вернётся Хинрик. Но это будешь уже не ты. Белый волк расколет черный камень и принесет смерть.

Глава 5

Эрхелл встретил меня недружелюбно. Поднявшийся ветер трепал солому на крышах и поднимал волну.

— Придётся ждать на берегу, — заключил паромщик по прозвищу Хромоногий, глядя на море. — Помоги вытянуть лодку.

Я без раздумий впрягся. Мы споро достали вёсла из уключин, затащили нашу посудину на берег, под укрытие каменного утёса. Лодочник крякнул, схватившись за спину.

— Опять болит. Точно заштормит. Вон, гляди, погода портится. Пойдём, Хинрик, покажу тебе Эрхелл. Есть здесь одна лавка на южной стороне рынка. Йорн ею владеет. Варит лучший в этих местах эль. Пропустим по кружечке.

Я пожал плечами. Денег с собой было немного, но на эль точно хватит. Гутлог выдала мне ровно столько, чтобы добраться до Бьерскогга. А это несколько дней пути через два города: Эрхелл и северный Фисбю.

— Веди, Хромоногий.

Лодочник с удивительным для калечного старика проворством засеменил вдоль берега, на ходу кутаясь в плащ. Ветер к этому моменту поднялся столь сильный, что собиравшиеся было выйти в море рыбаки с криками сворачивали снасти и затаскивали лодки обратно на сушу. Заморосило. Жмурясь от бивших в лицо капель, я старался не потерять из вида тёмную фигуру старика.

Хромоногий дошёл до длинной деревянной пристани, уходившей в море на добрую сотню шагов. Сюда причаливали корабли побольше, и таких в бухте я насчитал два. На них тоже кипела жизнь: торговцы торопливо укладывали паруса и накрывали грузы.

Мы взобрались на пристань. Влажные доски поскрипывали, ноги скользили. Дорога вывела нас на главную площадь. Эрхелл был старым, но совсем небольшим городом. Основной торговый путь на восточном побережье Нейдланда шёл от Фисбю через Манстунн в Фольбю, а оттуда корабли рассыпались по всему Туннскому заливу — там буквально на каждом клочке земли кто–то да жил. Эрхелл же существовал за счёт паломников на Свартстунн, рыбы и охоты. Пригодной в пищу растительности здесь, как и на острове, было немного.

На площади за рынком высился украшенный бычьим черепом дом ярла Свейна. Несколько рабынь тащили воду из колодца. С западной улицы доносился стук молота по железу, а с восточной — блеянье коз. Я надеялся увидеть торговцев, ярла и его дружину, но буря разогнала всех по домам.

— Гляди, кого привели боги! — крикнул старику коренастый и бородатый мужчина, высунувшийся из окна почти наполовину. — Заходи, Хромоногий.

Лодочник обернулся и подмигнул мне.

— Идём! Йорн сегодня благодушен. Это хорошо.

Я послушался. Признаться, был даже рад этой внезапной непогоде: не хотелось оставаться в городе одному. Как я ни готовился к самостоятельной жизни, сколько ни мечтал о ней, но, оказавшись вне Свартстунна, чувствовал себя неуютно. Руки по привычке потянулись к рунам, но лодочник поторопил меня.

— Не зевай, Хинрик. Сейчас польёт.

Йорн открыл для нас дверь. Старик пропустил меня вперёд. В нос ударил аромат эля, смешанный с запахом горелого хлеба. Зато здесь было тепло. Как дома.

— Заходите, гости, — приветствовал пивовар. — Вида подпалила утренний хлеб. Послал её к Тивальде, чтоб хоть лепёшек свежих принесла.

— Ты нам лучше по кружечке налей, — Хромоногий оскалился в беззубой улыбке. — Пожрать успеем.

Дом у Йорна оказался большим — видимо, дела шли хорошо. Нас разместили в передней части, а семейная была отделена глухой деревянной перегородкой. Жарко горел очаг. Над огнём булькала похлёбка в большом чане, и, судя по запаху, мяса в ней было достаточно. Над варевом суетилась румяная грудастая девица. Увидев нас, она широко улыбнулась.

— О, дедушка. И не один. Проходите, садитесь. Похлёбка скоро сготовится.

Я вопросительно глянул на старика.

— Так это твоя семья?

— Ага, — осклабился лодочник. — Дочь старшую за Йорна отдал, а младшую взял один кузнец из Маннстунна. Вот уже и внучку пора сватать, да всё носом от женихов крутит.

Снова оглядев дом, я удивился. Этот Йорн явно был зажиточным мужем, наверняка на хорошем счету у ярла. Хозяйство большое, утварь из меди. Зачем тогда Хромоногий каждый день таскался на Свартстунн вместо того, чтобы проводить старость в сухости и тепле?

Словно угадав мои мысли, Хромоногий уселся перед очагом и похлопал по скамье рядом с собой.

— Это сейчас я дряхлый старик, а в молодости был свирепым воином. Однажды мой буйный нрав сильно прогневал богов, и теперь я отдаю им долг. Лодка — мой гейс, моя служба богам. Потому и вожу людей на Свартстунн.

Мне хотелось подробнее расспросить Хромоного, но Йорн уже налил нам по щедрой кружке. Сперва подал эль старику, а меня прежде смерил оценивающим взглядом.

— А ты, здоровяк, откуда будешь?

— Хинриком его звать. В Бьерскогг идёт, — ответил за меня Хромоногий. — Дальнюю родню навестить. Проводника бы ему, а то взрослым он в тех краях ещё не бывал. Дороги не знает.

— Эх, всего на пару дней опоздал, — Йорн почесал густую тёмную бороду. — Был у нас тут лавочник странствующий. Шёл из Маннстунна в Фисбю торговать медью да оловом. Тоже взял проводника из бьернстуннских — хорошего парня, давно его знаю. Могли бы вместе пойти. Правда, есть тут ещё троица путников, заходили вчера, бочонок взяли. Вроде тоже идут на север… Можно у них похлопотать.

— Разве так сложно дойти до Фисбю одному? — удивился я, отпив эля. Хромоногий не лгал: местный напиток был куда лучше островного.

Йорн вздохнул.

— Не сложно. Но опасно. Была тут скверная история в прошлую луну. Ярл изгнал одного из своих хускарлов. Вроде бы за дело — тот утаил часть добычи. Хускарл виноватым себя не признал, но вместе со своими людьми ушёл из Эрхелла. Теперь разбойничает на северной дороге и вредит ярлу. Там развилка есть: на запад путь на Вольхелл, дальше на север как раз Фисбю. Вот на этой Развилке сейчас и неспокойно. У нас и так торговля не особо буйная, а теперь…

— Обычно ярлы посылают людей, чтобы усмирить разбойников, — сказал я. — Неужели Свейн этого не сделал?

Пивовар лишь развёл руками.

— А то как же. Отправил. Половину мёртвыми принесли, а оставшиеся туда больше ни ногой. Этот хускарл не зря получил имя Кровавый Топор. Свободных мужей нелегко заставить идти на смерть, да и последний поход здорово потрепал войско.

Может всё же попробовать пойти одному? Брать у меня толком и нечего, кроме топора. Но разбойники могут убить только за него. А умирать так быстро в мои планы не входило.

— Оставайся у меня на пару дней, если Хромоногий за тебя ручается, — предложил Йорн. — Может путники объявятся или проводник вернется.

— Мне бы побыстрее, — ответил я.

— И куда торопишься? — проворчал лодочник. — Сколько лет без тебя жили — и ещё немного подождут.

Девица разлила похлёбку по мискам, раздала ложки, и мы принялись уплетать горячее варево. Было вкусно. Внучка лодочника представилась Тирой и явно проявляла ко мне интерес. Смотртеть там ещё как было на что, но я всё равно скучал по Айне.

Насытившись, мы выпили эля и закусили лепёшками. Вернулась рабыня с рынка и сказала, что дождь закончился и ветер пошёл на спад.

— А где остановились те путники, которые брали бочонок? — спросил я Йорна.

— Западная улица, что отходит от площади. По правую руку третий дом по счёту. Там живет старуха, которая даёт кров за деньги. — Пивовар привстал на цыпочки и глянул в окно. — Но тебе везёт: они идут сюда. Видать, успели выпить вчерашнее.

В дом ввалились трое молодых мужчин. Вожак — самый высокий с длинной косой цвета пшеницы и свёрнутым набок носом — зашёл первым. Он был старше меня зим на пять. За ним семенил парень помоложе, но внешне очень похожий на первого. В руках он держал пустой бочонок. Последним завалился угрюмый худой юноша в рваной рубахе, глядел исподлобья и озирался, точно ждал атаки.

— Здравствуй, хозяин! — поприветствовал старший — Мы с братьями хотим купить ещё эля. Уж очень он у тебя хорош.

Я повернулся к ним боком и навострил уши. Двое и правда походили на братьев, а вот угрюмыш в их компанию совсем не вписывался.

— Ну давай медь, раз эля хочешь, — ответил Йорн и указал на тару. — Налью сюда же.

— Не вопрос! — вожак обезоруживающе улыбнулся и обернулся к брату. — Коли, ставь на стол.

Я заметил на его поясе длинный нож с простой оплеткой на рукояти. Другого оружия при нём не было. Зато топор был у угрюмого. Хороший топор, насколько я мог судить. Но не чета моему. Я незаметно снял оружие с пояса и положил в мешок. Чтоб не завидовали.

Пивовар пересчитал монеты и, кивнув, удалился за стену набирать эля. Я решил воспользоваться моментом.

— Слышал, вы идёте на север. — Я поднялся на ноги и подошёл к братьям.

— Слухами земля полнится, — улыбнулся вожак. — Держим путь в Вольхелл, будем наниматься на корабль до Эглинойра. В походы на острова всегда нужны люди. А тебе что за интерес?

— Ищу компанию в дорогу. Иду на север, в Фисбю.

Старший задумчиво побарабанил пальцами по дереву.

— До Фисбю не дойдём, но до Развилки можно и вместе добраться. — Он обернулся к братьям. — Что скажете? Возьмём парня с собой?

— Не бесплатно, — хмуро ответил угрюмыш.

— А чего хотите?

Я заметил, что Хромоногий всё это время внимательно прислушивался к разговору, но в беседу не вступал.

— Денег у тебя явно немного, — ответил вожак.

— Немного найдётся.

— Это хорошо. Купишь на них еды на четверых на три дня. Как раз хватит до развилки. И потащишь на себе — не люблю спину грузить.

— А сами вы кто и откуда будете? — прошамкал Хромоногий.

Старший снова улыбнулся.

— Я Броки. — Он кивнул на светловолосого брата. — Это Коли, мой младший. А мрачный — Вермар, он от другой матери. Мы из Дагкогга, жили в охотничьей деревне.

— Я Хинрик. Дылда.

— Ну что Дылда, я вижу, — улыбнулся Броки. — Рад знакомству, Хинрик.

Старик нахмурился.

— И чего вас в море понесло? Охотников–то.

Младший Коли пожал плечами.

— У нас ещё один брат есть, ему после смерти отца всё наследство и осталось. Повезло засранцу первым родиться. А нам нужно самим зарабатывать. Вот и пойдём в море. Если повезёт, вернёмся со славными прозвищами и набитой мошной.

— Когда выходите из Эрхелла? — спросил я.

Броки переглянулся с братьями.

— Как эль заберём, так и выйдем. Мы пешком, так что тебе придётся тащить ещё и его.

Не привыкать. Всю жизнь на Свартстунне я вечно что–то таскал на спине. Да и Броки мне понравился: держался уверенно и открыто, разъяснил обязанности честно.

— Значит, я с вами.

Хромоногий долго на меня смотрел, но ничего не сказал.

— Дуй за едой, парень, — распорядился Броки. — Встретимся у северных ворот.

* * *

К полудню следующего дня распогодилось, да так сильно, что мне едва не напекло голову. Леса по краям дороги становились гуще, сосны сменились редкими елями, а песок — крупными валунами. Мы шли по двое, отклоняясь от береговой линии: впереди Броки и Коли, позади мы с Вермаром. Белобрысые братья горланили похабную песню про любвеобильную жену мельника, то и дело пихая друг друга локтями. Угрюмыш постоянно метал на меня недоверчивые взгляды, и это потихоньку начинало бесить. Я не сделал ему ничего плохого. С чего зубы точить?

Дорога пошла в гору, и я порадовался, что вчера вечером мы выпили больше половины эля из бочонка. Кое–как законопатили пробку, чтобы остатки не разлились, и закинули мне за плечи на ремнях. В мешке ещё было мясо, сушёная рыба, лепёшки и даже несколько прошлогодних яблок. Кашу утром варить не стали: берегли время.

— Видишь то дерево? — Броки остановился и указал на мощный ясень, высившийся почти на самом краю утёса. — Если идти строго на запад от него в лес, в трёх сотнях шагов будет родник. Там сильная и целебная вода, ее оберегают духи. Нужно набрать побольше.

— А ты откуда знаешь?

— Ну мы же не всю жизнь сидели в Дагкогге, — усмехнулся наш вожак. Одного зуба у него не хватало, но это его не портило. — Как зверя набивали, ездили торговать. Так выгоднее, чем сдавать купцам на месте. Тогда и повидал немного Нейдланда.

— Только память нам и осталась. Нечестно, — мрачно отозвался Вермар. — Всё богатство досталось одному. Он дурак, не умеет стрелять и всё растранжирит.

— Но он старший, — назидательно напомнил Броки. — По закону всё хозяйство — его. Против закона не попрёшь, но мы и без наследства справимся. Выше нос.

— А где ваши луки и копья? — спросил я. — Вы же охотники.

— Не берут на корабли с луками.

— Я и на месте могу сделать, — горделиво протянул Коли. — Жаль, у нас на севере тис не растёт. Отцу привозили с островов длинный эглинский лук — вот это оружие!

— Тиса много в Эглинойре, — ответил старший брат. — Там сделаешь нам всем по луку.

Мы дошли до раскидистого ясеня. Мои провожатые почтительно поклонились дереву.

— Это древо Вода, — пояснил Броки. — Нужно что–нибудь оставить для духов и богов.

Я поразмыслил и вытащил несколько полосок сушёного мяса, достал свой особый нож, сделал надрез на ладони и окропил жертву кровью.

— Прими, Всеотец, наш дар и помоги в дороге, — воззвал я. Много раз видел, как гости Свартстунна проводили такие обряды в священных рощах.

Братья удивлённо переглянулись. Я совершил дерзость: приносить жертву полагалось Броки, как самому старшему из нас. Но это совсем вылетело у меня из головы.

— Прости, — смущённо проговорил я, встретившись глазами с нашим вожаком. — Я по привычке.

— У нас жрец завёлся, ты погляди, — съязвил угрюмыш. — Может ещё руны раскинешь, умник?

— Оставь его, Вермар.

Я улыбнулся.

— Ну, руны я учил…

Братья снова переглянулись. Вермар теперь глядел на меня с неприкрытой ненавистью, а светловолосые здоровяки — с суеверной опаской.

— Понять не могу, что не так? — с вызовом спросил я. — Говорите, парни. Решим сразу.

Броки первым взял себя в руки.

— Нет, всё в порядке. Просто в нашей маленькой семье всегда я делаю подношения и прошу благословления для младших братьев. Ты меня опередил, и мы смутились. Но сделал всё правильно, молодец. — Он махнул рукой в сторону леса. — Идём, сделаем привал у родника.

И всё же они переменились после того дерева. Броки продолжал улыбаться, шутил и снова затянул песню, но я чувствовал: что–то пошло не так, и он не мог выкинуть этого из головы. Чем дальше мы отходили от дороги, тем гуще становился лес. Ели росли здесь плотными рядами, кое–где мы натыкались на прошлогодние муравейники. Под ногами мягко пружинил мох, заглушая звук наших шагов.

— Пришли. — Броки приосанился и горделиво упёр руки в бока, по–хозяйски оглядывая лес. — Огонь разводить не будем, просто пожуём да напьёмся.

Родник оказался совсем небольшим ручейком, стекавшим мелкими водопадами с замшелой каменной скалы. Возле воды росли маленькие белые цветы. Айна наверняка знала, как они называются и что полезного можно из них приготовить.

— Набери воды, Хинрик. — Броки протянул мне три пустых меха. — Мы пока распотрошим твои запасы и соберём обед.

— Ага.

Берег был топким, и я решил забраться чуть выше, к месту, где ручей ещё был водопадом. Откупорил каждый мех, нашарил ногами менее скользкие камни и, ухватившись одной рукой за каменный выступ, другой поднёс сосуд прямо под ледяную струю воды.

Какая же она была холодная! Словно ручей тёк из самого мира ледяных великанов. Рука мгновенно онемела, но я терпеливо ждал, пока наполнится мех. Справившись с первым, немного растер руку и принялся набирать второй.

— А говорил, у тебя денег нет. — Голос Вермара послышался прямо за моей спиной. — И откуда у тебя такой топор?

Мгновением позже что–то тяжёлое опустилось мне на затылок. Рука сорвалась с выступа, и я рухнул в воду.

Глава 6

Ледяная вода обожгла лицо. Ноги разъехались на камнях, и я рухнул в ручей плашмя, но зато выскользнул из захвата Вермара. Затылок трещал от боли, вода попала мне за шиворот. И хорошо, это взбодрило. Я перекатился на другую сторону ручья и поднялся на четвереньки. Вермар как раз нащупывал удобный камень, чтобы перепрыгнуть на мою сторону. Я вскочил на ноги и попятился, не сводя взгляда с угрюмыша.

— Ты чего творишь?

Вермар перекинул топор из одной руки в другую, словно это для него было игрой. Мой топор, будь он проклят! В глазах у него плясали недобрые огоньки.

— Ты и правда думал, что мы доведём тебя до Развилки? — усмехнулся он.

— Почему нет?

Я зачем–то тянул время. Было ясно, что мои пожитки они разграбили, а значит, я лишился не только топора, но также денег и рун. Парнем я был крепким, но и худоба Вермара оказалась обманчивой. Он знал стойку воина, двигался плавно. И опыта в бою у него явно было больше, чем у меня. И если этот дрищ имел хорошие шансы уложить меня на лопатки, то про белобрысых братьев и говорить было нечего. Одному против троих — без шансов. Что делать?

— Забирайте все мои вещи, кроме ножа, и отпустите, — предложил я. — Разойдёмся мирно.

Начертателя я разыщу: о них всегда ходит молва, местные укажут путь. С пищей будет туго, но с голода не помру. Айна учила меня искать съедобные коренья. Руны вырежу новые. А вот оружие Вигдис было и правда жаль. Но даже топор не стоил моей жизни.

Вермар осклабился и перекинул оружие в правую руку.

— Зачем нам тебя отпускать, если в Вольхелле можно выгодно продать? Таких, как ты, с руками отрывают на вёсла. И лучше не рыпайся, а то денег за калеку дают меньше.

Он прыгнул. Я инстинктивно отпрянул назад и больно ударился о край скалы. Рука нашарила камень: против топора оружие так себе, но выбирать не приходилось.

Вермар приземлился и двинулся на меня. Я переместился влево, чтобы открыть путь к наступлению. Здравый смысл вопил о бегстве, но я не хотел поворачиваться к Вермару спиной.

— Не глупи, Хинрик, — спокойно сказал он. — Ты в заднице, но могло быть и хуже. А нам очень нужны деньги.

Вместо ответа я метнул камень, целясь в голову Вермара. Удар принял топор — аж икры вспыхнули. Вермар поморщился от боли.

— Сильный бросок. Но он тебе не поможет. — Угрюмыш посмотрел куда–то позади меня. — Свяжите его, парни.

Я обернулся и едва заметил Броки и Коли прежде, чем мне в лицо влетел кулак. Слёзы брызнули из глаз, в челюсти что–то хрустнуло. Я развернулся к Броки всем корпусом и тут же получил пинок в живот. Воздух меня покинул, я сгорбился, разинув рот, словно вытащенная из воды рыба. И когда Вермар пнул меня по ногам, боли уже особо не чувствовал.

— Ну зачем лицо испортил, а? — проворчал угрюмыш, пока Броки и Коли меня вязали. Я попробовал вырваться, но младший накинул мне на шею верёвку и затянул.

— За что? — прохрипел я.

— Ничего личного, Хинрик. — Броки проверил узлы на моих запястьях. — Будешь хорошо себя вести — со временем получишь вольную.

Меня отвели к лагерю и привязали к дереву. Коли неусыпно за мной следил, пока Броки снаряжал обед. Вермар пошёл к ручью забрать воду. Говорить с ними мне не хотелось, да и братья не рвались беседовать. Младший старательно избегал встречаться со мной взглядом. Стыдился что ли? Я же думал, как выбираться. Ритуальный нож они у меня забрали, перерезать путы было нечем. Можно попробовать сбежать, когда они свернут привал — ноги–то свободные. Правда, далеко не уйду.

Я попытался прикинуть, сколько осталось хода до Развилки. Если Броки говорил правду, то к вечеру мы должны были до неё добраться. И оттуда ещё где–то два дня пути до Вольхелла.

Молодец, Хинрик. Увязался за разбойниками, чтобы спастись от других разбойников. Видимо, Вода моя жертва не устроила.

Пока я предавался самобичеванию, братья собрались и готовились выходить.

— Веди себя тихо — и обойдёмся без побоев, — сказал Броки, отвязывая меня от дерева. — Мне самому мерзко от того, что приходится делать. Но надо использовать все дары богов. Будет забавно, если мы с тобой попадём на один корабль.

— Молись, чтобы этого не случилось, — прошипел я. — Перережу всем вам глотки, обещаю.

Броки снова улыбнулся, да только теперь я видел в этом не обезоруживающее обаяние, а угрозу.

— Ты мне нравишься, Хинрик. И сейчас я твой единственный друг. Вермар любезничать не станет. Не подведи моё доверие.

— Услуга–то какая, охренеть!

— Замолчи и иди, иначе затолкаю твои же портки тебе в рот.

Голова всё ещё гудела от побоев, на затылке кровоточила рана, даже немного подташнивало. Не иначе как Вермар едва не раскроил мне череп. Я поплёлся следом за Броки и Коли, оставив позади себя угрюмыша. Шёл, стараясь незаметно глазеть по сторонам. Искал возможность. Выжидал.

Почти весь путь от привала и до самой Развилки мы преодолели молча. Шли медленно и осторожно. Броки больше не пел песен, Коли опасливо глядел по сторонам, Вермар хранил безмолвие, но тоже нервничал и всюду искал угрозу. Братья явно боялись разбойников Кровавого Топора. Эти, судя по рассказам, пленных не брали: либо грабили путников до нитки и отпускали, либо убивали на месте, если те сопротивлялись. А я уже не знал, что лучше: гнуть спину на вёслах в качестве раба или просто подставиться под меч.

Когда солнце начало клониться к горизонту, дорога пошла на спуск. С вершины холма мы увидели, что путь уходил в леса и там раздваивался. Севернее я заметил огонь костра, но добраться до него не мог — слишком далеко. А дальше почти у самой кромки горизонта виднелись очертания крыш Фисбю. Это злило ещё сильнее.

— Обойдём по лесу, — решил Броки. — На дороге мы слишком хорошая мишень. Поспешим, нужно пройти как можно дальше на запад до привала.

Вермар подтолкнул меня вперёд.

— Не смей орать, — предупредил он. — Убью.

А мысль дельная, хоть и смелая. Какая разница, от чьей руки погибать?

Мы углубились в лес. Знаменитый тёмными чащами и свирепыми медведями Бьерскогг располагался севернее, но даже здесь становилось неуютно. Двигались мы почти на ощупь: страх гнал Броки как можно дальше от обиталища разбойников, и ради этого он явно был готов рискнуть переломанными ногами. Перебираясь через овраги, мы то и дело спотыкались о старые камни и коряги. Коли угодил в неглубокую яму и повредил лодыжку, но ходить мог, хотя и прихрамывал. Я брёл, прислушиваясь к звукам леса. Ухала сова, драла глотку кукушка, возмущённо квакали жабы, рассыпаясь в стороны при нашем приближении.

Сколько мы так шли, я не знал, но солнце закатилось окончательно, и дальше двигаться было нельзя.

— Ищите поляну, устроимся на ночлег, — скомандовал Броки и указал на меня. — Этого привяжите. Огонь разводить не будем.

Вермар занялся моими верёвками. Гад так их затянул, что я едва мог дышать. Коли выбрал местечко, где мох был помягче и постелил плащ. Броки раздал еду. Мне перепала вяленая рыба, и вожаку пришлось кормить меня с рук. Я давился костями и жадно хлебал остатки воды.

— Я первый караулю, — вызвался Вермар. — Всё равно сон не идёт.

Броки кивнул и устроился рядом с младшим братом. Угрюмыш сел напротив меня, положив топор на колени.

Засыпать, привязанным к дереву, было тем ещё удовольствием, но усталость всё же меня сморила. Живя на Свартстунне, я привык спать в лесу вместе с Айной. Ночь была прохладной, немного заморосило, но даже это не спугнуло сон. Вермар же пялился то на меня, то в сторону Развилки, почти не моргая.

Моя голова клонилась всё ниже, щебет ночных птиц убаюкивал, и я не заметил, как провалился в сон.

* * *

Проснулся я от шума. Ещё не рассвело, но лес немного посветлел. С трудом разлепив глаза, я прислушался к звуку шагов и огляделся. Вермар спал, его сменил Коли. Шум приближался. И шёл кто–то не один.

— Слышишь? — Почти беззвучно шепнул я парню.

Коли кивнул и аккуратно, стараясь не издавать ни звука, тронул Вермара за плечо. Тот мгновенно распахнул глаза и сел.

— Кто–то идёт, — выдохнул младший.

Вермар взялся за топор и толкнул Броки. Вожак вооружился моим оружием и теперь спал с топором Вигдис возле ног.

— Готовимся.

Угрюмыш припал к дереву, держа железо наготове. Коли схватил какую–то палку. Броки медленно двинулся на звук шагов. Мне же оставалось лишь мотать головой. И я знал, что братья сейчас молили всех богов о том, чтобы путники или разбойники — кем бы они ни были — прошли мимо и не заметили нас.

У меня были другие планы.

— Помогите! — взревел я, мигом переполошив всех птиц. — Они здесь! Сюд…

Коли огрел меня дубиной, не дав договорить, но было поздно: я орал так, что, казалось, меня должны были услышать в самом Фисбю.

— Дурак! — прошипел Броки. Он дёрнулся было в мою сторону, но передумал и снова повернулся на звук шагов. Сейчас ему грозила опасность пострашнее привязанного к дереву пленника.

На поляну высыпали пятеро. Я различал лишь силуэты, но все они были мощными мужами, вооружёнными топорами. У одного из них — самого крупного — я заметил двуручную секиру. И что–то не хотелось проверять, хорошо ли он с ней обращался.

— Кто такие? — рявкнул великан.

Броки встал перед ними, держа оружие наготове.

— Мирные путники, идём наниматься на службу в Вольхелл.

— Брехня! — крикнул я. — Они обещали проводить меня до Развилки, ограбили и ведут продавать в рабство.

Лицо великана покрывала столь густая растительность, что под косматыми бровями виднелись только узкие щёлки глаз. Он подошёл ближе к Броки.

— Значит, разбойники?

— Пленник лжёт. — Вермар отлип от дерева и вышел на поляну. — Парень увязался за нами, пытался ночью нас обчистить, но мы поймали его. Теперь он наша добыча.

Великан переглянулся со своими людьми. Те окружили нас, лишая возможности бежать.

— Не верьте им, — взмолился я. — Я могу доказать, что прав.

— Сперва назовитесь.

Броки представил братьев и меня. Великан пристально вгляделся в лицо каждого из нас.

— Я Халлвард Кровавый Топор. Слышали это имя?

— Тебя изгнал ярл Свейн, — ответил я.

— Верно. И теперь я ему мщу. — Он обернулся ко мне. — Чем можешь доказать свою правоту?

— Я со Свартстунна, сын одной из тамошних женщин, — ответил я. — У них мой топор с рунной меткой жрицы Вигдис, служительницы богини Хевн. У меня были руны, которые отняли эти братья. И еще в мешке есть письмо на лоскуте кожи для начертателя Ормара Эйнарссона из Бьерскогга. Я шёл на север, чтобы найти его.

Братья растерянно переглянулись.

— Что же ты не сказал, что идёшь к колдуну? — с нескрываемым ужасом промямлил Коли.

— Не ваше дело.

— Я не умею читать руны, поэтому письма не разберу, — сказал Кровавый Топор, и братья преисполнились надежды. — Зато может Сигердр. Ты был свободным мужем, Хинрик?

— Да, я не раб. Это подтвердят и на Свартстунне, и в Эрхелле. Меня знают Хромоногий и Йорн.

— Знаю обоих, — прогудел великан и обратился к своим людям. — Хватайте их всех, заберите вещи и ведите в лагерь. Там решим.

Броки побелел.

— Но…

— Развилка — теперь моя земля. — Кровавый Топор навис над ним, словно гора. — Если вы обокрали свободного мужа на моей земле, то будете наказаны. А кто из вас обманывает, разберёмся у огня.

Меня отвязали, и я завалился набок, не чувствуя ни рук, ни ног, ни задницы. Один из людей Кровавого Топора помог мне подняться, но особо не любезничал. Братьев разоружили и повели передо мной.

Великан Халлвард задержал на мне взгляд.

— Со Свартстунна, говоришь? Как тебя там…

— Хинрик.

— Ты знаешь верховную жрицу?

— Гутлог, — с готовностью кивнул я. — Она и отправила меня сюда. Хочет, чтобы я учился у начертателя. У меня дар к рунам.

— Но на Свартстунне нет места мужчинам, это всем известно. Так откуда ты и кем притворяешься?

— Взрослым мужам там и правда не рады, поэтому меня и выгнали.

— И сколько тебе сейчас?

— Пятнадцать или шестнадцать зим, — солгал я. Ещё прошлой осенью стукнуло семнадцать, но мне не хотелось отвечать на неудобные вопросы. — Точно не знаю.

— Я знал Гутлог. И Вигдис. Большая баба служила конунгу, пока не подалась в жрицы.

При упоминании конунга лицо Халлварда исказилось непонятной гримасой. То ли боль, то ли презрение. Видимо, тёплых чувств к нему бывший хускарл не питал. Оно и понятно: Халлвард был нейдом, а конунг — тунном. На севере наших земель туннов не жаловали за разбои давних лет.

— Вигдис не любит рассказывать о прошлом, — ответил я.

— Ещё бы любила после того, что пришлось делать под его началом.

— Расскажете?

— От тебя зависит, Хинрик. Мой закон суровей, чем у ярла Свейна. Старый хитрец знал, что я собирался бросить ему вызов на следующем тинге. Видел, что вокруг меня становилось всё больше бондов, недовольных его правлением. Но Свейн побоялся открытого противостояния, поэтому очернил моё имя и заставил уйти. — Великан пристально на меня взглянул. — В нашем правосудии никаких поблажек не будет. Обокрасть гонца и пытаться продать в рабство свободного человека — тянет на виселицу. Это грозит твоим спутникам, если ты подтвердишь правоту.

Суровость такого обещания немного меня смутила. Зачем вешать братьев, если они даже не пытались меня убить? Хотя, возможно, я чего–то не знал о местных порядках. На Свартстунне были иные законы, и некоторые тоже казались мне слишком жестокими.

— А если я всё же не смогу доказать?

— Тогда я поверю им и буду думать, что ты пытался их обокрасть, — ответил Кровавый Топор.

— И что тогда?

— Либо позволишь им продать себя в рабство, либо останешься отрабатывать наказание у меня. Ещё не решил.

— Мне очень нужно добраться до начертателя, — ответил я. — И ты поймёшь, кто прав. Обещаю. В письме всё сказано.

Мы спустились с крутого холма и повернули на восток, к побережью. Лес поредел, коряг стало меньше, и отряд двинулся быстрее. Рассвет окрасил скалы и море золотом, и я снова увидел вдали холмы Фисбю. Мы двинулись вдоль берега, ища тайную тропу к лагерю. Под нами бились о высокие скалы морские воды, в небе с криками летали чайки, высматривая добычу у зазевавшихся рыбаков — несколько лодок уже вышли на промысел. Один из людей Кровавого Топора ушёл вперёд на разведку и вскоре вернулся, доложив, что дорога свободна.

Братья всё больше молчали, лишь изредка перешёптываясь между собой и глядя на меня. Может обсуждали мои слова о начертателе, может ещё что. Мне уже не было дела до их болтовни. Я знал, что правда за мной.

Мы оставили за спиной высокий утёс, великан Халлвард велел осторожно спускаться со скалы в сторону берега. Показался и лагерь: несколько шатров спрятались в небольшой бухте. Хорошее место, защищённое и от ветров, и от нежеланных гостей.

Пробираться вниз приходилось по одному и почти что боком: тропа была шириной всего в шаг, никаких поручней и верёвок, а внизу — острые камни и бурная вода.

Шедший передо мной Кровавый Топор резко остановился, и я едва успел ухватиться за острый камень. Впереди была какая–то возня.

— Что там? — гулко окликнул Халлвард.

Я осторожно выглянул из–за его плеча и выругался.

Вермар набросился на человека хускарла, пытаясь вырвать у него из рук мой мешок. Коли по–бабьи завопил, когда схватившиеся воины чуть не толкнули его вниз.

— Уймите его! — орал великан, но ничего не мог сделать. Перед ним было ещё двое человек.

Угрюмыш со всей силы пнул противника в колено, тот упал, выпустил мой мешок из рук и, бранясь, потянулся за ножом. Блеснула сталь. Вермар инстинктивно отшатнулся, замахиваясь мешком, чтобы его выбросить, но не рассчитал. Его нога соскользнула, он выпустил мои пожитки из рук, а мгновением позже рухнул вниз и сам.

Пена тут же смешалась с кровью Вермара, унося в морские недра мою единственную надежду на спасение.

Глава 7

Коли заскулил, как пойманный в капкан волк. Броки припал к краю скалы, тщетно надеясь, что его брат выберется. Этого не случилось. Тело Вермара болталась на волнах лицом вниз, а вскоре и вовсе ушло под воду.

— Достаньте его, — взмолился Броки. — Нужно похоронить по–человечески.

Халлвард хмуро глядел вниз.

— Твой брат, если он и правда тебе брат, полный дурак, — прогудел великан. — Зачем он это сделал?

Я знал ответ, но озвучивать вслух пока не стал. Вермар хотел избавиться от моих вещей, чтобы люди Кровавого Топора не прочитали письмо. А без него быстро доказать свою правоту я не смогу. Едва ли Халлвард отправит посланников в Эрхелл или на Свартстунн спрашивать обо мне: это было опасно для мятежников. Да и великан–изгнанник не казался мне человеком, умеющим долго ждать. Всё в Халлварде Кровавом Топоре говорило о жажде битвы и крови. И это означало, что суд, если он будет быстрым, пройдёт не в мою пользу.

— Ладно, — великан взмахнул рукой, приказывая двигаться дальше. — Если погода позволит, попробуем вытащить тело.

— Мешок, — тихо сказал я, поравнявшись с ним. — Он хотел выкинуть мой мешок.

Халлвард кивнул.

— Это я понял. Значит, в нём таилась неудобная правда. У меня железная башка и зверская рожа, но в ней есть ум, мальчишка.

Это вселяло надежду, хоть и слабую. Быть может, Кровавый Топор и не будет скор на расправу. Хотя сейчас он привёл в лагерь три голодных рта, и я сомневался, что нас согласятся долго кормить задаром.

Наш отряд наконец–то преодолел спуск, и мы вышли на усыпанный мелкой галькой берег. В бухте покачивались на волнах две лодки, ещё две вытащили для починки. Видимо, прошедшая буря потрепала суда. Здесь же просушивали сети, развесив их на больших деревянных рамах. Палатки воинов прятались в тени утёсов, а в глубине скалы я заметил пещеру — там горел огонь в импровизированном очаге. Казалось, это пристанище было облюбовано мятежниками надолго. И всё же на месте Халлварда я бы не стал здесь задерживаться. В случае нападения по суше они смогут отбиться, вырезая врагов по одному на крутом спуске. Но если нападать будут с воды, шансов на бегство останется немного.

Люди в лагере провожали нас подозрительными взглядами, но не задавали вопросов. Я насчитал с десяток мужей помимо тех, кто пришёл за нами. Были с ними и женщины — молчаливые, суровые, недоверчивые. У каждой по два ножа на поясе: длинный и короткий. Оказалось, Кровавый Топор собрал большой отряд. Серьёзная сила, которой хватит не только грабить путников, но и захватить деревню. А может и город, если спланировать осаду грамотно.

— Здесь все, кто ушёл вместе с тобой? — спросил я у Халлварда, когда мы подошли к пещере.

— Некоторые пришли позже. И ещё многие придут. Недовольных ярлом Свейном с каждым днём становится всё больше.

— Так ты собираешь войско?

— Оно само собирается.

— И куда поведёшь их?

— Слишком много вопросов, парень. — Халлвард указал на бревно, расположенное возле огня. — Погрейтесь пока. Я же подумаю, что с вами делать.

Мы со светловолосыми братьями уселись, вытянув ноги к очагу. Меня знобило, сопливил нос, в горле першило — купание в ручье не прошло даром. Голова трещала. Броки и Коли отодвинулись от меня, словно от чумного, и бросали полные ненависти взгляды.

— Вермара убил не я, а его глупость. — Следовало расставить всё по своим местам. Возможно, Броки хотел убить меня, но вряд ли стал бы рисковать и делать это в лагере. — Я не желал ему смерти.

— Вермара убила забота о нас, — отозвался Коли. Парень уныло пялился в огонь и вздрагивал от каждого шороха. — Он был самым сильным из нас, хотя и рождён от другой матери. Но Вермар всегда о нас пёкся. Защищал, делился.

— Хватит с ним болтать, — огрызнулся Броки.

Я пожал плечами.

— Вы сами виноваты. Нечего было меня хватать. Теперь наши судьбы в руках хускарла–мятежника. И если бы вы не отняли у меня руны, сейчас я бы сказал, что вас ждёт в будущем.

Коли оживился.

— Так ты и правда провидец?

— Меня учили читать знаки. Умею писать послания рунами и читать их. Выучил два ряда для колдовства, хотя и редко использовал знания. Третий не освоил. Но этого хватит, чтобы гадать.

— Ну почему, почему ты сразу этого не сказал?

— Мне запретили говорить об этом, — уклончиво ответил я. — Да и не хотел привлекать внимание лишний раз.

— Прости, — всхлипнул Коли. — Боги любят колдунов и наказали нас за то, что мы тебя схватили. И ещё накажут…

— Боги и меня покарали за наивность, — отозвался я. — И мне не нравятся твои мысли, Коли. По–твоему, ограбить и продать в рабство можно всякого, кроме колдуна? Как ни поверни, но вы нарушили закон.

— Прекрати с ним болтать! — снова рявкнул на брата Броки. — Я думаю!

Наверняка он пытался изобрести очередную ложь, чтобы меня очернить. Меня же охватило странное веселье. Так хохочут потерявшие преимущество в бою воины, зная, что их ждёт лишь смерть. Я утратил то немногое, чем владел. Оказался в плену у мятежника, на которого, небось, охотятся все люди ярла Свейна. А может и вовсе люди конунга, если тот попросил помощи. Боги играют непостижимо, полотно судьбы никогда не плетётся ровно. Но у меня хотя бы оставалась жизнь.

Я принялся напевать, ёрзать, рассказывать подслушанные от скальдов небылицы — что угодно, лишь бы ещё сильнее разозлить Броки. Пусть помучается от головной боли так же, как и я.

Лагерь тем временем окончательно ожил. Мрачные женщины потрошили улов и собирались варить рыбную похлёбку. Кто–то занялся оружием. Кузни здесь не было, зато нашлись точильные камни. Несколько человек ушли в сторону Фисбю за припасами. Двое воинов вытащили лодку и отправились к краю утёса искать тело Вермара. Кровавый Топор, отдав последние за утро распоряжения, вернулся к нам.

— Я решил, — сообщил он, сев между мной и братьями. Секира была при нём, и мы опасливо отодвинулись подальше от железа.

— Что ты надумал, Халлвард? — осторожно спросил я.

Великан провёл пятернёй по длинной спутанной бороде.

— Я хочу, чтобы вы рассказали правду, потому что правда угодна богам. Я поклоняюсь Тройну и Гульги — владыкам войны и битвы. Я чту Вода Всеотца и справедливого Урсига. И я не допущу на своей земле обмана. Один из вас уже попытался скрыть правду, и боги покарали его. Надеюсь, это послужило для оставшихся уроком. Боги видят всё. Боги знают всё. И боги суровы.

Коли снова всхлипнул. Я видел, что он был почти готов рассказать правду, но боялся брата. Броки толкал его локтем в бок, призывая успокоиться, но юный Коли, видимо, имел слишком нежное сердце. Хотя я был к нему слишком суров. Своего брата я не знал, так что не мог понять боль Броки и Коли. Старший держался твёрдо, но младшего гибель Вермара повергла в ужас.

Халлвард вытащил из ножен небольшой клинок и полоснул по левой ладони, затем поднял руку над очагом так, чтобы кровь стекала в пламя. Огонь зашипел, принимая жертву.

— Я, Халлвард Бьернссон по прозвищу Кровавый Топор, взываю к великому Урсигу и прошу у него дара справедливости. Яви же мне правду, о Урсиг. Открой мои глаза, дабы увидел я истину. Разверзни рты моих пленников и покарай их за ложь.

После этого он начертил на наших лбах руну Урс, посвящённую богу справедливости Урсигу. Треугольник, пересечённый вертикальной линией — этот знак обозначал шатёр, где вершилось правосудие. Тёмная кровь на миг вспыхнула пламенем — или это только мне показалось. Я затаил дыхание, когда пальцы Халлварда коснулись моего лба. Это было настоящее колдовство нейдских мужей. На Свартстунне такое бывало редко, ибо женщины владели иной магией — врачевание, вещие сны, незримое плетение нитей судеб… Мужское колдовство было совсем иным — видимым, чётким, мгновенным. Халлвард, ставший во главе своего отряда и взявший ответственность за людей, получил право взывать к богам и проводить обряды. Священное право. Это простое, но сильное колдовство заворожило меня, и я жадно ловил каждое движение великана. Впечатлило и братьев. Как я и ожидал, первым не выдержал Коли.

— Хинрик…

Броки отвесил ему крепкую затрещину.

— Если мы скажем правду, что с нами будет? — спросил он, исподлобья глядя на Кровавого Топора.

— Не в том вы положении, чтобы вести торг, — ответил Халлвард. — Но я скажу. Если вы добровольно расскажете правду, я не стану убивать и калечить виновных. Потому что одна смерть уже свершилась, а я ещё с походов на острова осознал главную истину: жизнь человека ценнее серебра. В походах мы берегли каждого воина, потому что серебро можно найти, а мертвеца обратно в клин не вернёшь. Поэтому все будут жить. Но как именно вы будете жить, зависит от вашего рассказа.

— Мы обокрали Хинрика! — выпалил Коли. — Урсиг тому свидетель. Хотели денег, чтобы купить оружие и отправиться в поход. А Хинрик… — юнец всхлипнул. — Он просто подвернулся под руку. Я не хотел, он хороший!

Броки уныло повесил голову, тихо проклиная трусость брата.

— Младший прав? — сурово спросил у него Кровавый Топор.

— Да.

Коли вылез вперёд, словно хотел защитить брата от гнева вождя.

— Мы не знали, что у Хинрика было дело к начертателю, — продолжал младший. — Он ничего не говорил об этом! Вермар нас надоумил, про рабство — его идея…

В этом я почему–то не сомневался. Угрюмыш, видимо, с самого начала желал мной воспользоваться. Хотя и зря он тогда демонстрировал неприязнь. Будь он добрее, я бы точно ничего не заподозрил.

Халлвард кивнул.

— Я отправлю человека к вашему отцу, чтобы рассказал о содеянном. Если Хинрик захочет получить с него виру за зло, что вы ему причинили, вашей семье придётся заплатить.

— У них нет отца, — отозвался я. — Умер он, наследство перешло к старшему сыну, а остальным ничего не досталось. Они потому и идут наниматься на корабль, чтобы хоть что–то заработать.

— Не смей нас защищать! — свирепо прорычал Броки и едва не бросился на меня с кулаками, но Коли его удержал. — Только жалости твоей не хватало!

— Я и не защищаю. Просто говорю всё, что знаю, чтобы Халлвард и Урсиг сделали верные выводы. — Я взглянул на великана. — Они охотники или были ими. И я хочу верить, что на зло против меня их толкнули отчаяние и глупость. К тому же они не успели меня продать, а Вермар смыл кровью их поступок.

— К чему ты клонишь, Хинрик? — сурово спросил великан.

— Может такие люди и тебе пригодятся, Халлвард? Если они будут служить благородному мужу, который выбьет из них дурь, то и людьми станут порядочными? Какая разница, где воевать: здесь или на островах?

Кровавый Топор глядел на меня со смесью удивления и уважения.

— Так ты отказываешься от виры?

Я пожал плечами.

— Не хочу платить злом за зло, если этого можно избежать. Не хочу плодить мертвецов, если можно даровать жизнь. Меня не так воспитывали.

— Это мне говорит ученик самой Вигдис? — хохотнул великан. — Видать, она и правда изменилась.

Я повернулся к братьям.

— Я хочу, чтобы вы служили Халлварду. Он даст вам кров, обучит и, быть может, с ним вы даже заработаете себе славные имена. Если я всё правильно понимаю, то они с ярлом Свейном друг друга в покое не оставят. — Хускарл кашлянул, и я перевёл на него взгляд. — Ты согласен взять их к себе?

— Из них могут выйти воины.

— И мы будем охотиться для тебя! — пообещал Коли.

— Охотиться здесь придётся не на зверя, а на человека, — мрачно ответил Кровавый Топор и бросил в огонь несколько сушёных рыбин. — Я благодарю Урсига за помощь в правосудии и посвящаю ему эти дары. Смойте кровь, юнцы. Вы больше не пленники. Я услышал волю Хинрика и беру вас на службу.

Великан поднялся, оглядел нас и побрёл в сторону берега. Как раз причалила лодка, и двое воинов вытащили тело Вермара.

— Похороним вашего брата на закате, — напоследок сказал Кровавый Топор. — Нужно много дерева для костра.

Я молча пялился в спину уходящего Халлварда, гадая, не ошибся ли с решением.

— Не знаю, что сказать, — шепнул Броки, когда хускарл отошёл подальше. Старший брат выглядел раздавленным, и каждое слово давалось ему с трудом.

— А я хочу тебя поблагодарить, — добавил Коли. — В наших землях нас бы казнили.

Я смутился. Мне всегда сложно давались разговоры по душам.

— Но мы здесь. И мы не враги, если не захотим ими быть, — наконец ответил я и протянул руку. — Мир?

— Мир. — Броки пожал мою ладонь, а затем запустил руку в костёр, достал яркий уголёк и, морщась от боли, сжал его в руке.

— Боги будут мне свидетелями, я теперь твой должник, Хинрик. И однажды клянусь прийти на помощь, если ты меня призовёшь.

— Это не обязательно…

— Я должен тебе за Коли. Он малец и ни в чём не виноват. Мы с Вермаром все придумали, а Коли был против. Но казнили бы всех. Я должен тебе за брата.

Мне стало не по себе. Всего пару дней как покинул Свартстунн, а уже попал в плен, едва не угодил в рабство, чуть не попал на виселицу, а теперь ещё и обрёл кровного должника. Но всё же я кое–что знал о клятвах. И о том, что волю поклявшегося следовало уважать.

— Я принимаю твою клятву, Броки. Но не торопить отдавать долг. Я и правда хочу, чтобы вы воспользовались этим шансом. Кровавый Топор страшен, но кажется мне честным мужем.

— Мне тоже, — отозвался Коли. — И я тоже клянусь помочь тебе, Хинрик.

Ещё немного — и мы всё дружненько начали бы реветь и обниматься. Тьфу. Я поднялся, чтобы размять затёкшую задницу.

— Нужно заняться Вермаром, — сказал я. Правда, сейчас меня больше интересовала судьба письма и остальных пожитков.

Мы вышли на залитый бледным солнцем берег. Я подошёл к воде и высморкался, а затем смыл кровавую руну со лба. То же сделали и братья.

— Хинрик! — Подозвал меня Кровавый Топор. — Нашли мы твой мешок. Иди проверь.

Я подбежал к лодке и с опаской взглянул на останки Вермара. Беднягу размозжило о камни так, что теперь его с трудом можно было узнать.

— Да примет его Гродда в своём подземном царстве, — выдохнул Броки. — Ох, брат…

Великан кивнул на тело.

— Приготовьте его к прощальному обряду. Я дам вам людей, чтобы помогли соорудить костёр.

— Спасибо, вождь.

Кровавый топор протянул мне мешок.

— Ну, доставай своё письмо.

Я принялся торопливо шарить по складкам мокрой ткани. Руны были здесь, сменная рубаха, конечно же, вымокла. Еда пришла в негодность. Зато кожаный лоскут с вырезанными письменами всё же нашёлся.

— Вот, — я протянул находку Халлварду. — Когда мне можно уйти?

— Завтра. Надо сперва просохнуть и отогреться. Выглядишь болезным.

Возможность переночевать в тепле и покое, если честно, только обрадовала.

— Спасибо, Халлвард.

Но великан меня не слушал. Он глядел наверх, на скалу, по которой тянулась опасная тропа. Я проследил за его взглядом и нахмурился. По тропе шёл одинокий путник, облачённый в тёмные, почти чёрные одежды. На ветру полы его длинного плаща трепались, словно вороньи крылья.

— Из ваших? — спросил я.

— Нет.

— Стоит беспокоиться?

— Пока рано. — Халлвард всё же взял секиру в руку и направился к спуску. — Держись позади.

Я осторожно проследовал за вождём. Великан приказал паре своих воинов не спускать глаз с гостя, но оружия не обнажать. Человек как раз преодолел самый опасный участок спуска и теперь бодро перепрыгивал с одной каменной ступени на другую, помогая себе посохом. Я не узнал лица этого мужа, но узнал его одежды.

Резной рунный посох с вороньим черепом, чёрный плащ мудреца, множество амулетов из камня, дерева и кости, мешочки с рунами и инструментами на поясе.

К нам спускался начертатель. И он был невероятно зол.

Глава 8

Халлвард, конечно, тоже понял, кем был наш гость. Великан с опаской покосился на посох начертателя: черепа животных часто использовали колдуны для создания нитсшеста — палки, с помощью которой можно было навести страшное проклятье. Это умели делать лишь сильные колдуны. И Халлвард наверняка опасался, что ярл Свейн мог нанять начертателя, чтобы тот навёл проклятье на соперника.

— С миром ли ты пришёл, мудрейший? — Кровавый Топор шагнул вперёд, опустив оружие. Решил не злить без повода. И правильно.

Начертатель остановился, снял капюшон и пристально вгляделся в наши лица. Я без стеснения пялился на гостя, поражённый его необычной внешностью. Ему было не меньше пяти десятков зим — почти старик по нашим меркам. Он оказался высоким и худым, но был крепок и широк в плечах. По бритому черепу и рукам вились хитроумной вязью рунные татуировки. Суровое лицо колдуна было словно высечено из камня — черты грубые, резкие. Один глаз начертателя сверлил Халлварда, второй скрывался под кожаной повязкой. Всю левую сторону лица от темени до подбородка и даже шеи пересекал уродливый старый шрам. Видимо, из–за него колдун когда–то и лишился ока.

— Я Ормар Эйнарссон из Бьерскогга, — наконец представился гость и перевёл взгляд на меня. — Пришёл забрать свое. Ты Хинрик?

Я кивнул.

— Да.

— Гутлог просила, чтобы я взялся тебя учить. И я ждал твоего появления. Но два дня назад руны сказали мне, что ты в большой беде.

— Уже нет, — поспешил заверить я. — Всё разрешилось.

Ормар–колдун снова обратил взор на Халлварда.

— Всё только началось. Тебе нужно уходить отсюда, Кровавый Топор. Отдай мне мальчишку и уводи людей.

Великан подался вперёд и понизил голос, чтобы остальные мятежники их не слышали.

— Что ты видел, начертатель? Что говорят руны?

— Твой враг получил поддержку старшего правителя, и в эти земли идут воины по ваши души. Много воинов. Если хочешь жить, уходи. Сейчас вам их не одолеть.

— Знаешь, когда они будут здесь? — шепнул Кровавый Топор.

— Собираются напасть на рассвете. О твоём лагере им известно. Больше я ничего не увидел. Руны говорили о Хинрике, а не о тебе.

Халлвард мрачно кивнул.

— Я благодарен тебе за предупреждение, Ормар Эйнарссон. Будь моим гостем, поёшь и отдохни с дороги. И у меня есть вопросы к богам.

Начертатель снял с пояса мешок.

— Руны ответят на них. Веди.

Халлвард развернулся, знаком велел людям возвращаться к работе и повёл начертателя в пещеру. Я неторопливо шёл следом, не зная, куда себя деть. Да и хотелось быть ближе к колдуну и услышать его речи. К нам на Свартстунн порой заглядывали начертатели, но Гутлог не разрешала мне с ними разговаривать, поэтому я знал о них немного. Жаль, что она как следует не подготовила меня к встрече с наставником.

Кровавый Топор проводил колдуна в пещеру и окликнул меня.

— Подкинь дров в костёр и накорми гостя, если тот голоден. Скоро вернусь.

Я направился в дальний угол за хворостом. Подбросил дров, постелил еловых веток для тепла и подал начертателю мех с водой.

— Есть не хочу, — сказал Ормар, когда дело было сделано и огонь как следует занялся. — Сядь рядом, Хинрик.

Я подчинился, хотя и не без опаски. Начертатели всегда немного пугали, но этот Ормар оказался поистине жутким. Тем временем колдун снял с пояса нож и протянул мне.

— Дай крови. Это поможет мне увидеть.

Кровь лежала в основе всего: жизни, смерти, колдовства. Кровь служила жертвой, кровью смывались преступления и позоры, кровью покупались блага. Кровь проливалась, кровь уходила в землю, и земля ее впитывала, чтобы родить нам пищу. Гутлог много рассказывала мне о колдовстве мужей, и я знал, что большая его часть свершалась именно на крови. Не зря же мне дали особый нож. Но мало было знать руны и уметь их резать. Куда важнее для начертателя оказалось умение приносить жертвы и взывать к богам.

Я порезал левую ладонь, как ранее делал Халлвард.

— Глубоко не секи, — предупредил Ормар. — Сейчас много не нужно.

Из пореза выступило несколько капель крови. Начертатель схватил меня за руку и принялся водить по моей ладони узловатым пальцем, рисуя непонятные узоры.

— Ты из Химмелингов, вот как… Но твой бог — не Химмель. На тебя обратил взор сам Вод.

— Не только он.

— Вижу, — хрипло отозвался колдун. — Ты — Дитя мести, Хинрик. У твоей судьбы дырявое полотно.

Я тряхнул головой.

— Не понимаю.

— Поймёшь, когда сможешь видеть. Гутлог очень за тебя просила, и сейчас мне ясно, почему. — Он отпустил мою руку. — У тебя уже есть свои руны?

— Да, сам резал. И я умею вязать заклинания из двух первых рядов.

Ормар снисходительно улыбнулся. Из–за шрама улыбка вышла кривой. Видимо, та страшная рана в своё время повредила мышцы на лице.

— Ничего ты ещё не умеешь. Это поправимо, если будешь внимать и делать всё, что я говорю. Дар у тебя определённо есть, но какой силы, ещё не знаю.

— Гутлог учила меня, но предупреждала, что этого мало. На Свартстунне другое колдовство, и оно мне чуждо.

— Надеюсь, старуха не заставляла тебя жрать вороньи ягоды? Хотя и ладно. С твоими умениями разберёмся позже, будет время. — Начертатель убрал нож и кивнул на огонь. — Я передумал. Хочу поесть. Дай мне рыбы.

— Есть похлёбка.

— Ну так неси. И сам поешь. Впереди трудные дни. Дорога через лес сложна.

Я пошёл к женщинам и попросил две плошки. Одна из них — возможно, жена мятежного хускарла — наградила меня суровым взглядом.

— Ты привёл сюда колдуна, — сказала она. — Мне это не нравится.

— Мы скоро уйдём.

— Поторопитесь. Вы пугаете людей.

В лагере стало шумно. Видимо, Халлвард передал предупреждение начертателя и заставил всех сниматься с места. Кто–то спорил о том, что делать с лодками. Кто–то бранился, сматывая ещё не высохшие сети. Коли и Броки растерянно бродили по лагерю, лишённые дела.

Похлёбка оказалась жидкой, но всё же на поверхности плавал ценный жир. Чем толще плёнка, тем сытнее. Сейчас я очень жалел, что погибли мои припасы. Не помешало бы накрошить в варево хлеба да сушёного мяса, а просить всё это у местных женщин я постеснялся: они мне не доверяли.

Я как раз подал Ормару дымящуюся плошку, когда в пещеру вернулся Кровавый Топор.

— Оставь нас, Хинрик, — приказал он и сел у огня. Начертатель кивнул.

— Иди, собирайся.

Конечно, мне никуда не хотелось уходить. Я предполагал, что сейчас Халлвард попросит колдуна разложить руны, и тот расскажет ему о будущем, о друзьях и врагах, о полотне судьбы и тонких нитях в нём. Мне очень хотелось хоть одним глазком подглядеть, как посвящённый начертатель творит своё таинственное ремесло. Но упрашивать не стал. Вместо этого отошёл к выходу из пещеры, взял свою миску с уже остывшим варевом и принялся хлебать его, то и дело поглядывая на две фигуры у очага.

Я увидел, что Халлвард передал начертателю что–то маленькое и блестящее, может монету или кольцо. Колдун протянул хускарлу нож, тот порезал ладонь. Ормар бросил на землю руны, а великан окропил их своей кровью. Отсюда я не мог разглядеть положение, которое приняли знаки. Видел только, как хмурился начертатель, разгадывая послание богов. Видел и беспокойство на лице вождя. Они о чём–то тихо разговаривали, и я не мог разобрать слов.

Похлёбка кончилась, я допил остатки и пошёл к берегу отскрести посудину песком. Там меня поймали братья.

— Так это твой наставник? — Коли кивнул в сторону пещеры.

— Да.

— Значит, ты не лгал, — сказал Броки. — Вождь приказал готовиться к уходу.

— Да, я слышал.

Броки помрачнел сильнее прежнего.

— Мы не успеем попрощаться с Вермаром. Должны же были сложить костёр, провести обряд… Но если мы уйдём сегодня днём, то что же станет с братом?

Мне было понятно горе Броки. В наших землях верили, что умерший отправляется в царство мёртвых, чтобы прожить там жизнь куда более длинную, чем земная. И в этот путь провожали с почестями, дарами и обильной тризной. Мы верили, что в подземном мире душа живёт так же, как и здесь, поэтому старались снарядить умершего в дорогу всем необходимым. Люди побогаче забивали лошадей, коз и собак, чтобы мёртвого окружали любимые животные. Мы наряжали своих покойников в лучшие одежды, давали им в путь самый сладкий мёд и крепкий эль. Мы клали на костры воинов их верные мечи, щиты и топоры. Женщинам давали инструменты и украшения. Иногда убивали и рабов, чтобы у мёртвого был помощник на той стороне. Прощание сопровождалось пирами и застольями, куда приглашались скальды, родня и друзья.

Смерть требовала не меньшего торжества, чем свадьба. Оставить мёртвого без последних почестей означало навлечь великий позор на его родню и вождя. Но если начертатель был прав, то Халлварду следовало в первую очередь думать о живых.

— Я могу провести обряд, — внезапно предложил я Броки. — Не знаю, куда уведёт вас Кровавый Топор, но вряд ли мы с Ормаром отправимся вместе с вами. Я всё объясню учителю. Дело важное. Он не должен отказать.

— Нет. Вермар — наш брат. Мы опозорим его перед Гроддой, если не сделаем все сами.

Я пожал плечами.

— Гродда справедлива и милосердна. Так мне рассказывали на Свартстунне. Я знаю жриц, что ей служат, и они никогда не говорят о Гродде как о жестокой богине. Она всё поймёт.

Броки колебался. Я взглянул на Коли. Младший казался мне более ведомым.

— Вермар погиб, чтобы вы жили, — сказал я, глядя ему в глаза. — Не глупите и не делайте его смерть напрасной. При жизни он был моим врагом, но сейчас он мертвец. Будь уверен, я воздам должные почести Вермару.

— А ты точно сделаешь всё правильно? — спросил младший.

— Со мной будет начертатель. Он не даст ошибиться.

— Странно плетётся полотно, — тихо отозвался Броки, глядя на море. — Ты, Хинрик, выходит, уже дважды нам помогаешь. Сначала отдал нас Халлварду, теперь обещаешь заняться братом… Зачем ты это делаешь? Я совсем не могу тебя понять.

— Могу — вот и делаю, — коротко ответил я. Ответа и сам не знал. Просто я чувствовал, что так было правильно. Может меня вели сами боги. Может Гутлог так долго вдалбливала в мою голову наши традиции и порядки, что я начал жить и дышать ими. Или же просто я ещё не успел ожесточиться.

— Я буду очень тебе благодарен, — наконец согласился Броки. — Если Халлвард уведёт нас до заката, надежда лишь на тебя.

— Всё сделаю, — пообещал я и сполоснул пустую плошку. — Только соберите вещи, которые нужно положить на костёр.

Я направился обратно к пещере, надеясь подглядеть за колдовством Ормара. Но увиденное меня разочаровало: гадание закончилось, и теперь мужи просто беседовали у огня. Лицо Халлварда озарилось надеждой, в то время как начертатель хранил задумчивость. Кровавый Топор снял с запястья несколько витых серебряных браслетов и передал колдуну.

— Уверен? — спросил его начертатель. — Обратной дороги не будет.

— Уверен.

— Хорошо. — Ормар убрал браслеты в один из мешков на поясе. — Жди, пока луна располнеет, а потом умрёт. И когда она исхудает полностью, ты увидишь плоды.

Кровавый Топор кивнул. Я поставил плошку к другой посуде и намеренно громыхнул ею, чтобы они меня заметили. Оба мужа обернулись ко мне.

— Ну что, Хинрик. Теперь я точно знаю, что ты был прав, — сказал великан. — Мы уходим днём. Отсидимся в лесах на севере.

— Так вы тоже идёте в Бьерскогг? — с надеждой спросил я. Компания воинов была бы кстати.

— Да, они пойдут на север, — подтвердил начертатель. — Но мы не с ними.

Я подошёл к очагу и обратился к мужам.

— У меня есть просьба.

Я рассказал Ормару о мертвеце и обещании, которое дал его братьям. Казалось, это ему не понравилось.

— Ты уже провожал мёртвых?

— На Свартстунне. Участвовал в обрядах, когда умирали наши женщины.

— Здесь всё будет иначе.

— Понимаю, но кто–то должен заняться мертвецом. А людям Кровавого Топора задерживаться нельзя.

— Это верно, — сказал колдун. — Но и ты взял на себя большую ответственность. Юнцу вроде тебя ещё рано справлять такие обряды.

Я робко улыбнулся.

— Но у меня есть ты, начертатель.

Ормар нахмурился, отчего его лицо ещё больше стало походить на старый камень.

— Прежде, чем обещать что–либо кому–либо, сперва проси разрешения у меня. Халлвард рассказал о тебе и твоём милосердии на судилище. Я понял, что ты берёшь на себя слишком много не из тщеславия, но по доброте сердца. Сейчас я прощаю тебя, но это в последний раз. Ты отныне мой ученик и шагу не смеешь ступить без моего одобрения. У тебя не должно быть своей воли.

— Прости, начертатель. Я лишь хотел помочь.

Ормар тяжело вздохнул и поднялся на ноги.

— Чую, натерплюсь ещё с тобой. Идём, покажешь вашего мёртвого.

* * *

Халлвард увёл людей, когда солнце перевалило за полдень. Тонкий ручеёк людей взобрался по тайной лестнице и исчез за деревьями на вершине утёса. Несколько человек ушли на лодках до Фисбю — пополнить припасы, собрать слухи и, быть может, даже взять новых людей. Одну лодку нам оставили. Для Вермара.

Лагерь опустел, и теперь лишь ветер гулял по внезапно ставшей неуютной бухте. День заканчивался, солнце клонилось к западу. Ормар решил, что мы переночуем здесь, но уйдём ещё до рассвета. Людей ярла он не боялся, но встречаться с ними не желал.

Я работал над погребальной лодкой. Напевая выученные на Свартстунне священные речи к Гродде, сооружал для Вермара постель из сухих веток и еловых лап. Ормар помог мне обмыть тело от ран, и я нарядил бывшего врага в свою сменную рубаху. Другой роскоши предложить не мог. Мы уложили мертвеца в лодку, дали в руки его топор. Броки оставил для него нож, чтобы брат смог охотиться и разделывать зверя в царстве мёртвых. Жены мятежников смилостивились и дали ему с собой еды: несколько сушёных рыбин и даже немного мёда в сотах. Коли сокрушался, что не успел вырезать для Вермара лук, но я надеялся, что Гродда даст мертвецу всё необходимое после перехода.

Наконец, когда с приготовлениями было покончено, настал черёд начертателя.

— Помогай мне, — приказал он.

Ормар насобирал на склоне траву бессмертника для подношения Гродде. Жёлтые цветки ещё не успели распуститься, но я поместил букет на грудь покойника.

Начертатель достал из мешка небольшую глиняную чашу, рассёк себе палец и выдавил в сосуд немного крови, а затем передал мне.

— Теперь ты.

Я воспользовался подаренным ножом и повторил действия начертателя. Ормар пел древние песни, и я чувствовал в них силу. Казалось, его воззвания и правда доходили до ушей богов, потому что ветер стих, чайки перестали орать, и даже воды моря успокоились.

Колдун наклонился к носу лодки и вырезал на нём вязь из нескольких рун.

— Это имя Вермара, чтобы Гродда и её слуги узнали и приняли его, — пояснил он. — Дай чашу.

Он окунул палец в кровь и стал окрашивать вырезанные руны, проговаривая вслух каждую, а затем накрыл сухой ладонью вязь и прочёл воззвание к Гродде, прося её встретить новую душу. А затем подошёл к противоположному концу лодки и нанёс ещё один рунный знак.

— Это знак, что разорвёт связь Вермара с миром живых и не даст ему вернуться.

Ормар окрасил нашей и эти руны, прочёл заклинание и вылил остатки крови на дно лодки.

Я откупорил мех с элем, который достался нам от Кровавого Топора, и мы сделали по глотку, а оставшееся тоже вылили в лодку — то был дар Гродде. Тризна у нас получилась бедная, но я надеялся, что Вермар не рассердится.

— Теперь он готов.

Начертатель отошёл к костру и вернулся с несколькими горящими прутьями. Я толкнул лодку в море и продолжал тащить, пока не оказался по пояс в воде. Ормар положил горящие прутья на хворост, и огонь мгновенно занялся. Мы навалились и изо всех сил оттолкнули Вермара в море. Ветер дул от берега, он тут же подхватил горящую лодку и медленно понёс к горизонту.

— Можешь вырезать первую руну из третьего ряда, — сказал Ормар, провожая взглядом Вермара. — Сегодня ты приблизился к смерти и почтил ее. Режь руну Грод и ходи с ней несколько дней, познавая всё, что она тебе покажет. И готовься к дороге. Спать будем мало.

— Пойдём через Фисбю? — спросил я, надеясь, что мы ещё сможем догнать Халлварда.

Начертатель покачал головой и наклонился к воде, чтобы смыть кровь с чаши.

— Нет. Мы идём в Эрхелл. У меня появилось дело к ярлу Свейну.

Глава 9

Вырезать руну Грод получилось не сразу. Я мучил уже четвёртую деревянную плашку, но не был доволен результатом. То нож срывался, и линия выходила кривой, то рисунок получался нечётким.

— Тебе придётся затереть все испорченные знаки, — напомнил Ормар. — Соскрести ножом линии, а затем сжечь или закопать деревяшки.

Об этом я знал: занимаясь с Гутлог, несколько раз испортил руны из первого ряда и научился мастерски их срезать. Мы остановились отдохнуть на светлой опушке, окружённой соснами. Эрхелл был уже совсем рядом, но мой наставник не пожелал останавливаться в городе.

— Предстоит грязная работа, не нужно пугать людей, — пояснил он и дал мне денег. — Сходи в город, купи еды на два дня. Надолго не задержимся, но рунный мастер должен хорошо есть, иначе силы могут покинуть в самый нежеланный момент. На хлебе не экономь.

— Зачем же мы идём в Эрхелл? — не унимался я.

— Работа. — Поняв, что объяснение меня не удовлетворило, начертатель прислонил посох к дереву и уселся меж корней старой кривой сосны. — Я давно поселился в Бьерскогге, но часто путешествую. Мастера рун есть далеко не в каждой деревне, а у людей много желаний. И не все могут дойти до меня своими ногами. Поэтому я нахожу их сам.

— Но зачем ты пришёл в Эрхелл сейчас?

— Увидишь, Хинрик. Не только увидишь, но и станешь мне помогать. Для тебя есть задание.

Любопытство сразу же взяло надо мной верх. Не ожидал, что учитель допустит меня к ритуалам так скоро. Думал, первое время буду на подхвате по хозяйству, как юные девицы у посвящённый жриц. Ормар, кажется, имел другой взгляд на обучение. К счастью для меня.

— Что нужно? — воодушевлённо спросил я.

— Сходи в город, купи еды и хорошенько осмотрись. Ты должен добыть для меня лошадь ярла.

Я опешил.

— Лошадь?

— Впрочем, у Свейна наверняка конь, — уточнил Ормар и почесал шрам под повязкой. — Он–то мне и нужен.

— Как же я его добуду? У ярла наверняка очень хороший конь, откуда–нибудь с южных степей. Он мне его и за серебро не продаст! А уж охрана…

— Свейн продаст кого угодно за должную меру, — проворчал начертатель. — Но денег я тебе не дам. Сам думай, как его достать. Лошадь нужна мне к рассвету.

Приплыли. К такому заданию я точно не был готов.

— С каких это пор начертатель должен быть ещё и конокрадом? — с вызовом спросил я. — Ты же знаешь, какое наказание за это положено?

Ормар уставился на меня единственным глазом.

— На пути познания рун с тобой случится такое, что наказание за кражу лошади покажется сладким отдохновением. Хочешь учиться у меня — делай всё, что приказываю. Заодно и проверим, что ты умеешь творить с рунами из двух начальных рядов.

Итак, моё обучение сперва началось похоронами и грозило продолжиться грабежом. Как бы на этом мой путь начертателя и вовсе не закончился.

— Ладно, — сдался я. — Пойду немедленно.

Наставник остался на поляне и принялся собирать хворост для костра. Я вскарабкался на холм, откуда увидел частокол Эрхелла. Проверил деньги в поясном кошеле, тронул топор на на удачу — и побрёл вниз.

На этот раз городок показался мне куда более живым и уютным. Я вошёл в северные ворота, уворачиваясь от стада коз, которых гнали на выпас. В ногу клюнул гусь — зашипел на меня, но я пригрозил ему топором. Птица оказалась умнее и отступила, возмущённо хлопая серыми крыльями.

— То–то же.

Гусей я любил только жареными. Снова взглянув на птицу, я подумал, что неплохо бы найти, где продают приготовленное мясо. Не у одного же Йорна–пивовара все столовались, в самом–то деле. Был велик соблазн зайти к нему на кружечку эля, но с этим стоило повременить. Сперва нужно изучить город.

Идя по улице, размышлял о брошенной фразе Ормара про два ряда рун и мои умения. Я почти не знал своего учителя, но успел понять, что он никогда не говорит о чём–то просто так. Значит, намекнул, что я могу воспользоваться уже изученными рунами. Я брёл, крутя головой по сторонам, вспоминая наставления Гутлог. Увы, почти ничего из её вязей сейчас бы мне не пригодилось.

Значит, нужно пораскинуть мозгами и придумать собственную вязь. Собственно, в этом и заключалось мастерство начертателя. Есть двадцать четыре руны, у каждой своё название, свой бог и своё значение. Рунами можно писать, на них можно гадать. А у некоторых получалось ими заклинать. И я должен был придумать заклинание, чтобы выкрасть у ярла коня. Интересно, у Ормара все задания будут такими странными и опасными?

Погруженный в мысли, я вышел на площадь перед домом Свейна. Старый ярл сидел у порога своего под навесом с черепом, пил эль и наблюдал за бойкой торговлей. С ярлом было двое хорошо вооружённых хускарлов — они о чём–то переговаривались и раскатисто смеялись. День был погожий, море дало хороший улов, и все улицы провоняли рыбой.

— Красавица, где здесь можно купить еды в дорогу? — спросил я у пробегавшей мимо тощей рабыни. Девица сперва отшатнулась, уронила пустое ведро и застравленно взглянула на меня огромными тёмными глазами. Ничего удивительного, выглядел я не очень: зарос, нечесан, в грязной одежде. И всё же на поясе у меня красовался топор, а на груди — амулет воина. Девица точно признала во мне свободного человека: рабам было запрещено носить оружие.

Я похлопал по кошелю.

— Да не бойся ты. Мне просто нужна еда. Подскажи, кто продаёт.

— Моя госпожа может. У нас есть припасы.

— Отведёшь?

Рабыня кивнула. Чем–то она была похожа на Айну — такая же скуластая, темноволосая и осторожная. Может, происходила из юхри. Наши мужи редко делали набеги на юхранские земли, но их народ порой встречался среди рабов.

— Как зовут твою хозяйку?

— Ауд, господин.

— А тебя как?

— Зачем тебе, господин? Она меня не продаст.

— Ты очень меня выручишь, и я вознесу за тебя хвалу богам.

— Моё имя Суви, — смутилась девушка. — Нам туда. Но сперва мне нужно набрать воды.

— Давай помогу, — предложил я.

— Что ты, господин! Не стоит.

— Не глупи. Я сильный, а ты вон какая тощая. — Я протянул руку. — Давай сюда.

Суви обреченно вздохнула и отдала мне ведро. Я быстро набрал воды в колодце и подхватил ношу.

— Веди.

Мы пересекли площадь и вышли на западную сторону городка и прошли мимо хозяйства ярла. Я внимательно осматривал владения Свейна, но отсюда увидел немного. Вытянутый дом с хорошей крышей, за ним отгороженный дворик с хлевом и дровяным сараем. Я слышал ржание лошадей, но не смог понять, где именно находилась конюшня. Хорошо бы обойти дом с другой стороны, а ещё лучше — попасть внутрь.

Тем временем мы отходили всё дальше от площади. Улицы становились уже, а хозяйства — меньше. Суви обернулась ко мне и поторопила:

— Скорее. Иначе госпожа меня побьёт, за то, что я задержалась. Я у неё сейчас одна, сыновья ушли в море.

Суви остановилась перед небольшим деревянным домишкой и открыла дверь.

— Где тебя носило, негодница? — Древняя, но проворная старушка подскочила к нам и открыла было рот, чтобы как следует распечь рабыню, но увидела меня с ведром в руке и нахмурилась. — А ты ещё кто такой?

— Девушка сказала, что вы продаёте еду. — Я снял с пояса кошель и позвенел монетами. — Она не солгала?

Старая Ауд мигом сменила гнев на милость и растянула губы в радушной улыбке.

— Так ты путник, — прошамкала она и пригласила меня внутрь. — Торгуем, да. На войско не наберу, но для пары воинов наскребу съестного. Могу предложить хлеба, сыра, яиц и рыбы. Треска отличная!

— А мяса нет? — с надеждой спросил я. От плавников и костей меня уже тошнило.

— За мясом иди к жене ярла Илви. У них большое хозяйство, и они скупают дичь у охотников.

— Спасибо, зайду. Дайте мне тогда сыра и хлеба. И пару яблок, если есть.

Я достал несколько монет, протянул старухе и получил свои припасы.

— У меня здесь помыться и переночевать можно, — предложила Ауд. — Парень ты вроде бы славный, только заморыш.

— Спасибо, добрая женщина, но у нас лагерь в лесу. Очень торопимся в путь, — улыбнулся я. — Но благодарю.

Старуха кивнула.

— Будешь в Эрхелле — заходи. Снедь найдём. Морские боги любят моих сыновей, всегда дают хороший улов.

Я подмигнул на прощание Суви и раскланялся старухе. Жаль, что торопился. Рабыня мне понравилась. И будь у меня побольше времени, угостил бы её элем, а потом может и… Но что–то я замечтался. Суви и все прочие милые девицы подождут. Мне нужно было думать о краже.

Я снова вышел к площади. Солнце клонилось к закату, мир побледнел, а я так ни до чего и не додумался. Всё же рановато Ормар отправил меня на такое задание. Обиднее становилось и от понимания, что это проверка моих способностей. От того, как я справлюсь, будет зависеть отношение начертателя. И я ужасно не хотел облажаться. Но, кажется, всё к тому и шло.

С другого конца площади послышались крики. Я обернулся на шум и увидел, как дородная женщина погнала палкой мальчишку.

— Ари, чтоб тебе пусто было! Держи вора! — вопила она, безнадёжно отстав от проворного мальца. — Рыбу спёр, негодник! Лови его!

Ярловы мужи лишь расхохотались. Мальчуган явно был из местных, и, судя по всему, к его шалостям все уже привыкли. К моему удивлению, ребёнок побежал в дом ярла и скрылся за порогом, а сам Свейн окликнул женщину и потянулся к кошелю.

— Не серчай на него, Хильд, — пророкотал он. — Считай, мой малец у тебя её купил.

Толстуха с неодобрением покачала головой.

— Разбаловал ты его, Свейн. Раньше он просто шалил, а теперь крадёт. У твоих же людей!

Ярл кивнул.

— Я выпорю его, не волнуйся.

Женщина ушла, получив свои монеты. Видимо, этот Ари был поздним и любимым ребёнком, потому как скорее годился ярлу во внуки. Свейн не выглядел немощным, и все же возраст навалился на него тяжёлой ношей. Правитель Эрхелла был наполовину седым, очень грузным и явно любил эль. Да и лупить сына Свейн что–то не стремился. Предположив, что ярл был в благостном настроении, я рискнул подойти.

— Ярл Свейн? — поклонился я.

— Я тебя не знаю, — прищурился муж. — Кто ты и зачем пришёл?

— Меня зовут Хинрик, я слуга начертателя. Мой наставник держит путь на север и послал меня взять еды. Старая Ауд сказала, что твоя жена продаёт мясо, и я хочу его купить.

— Какому начертателю ты служишь? — оживился ярл и отхлебнул ещё эля.

— Ормару Эйрикссону.

Свейн уважительно кивнул. Хускарлы за его спиной удивлённо переглянулись.

— Я слышал это имя. Говорят, он сильный колдун. Но почему же Ормар не пришёл сам? Мы бы оказали начертателю гостеприимство. В нашем доме всегда рады важным гостям.

Теперь пришлось плести паутину лжи дальше.

— Мой наставник не любит городов, — пояснил я, на всякий случай снова поклонившись. — Потому и переселился в Бьерскогг, чтобы громче слышать голос богов. Но я передам ему твоё приглашение, почтенный.

Ярл махнул рукой в сторону дома и поднёс ко рту кружку.

— Заходи во двор, спроси мою Илви. Даст мяса.

— Благодарю, почтенный.

— И передай колдуну, что я его приглашаю! Не забудь!

Я вошёл внутрь и на миг остановился, рассматривая убранство. В центре большого зала горел очаг, вокруг которого сидели женщины и дети. На возвышении располагался трон ярла — резное деревянное кресло, через которое перебросили медвежью шкуру. По стенам развесили оружие, оленьи рога и волчьи черепа.

Одна из рабынь вопросительно подняла на меня глаза.

— У меня дело к почтенной Илви, — сказал я.

— Она на хозяйстве. — Женщина отложила рукоделие и встала. — Идём, провожу.

Мы прошли сквозь зал и вышли через заднюю дверь, миновав жилую часть дома. Во дворе хлопотала другая рабыня — гнала кур в птичник на ночь. Илви — высокая и статная жена ярла в платье из дорогой темно–алой ткани — как раз проверяла выставленное на просушку мясо.

— Госпожа, этот человек пришёл к тебе.

Рабыня снова исчезла в доме, и я объяснил Илви цель визита.

Женщина кивнула.

— Свинина у нас самая лучшая. Ещё есть лесные дары — лосятина и оленина. Но они дороже.

— Возьму оленину, вяленую.

Почему–то мне подумалось, что Ормар захочет именно её. Я проверил деньги и протянул монеты, оставив себе немного на эль. Да и своих немного у меня ещё сохранилось — не пропадём.

Жена ярла подозвала помощницу перевесить туши, а сама отправилась готвоить мой паёк. Я воспользовался моментом и осмотрелся.

Одной стороной двор выходил в небольшой переулок, противоположная примыкала к высокой скале. Если приноровиться, оттуда можно попробовать спуститься прямо во двор. Нелегко, но возможно. А выходить придётся только через ворота: иначе лошадь не выведешь. Ворота запирались изнутри на засов, но я бы легко смог их открыть.

Илви вернулась с увесистым свёртком. Женщина улыбалась, и улыбка ей очень шла.

— Что же ты не сказал, что от самого начертателя? — упрекнула она и протянула мне оленину. — Возьми, здесь немного больше, но это ничего.

Её доброта меня смутила. Я собирался стащить из их дома коня, а ярл с супругой привечали нас с Ормаром как самых дорогих гостей. Наставник явно хотел что–то показать мне этим заданием, чему–то научить — но я пока не понимал, чему именно.

— Благодарю, почтенная, — я сунул мясо в мешок. — Мне пора.

Попрощавшись с хозяйкой, я вышел через ворота и направился к скалистому холму. Ещё в прошлый раз заметил, что там рос сонный лист — Айна часто жевала его на ночь, чтобы крепче спалось. Правда, утром она не помнила часть прошлого дня. Этим можно было воспользоваться. Собрав достаточно листьев, я сунул их в мешок и пошёл к Йорну. Наконец–то у меня в голове созрел план.

В доме пивовара было шумно: рыбаки и уставшие после работы мужи заходили пропустить по кружке. Домочадцы сновали, подавая еду гостям. Хромоногого в зале не было, зато сам Йорн быстро меня узнал и окликнул.

— Хинрик? Ты же должен быть в Фисбю.

— Планы немного поменялись, — улыбнулся я и кивнул в сторону улицы. — Хочу взять у тебя бочонок.

Пивовар осклабился.

— Что, по нраву мой эль пришёлся?

— Ещё как! — Я высыпал последние деньги в ладонь и протянул Йорну. — Только поскорее, если можно. Уже темнеет, а мне его тащить.

— Ничего, дотащишь. Парень ты здоровенный.

Хозяин окликнул одного из слуг и велел принести мне бочонок.

Теперь у меня было всё для выполнения плана. Поблагодарив Йорна, я покинул уютный дом и скрылся в переулке за углом. Пробку, к счастью, не заливали воском, поэтому я смог быстро достать её и принлся выдавливать сок сонного листа в эль. Айна обычно жевала пару листиков для крепкого сна. Но мне требовалось, чтобы весь дом заснул как можно быстрее, поэтому листьев я не экономил. Всё же хорошо, что она рассказывала мне о своих снадобьях. Никогда не думал, что пригодится, а оно вот как вышло.

Покончив с приготовлениями, я взвалил сумку за плечи, поднял бочонок и пошёл к дому ярла. Свейн всё ещё сидел там, что–то обсуждая с одним из рыбаков. Дождавшись, пока ярл освободится, я поднёс бочонок к его ногам.

— Начертатель Ормар благодарит твою жену за мясной подарок, — сказал я и указал на эль. — Он шлёт ответный дар, дабы почтить твоё гостеприимство.

— Эль?

— Эль. От Йорна.

Свейн крякнул и велел хускарлу унести бочонок в дом.

— Дар отвергать нельзя, хотя это было необязательно. Мы выпьем его сегодня же. Передай начертателю мою благодарность. Он придёт?

— Сегодня не может, — ответил я. — Наверное, завтра.

— Хорошо. Мы будем ждать.

Свейн поднялся и вошёл в дом. За ним проследовали и воины. Из дверного проёма на меня пахнуло ароматным варевом — жирным, с травами и кореньями, и я вспомнил, что сам с утра не брал в рот ни крошки. Но сейчас было не время для трапезы — плотно набитое брюхо сделает меня неповоротливым.

Теперь дело было за зельем.

Глава 10

Я вышел за ворота Эрхелла и вскарабкался на примыкавшую к дому ярла скалу. Отсюда открывался хороший вид и на двор, и даже на площадь.

Горожане окончательно разошлись по домам, и на безоблачном небе засияла луна. Если всё получится, уходить мне придётся по берегу: ворота на ночь закрывали, и единственный способ покинуть город — добраться до пристани, оттуда выйти на пляж и направиться на север, в лес. Та ещё задача ночью.

Наконец свет в доме Свейна погас. Рабы разошлись на ночлег в сарай, а хозяева и ближайшие слуги остались в чертоге. Настало время действовать.

Я достал нож, рассёк палец на левой руке и кровью нарисовал на запястье три руны: Нат — руну ночи и сокрытия, Бран — руну огня и обмана и Тройн — руну доблести и победы. Руна Бран принадлежала к третьему ряду, которым я ещё не имел права пользоваться, но всё же решил рискнуть. Мой план был настолько дырявым, что лишь боги могли помочь.

— Вод Всеотец, услышь меня и прими эту жертву, — шёпотом обратился я, капнув на землю немного крови. — Сокрой мой обман и помоги в моём деле.

Я вытянул руку параллельно замле и замер, ожидая знака от богов. Где–то за моей спиной каркнул ворон — доброе предзнаменование. На всякий случай я выждал ещё немного: вдруг кто–то из домашних не успел заснуть. Но двор погрузился в полную тишину. Лишь тихо завывал ветер да шумело море.

Оглядев крутой спуск, я надёжно закрепил мешок со снедью за плечами. Не хватало ещё растерять припасы. Скала была старой, немного крошилась под ногами, но на Свартстунне я лазал и не по таким. Правда, забираться всегда было проще, чем спускаться.

Я аккуратно поставил ногу на выступ, переместил немного веса и надавил — вроде стоял крепко. Ухватился за поросший мхом камень и спустился ещё на шаг вниз. Влажный мох скользил под пальцами, и для надёжности я зацепился за другой камень. Шаг — ожидание — спуск, снова и снова. Вдруг нога соскользнула, и я повис на одних руках, судорожно ища опору.

Фух. Пронесло. Я подтянулся, нашарил ногами удобный выступ и, ощутив себя в безопасности, остановился перевести дух. Половину пути преодолел, но прыгать было ещё рано: даже если ничего не сломаю, наделаю много шума.

Я снова взглянул на двор — никого. По моим расчётам приземлиться я должен был как раз возле конюшни, но опасался, что лошади могут учуять меня раньше времени и привлечь внимание слуг, поэтому отполз в сторону на несколько шагов. Проверил мешок, крепко ухватился за каменные выступы и… Камень сорвался со скалы вместе с моей рукой. Среагировать я не успел — лишь съёжился, чтобы упасть не так больно.

На моё счастье, рухнул я на кучу свежескошенной травы. Немного отбил колени, но смог встать. Кряхтя, я выпрямился и замер. Передо мной стоял огромный пёс.

— Дерьмо, — беззвучно шепнул я. Это стоило учесть.

Пёс внимательно глядел на меня. Не готовился к прыжку, не лаял, но и пройти не давал.

Я медленно потянулся к мешку за спиной. Собака шагнула ближе, всё так же не проявляя агрессии, но в её тёмных глазах горела угроза.

— У меня кое–что для тебя есть, — тихо сказал я, сняв с плеч мешок. Медленно и осторожно, стараясь не делать резких движений, развязал тесьму и запустил руку внутрь, ища мясо. Илви порубила оленину на несколько кусков, я выудил один из них и показал собаке. Пёс принюхался, подошёл ещё ближе. Из огромной пасти тянулась нить слюны.

— На вот, покушай, — я отбросил мясо в противоположную от конюшни сторону.

Пёс вопросительно посмотрел на меня.

— Ну же, иди и ешь.

Вильнув хвостом, животное неторопливо направилось к брошенному подарку. Я всё так же медленно завязал мешок, перебросил его за плечи и, оглядываясь на мохнатого охранника, направился к конюшне.

Для лошадей я припас несколько прошлогодних яблок. Не ахти какое лакомство, но лучше у меня не было. Оглянувшись на пса ещё раз и убедившись, что тот вовсю уминал моё мясо, я вошёл в конюшню.

Итак, ярл располагал тремя лошадьми. В первом стойле мирно спала древняя серая кляча. Едва ли ярл на ней выезжал. Такая разве что способна везти телегу. Второе стойло занимала молодая рыжая кобыла. Она тряхнула мордой и тихо заржала, почуяв меня. Я молча протянул ей яблоко. Лошадь тут же сжевала его и ткнулась носом мне в плечо. Просила ещё.

— Ладно, — шепнул я. — Но это последнее. И не шуми.

Под бодрое хрумканье рыжей кобылы я добрался до третьего стойла. Сильный вороной конь с заплетённой в косу чёрной гривой молча пялился на меня и угрожающе фыркнул, едва я приблизился.

— Ну привет, здоровяк. — Я протянул ему яблоко, но конь лишь фыркнул, а затем попытался меня укусить. Я вовремя отпрянул и остановился вне досягаемости его зубов. С характером, значит. Это было проблемой, потому как объезжать норовистых коней меня не учили. Была у нас на Свартстунне парочка вредных лошадей, но я ими не занимался. Тем не менее уйти с пустыми руками я сейчас не мог.

Думай, Хинрик, думай! Ну уж нет, этот коняра пойдёт со мной. Кажется, появилась мысль…

Я быстро нацарапал ногтем на яблоке связку из трёх рун начальных рядов: Ман — человек, Эль — союз и Перг — дорога или лошадь.

— Эльскет Великая, свяжи этого коня со мной и сделай его послушным моей воле, — шепнул я, вдыхая силу в руны на яблоке. — Да станет он мне покорен, когда съест этот плод. Помоги мне, о Светоносная!

Времени ждать знаков не было. Вороной сверлил меня взглядом и презрительно фыркнул, когда я снова приблизился.

— Ну, не ломайся, — я первым съел кусок и оставил яблоко на деревянной перегородке, предлагая коню самому взять угощение. — Вкусное же.

Вороной вытянул шею и, всё ещё подозрительно косясь на меня, обнюхал подарок. Помедлил мгновение — а затем принялся его жевать. Я вздохнул с облегчением. Оставалось надеяться, что колдовство сработало.

Дожевав, вороной мотнул головой. Я осторожно подошёл ближе, готовясь уворачиваться от очередного укуса. К моему удивлению, конь ласково ткнулся мордой мне в плечо.

— Ну что, мир? — улыбнулся я.

Вороной тихо заржал. Я открыл створку его стойла и погладил его по лоснящемуся боку. Красивый, крепкий конь в самом расцвете сил. От такого не отказался бы и сам конунг. Конь повернул ко мне морду и вопросительно мотнул головой в сторону двора: дескать, идём гулять. Видимо, Светоносная Эльскет всё же обратила на меня милостивый взор, ибо в этот момент я почувствовал не просто симпатию к прекрасному животному. Я мог читать его мысли и угадывать желания. Между нами установилось что–то вроде связи. Я откуда–то узнал, что вороного звали Вихрем, и это имя ему очень подходило. Я чувствовал, что Вихрь не прочь размяться и побегать, что его манил морской ветер. А ещё он учуял последнее яблоко в моём кармане и был не прочь его съесть.

Я достал угощение и скормил с руки. Вихрь нежно взял яблоко с ладони и тихо захрустел.

— А теперь пойдём гулять, — шепнул я и огляделся. Снаряжения для верховой езды здесь не было. Ни седла, ни подпруги. Значит, придётся ехать по–дикому. Конь он мощный, должен меня выдержать. Правда, тут бы самому не свалиться. На Свартстунне опытных всадников не водилось.

Вихрь медленно вышел из стойла и остановился, ожидая моих приказов. Значит, руны действительно сработали в обе стороны: он теперь понимал меня, знал, что я хочу увести его за собой, и не сопротивлялся этому. Я поманил коня за собой и направился к выходу из конюшни, но внезапно тёмная фигура преградила мне путь.

— Кто здесь? — раздался незнакомый мужской голос. — Покажись.

Проклятье. И кому тут не спалось?

Я медленно потянулся к поясу за топором и снял его с петли. Сделал шаг вперёд, пружиня на согнутых коленях. Кто знает, чем он вооружён? Вихрь тревожно фыркнул, почувствовав мой страх.

Действовать следовало быстро. По движению воздуха я понял, что незнакомец замахнулся на меня. Я инстинктивно отпрянул и выбросил вперёд руку, блокируя удар. Что–то треснуло. Видимо, у противника была дубина. Значит, раб. В полумраке я слабо различал его силуэт, но рванул вперёд. У меня было всего несколько мгновений, пока он не поднял тревогу. Я рубанул с размаху — тот отскочил в сторону, тяжело дыша. Я мгновенно развернулся, пнул его ногой в живот. Раб согнулся, опустил дубину, и я со всей силы нанёс удар. Железо с неприятным хрустом вонзилось ему в спину. Он открыл рот, чтобы заорать, но я выхватил ритуальный нож и полоснул ему по горлу. На мои руки брызнула горячая кровь.

— Вод, прими эту жертву.

Я сам не понимал, что делал. Словно чья–то невидимая воля направляла мои руки и заставляла говорить нужные слова. Раб дёрнулся и, булькнув, обмяк. Лошади беспокойно зафыркали, почуяв запах крови. Вихрь нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Я быстро затащил раба вглубь конюшни, осторожно открыл дверь и выглянул на улицу. Никого.

— За мной, — скомандовал я Вихрю. Конь послушно вышел. Я подбежал к воротам и отодвинул засов. Возможно, сейчас кто–то из домашних услышит стук копыт Вихря или хватится того незнакомого раба. Время шло на мгновения. Отодвинув засов, я распахнул ворота и, оглядываясь на двор, вывел коня наружу.

Позади гавкнул пёс. Сейчас точно начнётся.

Я прикрыл ворота и наклонился к Вихрю.

— Постарайся меня не сбросить, дружище, — попросил я.

Внезапно Вихрь присел, словно приглашая меня забраться.

— Спасибо, родной.

Пёс истошно залаял во дворе, заржали оставшиеся в конюшне лошади. В доме послышались шорохи.

— Вперёд, Вихрь! — Я плотно прижал ноги к бокам коня и крепко ухватился за его гриву. Вихрь радостно заржал и понёс нас к пляжу.

В лагерь начертателя я вернулся глубокой ночью. За мной шла погоня, но нам удалось оторваться — Вихрь лихо перескочил через несколько ручьёв, словно наслаждался свободой. Не зря он всё же получил это имя. Прекрасный умный конь с жаждущей свободы душой. Я и сам радовался, позволяя ему уносить себя всё дальше по берегу.

Добравшись до леса, я привязал к хвосту Вихря несколько веток, чтобы замести следы, но теперь мы аккуратно продвигались шагом. Я на всякий случай обогнул лагерь с севера, снял прутья, потоптался ближе к дороге, чтобы запутать погоню, затем снова приладил к хвосту Вихря ветви и лишь после этого направился к Ормару. Стояла глубокая ночь. Стало облачнее, луна то и дело скрывалась за тучами, и мы передвигались очень осторожно. Наконец я заметил остатки костра начертателя, спешился и пошёл рядом с конём.

— Преуспел, я вижу, — вместо приветствия проговорил колдун. — Какой ценой?

— Пришлось отдать жизнь раба, что встал у меня на пути.

— Значит, Вод забрал своё. Ты же обращался к нему?

Я кивну и указал на трофей.

— Это Вихрь. Конь Свейна. Правда, кажется, ему не очень был по нраву старый хозяин.

— Важно, что Свейн считал его собственностью, — ответил начертатель и бросил дров в огонь. — За тобой гнались.

— Да. Но, кажется, мы с Вихрем их запутали.

Начертатель сперва уставился на меня, затем на коня. Несколько мгновений он сверлил нас немигающим взглядом единственного глаза.

— Ты связал себя с ним, — мрачно заключил он. Мне показалось, что это его разозлило. — Ты связал ваши души.

— Мне нужно было сделать его покорным, и я…

— Какой став ты чертил? — Перебил колдун. — Какую вязь создал?

— Ман, Эль, Перг, — растерянно ответил я.

— Дурак! — Гневно выплюнул Ормар. — Если ты хотел сделать его покорным, следовало чертить Ман, затем Перг, и лишь потом Эль. Но вместо этого начертал заклинание единения душ.

Я не понимал, к чему клонил колдун.

— Разве это плохо?

— Теперь ты будешь чувствовать всё, что чувствует конь.

— Разве это плохо? — повторил я.

Вместо ответа Ормар бросил мне верёвку.

— Привяжи пока его к дереву. Еду принёс?

Я вывалил снедь на вытоптанную траву перед костром.

— Сыр, хлеб, оленина.

— Хорошо. Сейчас не ешь.

— Почему?

— Поймёшь. Можешь поспать немного, но ты мне понадобишься ещё до рассвета.

Я взглянул на небо. Не так уж и много оставалось до восхода солнца. Сперва я долго ждал, пока заснут домочадцы ярла, затем пробирался во двор, утихомиривал собаку, потом возился с лошадьми… Только сейчас я осознал, что сегодня ночью впервые убил человека. Без раздумий, без колебаний. Просто зарубил. Тонкий голосок внутри меня пищал, что это было напрасно, но разум утверждал иное. И я сам себя испугался. Это была не первая смерть, которую мне приходилось наблюдать. Но я впервые лишил человека жизни. И больше всего меня пугало то, что я совсем не чувствовал вины. Я выполнил задание наставника: всех перехитрил, воспользовался рунными знаниями, не побоялся рискнуть и даже убить. Если Ормар хотел, чтобы я кое–что понял о себе, то он преуспел. Сегодня я взглянул на себя иначе и не обрадовался этому. Зато теперь у меня был Вихрь.

Я всё–таки отрезал тонкий ломоть оленины и уселся подле костра.

— Сон не идёт, кровь бурлит, — пояснил я в ответ на вопросительный взгляд наставника.

Ормар лишь покачал головой, ничего не сказал и принялся выстругивать из подобранной в лесу палки черенок высотой со свой посох.

— Что это? — спросил я, указав на шест.

— Колдовской предмет.

— И что он даёт?

— Силу.

— Для меня?

— Нет. Свой посох ты выстругаешь сам и украсишь нужными рунами. А этот, — Ормар похлопал по дереву, — отправится в Эрхелл.

Я молча дожёвывал мясо и пялился на огонь, пока начертатель достругивал посох. Отчего–то наставник всё ещё был зол на меня, но не говорил, чем же именно я ему не угодил. Я заупрямился и тоже не стал вытягивать из него признание. Захочет — сам скажет в конце–то концов. Вихрь немного пощипал траву и мирно заснул. Я запил застрявшее в горле мясо водой из меха и прислушался: лес был удивительно тихим. Возможно, Ормар окружил нашу поляну заклятием непрогляда.

Ормар покончил с палкой и поднёс её к свету огня.

— Сойдёт. — Он достал из своей сумки чашу для жертвоприношений и положил мне на колени. — Держи, пригодится. Раз ты решил не спать, сделаем работу сейчас.

Я взял миску и поднялся на ноги.

— Если постоянно будем лить кровь, у нас её скоро не останется.

— Мы льём свою кровь только тогда, когда это нужно, — отрезал начертатель. — Угодное богам не иссякнет.

Наставник достал из сумки мешок с сушёными травами и бросил несколько горстей в костёр. Поднялись клубы густого дыма. Ормар подбрасывал ещё и ещё, распевая воззвания к Воду, Гродде и Хевн. Дыма стало так много, что я почти не видел поляны. Вихрь проснулся и тревожно замотал головой, но учитель подошёл к коню, погладил его по шее, и тот немного успокоился. Я поднял чашу и вопросительно взглянул на учителя. Ормар знаком велел мне оставаться на месте.

Продолжая петь, колдун поглаживал коня по лоснящейся чёрной шее, расплёл косы на его гриве и заплёл три новых. Затем подвёл Вихря к костру. Я чувствовал тревогу моего вороного друга — огня он боялся, но дурманящий запах колдовских трав притуплял чувства и страхи. Я и сам дурел от этого дыма, но Ормар, словно желая окончательно свести нас с ума, бросил ещё несколько пригоршней трав в огонь.

Он трижды пропел воззвания к Всеотцу, Гродде Ужасной и Хевн Мстительнице, и каждый раз голос его становился всё сильнее. На третий раз мне показалось, что мощные песни Ормара звучали отовсюду. Я, сам того не желая, покачивался в ритм песни, вцепившись пальцами в чашу.

Я не сразу увидел, как наставник достал длинный ритуальный нож. А когда заметил блеск стали в клубах дыма, было поздно.

Продолжая петь и ласково обняв коня, Ормар вонзил клинок в сердце Вихря.

Глава 11

Я взвыл. Острая боль пронзила мою грудь, я рухнул на землю и согнулся, не в силах дышать. Скреб непослушными пальцами землю, пока сердце сдавливала невыносимая мука. Из глаз покатились слезы — и я не сразу понял, что рыдал вместо Вихря. Конь повалился на траву, вывалил язык и жалобно на меня взглянул. Я почувствовал, что из него выходила душа и закричал, корчась от ледяной хватки смерти.

Ормар закончил петь и забрал оброненную мной чашу, затем вскрыл горло коню и подставил сосуд, ловя капли жертвенной крови. Набрав достаточно, он бережно уложил голову коня на траву, чтобы остатки напитали землю. Сам он сел у костра, принялся высекать на палке руны и окрашивать их кровью Вихря.

Конь был мертв. По моему телу пробежала последняя судорога и, застонав, я с трудом перекатился на другой бок подальше от огня. Одну бровь мне, кажется, опалило, но я не чувствовал этой боли.

— Вот почему я разозлился, когда узнал, что ты связал ваши души. — Закончив красить руны, Ормар поставил палку высыхать и достал топор. — Ты чувствовал всю его боль. Я этого не хотел. Но теперь ты усвоил урок. Одна руна, начертанная не в том порядке — и заклинание получится другим. Впредь ты должен быть внимательнее, Хинрик.

Я слушал начертателя, но едва ли его понимал. В горле пересохло. Трясущимися руками я откупорил мех и жадно допил остатки воды.

— Так ты послал меня украсть коня ярла, чтобы принести его в жертву? — тихо спросил я.

Ормар кивнул.

— Халлвард заказал мне сделать нитсшест для Свейна, — пояснил он. — Это очень сложный и опустошающий ритуал. Для нитсшеста мало вырезать посох с проклятьем, нужна жертва. И потребуется не просто изловить и убить зайца, здесь придется поднести по–настоящему сильную и ценную жертву. Вроде Вихря.

Я бессильно развалился на земле. Тело бил озноб, словно я действительно на долю мгновения побывал в царстве смерти.

— Почему ты мне не сказал? — проглотив ком в горле, прохрипел я. — Почему?

Ормар повернул ко мне зрячий глаз. Я увидел, что белок был залит кровью — видимо, что–то лопнуло от напряжения. Морщины на уставшем лице прочертились резче, глаза запали. Колдун отдал ритуалу почти все силы.

— Потому что ты не был готов к этому ритуалу и мог мне помешать, — ответил наставник. — Но теперь ты знаешь цену такого колдовства. И я разрешаю тебе вырезать руну Бран. Ты познал путь обмана и его последствия.

Я ничего не сказал, просто дополз до расстеленного у костра плаща и сел. Ормар несколькими ударами отсек голову Вихря от тела и насадил на резную палку.

— Что там за руны? — спросил я. — Какое проклятье ты приготовил для ярла?

— Вязь из нескольких Грод, Нит, Хев, Ман, Гульг.

— Покажи, — попросил я.

Ормар аккуратно передал мне нитсшест, и я поднес его ближе к огню, рассматривая сложную рунную вязь.

— На смерть, — понял я.

— Да.

— Значит, Халлвард попросил тебя сделать это. И чем он тебе заплатил за такую услугу?

— Серебром, — ответил Ормар, забрав у меня из рук нитсшест. — Но Халлвард еще не знает, что боги однажды спросят с него за это проклятье. Я предупредил его, но он забудет. Они всегда забывают, что плату боги берут не только серебром.

До сегодняшней ночи я толком ничего не знал о сотворении нитсшестов. Мне было известно, что их делают, когда желают кого–либо проклясть, и что создать его может только сильный колдун. Но я не знал, насколько страшен этот ритуал. Интересно, когда мятежный Халлвард поймет, что даже после свершения проклятия для него все не закончится?

— Почему ты согласился это сделать? — обреченно спросил я. Грудь все еще болела, а стоны Вихря не шли из головы.

Ормар прибрался на поляне и наконец занялся едой. Ел он жадно, словно его не кормили несколько дней.

— Ярл Свейн заслуживает наказания, — прожевав мясо, сказал наставник. — Я знаю это. Не думал же ты, что я соглашусь на такую работу, сперва не бросив руны? С Халлвардом и правда поступили нечестно, но наш мятежный друг готов слишком далеко зайти ради власти и мести. Он еще сам не знает, что ему предстоит совершить. И, быть может, однажды тот, с кем Халлвард поступит несправедливо, закажет мне нитсшест и для него самого.

Я потянулся за мясом, затем еще раз взглянул на обезглавленного Вихря и вывернул желудок наизнанку.

— Вот поэтому я и говорил тебе не есть, — сказал Ормар, взял пустой мех и вздохнул. — Ну вот, мне ничего не оставил.

Я вытер рот травой и вернулся к костру.

— А есть способ снять такое проклятье?

— Есть. Но он опасен и ненадежен.

— Расскажи, наставник.

— Такое проклятие вступает в силу не сразу. Можно сказать, оно зависает над проклятым и выискивает в его полотне судьбы тонкое место. Поэтому порой приходится ждать свершения довольно долго, особенно если проклятый человек ведет спокойную и мирную жизнь. Но мирных людей нитсшестом обычно не проклинают. И пока колдовство не начало работать, его можно снять.

— Как?

— Убив того, кто его совершил.

— То есть ярл сможет избавиться от колдовства, если убьет тебя. Но не Халлварда?

— Халлвард изъявил волю, но сделал все я. Впрочем, мало кто рискнет посягнуть на жизнь начертателя.

— Почему?

— Я спросил разрешения богов, и они дали мне его. Всегда перед любыми обрядами стоит спрашивать их дозволения. Если бы руны оказались другими, я бы не согласился на просьбу Халлварда. И люди знают это. Знают, что мы ничего не делаем просто так. Многие считают, что, убив начертателя, прогневают богов.

— Значит, быть начертателем, оказывается, выгодно, — едко улыбнулся я. — Можешь делать страшные вещи, и тебя никто не тронет, так? Почему же тогда вас так мало?

— Потому что испытания на пути познания третьего ряда слишком жестоки. Ты только несколько дней как ступил на путь обучения, Хинрик, а сколько всего уже произошло. Подумай об этом. Подумай и о том, что увиденное и сделанное тобой — самое малое по сравнению с тем, что предстоит вынести. У богов свои законы, свое отношение, своя мера оценки достойных. Я думал, Гутлог тебе об этом рассказала, и удивлен, что ты пришел ко мне таким неучем.

— Гутлог тоже знает третий ряд, но она никогда не говорила мне о жестоких испытаниях, — признался я.

— Гутлог всегда говорит меньше, чем знает. — Ормар посмотрел на небо и увидел зарево рассвета. — Но об этом потолкуем потом. Мне нужно закончить обряд.

Колдун поднялся и подхватил нитсшест.

— Жди меня здесь, Хинрик. Я скоро вернусь. Если есть силы, похорони коня.

— Куда ты?

— В Эрхелл. Скоро откроют ворота.

Ормар направился в сторону города. Я помедлил несколько мгновений, бросил взгляд на то, что осталось от Вихря и пошел следом за наставником. Самое страшное для меня уже случилось. Коня не вернуть, заклятие вспять не повернешь — да и не мое это дело. Но из всего этого можно было извлечь пользу и знания. Раз я оказался невольным помощником создания нитсшеста, то должен был пройти этот путь до конца.

Ормар шел медленно, но уверенно. Я намеренно отстал от него и решил наблюдать за действиями колдуна издалека. Тем временем он вышел на дорогу, что вела к воротам, а я поостерегся заходить в город и обогнул стены сначала по лесу, а затем взобрался на скалы. Почти на то место, откуда ночью пробирался во двор ярла.

Выйдя на улицы, Ормар направился к площади перед домом Свейна. Нитсшесты, насколько я помнил, всегда ставились в людных местах — так, чтобы люди его видели. Потому как нитсшест был не только проклятием, но и символом порицания того, на кого его направляли.

Устраиваясь на скалах, я заметил летавшего над горами беркута. Сильная и страшная птица, наш народ почитал ее и считал посланником бога Химмеля. Может это был знак.

Колдун медленно шел по центру улицы, неся нитсшест на вытянутых руках. Горожане опасливо шарахались по сторонам, но, ведомые любопытством, не прятались в своих домах, а шли позади начертателя. До меня доносились встревоженные крики — наверняка каждый в этот момент молился, чтобы голова мертвого коня смотрела не в его сторону.

Преодолев площадь, Ормар остановился. Лохматый и встревоженный ярл Свейн вышел из дома и грузно привалился к дверному косяку. Хускарлов в этот раз с ним не было — видимо, для их визита было еще слишком рано.

— Ярл Свейн Ингварссон! — выкрикнул начертатель и с усилием воткнул нитсшест в землю так, что черная голова Вихря указывала прямиком на вход в дом правителя. — Я Ормар Эйнарссон, и этим нитсшестом я проклинаю тебя за злодеяние, что ты свершил своему бывшему хускарлу Халлварду Бьернссону по прозвищу Кровавый Топор.

Свейн побледнел, узнав голову своего любимого коня. Ноги ярла подкосились, и он грузно осел на пороге. Из дома выбежали женщины и, увидев нитсшест, ударились в рыдания. Ормар больше не проронил ни слова, развернулся и направился к выходу из города. Налетел ледяной ветер и принес с моря стужу. Колдун бодро шел к северным воротам, длинные полы его черного плаща трепетали, как парус. Ни один человек не посмел его остановить — горожане словно оцепенели от ужаса. В небе над Эрхеллом все так же парил беркут.

Я дождался, пока наставник выйдет за ворота, и побежал обратно к лагерю, чтобы он не заметил моего отсутствия. Перед глазами мелькали ветви и корни, широкие листья папоротника и весенние цветы. Я лихо перепрыгнул ручей и, чуть отдышавшись, продолжил бег. Распугав стайку птиц, я выбежал на мшистую поляну и, зазевавшись, не заметил коряги. Нога зацепилась, и я грохнулся ничком на землю.

— Проклятье!

Больно, но не смертельно, только лицо и ладони саднило. Зато одежду испачкал окончательно. Я поднялся и, чуть прихрамывая, дошагал до нашего лагеря. Костер почти потух, и я хотел подбросить дров, чтобы погреться.

Ормар явился немногим позже. С неудовольствием посмотрел на останки Вихря, на грязного ошалевшего меня и все понял.

— Мог бы попросить взять тебя с собой, — сказал он и принялся собирать наши пожитки.

— Ты бы не разрешил. Да и мне там лучше не появляться — рожа слишком примелькалась.

— Это верно. Ладно, собирайся и туши огонь.

— А конь?

Откуда–то сверху донесся орлиный клекот. Ормар задрал голову и широко улыбнулся.

— Посланник Химмеля. Добрый знак.

Над кронами деревьев пролетел беркут. Возможно, тот, которого я видел в Эрхелле. Птица взмахнула сильными крыльями и устремилась в сторону гор.

— Раз ты предпочел зрелище прощанию с другом, то он достанется лесу, — сказал Ормар. — Торопись, нам нельзя задерживаться.

Я споро забросал костер землей и песком, собрал все наши вещи и накинул плащ на плечи.

— И куда направимся, наставник?

— В Бьерскогг. Я хочу тишины.

* * *

— Достойно, — оценил мою руническую вязь наставник. — Но можно было ее усилить.

Ормар разбирал став, который я начертал для сокрытия и успешной кражи коня. Тогда я спешил и просто нарисовал три руны в ряд: Нат, Бран и Тройн. Колдун взял прут и постучал по земле.

— Смотри. В центре у тебя должна быть Бран, потому что твоя основная цель — обман. Это сердце твоего рунного става.

Он нарисовал одну Бран, а затем по обеим сторонам от нее начертил Нат.

— Нат здесь отвечает на скрытность и незаметность, и это качество тебе нужно усилить, поэтому мы чертим ее слева и справа от Бран.

— Тройн тоже можно начертать по краям става, — предложил я. — Двойной знак победы усилит вязь.

— Верно мыслишь, — слабо улыбнулся колдун и добавил две Тройн так, чтобы они открывали и закрывали рунное заклинание. Получилось, что обе половины става выглядели одинаково. — Такое начертание называется зеркальной вязью. Она будет сильной, но при написании нужно проговаривать и окрашивать каждую руну.

Мы шли почти без остановки весь день. Часть пути преодолели по дороге, но ближе к развилке Ормар решил уйти в лес, чтобы спокойно переночевать. Я даже смог вспомнить некоторые поляны и тропы. Мы пробирались по буреломам почти до самого заката, и лишь когда солнце ушло, Ормар сжалился и велел устраиваться на ночлег. Я набрал воды в уже знакомом мне ручье, а наставник приготовил похлебку. Он хорошо знал все лесные коренья и смог собрать пригодные в пищу. Вкус у варева был странный, но дело спасала оленина. Сушеное мясо как следует разварилось и дало жир. Да и я был только рад наконец–то поесть горячего.

Ормар отложил пустую миску и тщательно стер с земли руны.

— Ты не безнадежен, это меня радует, — похвалил меня он. — Завтра продолжим. Я должен понять, насколько хорошо ты освоил второй ряд.

— Гутлог меня хвалила.

— Гутлог знает руны, но она не начертатель, — сухо ответил колдун. — Ее стезя — сны с богами, целительство и прорицание. Ее колдовство не убивает, в отличие от нашего. Сходи помой посуду, Хинрик. Выходим на рассвете.

Я послушно отправился к ручью, где кое–как отскреб песком остатки прилипшего к стенкам варева в ледяной воде. Темнота чистоте не способствовала, но я старался. Покончив с хозяйством, я вернулся к костру. Ормар кивнул мне на лежак.

— Ложись первым, я покараулю.

Уговаривать меня не пришлось: ноги отваливались от усталости, да и голова была дурная. Слишком долго не спал, да и много всего случилось за день. Я устроился поудобнее и почти сразу провалился в сон.

Но ненадолго.

Сначала мне снилась какая–то тревожная чепуха, затем разум зачем–то снова прогнал перед глазами ритуал создания нитсшеста. Я распахнул глаза в тот момент, когда во сне Ормар занес нож над Вихрем.

— Уф, — шумно выдохнул я, но сидевший у огня Ормар жестом велел мне заткнуться.

Я умолк и прислушался. Шелест листьев на деревьях, шум моря в отдалении и… Птицы не пели. Ни звука лесной живности. Мы были здесь не одни.

— Люди, — выдохнул я и украдкой вытащил топор из петли на поясе.

— Да.

Ормар не взялся за посох, но достал свой топор из–за спины. Я видел, что он украдкой начертил какую–то рунную вязь пальцем прямо в воздухе, но не понял, что она означала. Наставник выглядел спокойным, как бухта в штиль, но глаз его внимательно глядел в сторону дороги и берега.

Я медленно приподнялся, когда шум шагов стал еще ближе. Лишь бы это был Халлвард или кто–то из его людей. Может они не успели уйти далеко и все так же шастали по местным лесам.

На поляну вышли трое, и в свете костра я узнал двоих. Хускарлы ярла Свейна. Третий не был мне знаком, но я уловил в его широком рыжебородом лице сходство с ярлом. Видимо, сын или ближний родич. Все были вооружены и одеты как воины.

— Мир вам, путники, — спокойно поприветствовал их Ормар. Топор он положил рядом с собой. Я опустил свое оружие, но решил не убирать.

— Ты проклял моего отца, — вместо приветствия сказал рыжебородый муж и остановился у огня.

— Значит, ты Свейнссон, — кивнул Ормар. — Который из них?

— Хакон.

— И зачем ты пришел, Хакон Свейнссон?

— Отец хочет снять проклятье. Их война с Кровавым Топором — не твое дело. Халлвард поступил низко, наняв колдуна.

— Руны сказали мне иное, — улыбнулся начертатель.

Рыжебородый здоровяк был старше меня лет на десять. Наверняка обзавелся своей семьей, добрым хозяйством и, быть может, кораблем. И этот Хакон Свейнссон точно был похож на умелого воина. Хотя выглядел он не так свирепо, как хускарлы его отца, но я не сомневался, что он был опасен.

— Руны не защитят тебя от моего топора, если ты не обратишь колдовство вспять, — пригрозил он, подняв оружие.

Ормар снова растянул губы в кривой улыбке.

— Как знать, почтенный. Как знать. Но если тебе хватило мозгов меня найти, то ты должен знать, что такое проклятье нельзя снять.

— Я знаю, что колдовство можно убрать, убив того, кто его наслал.

Хакон двинулся на колдуна.

Глава 12

— Нет!

Я вскинул топор и метнулся к Ормару, заслонив его собой. Хакон смерил меня презрительным взглядом. Один из хускарлов дёрнулся было, чтобы меня оттащить, но ярлов сын жестом остановил его. Кажется, Хакон Свейнссон меня узнал.

— Ты, — не прекращая наступать, прошипел он. — Я видел тебя в доме отца. С тобой тоже разберёмся. Но сейчас — прочь с дороги.

Я молча поднял топор. Хускарлы за спиной Хакона расхохотались.

— Ты погляди, а этот норовистый, — сказал тот, что был повыше. — Может заберём его на потеху?

— Смотри, чтобы Гродда не забрала тебя раньше времени, — выплюнул я, стараясь дать наставнику возможность приготовиться к бою. — Костлявая точно будет рада с тобой потешиться.

Даже с учётом того, что Ормар слыл в прошлом опытным бойцом и колдуном, шансов у нас почти не было. Годы неумолимо берут своё. Руны могут поднять боевой дух и направить твою руку в битве, но они не сделают из тебя воина. Я знал кое–что о том, как махать топором, но не мог соперничать ни с кем из окруживших нас воинов в честном бою.

И всё равно я пошёл на Хакона.

Дело было не в том, что ученику полагалось защищать учителя. Просто я понимал, что, убив начертателя, они избавятся и от меня. И хорошо, если подарят быструю смерть. Но я справедливо полагал, что ярл в любом случае повесит на меня кражу Вихря, осудит и мучительно казнит. Лучше умереть с оружием в руках и попасть в пиршественный чертог Вода, чем ползать с отрубленной ногой и молить о пощаде.

Ормар тенью скользнул влево, взяв на себя двух хускарлов. Хакон Свейнссон коротко хохотнул, глядя на мое оружие.

— Раз ты так храбр, бей первым.

Он даже раскинул руки в стороны и открыл грудь, словно приглашая меня нанести удар. Я понимал, что это была ловушка. Помедлил, мысленно вознёс молитву к Тройну–воину, хотя и не верил, что бог до меня снизойдёт.

Хакон потерял терпение и ударил первым. Щита у него не было, топор он держал одной рукой, а вторая была готова выхватить с пояса нож. Хоть в этом у нас были равные шансы. Я отскочил, пригнулся, не сводя глаз с его ног. Вигдис всегда учила меня смотреть на ноги противника. Сын ярла ударил снова, и я вновь шарахнулся в сторону, не выпуская его из вида.

— Трус! — рявкнул он. — Бейся, раз обнажил оружие!

Позади меня трещало дерево и звенело железо. Значит, Ормар ещё держался.

Я прыгнул влево, стараясь направить врага спиной к костру. Хакон размахнулся и ударил от плеча. Я не успел отпрыгнуть и принял удар топором. Шарахнуло с такой силой, что отдало мне в зубы, но я не выронил оружия и с усилием отвёл удар.

Хакон зарычал — глаза потемнели от ярости, рожа исказилась зверской гримасой — и снова размахнулся.

В этот раз я был умнее. Поднырнул под открывшийся бок и врезал кулаком ему под ребро. Жаль, не успел вытащить нож. Удар получился слабым, ещё и смазанным. Я развернулся и оказался за спиной Хакона, но он мгновенно среагировал и обернулся ко мне.

— Мелкий сученыш. Кто учил тебя драться?

— Жрица Вигдис со Свартстунна, — широко улыбнулся я. Но радовался рано. Теперь костёр оказался за моей спиной, и ярлов сын, поняв своё преимущество, принялся оттеснять меня к огню.

— Ага, а я тогда сам Вод, — хохотнул Хакон.

Я мельком взглянул на Ормара. Начертатель каким–то чудом отбивался сразу от двоих, но явно уставал. Ничего у нас не выйдет, зато помрём с достоинством. Или без него — на волосок от смерти как–то уже и не до чести.

— Правильно, гори!

Я отскочил к самому костру, представил на левой руке руну Бран и, приготовившись ощутить жуткую боль, схватил рукой горсть углей. Боли в этот момент я не чувствовал — кровь и страх слишком во мне кипели. Теперь не смогу воспользоваться левой рукой, но попробовать стоило. Я швырнул угли в лицо Хакону.

— Твааааарь!

Хакон попытался закрыться от летевших в него раскалённых искр, но несколько долетели до цели. Кажется, один уголёк попал ему в глаз. Он взвыл и инстинктивно закрыл лицо свободной рукой. Этого мне было достаточно. Превозмогая боль от ожога, я подскочил к нему и со всей силы вонзил топор ему в бок.

Противно хрустнули кости. Хакон заорал и рухнул на колени. Но топор, зараза такая, из рук не выпустил.

— Вождь! — крикнул один из хускарлов и тут же запыхтел. Ормар воспользовался тем, что враг отвлекся, и резанул его по ноге.

Я с усилием вытащил топор из раны Хакона. Радоваться было рано. Противник схватил меня свободной рукой за запястье, бросил топор и потянулся за ножом.

— Иди сюда, мозгляк, — шипел он, утягивая меня к себе. Сопротивляясь, я едва не потерял равновесие, качнулся в сторону несколько раз, уворачиваясь от беспорядочных ударов ножом. Лезвие чиркнуло меня по груди, я стиснул зубы и попробовал замахнуться топором.

Позади меня охнул Ормар. Я оглянулся на него — и зря. Нож вонзился мне в бедро по самую рукоять.

— Аааа! — заорал я, ошалев от боли. Дёрнулся назад, угодил здоровой ногой в костёр и взметнул сноп искр. Кажется, загорелся.

Кровавая пелена застелила мне глаза. Ревя медведем от боли и страха, я высвободился из хватки Хакона, замахнулся по широкой дуге и рубанул ярлова сына топором по протянутой руке. Кисть повисла на лоскуте кожи. Хакон по–бабьи завопил и метнул в меня нож.

Я увернулся и рухнул на землю, туша вспыхнувшую одежду. Уже слабо соображал, что происходило. Позади — там, где бился Ормар, на миг стало тихо, но мгновением позже снова послышались звуки возни. Я оглянулся на учителя и увидел, что высокий хускарл стоял на четвереньках, баюкая рану в боку. Ормар лежал на земле, яростно отбиваясь от второго противника. Я не успевал ему помочь. Вот первый оклемался, поднялся на ноги, схватил оброненный тесак и двинулся на колдуна…

— Осторожно! — заорал я, надеясь, что Ормар поймёт.

Хакон подполз ко мне и навис с ножом в руках. Половина его лица была испещрена ожогами от углей.

— Ты покойник, — прошипел он. А затем вздрогнул, выпучил глаза и рухнул, придавив меня к земле.

За его спиной метнулась чёрная тень — едва различимая в лесной ночи. Показалось? Я удивлённо моргнул и попытался выползти из–под Хакона. Тяжелый он был, подлец. Мне удалось приподняться, я с трудом отпихнул переставшего сопротивляться врага и почувствовал боль в животе. Урод успел незаметно ударить меня перед смертью.

— Проклятье, — тихо шепнул я. Рубаха стремительно пропитывалась кровью, голова начала кружиться. — Ну почему всегда так…

Я упал обратно на землю и больно треснулся затылком. Медленно повернул голову, силясь разглядеть Ормара. Тень, что добила Хакона, оказалась человеком, высоким и худым обладателем длинного ножа. Он пришёл на помощь колдуну, взял на себя одного из хускарлов, но я уже ничего не соображал. Перед глазами плыли круги, передо мной всё темнело.

— Ормар… — прохрипел я, не надеясь, что он меня услышит. — Кажется, я умираю.

— Хинрик!

Голос наставника звучал откуда–то издалека. На несколько мгновений я потерял сознание, но вскоре реальность ко мне вернулась. Я едва разлепил один глаз и повернул голову на голос начертателя.

— Он ранен. — Незнакомец отложил нож и присел на корточки возле меня. Бережно откинул полу плаща, что прикрывала мою рану и уставился на колдуна. — Плохо дело.

— Ты… кто? — прохрипел я, пытаясь лучше его разглядеть. Все краски в глазах поблёкли, мне было очень холодно, и я чувствовал, что терял остаток сил.

— Потом познакомимся, — отрезал он. — Если не помрёшь.

Ормар склонился надо мной. В свете луны его лицо казалось совсем бледным. Сквозь изодранный в бою плащ просвечивали несколько ран. Насколько они были глубоки, я не понял.

Колдун прикоснулся к моему лбу мокрыми от крови пальцами, закрыл глаза и принялся что–то шептать, рисуя на моей коже руны.

— Кишки вроде не задело. — Незнакомец продолжал разглядывать мою рану. — Но внутреннее брюхо пробило. Его нужно выхаживать.

Ормар дочитал воззвание, открыл глаз и кивнул.

— Можем прижечь и перевязать, но этого надолго не хватит. Ты местный?

Незнакомец кивнул.

— Моё имя Конгерм, местные зовут Птицеглазом. Здесь недалеко есть деревня, там живёт старуха–целительница. Лучше отнести его к ней. Правда, деревня занята разбойниками. Сейчас куда ни зайдёшь, везде наткнёшься на воинов. Рубят друг друга и сражаются не пойми за что. Но меня там знают, пропустят. Парень не выкарабкается без старухи.

— Как ты здесь оказался? — выдохнул я, с трудом сфокусировав взгляд на нашем внезапном спасителе.

— Заткнись, — отрезал Ормар. — И постарайся не терять сознание.

Легко сказать. Я словно плавал в холодном море: идя ко дну, каждый раз барахтался и пытался вынырнуть, но, оказавшись на воздухе, снова тонул в холодной тьме. Раны болели, но не так сильно, как я ожидал.

— Он молодец, — кивнул на меня Конгерм. — Вышел против могучего воина. Признаюсь, не думал, что твой парень его убьёт.

— Далеко до деревни? — перебил его Ормар.

— Не очень. Дойдём до развилки — и оттуда строго на север, в холмы. За ними небольшая долина и река.

Колдун внимательно глядел мне на лоб, но я понял, что он читал знаки богов.

— Хинрик сам не дойдёт, — наконец сказал он. — Соорудим носилки. Ты уже помог нам, почтенный Конгерм, но я снова прошу тебя о помощи. И я заплачу за неё.

Конгерм с лёгкой усмешкой взглянул на моего наставника.

— Ничем ты мне не поможешь, Ормар–начертатель, а в серебре я не нуждаюсь. Но всё равно помогу.

На какое–то время я провалился в забытье и очнулся, когда двое мужей подняли меня и аккуратно переместили на носилки. У Ормара нашлась верёвка, а полотном для моего ложа послужил мой же плащ. Хорошо, что успел стащить его перед боем — сейчас это была наша единственная не дырявая вещь.

Начертатель кивнул на трупы Хакона и хускарлов.

— Забирай с них всё, что захочешь, Конгерм. Я пока прижгу рану Хинрика.

Учитель промыл руки остатками воды из меха, достал хозяйственный нож и положил в костёр.

— Сожми зубами её так сильно, как сможешь, — велел он, протянув мне палку. — Будет больно.

— Насколько всё плохо? — хрипло спросил я.

— Если окажешься в руках умелого лекаря, наверняка выживешь. Кровь я остановил рунами, но надолго их не хватит.

Мне почему–то резко стало плевать, выживу я или нет. Может то была апатия смертника — я часто видел на Свартстунне, как безнадёжно больные смирялись со своей судьбой и покорно ждали исполнения воли богов. Меня не радовала победа над Хаконом — хотя там было чем гордиться.

Клинок раскалился докрасна. Ормар обмотал руку тряпкой, чтобы не обжечься, вытащил орудие из огня и вознёс хвалу Когги, а затем быстро приложил к моей ране.

— Мммммаааааа!

Я заорал так, что глаза чуть не вылезли из орбит. Вот это была настоящая боль.

— Грызи палку! — рявкнул Ормар.

Я вонзился зубами в дерево так, что едва не раскрошил его. Спина непроизвольно выгнулась дугой, меня подкинуло вверх от боли, точно напуганного кота. Начертатель надавил снова, слёзы брызнули у меня из глаз, я выл, метался и отплёвывался жёваными щепками.

— Почти всё, — успокоил колдун. — Почти всё.

Он приложил раскалённый нож еще дважды, но у меня уже не было сил кричать. Я просто скулил и беспорядочно дрыгал ногами. Перед глазами поплыли алые круги, а затем я снова провалился в беспамятство.

* * *

Очнулся я от ритмичного покачивания. Ормар и Конгерм несли мои носилки: впереди наш таинственный помощник, позади колдун. Я с трудом открыл глаза и тут же зажмурился от яркого солнечного света. Значит, уже давно взошло солнце. Но вряд ли мы ушли далеко: с раненым по кочкам не поскачешь.

— Воды… — взмолился я.

— Стоим, — скомандовал начертатель. Конгерм замер. — Опускаем.

Меня положили на землю. В задницу неудобно воткнулся острый булыжник. Ормар снял с плеча сумку и, орывшись в ней, откупорил меж и поднёс к моему рту.

— Один глоток, больше пока не нужно.

Было сложно выполнить это условие, потому что жажла меня мучила ужасная. Но я сдержался. Ему виднее, чем всё это могло закончиться. Может и правда нельзя пить, если ранили в пузо.

— Далеко мы ушли? — спросил я, с удовольствием проглотив воду.

— Прошли развилку. Теперь нужно поднять тебя на холм. — Ормар склонился надо мной. — Как себя чувствуешь?

— Как подушка для иголок. Больно. Холодно.

Наставник кивнул.

— Кровь пока не идёт.

Конгерм хорошенько прибарахлился, обшарив трупы. Теперь я наконец–то смог рассмотреть нашего спасителя. Высокий, но чуть ниже Ормара. Худой, но крепкий. Возраст я определить не смог, но сказал бы, что около трёх десятков зим. Двигался и ходил он почти бесшумно, словно зверь. Но сильнее всего меня удивили его глаза. Жёлтые и круглые, почти как у орла. Да и сам Конгерм чем–то напоминал птицу — нос крючковатый, хохолок на стриженных рыже–каштановых волосах, гляза эти странные опять же… Везёт мне на спутников.

Конгерм достал с пояса топор.

— Этот принадлежал детине, которого ты убил. Выживешь — достанется тебе, Хинрик.

— Его добил ты, — тихо ответил я. Но наш спутник лишь пожал плечами.

— Подумаешь, просто пособил. Топор всё равно твой, парень. Ты заслужил. Захочешь — продашь.

— Как придёшь в себя, вырежь руну Гульг, — добавил Ормар. — Ты познал воинскую ярость. Теперь ты сможешь вызывать ее и зачаровывать оружие.

— Если выживу.

Я безвольно уронил голову на носилки.

— Всё, идём дальше, — сказал Ормар.

Меня подняли и понесли. Чувство было отвратительным: полная беспомощность в сочетании с болью и неуверенностью в следующем мгновении. Так сильно меня ещё никогда не ранили. Но я не боялся. Просто лежал, пялился на медленно проплывавшие перед моими глазами кроны деревьев и облака на фоне безмятежно–голубого неба и размышлял, как же смогу выполнить предназначение, если со дня на день помру. Где–то в глубине души сидела робкая надежда, что раз боги положили на меня глаз и дали цель, то они меня защитят. С другой стороны, наши саги знали много случаев, когда какой–нибудь прославленный муж выбирал себе цель, боги его благословляли, а потом… Ну, пышные были похороны, все скальды съехались. И всё.

По тому, как наклонились носилки, я понял, что мы шли в гору.

— Я знаю путь, где подъём полегче, — сказал Конгерм. — Но там нас могут заметить. Вы ни от кого не прячетесь?

Колдун покачал голвоой.

— Нет.

— А кто же тогда на вас напал?

— Трое дураков, — сухо ответил Ормар.

Мы шли с перерывом на короткие остановки. Я порывался было встать и пойти своим ходом, но начертатель и Конгерм стройным хором велели мне заткнуться и лежать смирно. Поразительное единодушие. Мы почти взобрались на холм, и даже со своего положения я увидел, что ельник сменился редкими соснами, огромных валунов стало больше, словно вельканьи дети раскидали их в беспорядке по всей долине. Вилась голубой лентой река: один берег был немного топким и пологим, а другой — скалистым. И вдали, почти у самого подножия гор, я разглядел с десяток соломенных крыш.

— Как называется это место, Конгерм?

— Яггхюд. Здесь раньше жила семья охотников — они и дали название. Но род их расплодился, пары домов стало маловато. Потом сюда стали приходить те, кого не были рады видеть в больших городах.

— Разбойники?

— Изгои вроде меня, — мягко улыбнулся Конгерм. — Горожан пугает моя внешность. Они считают, что я зверь. Здесь мне тоже не всегда рады, но хотя бы не отказывают в приюте, если прихожу.

Ормар размял нывшие от нагрузки руки.

— Ты говорил, здесь поселились разбойники.

— Ну, сами–то они себя так не называют… И вам их так именовать не советую.

Они снова подхватили мои носилки, и мы принялись медленно спускаться к долине, петляя между гигантских камней и кривых сосен. Конгерм указал на узкую, но хорошо протоптанную тропу, и мы едва успели вступить на неё, когда нам перегородили дорогу двое хорошо вооружённых воинов.

Птицеглаз нахмурился.

— Беда. Этих я не знаю.

Глава 13

— Кто идёт? — сказал один из воинов и потянулся к оружию. Голос показался мне знакомым, но из–за спины Конгерма я ничего не мог рассмотреть.

Мои носилки опустили, и Птицеглаз шагнул вперёд, расставив руки в стороны и растопырив пальцы.

— У нас раненый. Мы идём с миром, ищем целительницу Гарду.

Я с усилием приподнял голову, чтобы получше рассмотреть воинов, и расхохотался. Эти двое были мне знакомы. Даже слишком хорошо.

— Воистину, сам Брани–обманщик над нами шутки шутит! — хрипло отсмеявшись, я протянул к ним руки. — Броки, Коли. Как же я рад вас видеть.

Братья, сперва не признавшие в Ормаре начертателя из–за того, что он сменил разорванную чёрную накидку на неприметный плащ с капюшоном, бросились ко мне.

— Хинрик! — Напугано выдохнул младший. — Что с тобой случилось?

— Долгая история, — отрезал Ормар, стащил капюшон и сверкнул единственным глазом. — А вы, как я погляжу, обосновались здесь?

Броки кивнул.

— Да, ушли в долину.

— Кровавый Топор тоже с вами?

— Он нас привёл и договорился со старостой. Но сейчас ушёл в горы.

Начертатель указал на носилки.

— Помогите нам. Хинрику нужна рука лекаря. И как можно скорее. Я не целитель, моё колдовство сейчас ему не поможет.

Братья переглянулись и уставились на Конгерма.

— А этот кто?

— Всё потом! Ведите. Чего встали, дуболомы?

Братья легко подхватили меня и торопливо понесли. Тропа спускалась на луга долины, и меня почти не трясло по пути. Зато с новой силой разболелась рана. Казалось, что живот наполняется кровью внутри. Я не знал, как лечить такие повреждения, но точно понимал одно: со мной было что–то не так. Я слабел, во рту стало невыносимо сухо. Радость от встречи знакомых отпустила, вернулась боль.

Ормар шёл рядом и с тревогой глядел на меня.

— Хуже? — спросил он.

— Да.

Получалось говорить только шёпотом. И ещё мне резко стало холодно, очень холодно. Начертатель задрал мою изорванную рубаху и побледнел.

— Снова началось. — Он обернулся к Конгерму. — Беги в деревню и предупреди целительницу.

Птицеглаз молча кивнул и бросился бежать. Вскоре он превратился в одинокую быструю точку на лугу. Я снова провалился во тьму.

* * *

— Хинрик! Очнись!

Кажется, это Коли тряс меня за плечо. Я лениво открыл глаза — возвращаться в мир и боль не хотелось.

— О, он…

Я застонал. Живот горел.

— Пошёл вон отсюда! — рявкнул Ормар. — Не смей его дёргать! Убьёшь.

Коли испуганно отшатнулся. Мне удалось сфокусировать взгляд на его лице. Парень был смертельно напуган.

— У тебя в брюхе кровь, — коротко проговорил наставник, отпихнув белобрысого младшего в сторону. — Придётся раскрывать рану и все вычищать. Мало кто выживает после такого.

Теперь стало понятнее. Рану прижгли, но кровь не остановилась и текла не туда. А я и думал, почему были такие странные ощущения в животе.

— Целительницу нашли? — прохрипел я.

Наставник кивнул.

— Да, сейчас Конгерм её приведёт. Но она слепа и немощна.

— Значит, я труп.

Мой разум балансировал на грани яви и тьмы. Я слабо понимал слова Ормара, но уяснил, что всё стало настолько скверно, насколько вообще возможно. Жаль. Может лучше мне было оставаться на Свартстунне и вести незаметную и долгую жизнь. Хотя кто знает, как бы там всё получилось. Как бы то ни было, я всё равно не жалел, что ушёл оттуда. Всего несколько дней на воле, а воспоминаний больше, чем за все годы на острове. Только попрощаться бы с Айной напоследок. Попросить богов её оберегать. Узнать бы поближе сестру… Но, видимо, девицам придётся справляться без меня.

Я расслабил шею и уставился в низкий потолок полутёмного дома. С деревянных перекладин свисали связки сушёных трав всевозможных видов, и я принялся считать стебли, чтобы отвлечься. Пахло дымом, мёдом и смесью всевозможных растений. Света в помещении было мало, и Ормар распорядился зажечь лучины. Правым боком я чувствовал тепло — с той стороны располагался очаг.

Наставник не отходил от моего наспех сделанного ложа, Броки и Коли возились с огнём. Больше здесь никого не было, да и места для остальных почти не осталось. Домик оказался совсем маленьким.

Дверь открылась, пропустив больше дневного света, и к нам медленно вошла старуха, которую вёл под руку Конгерм. Птицеглаз метнул на меня тревожный взгляд и представил женщину.

— Это Старая Гарда. Когда–то она училась у жриц Когги на Свартстунне.

Я выдавил из себя улыбку. Может милостивая богиня сжалится и направит руки этой старухи на исцеление? Всё же было обидно умирать вот так.

— Я вижу, и сюда привезли осколок чёрного камня Свартстунна, — прошамкала старуха и направилась ко мне. — Муж, выросший среди жён. Да ты и правда самородок.

— Откуда знаешь? — прохрипел я.

— Глаза не нужны мне, чтобы видеть.

Гарда склонилась надо мной. Длинные седые волосы были распущены и доходили ей до пояса. Оба глаза затянуты белёсой плёнкой, и эти бельма смотрелись жутко. Старуха провела высохшей рукой над моей раной и принялась шевелить губами — я не разобрал, что она шептала.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Коли и тут же получил затрещину от старшего брата.

— Тихо, парни, — шикнул Конгерм. — Гарда слепа, но умеет видеть сокрытое. Не мешайте ей.

Я покорно ждал, пока она водила грубыми руками по моему животу. До краёв раны старуха не дотрагивалась, но от её прикосновений всё равно было больно. Внезапно она сильно надавила на верх живота, и у меня из горла пошла кровь.

— Кхе!

Я с трудом свесился с ложа и выплюнул кровавый сгусток на пол. Едва не сполз вниз, но Конгерм вовремя меня подхватил и устроил на лежаке.

Старая Гарда обернулась и уставилась на Ормара слепыми глазами.

— Ищи себе другого ученика, начертатель. Этого на закате ты похоронишь.

Слова старухи прогремели как приговор ярла на суде. Но я был настолько слаб, что даже не смог испугаться. Боль росла внутри меня, я чувствовал, что терял жизнь, и это было так мучительно, что мне уже просто хотелось скорее все закончить.

— Ты ничего не можешь сделать? — наставник отвязал с пояса кошель и протянул старухе. — Если хочешь денег…

Целительница покачала головой.

— Не в деньгах дело, начертатель. Гродда уже наложила на него свою бледную печать, — твёрдо ответила она. — Я не могу ей помешать. Разве что сделаю крепкий отвар из дурманных трав, чтобы юный муж не мучился.

Все умолкли, и лишь Коли едва слышно всхлипнул. Ормар наградил меня тяжёлым взглядом, и я слабо пожал плечами: умирать так умирать.

— Убейте меня, — попросил я. — Дайте оружие и убейте быстро. Пока я ещё могу держать его в руках.

— Я здесь больше не нужна.

Старая Гарда направилась к выходу, и остальные расступились, давая ей дорогу. Видать, не одного меня ошарашили новости. Коли совсем сник, Броки держался, но тоже выглядел расстроенным. Ормар напряжённо думал — я видел, как ходили желваки на его суровом лице. Птицеглаз глядел не на меня, а на моего наставника, словно знал о чём–то, но не решался говорить.

— Ты помнишь, что можно сделать, — наконец нарушил молчание Конгерм и обратился к Ормару. — Если Хинрик так важен, способ есть.

Колдун не ответил.

— О чём ты толкуешь? — испуганно спросил Коли. Кажется, внешность Птицеглаза здорово его смущала.

— Никто на это не пойдёт, — отрезал Ормар и направился к выходу. — Следите за Хинриком, я скоро вернусь. Мне нужно побыть в тишине.

Я бессильно наблюдал за его удаляющейся фигурой. Наверняка пошёл бросать руны и говорить с богами. Как будто услышит что–то новое.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что есть способ? — спросил у Птицеглаза Броки.

Конгерм уселся на скамью, снял с руки браслет и принялся передвигать на нём бусины.

— Сильные начертатели и жрицы знают, как предотвратить смерть безнадёжного, — поведал он. — Но это тёмный и опасный ритуал, связанный с обращением к самой Гродде.

— А ты откуда об этом знаешь, лесной житель? — выдавив усмешку, спросил я.

Конгерм улыбнулся.

— Я не всегда жил в лесу. Помалкивай, Хинрик. Береги силы.

— Что за ритуал? — Коли подался вперёд и нетерпеливо тронул Птицеглаза за плечо. — Расскажи! Если это поможет Хинрику…

— Может помочь. Но у этого обряда сложные условия, а последствия предсказать невозможно. Это вмешательство в полотно судьбы. Если связать одну нить, где–то порвётся другая, и хорошо, если только одна. У колдунов есть способ искажать плетение нитей, но боги этого не любят и позволяют очень редко.

Коли растерянно тряхнул головой.

— Я не совсем понимаю, о чём ты.

Птицеглаз тяжело вздохнул.

— Забыл, что молодняк нынче пошёл необученный. К тебе, Хинрик, это тоже относится. Учись ты сражаться старательнее, убил бы того детину без моей помощи и не получил той раны. Но что уж теперь переливать из пустого ведра в порожнее.

— Рассказывай! — проревел Броки и едва не бросился на Конгерма с кулаками. Коли остановил его, обхватив обеими руками сзади. Эк он, оказывается, за меня переживал. А ведь были врагами… Видимо, Броки действительно чувствовал себя моим должником. Я поймал себя на том, что улыбался. Всё же приятно, когда о тебе кто–то печётся. Может мы бы с Броки даже стали друзьями, сложись судьба иначе.

— Не лезь ко мне, парень, — предупредил Птицеглаз. — Я не из вежливых, могу врезать в ответ. Но к делу.

Я повернул голову в сторону Когнерма, чтобы лучше его слышать. Он был совсем рядом, но его голос казался мне невероятно тихим и доносился словно издалека.

— Я говорю о ритуале выкупа человека у смерти, — пояснил Птицеглаз. — Его проводят, когда нужно спасти умирающего, и лишь в тех случаях, если другие способы не помогают. Старая Гарда не зря сказала, что на Хинрике печать Гродды. Это значит, что боги готовы оборвать нить его судьбы.

— Но это ведь можно изменить ритуалом? — тихо спросил Коли.

— Если у колдуна достаточно силы, чтобы достучаться до Гродды, можно предложить ей обмен. Поменять одну жизнь на другую.

— Значит, всё равно кто–то должен умереть, — прохрипел я.

Конгерм кивнул.

— Обязательно. Гродда не уйдёт с пустыми руками и всё равно заберёт душу. Так мать отдаёт свою жизнь в обмен на жизнь своего дитя. Воины обменивают себя на жизнь своего вождя и наоборот. Иногда вождь идёт на смерть ради спасения тех, кто важен для его людей. Примеров много. Но важно то, что такая жертва всегда должна быть добровольной. Если убить человека против воли, Гродда примет его, но и того, на кого наложила печать, не отдаст. В этом и проблема, парни. Даже если у нашего начертателя хватит сил на свершение такого обряда, ему ещё нужно найти того, кто согласится заменить собой Хинрика.

Ну уж нет. Моя мать уже отдала свою жизнь богам за то, чтобы я за неё отомстил. И ничего хорошего не вышло. Если я умру сейчас, её жертва станет напрасной, но на этом закончится череда смертей. Даже если найдётся доброволец–смертник, как мне потом жить с таким грузом?

— Я на это не пойду, — вложив все остатки силы в свой голос, я повернулся к Птицеглазу. — Зря ты им рассказал. Только души рвёшь.

— Пусть знают.

— Ну теперь знают. И что с того?

— А я не договорил.

Я снова опустил голову и постарался не завыть от боли. С каждым мгновением становилось всё хуже, но пока я ещё мог держаться достойно.

— Есть одна важная вещь, — понизив голос, сказал Конгерм. — Даже если удастся найти того, кто согласится отдать свою жизнь, и даже если Гродда примет такой обмен, что бывает не всегда… Тот, кого спасли, получит другую судьбу. За все изменения в полотне судьбы нужно платить, и мы никогда не знаем, как это отразится на нашем будущем. — Конгерм уставился на меня своими жуткими птичьими глазами. — А за такое мощное колдовство обязательно потребуют серьёзную плату.

— Но ведь жизнь будет отдана! — воскликнул Коли. — Разве этого мало?

— Мало. Жизнь идет на обмен. Но ведь нужно платить за дерзость обращения к богам. Нужно платить за изменение судьбы. И просто порезать палец да пролить немного крови для этого недостаточно. После такого тёмного ритуала тот, кого спасли, станет иным. И невозможно предугадать, как это ему отыграется и что с него возьмут. Боги любят шутки, да не всегда эти шутки добрые. Вспомните Брани — великого обманщика богов. Были ли его шалости добры?

— Но Гродда — не Брани, — возразил Броки и почесал сплетённую в косу бородку. — Гродда никогда не шутит.

Конгерм печально улыбнулся.

— Мы просто не понимаем её забав. Смерть — хороший бог. Понятный.

Эта беседа начала меня утомлять. Я из последних сил держался за реальность, за голоса своих спутников, но и думать не хотел о том, чтобы кто–то из них пострадал из–за меня. Неправильно это было.

— Хватит, Конгерм, — прошептал я. — Не нужно об этом.

Коли с беспокойством на меня взглянул.

— Но…

— Не забивай голову, малой. Случится то, что должно случиться. Лучше попросите старуху приготовить для меня дурманное пойло. Терпеть нет мочи, а пугать деревенских своими криками я не хочу.

Братья молча переглянулись. Броки ткнул младшего в плечо и указал на дверь. Коли кивнул.

— Пойду поищу целительницу.

Он ушёл, и я наконец–то позволил себе зарычать от боли. Слабаком он был, этот Коли. Слишком мягкое сердце, пугливое. И я, сам того не осознавая, старался оберегать парня от своих мучений. Ещё насмотрится всяких ужасов, если боги даруют ему длинную жизнь.

— Совсем плохо? — участливо спросил Броки.

— Ага. Хоть вой.

Старший вздохнул.

— Жаль, что так получилось.

— Да ладно, — усмехнулся я. — Было весело.

Конгерм жестом велел нам умолкнуть и прислушался. К дому шагали люди, ожесточённо споря.

Дверь распахнулась с такой силой, словно её выбили ногой, и весь проём заслонила могучая фигура.

— Вот он где! — Халлвард Кровавый Топор торопливо направился прямиком ко мне. — Здравствуй, Хинрик.

Я улыбнулся.

— Пришёл попрощаться, вождь?

Он не ответил. Лишь молча глядел на мою рану. Из–за его спины вышел Ормар. Лицо начертателя словно обратилось в камень. Он взглянул на Конгерма.

— Всё же рассказал им, да?

— Да, — ответил Птицеглаз. — Хинрик заслуживал знать. Но он не хочет.

Ормар устало привалился спиной к стене. Конгерм вскочил с лавки и предложил ему сесть. К моему удивлению, начертатель согласился. Да и выглядел он несмотря на всю напускную суровость усталым и растерянным. Я заметил борозды засохшей крови на его руках. Значит, гадал, и задал богам не один вопрос.

— Закройте дверь, — велел он. — Сам Хинрик вам не расскажет — гордый, но сейчас не время для гордости. И прежде, чем я поведаю вам, поклянитесь перед богами, что будете молчать об услышанном. Это важно.

Халлвард, Конгерм и Броки кивнули. Кажется, я понял, о чём собирался рассказать Ормар.

— Хинрик — из Химмелингов, — безо всяких вступлений огорошил их начертатель. — Сын Эйстриды и ее второго мужа Фолквара Быка. Поэтому его прятали на Свартстунне. Поэтому я взялся его учить. И поэтому он должен жить во что бы то ни стало.

Броки побледнел, очевидно, вспомнив обстоятельства нашего знакомства. Кровавый Топор с недоверием уставился на меня, а Конгерм просто расхохотался. Его смех походил на птичий клёкот.

— Это правда, — хрипло сказал я. — Сам лишь недавно узнал.

— Тогда конунг Гутфрит очень обрадуется твоей смерти, — мрачно заключил Халлвард.

— Да только он вообще обо мне не знает.

Халлвард усмехнулся в густую бороду.

— Сын Эйстриды, подумать только… И это можно доказать?

— Женщины Свартстунна это подтвердят, — ответил начертатель. — Хинрик важен. Я редко лезу в распри вождей, но здесь на кону гораздо большее. Хинрик — последний муж из Химмелингов. Сейчас он не угроза Гутфриту, но вскоре ею станет. И тогда наш Нейдланд сможет обрести не только свободу, но и правителя. На него выпадали очень сильные руны, из раза в раз. Не будь я уверен в важности Хинрика, не просил бы за него.

— Значит, ты… ты — потомок богов? — заикаясь от волнения, проговорил Броки. — А я тебя… чуть не отправил в рабы?

— Ага, — слабо улыбнулся я.

Ормар поднялся со скамьи и шагнул к ошарашенным новостью спутникам.

— Нет времени на вопросы! Я бросил руны. Спросил, позволит ли Гродда обменять Хинрика на другую душу. Она согласилась. Сил у меня хватит, да и Гарда пособит. Но мне нужен тот, кто добровольно пойдёт на обмен. — Он по очереди заглянул в глаза каждого. — Кто из вас согласится?

Глава 14

— А меня никто не спрашивает? — Из последних усилий я приподнялся на дрожащих локтях и скривился, задушив в себе крик боли.

После рассказа Конгерма я вспомнил, что однажды Гутлог рассказывала мне о чём–то подобном. Но верховная жрица относилась к смертному колдовству с большой опаской и сама никогда не соглашалась проводить такие обряды. Говорила, это нарушение порядка вещей в мире. Гутлог воспитывала всех учеников с убеждениями, что боги и духи знают куда больше людей, а потому сопротивляться их воле не положено. Я не всегда был с ней согласен. Если у тебя есть возможность изменить худшее к лучшему, нужно ею пользоваться. И всё же в том, что касается заигрываний со смертью, я принимал сторону Гутлог. Она не раз говорила, что изменение судьбы подобно брошенному в воду камню: круги расходятся всё дальше, волны становятся всё выше. Ты можешь сделать лучше в ближайшем будущем, но в отдалённом пожалеешь.

Я не геройствовал и не хотел представать благородным мучеником. Просто я и правда верил Гутлог. Она ни разу не дала повода сомневаться в своей мудрости, и уж если даже верховная жрица со Свартстунна боялась последствий таких обрядов…

— Этого не будет, — прохрипел я.

— Заткнись, Хинрик, — отрезал Ормар. — Сейчас не тебе решать.

— Но…

— Я тебя усыплю, — пригрозил начертатель. — Мне не до увещеваний глупого юнца, от которого слишком многое зависит. Молчи и копи силы.

Нашу перепалку прервал Кровавый Топор. Великан шагнул к начертателю и протянул руку.

— Я готов на обмен. Всякий нейд с радостью пойдёт на это ради спасения Химмелинга.

Я пялился на Халлварда во все глаза, искренне не понимая, какое бывшему хускарлу было для меня дело. Да, мой род почитали. Да, Химмелингов считали прямыми потомками богов, которых благословили на правление. Но неужели небо рухнет на землю, если род прервётся? Кажется, я недооценивал свою значимость в глазах других людей.

Ормар покачал головой.

— Нет, Халлвард. Ты не подойдёшь. У богов есть на тебя планы на этой земле. Не сгодится и Конгерм, даже пожелай он предложить себя.

— Со мной вообще всё сложно, — улыбнулся Птицеглаз. — Но начертатель прав: меня Гродда просто не примет.

Белобрысый Броки нервно сглотнул.

— Значит, остаюсь я? — тихо спросил он.

Наставник кивнул.

— Да.

— Одумайся, — прохрипел я. — Не для того я спасал ваши с Коли задницы от суда Кровавого Топора, чтобы…

— А может и правда для этого? — Голос Броки дрожал. Я видел, что он страшился этой участи. Но отчего–то решил не сворачивать с выбранного пути. — Я согласен, но с одним условием. Считайте это моей последней волей, а она священна.

— Священна и будет исполнена, — согласился Ормар. — Говори.

Броки повернулся к Халлварду.

— Оставь Коли при себе и воспитай как сына. Младшему тяжко пришлось. Сначала потерял дом, потом одного брата, а сейчас и меня лишится. Он дурной, но добрый. Прими его в семью, Халлвард. Пообещай мне заботиться о нем — и я уйду спокойно.

— Клянусь пред очами Вода, — прогудел Кровавый Топор. — Я назову Коли своим сыном. Тебе не о чем беспокоиться, за парнем я и без всего этого бы присматривал.

Броки улыбнулся.

— Хорошо. Тогда я готов. Но куда я попаду после смерти?

— Туда же, куда попал бы Хинрик. К Гродде.

— Значит, с воинами мне не пировать, — вздохнул старший. — С другой стороны, я и не заслужил этого.

Я уронил голову на лежак и снова уставился в потолок. Будь у меня силы — уполз бы отсюда подальше и тихо помер в лесу. Всё внутри меня орало, что делать этого нельзя. Я не практиковал зейд — тайное умение женщин видеть будущее, хотя Айна тайно обучила меня ему. Но даже без зейда чувствовал, что Ормар своим решением совершал большую ошибку. Одна беда — он был уверен и убедил всех остальных, что это было необходимо. А что я? Лежал на проклятых досках, умирал и не мог им помешать.

— Выйдите всё… Кроме Броки, — прошептал я, прикрыв веки. — Хочу поговорить с ним наедине.

Я не видел — скорее почувствовал слабые вибрации воздуха. Это Ормар подчинился и увёл на улицу Халлварда и Птицеглаза. Когда дверь за ними затворилась, я пошевелил пальцами, зовя Броки подойти ближе.

— На хрена тебе это сдалось? — прохрипел я.

Броки тихо усмехнулся.

— Ты что, песен не слышал?

— Слышал. Но не слышал такой, где один дурак жертвует собой ради другого дурака.

— После того, как конунг убил твоего отца, многие нейды приняли его как правителя, но нашлись и те, кто ушли в леса. Моя семья была из таких. Мы не всегда только охотились, и мой отец когда–то жил в Маннстунне.

— Так вы мятежники?

— Отец. Мы–то не застали толком всего этого. Но у нас поют много песен о тех временах. И среди них есть одна… — Броки улыбнулся воспоминаниям. — Женщины поют, что однажды Химмелинги снова сядут на резной стул в чертоге родного Ригстеда. Что они будут править долго, и пока Химмелинги будут оберегать свой народ, Нейдланд будет процветать. Что однажды потомок Химмелингов найдёт последнюю, Сокрытую руну, и мы воссоединимся с богами.

Меня сотряс приступ кашля.

— Сказка, — отдышавшись, прохрипел я.

— Не сказка — пророчество. Много ведуний это видели в своих снах. Только все думали, что править будет потомок Сванхильд. Никто же не знал, что она не последняя из вашего рода.

— И ты готов пойти на смерть из–за песни? — удивился я.

— Ещё я обязан тебе жизнью, забыл?

Тут возразить было нечего. Броки поклялся мне жизнью, и я принял клятву. Но принял, даже не догадываясь, что придётся взимать долг так скоро.

— Я благодарен тебе… друг. Не уверен, что смог бы сделать для тебя то же самое.

Броки лишь пожал плечами.

— Таково моё полотно судьбы. Главное — Коли не пропадёт. Ладно, Хинрик, я пойду. Мне нужно всё объяснить брату и попрощаться.

Я молча кивнул — говорить не осталось сил. Едва Броки вышел из дома, я провалился в забытье.

* * *

Очнулся я от шума голосов и не сразу осознал, что лежал не на досках, а на земле. Над головой вместо потолка было темнеющее небо — день угасал. Судя по всему, мы были в лесу. Надо мной нависали ветви кустарников, по лицу и рукам ползали муравьи. Я хотел было смахнуть одного с щеки, но понял, что даже не мог пошевелить пальцами. Боль, как ни странно, была не такой мучительной, но во рту оставался горький привкус. Возможно, меня опоили дурманным напитком, пока я был в беспамятстве.

Надо мной склонился Конгерм.

— Пей. Сколько сможешь.

Он приподнял мою голову и влил мне в рот горькую и противную жидкость. Я с трудом её проглотил, но боль немного отступила.

— Совсем слаб, — вздохнул Птицеглаз. — Держись, осталось недолго.

Я не мог даже открыть рта, чтобы заговорить. Конгерм понял это и принялся описывать.

— Начнём на закате. Сейчас копают ямы для вас с Броки. Так нужно для ритуала. Боишься?

Я моргнул. Конечно, боялся. Умереть от ран не страшно, страшно — принимать участие в колдовстве, исход которого не ясен. Но пусть бы уже всё скорее закончилось. Там разберёмся.

До нас доносился звук ударов лопат о землю, треск факелов, птичьи трели и голоса. Вскоре копатели закончили работу, и Ормар велел всем лишним убраться с места ритуала подальше и никого сюда не пускать. Ко мне подошёл Халлвард.

— Нужно перенести его, — сказал он Конгерму. Птицеглаз кивнул, они аккуратно подняли мои носилки и пошли к ямам.

Для ритуала выбрали небольшую поляну. По четырём сторонам света разложили костры, а между ним по кругу зажгли факелы. Получился огненный круг. В центре располагались две ямы, какие рыли, чтобы хоронить мертвецов. Между ними на земле сидела целительница и заговаривала землю.

Я увидел Ормара — начертатель надел рваную чёрную ритуальную накидку, обвешался амулетами из костей и деревяшек, нарисовал на лице рунические вязи, усиливавшие колдовство. Был здесь и Броки — в длинной светлой, почти белоснежной рубахе, с распущенными светлыми волосами. Я знал, что так одевали людей, которых собирались принести в год Большой жертвы. Коли не было, и хорошо.

— Кладите Хинрика в яму, — велел Ормар. — Броки ляжет в соседнюю.

Мне снова стало дурно. Может из–за трав, которыми меня опоили. Может из–за того, что смерть была совсем рядом. На несколько мгновений я потерял сознание, но запах сырой земли и дым костров вернули меня в мир.

Халлвард и Птицеглаз вышли за пределы круга. Ормар вознёс хвалебные песни богам, надрезал ладонь и начертил на наших с Броки лбах какие–то знаки. Старуха Гарда затянула печальную и тоскливую песнь — такие пели жрицы, славя смерть. Голоса начертателя и целительницы смешались и гипнотизировали меня. Вскоре я перестал понимать, где находился. Вокруг была лишь земля да мелкий клочок тёмного неба.

Не переставая петь, Ормар снял с пояса длинный нож и направился к яме Броки. Кровь стекала с рук наставника, окропляя землю. Голос Ормара стал низким, хриплым. Он то шептал, то повышал голос. Закаркали вороны, мне показалось, что по небу пронёсся тот самый беркут, которого я видел в Эрхелле. Костры трещали и стреляли искрами, выла Гарда и била палкой по железу. Ей вторили другие голоса. Голова разрывалась, я словно утратил разум и закричал.

Ормар несколько раз обошёл наши ямы и, затянув другую песнь, направился к Броки. Парень поднялся — я видел только его босые ноги, подол рубахи и нож, стиснутый в правой руке. Они подошли к моей яме. Я беспомощно наблюдал, как Броки склонился надо мной, взял клинок обратным хватом и направил в себя.

— Неее…

Из моего горла вырвался только бессвязный хрип. Старуха забила в свою железяку ещё быстрее и завопила так, что мне заложило уши. Ормар выкрикнул воззвание к Гродде.

— Обмен! — гаркнул он, и птицы взмыли вверх с деревьев.

— Обмен! — взвыла старая Гарда и оглушительно ударила о железо.

— Обмен, — шепнул Броки, взглянул прямо мне в глаза и улыбнулся.

А затем вонзил клинок себе в грудь.

Овраг наполнился криком, и я не сразу понял, что кричал именно я. Вспыхнули костры, вытянулось пламя факелов. Мир закружился в бешеном хороводе искр, у меня перед глазами поплыли лица, ветви, огни. Я забился в судорогах. На меня лилось что–то горячее и мокрое — должно быть, кровь Броки. Он обмяк и начал заваливаться на меня, но Ормар, продолжая петь жуткое славление Гродде, подхватил его подмышки.

Старуха вытащила нож из груди Броки и подставила железную чашу под рану, и туда хлынула кровь. Ормар стёр руны с моего лба, обмакнул в кровь пальцы и принялся рисовать на моём теле новые вязи, а затем проделал то же самое с Броки. Меня затрясло, сначала окатило нестерпимым жаром, и тут же бросило в могильный холод. Я забился в конвульсиях, вывалил язык. Кажется, изо рта пошла пена.

А затем меня наконец–то накрыла долгожданная тьма.

* * *

Я открыл глаза и поёжился от холода. Всё вокруг было блёклым, серым, безжизненным. Небо — или то, что было над моей головой — оказалось безлунным и было плотно затянуто свинцовыми облаками. Я стоял на пологом берегу широкой реки. Меня окутывали слабые потоки ледяного воздуха, и я даже мог разглядеть их. Бледные и белёсые, словно клочки тумана, они плыли над серой бесплодной землёй и тёмными водами. Я шагнул вперёд, топча сухие стебли трав, прошёл дальше и огляделся, пытаясь найти хоть что–то в этом странном месте. Здесь не было ничего, кроме острых высоких камней, тумана и жухлой травы.

А затем я увидел её. Высокая — выше самого Халлварда — фигура медленно шла в мою сторону. Я даже не сразу понял, что это была женщина — до того худой она оказалась. Одежда её была сплошь чёрной и чем–то напомнала плащ Ормара, но когда она приблизилась, я понял, что все её одеяние было сделано из чёрных птичьих перьев. Длинные худые руки были обнажены и испещрены древними рунами. Я робко взглянул в её лицо и отпрянул от неожиданности. Левая половина лица принадлежала юной прекрасной девушке, а правая была старушечья. Волосы слева были черны как смоль, а справа — белы, как снег.

— Гродда, — тихо проговорил я, и из моего рта вырвалось облачко пара.

Богиня смерти подплыла ко мне, шелестя перьями платья. Её голову венчал сияющий обруч. В легендах говорили, что его для Гродды выковали из лунного света лучшие мастера волшебного народа гнавов.

— Приветствую тебя, Хинрик. — Она не улыбалась, но голос богини оказался очень мягким и приятным. Успокаивающим, утешающим. — Не бойся. Твой наставник предложил мне душу на обмен, и я приняла её.

Богиня дотронулась пальцами до моего лба. Я вздрогнул от прикосновения, но миг спустя понял, что окружавший меня холод отступил. Исчезли рваные потоки тумана, небо сделалось золотистым. Краски возвращались в мир, и вот уже под моими ногами зеленела трава, на камнях блестел росой мох. За спиной Гродды на самом горизонте возвышались стены и тонкие башни неведомого мне города, и я увидел, что река несла свои воды к нему.

— Я сняла с тебя свою печать, Хинрик, — пояснила богиня. — Мы встретимся позже. Но однажды это непременно случится. Смертны всё, и даже боги.

Я кивнул, не находя слов. Оцепенение отпустило меня, по венам снова побежала кровь, а в голове роилось множество мыслей. Но я не знал, какие вопросы задавать. Слишком много всего вертелось на языке.

— Что будет с Броки? — наконец выпалил я. — Он…

— Он встретится с братом и роднёй. — Богиня взмахнула тонкой рукой в сторону далёкого города. — Я встречу его и отведу в своё царство, где он пробудет до тех пор, пока его душа не будет готова вновь вернуться в ваш мир.

— И он не будет мучиться? Обещаешь?

Сейчас меня больше всего волновало именно это. Так хотелось не просто предполагать, но точно знать, что Броки будет вознаграждён за свою жертву.

Гродда снисходительно улыбнулась.

— А ты дерзок! Мало кто осмеливаться брать обещание с богов. Но я не сержусь. И я не мучаю души, которые беру на попечение. Броки ошибался, но хорошего он сделал больше, чем плохого. Поэтому его ждёт достойная вечность. О Броки больше не беспокойся, Хинрик. Тебе следует подумать о собственном будущем — о том, каким оно теперь станет. Ты же знаешь, что за колдовство, что совершит твой наставник, последует расплата?

Я кивнул.

— Да. Но как я буду платить?

— Ты уже начал расплачиваться, Хинрик. И плата весомая.

— Какая?

— Увидишь и узнаёшь. Несколько раз я возьму с тебя плату, и каждый раз ты поймёшь, что это была я. А теперь уходи, Хинрик. В моих владениях тебе ещё нет места.

Богиня взмахнула рукой. К берегу пристал небольшой кораблик из чёрного дерева с резной волчьей мордой на носу. Он нёс только одного путника, и я его узнал.

— Броки!

Гродда спустилась к берегу. Броки робко ей улыбнулся и застыл в нерешительности. Я наблюдал за таинством, затаив дыхание. Богиня шагнула ближе, и воды реки словно застыли — Броки без труда спрыгнул на золотистый песок. Гродда протянула к нему обе руки, и мой спаситель сложил свои пальцы в её. Я увидел, что у него на лбу сияла печать с руной Грод. Значит, вот как это выглядело со стороны.

Богиня повернулась ко мне и молча кивнула на корабль.

— Прощай, Хинрик. — Броки напоследок улыбнулся мне, не выпуская рук богини. — Проживи свою жизнь достойно.

Я кивнул и перелез через низкий борт не то корабля, не то большой лодки. Посудина тут же отчалила и принялась уносить меня в противоположном от города направлении. Я видел, что Гродда взяла Броки за руку, и вместе они направились к стенам подземного царства, но вскоре река совершила поворот, и они скрылись из вида.

— Спасибо, — выдохнул я.

На меня накатила такая сонливость, что я не смог ей сопротивляться. Устроившись на носу лодки, я подложил руку под голову и провалился в блаженный сон.

— Ты уже начал платить, — раздалось в моей голове. — И заплатишь не раз.

Глава 15

Первыми вернулись звуки — я слышал потрескивание поленьев у очага, тихие голоса. Затем пришли запахи — смолистый дым еловых поленьев, горечь листьев полыни, аромат свежего хлеба. Я жадно втянул воздух ноздрями, распахнул глаза и откашлялся.

Рана ныла, но эта боль не имела ничего общего с тем кошмаром, который едва не угробил меня до ритуала. Я неуверенно пошевелил пальцами — руки работали, дотронулся до живота. Будет шрам, но и ладно. Голова оставалась немного мутной.

— Очнулся!

Я с опаской повернул голову на голос Конгерма. Птицеглаз первым оказался возле моей лежанки.

— Пить, — попросил я. — Пожалуйста.

Конгерм кивнул и ринулся куда–то прочь за водой. Я огляделся. Большой добротный дом с просторным общим залом. Явно рассчитан на большую семью. На полу свежая солома и луговые травы для аромата, очаг жарко растоплен, над огнём висел большой котёл с чем–то вкусным. Едва я принюхался, живот свело от голода.

Ормар сидел у очага, но поднялся, услышав мой кашель.

— Жив, хвала Когги, — выдохнул он, склонившись надо мной.

— Тогда уж Гродде, — прохрипел я. — Долго меня не было?

— Два дня. — Начертатель осмотрел мою рану и кивнул. — Теперь пойдёшь на поправку, но это будет не очень быстро. Старуха неплохо тебя заштопала, когда выпускала лишнюю кровь.

— А ходить я скоро смогу?

— Несколько дней точно придётся лежать, — ответил Птицеглаз и поднёс мне кружку воды. — Рана ещё слабая. Нельзя, чтобы разошлась.

Я кивнул и жадно присосался к кружке. Выхлебал сразу всю и тут же почувствовал себя лучше. Не зря же волшебный народ ильвов селился у воды. Ибо в воде жизнь.

— Есть хочу, — сказал я, вернув стакан Конгерму. — Что с Броки и Коли?

— Броки похоронили с почестями, — сказал Ормар и потёр глаз. — Коли ушёл вместе с Кровавым Топором на охоту.

— Как он?

Начертатель наградил меня мрачным взглядом.

— А как ты думаешь? — спросил он. — Парень из–за тебя лишился последней родни. Пройдёт много времени, прежде чем он образумится. Лучше не попадайся ему на глаза, пока ты слаб.

Ормар был прав. Сейчас я был для Коли ходячим напоминанием о жестокости и несправедливости. И хотя Верманд сам напросился на смерть, а Броки решил отдать мне долг таким образом, для Коли всё это наверняка выглядело иначе. Мне было жаль парня, но я и правда не понимал, как мог облегчить его боль.

— Где мы? — спросил я, кивнув на очаг.

— В доме старосты Асманда, — ответил начертатель. — Его семья согласилась за тобой приглядывать, пока я буду в отлучке.

— Ты уезжаешь?

— Да. Выхаживая тебя и нескольких местных, я растратил все запасы. Некоторые травы здесь не растут, поэтому мне нужно закупить их в Фисбю. Конгерм пойдёт со мной.

— Значит, я останусь здесь один. Почему ты оставляешь меня у старосты, а не у целительницы?

— Гарда совсем ослабла, — тихо сказал Птицеглаз. — Боюсь, её подкосил обряд обмена. Старуха не сможет за тобой ухаживать. Ей самой нужен присмотр. Вроде кто–то из деревенских согласился присмотреть за ней.

Я вспомнил, с каким недоверием глядели на нас местные жители. Им явно не нравился Кровавый Топор, но они мирились с присутствием его людей, поскольку это давало деревне защиту. Но перед начертателем они испытывали страх, а страх рождал ненависть. И тот ужасный обряд явно не сделал деревенских дружелюбнее.

Ормар, судя по всему, понял, о чём я думал. Наставник наклонился к моему уху.

— Асманду я заплатил серебром, но будь с ним осторожен.

— Что он может сделать?

— Будет ждать любого повода избавиться от тебя. Сдохнет овца — скажут, что из–за нашего колдовства, и выгонят. Кто–то помрёт — обвинят тебя и колдовство. Пока я здесь, никто не посмеет тебя тронуть, потому что они страшатся меня. Но ты для них — лишь проклятый мальчишка. Никто, кроме Коли и Халлварда, здесь не знает, кто ты и откуда, и пусть это останется в тайне. — Ормар тяжело вздохнул. — Вряд ли местные решатся убить тебя, но изгонят при первой возможности. Постарайся не навлекать на себя их гнева. И особенно — гнева старосты.

Я усмехнулся.

— И как же я набедокурю, если даже ходить не могу?

— Ты будущий начертатель. Ты мой ученик — а значит, уже умеешь колдовать. Они это знают и считают тебя угрозой. Выкручивайся сам.

Опять эти игры. Я‑то надеялся, что Ормар немного растает после того, как я сразился за него. Но, видимо, даже того, что я чуть не помер, защищая наставника, оказалось недостаточно, чтобы заслужить небольшую поблажку. Из какого ж камня боги сделали нутро этого Ормара Эйрикссона?

Начертатель отодвинулся от меня и выпрямился, собираясь уходить.

— Я видел Гродду, — выпалил я, надеясь привлечь его интерес. — У меня есть вопросы.

Ормар задержал на мне взгляд. Мне показалось, что он даже удивился — лохматая бровь поползла наверх, глаз округлился. Но в следующий миг его лицо вновь приняло бесстрастное выражение.

— Мы с Конгермом выходим на рассвете, — объявил колдун. — Я ещё зайду к тебе вечером, потолкуем.

Когнерм взлохматил волосы и последовал было за Ормаром, но задержался на пороге и помахал кому–то рукой. Спустя пару мгновений в дверном проёме возник силуэт ребёнка — я не мог его рассмотреть, потому как свет бил в глаза.

— Познакомься пока со своей наседкой, — ухмыльнулся Птицеглаз.

— Да ну тебя! — выдохнул я и рухнул на лежак. Силы возвращались слишком медленно. Всего один разговор — и я уже смертельно устал.

— Здоров будь, Хинрик!

Не будь я измотанным болезнью, подпрыгнул бы от неожиданности. Но я лишь вздрогнул и тут же поморщился от боли. Как он умудрился так тихо подкрасться?

Моя наседка оказалась огненно–рыжим мальчишкой лет десяти.

— Я Эспен, — представился он и широко улыбнулся. — Мне поручили за тобой ухаживать.

— Не маловат для такого? — прокряхтел я, переворачиваясь, чтобы лучше его разглядеть.

Тощий, руки–ветки. Рваная рубаха. Круглое, как полная луна, веснушчатое лицо. Живые умные глаза. Мальчишка как мальчишка.

— А тебе не рановато пузо дырявить? — огрызнулся он и тут же снова улыбнулся. — Я сын старосты, самый младший. За тебя хорошо заплатили, а мой отец деньги любит.

— Это видно. — Я обвёл рукой воздух. — Дом у вас славный.

— Ага. И старый. Мы здесь живём с самого основания. Есть хочешь? Мне сказали, тебе можно давать похлёбку. Только надо перетереть всё мясо и коренья, чтоб у тебя с голодухи кишки не завернулись. Погоди, сейчас…

Эспен тараторил и бегал по залу так быстро, что у меня перед глазами всё замельтешило. Да, повезло мне с помощником. Уши свернутся раньше, чем солнце закатится. Хотя можно просто попробовать не разговаривать с ним — может поймёт намёк. Но это вряд ли.

Мальчишка тем временем успел попробовать варево, получить затрещину от высокой рыжеволосой девицы за то, что полез в котёл грязной ложкой. Не сбавляя скорости, он свернул башню из приготовленных мисок, за что получил ещё одну зуботычину и порцию ругани, ошпарился, сбегал за ступой, перелил в неё похлёбку и принялся толочь мою еду в кашицу, разбрызгивая капли во все стороны.

— Вот! — Покончив с работой, Эспен с гордым видом протянул мне миску. — Изволь пожрать, малахольный.

— Ты где таких слов набрался?

— Ну так мы не на краю света живём, — оскорбился мальчишка. — А малахольным меня всегда отец кличет. Слабый я, говорит. Ни на что не гожусь. Но от него вообще доброго слова не услышишь.

Рановато староста записал сына в никчемыши. Парень местами был неуклюж, но умел красться и двигался быстро. Дай ему в руки оружие и приставь к тому же Кровавому Топору — и у деревни появится достойный защитник. Я в его возрасте таким пронырой не был.

— Не бери в голову, — попытался утешить я. — Отцы всегда суровы.

Эспен отмахнулся.

— А я и не беру. Ты когда встанешь?

— Не знаю. Несколько дней точно придётся поваляться.

Малец приуныл.

— Жаль.

— А что?

— У меня так–то кроме тебя ещё работа есть. — Эспен принялся загибать пальцы. — Овец пасти, травы собирать, загон чистить…

— А я — обуза, так?

— Ага.

— Ну так оставь меня здесь и иди работать, — предложил я. — Здесь тепло и хорошо.

— Ну да, конечно! Вдруг ты опять помирать соберёшься, а меня рядом не будет? — Эспен испуганно огляделся по сторонам и перешёл на громкий шёпот. — Твой колдун меня потом в лягушку превратит!

— Не превратит, — улыбнулся я. — Разве что принесёт в жертву кому–нибудь из богов.

— Вот и я о чём! Вас после того, что вы в овраге учудили, вся деревня боится. А мне рано помирать, я должен вырасти и стать воином. Да и сестре с отцом надо помогать…

Я едва не расхохотался. Видимо, Эспен принял мои слова за чистую монету, а я не стал его разубеждать. Меньше шансов, что пронырливый малец решит пошарить по моим карманам. Хотя брать у меня, прямо скажем, было особо и нечего. Но отказываться от возможности немного повеселиться я не собирался.

От разговора нас отвлекло оживление на улице. Сразу несколько голосов о чём–то спорили, кто–то низко захохотал — мне показалось, что это был Халлвард Кровавый Топор. Эспен тоже навострил уши.

— Глянешь, что там за шум? — попросил я.

— Ага.

Эспен подбежал к выходу и выглянул за порог.

— Охотники вернулись! — широко улыбаясь, возвестил он. — С хорооошей добычей. Сегодня будет мясо.

— Вот как.

— Ешь давай, пока не остыло, — поторопил Эспен и указал на хлопотавшую у очага девицу. — Миску отдай Аник. Она моя сестра, заправляет хозяйством. Ну а потом спи или что там ещё больным положено делать. Я пойду.

— Загон чистить?

— Туши сами себя не разделают, — с серьезным видом проговорил мой помощник и скрылся на улице.

Я кивнул и принялся за еду, размышляя о будущем. Вернулся Кровавый Топор — это хорошо. Халлвард, судя по всему, был готов меня защищать, случись беда. Но вот Коли… Будь я на его месте, но непременно попытался бы отомстить мне за братьев. Сердце у него доброе, но пылкое, и парень мог сгоряча наломать дров. Значит, мне нельзя этого допустить.

* * *

Охота и правда удалась на славу. Люди Халлварда порадовали деревенских двумя оленями, тремя зайцами и кабаном. Как я понял, Кровавый Топор заключил договор со старостой Асмандом: в обмен на кров и молчание мятежники защищают деревню и помогают по мелочи, а также отдают половину добычи с охоты. Халлвард поставил условие — первый пир после охоты всегда совместный. Поэтому после заката я лежал у благоухавшей сосновой смолой стены и глотал слюни, предвкушая большую трапезу.

Эспен пару раз заглядывал ко мне и тут же убегал работать, когда я говорил, что не нуждался в помощи. Молодцом был парень. Такие далеко пойдут.

Под вечер вернулся сам староста Асманд. Толстопузый и неповоротливый, он с хмурым видом прошагал по деревянному настилу, расселся у очага и принялся отчитывать дочь.

— Почему солому не перестелила?

— Не успела, — отозвалась Аник. — Работы много. Эспена ты отправил помогать с мясом, и я здесь была одна на весь дом!

— Лентяйка. Твоя мать всё успевала.

Я ощутил порыв заступиться за девушку, но вспомнил предупреждение Ормара. Не гневить старосту, каким бы подлецом тот ни оказался. Я открыл было рот, но успел проглотить слова.

— У матери была Хильда, — огрызнулась Аник. — А у меня уже нет ни матери, ни сестры. Эспен слишком мал, ему не поручить тяжёлую работу. Купи нам служанку наконец!

Я невольно ею залюбовался: высокая и гибкая, как ивовая ветвь, с роскошной копной таких же рыжих, как у Эспена, волос. Ей явно было не впервой получать выговоры от отца, но держалась она смело. Глаз не потупила, смотрела с вызовом и яростью. Словно крылатая дева из небесной армии богини Эльскет.

Асманд явно перегибал: весь день я за ней наблюдал — Аник ни разу даже не присела. Наверняка валилась с ног от усталости, но не хотела показывать слабость перед суровым отцом.

— Не учи меня хозяйству, пигалица! — рявкнул староста и замахнулся.

Этого я уже стерпеть не смог.

— Может и правда наймёшь или купишь работника на то серебро, что дал за меня начертатель? — предложил я, вылезая из тьмы своего угла.

Асманд замер, прислушался, а затем опустил руку. Аник взглянула на меня из–за спины отца и сокрушённо покачала головой. Дескать, зря я влез. Но было поздно.

— Очнулся, значит. — Староста двинулся на меня. — Животик не болит? Ещё раз встрянешь в разговор — оторву язык.

— Ты со всеми гостями так ласков? — безмятежно улыбнулся я, подавляя гнев. — Даже с теми, кто платит серебром? Или мне сказать начертателю, что твоё дружелюбие стоит дороже?

При упоминанииоб Ормаре Асманд остановился и принялся сверлить меня недобрым взглядом. Девица вернулась к работе.

— Мы будем к тебе добры, — наконец сказал староста. — До тех пор, пока ты не дашь повода в тебе усомниться. Мой… Эспен не справляется со своей работой из–за тебя.

— Тогда, быть может, ты и правда наймёшь помощника?

Обожаю такой ход мыслей. Асманд алчно откусил кусок, который теперь не может прожевать, но винит в этом всех вокруг. Как эта деревня ещё держалась–то с таким старостой? В том же Эрхелле подобного самодура наверняка давно бы подняли на вилы.

Асманд не ответил мне, лишь напоследок метнул злобный взгляд и направился к выходу. Едва он ушёл, Аник метнулась ко мне и вылила на меня ковш ледяной воды.

— Совсем сдурел? — крикнула она. — Не смей перечить моему отцу! В следующий раз окачу кипятком — ничего наколдовать не успеешь.

Я проморгался и фыркнул.

— Дурная баба, это была моя единственная рубаха! И теперь спать на мокром лежаке.

— Высохнешь. Вечер длинный. — Она наклонилась ко мне так, что наши носы едва не соприкоснулись. — Никогда. Не. Перечь. Старосте.

— Он был неправ.

— Знаю. Но он главный в этом доме. Не хватало их вечных ссор с Эспеном, так ещё и ты нарываешься!

— А что с Эспеном?

— У него спроси. — Аник вдохнула и выдохнула, пытаясь унять ярость. — В нашем доме суровые порядки. Если хочешь мне добра, не вмешивайся. Так будет лучше всего. Колдун ты или нет, мне всё равно, я тебя не боюсь. Не влезай.

— Я еще не колдун.

— Тем более не лезь.

Я с недоверием покосился на девицу.

— А помогать–то тебе можно? Я пока не могу ходить, но руки–то у меня работают. Если что нужно порезать, отскрести…

Аник опасливо обернулась на дверь и, убедившись, что лишних ушей не было, кивнула.

— Кому другому бы отказала, но я и правда не справляюсь, — прошептала она. — Помощь пригодится. Только не говори отцу, иначе он меня выпорет.

— Не поздновато ли тебя пороть? — Я оценивающе взглянул на её фигуру. Она была моей ровесницей, а это уже вполне себе зрелость по нашим меркам. Наверняка не было отбоя от женихов.

— Пока я не вышла замуж, принадлежу отцу и должна ему подчиняться, — с плохо скрываемой злостью ответила Аник. — Он не отдаёт меня, потому что хочет получить большой свадебный дар. А мой… возлюбленный пока не может столько заплатить. Нужно ждать несколько лет.

Я растерянно кивнул. Да уж, ну и семейка. Спасибо, Ормар. Старый хитрец наверняка неспроста оставил меня именно в этом доме. Очередной урок? Новая проверка?

— Я буду тебе помогать, — пообещал я. — Всё равно лежать скучно.

Аник улыбнулась.

— Спасибо. Но молчок, да?

— Договорились.

Когда заскрипела дверь, девица испуганно отпрянула, но тут расслабилась, узнав в вошедшем Ормара. До чего ж её довёл староста, если жуткого колдуна она боялась меньше, чем собственного отца.

— Сходи во двор, милая, — велел начертатель. — Там уже вовсю пируют, и ты порадуйся. Мне нужно поговорить с Хинриком.

Аник всё поняла и спешно ретировалась — лишь юбка взметнулась.

Ормар уселся напротив меня и протянул мне кружку.

— Эль. Хуже, чем в Эрхелле, но тут не до выбора. Что ты видел во время обряда, Хинрик?

Я с благодарностью принял кружку и сделал несколько мелких глотков. Да, местному пивовару было к чему стремиться, но сейчас я был рад и этому. Того и гляди, пристрастишься к пойлу, Хинрик, если так дальше пойдёт.

Отпив ещё немного, я подробно пересказал Ормару видение. Начертатель слушал, не сводя с моего лица пристального взгляда, но глядел он снова куда–то скозь меня.

— Значит, несколько раз возьмёт плату, — задумчиво подытожил он. — Обычно расплачиваются единожды. Но твоё полотно ещё ткут. Возможно, твоя судьба будет столь значительной, что Гродда потребовала слишком большую жертву за сохранение жизни. Так бывает, но очень редко.

— А что говорят руны, Ормар?

— Ничего.

— Так не бывает.

— Ничего хорошего, — вздохнул начертатель. — Я не должен вмешиваться. Старой Гарде уже аукнулся этот обряд, да и меня он здорово ослабил. Я больше не смогу влиять на твою судьбу, Хинрик, иначе боги лишат меня дара. А начертатель без дара быстро становится покойником.

— Значит, я теперь сам по себе.

— Мы всегда сами по себе, Хинрик. Особенно начертатели. Если хочешь моего совета — не привязывайся к людям, не доверяй им и не люби их. Не потому, что однажды они могут тебя предать. Но потому, что тебя ведут боги, а не люди. Ты должен выполнять волю богов, а не потакать слабостям сердца. Пойдёшь на поводу у чувств — потеряешь всё.

Видимо, я слишком долго пробыл на Свартстунне, чтобы принять эту истину. Всё внутри меня сопротивлялось словам Ормара. Как же Гутлог и воспитавшие меня жрицы? Как же Айна? А Сванхильд — сестра, которую я совсем не знаю. Все эти люди были мне дороги, потому что вложили в меня часть души. Неужели я теперь должен был обо всём этом забыть? Так я думал, но мыслей не озвучил. Знал, что навлеку неодобрение начертателя. Видимо, это часть моего пути, моё задание — сперва понять, чем и кем я дорожу.

— Броки перед обрядом рассказал кое о чём. — Я попытался сменить тему. — Он рассказал, что их семья из мятежников, которые не приняли конунга Гутфрита правителем и ушли в леса.

Ормар кивнул.

— Я подозревал. Больно вольнодумные песни он пел, этот Броки. Теперь понятно.

— Он рассказал мне о Сокрытой руне, — продолжил я. — Она действительно существует?

Колдун усмехнулся.

— Какой же она была б Сокрытой, знай мы точный ответ на этот вопрос? Такое поверье есть. Правда, я не рассчитывал, что ты спросишь меня о ней так рано. Планировал рассказать тебе сам.

— Расскажи сейчас, — взмолился я. Почему–то рассказ Броки не выходил у меня из головы. — Мне это важно, но не понимаю, зачем.

— Наше письмо состоит из трёх рядов по восемь рун, всего два десятка и ещё четыре, — начал колдун. — Старые предания говорят, что руны придумали боги и даровали людям как инструмент для письма и колдовства. Скальды поют, что в стародавние времена все жили на одной большой земле — и боги, и люди, и гнавы, и даже любители тишины ильвы. Были ещё и великаны — гигантские порождения богов. А затем земля раскололась.

— Потому что великаны её разбили, — добавил я. — Гутлог мне рассказывала.

— Верно. Великаны воевали с богами. Боги призвали на помощь первые народы, ильвов и гнавов. Боги побеждали. И великаны, понимая, что их ждала жестокая кара, раскололи землю на несколько частей и превратили их в разные миры. Один из миров стал великаньим, другой — ильвовым, третий забрали себе гнавы, утомленные битвами. Ещё один забрала Гродда и увела туда всех мертвецов.

Я кивнул.

— А оставшиеся два боги разделили между собой и людьми.

— Сокрытая руна была утрачена в момент, когда земля раскололась и образовались миры, — сказал Ормар и зевнул. Выглядел он и правда ужасно измученным. — По преданиям, именно эта руна может соединять миры.

— А разве боги не ведают о ней? — удивился я. — Разве не хотят вновь соединить владения?

— Откуда же мне знать? — Пожал плечами начертатель. — Я просто колдун, и я просто знаю двадцать четыре руны. Быть может, боги не видят её — великаны обладают собственным колдовством, весьма страшным и сильным. Они могли заколдовать её и укрыть от взора богов. Великаньи мороки почти невозможно выявить.

— А может это всё — красивая легенда, — вздохнул я.

— Может и так. Нельзя утверждать ни то, ни другое. — Ормар поднялся и забрал у меня кружку. — Не забивай этим голову, Хинрик. Прежде чем думать о Сокрытой руне, нужно научиться вязать известные. Пока лежишь, вырежь те, что я разрешил. И побольше спи. А я пойду, нам с Конгермом нужно хорошенько выспаться. Хотя, сдаётся мне, Птицеглазу отдых вообще не требуется.

Мы попрощались, я кое–как дополз до очага и просушил рубаху. Горячая девка эта Аник. В следующий раз и правда может кипятком окатить. Хотя мне её страсть нравилась — живая она была, шла от сердца. Аник воплощала в себе всё то, от чего мне теперь, по мнению наставника, следовало избавиться.

Эль, видимо, здорово ударил по моему измученному раной и обрядом телу, потому как я быстро провалился в сон. Голова клонилась к груди, и пришлось отползти обратно к лежаку, чтобы не повалиться в огонь. Мне снились какие–то яркие образы — ошмётки воспоминаний последних минувших дней. Память вырывала лица — Айны, Гутлог, Вигдис, тёмные камни Свартстунна, острую секиру здоровяка Халлварда, злые глаза Вермара, его падение в морскую пучину, холод приставленного к моему горлу клинка…

Сталь была холодной, как воды ручья, в который я угодил под Развилкой. Лезвие резануло меня — совсем мелкая царапина, но я почувствовал, как на шее выступило несколько капель крови.

— Будь ты проклят! — тихо зашипел Коли и снова надавил лезвием мне на шею. — Будь ты проклят всеми богами и умри.

Я дёрнулся и попытался проснуться, но понял, что не спал.

Коли приставил нож к моему горлу наяву.

Глава 16

— Что ты делаешь? — шепнул я, стараясь не дёргаться, и огляделся.

В доме никого не было: пир охотников продолжался, с улицы доносились смех, обрывки разговоров, даже музыка — кто–то насиловал пастушью дудку. Веселье в самом разгаре. Отбиться от Коли у меня вряд ли получится, а если закричу, он наверняка сразу меня и прирежет. Да и не факт, что на улице услышат крики и возню в доме.

— Из–за тебя я остался совсем один. Один на всём свете, — тихо прохрипел Коли и снова надавил лезвием мне на шею. — Ты зло, что бы о тебе ни говорил начертатель. Халлвард верит, что ты потомок правителей. Но я вижу человека, который приносит лишь беды и смерть.

— Погоди… Погоди, Коли.

Я расслабился и обмяк в его хватке. Коли хоть и был младшим из братьев, но оказался крепким. Хват, как у охотничьего пса.

— Что ты принесешь этой земле, кроме потерь? — Продолжал шептать Коли. — Броки пошёл на смерть за тебя, веря, что ты однажды свергнешь конунга Гутфрита. Но Гутфрит не убивал моих братьев. Их убил ты. Я отомщу за них. Я…

— Дай сказать, волк тебя дери! — вспылил я.

Коли дёрнулся и обхватил меня сзади ещё крепче. Будь я чуть поживее, скрутил бы обезумевшего парня в бараний рог. Но даже краткий сон не дал мне сил. Придётся выкручиваться разговорами.

— Последние слова священны, — ответил Коли. — Говори. Посмеешь чертить руны — убью сразу.

— Я и не думал колдовать. Коли, тебе больно. Я понимаю это.

— Да что ты понимаешь?

— Ну так–то я тоже сирота, — напомнил я. — У тебя хотя бы остался ещё один брат.

— Я ему не нужен.

— У меня тоже есть сестра, которой я не сдался. Нас ничего не связывает, но если она попадёт в беду, я отыщу её на краю света и постараюсь защитить.

— И к чему ты это говоришь сейчас?

— К тому, что я понимаю, как тебе хреново. И на твоём месте я сделал бы то же самое. Обвинил бы во всём себя и попытался убить. Но вернёт ли это Вермара и Броки?

— Не вернёт, но я успокоюсь.

— Хорошо. — Я нервно сглотнул, стараясь не порезаться о лезвие. — Вермар погиб, защищая тебя. Это была глупая смерть, но Гродда забрала его. Такова была её воля. А Броки стал моим должником. Я не заставлял его умирать ради меня, он сам так решил. Чтоб ты знал, я вообще был против того обряда. Неправильно это.

— Так что ж не помер?

— Не успел, — честно ответил я. — Пойми, Коли. Броки сделал то, что сделал, не только ради меня, но и ради тебя. Халлвард объявил тебя своим сыном, а он достойный человек. Броки своим поступком отдал мне долг, хотя я и не хотел принимать такую плату. Но если сейчас ты убьёшь меня, то, выходит, жертва Броки окажется напрасной. Думаешь, твой брат хотел этого?

Коли молчал, но я почувствовал, что лезвие стало меньше давить на мою шею. Значит, он сомневался.

— Ты говоришь так, чтобы спасти свою шкуру, — твёрдо заявил парень.

— Я говорю так, потому что это правда. У меня было видение. Мне явилась сама Гродда — она сказала, что я ещё не раз заплачу за тот обряд. И я видел, как она приняла Броки. Взяла его за руку — сама Гродда увела в прекрасное место.

— Царство смерти не прекрасно.

— Ошибаешься. Там зелёная трава, полноводная река и город такой красоты, каких я никогда не видывал. Башни и стены высотой с горы, вечное золотое солнце… Броки там будет хорошо.

— Врёшь! — воскликнул Коли и отшатнулся от меня. — Я не верю тебе! Ты заговариваешь мне зубы!

Я повалился на бок, глубоко вздохнул и перевернулся, глядя на отчаявшегося паренька.

— Это правда, клянусь именем Всеотца. — Я протянул ему руку. — Порежь мне ладонь, и я принесу клятву на крови. Я видел то, что видел. Броки счастлив и спокоен. И меньше всего он хотел бы, чтобы сейчас ты разрушил свою жизнь. Убьёшь меня — и Кровавому Топору придётся тебя судить. А наказание известно.

— Но…

— Ты хороший парень, Коли. Правда, хороший. Я был бы счастлив назвать тебя своим другом, потому что у тебя доброе сердце. И я не хочу, чтобы ты пострадал за свои ошибки. Халлварду я ничего не скажу о сегодняшнем. Только прошу, не иди на поводу у сердца сейчас. Оно кровоточит, но боль притупится.

— Заткнись! — Оборвал меня Коли. — Я думаю.

— Нечего здесь думать. Дай мне в морду, чтобы выплеснуть гнев. Но не делай того, чего потом не сможешь исправить.

Я видел, как опустились руки паренька. Коли бросил нож и сполз по стенке, обхватив белобрысую голову руками. Плечи его затряслись, и я понял, что он рыдал.

— Эй! — Я хотел подняться, но ноги меня ещё не держали. Пришлось ползти. — Боги видят, я буду помнить о твоих братьях. Я буду каждое утро благодарить Броки за его жертву. И однажды все мы встретимся у Гродды.

— Мне… Мне их так не хватает.

— Знаю. — Я дотронулся до исцарапанного горла, набрал на пальцы немного крови и украдкой начертил на рукаве парня руны Когг, Даг и Ви — простая вязь для успокоения души. Боль это не уймёт, но рассудок прояснит. — Ты сильнее, чем думаешь, Коли. Проживи жизнь так, чтобы Броки мог тобой гордиться.

Коли поднял на меня глаза — в полумраке дома, освещённом лишь пламенем очага, они казались тёмными.

— Я чуть было не сглупил.

— Но удержался.

— Ты меня уговорил, Хинрик.

Я пожал плечами.

— Потому что я не желаю тебе зла.

Коли спрятал клинок в ножны и поднялся, опершись рукой о стену.

— Я не стану убивать тебя, — тихо проговорил он. — Броки бы не одобрил, это правда. Но мы никогда не станем друзьями и я никогда не стану тебе доверять.

— Будь по–твоему.

— Я буду наблюдать за тобой, Хинрик, — пообещал парень. — Куда бы ни забросила тебя судьба, я буду следить за вестями о тебе. И однажды, если мы окажемся по разные стороны, я подниму на тебя оружие. Броки отдал свой долг, но я больше ничего тебе не должен. И какое бы колдовство ты ни применил, я всегда буду считать тебя злом.

Коли развернулся и направился к выходу. Я повалился на смятый лежак и прикоснулся к царапинам на шее. Кровь засохла.

— Ты вправе, — прошептал я ему вслед, моля богов, чтобы нам никогда не пришлось сражаться друг с другом.

* * *

Ормар и Птицеглаз ушли на рассвете следующего дня. Я благополучно проспал прощание, а Эспен не решился меня тревожить. Коли больше не заходил ко мне после нашего разговора, и я решил, что так было лучше: чем реже он меня видел, тем меньше тяжких воспоминаний.

Следующие дни прошли спокойно: Эспен разрывался между приглядыванием за мной и работой по хозяйству, Аник начала поручать мне мелкие домашние дела. Я скоблил посуду, начищал медную утварь, следил за очагом и готовкой, даже чинил одежду — благо женщины Свартстунна научили меня худо–бедно управляться с иглой. Старосты Асманда я старался избегать и лишний раз не показывался ему на глаза, когда он бывал в доме. Жилось терпимо. Кровавый Топор пробыл несколько дней в деревне, а затем снова сорвался на охоту, прихватив с собой и Коли. Надо сказать, обещание он сдержал и принял парня в семью. Да только Коли, казалось, не ценил своего везения.

Погода стояла жаркая — не припомню, чтобы так пекло по весне. На небе ни облака, земля высохла — да так, что хозяйкам приходилось поливать некоторые посадки из вёдер. Жара стояла с самого отбытия Ормара, и я днями мечтал о купании в студёной реке.

Утром, когда с завтраком и уборкой было покончено, я попросил Аник помочь мне.

— Хочу попробовать расходиться. Подстрахуешь?

Рыжеволосая девица взглянула на меня с сомнением.

— Уверен? Как по мне, так ещё рано.

— Нормально, — успокоил её я. — Ничего со мной не случится, я не стеклянный. Но ты на всякий случай придержи.

За то время, что я сидел в доме без дела, успел выстругать себе неплохой посох из крепкой ветки ясеня. Полностью деревянный, без камней и металла, он сохранил изящную кривизну дерева, но я как следует зашкурил его поверхность и даже начал вырезать руны. Ормар говорил, что для долговечности посох нужно пропитывать льняным маслом, но такой роскоши у меня под рукой не было.

— Ну давай попробуем. — Аник откинула косу за плечи и чуть присела возле меня. В одну руку взяла посох и удерживала его вертикально, пока я кряхтел и пытался перенести вес на ноги. Другой рукой девица аккуратно придерживала меня под локоть.

— Ох! — Рана вспыхнула болью, но, к счастью, не разошлась. Я судорожно вздохнул и продолжил медленный подъём. — Думал… будет проще.

— А я говорила.

— Держи давай! — Я покачнулся, но Аник вовремя потянула меня на себя, удержав на ногах.

Обеими руками я схватился за посох и перенёс вес на дерево. Ясень скрипнул, чуть скользнув по настилу, но мы удержались. Я выпрямился с победной улыбкой.

— Ну вот! Уже что–то.

Аник с опаской отпустила меня и шагнула назад.

— Ну как?

— Нормально, — заверил её я. — Больно именно подниматься. Стоять легко.

— Хорошо. Попробуешь пройтись?

— Давай.

Осторожно, словно шагая по босиком по битому стеклу, я поднял ногу и выставил вперёд и переместил вес на неё, помогая себе посохом. Один шаг, второй… Получалось. Ноги у меня всегда были сильными, да и мышцы ещё не успели высохнуть. Живот протестовал, рана не давала о себе забыть, но если двигаться осторожно, беды не будет.

—Мои поздравления, теперь Эспен сможет брать тебя с собой на луг, — улыбнулась Аник. — И хорошо, мне нужно перестелить солому на полу. Отец любит, чтобы я добавляла луговых трав для благоухания. Возьми мешок.

Она протянула мне сумку из домотканого полотна.

— Какие именно брать травы?

Девица удивлённо вскинула бровь.

— А ты в них смыслишь?

— Немного.

— Ну да, ученик колдуна как–никак, — робко улыбнулась она. — Прости, ты просто совсем на колдуна не похож, и я вечно забываю, что ты не так прост. Возьми донник, васильков, мяту, если найдёшь. Возле реки растут фиалки — их тоже можно. Мать их очень любила, я часто ставлю фиалки на домашний алтарь в память о ней.

Что ж, мёртвых следовало почитать.

— Понял, сделаю. — Я повесил сумку на плечо и медленно направился к выходу из дома.

— Хинрик!

Я обернулся.

— Если Эспен захочет искупаться, присмотри за ним. Река спокойная, но холодная.

— Хорошо.

Только найти бы для начала этого сорванца. Так уж вышло, что присматривать за мной поручили ему, но на деле большую часть времени я проводил с Аник. Чем, конечно же, вызывал раздражение старосты.

Эспена я нашёл во дворе. Малец выгнал кур и гусей, бросил им немного зерна и, забравшись почти на самую крышу сарая, наблюдал за сражением птиц. Заметив меня, он тут же спустился и подбежал.

— Ходишь!

— Ага, — я улыбнулся и показал мешок. — Для нас есть задание.

* * *

— На ближнем берегу все ободрали, — предупредил малец. — Перейдём реку.

Пряча головы под капюшонами, мы пересекли узкий мост и прочесали весь дальний луг в поисках васильков. Этих почему–то оказалось меньше всего. Пока Эспен выискивал среди трав низкие стебли мяты и жёлтые цветки донника, я прошёлся вдоль берега в поисках фиалок. Пару раз едва не свалился в воду, но успел набрать достаточно. Хотелось верить, что Аник оценит мой героизм. В пузе дырка, а я, дурной, поскакал за поминальными цветочками.

Пока я боролся со скользким берегом и злосчастными фиалками, Эспен успел набить полный мешок трав и отдыхал, любуясь рекой.

— Фиалки. — Эспен взглянул на небольшой букет, что мне удалось собрать. — Аник попросила?

— Да. Почтить мать.

Мальчишка бережно принял у меня из рук букет, достал из–за пазухи ленту и перевязал стебли, а затем уложил цветы в сумку поверх остальных трав.

— Я матушку никогда не видел, — тихо сказал он, глядя на крыши деревенских домов. — Она умерла, рожая меня.

— Жаль. Наверняка достойная была женщина.

— Так говорят. Отец её очень любил. И до сих пор любит — десять зим прошло, а он не взял новую жену, хотя давно бы надо привести новую хозяйку в дом. Ну, все женщины местные об этом толкуют. А отец не хочет. И меня ненавидит за то, что убил её.

— Женщины часто погибают при родах, — возразил я. — Дети совсем ни при чём. И ты уж тем более не виноват.

— Ага, ему это скажи, — мрачно буркнул Эспен. — Отец потому и приставил меня к тебе, что считает нас обоих проклятыми. Погань к погани — так он сказал. А я что? Десять зим из кожи вон лезу, чтоб ему угодить. Но что ни сделаю — всё без толку. Как будто я специально матушку убил!

Эспен опустился на траву и обхватил руками колени, покачиваясь из стороны в сторону. Он не плакал, но лучше бы разревелся — слишком потерянным и одиноким он казался.

Я тяжко вздохнул, бросил мешок на землю и, морщась от боли в ране, молча сел рядом. Вид отсюда простирался и правда красивый. Соломенные крыши у подножия гор, сверкающие волны реки, всюду зелень, а воздух был пронизан свежестью и весной.

— Он ведь однажды хотел меня убить, — шепнул Эспен. — Аник говорит, когда матушка померла, отец хотел бросить меня в костёр. Обезумел от горя. Не подходил к колыбели, даже смотреть в мою сторону не хотел. Вилви, соседка, тогда свою дочь кормила — и мне молока давала. Только благодаря ей я и выжил. Думал, вырасту, помогать стану — и он оттает. А нет. До сих пор лишний раз в мою сторону и не посмотрит.

— Посмотрит, — пообещал я. — Сыновьями не разбрасываются.

Эспен всхлипнул и потёр кулаками глаза, боясь заплакать.

— Так старший у него есть. Эйрик. Стал подмастерьем кузнеца, через пару зим своё дело начнёт. Нас–то всего четверо детей. Самая старшая, Хильда, давно уж замуж пошла, своих детей ждёт. Эйрик ушёл учиться… — Малец хлюпнул носом. — В доме остались только мы с Аник. Её–то отец любит, хотя и бьёт. Но любит, правда. Всякий раз, как в Фисбю едет, привозит ей какую–нибудь красоту. Ленту там или бусину из стекла. А мне ничего не достаётся.

Я глядел на печального мальчишку и не знал, что говорить. Утешать было бессмысленно: ну наобещаю я ему сейчас светлого будущего, он поверит. Потом вернётся Ормар, мы покинем Яггхюд, и здесь всё останется по–прежнему. Эспен снова останется наедине со своей бедой, да только теперь ещё и будет попусту надеяться. Я видел, что малец мучился, но не понимал, чем ему помочь. Колдовать… Не знал я вязи, что могла бы возродить любовь отца к сыну. Ни одна вязь не могла заставить человека любить. Вызвать страсть, заставить желать тела, томиться от тоски — пожалуйста. Но любовь рунам неподвластна.

Быть может, в этом и заключался урок Ормара — показать, насколько болезненной может быть любовь к ближнему. Дать мне увидеть, как она ранит. И убедить меня, что лучше держаться от страстей подальше.

— Я своей матери тоже не знаю. — Положив посох рядом, я сорвал травинку и сунул в зубы. — Только по рассказам. Так что в этом мы похожи.

— Тоже умерла в родах?

— Вроде того. Говорю же — это частая беда среди жён. И я тоже последний в семье. Только братьев и сестёр у меня поменьше. Всего одна, старшая.

— А где она сейчас?

— На Свартстунне, — уклончиво ответил я. — Учится.

Любопытство взяло верх. Эспен отвлёкся от мрачных мыслей и уставился на меня с нескрываемым интересом.

— Станет жрицей? Настоящей?

Я пожал плечами.

— Если захочет и если богам будет угодно.

— А она красивая, твоя сестрица?

— Разве это важно?

— Аник красивая, — со знанием дела заявил мальчишка. — Это всем молодым мужам в деревне важно. Хотя жрицам, наверное, всё равно… Они же только богов любят.

Я вспомнил миловидное, но обезображенное шрамом лицо Сванхильд.

— Моя сестра не такая, как твоя. Но лучше не будем о ней.

— Почему?

— Мы не близки и росли в разных местах. Я ничего не смогу тебе о ней рассказать. Ладно, — я выплюнул травинку, поставил посох и тронул Эспена за плечо. — Помоги.

Мальчишка тут же вскочил и помог мне подняться на ноги. Вдоль берега пробежала стайка деревенских детей. Заметив Эспена, одна из девчушек помахала ему рукой.

— Пойдём купаться! Нам разрешили!

Глаза моего сопровождающего загорелись.

— Хинрик, пожалуйста! Давай окунёмся, — взмолился он. — Такая жара на дворе.

Я взглянул на небо: солнце только клонилось к закату, время ещё было. Я и сам был не прочь искупаться, но вода здесь была холодная: река спускалась с гор.

— Только быстро, — согласился я. — Если цветы завянут, Аник нас ухватом отходит.

Эспен улыбнулся во всю ширину рта, обнажив кривые молочные зубы.

— Ты настоящий друг!

Он ускакал вперёд, присоединившись к другим детям, а я медленно ковылял к пологой части берега, таща на плече сумку. Хорошо хоть, что травы почти ничего не весили. Сам я решил не купаться — пока разденусь, пока поплаваю, потом одеваться и сохнуть… Солнце уже сядет и фиалки точно завянут. Поэтому я шёл к воде с намерением дать Эспену немного побултыхаться и загнать его домой. Издалека я увидел, что малец уже добежал до песчаной полоски маленького пляжа, сорвал рубаху и полез в воду.

Я слышал плеск, радостные визги и смех детей. На берегу сидела подслеповатая старуха, которую, видимо, отправили приглядывать за сорванцами. Но женщина была явно больше увлечена вязанием и покрикивала на мелюзгу лишь изредка.

Громкий визг пронёсся над рекой. Не радостный — полный страха. Я вздрогнул и, чувствуя неладное, постарался ускорить шаг. Проклятая рана! Кое–как я доковылял до кромки берега и попытался рассмотреть происходящее. В воде что–то отчаянно билось, словно щука, пытающая уйти с крючка рыбака — брызги во все стороны, ничего не разобрать. Половина детей с испуганными криками выбежала на берег. Старуха отложила вязание и приподнялась, щурясь от бликов воды. Бесполезная баба.

Ко мне подбежала ровесница Эспена в яркой цветастой косынке, схватила меня за руку и потянула к воде.

— Помоги!

— Что там?

Я бросил посох и скинул сумку, готовясь нырять.

— Эспен! — выпучив глаза, завизжала девчонка. — Он ушёл под воду!

Глава 17

Времени думать не было. Бесполезная слепая старуха запричитала, умоляя духов вернуть мальчишку. Под истеричные крики детей я сбросил плащ и нырнул в реку, надеясь, что течение не унесло Эспена далеко.

Вода обожгла меня смертельным холодом — всё же брала начало в горных ледниках. Зачем дети полезли в такую хладь? Рана загорелась болью, я стиснул зубы и набрал в лёгкие побольше воздуха. Долго находиться там я бы не смог — слишком холодно, судороги сведут ноги. Я полностью погрузился в воду и распахнул глаза, пытаясь увидеть Эспена. Вода была светлой, почти прозрачной, я проплыл по течению и огляделся. Эспена рядом не было. Помогая себе ногами, я напоролся стопой на острый камень — больно.

Я вынырнул.

— Дальше! Дальше по течению, — крикнул кто–то из детей. — Там тёмное пятно!

Снова погрузившись в воду, я поплыл южнее, позволяя потоку унести меня. Никаких следов Эспена над водой не было. Это плохо. Я снова нырнул и, оттолкнувшись от берега, поплыл к центру русла.

Что–то и правда темнело почти что у самого моста. Быстро, как только мог, я направился туда. Здесь было не очень глубоко, водоросли не успели разрастись, но на дне оказалось полно неприятных камней. Оказавшись под мостом, я снова оттолкнулся от сваи, протянул руку и что–то схватил. Проклятье! К столбу была привязана морда — большой садок для ловли рыбы с хлебным мякишем внутри. Отпустив рыболовную снасть, я вынырнул под мостом, чуть отдышался и поплыл дальше по течению. Дети бежали вдоль берега, стараясь разглядеть Эспена. Хорошо, что никто из них не полез в воду — вытаскивать ещё кого–то у меня бы не хватило сил.

Наконец я увидел его. Там, где русло реки совершало крутой поворот и подходило к краю деревни, я заметил под водой бледное лицо мальчишки. Эспена прибило к берегу, он застрял меж корягами, и это дало мне возможность подплыть. Я вынырнул, вдохнул поглубже и жестом указал на берег:

— Он там! Помогите вытащить.

Надеюсь, дети меня поняли. Я погрузился в воду и ринулся к Эспену. Глаза парня были закрыты, волосы плавали вокруг круглого лица, как плавники рыб. Схватив его, я оперся ногами о корягу и попробовал поднять утопца. Коряга оказалась слабой и разрушалась под моими ногами. Что–то треснуло подо мной, и я приготовился рухнуть вместе с парнем на дно, но тут почувствовал, как кто–то схватил Эспена и потянул наверх.

Дети, ухватившись друг за друга, как в сказанье о хуторянине и великаньей репе, тащили утопленника на себя. Эспен выскользнул из моих рук, и мигом позже коряга под моими ногами развалилась окончательно. Я провалился вниз, но успел схватиться за раскидистую кочку.

— Хватайся! — Дети протянули мне мой посох. Уговаривать не пришлось. Одной рукой я вцепился в скользкую палку, другой нашарил подходящий выступ. Подтянулся, переставил ноги и вывалился на берег, отплёвываясь от воды.

— Он не дышит! — завизжала девчонка в яркой косынке, склонившись над Эспеном.

Я подполз к нему, скользя по траве.

— Бегите в деревню, приведите помощь, — сказал я и принялся осматривать утопленника. Бледный, холодный, со вздувшимся животом. Я прислонил ухо к его груди и услышал слабое биение сердца, но парень и правда не дышал. Значит, времени у меня оставалось всего ничего.

Как–то на Свартстунне одна из учениц тоже утонула — и тогда я видел, как одна из жриц Когги принялась её спасать. Тогда я очень испугался — впервые за мою жизнь море захотело взять жертву. Но я внимательно наблюдал за действиями жрицы Когги и сейчас повторял всё в точности, как запомнил. Выставил одно колено вперёд, перевернул Эспена на живот, и взвалил его себе на ногу так, чтобы животом он как раз попал на моё колено, а голова свесилась к земле. Жрица говорила, что это нужно, чтобы вода ушла из тела.

— Ну же, парень, — шепнул я и мокрым пальцем начертил на его спине руну воздуха и ветра Хим. — Давай.

Эспен захрипел и забулькал. Дети с визгом отпрянули, а я крепче схватил мальчишку, позволяя ему выплюнуть проглоченную воду. Он мучительно кашлял, из него хлынула мутная вода вместе с листьями — видимо, наглотался уже у берега. Ещё какое–то время он побился в конвульсиях, а затем обмяк. Я тут же перевернул его набок.

— Жив? Помнишь меня? — спросил я.

— Да…

— Хорошо.

Приводя в чувство Эспена, я совсем позабыл о себе. Кажется, переохладился. Рана обиженно ныла от холода и напряжения. И если даже мне было так холодно, то мальчишка и подавно заледенел.

— Разденьте его и заверните в мой плащ, — скомандовал я. Старуха, доковылявшая до места спасения, принялась ловко стягивать с Эспена мокрую одежду.

— А ты как? — спросила меня девчонка в косынке.

— Всё со мной хорошо, — отмахнулся я. — Эспена нужно уложить у огня и как следует согреть.

Я взглянул в сторону деревни и заметил там переполох. Видать, кто–то успел туда добраться и сообщить о случившемся. Несколько взрослых выбежали на дорогу, что вела к реке. Но ждать их я не стал. Жрица говорила, что даже спасённые из воды могут быстро умереть от холода. Я схватил укутанного в плащ Эспена и, скрипя зубами от боли в ране, заковылял в сторону деревни.

— Хинрик… — тихо проговорил мальчишка. — Мне холодно.

— Знаю, парень. Держись. Сейчас донесу тебя до дома, станет легче.

Дети подхватили оставленные вещи и побежали впереди меня. Даже сумку с травами нашли — а я о ней в суматохе совсем забыл.

Навстречу мне бежал староста Асманд — я издалека узнал его зверскую рожу и пузатую фигуру. За ним семенила, подхватив юбку, Аник. Эспен с трудом взмахнул рукой, пытаясь дать им понять, что всё плохое было позади.

— Как это случилось? — проревел Асманд, когда мы встретились.

Под обвиняющим взглядом старосты даже мне инстинктивно хотелось съёжиться, чего уж говорить о бедняге Эспене.

— Парень хотел искупаться вместе с другими детьми, — пояснил я. — Угодил в холодный поток, его отнесло вниз. Но я его вытащил.

— Кто разрешал? — рявкнул отец и замахнулся на Эспена, но я отпрянул, не позволяя ему ударить.

— Я разрешил. С меня и спрашивай.

Но Асманд, казалось, меня не слышал.

— Сколько раз я говорил не купаться по весне!

— Успокойся, староста. Никто не умер. — Я перехватил Эспена удобнее. Тяжёлый, зараза. — Хочешь помочь — отнеси сына в дом. Я смогу приготовить для него укрепляющий отвар.

Асманд с трудом удержался от громких разбирательств. Вероятно, потому, что вокруг нас собралось немало зевак. Аник затравленно молчала и незаметно забрала мешок с травами у детей.

— Ладно, — наконец унял гнев староста. — Ты прав, нужно согреть его. Дай мне сына.

Я с облегчением отпустил Эспена и согнулся пополам, когда ноша наконец–то меня покинула. Аник испуганно охнула и подбежала ко мне.

— Как ты, Хинрик?

Я с трудом выпрямился.

— Немного переусердствовал. Мне бы тоже передохнуть. И согреться.

— Конечно. Я как раз подогревала похлёбку, когда прибежали дети и забили тревогу. Спасибо тебе. Если бы с Эспеном что–то случилось, я…

— Всё закончилось хорошо, — улыбнулся я. — Не думай о плохом.

Аник кивнула, передала мне посох, и мы медленно заковыляли к дому. Боль становилась сильнее, как бы стежки не разошлись. Мне следовало осмотреть и свою рану.

* * *

Покончив с похлёбкой, я подошёл к Эспену. Мальчишка лежал подле очага под шкурой. От еды он отказался и провалился в сон.

— Жар, — сказал я, потрогав его лоб. — Приготовлю отвар.

Аник кивнула, отодвинула занавеску, за которой прятались пучки сухих растений. Здесь в каждом доме сушили лекарственные травы впрок.

— Возьми всё, что нужно, — взмахнула рукой девица и выставила на стол ступу. — Помочь или сам справишься?

— Сам, я умею.

Спасибо, Айна, что делилась со мной секретами жриц. Я уже сбился со счёта, сколько раз возносил хвалу своей подруге. Уезжая со Свартстунна, представить не мог, насколько часто буду пользоваться этими знаниями.

Я засучил рукава просушенной рубахи и приступил к работе. Взял немного ромашки, и липового цвета, добавил сушёной ивовой коры и залил кипятком. Айна говорила, что хорошо бы ещё добавить малину или листьев смородины, но их я в доме не нашёл. Подумав, что вкус настоя будет слишком мерзким, я добавил в остывшее пойло немного мёда.

Эспен проснулся с неохотой.

— Как себя чувствуешь? — спросил я, помогая ему сесть.

— Знобит. Накроюсь шкурой — жарко. Раскроюсь — стучу зубами.

Я подал ему чуть остывшее питьё.

— Всё залпом, потом ложись спать.

— Что это?

— Травы.

Эспен принял кружку и с подозрением на меня взглянул.

— Точно не колдовал?

— Боишься моего колдовства?

— Нет. Но лишний раз руны лучше не чертить.

Эспен залпом выпил настой и поморщился.

— Фу! Гадость!

— Брось, ничего плохого в этом сборе нет. — Я улыбнулся и забрал у него кружку. — Но ты прав: лишний раз руны лучше не чертить. Боги не любят, когда священные знаки используют без особой нужды. Если можно справиться без рун, лучше сперва попробовать решить проблему без них. Поэтому пока будешь пить отвары.

— Хорошо. — Мальчишка улёгся и накрылся шкурой. — Только снится всякая дурь. И это, живность надо покормить.

— Аник всё сделает. Отдыхай.

Угомонив Эспена, я прибрался на столе и приготовил сухого сбора для нескольких заварок. А затем наконец–то занялся своей раной. Шов не разошёлся — уже хорошо, но корка размокла и сочилась сукровицей, а само место ранения болело. Вроде ничего страшного, но это был намёк, что пока лучше не перенапрягаться.

Аник суетилась во дворе, староста был в поле, помогая местным засеивать речную долину кореньями. Я устроился у огня, наблюдая за Эспеном, но не заметил, как задремал.

Проснулся от шума — Аник хлопотала у очага и гремела плошками. Готовила ужин.

— Помочь? — Я приоткрыл один глаз, любуясь девицей.

— Посмотри, как там брат. С едой сама разберусь.

Я встрепенулся, повесил над очагом небольшой котелок с чистой водой и дотронулся до лба мальчишки. Кожа сухая и красноватая, а кромка волос потная. Жар усиливался. Снадобье не помогло. Я рассчитывал, что малец как следует пропотеет, но лихорадка побеждала.

— Ему хуже. — Я занялся сбором, но на этот раз решил добавить больше ивовой коры.

Аник пожала плечами и отстранилась, когда я пронёс мимо неё котелок с кипятком.

— Под вечер так часто бывает, — сказала она. — Когда заболеваю, тоже ближе к ночи чувствую себя скверно.

— Да, но жар лучше унять. Или лучше попросить помощи целительницы?

— Старуха сама больна, — покачала головой Айна. — Ничего нового она не скажет. Травы, подношения Когги… И проклятое смирение перед судьбой.

— Не очень ты её жалуешь, я погляжу.

— Гарда редко вмешивается. Говорит, что наткали в полотне судьбы, то и будет. И что мешать воле богов нельзя.

— А ты, значит, иного мнения? — с любопытством спросил я, заваривая травы.

— Боги любят сильных и смелых. Боги любят воинов. И за жизнь надо бороться любым способом, — пылко ответила девица. — Если утром Эспену не станет лучше, я скорее доверюсь тебе и твоим рунам, чем старухе.

— Надеюсь, до этого не дойдёт.

— Я тоже. Отец всё равно не позволит. Он очень боится колдовства.

— Почему тогда позволил мне остаться у вас?

— Халлварда Кровавого Топора он боится больше, — улыбнулась Аник. — А мне он нравится.

Остудив питьё, я принялся будить Эспена. На этот раз он просыпался ещё дольше. Я аккуратно придерживал голову паренька, помогая ему пить. Совсем ослаб. Понять бы только, в чём именно было дело. Айна говорила, что иногда утопленники мучились жаром не только из–за переохлаждения, но и из–за грязной воды. Впрочем, река казалась чистой — это не болотная стоячая вода. Хотя, если Эспен наелся ила…

Парень выпил всё без сопротивления, даже не поморщился. И это обеспокоило меня больше всего. Не был он похож на себя. Слишком уж вялый. Едва я отнял кружку от его рта, Эспен снова провалился в сон.

— Я бы всё же показал его Гарде, — сказал я, вернув кружку Аник. — Не нравится мне всё это.

Аник замерла с башней плошек в руках, встревоженно на меня взглянула и кивнула.

— Ты колдун, тебе виднее. Но отец будет ворчать. Гарда не работает бесплатно.

— Ради сына–то уж раскошелится. — Я накинул плащ и оперся на посох. — Вали всё на меня, если расшумится. Меня Асманд тронуть не посмеет.

— Это пока что, — тихо сказала мне вслед Аник. — Хинрик!

Я обернулся.

— Чего?

— Если… Если Гарда не сможет помочь, у тебя есть заклинания, чтобы прогнать болезнь?

— Возможно. — Я перебирал в голове вязи и обряды, которые подсмотрел ещё на Свартстунне. Ормар не успел толком научить меня мужскому целительству, однако я вдоволь наболтался об этом с Айной. Жрицы Когги знали много таинств. Другой вопрос, что мне не следовало не то что пользоваться их умениями, но и говорить о них. Мужам — мужье, жёнам — женино. Впрочем, Айна рассказывала мне об одном серьёзном обряде, который проводили жрицы для тяжёлых больных. — Есть мысль.

Аник оживилась и шагнула ко мне.

— Руны?

— Не только. Руны часто — лишь часть обряда. Для того, который я знаю, понадобится жертвенная кровь животного.

— Курицы?

— Нет, — покачал головой я. — Куры и гуси — слишком малая плата за недуг. Нужна корова или лошадь. Её придётся убить.

Девушка нахмурилась.

— У нас бедная деревня. В прошлом году пало много скота. Даже в моей семье осталась лишь одна лошадь, а коров никогда не было, только козы… — Она кивнула в сторону полей. — Потому отец и помогает соседям: у многих совсем ничего не осталось, а сеять и обрабатывать землю надо.

— Вот потому я и говорю, что лучше обойтись без этого, — сказал я. — Сперва покажем Эспена старухе. Последи пока за братом, я скоро вернусь.

Аник кивнула и ушла вглубь дома. Я неуклюже вывалился на улицу, оперся на посох и с удовольствием вдохнул вечерний воздух. Солнце уже село. Нагретая за световой день земля отдавала тёплые ароматы луговых трав. Ветер принёс со стороны кузни дым. Соседи топили баню сосновыми дровами — приятный смолистый аромат витал по всей улице. Во дворе было спокойно, и я медленно побрёл за ворота, радуясь тому, что вся грязь высохла и обратилась в пыль.

Конгерм перед отъездом объяснил мне, где жила старая Гарда. Как и положено ведьме, она обитала на краю деревни. Её одинокая хижина высилась на холме и утопала в зелени деревьев. Должно быть, старуха редко посещала деревню ещё и потому, что ей было сложно взбираться наверх по дороге обратно. И странно, что она так и не нашла себе ученика: обычно целители заранее заботились о передаче знаний, особенно в местах вроде Яггхюда.

Тихо ворча, я доковылял по тропинке до низкого плетёного забора Гарды. Вместо приветствия на меня возмущённо заблеяла белошёрстная коза. Животное паслось, привязанное к колышку, и успело обглодать всю траву так, что под копытами чернела лишь земля. Шагнув к дому, я едва не наступил на курицу — в такой темени не заметил птиц. Странно, что старуха не загнала живность домой с наступлением вечера.

— Приветствую, Гарда! Это Хинрик, — крикнул я. — Сыну старосты нужна помощь. Могу войти?

Мне не ответили. Лишь коза снова коротко заблеяла и перешла на другую сторону своей поляны подальше от меня.

— Гарда! — снова позвал я. — Откликнись!

И снова тишина. Сразу за домом целительницы начинался лес, и я подумал, что старуха могла уйти по дрова. Жаль, что не захватил с собой факел — скрытый ветвями старых деревьев дом оказался совсем тёмным.

Потеряв терпение, я нашёл вход, несколько раз постучал для вежливости и отворил дверь.

В нос ударил тошнотворный сладковато–влажный запах, смешанный с вонью испортившихся травяных мазей. Я прикрыл нос рукавом и вошёл внутрь, расчищая путь посохом. Огонь в очаге не горел. Солома на полу сгнила. Я огляделся в поисках источника запаха, уже осознавая случившееся.

Старая Гарда неподвижно лежала на прелом соломенном тюфяке — бледного лунного света хватило, чтобы заметить её длинные седые волосы. Я подошёл ближе и отшатнулся.

Целительница была мертва уже несколько дней.

Глава 18

— Гродда великая, прими её в своё царство, — выдохнул я и замер, соображая, что делать дальше.

Насколько я знал, старуха жила одна, и родни в деревне у неё не было. Значит, заботу о похоронах должен взять на себя староста. А Эспен… Если парню не полегчает к рассвету, придётся колдовать, и я этого страшился. Мне ещё ни разу не доводилось проводить столь сложный обряд самостоятельно. Ормара не было рядом, и никто не сможет указать мне на ошибки. Но я слишком привязался к Эспену, чтобы просто так отпустить его к Гродде. Парню ещё жить да жить. Хватит уже смертей с Яггхюда.

Что до меня самого, то я оказался в полной заднице. Эспен мог умереть, подкинув отцу причину от меня избавиться. Местные могли взбунтоваться против очередного колдовства. А смерть старой Гарды наверняка спишут на последствия ритуала обмена, который провёл мой наставник. Иными словами, даже если у меня получится вылечить мальчишку, в деревне я не останусь. Разница будет лишь в том, позволят ли мне уйти своими ногами или же попросту убьют.

Я решил ничего не трогать в доме покойницы и вышел на улицу. Несколько раз вдохнул и выдохнул, откашлялся и переместил колышек, к которому была привязана коза, в другое место. Едва ли сегодняшней ночью всё решится, а живности нужно нормально питаться.

Помогая себе посохом, я торопливо спустился с холма и вернулся к дому старосты.

Асманд встретил меня, сидя в дверях. Отец семейства мрачно прихлёбывал эль из гигантской кружки. Увидев меня, он молча кивнул.

— Гарда мертва, — сказал я. — Тело уже завонялось.

Староста аккуратно поставил выпивку на порог.

— Плохо.

— Знаю. Но я могу помочь Эспену. Ну… Попытаюсь.

— Колдовством? — С вызовом спросил Асманд. — Тем же самым, которое начертатель применил на тебе?

— Нет. Мне ещё нельзя заниматься смертным колдовством, — ответил я. — Но мне известны другие способы. Воззвание к Когги.

— Лесная богиня добра к нам.

— Она ещё и покровительствует целителям.

— Но ты не целитель, Хинрик. Ты подмастерье начертателя. Хочешь, чтобы я доверил тебе, молокососу, собственного сына?

— Значит, сейчас ты вспомнил, что приходишься ему отцом, — съязвил я. — Где была твоя любовь раньше? Парень многое мне рассказал.

— А это — не твоё дело, чужак. — Асманд уставился на меня, не моргая. — Я не хочу колдовства. Мои люди боятся тебя и твоего наставника. Считают, что ты принёс нам беду. И я думаю, что они правы.

Не спрашивая разрешения, я сел на пороге рядом со старостой, прислонив посох к распахнутой двери.

— У Эспена слишком сильный жар, — пояснил я. — Человеку нельзя долго находиться в таком состоянии — кровь вскипает, а потом смерть. Мои отвары не помогают, а травы надёжные. Меня учили делать эти сборы женщины Свартстунна.

При упоминании священного острова староста удивлённо на меня уставился.

— Ты был там?

— Да, и долго. Послушай меня, Асманд. Если от жара не помогает даже крепкий отвар, значит, дело совсем плохо. Эспен ещё протянет эту ночь, но не уверен, что его сил хватит на следующий день.

Староста тяжело вздохнул.

— Это ещё не согласие, имей в виду, — предупредил он. — Но я хочу знать, что ты будешь делать, если я разрешу тебе колдовать для Эспена.

Я принялся описывать ритуал, который проводили жрицы Когги. Сперва нужно найти в лесу поляну, где растут цветы и папоротник. Призвать духов леса на помощь, сделать им подношение из мёда и сплетённых венков. Если духи позволят работать на этом месте, то нужно подготовиться дальше. Поймать время на рассвете или на закате, когда цветы распускаются или закрываются. Привести больного, одетого в чистую одежду. Поднести богине полное ведро жертвенной крови крупного домашнего животного — лошади или коровы. Обязательно из дома, где живёт тот, на кого колдуют. Кровь уйдёт богине, а тушу следует разделить на две части: половину приготовить и съесть во славу Когги, а другую отнести далеко в лес и оставить на съедение диким зверям.

— После нужно зажечь четыре костра по сторонам света, в каждый костёр бросить свою целебную траву, чтобы пошёл дым, — объяснял я, рисуя посохом на земле план ритуала. — Больного следует поместить между костров. Затем воззвать к Когги, объяснить, зачем к ней обращаешься, и попросить её помощи. После начертить целебные руны и закончить обряд.

— Серьёзный обряд, — проговорил Асманд. — И срабатывает?

Я кивнул.

— Чаще всего. Когги нередко отвечает просящим.

— Значит, кровь лошади. — Староста вконец помрачнел. — У меня всего одна. Последняя. Она кормит не только мою семью, но и соседей.

— Тебе сын нужен? — разозлился я. — Лошадь можно купить и новую.

— Было б на что.

Пререкаться и убеждать я не стал — слишком возмутился сомнениями и его скупердяйством. Пусть подумает как следует и выберет, кто ему дороже.

— Условие ты знаешь. На рассвете жду твоего решения. — Я поднялся и направился в дом. — Приготовлю ещё отвара.

Эспен бредил. Аник, позабыв о хозяйстве, бдела у постели брата. Увидев меня, она печально улыбнулась.

— Разговаривает во сне, — прошептала она, приложив ко лбу Эспена мокрую тряпицу. — Несёт чушь.

Я скинул плащ и занялся травами. Заварил настолько крепкий сбор, что еще немного, и он бы превратился в отраву. Мне уже не верилось, что это поможет, но я должен был что–то делать. Аник держалась храбро, но я заметил, что глаза девушки были красны от слёз. Она не сказала мне ни слова, не просила утешения. Всё в этом доме понимали, что Эспен не выкарабкается, если я не вмешаюсь. Но последнее слово было за старостой.

* * *

Ночью Эспен так и не пришёл в сознание, поэтому я поил его с ложки, аккуратно вливая остуженный отвар ему в рот. Половину пролил, но оно и к лучшему — вряд ли его детское тело выдержало бы такую крепость трав. Аник я силком выгнал хоть немного поспать, но она дождалась возвращения отца, и они долго спорили на улице. Я не слышал, о чём, но догадывался, что девушка уговаривала Асманда согласиться на колдовство.

Ухаживая за больным, я осоловел в тепле и прикорнул у очага. Асманд разбудил меня под утро.

— Готовься к своему обряду, Хинрик, — шепнул он, стараясь не будить Аник. Девушка свернулась калачиком у дальней стены.

— Хорошо.

Я проморгался, по привычке тронул лоб Эспена. Мальчишка дышал ровно, жар стал чуть слабее, но это было временно: всё вернётся, когда закончится действие трав.

— Уже светает, не успеем? — спросил староста.

— Нет. Мне ещё нужно найти подходящее место. Но Эспен доживёт до заката, — пообещал я.

Асманд кивнул.

— Если он умрёт, я сам тебя прикончу.

— Знаю. Просто сделай, что от тебя требуется. Дальше решат боги.

Я просидел у постели паренька до пробуждения Аник. Оставив брата на её попечение и приготовив запас отвара на целый день, я сунул в сумку дары для духов, немного хлеба и набрал воды в мех. Поем в лесу, время дороже. Жаль, не было Конгерма — Птицеглаз знал здесь каждый камень, и его помощь бы пригодилась. Но ничего, справлюсь сам.

Проходя мимо дома старой Гарды, я заметил, что в её владениях уже суетились женщины. Видимо, собирали старуху для похорон. Где ж они были в те дни, когда Гарда помирала? Там я бы уже ничем не смог помочь, поэтому прошёл мимо хижины и углубился в лес.

Нужная поляна нашлась не сразу: папоротника в лесу было в избытке, зато цветы пришлось поискать. Айна говорила, что следовало обязательно найти белые цветы — символ Когги, поэтому я отмёл несколько полян с лютиками, фиалками и клевером. Наконец, попетляв и напугав пару лисиц, нашёл подходящее место.

Вызывать духов мне ещё тоже не доводилось. Я поражался, как мало умел на практике, обладая столь обширными знаниями. На Свартстунне женщины годами учились правильно взывать, приносить дары и говорить с незримыми сущностями. Я же пользовался тем, что придумали до меня, и уповал лишь на везение да на понимание богов. В конце концов, мне и самому не хотелось их отвлекать, но каждый раз, когда я обращался к ним, другого выхода не было.

Здесь было тихо и спокойно. Небо ясное — несколько раз над поляной пролетел беркут, и я задумался, уж не преследует ли меня эта птица. Настроившись, я сложил медовые соты у корней молодого дуба и принялся плести венки из цветов и прутьев. Закончив, я развесил свои творения на ветвях, поклонился до земли и принялся читать воззвание.

— Духи лесные, духи деревьев, ручьёв и трав, услышьте меня, Хинрика Фолкварссона, и примите моё подношение. Выслушайте мою просьбу и даруйте мне благословение. Дайте мне знак, что готовы говорить со мной.

Я повторял воззвание до тех пор, пока не впал в подобие сна наяву — только в таком состоянии можно было заметить знаки духов. Теперь требовалось ждать. На Свартстунне жрицы постоянно подкармливали и почитали духов рощ, поэтому те откликались немедленно. Здесь же я был чужаком. Хорошо, если не выгонят.

Ветер пронёсся меж кронами деревьев. Птицы смолкли. Я прислушался к шуму листвы.

«Можно…» — послышалось мне сквозь шум ветра. — «Говори…»

И я всё рассказал. Своими словами, без утайки. Об Эспене и его недуге, о его семье и жизни. О себе — о том, почему дерзнул проводить обряд. О своём учителе и предках.

— Если вы готовы помочь мне, прошу, дайте знак, о почтенные духи.

Я снова поклонился до земли и, выпрямившись, стал ждать решения.

На этот раз никто не шептал в ветвях. Даже птицы, казалось, смолкли окончательно. На поляне стояла такая тишина, что я слышал стук собственного сердца. Наконец я заметил какое–то шевеление в кусте орешника, но не двинулся. Ветви раздвинулись, и на меня вышел олень. Благородное животное с роскошными ветвистыми рогами лишь раз взглянуло на меня — и удалилось вглубь леса.

Это и был мой знак.

— Благодарю вас за дозволение, о духи.

Я подхватил посох и принялся собирать хворост для костров.

* * *

Почти весь день я провёл на поляне, подготавливаясь к обряду. Переживал страшно: вдруг память упустила важные детали. Но идти на попятную было поздно. Приготовив всё необходимое, я вернулся в деревню проведать Эспена.

Аник как раз обтирала брата мокрой тряпицей, чтобы затем переодеть его в чистую рубаху.

— Поила? — спросил я, устало опустившись на лавку. Живот урчал — поесть мне так и не довелось, поэтому я занялся едой только сейчас.

— Да, — отозвалась молодая хозяйка. — Но жар снова усилился, едва ты ушёл.

— Где староста?

— Ушёл забивать жертву.

Я кивнул.

Аник отжала тряпицу и принялась натягивать на Эспена рубаху. Я помог ей, а после выглянул во двор.

— Нужно собираться на поляну, — предупредил я и указал на носилки, оставшиеся от меня. — Мне бы помощь не помешала. Сам так далеко Эспена не унесу.

— Позову соседей.

— Сходи с нами, потом покажешь отцу, куда нести кровь.

Аник кивнула, оставила брата на моё попечение и побежала звать подмогу. Я бы попросил людей Кровавого Топора, но Халлвар с помощниками снова пропадали в горах. Девушка вернулась с двумя мрачными мужами — было ясно, что они помогали с неохотой. И, судя по тому, как они на меня глазели, причина крылась именно во мне.

Они подхватили носилки с Эспеном, мы с Айной взяли по факелу, и я повёл нашу маленькую процессию на поляну. По дороге не разговаривали. Я заметил, что мало кто в деревне решался вести со мной беседу. Но сейчас это было к лучшему: мне следовало настроиться на обряд.

— Кладите его сюда, — распорядился я, когда мы пришли на место. — По центру квадрата костров.

Соседи молча уложили носилки и удалились. Я воткнул факелы в землю.

— Аник, поторопи отца. Закат близко, цветы скоро начнут закрываться.

Девушка кивнула и заспешила в деревню, ловко перебираясь через коряги и упавшие стволы. Оставшись наедине с больным, я разложил нужные травы возле каждого костра, дал Эспену выпить ещё немного отвара и приготовился ждать.

Асманд появился почти что перед самым закатом. В руках пузатого старосты было полное ведро крови. Он молча передал мне жертву и выжидающе на меня уставился.

— Я проведу обряд один. Вы с Аник пока приготовьте трапезу для славления Когги.

— Хорошо. Кстати, вернулся твой наставник.

— Он придёт? — с надеждой спросил я.

— Нет. Сказал, ты должен сам всё сделать, раз взялся.

Очень похоже на Ормара. Одноглазый наверняка не верил в мою затею, но теперь у меня было ещё больше поводов доказать ему, что я кое–чему научился.

— Конгерм с ним?

— Да.

— Теперь иди, Асманд. Мне пора начинать.

Староста коротко кивнул и скрылся в лесу. Странно, что он не взял с собой дочь. Едва ли Аник побоялась бы присутствовать на обряде. Впрочем, Асманд, страшно боявшийся колдовства, мог просто запретить ей сюда идти, опасаясь, что Аник перетянет на себя болезнь.

Я поставил жертву возле Эспена. Кровь уже остывала, немного загустела и пахла странно. Возможно, лошадь кормили не только овсом, но и болотной травой. Убедившись, что ведро не опрокинется, я принялся зажигать огонь.

— Костёр на севере, очисти это священное место, — проговорил я и поднёс факел. Когда огонь разгорелся, я добавил в огонь траву тысячелистника.

Времени оставалось мало. Я быстро зажёг остальные костры, добавив в них полыни, шалфея и дурмана, произнёс нужные слова и вернулся к Эспену.

Погрузив пальцы в кровь, я начертил на груди мальчишки пять рун: одну Ман в центре, над и под ней руну Ког, а справа и слева — руну Ви. Получился равноконечный крест, символизировавший милосердие и исцеление для выбранного человека.

— Когги великая, мать лесов, деревьев и трав. Покровительница лекарей и защитница больных, услышь меня, Хинрика Фолкварссона. — Я вылил половину ведра на землю возле Эспена. — Прими эту кровь в дар и помоги мне в моём колдовстве. Отгони хворь от Эспена Асмандссона, уйми его жар и верни его к жизни.

Я снова начертил руны на груди мальчишки.

— Руна Ман для Эспена. Руны Ког для его исцеления. Руны Ви для милосердия над ним. Как горят эти костры, так и хворь сгорит и уйдёт из тела Эспена. Как дует ветер, так и муки его унесутся прочь. Как течёт вода, так вымоет она из Эспена все болезни. Как щедра земля, так дарует она Эспену силу.

Проговорив заклинание, я вылил остатки крови на мальчишку. Сосредоточенный на обряде, я лишь сейчас заметил, что уже совсем стемнело.

— Когги милостивая, прими жертвенную кровь лошади из дома Эспена и даруй ему исцеление. Пусть с восходом солнца будет он здоров.

Я опустился на колени возле парня и дождался, пока погаснут костры. Когда от них остались лишь багровые угли, на поляну вышел Ормар.

— Ты знал, что этот обряд дозволено проводить лишь жрицам Когги? — Вместо приветствия спросил он.

Глава 19

Я медленно повернулся к нему. Усталость навалилась мне на плечи, словно тяжёлая шкура. Глаза слипались, а внутри всё было пусто.

— И что, теперь не сработает? — отозвался я.

— Свою часть ты сделал правильно. И судя по тому, что ты взялся проводить обряд, рана тебя не беспокоит.

— Почти.

— Это хорошо. — Ормар шагнул ближе, сверкнув глазом. — Потому что на рассвете мы уходим из Яггхюда.

— Я устал. Нужно хоть немного поспать.

— В дороге отоспишься.

Расспрашивать Ормара смысла не было: пожелай он рассказать, к чему такая срочность, уже бы это сделал. Всё же было у них с мудрейшей Гутлог много общего. И оба умели взбесить своей немногословностью. Но сейчас у меня не осталось сил даже на то, чтобы как следует разозлиться.

Начертатель кивнул на Эспена.

— Уже можно забирать его домой. — Ормар свистнул, подражая птице, и из тени деревьев на поляну вышел Конгерм. — Не нужно звать сюда лишних людей. Мы сами отнесём его.

Я вздрогнул. На миг мне показалось, что глаза Конгерма — эти жуткие птичьи глаза — светились в темноте. Но после того, как я моргнул, наваждение ушло. И всё же странным он был, этот Птицеглаз. Я не расспрашивал его о дружбе с Ормаром, но мне думалось, что они уже были знакомы до того злосчастного боя в лесу, где я получил ранение. И знакомы очень хорошо.

Конгерм присел возле Эспена, откинул с лица мальчишки волосы и прикоснулся ко лбу. Нахмурился. Прикрыл глаза и дотронулся до его шеи.

— Эм.. Парень это… Того, — тихо проговорил Птицеглаз. — Мертвее мёртвого.

Я застыл с выпученными глазами и открытым ртом, не веря ушам. Метнулся к мальчишке, оттолкнул Конгерма, прислонил ухо к груди Эспена. Надеялся услышать стук сердца, почувствовать слабое дыхание. Но Птицеглаз оказался прав: жизнь покинула моего маленького друга.

— Ты же сказал, что я сделал всё правильно! — стараясь унять дрожь в голосе, обратился я к наставнику. — Ты был уверен?

— Да.

— Но почему тогда…

Ормар дотронулся до измазанного остатками крови ведра.

— Когги не приняла жертву, — ответил он.

— Что же ей не понравилось? — Я кричал так громко, что, казалось, меня могли услышать и в деревне. Перепуганные птицы срывались с ветвей и летели прочь от поляны. — Ей отдали последнюю лошадь! Я вложил душу в каждое слово, я отдал все силы, я…

Ормар позволил мне излить горе. Не перебивал, не требовал заткнуться. Лишь молча затоптал костры и поднял ведро, пока я вымещал ярость на выжженной земле.

— Тебе придётся сообщить старосте, — напомнил он, когда я перестал молотить кулаками траву.

— Знаю.

— Это тоже часть обряда. Так нужно.

— Знаю, волк тебя сожри! — огрызнулся я.

Ормар отвесил мне оплеуху. Я пошатнулся, но не стал бить в ответ.

— Уйми гнев, Хинрик, — строго сказал учитель. — Твоей вины нет в том, что мальчик умер. Так случается. Иногда боги не принимают подношений и отказываются помогать.

— Почему? Почему Когги отказала? Эспен не был проходимцем. Он добрый парень… Был добрым.

— Вернёмся в деревню — и ты узнаёшь причину. Обещаю тебе. — Голос Ормара слегка потеплел. Начертатель протянул руку и помог мне подняться. — Сперва нужно закончить начатое и вернуть мертвеца его семье. Таков порядок.

Я обречённо кивнул. Нет, я не боялся гнева Асманда и его обещания убить меня. Я был раздавлен потерей друга. Почему каждый раз, когда я хочу сделать что–то хорошее, выходит только хуже? Что за проклятье я ношу на себе? И как от него избавиться, чтобы перестать причинять боль и страдания другим?

Все эти вопросы я проглотил и запретил себе озвучивать. Не было в них смысла, ибо ответов мне всё равно никто не даст. Не здесь, не сейчас. Лишь боги откроют причину, но время для откровения выберут сами. Ормар был прав: я должен был достойно закончить дело, которое начал. Для этого требовалось собрать в кулак остатки воли и силы духа.

Мы с Конгермом подняли носилки с Эспеном и направились к деревне. Ормар нёс ведро и факел, освещая нам дорогу. Шли молча. Я старался не глядеть на мертвеца, всё ещё веря, что его убила какая–то моя ошибка. По Птицеглазу, как обычно, нельзя было понять его мыслей и чувств. Даже вступая в разговор, он всегда держался настолько отрешённо, что, казалось, в мыслях был где–то далеко отсюда. Сейчас он просто молчал, а я пялился на его спину и судорожно думал, как теперь объясняться с Аник. Как сказать девице, что ее брат, ее единственная отдушина и радость в отчем доме, больше никогда не вернется? Я переживу утрату. Не первая, не последняя. Но Аник придется по–настоящему туго.

Староста встретил нас у ворот. Во дворе витали ароматы жареного мяса — стыдно признать, но я ужасно хотел есть после обряда.

— Ну что? — спросил Асманд, когда мы внесли носилки.

Ормар жестом велел нам положить Эспена на землю. Конгерм тут же куда–то исчез — лишь краем глаза я заметил, что он скользнул за ворота владений старосты и исчез в тени деревенской улицы. Винить его было не в чем: мало кто захотел бы присутствовать при грядущем разговоре. Ормар остался и кивнул мне, приказывая говорить.

— Твой сын мёртв, — тихо сказал я. — Когги не приняла жертву.

Я ожидал бури. Думал, что после этого Асманд схватится за нож или топор, а может просто попытается забить меня голыми руками. Ждал, что он закричит или бросится рвать на себе космы. Но староста молчал. На его хмуром лице не отразилось ни тени боли.

— Я предупреждал, что сделаю с тобой, если Эспен умрёт. — Он двинулся на меня и помахал рукой кому–то за моей спиной. Я обернулся и увидел, что во двор вошли пятеро деревенских мужей. — Начертателя я отпущу, хотя мне охота изничтожить вас обоих. Но колдовал не Ормар Эйрикссон из Бьерскогга, а ты, Хинрик–недоучка. Из–за тебя мой сын едва не утонул, из–за тебя же он заболел. И из–за тебя он теперь мёртв.

Я бросил взгляд на Ормара. Колдун отчего–то держался слишком уж спокойно. Из дома выглянула бледная Аник, всё поняла и с рыданиями бросилась к мёртвому брату. Я посторонился, давая ей право на скорбь.

— Хочешь судить и казнить Хинрика — делай это на глазах у всей деревни, — объявил Ормар. — И вынеси на улицу то мясо, что приготовил. Угости своих людей. Не пропадать же теперь доброй трапезе.

Начертатель явно что–то задумал, но я не мог сообразить, в чём заключалась хитрость. Быть может и Конгерм улизнул неспроста. Почему учитель, чирей на его старую задницу, опять темнил и ничего мне не говорил?

— Пусть все знают, — подыграл я Ормару и с вызовом уставился на старосту. — Собирай всю деревню. Буди всех. Пусть Яггхюд бдит и знает правду.

Асманд замялся. Узкие глаза нервно забегали по сторонам. Выходка моего наставника явно нарушила его план. Понять бы ещё, в чём он заключался. Староста занервничал сильнее, когда крестьяне, которых он созвал, поддержали Ормара.

— Общий суд! — одобрительно кричали они. — Созовём общий суд. Немедля! Вздернем колдунишку, если он виновен!

Я не был в восторге от таких обещаний, но Ормар едва заметным кивком обозначил, чтобы я не дергался. Рыдания Аник стихли. Девушка поднялась и, пошатываясь, ушла в дом. Вернулась с полным блюдом мяса.

— Вот. Возьмите, — она протянула еду крестьянам, не сводя глаз с Ормара. — Пусть будет частью прощальной трапезы. Я это точно есть не смогу. Не для меня отец готовил — не мне и вкушать.

Коренастый темнобородый крестьянин тут же схватил жирный кусок.

— Ммм… Хороша свининка, — прожевав, похвалил он. — Только с травами перестарались, почти вкуса мяса не чую. Но добрая трапеза. Видно, что для пира готовили.

Аник удивлённо на него уставилась.

— Конина это.

— Да какая ж то конина, девица? — усмехнулся коренастый и взял ещё один кусок. — Свинина, самая настоящая. Во славу Гродды!

Теперь мне всё стало понятно. И с пониманием пришёл гнев.

— Обманщик!

Я бросился на Асманда и замахнулся на него посохом. Откуда взялись силы, сам не понимал. Казалось, ритуал едва не убил меня. Староста отшатнулся, но я умудрился огреть его палкой по голове.

— Ты обманул её! Обмагул Когги! Как ты посмел?

Асманд увернулся от моего удара и пнул меня в живот ногой. Рана взорвалась болью, я рухнул на колени и выронил посох. За воротами послышался стук копыт.

— Вот она, истинная жертва. — Конгерм широко улыбался, ведя лошадь. — Хорошо ты её спрятал, староста. Но я всё равно нашёл.

Крестьяне изумлённо переглядывались между собой. Я заметил, что у ворот собралась добрая половина деревни.

— Ваш староста виновен в смерти сына, — объявил Ормар, помогая мне подняться на ноги. — Хинрик обозначил условие обряда — в жертву должно принести лошадь или корову. Животное, что годами кормит весь род, и оттого столь ценное. Но Асманд решил обмануть моего ученика и зарезал свинью. — Начертатель бросил пустое ведро к ногам Асманда. — Когги не терпит обмана, и ты оскорбил богиню дважды.

Возмущённый ропот пронёсся по двору. Аник выронила блюдо с мясом и попятилась прочь от отца, к дому.

— Ты… Ты сделал это нарочно? — не веря своим ушам, прошептала она.

— Я не мог отдать лошадь! Полдеревни с нее кормится! — взревел Асманд. — Эспен всегда был слабым. Я не только отец, я староста! Я должен думать о людях. И я сделал это ради деревни.

Девушка остановилась, достала из–за пояса небольшой ножик и сделала глубокий порез на ладони. Кровь пролилась на землю, и Аник выбросила руку вперёд.

— Будь ты проклят всеми муками за то, что сделал, — прошипела она. — Ты больше мне не отец. Боги свидетели, отныне я не желаю тебя знать. Пусть кобыла присматривает за тобой, когда станешь ходить под себя.

Сказав это, она медленно побрела прочь со двора. Один из юношей, что толпились у ворот, обнял её и увёл.

Ормар вернул мне оброненный посох.

— Сами судите своего старосту, это не наше дело, — сказал он, обратившись к деревенским. — Можно обмануть колдуна, но не богов. Пусть это будет для всех вас уроком. — Он кивнул Конгерму, и тот поспешил мне помочь. — Мы уходим из Яггхюда. Мы не вернемся в место, где оскорбляют богов.

Вопреки моим ожиданиям, нам дали дорогу. Я бросил последний взгляд на Эспена и мысленно обратился к Гродде, моля её принять мальчишку в своём роскошном городе. У Когги я попросил прощения за свою глупость — мог ведь проверить сам и напроситься присутствовать при забое жертвы. Не знаю, услышали ли меня тогда боги, но деревенские не препятствовали нашему уходу. Хорошо, что всё самое ценное я носил при себе — заходить в дом старосты теперь было противно.

Мы шли молча и сделали привал почти что на самом рассвете. Я едва держался на ногах, ужасно хотел есть и спать. Боль в ране унялась, но легче мне не становилось. Лучше бы болела дырка в брюхе, а не душа.

Конгерм развёл костёр, Ормар молча вырезал деревянную женскую фигурку из куска тёмного дерева. Наверняка образ одной из богинь.

— Как ты узнал, что Асманд решил меня обмануть? — спросил я, нарушив молчание.

— Когда мы возвращались в деревню, Конгерм заметил в лесу одинокую лошадь. Была привязана к дереву. Я узнал её. Видел, как Асманд на ней работал.

— Но я проводил обряд на закате. Ты мог меня предупредить об обмане.

— Зачем? — отозвался начертатель.

— Как это? — опешил я. — Это бы спасло Эспену жизнь.

Ормар взглянул на меня с нескрываемой насмешкой.

— Уверен?

— Я бы заставил Асманда принести нужную жертву.

— Асманд сделал выбор. Даже узнай ты о его обмане раньше, едва ли это что–то бы изменило. Он был готов пожертвовать мальчишкой. А ты, Хинрик, действительно достоин похвалы. Всё сделал правильно, а ведь обряд не из простых. Не ожидал, что ты справишься.

Впервые Ормар так красноречиво меня чествовал, и впору было бы возгордиться, но от этой похвалы пахло тленом. Я сделал все это для спасения друга, но Эспену так и не помог. Так чем же гордиться?

— Почему ты мне не сказал? — хрипл спросил я.

— Потому что хотел преподнести урок. Не только Асманду, но и тебе. Не доверяй тем, кто к тебе обращается. Никогда не доверяй. Среди них много честных, но и обманщиков в избытке.

Меня затрясло от ярости.

— Значит, ты позволил Эспену умереть, чтобы преподнести всем нам урок? — тихо спросил я, поднимаясь на ноги. — Мальчишка, у которого вся жизнь была впереди, умер для того, чтобы ты всем показал, какой ты у нас мудрый учитель?

Ормар отложил фигурку, тяжело вздохнул и покачал головой.

— Ты слишком привязался к этому пареньку. Снова думал не головой, а сердцем. Следуй ты моим советам, сейчас смотрел бы на происходящее иначе. Видимо, я похвалил тебя преждевременно. Ничему ты не научился, Хинрик. Только и можешь, что применять подсмотренное на Свартстунне. Женское колдовство удаётся тебе хорошо, этого у тебя не отнять. Но ты даже близко не подошёл к тому, чтобы стать начертателем. Учишь руны, рисуешь их и льёшь кровь, но не желаешь понять, в чём заключён дух этого ремесла. А я не могу раскроить твою черепушку и вложить в неё свою мудрость.

— Так в чём же дух этого ремесла, чтоб тебя? — рявкнул я. — Проходить мимо тех, кому можешь помочь? Бросать людей на смерть в назидание другим? Наказывать невинных смертью тех, кто им дорог?

— Трактовать и исполнять волю богов, Хинрик, — спокойно ответил Ормар. — Люди — игрушки в руках богов. Фигурки вроде той, что я вырезаю. Не больше. Начертатели поднимаются выше, видят дальше и знают больше. Ты учишь руны не для того, чтобы помогать людям или исполнять свои желания. Ты используешь руны по воле богов и для богов, Хинрик.

— Там, где я вырос, людям помогают, — ответил я.

Начертатель наградил меня ледяным взглядом.

— Тогда, быть может, тебе стоит вернуться на бабий остров и колдовать, как баба? Пусть нянчатся с тобой и водят хороводы вокруг идолов. Я устал от тебя, Хинрик.

— Я тоже от тебя устал, — неожиданно для себя признал я. Почему–то именно сейчас это далось мне очень легко.

Ормар злобно усмехнулся.

— Слабак. Увидел самый краешек того, с чем придётся столкнуться, и поджал хвост. Я ожидал больше от Химмелинга.

— Рад, что не оправдал твоих ожиданий. — Я закинул на плечо сумку и взял посох. — Прощай, Ормар.

Начертатель расхохотался. Прикорнувший под деревом Конгерм удивлённо распахнул глаза.

— Что, пойдёшь плакаться Гутлог на Свартстунн? — прокаркал колдун.

— Ага. Зароюсь лицом в мягкие титьки жриц и буду ныть, пока не состарюсь, — огрызнулся я.

— Иди, Хинрик. Но знай: ты больше не найдёшь там того, что ищешь. И когда осознаешь это, приходи в Бьерскогг.

— Да пошёл ты.

Не оглядываясь, я направился к тропе, что должна была вывести меня в сторону Фисбю. Оттуда можно добраться до Свартстунне на лодке, хотя и придется заплатить вдвое больше, чем в Эрхелле. Зато быстрее окажусь у Гутлог и спрошу совета.

Конгерм подорвался было остановить меня, но Ормар приказал ему этого не делать. Так даже лучше.

— Прощай, Птицеглаз! — Я все же обернулся, почувствовав спиной его взгляд. — И спасибо за помощь.

— Я не буду с тобой прощаться, — печально, но понимающе улыбнулся он. — Пока что не буду.

— Как знаешь.

Выйдя на тропу, я бросил мешок на землю и потянулся, разминая уставшие мышцы. Отдохну позже.

Я возвращался домой и ни о чем не жалел.

Глава 20

Крыши Фисбю давно превратились в светлые чёрточки на фоне тёмного леса. Лодка медленно несла меня по спокойным водам к Свартстунну. Я перебрался на нос и уставился вперёд, заметив очертания родного острова.

Полуденное солнце нещадно пекло макушку, не спасал даже лёгкий ветер. Я накинул капюшон и повернулся к паромщику. Молодой парень, в венах которого наверняка текла великанья кровь — до того огромным он казался — грёб, храня безмолвие. Он оказался единственным во всём Фисбю, кто согласился переправить меня на Свартстунн. Правда, и цену задрал такую, что я едва бы наскрёб денег на дорогу обратно.

В Фисбю царили странные настроения. Придя туда, я ожидал увидеть множество лавок, бойких торговцев и крепкие дома — как–никак город стоял на пути из богатого зверем Бьеркскогга. Но людей там почти не было, большинство лавок оказались закрытыми, а угрюмые женщины разговаривали со мной сквозь зубы. Одна из них, узнав, что я искал лодку до Свартстунна, просто захлопнула передо мной дверь.

Лишь рыбаки, с которыми я разговорился, купив немного сушёной трески, рассказали, что несколькими днями ранее видели в стороне Свартстунна зарево пожара. А мрачность местных женщин объяснили тем, что ярл увёл большинство крепких мужчин в поход. Неудовольствие жён было понятно: самое время для работы на земле — и всё легло на их плечи. А вот пожары на Свартстунне не были совсем уж редким делом. Даже на моей памяти несколько раз горели хижины и храмы. Каменных построек на острове было немного.

Свартстунн приближался. Я уже отчётливо видел очертания скал и силуэты высоких елей. Мы подходили к острову с северной стороны, самой безлюдной. Здесь никто не жил, и чтобы добраться до населённой южной части, требовалось идти полдня. Но паромщик не согласился подходить с юга, так что мне предстояла долгая прогулка. И хорошо. Как раз будет время собраться с мыслями.

Гутлог наверняка не обрадуется моему возвращению, но не сможет отказать в гостеприимстве. Я решил, что приду не как бывший воспитанник, но как муж, которому был нужен совет верховной жрицы. В конце концов я и правда не понимал, как поступать дальше.

Наконец мы пристали к берегу.

— Спасибо! — Я бросил сумку на камни и спрыгнул с лодки, оказавшись по щиколотку в воде. Паромщик кивнул мне на прощание, а я, улыбнувшись, отправился в путь.

Лесная прохлада позволяла двигаться быстро. Я нашёл тропу, что должна была вывести меня к главной островной дороге, и, сверившись с положением солнца, взял южнее. Но чем дальше продвигался, тем тревожнее становилось у меня на душе. Я вышел на дорогу, рассчитывая встретить кого–то из женщин, но никого не увидел. И если северная часть всегда была покинутой, то ближе к центру Свартстунна начиналась жизнь. Но не сейчас. Чуя неладное, я отказался от идеи поесть у ручья и ускорил шаг. Всю дорогу меня преследовал запах гари.

Вскоре я добрёл до священных рощ. Самым отдалённым от большого храма было капище Гродды — я заметил, что на деревьях появились новые ленты — символы душ, ушедших на этом острове. Свернув по узкой тропе к алтарю, я увидел двух воронов, клевавших подношение. Значит, кто–то умер. И, судя по обилию мяса, далеко не простой крестьянин.

Я пошёл дальше. Другие рощи казались немного запущенными, но моё внимание привлёк лес Когги. Вернее, то, что осталось от священной рощи богини. Чёрные от огня стволы деревьев, выжженная трава, разрушенный алтарь.

— Вод Великий! — выдохнул я, оглядев разруху. — Как же так вышло?

В лесу Когги не оказалось ни души. Обычно там находилась хотя бы одна жрица, но я не заметил даже свежих следов. Следовало найти Айну. Как можно скорее.

Почти перейдя на бег, я мельком заглянул в рощу Хевн — огонь пожрал и её, но алтарь сохранился. Хуже всего пришлось святилищу Эльскет. Те же голые чёрные стволы, осквернённые жертвенные камни, мёртвая трава и изрубленные в щепки идолы. Это был не просто пожар. Святилища сожгли намеренно.

Кто мог сотворить такое? Кто осмелился?

— Хинрик? — Слабый голос одной из помощниц Гутлог задрожал у меня за спиной. — Хинрик, это ты?

Я обернулся. Сага — верная прислужница нашей госпожи, бросилась мне на шею с рыданиями.

— Ты вернулся! Слава богам!

— Что здесь произошло? — Я бережно отстранил трясущуюся женщину и заглянул ей в глаза. — Кто это сделал?

— Гутлог… — словно не слыша меня, причитала Сага. — Гутлог мертва.

Я оторопел.

— Как это случилось?

Жрица всхлипнула, громко шмыгнула носом и яростно вытерла слёзы.

— Конунг Гутфрит и его люди убили её, — зло прошипела она. — Они сожгли рощи — те, до каких смогли добраться. Забрали нескольких женщин. И убили Гутлог.

С трудом сбросив оцепенение, я шагнул к жрице.

— Что с Айной и Сванхильд? Что с Вигдис? Сколько погибло?

— Айна жива, она здесь — ухаживает за ранеными. Вырезали почти всех жриц и воительниц Хевн, Когги и… Эльскет. Вигдис чудом выжила, но её рана плоха — Гродда заберёт её со дня на день. Остальным жрицам тоже досталось, но люди конунга торопились и не углубились в середину острова. Большой храм тоже разрушен.

Силы оставили меня. Ноги отказали, я сполз, опираясь на посох, и сел, прислонившись к обугленному стволу. Айна в порядке — это хоть немного утешало. Но Гутлог — мудрейшая из жён… Как она могла позволить себя убить?

— Зачем они это сделали, Сага? Ты же прислуживала Гутлог, всегда была при ней. Говори всё, что знаешь.

Жрица замялась, теребя край накидки.

— Говори! — рявкнул я, и она снова разрыдалась, спрятав лицо в ладонях.

Перегнул. Им и так пришлось тяжело, а тут я разорался. Я с трудом поднялся, подошёл и обнял жрицу.

— Прости, что накричал. Я не знал, что здесь случилось и сам в ужасе. В Фисбю никто ничего не сказал. Когда всё случилось?

Сага отстранилась, снова вытерла слёзы и знаком указала на дорогу — мол, пойдём, по пути расскажу.

— Три дня назад приехал конунг, — начала она. — Хотел посоветоваться с Гутлог, привёз дары. Пришли не на лодках, а на кораблях.

— Значит, шли из Маннстуна.

— Да.

— Чего хотел Гутфрит? О чём советовался?

— Я не знаю. Верховная жрица прогнала всех и беседовала с ним наедине.

— И вы не подслушивали?

Сага оскорбилась.

— Конечно, нет! Но люди конунга говорили разное. Одни — что Гутфрит хотел узнать будущее своего сына и его брака со Сванхильд. Другие — что Гутфрит замыслил поход на Эглинойр и хочет выяснить удачное время. Третьи толковали, что Гутфрит боится набегов свергов и хочет понять, угрожают ли они его землям. Но я думаю, что он хотел знать всё и сразу.

— И что было дальше?

— Они долго беседовали. Затем спорили, кричали. Никогда не слышала, чтобы Гутлог на кого–то так кричала… Гутфрит вышел от неё, да так пнул дверь храма, что та слетела с петель. А потом… Потом он приказал привести Сванхильд. Сказал, что они уходят.

— Она же пробыла у вас всего ничего.

— Да. Но Гутфрит пожелал её забрать. Сванхильд отказалась с ним идти. Сказала, что хочет остаться на Свартстунне и стать жрицей Эльскет. У девицы и правда дар — с первой попытки зейда она вошла в такой мощный поток, что даже Гутлог изумилась. Вот она, кровь Химмелингов…

— Но Гутфрит этого допустить не мог, — догадался я.

— Да. Отказ Сванхильд его разозлил. Он приказал увести её на корабль силой. За девушку вступилась Гутлог, приказала Вигдис и воительницам защищать её. Прямо там, на площади, объявила Сванхильд жрицей — а жрицы неприкосновенны… — Голос Саги сорвался. — Так мы считали.

Мы шли по пустынной дороге мимо горелых остовов построек, то и дело наступая на разбросанные угли. Факелы, которые ставили на высоких шестах для освещения дороги ночью, либо сгорели дотла, либо валялись на земле — сломанные и теперь бесполезные. Всё здесь дышало смертью, бессильной яростью и страхом. Боялась и сама Сага — она даже говорила осторожно, тщательно подбирая слова, будто боялась, что Гутфрит вернётся и добьет всех выживших.

— Что было дальше? — страшась этого вопроса, всё же спросил я.

Сага споткнулась о камень, и мне пришлось придержать ее за локоть. Она совсем ослабла и едва передвигала ноги. Возможно, и сама была ранена — ходила она неуклюже, прихрамывая. Вернув равновесие, жрица прикрыла глаза, обращаясь к ужасным воспоминаниям.

— Гутфрит отдал приказ бить воительниц и вести Сванхильд на корабль. Вигдис протрубила бой. Завязалась битва. Ну как битва… Два десятка хорошо вооружённых хускарлов конунга и столько же наших. Но мы были слабее. Воительницы пали одна за другой. Вигдис сражалась, как медведица, но пала и она. Странно, что не погибла сразу.

— Значит, Сванхильд увели, — прошептал я.

— Её и самых молодых воспитанниц. Всех, кто не прошёл посвящение, забрали. — Сага прикоснулась к своей грязной, но некогда великолепно расшитой тунике. — Гидей они узнавали сразу, мы приметные. Если сопротивлялись и пытались драться, убивали. Многие предпочли смерть, а я… Струсила. И позволила Гутфриту добраться до госпожи.

— Не думаю, что она взялась за топор. Почему тогда погибла?

— Гутлог прокляла его, поэтому конунг её убил. Видя, что творят мужи, она прокричала проклятье. Гутлог не нужно было ставить нитсшесты, чтобы боги её услышали. Достаточно голоса и воли.

Я рассеянно кивнул. Слово верховной жрицы — само по себе закон, а последнее слово — почти что воля богов. А Гутфрит, видимо, решил, что убив Гутлог, не даст проклятью лечь. Это он зря, очень зря. Потому что отныне я стану его личным проклятием. Не знаю, как. Не знаю, когда. Но я отомщу ему за весь Свартстунн, чего бы мне это ни стоило. Я не просто прикончу его. Я сам сожгу всё, чем он дорожит. Дотла.

Сага, видимо, поняла, о чём я думал.

— Хинрик, ты один, — тихо проговорила она. — Ты не сможешь.

— Боги этого не оставят.

— Но они позволили этому случиться.

— Кажется, я даже знаю, почему.

Жрица с недоумением на меня взглянула, но я не стал ничего объяснять.

— Отведёшь меня к Вигдис? — попросил я. — Хочу увидеть, пока она не…

Сага кивнула и махнула рукой в сторону одинокой хижины, чудом уцелевшей при пожаре.

— Почти пришли. Там сейчас ютятся служительницы Когги. Ухаживаем за ранеными.

Она подвела меня к порогу и тронула за руку.

— Ты изменился, Хинрик. Вроде совсем недавно нас покинул, но уже вернулся другим.

— Но начертателем так и не стал.

— Зачем вернулся? Что–то почувствовал?

Я пожал плечами.

— Боги привели меня сюда. Жаль, что опоздал.

Айну я заметил сразу, едва отворил скрипучую дверь. Моя подруга суетилась вокруг лежачих у очага больных — четверо были накрыты одеялами. В нос мне ударил густой запах травяных мазей, дыма, крови и гноя. Увидев меня, она застыла со ступкой в руках.

Я бросил сумку на пол и молча её обнял.

— Жива, хвала Воду! Жива.

Она молча кивнула. Злилась, прятала ярость на дне сердца, питала её и поддерживала, но не показывала. И всё же я слишком хорошо её знал, чтобы суметь разглядеть это.

— Зачем вернулся? — сухо спросила она и отстранилась.

— Захотел домой.

— Нет у нас больше дома.

— Вижу.

Айна поправила повязку на голове, чтобы волосы не мешали работать, и опустилась на колени возле Вигдис. Воительница была бледна как мел. Ни кровинки на изувеченном синяками лице. Айна откинула одеяло и покачала головой.

— Я здесь уже не помогу. Осталось только ждать.

Вигдис, услышав мой голос, приоткрыла глаза.

— Хин… Какого хрена… тебя принесло?

Она протянула ко мне руку, и я сел возле воительницы.

— Сага всё мне рассказала.

— Хорошо… Потому что я говорю с трудом. — Она распахнула глаза шире и неожиданно сильно притянула меня к себе. — Слушай внимательно, Хинрик. Гутлог спрятала твоё наследство… в роще Гродды. От алтаря на запад… кривая липа. Обойдёшь её и увидишь дупло. Там всё лежит… Забери и уходи отсюда.

— Я останусь помогать.

— Слушай меня! — тихо прорычала воительница. Её лицо исказилось гримасой боли, она заскрипела зубами и вцепилась в мою рубаху сильнее прежнего. — Ты доучился?

— Нет.

— Возвращайся и учись. Закончи… Ты знаешь свой долг. Выполни его. Железо тебе не поможет. Ты одолеешь его только смертным колдовством. А потом… Можно и железом. — Она отпустила меня и тяжело повалилась на лежанку. — Я умираю. Гродда тянет ко мне руки… И это моя последняя воля.

Вигдис затряслась в агонии. Айна отставила миску со снадобьем и принялась читать воззвание к богине смерти. Теперь здесь не было разделений служительниц — каждая жрица и лечила, и калечила, и провожала на смерть. Я сжал скрюченные и переломанные пальцы Вигдис в своих ладонях, присоединился в воззвании к Айне.

— Доучись, Хинрик, — выдохнула Вигдис. — Я вижу… Теперь я вижу…

Прославленная воительница и жрица богини мести Хевн умерла с кривой улыбкой на губах.

Айна прикоснулась к её шее и кивнула.

— Ушла, да осветит Гродда её путь.

Я аккуратно сложил руки воительницы на груди и начертал её же кровью руну Грод. Айна быстро осмотрела остальных.

— Эти выживут. Я напоила их сонным отваром, чтобы спали подольше. А Вигдис словно ждала тебя. С такой раной должна была умереть сразу, но упрямо боролась. Пойдём на воздух.

Мы вышли. Айна села на пороге и устало положила голову мне на плечо.

— Сага сказала, что всех послушниц забрали. Как ты выкрутилась?

— Я здесь каждую нору знаю, — отозвалась Айна. — Убежала и спряталась подальше, когда началась резня. Вылезла, когда корабли ушли. А ты как жил?

— Нашел начертателя, стал преступником, не доучился и ушел от него. Долго рассказывать. Потом.

Я обнял её за плечи. На этот раз Айна не отстранилась. Наоборот, прильнула и взяла мои руки в свои.

— О чём говорила Вигдис? — спросила она. — Про дупло.

— Достану и потом покажу, обещаю.

— Очередная тайна?

— Да. Тебе не понравится.

Айна печально усмехнулась.

— Значит, теперь тебе придётся доучиться? Последняя воля…

— Ага. Правда, не знаю, как возвращаться. С наставником мы и правда расстались не очень хорошо.

— Кто кого довёл?

— Оба постарались. Мы друг друга стоим.

— Он ещё долго продержался. — Я не видел лица Айны, но понял, что она улыбалась. — Ты кого угодно допечёшь.

Я печально улыбнулся.

— Ормар и сам не промах. Но да, придётся вернуться. Я ужасно не хочу этого делать, но воля Вигдис для меня много значит.

— Тогда я пойду с тобой.

Я отпустил руки Айны.

— Зачем?

Она выпрямилась и обвела рукой разруху, среди которой мы оказались.

— Не хочу здесь оставаться. Не после всего, что случилось. Кроме того, мы со Сванхильд успели немного подружиться — очень уж она тобой интересовалась. Постоянно расспрашивала и выведывала, какой ты.

Я нервно сглотнул. Надеюсь, сестре хватило мозгов не озвучивать никаких догадок.

— Намерена найти Сванхильд? — уточнил я.

— Да. Она не хочет замуж. По крайней мере, не за этого Ивера Гутфритссона. Говорит, он подлец и свинья. Я попытаюсь найти Сванхильд и помочь ей. А заодно и всем тем, кого отсюда увезли силком. Хвастаются, небось, что взяли таких рабынь. — Айна зло плюнула на землю. — Всех бы оскопила за такое.

— Но их увезли в Маннстун. А я должен вернуться в Бьерскогг.

— Разберёмся, — уверила Айна. — Дай мне день–другой привести больных в порядок. Дальше справятся без меня.

Я с сомнением глядел на девушку.

— Уверена, что хочешь в это ввязаться? Затея опасная.

— Хинрик, я тебя знаю как облупленного! — возмутилась подруга. — Вижу, что ты всё для себя решил. Ты ж упрям, как баран! И если тебе терять нечего, то мне и подавно.

— Могу отвезти тебя в Юхланд.

— И что я там забыла?

— Ну родня–то у тебя есть…

— Они меня не знают и я им никто, — отмахнулась девушка. — Брось, Хинрик. Я пойду с тобой. Окажемся на большой земле — решим, кто и куда отправится. Но даже не думай снова меня бросать.

— И в мыслях не было.

— Ну–ну.

Не будь обстановка такой мрачной, я бы рассмеялся, подхватил её на руки и принялся кружить — она всегда смешно визжала и умоляла отпустить. Но радость пришлось сдержать, а следом за этим неуместным порывом на меня накатила лютая тоска. Три дня. Опоздал на три дня. Пришёл на пепелище. Прав был Ормар. Я не нашёл на Свартстунне того, чего искал. Теперь и самого Свартстунна не осталось.

Я мысленно вознёс благодарность Эльскет и Когги за то, что уберегли мою единственную подругу. Теперь, после смерти Гутлог и Вигдис, у меня не осталось никого, кроме Айны и Сванхильд. Ну и Ормара, пожалуй. Старый хрен слишком нагадил у меня в душе, чтобы так быстро позабыть его уроки.

— Тебя никто не тронул… — я замялся.

— Не насиловали, если ты об этом. Меня поди поймай. Так что дар сохранился. Хочешь, чтобы я увидела вороний сон?

— Не сегодня. — Я поднялся, опершись на посох. — Пойду заберу наследство.

Айна кивнула. Я был благодарен ей за то, что она не задавала вопросов. Молча вышел на дорогу и направился в сторону рощи Гродды. Солнце шло к закату, и я хотел вернуться к женщинам дотемна. Хотя на самом деле мне просто нужно было побыть одному. Чем дальше я отходил от хижины, тем сильнее во мне рос гнев. Ярость становилась оттого сильнее, что я понимал — сейчас, прямо сейчас, я не мог сделать ничего для отмщения.

Но я хотя бы мог начать к нему готовиться.

Роща Гродды встретила меня мрачным безмолвием. Лишь вороны дрались за куски мяса на алтаре. Дупло я нашёл быстро. Сунул руку почти по локоть и вытащил тканевый свёрток. Гутлог оставила мне в наследство кольцо матери с тем невероятным камнем, увесистый кошель серебра и рунный амулет, украшенный красными и зелёными бусинами.

— Благодарю тебя, Гутлог, — прошептал я, уткнувшись лбом в ствол дерева. — Встретимся в царстве смерти. Я найду тебя, мудрейшая.

Подарок не принёс ни радости, ни облегчения. Да, кольцо подтверждало, что я был сыном Эйстриды и Химмелингом. Амулет наверняка помог бы мне в пути и в бою. А серебро… Как пришло, так и уйдёт. Я не мог думать ни о чём, кроме мести. Всё нутро выворачивало и сводило болью. Теперь у меня даже дома не осталось.

Теперь я был свободен окончательно. Этого ли хотел для меня Ормар? Этого ли должен добиться каждый начертатель? От моей свободы смердело гнилью и дымом.

Над алтарём кружили птицы. Я прогнал их, размахивая палкой, и они расселись на ветвях дерева, с любопытством наблюдая за мной. Не дождутся они от меня почтения. После всего увиденного я слишком устал, чтобы выказывать вежливость.

— Это плата, которую ты обещала с меня взять? — крикнул я, с силой ударив кулаком по алтарю. Кожа лопнула, отбитые костяшки засочились кровью. — Это твоя цена, Гродда?

На голову почерневшего от старости идола сел ворон.

— Перррвая! — каркнул он. — Перррвая плата!

Птица защёлкала клювом, забила крыльями и с хохотом взмыла в небо. За ней, оглушительно каркая, унеслись и остальные.

— Кррровь! Кррровь! Кррровь!

Я устало опустился на землю у подножия алтаря.

— Если это — первая плата, то какими будут остальные? — тихо спросил я.

Мне никто не ответил.

Глава 21

Айна смогла закончить с ранеными только через три дня. Мы проводили всех мёртвых с почтением и скудной тризной — на разграбленном острове осталось мало ценного, чтобы положить женщинам в дорогу к Гродде.

Когда всё было кончено, подруга велела мне готовить лодку.

— Значит, Фисбю? — уточнила она. — До Эрхелла ближе.

Я виновато развёл руки в стороны.

— Мне нельзя там появляться. Убьют.

Айна удивлённо вскинула бровь.

— Ты что, нагадил ярлу на стол?

— Хуже. Мой наставник проклял его нитсшестом. А я ему помогал. Меня там запомнили.

Девушка раздосадовано покачала головой.

— Занятный у тебя учитель. От Фисбю тебе будет ближе добираться до Бьерскогга. Но море сейчас неспокойное.

— Справимся, — заверил её я. — В Фисбю сейчас почти никого не осталось — всё ушли в поход с местным ярлом. Нам же лучше.

Айна кивнула.

— Готовь лодку, отплывём с северной части. А я пока добуду припасов в дорогу. Жди меня на берегу.

— Много не бери, — предупредил я. — Деньги есть, купим еды в городе.

Подруга отправилась прощаться и собираться в путь, а я принялся искать подходящую посудину. Нужная нашлась на западном берегу. Простенькое рыбацкое судёнышко, но крепкое. Я проверил вёсла и уключины — все было цело. С женщинами я попрощался ещё на рассвете, поэтому решил дождаться Айну возле лодки. Развёл костёр для тепла, стянул сапоги и принялся сушить промокшие ноги.

Айна явилась много позже, зато с битком набитой котомкой. Говорил же ей не брать много. Но она всегда была запаслива, как белка.

Подруга подошла к костру, стянула плащ послушницы и бросила в огонь.

— Ты чего? — удивился я. — Хорошая же вещь! Была…

— Я не успела пройти посвящение и жрицей уже не стану, — тихо ответила она, наблюдая за занявшимся пламенем. Вышитая зелёными листьями ткань трещала. — На большой земле быть послушницей опасно. Теперь я просто Айна.

— Айна–травница, — напомнил я. — Уважаемая женщина.

— Сначала я хочу стать осторожной и знающей женщиной, — процедила она и нахмурилась. Всегда так делала, когда думала. Значит, у неё в голове созрел какой–то план. — Уважение придёт само.

— Полезай в лодку, — скомандовал я. — Плыть долго.

Айна проворно забралась и разложила на дне сумки с припасами. Я вытолкнул нашу скорлупку в море и запрыгнул следом. Грести предстояло только мне — подруга была слишком измучена ночными бдениями над больными.

Море пока что благоволило нам. Ветер успокоился, снова выглянуло солнце. Лодка неспешно скользила по слабым волнам. Айна расположилась на носу, глядя в сторону большой земли. Ни разу не обернулась, чтобы поглядеть на остров. Я не винил. Пусть наш дом останется в её воспоминаниях цветущим и гостеприимным местом, а не выжженной землёй.

— Так что ты задумала? — спросил я, пытаясь отвлечься от мыслей об усталости. Давненько не грёб сам, отвык.

— Хочу отправиться в Маннстунн. Это город Гутфрита. Свадьба Сванхильд должна состояться там.

— И что ты будешь делать, когда доберешься до туда?

— Постараюсь поступить на службу к конунгу, — пожала плечами Айна. Она отвечала так просто, словно мы обсуждали, что готовить на ужин. — У Гутфрита есть жена и дочери. Сванхильд наверняка будет при них.

— Самонадеянный план, — отозвался я. — Стать служанкой в доме конунга будет непросто. В такие дома абы кого не берут.

Айна кивнула.

— Знаю. Сперва поселюсь неподалёку, буду наблюдать и выжидать. Приду к ним в дом сперва как торговка, предложу редкие травяные сборы — я кое–что прихватила из храма. Кое–что по–настоящему редкое и ценное. И много. Стану торговать с ними, советовать, защищать их тайны. Заставлю женщин довериться мне, а затем они сами захотят взять меня к себе в дом. — Она взглянул на меня и недобро усмехнулась. — Почти у всякого человека есть желания, которые можно утолить моим ремеслом. Жены хотят избавиться от нежеланных детей или, наоборот, снова понести. Мужи страшатся бессилия в постели. Матери мечтают, чтобы их сыновья выросли крепкими. Влюбленные все отдадут за приворотное зелье… К душам людей есть много ключей. Я найду правильные и для дома Гутфрита. Пусть не сразу, но найду. Клянусь тебе.

Я удивлённо качал головой, не узнавая свою подругу. Где теперь была та чистая душа? Где был ее редкий и оттого столь дорогой мне смех? Если что–то и осталось, то айна спрятала это так глубоко, что не найдешь. Люди Гутфрита не просто уничтожили наш с Айной дом. Они очернили ее душу. Заставили желать мести.

Но подруга была права. Её план мог и сработать, если сделать все грамотно.

— Даже если получится, ты будешь жить в доме, где бывает много мужей, — предостерёг я. — И ты хороша собой. Кто–то может соблазниться, а тебе…

— Нельзя ни с кем возлегать, если хочу сохранить дар вороньих снов, — оборвала меня Айна. — Придумаю что–нибудь. Болезнь или проклятье. Или уродство…

— Кажется, ты плохо понимаешь опасность.

— Люди суеверны, — отрезала Айна. — Я знаю, как задурить людям голову. В храме же служила. Кроме того, мой дар не принёс мне ничего хорошего. Ни пользы, ни предупреждений. Даже тогда, когда это было по–настоящему нужно. Однажды я буду готова с ним расстаться.

Я взглянул на подругу в упор.

— Уверена? Сейчас в тебе говорят боль и отчаяние. Подумай хорошенько, Айна. Назад дороги не будет.

Девушка насмешливо фыркнула.

— Не смотри на меня так, словно готов немедленно избавить меня от этого бремени. Я знаю, что мы друг к другу чувствуем. Сложись всё иначе, я бы уже давно стала твоей женщиной. — Она подалась вперёд, и мы едва не столкнулись лбами. — Будущее переменчиво. Я понимаю, что сейчас от Айны с даром толку больше, чем от Айны–женщины Хинрика. Быть может, я смогу предвидеть что–то важное и помочь тебе в мести. Но, буду честна: бремя дара слишком тяжело. Дело не только в том, что я не смогу завести семью. Здесь… Всё гораздо сложнее. Я не знаю, как это объяснить. Весь мир для меня другой. Так было с самого рождения. Сложно знать больше, чем доступно остальным. И ещё сложнее, когда эти знания приходят внезапно и без спроса.

Я вложил вёсла в уключины и прикоснулся к сложенным на коленях рукам подруги.

— Ты не представляешь, как я благодарен тебе за стойкость. Как решишь, так и будет, и я стану уважать твою волю. Ты свободная женщина, Айна. Теперь точно свободная.

Она рассеянно кивнула.

— Сейчас я ничего не буду решать, не время. Сперва переправь нас на сушу.

Я снова взялся за вёсла и сверился с солнцем. Немного отклонились, но ничего страшного, наверстаем. Только сейчас я осознал, что так и не успел рассказать Айне о своём происхождении. Она знала, что я намерен мстить, но думала, что только за Гутлог и остров. Я должен был рассказать ей всю правду, но сейчас, когда она собиралась отправиться на службу к конунгу, не был уверен, что это разумно. Айна была умной девицей, но всегда мог найтись кто–то посмекалистее. Самый простой способ защитить близких от моей тайны — не посвящать их в неё.

Мы долго молчали, лишь плеск волн да ветер шумели в ушах. Небо прояснилось, и я отчётливо увидел тёмную полосу суши.

— А если не получится стать служанкой? — спросил я и налёг на вёсла. Близость города подбодрила меня и придала сил. — Что тогда?

— Тогда я всё равно буду ближе к конунгу, чем ты в своём Бьерскогге. Стану собирать новости и ждать тебя.

— Хорошо. Найди на дне моего мешка кошель и возьми половину денег, — распорядился я. — Этого хватит, чтобы прожить несколько лун в тепле и уюте. Не хочу, чтобы ты ночевала в свинарнике.

Айна порылась в моих вещах, выудила кошель и, открыв его, охнула.

— Сколько серебра! Откуда у тебя?

— Наследство Гутлог. Ты унесла со Свартстунна ценные травы, а я — деньги. Бери половину. Одно дело делаем, всё должно быть честно.

Подруга не стала спорить. Пока я правил к берегу и выискивал подход поудобнее, она мудро разделила свою долю на несколько частей и рассовала в разные места пожитков. Часть в маленький мешочек на шее под одеждой, другую — в поясную сумку, третью — в котомку. Ей деньги точно пригодятся: помимо платы за ночлег ей придётся покупать посуду и недостающие травы для снадобий. А я… На что мне тратить деньги, если застряну в Бьерскогге?

Я уже видел крыши Фисбю, когда Айна внезапно вздрогнула и побледнела. Глаза её закатились, плечи затрясло. Опять видение. Я бросил вёсла, схватил её за руки, потянул к себе и крепко обнял: после озарения на неё накатывала слабость, и она переставала ориентироваться. Не самый удобный момент, когда кругом вода.

— Эй! — позвал я, когда она перестала содрогаться. — Как ты?

Айна моргнула несколько раз, ее взгляд снова стал осмысленным, и она раздраженно отодвинулась от меня.

— Нам нельзя в город, — коротко сказала девушка. — У меня дурное предчувствие.

— Что ты видела?

— Не видела. Слышала. Звон железа, треск огня и много криков.

— Звучит, как пожар в кузне, — усмехнулся я.

— Послушай же! Я серьёзно! Лучше не заходить в город.

Айна и правда выглядела напуганной. Я ещё раз внимательно оглядел землю. Фисбю располагался в небольшой бухте, окружённой отвесными скалами с севера и юга. Город втиснулся в небольшой промежуток, где берёг был пологим: только отсюда и можно было выйти в море.

— Не получится, — отозвался я. — Но можем пристать к берегу подальше от пристани и попробовать обойти город по окраине. Оттуда в лес. Там есть где заночевать. Я немного разведал эти места.

Айна всё ещё колебалась.

— Другого выхода нет, — сказал я. — Скалы тянутся на север до самого Бьерскогга, я не смогу нас высадить.

Девушка прикрыла глаза, словно спрашивала ответа у богов. Но, видимо, ничего не услышала.

— Ладно. Но на улицы не идём. Мне не по себе.

Спорить с ней я не стал. В конце концов, дар следовало уважать. Если она чего–то страшилась, то постараемся этого избежать. Я принялся грести к северной части берега — там сушились вытащенные из воды лодки, стояли высокие рамы с сетями. Рыбацкая часть. Как раз для посудин вроде нашей.

Мы были уже совсем рядом, когда Айна взмахом руки привлекла моё внимание.

— Ты видел этот корабль, когда был в Фсибю? — спросила она и указала на небольшое судно с убранным парусом.

Я лишь смог разглядеть, что полотно было белым. Добротный корабль, украшенный скромной, но изысканной резьбой. Хозяин явно был богат, но не желал демонстрировать это первому встречному. Или же ему просто было незачем. Носовую фигуру сняли, чтобы не пугать духов этой земли, так что я даже не сумел понять, был этот корабль сейчас торговым или боевым.

— Нет, раньше его здесь не было, — ответил я. — Может, торговцы из Сверланда?

— Вряд ли. У них корабли сильно больше. На этот влезет не больше двадцати воинов.

Наше дно заскребло по мелкой гальке. Я снял вёсла, спрыгнул в воду и руками затащил нашу лодку на берег. Айна собрала все сумки, и я помог ей выбраться. А затем оттащил посудину к остальным лодкам.

Айна встревоженно глядела на корабль. Я поискал глазами щиты — обычно воины наносили на них символы ярлов, которым служили. Но борта были пусты, лишь двое мужей несли дозор. Северяне никогда не оставляли корабли без присмотра.

— Кто бы это ни был, возможно, он здесь надолго, — сказал я.

Охранники о чём–то громко переговаривались, но я не расслышал их слов. Айна передала мне мешок, и мы направились в сторону города, стараясь держаться севера. И всё же корабль не давал мне покоя. Я оставил подругу на тропе, а сам спустился на несколько шагов. Мне пришла мысль использовать рунную вязь сокрытия, но, увы, слишком поздно. Стражи корябля заметили меня.

— Ветер поднимается! — крикнул один из них и помахал мне рукой. — Хорошо, что сюда перебрались!

Второй воин упёр руки в бока и повернулся ко мне спиной. На его плаще я увидел знак волка.

— Ага… — ответил я и попятился к подруге. — Айна, ты была права. Уходим. Быстро!

— Я узнала корабль. Это…

— Тунны.

Теперь я понял, почему у Айны было дурное предчувствие. Корабль принадлежал конунгу Гутфриту.

— Только не беги, — предупредил я. — Просто быстро шагай, словно торопишься домой. И не оборачивайся.

Девушка молча кивнула. Я видел, как напряглась ее спина. Она вцепилась в лямку своей сумки с такой силой, что костяшки побелели.

— Я же видела его на острове. Но была далеко, да и туман тогда не рассеялся… Как не распознала сразу…

— Тихо.

Я вывел нас на самую северную улицу, которая, по моим расчётам, должна была упереться в ворота. Но ошибся. Дорога заканчивалась тупиком, но здесь хотя бы никого не было, и мы смогли перевести дух.

Забравшись на перевернутую телегу, я осмотрелся. Ночь наползла на город. Людей стало больше. Оживление царило в хозяйстве местного ярла — видимо, его жена принимала гостей. Горожане стекались к площади перед домом правителя. Значит, нам точно не туда. Я развернулся и принялся высматривать северные ворота. Открыты, уже хорошо. Значит, нужно свернуть налево, потом до конца улицы и направо, к выходу. В лесу безопаснее.

Я потянулся к ритуальному ножу, чтобы пролить кровь и начертать руны сокрытия. Вязь не сделает нас невидимками, но, быть может, смогла бы отвести людям глаза.

— Эй, вы!

Я подпрыгнул от неожиданности и едва не выронил нож, когда нас окликнул низкий хриплый голос. Айна испуганно отпрянула, вцепившись в котомку. Я медленно обернулся. Перед нами возвышался здоровенный туннский детина, облачённый в дорогой меховой плащ. На поясе красовался украшенный серебром, медью и костяными вставками топор, а на груди на длинной цепи покачивался серебряный символ Всеотца — тонкая работа. Роскошная тёмная борода тунна доходила ему до пояса. Он явно ею гордился — расчёсывал, вплетал в множество косичек серебряных и костяных бусины. Тунн почесал бритый череп и сверкнул глазами.

— А ну слезайте! Живо! — приказал он. — Вы кто такие?

Айна тихо ахнула и спряталась за моей спиной. Я же выступил вперёд, приняв самый невинный и придурковатый вид.

— Мир тебе, воин, — улыбнулся я. — Мы путники. Отправились было на Свартстунн, чтобы получить благословение на свадьбу, но…

— А, видали там всё, значит, — печально отозвался тунн. — Путники, говорите? И когда были на острове?

— Сегодня. Только что вернулись, добрый человек. Жрицы нас не пустили, — солгал я. — Видать, неподходящее время для бесед с богами.

Тунн усмехнулся в усы.

— Тогда вы пойдёте со мной.

Улыбка сползла с моего лица.

— Мы чем–то провинились, почтенный?

— Со мной пойдёте, я сказал. — Тунн двинулся на нас, положив руку на топорище. — Не глупи, мальчишка. И девицу свою уйми. Я отведу вас к конунгу Гутфриту.

Глава 22

Айна вцепилась мне в руку с такой силой, что я поморщился от боли.

— Прости за вопрос, почтенный, — я тщательно подбирал каждое слово, стараясь не нарваться на драку. — Но зачем конунгу разговаривать с такими, как мы?

Бородач взглянул на Айну поверх моего плеча и внезапно расхохотался.

— В штаны что ли наложили? Гутфрит празднует. У него великая радость — родился долгожданный сын! Всех в городе созывают на пир. — Он перестал улыбаться и внимательно на меня уставился. — А ты чего напрягся–то, парень? Есть что скрывать?

Айна накрыла мою ладонь своей и выступила вперёд.

— Прости, уважаемый, — мягко сказала она и подошла к бородачу. — Время нынче неспокойное, да и места эти сейчас недружелюбные. Мы всего лишь осторожничаем.

— Как вас звать, юнцы?

— Я Хинрик, а это моя спутница Айна.

Воин кивнул на мой топор.

— Славное оружие. Где взял?

— Подарок от хорошего человека.

— И как ты его добыл?

— В поединке, — улыбнулся я.

Бородач уважительно хмыкнул.

— Тогда, выходит, и пользоваться им умеешь?

— Немного.

— Это хорошо, — важно прогудел бородач и протянул мне руку. — Я Ульф Борода. Служу Гутфриту Седому. И он зовёт всех на праздник. Идём же!

Мы с Айной переглянулись, и она уверенно кивнула. Этот Ульф поймал нас в ловушку. Отказаться от приглашения означало нанести серьёзную обиду хозяину. Будь я один, попробовал бы незаметно улизнуть, но жизнью Айны рисковать не хотел. Девушка решительно взяла меня за руку.

— Конечно, мы будем рады поздравить конунга, — улыбнулась она. — Правда, у нас нет для него даров.

— За это не бойтесь, — отмахнулся Борода и жестом поторопил нас. Мы вышли на улицу, что прилегала к площади. — В такие радостные праздники конунг сам одаривает верных слуг. А вам достанутся добрая еда и крепкое пиво.

Солнце почти закатилось. Я слышал скрип закрывающихся ворот. Проклятье, нам отсюда не выбраться. Это из Эрхелла можно было уйти ночью по берегу, но в Фисбю пришлось бы карабкаться по отвесным скалам. Не город, а темница. Айна, видимо, пришла к тому же выводу, поэтому, когда мы чуть отстали от Бороды, шепнула мне на ухо:

— Ведём себя тихо. И на рассвете сразу уходим.

Главное — спокойно пережить ночь.

— Говор у вас местный, — сказал Ульф, когда мы подошли к площади. — Из Фисбю?

— Нет, мы из лесов, — снова солгал я. — Обычно и не выходим к городам, и так всего хватает. Но тут дело важное.

— Ага, — кивнул бородач.

Айна нервно сглотнула, и я дёрнул её за рукав. Пусть держит себя в руках. Я понимал, что она была напугана, да и мне было не по себе от близости врага. И всё же пойти на праздник следовало. Я хотел познакомиться с этим Гутфритом, узнать его. Увидеть людей, которыми он себя окружил, понять его мысли. Мудрая Гутлог всегда говорила, что врагов нужно знать лучше, чем самых близких друзей, и она была права. Мне требовалось выяснить о конунге всё.

На площади царило оживление. Людей было так много, что часть пира вынесли на улицу — все не поместились в чертогах ярла. Я узнал нескольких горожан и даже заметил молчаливого лодочника, который вёз меня на Свартстунн. От этих лучше держаться подальше. Как бы не разболтали лишнего.

Ульф резко обернулся к нам и вдруг застонал, схватившись за шею.

— Свиные яйца! Оооох!

Я метнулся к нему, ожидая чего угодно. Например, стрелы, торчащей из горла. Но воин был жив, и весьма щедр на брань.

— Что с тобой? — спросил я, поравнявшись с ним.

— Шею продуло, — отдышавшись, признался воин. — Не закутал, как вышли в море. Теперь мучаюсь.

Айна протянула к нему руки.

— Позволишь, почтенный?

— Она умеет врачевать, — добавил я.

Умница. Её умения могли были полезны и могли расположить к себе, но и злоупотреблять этим я опасался. Хорошенькая травница могла быть слишком большим соблазном, и из свободных людей мы в любой момент могли превратиться в рабов.

Ульф было с опаской отстранился, но Айна мягко улыбнулась.

— Я училась у лесной знахарки, — успокоила она. — Позволь мне посмотреть.

Борода согнул колени, чтобы Айне было проще обследовать больное место. Подруга хрустнула костяшками пальцев и, закрыв глаза, пробежалась руками по его шее.

— Да, надуло, — подтвердила она. — Вон как задубела.

— Ага, пятый день страдаю.

Айна порылась в сумке и вытащила бурый мешочек с травой.

— Это сбор, чтобы унять боль. Завари его кипятком, дай остыть и выпей, разделив на три части. И шею держи в тепле. Лучше меховой воротник накинь.

Ульф смутился.

— Спасибо, девица. Да как–то негоже вас обирать.

— Я ещё нарву, в лесах много чего растёт.

Воин всё же забрал подарок Айны и сурово уставился на меня:

— Хорошая у тебя девица. Ты везунчик, Хинрик. Держись за неё. — Он сгрёб нас в объятия, и я почувствовал, что от него несло пивом. — Теперь вы не только гости конунга, но и мои друзья на этом пиру. Сядете рядом со мной — больше достанется. Устали с дороги, небось. Хоть отдохнёте.

Ещё как устали — я полдня орудовал вёслами, Айна пережила видение и ослабела. Поесть я бы не отказался, но опасался, что начнёт клонить в сон. А спать я этой ночью не собирался.

Подойдя к высокому чертогу ярла, Ульф поприветствовал вышедших на воздух туннов.

— Пиво осталось? — спросил он, подталкивая нас к входу. — Этих молодчиков надо от души накормить. Хорошие ребята.

— Ты как раз вовремя, Борода, — ответили ему с грубоватым туннским говором. — Конунг сейчас будет раздавать дары.

Мы ввалились в длинный полутёмный зал — он был больше дома ярла в Эрхелле раза в три. Оружие пришлось оставить на входе.

В зале пировало не менее пяти десятков людей: воины и горожане, богатые и скромные сидели за длинным столом, уставленным хлебом, мясом и соленьями. Рабыни сновали мимо них с кувшинами и яствами. Стены зала были завешены тканями и шкурами для тепла, на видных местах красовались охотничьи трофеи и оружие. Здесь царил полумрак, и я немного расслабился: никто не разглядит цвета моих глаз и не признает во мне Химмелинга. Но задерживаться здесь не стоило. Тьма была моим другом, но утром я снова окажусь в опасности.

— Кто из них конунг? — спросил я у Бороды, когда люди подвинулись и дали нам рассесться на лавке.

— Скоро придёт. Ты его сразу узнаешь.

Ульф представил нас грозным воинам, и те благодушно поделились с нами угощением. Айна вгрызлась в гусиную ногу с такой жадностью, словно не ела несколько дней. Когда она чувствовала себя хорошо, всегда ела много. И при этом оставалась удивительно худой.

Я ел медленно и пил мало. Осматривался, изучал людей. Хускарлов конунга здесь было всего с десяток. Остальные — местные, некоторых я мельком видел, когда в прошлый раз приходил в Фисбю. Стол и правда оказался щедрым. Все были заняты едой, и на меня почти никто не обращал внимания.

Наконец из задней части дома, где должны были располагаться личные покои хозяев, вышла самая странная процессия, какую мне когда–либо доводилось видеть.

Первой в зал из темноты дверного проёма царственно вплыла божественной красоты женщина, наряженная в заморский шёлк и роскошные меха. Её светлые волосы были убраны в причёску из хитро сплетённых кос и украшены золотыми заколками. На руках звенело множество браслетов, а на пальцах сверкали перстни с драгоценными камнями.

Все гости встали и подняли кружки, приветствуя женщину.

— Ингвилд! — воскликнули они.

— За хозяйку! — вторили голоса туннов. — Будь здорова, Золотая жена!

Я бесстыдно пялился на прекрасную Ингвилд, лишённый дара речи. Казалось, сама богиня снизошла в чертог, и с ее появлением в зале словно стало светлее. Ульф, поймав мой взгляд, лишь усмехнулся.

— Это жена местного ярла, — пояснил он. — Золотая Ингвилд. И она приходится сестрой конунгу. Потому нас так щедро угощают.

Я слышал, что супруга ярла Фисбю была хороша собой, но и представить не мог, насколько. Теперь мне стало понятно, почему верховная жрица отсылала меня прочь от храма, когда Ингвилд приезжала на Свартстунн. Раз она приходилась сестрой конунгу, значит, наверняка многое знала. Судя по тому, как они миловались с Гутфритом, отношения у них были доверительные. Значит, не стоит лишний раз попадаться ей на глаза — может понять, кто я. Айна пнула меня под столом и тихо зашипела. Ревновала что ли?

Женщина подняла украшенный золотом рог.

— Славен день! — чувственным грудным голосом провозгласила она. — Славьтесь, сыны Нейдланда и Туннланда! Славьтесь боги!

Чертог взорвался хвалебными криками. Я с неохотой отвёл глаза от хозяйки, но лишь потому, что шедший за ней человек впечатлил меня даже больше, чем Ингвилд.

Гутфрита называли Седым, хотя на самом деле ему больше подошло бы прозвище Белый. Волосы конунга, брови, ресницы и борода были цвета снега. При этом Гутфрит не казался стариком: он годился мне в отцы. Лицо его было испещрено боевыми шрамами, и тёмные, почти чёрные глаза выделялись на фоне седины особенно ярко. Не знай я, что Гутфрит был человеком, подумал бы, что он из ильвов или другого волшебного народа — слишком уж необычный.

В отличие от хозяйки, конунг одевался неброско, однако на нём красовался длинный плащ из шкур белых волков. Оскалившиеся морды зверей свисали с плеч, застёжка — тоже в виде волчьей головы — скрепляла меха.

— Гутфрит, — тихо шепнул я.

— Ага, — осклабился Борода. — Говорил же, сразу узнаешь. Конунгу давали много прозвищ за его деяния, но он предпочитает оставаться просто Седым. Не любит показывать власть и богатство, но щедр к тем, кто ему верен. За это мы его чтим.

Объясняя мне это, Ульф казался невероятно гордым. Айна, увидев конунга, смертельно побледнела, пересела в конец стола и спрятала нос в кружке.

Вслед за Гутфритом вышли трое мужей, больше всего напоминавших мне колдунов. Но все были разными. В первом я узнал начертателя по характерному плащу, но не смог рассмотреть его лица из–за надвинутого на самый нос капюшона.

Позади рунного колдуна шёл странный муж в светлом балахоне, подпоясанном простой верёвкой. Он ходил босиком и не носил никаких украшений, кроме простенького деревянного амулета. Голова мужа была странно выбрита на макушке. На благообразном лице блуждала дружелюбная улыбка.

— Это кто такой? — спросил я Ульфа. — Жрец?

— Ага. Гутфрит привёз его с Эглинойра. Его имя брат Освин. Он монах и верит в мёртвого бога.

— Странная вера, — отозвался я. — И зачем он здесь?

— Гутфрит любит познавать новое. Эглины ему интересны, потому что мы хотим захватить их остров. Брат Освин учит его эглинскому наречию и письму, их традициям и порядкам.

— Зачем же монаху это делать, если мы на них нападаем?

Ульф хитро улыбнулся.

— Освин пытается обратить Гутфрита в свою веру в надежде, что тогда мы перестанем воевать.

— Тогда я скажу, что Освин глупец, — ответил я и сделал глоток из кружки.

— Но он нужен Гутфриту, потому что знает всё об эглинах, — назидательно ответил Ульф. — Наш вождь мудр и хитер.

Я слушал бородача вполуха, потому что во все глаза пялился на последнего из троицы. Смуглокожий, он носил на голове цветастый тюрбан, а облачён был в расшитый золотыми нитями халат.

— А кто тот южанин?

— Мы зовём его Шасиром, потому что полное имя не выговорить. Он путешественник с юга Сарской империи. Шасир — учёный муж и лекарь. Он умеет читать звёзды и ведёт записи о наших землях. Конунг тоже учится у него. Шасир много знает о краях, что расположены далеко на юге. — Бородач понизил голос и пьяно икнул. — А ещё он умеет заклинать животных. Как–то при мне натравил на оскорбившего его торговца змею.

— Значит, Гутфрит хочет отправиться и на юг? — предположил я.

— Возможно. Мир большой. Наш вождь готов на всё, чтобы укрепить север.

Когда приветствия стихли, конунг поднялся к трону ярла. Служанка тут же поднесла ему рог с пивом, и Гутфрит поднял его.

— Добрая весть застала меня на пути домой, и мы славим почтенную Ингвилд за доброту и гостеприимство! Боги даровали мне сына, второго наследника и продолжателя рода. Слава им за то, что даровали мне потомка!

— Слава богам!

Я присоединился к восхвалениям, чтобы не вызывать вопросов. Гутфрит знаком призвал к тишине.

— Я славлю свою жену — почтенную Келду. И я славлю вас, мои верные люди! Боги повернулись к нам, и я вижу много добрых знаков. — Конунг обвёл длинный стол тяжёлым взглядом. — Когда мой брат женился на Эйстриде, мы надеялись, что это поможет спасти Туннланд. Наши почвы оскудели, зверь ушёл из лесов. С юга огрызались племена шоров и юхри. Наша земля больше не могла нас прокормить. Сотни и тысячи ушли в Нейдланд. Самые отчаянные бежали на острова. Мы слабели. Вы ещё помните те мрачные времена?

Воины–тунны молча кивали.

— Но конунг Вальгард помог нам, — продолжил Гутфрит. — Он выдал Эйстриду за моего брата. Одарил наш род кровью самих богов, а мы построили для него корабли. Мы объединили земли и получили надежду. Но ненадолго. Я потерял брата. Потерял племянника. Не стало Эйстриды. Лишь Сванхильд — последняя из Химмелингов — осталась жива.

Воины тихо загудели, вознося почтение мёртвым. Конунг продолжал.

— Тогда я поклялся, что завершу начатое своим братом. Я объединю туннов и нейдов, и этот союз будет священным в глазах богов. Поэтому сегодня я пришёл к вам с ещё одной благой вестью. Свадьба Сванхильд и моего старшего сына Ивера, — он кивнул на молодого темноволосого мужчину, что сидел за нашим столом ближе к трону ярла, — состоится в день осеннего равноденствия. Наши земли снова будут объединены кровью!

Его голос утонул во всеобщем ликовании. Я поднял кружку и, выкрикивая поздравления уставился на Ивера Гутфритссона. Парень отчаянно старался выглядеть полной противоположностью отцу. Он был старше меня лет на пять, высок и хорошо сложен, двигался как воин. Одевался сплошь в чёрное. И ещё он был красив — той самой красотой, какую любили женщины. Не будь моя сестра заложницей обстоятельств, я бы сказал, что Сванхильд повезло с женихом. Но самого Ивера эта новость, казалось, не обрадовала. Он блуждал глазами по залу и задерживал взгляд на каждой мало–мальски симпатичной женщине. Ни одна не вызвала у него интереса, пока он не заметил Айну. Когда их глаза встретились, он почтительно кивнул и улыбнулся.

— Вон он, Ивер Чёрный, хотя мы зовём его Красоткой, — хихикнул Борода. — Только никогда не называй его так в лицо. Он сразу свирепеет и хватается за оружие.

Я стиснул зубы — больно много внимания Красотка уделял моей подруге. Но тут же взял себя в руки. Нужно думать о мести. Если Гутфрит здесь, то и моя сестра с ним? Тогда я могу попробовать выкрасть её.

— А где же сама Сванхильд? — осторожно спросил я у вконец захмелевшего Ульфа. — Она покажется?

— Нее, здесь её нет. Она уж на пути в Маннстунн, будет готовиться к свадьбе. Мы их высадили в Эрхелле и отправили с отрядом, а сами направились на север. Конунг хотел повидаться с роднёй в Фисбю.

Как же меня бесило, что я опоздал всего на несколько дней. Догнать не сможем. Слишком далеко.

— Теперь я раздам дары в благодарность за вашу верную службу! — объявил конунг и уселся на троне ярла, расправив шубу. Ингвилд щёлкнула пальцами, и слуги поднесли Седому богато украшенный ларец.

Гутфрит назвал несколько имён, и воины, сидевшие рядом с нами, поспешили к господину. По одному они поднимались к трону, конунг благодарил их и даровал одну из драгоценностей из ларца. Первому достался перстень с прозрачным камнем, второму — серебряная чаша для вина, третий получил пару серёг.

— Подари жене или продай, — напутствовал Гутфрит. — И восславь Всеотца.

Воины кланялись и возвращались к трапезе. Наконец очередь дошла и до моего разговорчивого спутника.

— Ульф Борода! — позвал конунг. — Иди сюда, пьяница.

Покачиваясь, воин выбрался из–за стола и на нетвёрдых ногах доплёлся до Седого. Попытался поклониться, но едва не рухнул конунгу под ноги, вызвав приступ хохота у остальных.

— Тебе стоит меньше пить, Борода, — укоризненно покачал головой конунг и вытащил из ларца массивный серебряный браслет. — Но ты один из лучших воинов и верно служишь мне много лет. Прими же этот подарок в знак моего уважения.

Ульф принял дар обеими руками и расчувствовался. Даже всхлипнул, кажется.

— Славен день, когда ты принял меня, Седой, — смахнув слезу, обратился он. — Пусть боги даруют тебе многие годы правления.

Воины снова подняли кружки, восхваляя конунга. Ульф наклонился к самому уху Гутфрита и что–то быстро прошептал, ткнув пальцем на меня. Гутфрит нахмурился.

— Эй, парень! — позвал он. — Подойти сюда. Я хочу взглянуть на тебя.

Глава 23

Я бросил взгляд на Айну. Девушка едва заметно покачала головой. Что она предлагала мне делать? Отказаться от приглашения самого конунга? Это глупость. Навлечём ещё больше подозрений.

Выбравшись из–за стола, я направился прямиком к трону, мысленно похвалив себя за решение пить поменьше. И едва я приблизился к Гутфриту, тот похлопал Бороду по плечу.

— Ты свободен, Ульф. Иди праздновать.

— Я… Пожалуй сперва… Отолью. Славься, вождь!

Гутфрит скользнул взглядом по спине удаляющегося хускарла и уставился на меня.

— Как твоё имя, юноша?

— Хинрик, почтенный.

— Ульф сказал, сегодня ты был на Свартстунне.

— Верно, — кивнул я.

— Что ты там видел?

Я всего на миг помедлил, соображая, какая ложь прозвучит правдоподобнее.

— Я был с подругой. Но нас не пустили на остров, почтенный, — я легко поклонился. — Жрицы сказали, что не принимают просителей. Пришлось почти сразу отчалить обратно.

— Что ты видел?

Я пожал плечами.

— Кажется, у них был пожар. Ветер нёс пепел и пахло гарью.

— И жрицы ничего тебе не сказали? — продолжал допрашивать конунг.

— С чего же им передо мной отчитываться, почтенный Гутфрит? — Приняв лихой и придурковатый вид, я улыбнулся. Пусть лучше считает меня простаком. — Я всего лишь парень из леса, а не важный ярл. Девица моя очень чтит богов. Хотели сперва спросить позволения жриц на свадьбу. Но ничего, попробуем в другой раз. Время до осени ещё есть.

Гутфрит сверлил меня внимательным взглядом и почти не моргал.

— Значит, жрицы никого не принимают, — задумчиво сказал он и отпил немного пива из рога. — Хорошо. Ты воин? Ульф сказал, у тебя дорогой топор.

— Я учусь сражаться. Но воином бы себя не назвал.

— Тогда ты богач?

— И снова нет.

— Однако носишь оружие, достойное самого ярла. — Гутфрит жестом велел служанке поднести мне кружку. — Интересный ты юноша, Хинрик. Расскажи, как получил свой топор.

Я давно придумал правдоподобную ложь про топор Вигдис. Раскрывать её имя было нельзя, по крайней мере конунгу, который знал воительницу лично. Поэтому любопытным незнакомцам я рассказывал две байки на выбор. В первой я спасал жизнь заблудившемуся и нарвавшемуся на дикого кабана путнику, который отблагодарил меня столь ценным подарком. Но для Гутфрита приберёг вторую.

— Гордиться нечем, почтенный. Скучная история. Просто однажды я сразился с прежним хозяином этого топора и победил. Дрались не насмерть, да и он был мертвецки пьян. Со стороны того воина было опрометчиво ставить на кон такую ценность.

— Но закон поединка суров, — кивнул конунг. — Что ж, боги явно тебе улыбаются, Хинрик. Откуда ты?

— Из глухих лесов, что в Бьерскогге.

Гутфрит хмыкнул.

— А держишься так, словно жил в городе. И говор у тебя не северный.

— Мои предки когда–то жили в большом поселении на юге Нейдланда, — объяснил я. — Но почти ничего мне не рассказывали о тех временах. Наверное, потому и говор такой.

Гутфрита, казалось, это убедило.

— Не думал перебраться ближе к людям? — внезапно спросил он.

Я смутился.

— Зачем бы мне это делать, почтенный?

Конунг улыбнулся.

— Затем, что ярлам и конунгам нужны воины, а кораблям — люди. Неужели ты не хотел бы заработать на жизнь? Я знаю несколько ярлов, которым нужны люди для походов и защиты земель. Они платят за верность почти так же щедро, как я.

Впору было расхохотаться, но я сдержался. Подумать только, мой враг, мой злейший враг пытался затащить меня на службу. И я бы непременно согласился, но сперва должен был найти Ормара и закончить учёбу. Без рун третьего ряда мне не одолеть ни Гутфрита, ни его жрецов, ни воинов. Я мог бы броситься на него сейчас, но понимал, что меня оттащат и убьют быстрее, чем успею сосчитать до трёх. Нет, нужно быть терпеливым. Боги любят отчаянных, но ещё сильнее они ценят умных.

— Можно подумать об этом ближе к зиме, — улыбнулся я и поднял кружку в знак уважения. — Но сейчас мне нужно вернуться домой. Уже почти лето, много дел по хозяйству.

Гутфрит кивнул.

— Понимаю. Ты интересный собеседник, Хинрик. Почему ты меня не боишься?

«Потому что я не должен бояться того, кого хочу убить», — подумал я, но озвучил иное.

— Все мужи, что сидят за столом, уважают и чтут тебя, конунг. Они считают тебя достойным человеком, и я сам видел, как ты благодарил их за верность. А зачем же мне бояться разумного человека, которому я не делал зла?

Седой тихо засмеялся, отдал служанке рог и снял с запястья тонкий серебряный браслет в виде змея с двумя головами.

— Я передумал, Хинрик. Не нужно тебе идти служить ярлу. Я сам готов взять тебя в своё войско. Ты мне понравился, юноша. Бесстрашный, но с головой. Если будешь при правильном вожде, добьёшься многого. — Он протянул мне браслет. — Возьми. Как закончишь дела дома, приходи в Маннстунн. Найди мой дом и покажи хускарлам этот браслет, они его узнают. Тогда я приму тебя на службу. А если не захочешь, то оставь себе. Это будет моим подарком на твою свадьбу. Всякому достойному мужу нужна хорошая женщина. Свою девицу ты уже нашёл.

Я замялся, не решаясь брать подарок.

— Это слишком щедро, вождь.

— Сегодня я добр. Не отказывайся от даров, когда их предлагает тот, кто могущественнее тебя. Ну же, Хинрик, бери в знак моего расположения.

Я принял подарок и поклонился.

— Благодарю, конунг.

Гутфрит залпом допил содержимое рога и поднялся с трона.

— Я устал от шума. Празднуй, Хинрик, но людям моим не груби — они этого не любят.

Он взял красавицу Ингвилд под руку и направился в заднюю часть дома. За ним последовали все его жрецы. Интересно, как они уживались друг с другом, если каждый верил в своих богов и хотел оказать влияние на Гутфрита? Наверняка его окружение — та ещё змеиная яма.

Я глядел им вслед и втайне радовался, что всё же осмелился прийти на пир. Узнал много о вожде туннов, увидел его людей. Выяснил, что у Гутфрита есть свой начертатель. Разузнать бы ещё, кто он и что умеет. Решив аккуратно уточнить это у Бороды, я развернулся, чтобы вернуться за стол.

К моему удивлению, треть пирующих разошлась. Кто–то спьяну повалился прямо под стол, остальные, судя по шуму на улице, вышли проветриться. Остальные лениво заливали в себя остатки пива — не пропадать же добру. Ульф Борода заснул прямо за столом — от его храпа тряслись стены чертога. Ушли и несколько хускарлов, включая Ивера Гутфритссона.

И я не видел за столом Айны. Неужели она так испугалась, что решила сбежать в самый разгар пиршества? Спрятав браслет Гутфрита в карман, я направился к выходу.

Ночь дохнула на меня холодом. Повесив топор на пояс, я плотнее запахнул плащ. Ну и где мне её теперь искать? Ворота были закрыты — значит, Айна не могла уйти из города. Я решил пойти на площадь и поспрашивать у местных, не видели ли они мою спутницу, но меня отвлёк хохот, донёсшийся с заднего двора. Наверняка продолжали пьянствовать. Я уже почти вышел к площади, когда позади меня раздался сдавленный женский крик и отборная брань.

— Отпусти, я сказала!

Айна! Я затормозил и развернулся так резко, что сапоги по щиколотку вошли в дорожную грязь. Крик стих, и это пугало ещё сильнее. Повинуясь порыву, я выхватил топор и помчался во двор.

Кто–то пытался меня остановить, едва я влетел в ворота, но я, даже не взглянув на него, вывернулся из хватки и побежал дальше, перехватив оружие крепче. Мне было плевать, что я сейчас мог пролить кровь в доме хозяина. Айна не для того пережила весь тот ужас на Свартстунне, чтобы попасться им в руки.

Возня и правда доносилась из конюшни. Перепрыгнув через кучу сваленного мусора, я пинком выбил дверь и ворвался туда. Их было здесь четверо: трое мужей и Айна. Только силуэты в полумраке, но я их узнал.

— Не тронь её! Убью! — рявкнул я и лишь затем увидел, что Айну схватил сам Ивер Гутфритссон.

Айна воспользовалась моментом, пнула сына конунга по ноге и попыталась подбежать ко мне, но её схватил один из воинов, что сидели на пиру за столом ближе к трону. Все молоды, один и вовсе мой ровесник. Наверняка дети хускарлов Гутфрита.

Ивер наградил меня ледяным взглядом и фальшиво улыбнулся.

— Выходит, девка не врала. Защитник пришёл.

— Отпустите её. По–хорошему прошу, — предупредил я.

Ивер выпрямился, расправил плечи, кивнул второму другу и выставил руку. Тот протянул ему топор.

— Знаешь, кто я? — спросил он.

— Ага.

— Ты посмел поднять на меня оружие, — тихо прошипел сын конунга, медленно надвигаясь на меня. — Угрожал мне смертью. Но отец учил меня быть терпимым к идиотам вроде тебя. Я готов простить эту дерзость, если ты извинишься и уползёшь отсюда на коленях. А мы продолжим.

Я взглянул на Айну через его плечо. Она была смертельно бледна от испуга, но, поймав мой взгляд, яростно замотала головой.

— Не делай этого, Хинрик! — взмолилась она. — Их трое… Не одолеешь.

Но взывать к разуму было поздно. Ярость застелила мне глаза.

— А отец не учил тебя, что нужно с уважением принимать отказ свободной женщины? — Я шагнул навстречу сыну конунга. — Не учил, Красотка?

Едва я произнёс это прозвище, лицо Ивера перекосило от гнева. Его подручники замерли на миг, а затем тот, что удерживал Айну, тихо вздохнул.

— Тебе конец, парень, — проговорил он, косясь на меня.

Ивер замер, сжав свободную руку в кулак. Видать, крепко я его задел. Борода был прав. Но я на то и рассчитывал. Гутфриттсон сделал ещё несколько шагов и остановился на расстоянии вытянутой руки от меня. Топор он опустил.

— Вижу, ты много обо мне выяснил, — вкрадчиво сказал он и холодно улыбнулся. — И раз ты знаешь моё прозвище, наверняка тебе сказали и о том, что я вызываю обидчиков на поединок.

— О, мне много чего о тебе наговорили, — осклабился я, предоставив Иверу самому гадать, какие слухи о нем ходили между воинов. — Зачем откладывать бой? Я свободен прямо сейчас.

Я расставил руки в стороны, словно приглашал дорогого гостя в дом. Ивер взглянул на меня и нахально фыркнул. Но я заметил, что его глаза были холодны и осторожны. Вся бравада предназначалась для дружков. Что ж, мне попался сложный противник.

— Бой насмерть, — провозгласил Ивер. — Впрочем, ты всё равно покойник. Но я окажу милость и вложу в твою руку оружие, чтобы Всеотец принял тебя в своём пиршественном чертоге. И когда я убью тебя, сделаю твою девку своей рабыней в Маннстунне. У меня уродливая невеста, а твоя юхранка скрасит мою грусть.

Я пожал плечами и кивнул в сторону выхода.

— Планов–то сколько, поди ты. Сразимся под небом и звёздами.

Ивер кивнул и обратился к своим дружкам.

— Будете свидетелями. Поклянитесь именем Урсига, что расскажете правду при любом исходе.

— Клянусь Урсигом.

— Клянусь.

— И девка тоже пусть принесёт клятву. — Он уставился на Айну яростным взглядом. — Ну, говори!

— Да обрушит Урсиг кару на твою дурную башку, — прошипела подруга.

Следовало отметить, правила поединка Ивер Гутфритссон соблюдал со всей ответственностью. Видать, сражаться за нанесённые оскорбления ему и правда было не впервой.

Мы вышли из конюшни, и мне на нос упала капля. Дождь. Земля во дворе размокла и превратилась в жижу. Ноги скользили. Мда, не в мою пользу всё складывалось. Впрочем, Иверу тоже придётся несладко.

Подручные Гутфритссона остались возле конюшни, с ними и Айна. Хватку на её плечах они ослабили, но всё равно держали надёжно.

— Никаких щитов, — предупредил Ивер. — Только железо.

Я кивнул.

— И никаких рун. Без колдовства.

— Договорились.

Я тут же шарахнулся в сторону, потому что этот ублюдок рванул на меня, точно бешеный лось. Я уклонился вбок и резко развернулся, его топор пролетел в ладони от моего плеча. Ивер был быстр. Гораздо быстрее меня.

Значит, нужно сделать грязь его врагом.

Я принялся уворачиваться от его яростных ударов. Ивер танцевал вокруг меня с топором наперевес и осыпал ударами. Он был быстр, но не так силён, как я. Если поймаю удачный момент, мой топор его догонит. По макушке раздражающе долбил дождь, струи воды застилали глаза. Пока я просто уворачивался, заставляя его злиться ещё больше. Чем злее противник, тем больше шансов, что ошибётся.

Ивер снова метнулся ко мне, замахнулся невысоко, от пояса, целясь мне в брюхо. Тело отреагировало быстрее разума — я отскочил в сторону, но нога заскользила, и я рухнул на одно колено, чтобы не потерять равновесие.

Сын конунга развернулся, взметнув ногами фонтан грязи, и, крепче перехватив мокрое древко топора, направился на меня. Под таким дождём оружие всё равно скользит в руке, какую оплётку ни делай. Я попытался подняться, но ноги снова разъехались в грязи, и я рухнул на землю и едва успел откатиться, когда в место, где ещё миг назад была моя голова, вонзился топор.

Я развернулся, выплюнул грязь и со всей силы пнул Ивера по ногам, даже не видя, куда попал. Он возмущённо взвыл и тоже упал. Я откинул грязные и мокрые волосы со лба и метнул взгляд на Айну. Друзья Ивера были настолько поглощены боем, что ослабили хватку на её плечах. Этого хватило.

Айна резко подалась вперёд, чуть сама не рухнула в жижу, но, тут же подобрала юбку и с криками помчалась в сторону дома ярла. Двор был большой, дождь шумел так, что застилал собой все звуки. И всё же она вопила так, что не услышать было нельзя.

— Убивают! — орала Айна. — Сюда! Все сюда!

Один из друзей дёрнулся было за ней, но Ивер криком остановил его.

— Ты свидетель! — рявкнул он, поднявшись из грязи. — Смотри и запоминай! Я убью его честно, и ты подтвердишь!

Я вскочил на ноги — на этот раз старался вставать плавнее, чтобы снова не поскользнуться. Ивер уже оказался возле меня. Он замахнулся от плеча, по широкой дуге. Я согнул колени, развернулся на полкорпуса, в последний момент подбросил топор и взял обратным хватом, чтобы врезать ему под рёбра. Убивать его было нельзя — Гутфрит сам меня вздёрнет за такое. Не сегодня. Не сейчас.

Я направил конец древка ему в грудь, но в этот миг Ивер поскользнулся и налетел на рукоять точнёхонько лицом. Раздался хруст. Ивер взвыл, как раненый кабан, выронил топор и закрыл окровавленное лицо руками. Я тут же опустил оружие и отшатнулся. Ивер Гутфритссон с воем рухнул ничком в грязь и едва в ней не захлебнулся.

Проклятье. Я бросился к нему, присел на корточки и перевернул, стараясь осмотреть рану. С усилием оторвал руки Ивера от лица. Он теперь не выл, но просто стонал, скорчившись посреди двора, как дитя в утробе матери. Я снова откинул волосы со лба и присмотрелся. Ночь и дождь почти не позволяли ничего разглядеть, но кое–что я всё–таки увидел.

Лицо в крови и грязи — пришлось аккуратно вытереть. Нос свёрнут в сторону. Вместо правого глаза Ивера — тёмное месиво.

Со стороны ворот послышались крики и топот множества ног. Люди несли факелы, кто–то зачем–то привёл пса — я слышал его лай сквозь шум дождя. Я аккуратно положил топор на землю, медленно выпрямился и отошёл на несколько шагов от поверженного врага.

Увидел Айну — всё ещё бледная, на лице ни кровинки, она бежала позади Гутфрита. С ним пришло несколько хускарлов. Даже Ульф Борода проснулся и плёлся следом.

— Что здесь происходит? — взревел конунг и двинулся на нас. — Железо! Кто посмел обнажить железо во время пира?

Я расправил плечи и твёрдо взглянул в глаза конунгу.

— Твой сын едва не обесчестил мою женщину, и мне пришлось защищать её. Я оскорбил Ивера, и он вызвал меня на поединок, и, клянусь Урсигом, бой был честным. — Я кивнул на лежавшего в грязи юношу. — Правда, боюсь, Ивер больше не Красотка.

Гутфрит посмотрел на увечье сына — его лицо кое–как оттёрли от грязи. Затем на меня. Я никогда не видел такой ярости.

— В дом! — приказал конунг. — Схватить всех!

Глава 24

Выходившие во двор двери чертога ярла с треском распахнулись. На пороге появилась Золотая жена в окружении слуг.

— Что случилось, брат? — громко спросила Ингвилд, перекрикивая дождь.

— Готовьте ложе для раненого. — Гутфрит жестом поторопил своих воинов и направился к ней. — Позови Шасира. Он нужен.

Хускарлы подхватили стонущего Ивера и понесли в дом. Слуги расступились. Часть бросилась обустраивать место для лечения. Мы с Айной переглянулись.

— Зачем ты это сделал? — прошипела она.

— А ты бы предпочла быть изнасилованной?

— Нет, конечно. Но так бы пострадала лишь я, а сейчас нам обоим могут вспороть глотки за то, что ты покалечил сына конунга. Теперь мы в полной заднице.

Ещё в какой! И это Айна пока не знала, что мне нельзя появляться пред очами Гутфрита при свете дня. Увидит глаза — всё поймёт, и тогда я точно стану покойником. Рука по привычке потянулась к ритуальному ножу на поясе, но я вовремя остановился. Здесь начертатель, он почувствует любое моё колдовство. Конунг не взял бы на службу слабака, а раз так, то и тягаться с ним мне пока нельзя. Я не смогу сделать ничего серьёзного, не проявив себя. Повлиять на Гутфрита у меня бы и так не получилось — наверняка колдун наложил на него множество охранных заклятий. Значит, никаких рун. Ничего, кроме воззвания к Урсигу — великому судье и стражу невинных.

Гутфрит повернулся к нам.

— Этих двоих ведите в зал. — Он указал на нас и уставился на друзей сына. — Нилс. Стин. Вы все видели. И вы расскажете.

Двое хускарлов аккуратно, но настойчиво подтолкнули нас к входу в чертог. Мы не сопротивлялись. Поймав встревоженный взгляд Айны, я кивнул ей.

— Я всё улажу. Не беспокойся.

Правда, сам я в это не особенно верил. Но попытаться стоило. В конце концов, я был прав.

Жилая часть дома оказалась обширной, поделённой на несколько помещений, но мне не удалось толком разглядеть убранство. В одной из комнат стонал Ивер, и я слышал невнятное бормотание на незнакомом языке. Гутфрит был там же — осматривал рану сына. Он лишь мельком взглянул на нас, когда мы прошли мимо, и снова склонился над Ивером.

Зал ожил. Пьяных растолкали, а беспробудно заснувших выволокли вон, чтобы их храп не мешал конунгу. Рабы подбросили дров в очаг и принесли новые свечи. Я попытался отряхнуться, но грязь ещё не высохла, и я лишь сильнее размазал вязкую жижу по одежде.

— Ждите здесь, — распорядился мрачный хускарл и пригрозил нам кулаком. — Вождь приказал не трогать всех вас, пока не выяснится правда, но только дайте мне повод, недоноски.

Я пожал плечами. Айна на полшага отодвинулась от подельников Ивера, и я поменялся с ней местами, чтобы она оказалась от них подальше.

Лишь теперь я смог как следует разглядеть этих двоих помощничков. Нилс был выше, шире меня в плечах и крепче — настоящий гигант, ростом почти что с покойную Вигдис. Лицо круглое, бледное, растерянное. Глаза глядели тупо, словно парень не понимал, где находился.

Стин, напротив, прекрасно осознавал, что происходило. Он сложил жилистые руки на груди и глядел на меня, прищурившись, словно оценивал, насколько я мог быть опасен.

— Ты принёс клятву именем Урсига, — предупредил его я. — Не гневи богов.

— Угадай, от кого мне достанется сильнее: от богов, которых я никогда не видал, или же от вождя, который держит в кулаке мои яйца? — огрызнулся Стин.

Парень выглядел худым и болезненным, почти безобидным, но было в нём что–то опасное. Я пока не мог понять, что именно. Но инстинкты отчего–то подсказывали мне не связываться с ним. Дело было не в богатой одежде, подходившей больше ярлу, а не столь юному мужу. От Стина веяло тьмой.

— Но ты дрался достойно, Хинрик, — добавил он. — Тебя же так зовут?

Я кивнул.

— Почему Ивер так бесится, когда его обзывают Красоткой? — внезапно спросила у него Айна. — Он и правда хорош собой. Подумаешь, насмешничают.

— Его так называют не потому, что он красив. А потому что женоподобен, — пробасил здоровяк Нилс.

Стин укоризненно глянул на друга и, наклонившись к нам, заговорил тише.

— Его застукали, когда он ходил к ведьмам и принимал участие в зейде, — сказал он. — Об этом все знают, но лучше не напоминать.

Мы с Айной недоверчиво вытаращились на них.

— Он зейдмар? Муж, что использует женское колдовство? — опешила подруга.

— Ну, не так чтобы и часто… Но однажды его поймали за руку, — пояснил Стин. — У вас, нейдов, к этому относятся немного проще. Но среди туннов порядки строгие. Жёнам — жёново, мужам — мужнее. Зейд — колдовство женщин. Только они могут есть вороньи ягоды, отделять душу от тела и гулять по мирам. Но и платят за это дорого. У мужей иные занятия и другие ритуалы, куда нет пути жёнам. Таковы наши законы. А колдующий, как баба, бабою становится.

Айна лишь тихо хмыкнула. Я спрятал улыбку. И правда, у нас в Нейдланде прощались некоторые отступления от правил, если боги разрешали.

— Значит, Ивера за это ненавидят? — уточнила Айна.

— Никто его не ненавидит, — отмахнулся Стин. — Но порицают. Потому и Красотка. Ну, был Красоткой. Вряд ли ты убил его, Хинрик, но если Ивер выживет, вот это будет парочка: одноглазый парень и его невеста со шрамом на половину лица.

— Видать, боги решили их уравнять, — отозвался Нилс. — Сванхильд хорошая. Не заслужила такого позорища.

Стин попытался незаметно пнуть товарища по ноге, но я это увидел.

— Не болтай лишнего, болван, — прошипел он. — Мы всё и так в дерьме.

Мы с Айной аккуратно переглянулись. Она кивнула — тоже запоминала всё, что видела и слышала. Может это знание пригодится нам дальше. Но сперва следовало выбраться из этого переплёта живыми.

Я прислушался и заметил, что Ивер перестал стонать. Гутфрит стремительно вышел из тёмного проёма жилой половины. За ним тенью следовал начертатель с живой курицей в руках. Пернатая била крыльями и пыталась вырваться, но колдун держал её крепко. Конунг лишь скользнул по нам взглядом — я не понял, о чём он думал — а затем молча уселся на троне ярла, глядя на колдуна в чёрном.

Начертатель направился к очагу. Присутствовавшие воины наблюдали за ним, да и я не мог оторвать глаз. Встав у огня, колдун одним резким движением выхватил с пояса клинок и полоснул курице по шее. Айна вздрогнула, и я украдкой взял её за руку. Ей, избраннице богов, бояться было нечего.

— О, Урсиг! — возопил начертатель, вытянув курицу над очагом так, что кровь капала на пламя. — Услышь меня, ибо я вещаю от имени конунга Гутфрита Седого! Услышь меня, великий судья, и обрати взор на этот чертог! Прими эту жертву и открой нашему вождю истину. Разверзни рты! Развяжи языки! Яви сокрытое!

Он повторил воззвание к богу три раза, а затем взял маленькую глиняную чашу и сцедил в неё остатки крови. Тушку жертвы он бросил в огонь, и зал наполнился запахом горелых перьев. Взяв чашу обеими руками, начертатель медленно поплыл к трону, продолжая напевать воззвание к богу правосудия. Подойдя к трону, он опустил палец в кровь и начертил на лбу конунга руну Урс. После этого развернулся к нам и повторил то же самое с каждым из нас. А затем выпил остатки жертвы и замер, закрыв глаза.

Пламя в очаге вспыхнуло почти что до потолка. Колдун распахнул глаза.

— Бог дал знак! Урсиг здесь. Суд благословлён.

Гутфрит кивнул. Начертатель вытер окровавленные губы и встал позади трона, почти скрывшись в полутьме.

Конунг обратил взор на друзей сына.

— Нилс, из них троих ты самый бесхитростный. Говори, как всё было, — приказал он. — Но прежде клянись именем Урсига, что расскажешь правду.

Стин нахмурился, но перечить не посмел. Здоровяк шагнул к Гутфриту.

— Иверу была нужна женщина. Из всех, что были здесь, ему понравилась лишь эта юхранка…

Конунг жестом велел ему замолчать и подался вперёд, уставившись на Айну.

— Ты из юхри? Твой Хинрик говорил, вы живёте в северных лесах. Как же ты оказалась в Нейдланде?

Айна открыла было рот, но вдруг резко побледнела. Из её горла раздался лишь невнятный хрип.

— Не лги, девица, — донеслось из тьмы за троном. — Урсиг не даст тебе солгать. Любая ложь превратится в хрип.

Я оцепенел. Проклятье. Начертатель умудрился заколдовать кровь жертвы. Как он успел? Я же внимательно наблюдал за ним, и он не чертил вязь на правду в зале. Видимо, заколдовал жертву ещё в курятнике. Дерьмо! Теперь я могу выдать себя. Мы все под этим заклятьем.

— Я из юхри, — наконец ответила Айна. Отдышавшись, она продолжила. — Мои предки служили конунгу Вальгарду, отцу прославленной Эйстриды. Почти все умерли или погибли. Меня отправили на север, потому что так было спокойнее.

Гутфрит удивлённо приподнял брови.

— Вот как. Значит, ты не рабыня, а вполне себе родовитая и свободная женщина.

— Это так, вождь.

Каждая фраза причиняла Айне невыносимое страдание. Я чувствовал, что она старалась как можно осторожнее выбирать слова, чтобы не дать возможности Гутфриту зацепиться за них и продолжить допрос.

Гутфрит повернулся к Нилсу.

— Тогда, выходит, моему сыну понравилась свободная женщина.

— Да, вождь. Мы не знали, что она пришла с Хинриком. Людей в чертоге было много, мы сидели далеко. Нам никто не сказал. Подумали, что она одна из рабынь хозяйки.

— Но даже когда она отказала Иверу и когда я встал на её защиту, твой сын не передумал! — разъярился я. — Незнание никого не оправдывает! Он попытался взять Айну силой в конюшне, а эти двое ему помогали!

Гутфрит пригрозил мне пальцем.

— До тебя дойдёт, Хинрик. Я хочу услышать Нилса.

Здоровяк закивал.

— Да, так и было. Сперва Ивер предложил девице мёда послаще, угощал. Хинрика за столом не было, он общался с тобой, вождь. Девица приняла ухаживание, и Иверу показалось, что она согласна провести вместе время… Он велел нам держаться позади. Повёл её показывать чертог и двор — она сама пошла с ним. Затем Ивер начал распускать руки. Она не согласилась лечь с ним, он был настойчив. Я видел всё издалека. Потом девица что–то ему сказала, Ивер ударил её и позвал нас, чтобы помогли затащить в конюшню.

Гутфрит перевёл взгляд на Айну.

— Что ты ему сказала?

— Что прокляну его на мужское бессилие, если посмеет до меня дотронуться, — ответила она. — Я же из юхри. На мой народ всегда нападали сверги, тунны и шоры. Мы умеем за себя постоять не только железом. В наших словах есть сила.

— Колдовство юхри сильно, — подтвердил начертатель. — Вполне могла и проклясть.

— Но моего сына это не остановило, — отозвался Гутфрит. — Очень на него похоже.

Нилс кивнул.

— Да вождь. А затем явился Хинрик. Ивер уже был зол и велел ему убираться. Хинрик оскорбил Ивера, и твой сын вызвал его на поединок.

— И как же Хинрик оскорбил моего сына?

— Обозвал Красоткой.

Несколько воинов в зале расхохотались. Гутфрит поднял руку, велев им замолчать.

— Бой был честным?

— Да, вождь. Хинрик одолел и ранил Ивера в честном бою. Мы призвали в свидетели Урсига, как сейчас.

Конунг кивнул.

— Стин. Есть что добавить?

— Нет, вождь. Кроме того, что я плохо разглядел бой. Мешал дождь.

Губы хиляка дрожали, словно он был напуган заклятием правды. Интересно, что он скрывал? Или что хотел скрыть?

— Хорошо. Айна, — обратился к ней Гутфрит. — Тебя же Айной кличут?

— Да.

— Так ты прокляла моего сына?

— Не успела. — Подруга дёрнулась, по её лицу пробежала судорога. — Но собиралась. Вмешался Хинрик.

Конунг тихо рассмеялся.

— Выходит, ты, Хинрик, спас моего наследника. И, быть может, спас весь мой род. Отсутствие одного глаза, полагаю, не мешает заделывать потомство.

Гутфрит поднялся, расправил меха свой роскошной накидки. На меня оскалилась безглазая волчья морда. Айна вцепилась мне в руку, и я поморщился от боли. Конунг принялся расхаживать вокруг трона, поочерёдно глядя на каждого из отмеченных руной. Покружив несколько раз, он устало закрыл глаза и остановился позади трона, облокотившись на спинку руками.

— Итак, я вижу следующее. — Он обвёл взглядом сидевших за столом. — Мой сын Ивер поступил непочтительно и неподобающе. Он оскорбил гостя, едва не обесчестил свободную женщину и нарушил правило не обнажать стали в доме во время праздника. Ивер мой сын и наследник, и именно поэтому я не стану его защищать. Он получил наказание, и его покарали сами боги рукой нашего гостя. Но для него все так просто не закончится. Хинрик, подойди.

Я вышел вперёд, не зная, чего ожидать.

— Да, вождь?

— Моего сына усыпили, и он не может сам принести тебе извинения. Поэтому я буду просить прощения у тебя от его имени. Какую виру, какую плату ты потребуешь, чтобы решить дело миром? Обещаю, и всё тому свидетели, что выполню любое желание.

Я пожал плечами.

— Я защищал свободную женщину. Её оскорбили, не меня. Пусть она и требует виру.

Конунг кивнул.

— Справедливо. Айна, что ты потребуешь? Особенно с учётом того, что я бы предпочёл сохранить сыну жизнь.

Девушка наградила меня тяжёлым взглядом и направилась к конунгу. Поравнявшись со мной, она тихо шепнула:

— Не мешай.

Я не понял, к чему она вела. Встав всего в шаге от конунга, которого так боялась, она холодно улыбнулась.

— Ты сам знаешь, как в этих краях наказывают за подобное. Но он не лишил меня чести, а потому будет жить. Я всё ещё под действием колдовства твоего начертателя, поэтому вот тебе моё главное желание. Не золота я хочу. Не земли. Не крови.

— Тогда чего же?

— Сделай меня служанкой в своём доме в Маннстунне. Хочу оставаться свободной, получать жалование и жить в чертоге конунга. Хочу служить лишь женщинам и помогать им. И если кто–то из твоих людей посмеет ко мне прикоснуться, ты сам отрубишь ему руки. Вот вира, которую я требую. Ты заберёшь меня с собой на своём быстром корабле. И сделаешь это на рассвете.

Глава 25

Айна замолчала. Опустив руки, она пристально вглядывалась в глаза конунга. Я шагнул было к ней, но Гутфрит жестом остановил меня.

— Значит, таково твоё желание, юхранка? И ты готова расстаться с женихом ради того, чтобы служить в моём доме?

— Готова, — кивнула девушка. — У Хинрика впереди много дел, и я ему в них не помощница. Лучше дождусь его в Маннстунне, в тепле и спокойствии.

Гутфрит улыбнулся и перевёл взгляд на меня.

— А ты что скажешь?

— Айна — свободная женщина, она вправе решать за себя сама, — процедил я. — Но я не одобряю её решения. Маннстунн — опасное место.

Я был зол на неё до такой степени, что едва удержался от брани. Как она могла снова так рисковать собой? Неужели думала, что обещание проклясть всякого, кто к ней прикоснётся без разрешения, действительно сможет её защитить? Да, люди боялись проклятий, но многие также знали, что проклятье можно снять. И самый надёжный способ — убить того, кто проклял. Мужчине–колдуну следовало перерезать горло, а ведьм надлежало лишить жизни, не пролив ни капли крови.

Айна пыталась помочь мне, но на деле лишь заставляла меня сильнее переживать. Гутфрит, даже если он окажется мужем чести, не сможет защищать её постоянно. Маннстунн — большой город. Место, где живут иноземцы, воры, убийцы и всё, кому плевать на проклятья. Вера в божественное возмездие не защитит одинокую девушку.

— Я изъявила волю, — громко сказала Айна. — Такова вира, что я требую за оскорбление. Другой не будет.

— Зачем? — тихо шепнул я ей в спину.

Она услышала — плечи дёрнулись, но подруга не обернулась. Гуфрит подошёл к ней, достал нож с пояса и рассёк себе руку.

— Клянусь пред очами Урсига, что исполню твоё желание, — сказал он. — Клянусь кровью, что возьму тебя во служение, буду платить щедро и ценить, как всякого своего слугу. Мы уходим утром. Попрощайся с Хинриком и приходи на пристань на рассвете.

Айна кивнула.

— Да будет так.

Начертатель взмахнул руками, что–то прошептал и вышел вперёд.

— Слова сказаны, клятвы принесены. Урсиг услышал нас.

Гутфрит отпустил друзей Ивера и поманил меня к себе. Пошатываясь, я выступил вперёд. Всё же и мне досталось в драке, но тогда кровь кипела от напряжения битвы, и я не чувствовал боли. Сейчас пришла расплата. Мышцы ныли, ушибы начали болеть. Ноги и руки дрожали от усталости.

— Мой сын повёл себя неподобающе, — тихо сказал конунг. — И он был наказан. Я зол и разочарован, но знай, Хинрик — к тебе у меня нет вопросов. Ивер проиграл. Сказать честно, я даже благодарен за урок, что ты ему преподал. Быть может это собьёт с него лишнюю спесь и напомнит, что он всего лишь сын конунга, а не сам конунг.

— Я переживаю за Айну. — Понизив голос, я шагнул ещё ближе к Гутфриту. Тёмные глаза Седого глядели на меня с пониманием. — Ивер может захотеть отомстить. Прошу, защити её от своего сына.

Гутфрит кивнул.

— Ему будет запрещено оставаться с ней наедине. Твоя девица не промах, но я знаю своего сына — обида делает его жестоким. И проигрывать он не привык.

И за это чудовище он хотел выдать мою сестру. Теперь становилось понятно, почему Сванхильд предпочла стать жрицей браку с Ивером. Но своих мыслей я, разумеется, не озвучил. Однако теперь у меня был серьёзный повод тревожиться за обеих своих женщин. И если одну уволокли насильно, то другая решила добровольно отправиться в пасть к волку. Айна была сильнее Сванхильд — твёрже, сообразительнее, хитрее. Но и в доме конунга наверняка жили отнюдь не простаки.

— Я вернусь за Айной, — пообещал я. — Как только смогу. И рассчитываю увидеть её живой и здоровой.

— У тебя есть моё слово, Хинрик. Я принёс клятву на крови.

— Мне этого достаточно.

— Тогда прощай. Мне нужно к сыну. Если вам негде ночевать, можете разместиться в чертоге.

— Благодарю, почтенный, — кивнула Айна.

Конунг отпустил нас, и мы вышли из чертога на холодный воздух. И лишь когда отошли к противоположному концу площади, я высказал подруге всё, что думал. Она выслушала меня спокойно, холодно — и это взбесило меня ещё сильнее.

— Я же говорила тебе о своих планах ещё по дороге сюда, — сказала она, когда я закончил браниться. — И сделала ровно то, что хотела. Чему ты удивляешься?

Я сокрушённо помотал головой.

— Ты хотела прийти в Маннстунн как чужачка, как травница с севера — без прошлого, без истории. Но сейчас всё будет иначе. — Я вздохнул и уставился на скалы. — Мы привлекли к себе слишком много внимания. Ты обидела сына конунга, а я его покалечил. Он не забудет этого, Айна. Нутром чую, Ивер — не тот он человек, чтобы оставить это просто так. А меня не будет рядом.

Не сбавляя шага, Айна вытащила клинок из ножен.

— Сунется ко мне ещё раз — я не только прокляну его, но и лишу второго глаза, — прошипела она. — Когги — богиня мирных жён. Но я не жрица. Я — не мирная женщина. И я отвечу железом.

Я призвал все силы, чтобы не разъяриться ещё сильнее, и замолчал. Не сговариваясь, мы оба свернули в узкий переулок и отправились к южной части пристани.

— Знаю, о чём ты думаешь, Хинрик, — отозвалась подруга. — Но раз мы и так обратили на себя внимание туннов, я решила этим воспользоваться. Приди я в Маннстунн сама или приплыви как служанка Гутфрита, всё равно буду рисковать. Но так меня хотя бы доставят туда на крепком корабле и под защитой лучших воинов. Я найду Сванхильд, постараюсь помочь ей бежать. Быть может, мне удастся разузнать что–то о других угнанных девушках.

— Ужасно не хочу оставлять тебя там одну, — признался я. Меня мучила совесть за то, что пока я буду скакать по Бьерскоггу в относительной безопасности, подруга станет выполнять всю грязную работу.

— Дурное предчувствие? — со всей серьёзностью спросила Айна.

— Скорее голос разума. Но да, сердце не на месте.

— Странно. — Подруга сорвала ветку с вороньего куста и спрятала в сумку увесистую гроздь ягод. — Я ничего не чувствовала, когда объявляла решение Гутфриту. Обычно боги дают мне знак, если я делаю что–то против их воли.

— Этого я и боюсь. Что богам будет так угодно.

Айна резко остановилась и дёрнула меня за руку.

— Что ты скрываешь, Хинрик? — громче, чем следовало, спросила она. — От чего пытаешься меня оградить?

— С чего ты решила?

— С того, что я знаю тебя с пелёнок. С того самого Новолуния, после которого тебя изгнали, начались странности. Гутлог ничего не говорила, но я видела, что она хранила тайну. Отправив тебя прочь, верховная изменилась. Всё чаще отсылала помощниц, оставалась одна, вечно жгла дурманные травы и ела вороньи ягоды. Она хотела что–то увидеть!

— Тише! — шикнул на неё я и потащил к скалам.

— Хватит меня затыкать! — разъярилась девушка. — Что происходит? Что ты несёшь на сердце, Хинрик? Я чувствую, что всё случившееся как–то связано с тобой. Внезапное изгнание, начертатель, набег на Свартстунн… Я лишилась всего. Я заслужила право знать.

— Это горькая правда. И она тебе навредит. Особенно сейчас.

Айна вытащила из сумки вороньи ягоды и пригрозила мне веткой.

— Я всё равно выясню через ритуал зейда. Решай сам: либо мне скажут боги, либо признаешься ты.

Я стиснул челюсти так, что зубы заскрежетали. Она не понимала, о чём просила. Не понимала, во что влезала. Но я знал Айну — упрямица похлеще меня. Не отступится, не остановится.

— Я покажу тебе, — наконец согласился я. — Не здесь. На скале. Подальше от начертателя конунга.

Девушка кивнула, но ветку с ягодами не убрала.

— Я всё равно буду сегодня проводить ритуал зейда, — предупредила она. — Если желаешь, можешь присоединиться. Хочу увидеть, какое будущее ждёт нас после того, как мы разделимся. Но сперва расскажи мне всё.

Мы вышли на усыпанный галькой берег, добрались до скал и вскарабкались по камням на плоскую скалу, нависавшую над морской пучиной. По дороге я прихватил немного хвороста для костра — для зейда женщинам всегда требовался огонь.

Расположившись на камнях, Айне выжидающе на меня уставилась.

— Ну?

Я порылся за пазухой, выудил из пришитого к рубахе потайного кармашка перстень матери и протянул девушке.

— Красивая работа, — сказала она, едва удостоив его взглядов. — Но к чему это?

— Это принадлежало Эйстриде из Химмелингов, — тихо ответил я и по привычке оглянулся, хотя нас мог подслушать лишь ветер. — Я её сын.

Айна глядела на меня, не проронив ни слова.

— Это правда, — добавил я. — Гутлог хранила тайну много лет. Я сам узнал накануне изгнания.

— И не сказал мне.

— Мне запретили. На всём Свартстунне знали только Гутлог и Вигдис.

Девушка рассеянно кивнула.

— Тогда становится понятнее. Значит, Сванхильд — твоя сестра. Она тоже не знает?

— Нет. Слишком близка к Гутфриду. Может выдать. А я пока что хочу оставить своё происхождение в тайне.

— Я не скажу. — Айна взяла перстень в ладони, закрыла глаза и прислушалась к потоку. — Этот камень называется опалом. Камень правителей из мира гнавов. Больше ничего не вижу.

— И не нужно.

Я забрал перстень и надёжно его спрятал.

— Хорошо, что не сказал раньше. — Айна взмахнула рукой в сторону чертога. — Начертатель Гутфрита наложил заклятие правды. И если бы они стали задавать больше вопросов… Но всё равно обидно.

— Постарайся не попадаться этому колдуну, — предупредил я. — Он очень силён. С ним мог бы справиться разве что мой Ормар, но не мы.

Айна кивнула.

— Разделишь со мной видение, пока никто не видит?

— А боги разрешат?

— Если им это не будет угодно, то ты просто ничего не увидишь. Ну и обделаешься от ягод.

Я тихо прыснул. С вороньими ягодами и правда шутки были плохи: есть их без последствий могли лишь колдуны для ритуала. Простые люди получали только проблемы с животом. В детстве я не раз был этим наказан за излишнее любопытство.

— Пожалуй, рискну, — улыбнулся я. — Что мне нужно делать?

— Соорудим костёр. Мне нужно шесть предметов: три разных камня и три растения. Камни у меня с собой, — она показала небольшой кожаный мешочек с самоцветами. — А травы придётся добыть. Я пока подготовлю ягоды, с тебя растения. Можно без цветков.

Я оставил оружие у будущего костра, перелез через гряду камней и спрыгнул на берег. Поживиться здесь было особо нечем, но я смог найти камнеломку, траву бессмертника и осоку. Подойдёт. Насколько я понял, важно было именно разнообразие, хотя иные жрицы придавали особое значение некоторым растениям. Например, Гутлог верила, что для каждого зейда нужен бессмертник.

Пока я ползал по скалам, Айна приготовила всё необходимое для обряда. Когда я вернулся, она уже раздувала огонь в костре. Рядом в плошке лежали тёмные ягоды. Ветер немного утих, и пламя наконец–то занялось. Убедившись, что огонь не потухнет, Айна аккуратно разложила в ряд самоцветы: прозрачный, словно слеза, кристалл, затем серый с жёлтыми и синими всполохами, и последним — тёмно–красный камень с белыми и розовыми прожилками.

Я протянул пучок трав, и девушка, ловко отделив разные стебли друг от друга, уложила их рядом с самоцветами.

— Что теперь?

— Ягоды.

Айна устроилась перед костром, мне указала на место рядом с собой.

— Мы должны видеть луну и звёзды, — уточнила она и взялась за плошку.

Наклонившись над ней, она принялась шептать заклинание, выводя одной рукой руны на наших лбах.

— Ягоды дикие, ягоды воронов, силу знания в себе таящие, откройте взор мне, Айне, и Хинрику. Да увидим мы былое, настоящее и грядущее, да отделим одно от другого. Пусть ягодный яд отравит тело и освободит дух, дабы вознёсся он над землёй и водой, над огнём и ветрами, преодолел преграды между мирами и явил нам то, что суждено увидеть. Как духи бродят по миру и видят всё, так и наши души будут бродить и видеть то, что предначертано. Во имя Эльскет, матери жён и провидицы богов, да будет так!

Первой гроздь съела подруга — прожевала и не поморщилась. Мне ягоды показались вкусными и сладкими — даже жаль, что несли в себе отраву. Айна раздавила в пальцах одну ягоду и начертала на своём лбу руну Эль — знак провидцев и мастеров зейда. Чертя её, она пела воззвание к богине Эльскет — тихо, монотонно, вводя себя и меня в подобие оцепенения. Её холодные пальцы прикоснулись к моей голове, и лоб словно пронзило странными мелкими иглами. Это не было больно, но ощущения оказались странными. Едва Айна отняла руку, я почувствовал, что тело против воли начало качаться из стороны в сторону в такт странному ритму песнопений девушки. Я глядел в огонь, и мне казалось, что пламя поглощало меня самого. Айна взяла меня за руку, и мы вместе рухнули в пламя.

Сильный порыв ветра едва не сбил меня с ног. Что–то просвистело над головой — я инстинктивно припал к земле и обернулся. Стрела — прошла всего в ладони от моей макушки. Айна всё ещё держала меня за руку — я сначала почувствовал её крепкую хватку и лишь затем увидел подругу.

Она выглядела иначе — чуть старше, худая и измождённая, с ввалившимися от усталости глазами. Словно труп выкопали из могилы и заставили бродить. Я бросил взгляд вниз — и сам изменился. Волосы отросли, на поясе меч, нож и мешочек с рунами — плашки стучали при каждом моём движении. Одежда другая — кожаный нагрудник, добротная обувь.

Рядом с нами бились мужи, но они, казалось, совсем не замечали нас.

Снова стрела. Я толкнул Айну, она повалилась на песок, и я следом за ней. Мы перекатились за острый валун и лишь теперь смогли отдышаться и оглядеться.

— Это не Нейдланд, — сказал я, осматривая место.

— И не Туннланд.

Я осторожно выглянул из–за камня. Мы были на пологом песчаном берегу, только песок здесь был удивительно мелким и тёмным, а в лучах солнца сверкал, точно звёзды. Нестройные гряды поросших мхом камней поднимались к крутым холмам, обросшим низкими и кряжистыми соснами. В паре десятков шагов от берега на мелких волнах качался корабль — большой, человек на пятьдесят, под неизвестным мне стягом. К суше пристали две лодки, с них ловко спрыгивали вооружённые круглыми щитами и топорами воины — их цвета я тоже не мог узнать. Люди бились по колено в воде, и залив стал красным от их крови.

Ещё одна стрела пролетела мимо меня. Я обернулся, чтобы рассмотреть лучников. Они что–то кричали друг другу, и этот язык был похож на нейдский, но говор был другой — хриплый, шелестящий.

— Хинрик, уводи людей! — прорычал незнакомый муж в тёмно–красном плаще и ожесточённо замахал руками. — Отходим!

За его спиной на вершине холма темнел опоясанный мощной каменной стеной замок. По крайней мере выглядел он как замок из рассказов скальдов. В Нейдланде и Туннланде так не строили.

Один из мужей обернулся, и я с трудом узнал себя. Айна тихо ахнула.

— И правда ты. Но другой.

Другой Хинрик был вооружён мечом и щитом, одет в иноземные одежды и тёмный, почти чёрный плащ начертателя. За спиной висел на перевязи посох — но не тот, что я вырезал для себя. Навершие было украшено сверкающим цветным кристаллом. Я был старше, отпустил бороду. На моей груди болталось множество амулетов. Солнце вышло из–за облаков, будущий я замер.

— Отходим! — снова крикнули сверху. — Прячемся за стенами!

Откуда–то сверху протяжно загудел рог. Другой Хинрик вонзил меч в ещё одного противника, с усилием вытащил и заорал:

— Оставьте их! Возвращаемся.

Десяток воинов отозвались и принялись отходить вглубь берега, на возвышенность. Противники понеслись следом, но попали под град стрел.

— Я не понимаю, — шепнула Айна. — Это будущее. Я точно знаю, что будущее. Самое вероятное. Но не знаю, насколько отдалённое.

— Пойдём за ними. Узнаем, что за место.

Айна переступала с ноги на ногу в нерешительности.

— Мне нельзя идти туда.

— Почему?

Айна открыла рот, чтобы ответить, но вдруг повалилась на песок как подкошенная. Я бросился к ней, но она меня оттолкнула. Из её рта потоком хлынула синяя кровь — цвета вороньих ягод.

Глава 26

Я проснулся от криков чаек. Медленно открыл глаза, поднял отяжелевшую голову и тут же повалился набок, извергая из себя вчерашнюю трапезу, смешанную с соком вороньих ягод.

— Вот дерьмо, — прохрипел я и попытался нашарить мех с водой.

Голова раскалывалась так, словно на неё надели ведро и всю ночь колотили по нему дубинами. Крики и шум сражения, что явились мне в видении, ещё гремели в ушах. Живот скрутило от ядовитых плодов, по всему телу растеклась слабость. Я аккуратно сел и осмотрелся.

Костёр давно потух. Айны не было — и ни следа не осталось от её вещей. Вместо прощания она нарисовала углём две руны — Перг и Ав. «Ушла морем». На Свартстунне мы часто обменивались такими короткими посланиями, чтобы было проще отыскать друг друга.

Я повернул голову в сторону бухты и тяжело вздохнул: корабля Гутфрита тоже не было. Значит, и правда отправилась с туннами, как и собиралась. И не попрощалась. Мстительная девица. Припомнила мне уход с острова.

Судя по положению солнца, я очнулся около полудня. Есть не хотелось, но я знал, что следовало впихнуть в себя еду любой ценой — иначе вороньи ягоды отравят всё тело, и я слягу на пару дней, а яд будет мучительно выходить из меня со всех щелей и дырок. По непостижимой причине пища, особенно хлеб и некоторые лесные травы, убирали этот недуг. Я сбросил плащ — подруга накрыла меня им перед уходом, нашарил топор, поёрзал по камням и нашёл свою сумку. Немного чёрствого хлеба сейчас самое то.

С трудом уговорив живот не отвергать пищу, я процарапал на подсохшем ломте руну Ког и быстро обратился к богине:

— Когги милостивая, я посвящаю эту пищу тебе. Раздели со мной трапезу и укрепи моё тело, дабы смог я одолеть путь на север. Славься, Когги, хранительница лесов!

Отломив от хлеба ровно половину, я раскрошил эту жертву на краю скалы. Чайки тут же принялись с криками сражаться за еду.

Я медленно жевал и проглатывал кусок за куском. Не сразу, но стало легче. И ещё я понял, что здорово замёрз за ночь. Ноги просились в путь, чтобы согреться движением, но больная голова протестовала. Медлить теперь было нельзя. Айна ушла, и чем быстрее я присоединюсь к ним со Сванхильд, тем лучше.

Найти Ормара в Бьерскогге казалось задачей не из простых. Начертатель не дал ни одной подсказки о своём жилище. Я знал лишь, что от Фисбю на север уходила дорога, и на ней располагалось несколько поселений охотников. У них и буду спрашивать. Ормар — человек видный и полезный, его наверняка знали все местные.

Собравшись, я очистил место ночлега и вознёс благодарность духам за мирную и безопасную ночь, приладил топор к поясу, свернул плащ и со всей осторожностью принялся спускаться.

Немного шатаясь и привыкая к слабости в членах, я доковылял до уже знакомой мне рыбацкой лавки, купил у местных сушёной трески и хлеба, наполнил в колодце мех. Если повезёт, этого хватит, чтобы добраться до первого охотничьего поселения. Главное — идти.

Выйдя за ворота, я почти сразу свернул с дороги и направился в ближайшую рощу. Внутреннее чутьё подсказывало — нужно принести жертву перед началом пути. Я отыскал ствол ясеня, опустился перед ним на колени и положил на корни одну рыбину. Рассёк палец и окропил треску кровью.

— Всеотец, услышь меня. Прими эту жертву и сохрани меня в дороге. Я очень спешу. Освети мой путь своей мудростью, сокрой от врагов и направь мои ноги к начертателю Ормару Эйрикссону. — Я взглянул на палец и удивился. Порез был совсем неглубоким, но кровь лилась без остановки. — Возьми с меня столько, сколько нужно. Я выдержу, Великий. Я дойду до конца. Клянусь твоим именем, Всеотец, теперь мне есть за что сражаться.

Листья затрепетали, и в их шорохе мне послышались незнакомые голоса — словно духи переговаривались на неведомом языке. Кровь остановилась. Я облизал палец, вытер ритуальный нож и вернул его на пояс. Затем поклонился дереву и снова вышел на дорогу.

Местные сказали, что до ближайшей охотничьей деревни было полдня ходу. Ковыляя по дороге, я размышлял о видении. Место, в котором сражался будущий Хинрик, было незнакомо мне даже по рассказам. Никогда не слышал о чёрном песке. Да и крепость на холме совсем не была похожа на те, что строили у нас на севере — каменная, высокая, с мощной башней. Наши каменщики так строить не умели. Значит, замок или чем бы он ни был возвёл другой народ. Возможно, более древний и искусный. И всё же там было море, а мужи одевались тепло — хоть это привычно. Неужели мне суждено отправиться на далёкие острова? И если так, то на какие? Если Ормар согласится со мной говорить, я должен спросить у него. Начертатель служил Гутфриту, а тот в молодости постоянно пропадал в походах.

Что до самого Гутфрита, то Седой конунг удивил меня. Молва прозвала его жестоким и хитрым. Почитатели рода Химмелингов рассказывали ужасы о его вероломстве. И после того, что он устроил на Свартстунне, я поверил всем этим россказням. Гутфрит дерзнул поднять руку на великих богов. Наших богов, древних властителей! Уже только за это он был достоин смерти. И когда нас с Айной поймали и привели к нему, я ожидал увидеть чудовище.

А в итоге говорил с умным и порядочным человеком. Это спутало мне мысли и не укладывалось в голове. Гутфрит был щедр к верным людям, наказал собственного сына за тяжкую провинность, следовал закону и предложил Айне виру. Он был тунном, но вёл себя как нейд и почитал наши обычаи. Да и ко мне отнёсся с уважением, а ведь я был для него никем. Эта странная встреча никак не выходила у меня из головы, и я не знал, что и думать. Не помни я о прошлых деяниях Седого, сам бы просился к нему на службу — всякий муж посчитает за честь идти за справедливым вождём. И воины–тунны отзывались о Гутфрите с большим почтением совсем не потому, что он награждал их серебром. Было во всём этом что–то большее, что–то глубокое. Что–то, чего я пока что не понимал.

Но зачем он погубил Свартстунн, если чтил богов и обращался к Урсигу? Зачем убил Гутлог, если прислушивался к начертателю и рунам? Нет, Гутфрит точно не был безбожником. Но я либо чего–то не знал о самом конунге, либо Сага рассказала мне не всё о том, что случилось на Свартстунне. Значит, мне придётся выяснить ещё и это. Я не смогу сражаться с Гутфритом, не узнав его мыслей и стремлений до конца.

Солнце давно перебралось к западу, а я всё брёл, не встретив ни одного путника. Лишь беркут с громким клёкотом парил в небесах, порой спускаясь к самым кронам деревьев. Интересно, был ли он тем, кого я видел в Эрхелле и под Яггхюдом? Казалось, эта птица меня преследовала.

Я уже хотел было остановиться на привал, поесть и передохнуть, но услышал впереди шум голосов и стук топора о дерево.

— Давай! Тащи их сюда! Осторожно, я сказал! Укладывай ровно!

— Я пытаюсь!

— Да чтоб тебя, безмозглый ты болван!

Раздался треск, что–то рухнуло. Заржала лошадь. Стая напуганных птиц взмыла в небеса.

— Ах ты ж! — взвыли на поляне.

Я инстинктивно выхватил топор и сошёл с дороги, чтобы спрятаться в тени деревьев. Осторожно выглянул, на полусогнутых коленях двинулся на звук голосов. Подобравшись ближе, я отодвинул ветви орешника и огляделся.

Двое мужей обрабатывали сваленное дерево. Рубили ветви, обдирали листья и грузили дрова на повозку. Но, видимо, не рассчитали: телега завалилась набок. Тот, что был моложе, прыгал на одной ноге, баюкая ушибленную. Старший потирал спину и явно страдал от боли. Оба были похожи на местных: одежда неприметная, обувь простая и поношенная. Из орудия — самые простые топоры и скромные хозяйственные ножи из болотной руды. Они точно были родственниками — у обоих вытянутые лица, светлые глаза, потемневшая от солнца кожа. Взлохмаченные волосы они убирали в косы, но гребня их шевелюры явно давно не видели. Привязанная к дереву лошадь успокоилась и принялась жевать траву.

Старший заметил меня, постарался скрыть боль и приветливо помахал рукой.

— Доброго дня тебе, путник! — обратился он и положил топор на землю — так, чтобы я видел. Проявлял миролюбие.

Я последовал его примеру и повесил оружие на петлю.

— Мир вам, — кивнув, я подошёл ближе. — Нужна помощь?

Старший отмахнулся и с тяжким вздохом упёр руки в спину. Возможно, надорвался. А может и ушиб.

— Сами справимся, благодарю, — прохрипел он. — Куда держишь путь, юный муж?

— В Бьерскогг.

— Так ты уже здесь. Вон, лес какой хороший. Охотишься или ищешь кого?

Я кивнул.

— Ищу начертателя.

Мужчина помрачнел и недоверчиво покосился на меня.

— На кой он тебе сдался?

— А зачем люди идут к колдунам? — осклабился я, но тут же посерьёзнел. — Он и правда мне очень нужен. Я тороплюсь.

Младший стащил с перевёрнутой телеги охапку перевязанных веток и пристально взглянул на меня.

— Начертатель — тёмный колдун, — сказал он. — Ормаром Одноглазым его здесь зовут. Он опасен и знает смертное колдовство.

— Ага. Ормар Эйрикссон. Его–то я и ищу. Подскажете, как добраться до его жилища?

Старший внимательно оглядел меня. Заметил топор, амулет Гутлог, задержал взгляд на ритуальном клинке и мешке с рунами.

— Ты и сам колдун что ли?

— Кое–что умею, — уклончиво ответил я.

Мужи встревоженно переглянулись.

— Хорошее или плохое? — понизив голос, спросил старший.

— То и другое. Зависит от того, кто и что просит. — Я расставил руки в стороны и шагнул к ним. — Моё имя Хинрик Фолкварссон, зла я вам не причиню. У тебя, почтенный, болит спина, и сильно. Предлагаю обмен: я смогу унять боль, а вы отведёте меня к начертателю. У меня к нему важное дело.

Младший замотал головой.

— Не отведём, нам туда нельзя. Дом начертателя охраняют духи, и людям в его владения хода нет. Но мы расскажем, как пройти.

— Хорошо, — кивнул я, снял с плеч мешок и указал на старшего. — Мне нужно твоё имя, чтобы заговорить травы для лечения.

— Айдж я, — представился он. — Это мой сын Снор. Точно спину подлечишь? Не обманешь?

Я улыбнулся и потянулся к мешку с травами.

— Клянусь милостью Когги.

Айдж жестом велел сыну прерваться. Мы расселись на поваленном стволе. Я вытащил еду и предложил местным.

— Нужно поесть. Колдовство отнимает много сил. Будете?

— Не откажемся. Работаем с самого рассвета. Снор, достань наши припасы. Обменяемся и разделим.

Сын передал Айджу мешок с припасами, и тот принялся раскладывать нехитрую мнедь: лепешки, коренья, яйца. Я отдал им всё, кроме пары рыбин и краюхи хлеба. Её оставил в качестве подношения Когги в благодарность за помощь. Быстро поев, я оставил мужей отдыхать и занялся мазью. Хорошо, что ещё давно выспросил у Айны, из чего она готовила свою знаменитую целебную и невероятно вонючую жижу от болей. В лесу росло всё необходимое: лопух, подорожник, можжевельник и жаркий корень — даже не пришлось далеко идти. Я налил в миску немного воды, раскрошил туда собранные травы, отжал руками и хорошенько перемешал. Затем отошёл подальше в лес, нашёл крепкую берёзу и у её корней вознёс славление богине.

— Когги–целительница, хозяйка лесов, даруй мне мудрость трав, чтобы излечить мужа по имени Айдж. — Я начертил на мази руны Ман, Ког и Кер. Ман означала человека, Ког — исцеление, Кер — колесо жизни, переход от зимы к лету и обновление. — Пусть спина Айджа исцелится при помощи этого снадобья, и станет он силён, как крепкое дерево. Яви свою силу, о великая, и напитай ею эту мазь. Да будет так, как я сказал!

Листья берёзы весело зашелестели, на ветви села желтопузая синица и что–то мне прочирикала. Дар был принят. Поклонившись, я вернулся к мужам. Дровосеки как раз дожёвывали мою рыбу.

Я сорвал большой лист лопуха и вывалил на него мазь, завернул и перевязал сорванными травинками.

— Возьми эту мазь, — я протянул кулёк Айджу. — Натирай спину три дня по три раза. На рассвете, в полдень и на закате. Боль пройдёт. Как почувствуешь облегчение, приди в лес, оставь возле берёзы хлеб и мёд и вознеси хвалу богине Когги.

Отец принял свёрток обеими руками и с поклоном — вероятно, я заслужил его уважение.

— Кровь лить не нужно? — тихо уточнил он. — А то часто говорят, что надо руку сечь…

— Нет. На этот раз — нет. Но про дары не забудь. Боги не терпят, когда их обманывают. И если ты не отблагодаришь Когги, она разгневается.

Муж закивал.

— Конечно, отблагодарю! Выходит, это светлое колдовство?

— Нет светлого и тёмного колдовства, — удивляясь перемене в самом себе, ответил я. — Есть только сила, которую один использует во благо, а другой во вред. Сила не бывает ни доброй, ни злой.

— Но ты, почтенный, хотя бы выглядишь не так страшно, как Одноглазый, — шепнул Снор и вытащил из зубов кость. — От него веет смертью.

— Он многое пережил. — Я закинул вещи обратно в сумку. — Точно не нужна помощь с телегой?

Дровосеки переглянулись. Айдж кивнул.

— Если сам предлагаешь, не откажемся.

Снор быстро сбросил на землю оставшиеся дрова, и мы, взявшись, поставили телегу ровно. Старая рана в животе снова напомнила о себе, но, хвала Когги, там уже всё заросло. Странно, что боль не явила себя, когда я дрался с Ивером Гутфритссоном. Хотя тогда моя кровь кипела так, что я бы и отрубленной руки не заметил.

— Ну спасибо тебе, добрый человек! — Отдышавшись, Айдж прислонился к борту телеги, наблюдая за тем, как сын вновь складывал на нее дрова. — Про дар тоже не забуду.

— Как же мне найти начертателя?

— А вот… — Внезапно лицо дровосека перекосилось. Он глядел на что–то за моей спиной, выпучив глаза не то от удивления, не то от ужаса.

Я не успел обернуться, но услышал позади тихий рык.

— Отнимаешь хлеб у Ормара, юный Хинрик?

Я резко обернулся, вспоров дёрн сапогами.

— Знал, что ты вернёшься.

Прислонившись к стволу осины, на меня глядел Конгерм. Рядом с ним, стоя на задних лапах, раскачивался здоровенный бурый медведь. Айдж попятился, Снор застыл в страхе. Я потянулся к топору.

Птицеглаз широко улыбнулся, отлип от дерева и направился ко мне.

— Идите своей дорогой, мужи. Я сам отведу этого парня к начертателю. Вам и правда нечего там делать.

Я замер, глядя на медведя. Конгерм, казалось, не обращал на него никакого внимания.

— Это что за охрана такая? — справившись с волнением, спросил я.

— Это же Бьерскогг, медвежий лес, — ухмыльнулся Птицеглаз. — Кого ты здесь ожидал видеть? Не порвёт он тебя, не бойся. Это страж границ.

Дровосеки поспешно закидали топоры в повозку, впрягли лошадь — на удивление она не испугалась медведя. И были таковы.

Я бросился к Птицеглазу и заключил его в крепкие объятия.

— Здравствуй, Конгерм.

Тот ловко вывернулся из моей хватки и пригрозил мне пальцем:

— Не трогай меня без особой нужды, прошу. Прикосновения причиняют мне боль.

— Почему? — удивился я.

— По той же причине, по которой мне нельзя заходить в города.

Я двинулся было за Конгермом, но медведь перегородил мне дорогу. Косолапый медленно обошёл меня по кругу, принюхиваясь и ворча. Заглянул в глаза, словно размышлял, мог ли мне доверять. С неудовольствием глянул на мой топор. А затем отступил и удалился в сторону чащи.

— Разрешил, — улыбнулся Конгерм. — Кажется, ты ему даже понравился. Но не смей обнажать здесь оружие. Только нож для рун — не больше.

— Это был лесной дух? — догадался я. — В облике животного?

— Дух–страж. Их здесь много. Бьерскогг — очень древнее место. И отдалённое. Поэтому духи его облюбовали. Чем меньше людей вокруг, тем им проще принимать форму животных. Местные охотники почитают и уважают их. Стараются не беспокоить лишний раз. Поэтому здесь духам живётся спокойно.

Я снял топор с петли и убрал в мешок. Так надёжнее. Не хотелось раздражать духов лишний раз. В конце концов, здесь я всего лишь гость.

— Идём, Хинрик, — поторопил Птицеглаз. — Мы с Ормаром давно тебя ждали. Я догадываюсь, зачем ты пришёл, но вернуться будет нелегко. Ты очень расстроил начертателя своим бегством.

Глава 27

Лес здесь и правда оказался совершенно другим. Я видел рощи, посвящённые богам. Заходил в охотничьи угодья, лазал по корягам и пробирался через овраги. Но лес духов в Бьерскогге не был похож ни на что из увиденного. Вроде бы те же деревья — осины, ели, дубы и ясени, мхи, мелкие цветы и папоротники. Но всё иное. Казалось, каждая травинка здесь, каждый лист всякого древа дышали незримым волшебством.

Конгерм молча шёл впереди меня, указывая дорогу жестами. Мой спутник чувствовал здесь себя как дома, и от меня не укрылось, что в этом месте он переменился. Движения его стали более плавными, незаметными — Птицеглаз словно скользил по земле, не касаясь её ногами. Пару раз я даже потерял его из вида — до того быстро он скрывался в густой зелени. По дороге нам встречались звери, и они вели себя спокойно, словно не боялись человека. Вот уж поистине дикий край. Солнце клонилось к закату, и в лучах угасающего дня всё здесь выглядело ещё необычнее.

Наконец мы вышли на широкую поляну, и Конгерм остановился.

— Добро пожаловать. Здесь живёт Ормар. — Он моргнул. — Будь осторожен в этих лесах и не гневай духов. Они хорошие, но не любят, когда их тревожат без важной причины.

— Зачем же мне их беспокоить? — удивился я.

— Если начертатель разрешит тебе остаться, то однажды придётся. Общение с духами — часть обучения. Без этого тебе не получить руну.

Я поправил лямку заплечного мешка и принялся искать дом Ормара. Поляна выглядела обжитой, но всякому гостю сразу стало бы понятно, что здесь жил колдун. Через усеянное разнотравьем поле тянулась узкая тропа, уходившая в лес. Вместо ворот по обеим сторонам тропы стояли два шеста с медвежьими черепами на вершинах — знак границы и охранный амулет для местности. К черепам были привязаны нити с перьями, бусинами и деревянными плашками. Я прочитал начертанные руны:

— Под защитой Ормара Эйрикссона. Оставь оружие здесь.

— Ага, — отозвался Птицеглаз. — Но ты можешь взять топор и ножи. Иди по тропе, она приведёт тебя прямиком к дому.

— Ты не пойдёшь со мной? — удивился я.

— Нет. Вам нужно поговорить наедине. Кроме того, я и так всё узнаю. — Когнерм улыбнулся и постучал пальцем по уху. — У меня глаза и слух как у птицы.

— Тогда до встречи, — кивнул я. — Чем бы она ни закончилась.

Я ступил на тропу и прошёл между шестами, почувствовав мощь нанесённого рунного заклятья. Не желай Ормар меня видеть, да ещё и с оружием, сейчас я бы наверняка корчился от боли на земле. На Свартстунне в некоторых рощах стояли такие же охранные шесты. Жаль, что не везде. Быть может, они смогли бы защитить жриц.

Медленно шагая, я изучал растения. Очень непривычный набор трав для леса. Здесь росло то, чему в таких местах взяться неоткуда. Значит, Ормар или кто–то другой специально их высадил. Удобно. И забавно: на Севере травничеством и лекарством традиционно занимались лишь женщины. Видимо, Ормар пошёл в своих познаниях куда дальше положенного. Впрочем, как и я.

Наконец дорога вывела меня в подлесок. Узкой змейкой она вилась между поросших мхом валунов и уходила на окруженный вековыми дубами холм. Там я увидел очертания старой хижины. Тёмное дерево, маленькие окошки закрыты пузырями, на стенах росло цепкое растение, обвивавшее постройку до самой крыши.

Начертатель сидел у костра перед домом. Услышав мои шаги, он поднял голову и молча указал на место у огня. Я добрёл до него, снял мешок со спины и устроился напротив Ормара так, чтобы нас разделяло пламя.

— Почему ты вернулся? — хрипло спросил начертатель.

Казалось, за это время он постарел на добрый десяток лет. Колдун выглядел измождённым, руки истончились, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. Вечер был тёплым, но Ормар страдал от холода — закутался не только в плащ, но и в шкуру.

— Ты был прав, учитель. Я пришёл на Свартстунн и не нашёл того, чего искал. Свартстунна больше нет.

— Я знаю, что случилось на Свартстунне, — раздражённо оборвал начертатель. — Я спросил, зачем ты вернулся.

Я уставился на пламя, собираясь с мыслями. Лгать было нельзя, но и правду озвучить непросто.

— Хочу мести, — наконец сказал я. — Когда Гутлог вызвала меня в храм, рассказала о моём происхождении и назвала сыном мести, я не мог принять всего этого. Да и как можно было согласиться убить кого–то, кто ничего дурного тебе не сделал? История матери взбудоражила меня, но… — Я поднял глаза на Ормара. — Этого было мало. Недостаточно, чтобы хвататься за оружие и лить кровь. Я так не мог, не так воспитан. Но сейчас Гутфрит отнял у меня то, чем я действительно дорожил. Теперь эта месть стала не просто предназначением, а моей целью.

Начертатель кивнул.

— Продолжай, Хинрик.

— Я всё сказал.

— Нет, не всё. Я вижу, что ты колеблешься даже сейчас. Ответь, почему.

И ничего же от него не утаишь.

— Потому что я встречался с Гутфритом лично. Я бы сказал, что он достойный человек, не знай я, что он сотворил с моими близкими. И я не понимаю, как один и тот же муж может вершить столько зла и делать не меньше добра. Это меня смущает. Потому я колеблюсь.

— И это справедливые сомнения, — кивнул Ормар. — Представь, что ты Гутфрит. Почему бы ты так себя повёл?

— Не знаю.

— Не зли меня, юноша. — Колдун уставился на меня в упор, и его единственный глаз пылал гневом. — Думай. Ты отрёкся от пути начертателя и оскорбил меня, а сейчас приполз обратно, скуля, как битая псина. А все потому, что больше не прижмешься к дряхлой титьке Гутлог. Потому, что бежать тебе больше некуда. Хочешь, чтобы я принял тебя — докажи, что заслуживаешь моего внимания. Думай. Я не стану возиться с дураком.

И хотелось бы возразить, да нечего. Ормар был прав. Я и правда нанес ему большую обиду. Иные наставники за такое убивали даже самых любимых учеников. Мой колдун пожалел меня, он явно предвидел случившееся, но мудро отпустил. И в итоге я сам наказал себя за дерзость.

— Гутфрит говорил, что его родной Туннланд был в опасности, — начал я. — Земли оскудели, зверь ушёл, люди голодали. На пиру конунг говорил, что делал всё ради Туннланда.

— Дальше.

— Если бы моя земля умирала, если бы мои люди разъезжались по всему свету, то я бы, пожалуй, тоже мог решиться на зло во спасение родного края. Но я не знаю, что именно угрожало туннам и насколько велика была их беда.

— А теперь подумай как нейд, которым наполовину являешься, — приказал Ормар. — В каком положении сейчас твой дом?

— Захвачен. Но люди не умирают с голода. У них есть пища. Правда, всё добро уходит на юг, к туннам. Нейдланд кормит и даёт Гутфриту людей. Но Гутфрит смотрит в сторону Эглинойра — говорят, на островах много хорошей земли. Вроде бы даже отвоевали кусок владений у тамошних королей и поселились там.

Ормар недобро оскалился.

— Значит, ты оправдываешь Гутфрита?

— Нет. Я понимаю, что не знаю его истинных стремлений. Туннланд он уже спас, сперва заключив с нами союз, а затем став во главе двух земель. Но я не могу понять, почему он уничтожил Свартстунн. Зачем поднял руку на жриц. Разве что…

Я вспомнил о странном эглинском монахе.

— Возможно, Гутфрит хочет принести нам другую веру. В мёртвого бога. При конунге есть жрец с островов.

Ормар впервые за нашу встречу растянул сухие губы в подобии улыбки.

— И зачем ему это?

— Не знаю точно. Хочет уничтожить нашу память? — предположил я. — Сделать наших богов слабее?

— По крайней мере ты не так глуп, как порой кажешься. — Ормар бросил пару поленьев в костёр и внимательно уставился на меня. — Мыслишь в нужную сторону, но знаний тебе не хватает. И всё же в одном ты прав: Гутфрит не зря приволок с собой того жреца мёртвого бога. Болван в рясе уверен, что склоняет Гутфрита к принятию своей веры, что однажды макнёт его седую башку в бочку с водой, и тот станет плясать под дудку островитян. Но конунг куда умнее: он изучает эту молодую веру, ибо видит в ней большую пользу. Какая, по–твоему, в ней польза?

Я растерянно пожал плечами.

— Мне мало известно об их вере. Гутлог запрещала о ней говорить. Бог эглинов един, и он мёртв, но умеет воскресать. Глупая вера.

— Я начинаю в тебе разочаровываться, — вновь рассердился начертатель. — Думай не как Хинрик–мальчишка, но как Химмелинг. Как потомок правителей! Вспомни, что рассказывали скальды об Эглинойре!

— Один бог для всех, — начал я и замялся. — Удобно, чтобы объединить разные народы. У нас свои боги, у юхри — другие, шоры верят в своих, хоть они и похожи на наших… И ещё на Эглинойре нет ярлов и конунгов. Там короли. Которых вроде бы посвящают их жрецы особым обрядом…

Ормар вновь улыбнулся.

— И, юноша?

Я замер, поражённый мыслью.

— Гутфриту нужна эта новая вера, чтобы властвовать над всем Севером. Одна вера, один язык, одни обряды… А для этого нужно уничтожить память о старых богах. И он уже начал делать это на Свартстунне. Гутлог наверняка поняла это и попыталась ему помешать. А Сванхильд… Она же Химмелинг, потомок богов. Она нужна, чтобы связать одно и другое. — Я замер, прислушиваясь к ощущениям. Сердце колотилось как бешеное. — Очень похоже на рассказы об эглинских королях, которых выбирает их единый бог. И потому их королям все подчиняются — они же избранники…

— Ну наконец–то, — выдохнул Ормар. — Почему ты так редко пользуешься тем, что спрятано у тебя в черепе?

От волнения я едва не сполз с насеста. Всё моё тело била крупная дрожь. Неужели я не ошибся и додумался до истины? Тогда опасность угрожает не только Нейдланду. С него Гутфрит только начнёт. А затем настанет черёд свергов, йомов, юхран и даже шоров… Но стоит ли такая власть забытых традиций и силы, что несёт в себе наша земля?

— Ты поэтому ушёл от него? — догадался я. — Когда понял, куда стал смотреть Гутфрит?

— Не только поэтому, Хинрик. Были и другие разногласия. Но это важнее всего. Я начертатель — хранитель знаний о наших богах, носитель их мудрости. И я не мог находиться рядом с человеком, который предал всё это ради власти. Боги испытывают каждого из нас, и Гутфриту, как конунгу, было дано одно из самых суровых испытаний. Чем выше поднимаешься, тем сильнее искушение.

— И Гутфрит с ним не справился, — заключил я.

— Да. Отступился от богов. Забыл о них ради житейских благ. И потому они послали тебя, Хинрик. Эйстрида не понимала, что творила, когда сделала тебя сыном мести. Но боги распорядились её жертвой по своему усмотрению. Ты не просто сын мести, ты защитник древних традиций. И мне безмерно жаль, что такое бремя пало на слишком юного человека. Гутлог дала тебе всё, что могла, но этого мало.

— Что я должен делать? Как мне научиться? Что нужно знать?

— Умерь пыл и сперва постигни третий ряд, — ответил колдун. — Я разрешаю тебе остаться здесь и жить в Бьерскогге. Будешь у меня столоваться и ночевать. Но времени у нас с тобой немного.

— Нам что–то грозит?

— Не нам. Мне. — Ормар провёл сморщенными ладонями по лицу и шее. — Видишь, что со мной стало?

— Да. Почему?

— Мой срок давно подходил к концу, но жизнь в Бьерскогге с духами продлевала мне жизнь. Чтобы найти тебя, мне пришлось покинуть источник моих сил. Я разорвал связь с духами и теперь медленно умираю.

Я растерянно кивнул. Значит, поэтому Ормар сразу же приступил к моему обучению. Не давал продыха, гонял и давал испытания, что едва были мне по силам. Он торопился. Начертатель боялся не успеть. А я… Покинул его и отнял драгоценное время.

— Прости меня, Ормар, — тихо сказал я. — Знай я об этом, то не стал бы уходить. Наверное.

— Нет, это было необходимо. Ты ушёл, потому что Гродда так пожелала. Ты ведь теперь ещё и её должник. Но богиня оказала тебе милость: за эту короткую отлучку ты многое понял. Принеси ей жертву и от души поблагодари. Боги редко делятся мудростью так охотно.

Какая ж это была мудрость? Страх, пепел и смерть. Ещё и Айна пошла на риск. Но если взглянуть на это с высоты богов… Я бы на их месте тоже не стал осторожничать. Если они и правда питали на меня надежды и наделили силой, то направляли так, чтобы до меня дошёл смысл с первого раза. А ум, увы, чаще всего даётся в обмен на потери.

— Я вознесу ей хвалу, не беспокойся, — отозвался я. — Как мне доучить третий ряд?

Ормар отодвинулся от костра и принялся чертить на вытоптанной земле руны.

— Знак Грод ты выучил после обряда прощания с Вермаром. Руну Гульг познал в бою, проявив высокую доблесть. Бран я велел начертать тебе после кражи коня. После попытки исцелить мальчишку можешь вырезать руну Хев — символ наказания, ибо ты увидел, как боги карают обманщиков. — Он процарапал на земле знак в виде обращённой вниз стрелы. — Так она выглядит, и такой ты вырежешь её на ясеневой плашке и окрасишь своей кровью. Осталось четыре руны.

— Ог, Ил, Санг и Нит, — произнёс я.

— Верно. Три из них ты освоишь здесь, в Бьерскогге. Но последнюю получишь сам.

— Какую?

— Нит. Руна холода, льдов, зимы и проклятий. Руна оков и цепей, неотвратимости и неумолимости.

— Руна ледяных великанов, — шепнул я.

— Верно. От неё произошло название нитсшестов. И когда ты сотворишь своей первый нитсшест, тогда и вырежешь эту руну для своего мешка. Но это произойдёт не здесь, ты сам решишь, где и когда. В Бьерскогге нет места такому тёмному колдовству, и тревожить духов мы не будем.

Я немного замялся, сомневаясь, что справлюсь. Впрочем, время текло быстро, а Ормар обладал невероятной способностью ускорять события в моей жизни. Мне даже подумалось, что не случайно. Вероятно, он и правда слишком торопился. Потому как руны я исправно резал и чертил, но не успевал проживать их как следовало. На Свартстунне жрицы вырезали и окрашивали каждую руну, а затем ходили с ней полный лунный цикл — так они постигали мудрость каждого знака. Но то было женское колдовство. Мой путь пролегал сквозь риск и спешку.

— Три испытания ты пройдёшь в этом лесу, и каждое будет разным, — пообещал начертатель. — Ни один колдун не будет считаться таковым, если не сможет использовать мудрость волшебных народов. Руна Ог — для гнавов — искусных жителей земельных недр. Руга Ил — для ильвов, хранителей мудрости и знаний. И, наконец, Санг — для общения с духами. Лишь познавший руну Санг может воззвать к духам–защитникам и получить своего фетча.

Я кивнул. Фетчами у нас называли духов, которые соглашались охранять людей. Чаще всего они принимали облик животных. Один фетч мог оберегать лишь одного человека, между их душами устанавливалась особая связь. После смерти человека фетч получал свободу и мог вернуться в родное место. Но фетчи считались своенравными. Не всегда можно было угадать, кто откликнется на зов. А разорвать нежеланную связь было той ещё задачкой для колдуна, поэтому многие предпочитали не рисковать.

— Чью же мудрость мне предстоит познать сначала? — спросил я.

— Прошлое, конечно же. Историю и традиции. А их хранит земля, — отозвался Ормар. — Пойдёшь искать гнавов. Они любят камни и скалы, и приманить их можно чем–то драгоценным, благо безделушек у тебя полно. Без жертвы даже не думай идти — убьют на месте, и довольно мучительно. Народец хитрый и вредный, но дружить с ними нужно.

— Как мне найти подходящее место?

Колдун взмахнул рукой в сторону от хижины.

— К северу отсюда, за ельником, есть груда камней с прожилками прозрачных кристаллов. Не ошибёшься — они светятся в темноте. Гнавы привязаны к самоцветам, и через них могут являться в наш мир и становятся видимыми. Иди туда ночью, принеси дары и позови их — вису, обращение, составишь сам. Про жертву не забудь. Но обычно они сами выбирают, что с тебя взять.

— И о чём же мне их просить?

— Чтобы показались. Гнавы сами решат, что тебе стоит знать. Вещи оставь здесь и иди.

— Что, сегодня? — опешил я. — Сейчас?

Начертатель пожал плечами.

— Ночь подходящая. Зачем медлить?

Я вытащил из мешка оставшиеся припасы для жертвы, проверил амулет Гутлог на груди — красные и зелёные бусины были из самоцветов, причём довольно редких в наших краях. Должны подойти в качестве подношения.

— Лучше огня возьми вместо посоха, а то ноги переломаешь, — посоветовал колдун.

Я быстро соорудил факел, благо у Ормара было несколько заготовок, и направился на север. Ночной лес был ещё красивее, чем при солнечном свете. Меж ветвями деревьев носились с тихим жужжанием светящиеся мошки, вдоль тропинки росли удивительные цветы, раскрывавшие бутоны лишь в тёмное время, и их лепестки источали дивный аромат, а ещё слабо сияли. Я брёл на север, стараясь не опалять растительность огнём. Лес сперва потемнел — я вошёл в ельник, о котором говорил начертатель, но быстро прошёл его насквозь и остановился на опушке.

Несколько больших камней были свалены в подобие горки. Прожилки на породе отражали лунный свет и действительно немного светились. Я подошёл ближе, воткнул горящий факел в землю и опустился на колени возле самых камней.

Спиной я ощущал, словно кто–то пристально на меня глядел, но здесь не было никого, кроме жужжащих мошек. Может один из духов–стражей? Или же я просто оттягивал время обращения, потому что толком не знал, как говорить с волшебными народами. Этому меня на Свартстунне не учили. Жрицы не обращались ни к гнавам, ни к ильвам. Только к богам да изредка — к духам.

Я аккуратно разложил принесённые дары: остатки хлеба, рыбину. Снял с шеи амулет Гутлог и положил его на камни. Затем рассёк себе руку и кровью начертил на камнях руну Ог. Три чёрточки в виде крыши или шатра.

Почему–то меня охватило волнение. Не страх — скорее любопытство. Но я помнил, что гнавы — народ вредный и к людям не особенно дружелюбный. Я набрал в грудь побольше воздуха и принялся шептать над руной.

— Взываю к вам, древний народ гнавов! Хозяева Гнавхейма, хранители божественной мудрости, прославленные воины и мастера! Я Хинрик из Химмелингов, будущий начертатель, взываю к вам. Примите моё подношение, явитесь пред мои очи и даруйте мне знание, какое сочтёте нужным!

Рука ещё кровоточила. Я сжал кулак, проливая больше крови на руну. Камень, показалось, начал сверкать чуть ярче.

— Услышьте меня, о гнавы! — Повторил я. — Явитесь пред мои очи. Возьмите дары. Пожалуйте мне свою мудрость и испытайте меня, если желаете этого.

Меня качнуло из стороны в сторону, и я едва удержался на коленях. Внезапно что–то толкнуло меня снизу, из чрева земли. Я охнул, но продолжал держать руку над камнями.

— Явитесь пред мои очи, народ гнавов! — крикнул я. — Взываю к вам!

Земная твердь зарокотала, загудела, зашевелилась подо мной. Я ухватился за камень, чтобы не свалиться, но почва подо мной разверзлась. Что–то схватило меня за ноги и потащило вниз.

Глава 28

Я отчаянно молотил руками и ногами, пытаясь вырваться. Хватка была крепкой, словно в меня впилась зубами свора собак, пытаясь растащить в разные стороны. Боль пронзила мои жилы, в плечах то–то хрустнуло.

— Отпусти, чтоб тебя! — заорал я, отплёвываясь от комьев земли.

Меня продолжало тащить вниз. Руки и ноги вязли в песке и земле, в корнях и чем–то склизком, локти и колени царапали камни. Я уже не мог вдохнуть и просто набрал в грудь побольше воздуха. Может продержусь. Внезапно тварь — или нечто иное — отпустила меня, и я мешком шмякнулся на неожиданно твёрдую и ровную поверхность.

— Чтоб тебя волки терзали! — выругался я и попробовал осмотреться.

Ну да, конечно. Здесь было темно — ни зги не видно. Мой факел остался наверху у камней. Я осторожно пошевелился и принялся шарить руками по земле, пытаясь понять, где оказался. Но понял лишь, что пол здесь был неестественно ровным, словно кто–то отесал камень.

Что–то тихо зашуршало позади меня. Я резко обернулся и по привычке потянулся к ритуальному ножу на поясе, но обнаружил, что его со мной не было. Странно. Неужели выронил, пока меня тащило сюда?

— Покажись! — вложив в голос всю волю и твёрдость, приказал я. — Яви себя, кем бы ты ни был.

— А не то что? — хихикнули из темноты. — Убьёшь то, что нельзя убить?

— Не убью, но настроение испорчу, — пообещал я. — Я Хинрик из Химмелингов, ученик начертателя. Представься.

Незнакомец не ответил. Я лишь слышал тихое шарканье и поворачивался на звук. Вдруг в нескольких шагах от меня что–то вспыхнуло. Словно сотканный из света шар подбросили вверх, и он рассыпался сотней сотен мелких искр. Никогда не видел подобного колдовства. Я отпрянул от неожиданности и по привычке потянулся к амулету, но вспомнил, что снял его.

Зато теперь я мог разглядеть место, в котором очутился. Пещера была явно рукотворная — свод из отполированного чёрного камня походил на купол. Стены из такой же блестящей породы украшала затейливая резьба. По каменным стенам вилась лоза из чистого золота, а листья, бутоны и лепестки были выполнены из сверкающих самоцветов. Пол оказался мозаичным, и я понял, что стоял на драгоценных камнях, идеально прилаженных друг к другу — и волос не просунешь. Я очутился в настоящей сокровищнице, во дворце самоцветов. Гнавхейм?

У противоположной стены в нише, овитой искусным орнаментом, стоял трон из чистого золота, а подступы к нему были усеяны серебряными монетами, золотой утварью, драгоценностями и украшениями. На троне, хитро и мерзко улыбаясь, восседало создание, ростом с ребёнка, но с лицом старика.

— Ты гнав? — Я шагнул к трону, но золотая лоза тут же сползла со стены и крепко вцепилась мне в ногу. Ну и капканы у них.

— А ты кого ожидал увидеть?

Волшебный мужичок ловко соскочил с трона, подбежал ко мне и выставил руку. Я заметил, что он держал амулет Гутлог — жертву, что я принёс ради этой встречи.

— Ты оскорбил меня и мой народ, Хинрик из Химмелингов! — Гнав швырнул амулет мне под ноги. Нить зацепилась за острый лист золотой лозы, порвалась, и по полу покатились бусины. — Как ты посмел предложить мне такую дешёвку?

— Этот подарок много для меня значил.

— Твой наставник совсем ничего не рассказал о нас? Не вбил в твою тупую башку, что этого недостаточно? Ты б ещё на священные камни помочился!

Гнав противно захрюкал, и я услышал, как со стороны стен ему ответили осуждающим гулом. Значит, мы здесь были не наедине. Я бросил косой взгляд на лозу — нога намертво застряла в металлической хватке — и слегка поклонился.

— У меня и в мыслях не было оскорблять тебя, почтенный гнав, — сказал я. — Учитель сказал, что твой народ можно вызвать с помощью самоцветов, и такую жертву вы примете. Поэтому я отдал амулет.

— Дешёвка! — взвыл гнав и принялся скакать по залу, высекая пятками искры. — Дешёвка!

Я бросил взгляд на груды драгоценностей возле трона.

— Прости, почтенный, но зачем вам так много самоцветов и золота?

Гнав остановился и принялся сверлить меня маленькими ярко–красными глазками. На фоне огненно–рыжей бороды и лохматых косм, увенчанных смешной шапочкой, они смотрелись забавно, но не пугающе. И всё же я осознавал, что имел дело с силой, которой не понимал. Гнавы были одним из древнейших народов, что создали боги. Их называли кузнецами Всеотца. Они выковали копьё Вода для битвы с великанами. Подарили наконечники стрел богу охоты Якту, чтобы он каждый день приносил добычу в чертог Всеотца. Гнавы создали из звёздного и лунного света венец для Гродды и подарили волшебную наковальню богу–кузнецу Йирду. И они же научили Йирда создавать зачарованные предметы и делать оружие из незримых глазу вещей. Так бог Химмель получил от Йирда крылья из всех мировых ветров, а богиня Хевн обрела плащ из слёз вдов.

Гнав помотал головой по сторонам, словно прислушивался к голосам.

— Зачем камни? Зачем золото, спрашиваешь? Это же пища!

— Вы едите камни?

Гнав расхохотался.

— Поверил! Слышите, болван поверил!

Ему вторил нестройный гогот, и стены содрогнулись. Гнав тут же замахал руками, и смех утих.

— Дар неценный, — заявил он, топнув обутой в алый сапожок ногой. — Жертва не принята.

Я улыбнулся.

— Но ты мне все же показался.

— Чтобы покарать тебя! Если, конечно, ты не дашь мне другую жертву. А если не дашь, мы тебя растерзаем! И кости твои пустим на украшения отхожих мест.

Мне едва удалось удержаться, чтобы не прыснуть. Угроза, несомненно, была страшна. Да только верилось в неё с трудом.

— И чего же ты хочешь, почтенный? — спросил я.

— Сам знаешь! — ворчливо проскрипел он. — Самое ценное! Самое дорогое! Чую, оно при тебе! Меня не обманешь. — Он принюхался, словно почуявший мясо пёс. — Точно, оно здесь! Оторвать бы тебе башку за оскорбление, но если отдашь сам, то пощажу. Давай, решайся, юный глупый человечишка!

Кажется, я начал догадываться. Но не успел потянуться к потайному карману, как вдруг лоза снова ожила, взвилась передо мной, словно плеть, больно стеганула по руке. Тонкий золотой ус резанул меня по груди, разорвал ткань и забрался за пазуху.

— Вот оно! — возопил гнав. — Вот достойная жертва!

Я мрачно уставился на перстень матери, что повис на золотой лозе. И правда, самое ценное. Не потому, что он стоил баснословных денег, а потому, что имел для меня особый смысл. Моё единственное наследство, моё доказательство принадлежности к роду Химмелингов. Одного цвета глаз маловато, чтобы выступить на вейтинге пред ярлами и объявить о себе. Мне нужно было дать им что–то… очевидное, что все они видели и знали.

— Дар! — Вновь сотряслись стены, и я наверняка бы упал на пол, кабы не крепкая хватка лозы. — Дар! Дар! Дар! Дай нам дар!

Голова едва не разорвалась от множества голосов.

— Кто так кричит? — спросил я, покосившись на стену.

— Те, кто ошибся, придя сюда. Те, кто пришли с недостойным даром. Те, кто оскорбил нас. Те, кто пытались нас обмануть. Мы вмуровываем их в стену и заставляем петь, чтобы нам не было скучно работать.

Я снова опасливо глянул на стену. Теперь она не казалась мне такой красивой. Рыжий гнав стоял передо мной и бесстыже пялился на пылающий камень перстня.

— Ммм… Иноземный, южный камушек… Оправа ужасная, но самоцвет… Ох, какое обрамление мы ему подберём. Сами боги будут просить о таком!

— Значит, если я отдам тебе его, ты будешь удовлетворён? — Хмуро произнёс я, не сводя глаз с перстня.

— А то. Тебе же придётся расстаться с такой ценностью. Я знаю, кто ты, глупый Хинрик. И знаю, почему эта штуковина так важная для тебя. В этом и смысл. Ты должен выбрать.

Я не смог удержаться от язвительности.

— Смерть сейчас или смерть начертателем, который не сможет добиться цели? Такой выбор, да?

— Чтобы совершить свою месть, ты должен стать начертателем. Но ты не станешь им, если не получишь нашего благословения. А чтобы получить благословение…

— Нужен дар, я понял.

Гнав осторожно подобрался ближе ко мне, протянул маленькие ручки к лозе, но она внезапно хлестнула по его ладоням. Он зашипел и отскочил назад.

— Ты ещё не решил, поэтому я не могу его взять. Торопись, Хинрик из Химмелингов! Мы не будем ждать вечно!

Я хмыкнул. Значит, и правда, силой отнять они перстень не смогут. Жертва, особенно такая жертва, всегда должна быть добровольной. Я должен пойти на это сам, взвесить всё и сделать выбор. Ох, как же тяжко. Впрочем, путей у меня было немного: не получив желаемого, гнавы могут просто замуровать меня в эту стену. Ну почему Ормар не предупредил, что плата будет настолько высока? Старый хитрец и здесь выставил меня дураком. А что, если бы я не взял перстень с собой?

— Хорошо, — кивнул я. — Это наследство моей матери, и оно теперь ваше. Забирайте его, пусть служит вашим нуждам. Делайте с ним что захотите, но прошу, не украшайте этим камнем нужник. Всё же его носила сама Эйстрида.

Гнав недоверчиво прищурился.

— Отдаёшь в дар? Делаешь подношение?

— Да.

— По своей воле? Даже зная, что это сломает твою судьбу? — мерзко ухмыльнулся он.

Я кивнул, хотя от досады хотелось рвать и метать.

— По своей воле. Примите, почтенные гнавы, перстень моей матери. Таково моё слово.

Гнав высоко захихикал, захлопал в ладоши. Золотая лоза дёрнулась и поднесла перстень в его руки. Камень вспыхнул, едва гнав до него дотронулся, и разноцветные всполохи стали ярче, а золотая оправа засияла как новая. Вот уж поистине волшебство. Может и правильно, что гнавы собирали самоцветы — в их руках они становились ещё прекраснее.

— Твой дар принят, — посерьёзнев, сказал мой собеседник. — Ты прошёл испытание, Хинрик.

Лоза отпустила меня, отползла во тьму и свернулась узором на стене. Гнав подошёл ко мне ближе.

— Моё имя Илюк, — представился он с поклоном. — Мы принимаем тебя и разрешаем обращаться к нашей силе. С какой просьбой ты пришёл сюда, Хинрик? Какую мудрость желаешь познать?

Я удивлённо моргнул. Гнав теперь выглядел совсем иначе. Те же алые глаза, те же рыжие космы и даже дурацкая шапочка. Но держался он по–другому. Взгляд серьёзный, уважительный. Ни тени насмешки. И от него веяло истинной мощью — незримой, непостижимой и древней, как сами камни.

— Вам ведомо больше, чем мне, — осторожно начал я. — Прошу, поделитесь знаниями, которые помогут мне на пути становления начертателем.

Илюк тяжело вздохнул.

— Твой путь — это путь мести. Путь битвы и войн, Хинрик из Химмелингов. Плащ начертателя — всего лишь первый шаг на этой бесконечно длинной дороге.

— Значит, вам ведомо не только прошлое, но и будущее?

— Кто знает прошлое, ведает и грядущим, — пожал маленькими плечами гнав. Он был вдвое ниже меня, но почему–то сейчас именно я чувствовал себя маленьким, беспомощным и слабым. — Тебе нужно научиться обращаться к былому. Видеть, знать и предугадывать.

— Как я могу сделать это? При помощи зейда?

Илюк добродушно рассмеялся.

— Тогда тебе придётся отрастить сиськи и спрятать яйца Нет, зейд — не единственный способ. Ты и правда из Химмелингов, Хинрик. Я вижу это. Я был одним из тех, кто мастерил крылья для твоего бога–пращура. И я чую в тебе его силу. Кровь разбавлена, много поколений умерло с тех пор, но сила живёт в потомках. Твои предки правили народом людей ещё до той поры, пока война богов и великанов не расколола миры. И этот мир — Маннхейм — достался людям, а ведь он был началом начал. Этот мир — сердце всего прочего. Отсюда всё началось и здесь всё может закончиться. Погибнет Маннхейм — погибнут и все остальные миры. Ты и твои потомки должны хранить его и память о былом.

Я растерянно кивнул, не совсем понимая, к чему клонил гнав.

— Химмелинги были правителями, жрецами, воинами и даже землепашцами, — продолжил Илюк. — Разные герои для разных времён. Но всех их объединяли не только глаза бога, а знания и традиции. В этом сила Севера, Хинрик. Знай и соблюдай.

— Но как? Что я должен знать?

— Сам поймёшь в нужное время. Я лишь скажу, как добыть необходимое. Две стихии сильны в твоей крови — земля и ветер. Земля несёт память, а ветер — движение вперёд. Это знали твои предки. Обратись к ним, и они ответят на твои вопросы.

— Мои предки мертвы, — возразил я. — Выходит, мне нужно взывать к Гродде?

— Можешь рискнуть. Да только она уже однажды отпустила тебя. Попадёшься ей в руки ещё раз — не вернёшься в Маннхейм. Не к Гродде ты должен взывать, а к своему роду. К тем, кто дал тебе жизнь. Они в земле, и они знают всё.

— Но я не знаю ритуала воззвания к предкам, — ответил я. — Да, у нас принято чтить род, из которого происходит человек. По праздникам мы делаем подношения, готовим особые кушанья. Но не общаемся с мёртвыми. Только иногда можем прийти к жрицам и попросить их провести обряд зейда, чтобы узнать что–то из прошлого. И то выходит не всегда. Мёртвые не любят говорить.

Илюк отступил, склонил голову и несколько раз хлопнул в ладоши, что–то бормоча себе под нос. При каждом хлопке из ладоней гнава сыпались искры — как тогда, когда он озарил светом эту пещеру. Илюк повторил хлопки ещё несколько раз, затем плотно сомкнул ладони и крикнул что–то на неведомом языке. Стены содрогнулись, по залу пронёсся вихрь и влетел в руки гнава.

— Вот. — Он наконец распахнул глаза — теперь они светились ещё ярче, и вытянул руки. — Подойди, Хинрик.

Я с опаской шагнул к гнаву, надеясь, что это не было очередной шуткой. Волшебный муж медленно раскрыл ладони, и я отшатнулся, закрывая глаза руками. Сияние было столь ярким, что ослепило меня.

— Ничего, привыкнешь. Да и в Маннхейме он не будет так сверкать. Его истинная мощь раскроется лишь в нашем царстве.

— Что это? — Я осторожно отнял руки от глаз и взглянул на сияние.

— Камень памяти. В нём заключена частичка духа–хранителя твоего рода. Божественная частичка, вложенная в твоих предков самим Химмелем. — Гнав протянул мне сверкающий кристалл. — Только ты и твои родичи смогут обращаться с ним. Для всех остальных он будет просто камнем.

— Как мне с ним обращаться? — спросил я, бережно взяв камень памяти в руки. Он был тёплым, хотя источал холодный, почти лунный, свет.

— Не нужно особых ритуалов, ведь взывать к предкам будет твоя душа. Выбери место, где тебя никто не побеспокоит, положи камень на землю, дай своей крови. Взови к роду и задай предкам вопрос. А затем смотри и слушай внимательно. Если они согласятся ответить, ты увидишь нужные знаки.

— Благодарю тебя, Илюк. Тебя и весь твой народ.

Гнав улыбнулся.

— Главная мудрость, которую я тебе передам — это вопрос цены и ценности. Много ли вещей у начертателя?

—Нет.

— Именно. Один из первых уроков, который постигают колдуны — урок отречения от благ. Не держись за вещи, какими бы ценными они ни казались тебе. На самом деле ничто из того, чем ты обладаешь, тебе не принадлежит. Оно вышло из земли и однажды в неё вернётся. Так или иначе. Золото и красивый камушек рождены землёй. Однажды тебя или твоего потомка похоронят вместе с этим перстнем, и он снова вернётся туда, откуда явился. Ты лишь используешь земные дары — так будь благодарен за них и отдавай, если требуется. Скупость убивает колдовскую силу.

Илюк снова хлопнул в ладоши, но на этот раз всё перед моими глазами резко померкло. Я моргнул несколько раз, но это было бессмысленно. Тьма снова окутала меня, я почувствовал, как что–то шершавое скользнуло по моему телу, зацепилось за штаны и плащ. А затем схватило и стиснуло меня так крепко, что я не смог дышать. Мне в нос и рот снова набились комья земли, меня тащило сквозь камни и корни, но на этот раз я даже не мог сопротивляться. Я обмяк в этих странных лапищах, что больше походили на корни, и потерял сознание.

Глава 29

Я очнулся от непривычно яркого света — пришлось прикрыть глаза руками, ибо солнце отчаянно пробивалось сквозь тонкую кожу век. Я осторожно пошевелился и удивился слабости в членах. Каждое движение давалось с трудом, словно из меня выжали все силы. Странно. Да, я отбивался от волшебных лап, что тащили меня сквозь землю, но не мог же настолько от этого устать.

Я сел на траве и огляделся. Камни капища гнавов сверкали прожилками в лучах солнца. Съедобной жертвы, что я принес, не было. Либо забрал волшебный народ, либо растащили звери. Трава казалась пожухлой, да и припекало слишком жарко для весны или раннего лета. Полуденный зной был столь мучительным, что я тут же начал обливаться потом.

— Ну и пекло, — выдохнул я и потянулся к сумке, надеясь найти там мех с водой.

Нашарив его, я быстро развязал тесьму и приложился губами, но едва сделав глоток, тут же выплюнул. Вода протухла, словно в стоячем болоте. Бред какой–то. Я огляделся по сторонам и заметил, что черёмуха отцвела. А ведь на деревьях едва появились бутоны, когда я пришёл в Бьерскогг… Сколько же времени прошло?

Я обезумел от жары и жажды, голова едва соображала. С трудом поднявшись, я подхватил сумку и потащился к дому начертателя. Было бы хорошо с его стороны предупреждать о хитростях гнавов со временем. Сколько меня не было? Луну или больше?

Войдя в лес, я увидел поляну с земляникой и тут же бросился жадно пожирать ягоды. Живот крутило от голода так, словно я и правда не ел много дней. Ну и шуточки у этого Илюка. Но спасибо хоть, что оставил мне жизнь. Значит, я ещё на одну руну приблизился к окончанию обучения.

С трудом оторвавшись от земляники, я лишь сейчас заметил, что на моём пальце красовался перстень матери. Тот самый — камень со всполохами пламени в золотой оправе. Как это понимать? Я ведь отдал его добровольно, как и требовалось. А затем я почувствовал тяжесть в потайном кармане и сунул руку за пазуху.

— Ну и ну, — хмыкнул я. — Не просто вернули дар, но ещё и одарили сверху.

При дневном свете кристалл гнавов выглядел как обычный слёзный камень — прозрачный, с редкими прожилками. Но грани, что были стёсаны, когда его добывали, сверкали радужными цветами, когда на них попадал свет. Красивый камень, ничего не скажешь. Я припомнил видение, которое пришло к нам с Айной во время зейда — это он. Тот самый кристалл, который украшал навершие посоха будущего Хинрика. Пока всё сходилось. И это тревожило меня ещё сильнее. Значит, мне и правда суждено отправиться в неведомый край с чёрным песком, странными людьми и высокой крепостью на холме. Хотя чего я ожидал? У меня нет дома, и я должен найти другой. Почему бы и не там?

Я сунул кристалл обратно в кармашек, но перстень прятать не стал. Раз гнавы решили оставить его на моём пальце, так тому и быть. Им виднее. Я сорвал лист лопуха, свернул трубочкой и быстро набрал в него ещё земляники — поем по дороге, кислые ягоды хоть немного утоляли жажду.

Следовало торопиться к дому начертателя. Он предупреждал меня, что его солнце закатывается. И одним богам известно, как долго он протянет. А на испытании гнавов я потерял целый лунный цикл! Я забросил мешок на плечо и пошёл на юг, стараясь вспомнить дорогу к хижине Ормара. Ягоды съел почти сразу же.

Наконец я заметил тропу и припомнил, что уже брёл по ней раньше. Она–то и вывела меня к владениям начертателя. Хижина не изменилась, но костёр перед домом не горел. Зелени и цветов стало больше — летние растения набрали силу и распустились. Я направился прямиком в хижину.

— Ормар! — позвал я. — Это Хинрик. Ты здесь, учитель?

Мне долго не отвечали, и я решился войти без разрешения. Но на всякий случай приготовился отражать колдовство и начертил на руке слюной пару защитных рун.

Аккуратно приоткрыв дверь, я зашёл в полумрак обиталища наставника. Вот уж настоящий колдовской дом! Рунные вязи покрывали стены, дверные косяки и даже деревянные балки. В жилой части висели плотные домотканые дорожки, чтобы закрывать щели от сквозняка и беречь тепло. Узкие окошки были заделаны мутными пузырями, и вместо занавесок их укрывали косы сплетённых лент — каждая украшена рунами. Над входом висел бараний череп, и с его витых рогов свисали деревянные плашки с заклинаниями. Пол был земляным и устлан соломой и травами. В центре хижины располагался выложенный камнями очаг. Ормар сидел ко мне спиной. Птицеглаза с ним не было.

— Долго они тебя держали, — крякнул начертатель и обернулся ко мне изуродованной половиной. — Будем трапезничать.

Он поднялся, опираясь на посох дрожащими руками. Я понял, что наставник ослабел ещё сильнее. В полумраке хижины его лицо казалось старым и высохшим, а ведь всего несколько лун назад он выглядел крепким и сильным! Одноглазый колдун доковылял до стола и взялся за нож.

— Наполни котёл, будет похлёбка. Вода на заднем дворе в бочке.

Я бросил вещи, взял старый, но хорошо начищенный котелок и вышел из дома. Удивительно, ведь в первый раз я даже не удосужился обойти и изучить хозяйство. Вода нашлась быстро — не дождевая, а из ручья. Видимо, Ормар или Конгерм с утра наполнили бочку. Позади хижины под навесом сушились пучки трав — колдуны предпочитали не делать этого в жилом месте, веря, что срезанные растения отнимают жизнь и силу у живых. Там же вялились на ветру мясо и речная рыба — я отогнал мух с оленьих туш. В небольшом загоне прогуливались куры и пара гусей, а на поляне мирно паслась коза. Для отшельника не так и плохо. Жить можно. Если я задержусь, придётся просить духов даровать мне право на охоту в этом лесу.

Достав воды, я вернулся в дом. Ормар уже нарезал мясо крупными кусками и подготовил коренья. Я подвесил котелок над очагом, наставник закинул туда съестное и подготовил сухари.

— Как здоровье? — спросил я, устроившись перед огнём на узкой лавке.

— Пока жив, как видишь. Мне куда интереснее, как всё прошло у тебя. Рассказывай, что видел, Хинрик.

Я поведал ему о встрече с Илюком, золотой лозе, торге за дары и мудрости.

— Не теряй этот камень, — Ормар постучал по кристаллу пальцем. — Пригодится, особенно вдали от родной земли.

— К слову об этом.

Ормар перемешал варево и внимательно уставился на меня. За всё это время он ни разу не подшутил надо мной и не нагрубил. Значит, и правда был плох.

— У меня был вороний сон, — сказал я. — Видение.

— Я же говорил тебе не использовать бабье колдовство, — проворчал начертатель.

— Моя подруга со Свартстунна так пожелала. И я к ней присоединился.

— Небеса с тобой, — отмахнулся Ормар. — Ладно. Что ты видел?

Я рассказал ему о месте с чёрным песком и обо всём, что там видел. Колдун нахмурился и долго молчал.

— Ты знаешь, что это за край? — тихо спросил я.

— Нет. В таком я не бывал. Но кое–что слышал.

— Где же это?

— На островах. Есть поверье, что песок почернел, когда миры раскололись. Потому и образовались острова — раньше, до войны богов, их не было. Там, где боги бились с великанами и друг с другом, плавились камни и темнели пески — до того сильна была их ярость и так могущественно было их колдовство.

— На каких островах есть чёрный песок?

— Скальды говорили, что на Нотренойре — это большой остров к северо–западу от Нейдланда. И ещё рассказывали, что такое видели на самом севере Эглинойра. Но наши люди туда обычно не ходят. Там холодно, камни и скалы — никакой жизни. Если мы идём на Эглинойр, то всегда на юг. — Ормар снова перемешал похлёбку и постучал ложкой по котелку. — Что одно, что другое — гиблые и холодные места. Жизни там нет. На Нотренойр уходили изгнанники и те, кто не нашёл себе места в наших землях. Там странное место. Половина острова во льдах, половина в зелени, песок чёрный, а горы извергают жидкое пламя.

Да уж, не самое, должно быть, приятное местечко.

— И зачем же мне там бывать? — шепнул я, не ожидая ответа.

— Тебе, Хинрик, много придётся пошляться по миру. У тебя будет много вопросов, много дел и много врагов. От одних станешь бежать и найдёшь других. Так у всех, кто рвётся к мести. И у меня так было.

— Но сейчас ты здесь.

— Потому что свой вирд — свою судьбу — я исполнил. Почти. — Внезапно начертатель тепло улыбнулся. — Знаешь, почему Гутлог хотела, чтобы именно я учил тебя?

Я пожал плечами.

— Потому что ты живёшь не так далеко от Свартстунна и когда–то служил конунгу, которого я должен убить?

— Не поэтому. Ты сын мести, Хинрик. И я тоже. Гутлог знала это.

Я едва не выронил горсть сухарей, которую собирался бросить в котёл.

— Так ты тоже мстил? За кого?

— За предков. За род. Это была кровная вражда, семейная. Много поколений она длилась. И лишь я смог её закончить. Истребил всех врагов. — Он принюхался и удовлетворенно хмыкнул. — Правда, и самому пришлось за это заплатить. Мой род тоже прервётся, не оставил я наследников. Но у тебя всё иначе, Хинрик. Твоя кровь должна жить в потомках во что бы то ни стало.

Я пялился на Ормара во все глаза. Почему же он не сказал мне раньше? Хотя наверняка это было тайной, и тайной кровавой. Ведь я тоже оберегаю свою цель. Колдун говорил об этом спокойно, словно давно примирился со своей судьбой.

— Мой вирд исполнен, я получил несколько спокойных лет в Бьерскогге. Осталось подготовить тебя — и я стану свободен. Гродда–красавица давно меня заждалась.

При упоминании богини его глаз потеплел, он мечтательно улыбнулся. Не знаю, каких у них были договоры, но, казалось, Ормар ждал встречи с Гроддой. Люди звали её Ужасной, Смертоносной, но я видел Гродду, говорил с ней. Она и в моей памяти осталась прекрасной, мудрой, но опасной. Каждый день я помнил, что всё ещё был должен ей. И боялся этой расплаты. Когда цену назначают сразу, есть время примириться с утратой. Но я жил, гадая, кого она заберёт следующим. Кого и как.

— Кажется, готово, — сказал я и всё же бросил сухари в похлёбку. — Где миски?

Ормар указал на полку, кривовато прибитую к стене над столом.

— Бери целые, нетреснутые.

— Ага.

Впервые за много дней я смог поесть и отдохнуть в спокойствии и безопасности.

* * *

Следующие дни прошли в покое. Я почти не покидал скромных владений Ормара. Конгерм, как выяснилось, ушёл на север. Наставник не сказал, зачем, но ждал его возвращения со дня на день. Самому начертателю требовалась помощь по хозяйству — сам он уже не справлялся. Поэтому я заготавливал дрова, доил коз, охотился — духи разрешили мне бить дичь после ритуала подношений — и приводил в порядок свои колдовские предметы.

Первым делом я вырезал и окрасил все руны, которые выучил. Мой мешок с плашками заметно потяжелел и теперь приятно гремел на поясе при каждом шаге. Стук мелких деревяшек друг о друга меня успокаивал. Покончив с рунами, я принялся вырезать новый посох. Ормар научил меня просить у леса дерево, и я быстро нашёл подходящую палку. На этот раз посох у меня был дубовый, ровный, крепкий. Я как следует ошкурил его, пропитал маслом и вырезал усиливающие и охранные руны. А навершие украсил кристаллом гнавов.

— С каждым днём ты всё больше походишь на начертателя, — проворчал Ормар, наблюдая за моей работой, когда мы сидели вечером у костра. — Но не зазнавайся. Ты ещё не начертатель, а мелкий колдунишка.

— Знаю, — улыбнулся я. — Но теперь я чувствую, что конец обучения совсем близко. И знаю, что главную мудрость придётся постичь самому. У каждого начертателя свой путь.

— Видать, ты и правда научился пользоваться головой. Но предчувствие тебя не обманывает. Конец твоего обучения близко.

И это было странно: ведь я ещё должен был познакомиться с ильвами, заполучить фетча и сотворить смертное проклятье. Если ильвы так же хитрят со временем, как и гнавы, то я могу закончить только с одной из рун лишь к осени. А то и вовсе пропасть на год. Кто ж знает, что взбредёт в голову этим народам?

— Конгерм близко, я чую, — проговорил Ормар, уставившись на огонь. — Как он придёт, поешь и отправляйся к ильвам. С ними придётся сложнее, чем с гнавами — эти народы очень различаются. Гнавы живут землёй и всем, что можно потрогать или попробовать на зуб. Ильвы иные. Они даже редко проявляются в нашем мире во плоти. И чтобы их увидеть, нужно подготовиться.

— Научишь?

Ормар кивнул и плотнее запахнулся в плащ. Заметив это, я принёс из хижины шкуру и укутал его ноги.

— Спасибо, Хинрик, — отозвался колдун.

Ни желчи, ни издевательств. Я так привык к Ормару Эйрикссону — мужу, который мог уничтожить меня и мою веру всего парой фраз, что сейчас чувствовал себя растерянным. Теперь он относился ко мне иначе — как суровые отцы добреют к детям, чуя близкую смерть. И это причиняло мне невыносимую боль. Мы вздорили, спорили, порой я не понимал и ненавидел его, но сейчас всё это перестало иметь значение. Он был мне дорог, и он готовился уйти. Мне оставалось лишь относиться с уважением к естественному ходу жизни. Порой руки чесались начертать целящие руны, но Ормар запретил. «Всё должно идти своим чередом». Так он сказал.

— Знаешь, как выглядят куриные грибы? — Спросил колдун, пододвинувшись ближе к костру.

— Это которые с красными шляпками в белую крапинку?

— Да. И юбка на ножке, как у поганки.

— Они же ядовитые! — возмутился я.

— Вороньи ягоды тоже, но мы едим их, чтобы получить видения.

Я хитро прищурился.

— Значит, ты тоже проводил зейд?

— И не раз. Глупо не пользоваться надёжным средством только потому, что ты родился с яйцами. Но частить с такими обрядами нельзя. Всё же яд.

Я кивнул.

— Что нужно сделать с грибами?

— Набери корзинку, затем растолки в миске, добавь воды, дай немного настояться. Затем отожми грибы и выкинь, а сок оставь. Рассеки руку, начерти руну Ил и обратись к ильвам, попроси показаться и явить мудрость. Половину выпей сам, другую вылей в ручей или водопад. Здесь недалеко есть подходящий, к западу. Мы берём там воду. Огонь не разводи и факел не бери — отпугнёшь. Главное — чтобы тебе никто не помешал и не отвлёк. Что бы ни происходило за твоей спиной, не оборачивайся. Что бы ни увидел, что бы ни услышал — оборачиваться нельзя.

— А что будет?

— Беда.

— Почему так?

— Ильвы сами решают, как и когда тебе явиться. Увидишь их против их воли — накажут. И не поднимай на них железо, они его ненавидят.

— А что будет?

— Не знаю. Каждый раз по–разному. Нельзя предугадать. Если отвлекут, лучше попроси прощения за беспокойство и проведи обряд в другой раз. Ильвы — самые страшные и непостижимые из всех созданий богов. Всегда помни об этом. Сейчас тебе нужно пообщаться с ними, чтобы твоя руна получила силу. Но впредь старайся к ним не обращаться. У них свои понятия о хорошем и плохом. И желания, что ты им загадаешь, могут принести большое горе.

Об этом я знал. Ильвов считали прекрасными и очень злобными созданиями. Скальды рассказывали, что боги создали сперва ильвов, но им не понравилась их норовистость. И затем они сделали людей — менее мудрых, не таких красивых, но покорных воле богов. Ильвы оскорбились, возревновали и возненавидели и создателей, и созданий. Жрицы на Свартстунне никогда к ним не взывали.

— Буду осторожен, — пообещал я. — Хорошо, что куриные грибы немного светятся в темноте. Найду легко.

— Верно.

Со стороны тропы послышался лёгкий шорох. Спустя несколько мгновений к дому вышел Пттицеглаз. Он шёл, нагруженный большим, но лёгким мешком. Увидев нас, он приветливо взмахнул рукой и ускорил шаг.

— Долго ты на этот раз, — проворчал Ормар.

— Ну так дело важное.

Я непонимающе переводил взгляд с учителя на Птицеглаза. Конгерм отмахнулся.

— Это наше, я обещал кое–что принести Ормару. Как гнавы, Хинрик?

— Отпустили, как видишь.

— И то хорошо.

Ормар похлопал ладонью по дереву, на котором сидел.

— Тебе пора, Хинрик. Иди. Плошку и воду не забудь.

Я кивнул. Конгерм пристально глядел на меня, словно хотел что–то сказать, но не проронил ни слова. Я прихватил из дома миску, проверил нож и отправился на запад, надеясь найти ручей по шуму воды. Едва я покинул поляну с хижиной, Ормар принялся о чём–то тихо переговариваться с Птицеглазом. Ну и пусть секретничают, у меня тут проблема посерьёзнее.

Тьма снова хозяйничала в лесу. Как велел колдун, я не взял факела, но прихватил посох — новый шест настолько хорошо лежал в руке и так мне нравился, что я не хотел с ним расставаться ни на миг. Попетляв по тропам и продравшись через густые заросли орешника, я вышел на берег ручья. Узкий — можно перепрыгнуть, если как следует разбежаться. Но я решил не идти дальше, а пойти вверх по ручью и найти водопад. Я поглядывал по сторонам в поисках грибов. Обычно они росли под елями, но встречались и возле других деревьев. Жучки–светляки роились над травами, словно помогали мне искать. Здесь было так красиво и безмятежно, что я даже остановился полюбоваться лесом. Жаль, что старые духи остались лишь здесь. А ведь когда–то так было везде…

Грибы нашлись в ельнике — красные в белые пятна шляпки выросли идеальным ведьминым кругом. Я поклонился.

— Духи лесные, хранители этого места. Позвольте мне набрать довольно грибов, чтобы совершить ритуал. Взываю к вашей помощи и клянусь не брать сверх меры.

Из–за толстого елового ствола выглянула лисица, уставилась на меня внимательными глазами и тихо тявкнула, мотнув головой.

— Благодарю.

Я опустился на корточки и принялся аккуратно срезать грибы. Плошка у меня была небольшая, а ещё требовалось добавить воды, поэтому я взял всего пять. Выпрямившись, я попятился и снова раз вознёс благодарность. Лисица убежала.

Водопадик — совсем невысокий, всего в человеческий рост, возник сразу за изгибом ручья. Я опустился на колени, выложил грибы, зачерпнул немного воды и принялся крошить отраву в плошку. Хорошенько отжал пальцами и положил сосуд на колени, разглядывая лес.

Духи говорили — кажется, я научился слушать их голоса, но не понимал речи. И всё же я чувствовал их присутствие. Они наблюдали за мной. Не показывались, но я был для них новым гостем, и они явно любопытствовали. Пока грибной сок настаивался, я увидел семью оленей, пришедших к водопою, насчитал несколько зайцев и даже заметил барсука. Наконец мне показалось, что настой был готов.

Я отжал грибы и выгреб их из миски, затем рассёк палец и принялся чертить им руну Ил на колдовском питье.

— Взываю к вам, древний народ ильвов! Хозяева Ильвхейма, хранители мудрости и утраченного колдовства. Прекрасные и опасные, услышьте меня! Я Хинрик из Химмелингов, будущий начертатель, взываю к вам. Явитесь пред мои очи и даруйте мне знание, какое сочтёте нужным!

Я сделал несколько глотков тошнотворно противного настоя, стараясь не морщиться. Глотку обожгло горечью, но я терпел. Оставшуюся часть я вылил в ручей.

— Услышьте меня, о ильвы! — повторил я. — Явитесь пред мои очи. Пожалуйте мне свою мудрость и испытайте меня, если желаете этого.

Теперь требовалось ждать, и я не знал, сколько. Ну что ж, вся ночь впереди, не замёрзну. Позади меня со стороны хижины Ормара зашуршали ветви, я услышал мягкие шаги по траве.

— Хинрик! — Я узнал в громком шёпоте голос Конгерма. — Прости, что отвлёк. Но я понял, что Ормар ничего тебе не сказал. Это важно.

— Мне нельзя оборачиваться, — ответил я с досадой. Говорил же колдун, что нельзя отвлекаться! — Это не может подождать?

— Давно ждёт. Я не знаю, что с тобой будет дальше и как долго ты будешь отсутствовать. Поэтому решил предупредить сейчас, пока ты не начал ритуал.

— Уже начал, — сквозь зубы процедил я. — И я не могу обернуться. И не обернусь. Прости, Конгерм.

Он приблизился — я спиной почувствовал его присутствие.

— Это ничего, — сказал Птицеглаз. — Я просто расскажу. Пока Ормар не видит. Он велел мне не делать этого, но я считаю, ты должен сам решить. Ормару было видение. Он проводил зейд, пока ты гостил у гнавов.

— И что?

— Он пытался смотреть твоё будущее, но увидел не тебя, а твою подругу. Ту, с острова.

У меня внутри что–то оборвалось.

— Айну? — спросил я, проглотив ком.

— Да, кажется. Юхранку. Она в Маннстунне, и ей грозит большая беда. Это ещё не случилось, но непременно случится, если ты не вмешаешься. Ормар не хотел говорить тебе, пока ты не пройдёшь обучение до конца. Но тогда будет поздно.

— Что ей грозит?

— Смерть. Погибнет сама и, быть может, погубит тебя. Ормар говорил странно — я не всё понял. Он бредил во время зейда. Но самое главное я услышал.

Конгерм обошёл меня и предстал перед моими глазами.

— Зачем ты мне сказал сейчас?

— Потому что ильвы тоже играют с людьми, даже с колдунами. Они могут утащить тебя в место, где время течёт иначе. Но ты можешь отменить ритуал и отправиться на помощь. Я солгу Ормару, он будет думать, что ты у ильвов. Если ты так пожелаешь.

— Тебе–то это зачем?

— Человек должен выбирать. Чтобы выбирать, нужно знать всё. Ты не знал, а теперь знаешь.

— Но ведь если я сейчас уйду в Маннстунн, то когда вернусь, Ормара может уже не быть. Я не закончу обучение, он не благословит меня. Я не смогу с ним попрощаться и восславить его перед богами.

— Зато спасёшь свою подругу. Ты же любишь её. Даже больше, чем сестру. Больше, чем любил Гутлог.

Я молча кивнул, разрываясь между сердцем и разумом.

— Зачем ты сказал мне сейчас? — прошипел я и зло плюнул на землю.

— Затем, что ты должен сделать выбор, Хинрик. Жизнь той, что тебе дорога, или цель, которую ты поклялся исполнить. И ты должен сделать этот выбор сам. — Птицеглаз уставился на меня жуткими немигающими глазами. — Что ты предпочтёшь, Хинрик из Химмелингов? Решай прямо сейчас.

Глава 30

Я мрачно глядел на Конгерма, проклиная его внезапное появление. Боги забавлялись со мной, и эти злые шутки начинали меня бесить. Ни дня без неожиданностей.

— Бросим руны, — наконец решил я. — Что выпадет, так тому и быть.

Птицеглаз насмешливо фыркнул.

— Переложишь вину на деревяшки?

— Спрошу совета. Знаю, что решение должно быть за мной, — огрызнулся я и снял с пояса мешок.

Света здесь было немного, но я знал на ощупь каждую плашку — сам вырезал их и окрашивал кровью. Я научился чувствовать каждую деревяшку, едва прикасаясь к ней — все несли разную силу, и оттенки этих колдовских знаков отличались.

Я тряхнул мешок и воззвал к Воду.

— Всеотец, одаривший людской народ тайными знаками, услышь меня и даруй мне истину. Как мне поступить? Что грядёт? Открой мои глаза и яви сокрытое.

Я медленно выдохнул и бросил руны на землю.

— Что я говорил? — Отозвался Конгерм, уставившись на плашки. Все до единого деревянные кружки легли на траву знаками вниз. Я видел лишь пустоту. — Боги тебе не помогут. Никто не поможет. Это лишь твой выбор, Хинрик.

Я кивнул. Вознёс короткую благодарность Воду и сгрёб руны обратно в мешок. Ноги подкосились, руки дрожали. В горле застрял ком. Что бы я ни выбрал, это принесет лишь боль. Как выбирать меж долгом и жизнью невинного? Айна же вообще не при делах — она и так потеряла слишком много. Сколько можно её мучить?

Но и Ормар, считай, пошёл на смерть ради меня. Не покинь он Бьерскогг, чтобы забрать меня, не лишился бы силы и прожил ещё многие годы. Я должен был отплатить ему за такую доброту. И единственная плата, на которую согласится колдун — чтобы я впитал все знания, какие успею. Чтобы эта его жертва не оказалась напрасной.

Проклятье, ох, проклятье! Почему всегда происходит именно так?

Конгерм отстранился, не мешая мне думать, но его присутствие всё равно меня раздражало. Трудно радоваться гонцу, что приносит дерьмовую весть.

Я стиснул зубы. Глаза защипало — вот же мерзость — я не смог сдержать слёз. В груди болело так, словно в неё воткнули копьё, и я едва мог дышать. Даже на Свартстунне меня так не пробирало. Я не рыдал, не хныкал, просто внутри меня всё разывалось от бешенства и отчаяния, и выдавали это лишь проклятые слёзы. Выбирать было больно, но я выбрал.

— Я остаюсь, — всё так же не оборачиваясь, произнёс я. — Возвращайся к Ормару, посиди с ним. Чуть позже я вернусь. Ритуал уже испорчен, но я должен извиниться перед ильвами и духами за то, что их побеспокоил.

Конгерм кивнул.

— Встретимся у хижины. Не злись на своего учителя за то, что он не сказал тебе сразу. Ты понимаешь, почему он это сделал.

— Если на кого и нужно злиться, так на себя, — отозвался я и с трудом поднялся. Хорошо хоть, посох прихватил. — Спасибо, что сказал, Конгерм.

Птицеглаз не ответил. Я услышал лишь шорох ветвей. Ушёл.

Когда шум стих, я ополоснул миску, умылся и собрал вещи. Поклонившись водопаду, я обратился к ильвам и попросил не гневаться за оборванный ритуал.

— Если позволите, я обращусь к вам завтра, — сказал я и побрёл в сторону хижины.

Теперь я буду жить с этим выбором до конца своих дней. Но Айну всё равно найду. Едва выдастся случай, отыщу её и попробую защитить. Если успею.

Занятый мрачными думами, я добрёл до хижины Ормара и удивился. Костёр перед домом потушили, хотя обычно один из нас бдел возле него всю ночь. Я направился к входу в хижину, но заметил странное тёмное пятно на дереве. Сперва мне показалось, что это была птица, но, подойдя ближе, я понял, что на ветвях висел плащ начертателя. Тёмный, почти чёрный, сплетённый из множества кусков ткани и оттого походивший на оперенье. Видимо, Ормар забыл. Бережно сняв плащ с веток, я перекинул его через руку и направился в дом.

— Что–то ты быстро, — удивился Птицеглаз, увидев меня. Он оторвался от миски с кашей и удивлённо моргнул. — Ильвы не явились?

— Ещё б они явились после такого, — огрызнулся я и закрыл дверь. Поставил посох в угол, положил плошку и встряхнул плащ. — Ормар забыл на улице.

— Я ничего не забывал, — проворчал колдун из тёмного угла, где располагался его лежак.

— Ну как же…

Я жестом отказался от каши — кусок в горло не лез. Конгерм непонимающе глядел на меня.

— Что случилось, Хинрик?

— А то ты не знаешь.

— Не знаю.

Ормар поднялся с подушек и откинул шкуру.

— Рассказывай, юноша.

Я удивлённо переводил взгляд с него на Птицеглаза.

— Хватит придуриваться! — Я зло швырнул плащ начертателю. — Больше не теряй.

Ормар поймал его и кивнул на лавку в углу.

— Это не мой. Где ты его нашёл?

Теперь уже я окончательно перестал что–либо понимать. Может это грибы так на меня подействовали? Все же ядовитые…

— На дереве висел, — ответил я и перевёл взгляд на Конгерма. — Ты ходил за мной. Я только что тебя видел.

— Никуда я не ходил! — возмутился Птицеглаз. — В доме мы были, я помогал Ормару. Здесь, знаешь ли, ещё и чинить вещи да убираться приходится.

Я ошарашенно опустился на лавку.

— Тогда кого же я видел в лесу?

Ормар тихо рассмеялся.

— Режь руну Ил, Хинрик. Это твой плащ. Ильвы тебе явились. Вот же злобные хитрецы… — Он не договорил и зашёлся в приступе мучительного кашля. Конгерм тут же подскочил к нему и поднес дымящуюся кружку. Откашлявшись, начертатель поднялся и пересел к очагу.

— Что ты видел, Хинрик? — прохрипел наставник. — На тебе лица нет. Выглядишь так, словно младенца придушил. Конгерм, завари ему ромашки — пусть грибной яд выйдет побыстрее.

Я рассказал ему о ртуале и разговоре с Птицеглазом, который оказался кем–то другим. Начертатель слушал молча, хмурился, всё больше мрачнел.

— Ты действительно это видел? Про Айну, — спросил я, надеясь, что это была лишь страшилка.

— Бросал я руны, но не на неё, а на тебя. После того, как мы обменяли твою душу у Гродды, я больше не могу видеть твоё будущее. Поэтому руны показали мне девицу. Вы ещё встретитесь. И будет беда. Не только о девке тебе надо беспокоиться, а обо всем, что случится в Маннстунне. Большой излом судьбы грядет. Для всех, кто будет с тобой.

— Как это понимать?

Начертатель пожал плечами.

— Мне почём знать? Я и так наговорил лишнего. Но ильвы тебя испытали. В чём они хороши — так это в том, как людям головы морочить. Видать, ты сполна с ними расплатился, раз они подарили тебе плащ.

— Так плащ получают у ильвов? — удивился я. — Все колдуны?

— Ага. — Конгерм подал мне миску с отваром ромашки. — Пей. Плащ начертателя особый. Вы носите один всю жизнь. Он рвётся, но зарастает сам по себе. Хотя чинить его тоже можно — но какой нитью не пришьёшь, она всё равно потемнеет. Древнее волшебство.

Я не знал. Интересно. Выходит, каждый волшебный народ одаривал колдуна, если то проходил испытание. Зато теперь становилось понятнее, почему начертателей было так мало: поди пройди всё это быстро. Ошибёшься — умрёшь. Мне ещё повезло, что Ормар делился знаниями.

Учитель снова зашёлся в кашле. Какое бы питьё ни давал ему Птицеглаз, оно не помогало. Мои руки снова дёрнулись было, чтобы начертать целящие руны, но я вовремя остановился. Нельзя. Уже нельзя.

— Устал я, спать хочу, — прохрипел Ормар и указал нам на дверь. — Там, небось, костёр потух. Разведите заново и просушите крапиву и бессмертник. Нужно сделать запас. Ну же, ступайте. Я привык спать один.

Конгерм молча кивнул мне на выход. Я облачился в новый плащ и прислушался к ощущениям: ткань казалась тонкой, но мне в ней было очень тепло и уютно, словно под любимым одеялом из шкур. Сразу ясно, что вещь зачарованная. Птицеглаз подхватил мешок с травами и открыл дверь, пропуская меня вперёд. Ормар лёг, накрылся шкурой и отвернулся к стене.

Пока Конгерм занимался растениями, я развёл костёр от прихваченных из очага угольков и устроился перед огнём, попивая ромашковый отвар с мёдом.

— Здорово тебя облапошили ильвы, — проговорил мой спутник и принялся кромсать семена. Их следовало слегка обжарить на живом огне, чтобы они стали пригодны в пищу и для зелий.

— Ага. — Я повторял за Птицеглазом все действия, чтобы скоротать ночь. Спать мне не хотелось, а руки чесались что–то делать. — Страшно было. И больно.

— Это и было твоим испытанием. Ильвы властвуют не над тем, что можно потрогать, но над разумом и чувствами. Заморочить голову, внушить мысли, заставить испытывать великую радость или ужасную боль — всё это они могут. Но сами ильвы таких чувств испытывать не умеют — боги не наделили их отзывчивыми сердцами, поэтому они берут в качестве жертвы чувства людей. И, судя по всему, с тебя они взяли сполна. Никогда не видел тебя таким, Хинрик.

Я молча кивнул. Не хотелось даже вспоминать всё это лишний раз. Отвар помог — руки перестали дрожать, сердце перестало бешено колотиться. Потихоньку накатывал сон — мягко, крадучись. Я не заметил, как задремал — лишь почувствовал, что Конгерм вытащил из моих рук плошку с семенами, уложил меня подле костра и подоткнул плащ.

Сон пролетел как мгновение. Я очнулся на рассвете — солнце едва позолотило поляну. Птицеглаз был здесь же — он закончил всю работу с семенами и теперь плёл корзину из ивовых прутьев, мыча какую–то заунывную песню себе под нос. Заметив, что я открыл глаза, он мягко улыбнулся. Мне почудилось, что Конгерм был чем–то опечален.

— Отдохнул? — спросил он. — Стало легче?

— Да. Поесть бы.

— Каша со вчерашнего осталась. — Птицеглаз отложил почти законченную корзину. — Пойдём.

Я протёр глаза и нехотя поднялся, стащив с плеч промокший от росы плащ. Сейчас бы выпить горячего — за ночь немного подмёрз, и никакое волшебство ильвов не спасло. Заварю травяного сбора себе и Ормару — в последние дни начертатель постоянно мучился от холода. Всё шутил, что это Гродда так давала знать о своём приближении.

Очаг давно погас. Конгерм тут же занялся огнём, а я направился будить наставника. Ормар так и лежал, отвернувшись к стене. Я аккуратно тронул его за худое плечо.

— Просыпайся, почтенный. Будем завтракать.

Ормар не ответил. Я чуть настойчивее потряс его.

— Ну же… Каша вкусная, с маслом. Конгерм готовил. Очнись, мудрейший.

Левая рука начертателя безвольно упала на лежак. Я тронул сомкнутую в кулак ладонь — ледяная. Прикоснулся ко лбу — холодный.

Остывший.

— Конгерм… — начал было я, но голос сорвался. — Он…

— Мёртв, знаю. Ушёл. Тихо, как и хотел.

Я осторожно перевернул начертателя на спину и лишь сейчас, взглянув на него повнимательнее, понял, что учитель подготовился к уходу: надел плащ и все амулеты, какими пользовался. Даже приладил к поясу ножи и мешок с рунами. Сделал всё, чтобы нам было проще его хоронить. С большим усилием я разжал его пальцы и увидел руну Санг — плашка была расколота. Его фетч освободился. Связь оборвалась.

— Мы проводим его как подобает, но сперва ты поешь, — заявил Птицеглаз.

Я почти не слышал его, потрясённый таким внезапным уходом Ормара. Он ничего не сказал напоследок, не предупредил, не благословил. Просто взял и умер.

— Все поедим, — наконец ответил я. — Нужна тризна. Надо… почтить.

Стряхнув оцепенение, я принялся рыскать по всем углам хижины в поисках лучшей еды. Собрал ценные травы, даже нашёл маленький ларчик с южными пряностями, что продавались по весу золота. Набрал лучшего мёда и собирался было отправляться в лес за ягодами, когда Птицеглаз меня остановил.

— Не в этом смысл, Хинрик, — тихо сказал он. — Люди ставят на стол самое вкусное, чтобы привлечь как можно больше гостей, что будут восхвалять покойника. К нам никто не придет, кроме духов. А они и так знают об Ормаре все. И непременно расскажут богам. Не суетись. Положим ему с собой то, что он любил при жизни. Мёда, мяса, сыра. Жаль, пива нет.

Я растерянно кивнул. Конгерм знал моего наставника куда дольше, ему было виднее. Я выполнял приказы Птицеглаза, словно во сне. Внутри ещё вчера было больно, но сейчас стало пусто. Болеть стало почти и нечему, словно боги упрямо выжигали из меня все человеческое пядь за пядью. Я знал, что скорбь и отчаяние придут потом — они всегда приходили вместе с чувством утраты. Но сейчас я должен был доделать начатое. О жизни человека судят по тому, как с ним прощаются. И я хотел, чтобы Ормар Эйрикссон получил заслуженное.

Мы собрали припасы и аккуратно переложили начертателя на стол.

— Знаешь подходящее место для костра? — спросил я у Конгерма.

— Здесь нельзя разводить костры в лесу — духи не любят. Ормар хотел, чтобы его похоронили под камнями.

Я кивнул.

— Я видел много камней возле ручья. И берег удачный. Пологий, но не топкий.

— Да, там хорошее место, — согласился Птицеглаз. — Ему нравилось.

До полудня мы готовились к проводам — перенесли тело, собрали вещи, которые следовало положить в могилу. Выкопали углубление на берегу, собрали камни. Я принёс посох Ормара и проверил, чтобы все колдовские инструменты начертателя оказались с ним. Он выглядел безмятежным, упокоенным. И я чувствовал, что Ормар и правда ушёл именно так, как хотел. Возможно, все колдуны со временем мечтают о таком исходе.

Я затянул священную песнь к Гродде, и Конгерм присоединился. У него оказался на удивление красивый голос — вот чего не ожидал. Мы проложили дно могилы сухими ветками и еловым лапником. Поместили облачённого в плащ начертателя на подстилку из ели и принялись раскладывать его инструменты. В руки дали ритуальный нож и мешочек с рунами, сбоку положили его верное оружие — топор и длинный нож. В ногах разместили припасы: мёд, сыр, сухари, ягоды и добрый кусок вяленой оленины. Я нарвал на поле цветов и целебных трав — пусть будут при нём в царстве Гродды, вдруг пригодятся. Кусочек жизни и часть старого мира будет напоминать ему о нас.

Я достал собственноручно сделанную деревянную чашу для крови и, вспоминая, как сам Ормар учил меня, рассёк ножом левую ладонь. Теперь я знал все висы, и в глубине души был горд честью провожать могущественного колдуна.

— Услышь меня, О, Гродда, хозяйка царства смерти, владычица Гродхейма! — воззвал я. — Хранительница душ, что не пируют в Водовом чертоге. Ты чтишь их, бережёшь законом справедивым. Твой мир открыт для тех, чей час пришёл.

Я наклонился над камнем в изголовье могилы и начертил кровью имя Ормара.

— Услышь меня, дщерь Брани и дщерь Натты! Яви свой взор и руку протяни. Будь благосклонна к этому страдальцу. Приди к нему и в Гродхейм забери!

Конгерм склонил голову, исподлобья наблюдая за моими действиями.

— Мы отправляем в Гродхейм начертателя Ормара Эйрикссона, — сказал я, выписывая другие руны. — Узнай его, о Гродда, и прими, как приняла Броки и Вермара.

Я подошёл к камню в ногах покойника и нанёс знак разорванной связи с миром живых.

— Ормар Эйрикссона теперь принадлежит другом миру, и да будет так, пока боги не решат иначе. Пусть дух его не вернётся в Маннхейм и останется покоен в мире мёртвых.

Конгерм запел другую, тихую и грустную песню, в то время как я вылил остатки крови на дно могилы под ноги Ормара.

— Я прощаюсь с тобой, суровый и мудрый учитель, — прошептал я. — Буду тосковать по тебе, но пусть эта тоска обернётся тебе на пользу в Гродхейме. Знай, что здесь о тебе помнят и чтят твоё имя. Пока я буду жив, сохраню о тебе память и передам потомкам.

Мы вкусили хлеба и мёда, восхваляя деяния начертателя при жизни.

— Теперь он готов, — сказал я и положил первый камень внутрь могилы. — Он свободен.

Конгерм печально улыбнулся.

— Как и я. Теперь я тоже свободен.

Я увидел, как сквозь человеческие черты его лица начали проступать звериные. Всего несколько мгновений — и вместо странного и пугающего Конгерма на камне сидел огромный беркут.

Глава 31

— Так это ты был его фетчем? — Отпрянув от неожиданности, я остановился и протянул руку к птице. — Ты следил за нами с самого Эрхелла… Я видел орла.

Беркут был спокоен, глядел на меня жёлтыми круглыми глазами — точно такие же были у Конгерма. Вот я дурак! Мог бы и сразу догадаться. Ведь тогда в лесу, когда на нас с Ормаром напал сын проклятого ярла, учитель успел начертать в воздухе руны. Я не разобрал заклинания, но именно после этого явился Конгерм и помог нам.

Орёл уставился на меня, кивнул пернатой головой и щёлкнул клювом.

— Ты теперь всегда будешь птицей? Как мне с тобой поговорить?

Дух отчаянно забил крыльями и принялся крутиться на месте — да так быстро, что я видел лишь коричневое мельтешение. Через пару мгновений передо мной снова очутился Конгерм в уже привычном почти человеческом облике. Сидел на камне как ни в чём не бывало.

— Прости, не хотел пугать. Оно само так получилось. Думал, ты раньше догадаешься, — улыбнулся он. — Я слишком долго принимал облик человека. Это превращение даётся труднее всего, особенно вдали от Бьерскогга. Мне иногда нужно принимать более простую форму или и вовсе от неё отказываться, чтобы немного передохнуть.

Я пялился на него во все глаза.

— Так вот почему тебе неприятно от прикосновений людей. Духам это неприятно?

— Ага. Даже больно.

— А почему в города тебе нельзя?

— Город — место людей. Я там слабею, растворяюсь. Могу разве что пролететь в облике птицы, да и то лучше не задерживаться и держаться повыше. Останусь в городе надолго — могу погибнуть. Точнее, просто исчезну, растворюсь. Мне лучше всего в лесу.

— Но ты же был с нами в деревне, — возразил я. — Там были люди и дома.

Конгерм покачал лохматой головой.

— Там мало людей и лес был близко. И то мне приходилось постоянно возвращаться в леса, чтобы восполнять силу. Говорю же — облик человека очень сложен для духа. Большинство моих… сородичей, назовём их так, не могут оборачиваться людьми. Поэтому являются животными — они нам ближе.

Я устало опустился на землю.

— Значит, после смерти Ормара ты снова свободен? Что будешь делать?

Конгерм пожал плечами.

— Не знаю. Здесь спокойно, сытно, легко. Но скучно. Когда Ормар меня впервые вызвал и привязал, я не был доволен. Мы не сразу подружились, хотя и зависели друг от друга. Но сейчас понимаю, что уже слишком привык к человеку. Странно осознавать, что теперь рядом не будет суетливого и очень деятельного колдуна, с которым придётся таскаться по всему Нейдланду. — Он вздохнул. — Я буду по нему скучать.

— И я.

Я поднялся и подошёл к ручью, чтобы ополоснуть миску и оттереть от крови руки. Птицеглаз не уходил, лишь молча глядел на могилу начертателя. Наверное, прощался.

— Я могу попросить тебя научить меня взывать к фетчам? — Спросил я, вернувшись к нему. — Мне нужна руна Санг, и Ормар сказал, что я смогу получить её здесь. Но не понимаю как. Он не успел рассказать о ритуале привязки.

Птицеглаз кивнул.

— Чтобы получить руну, тебе нужно сочинить вису только для своего фетча. И запомнить её, потому что именно она вас свяжет. Пропоёшь ее — и фетч явится. Потом, когда связь установится окончательно, тебе будет достаточно просто начертать в воздухе руну Санг и позвать фетча по имени — он явится. Но первое время придётся сложнее — связь будет слаба.

— А я могу выбрать, кто откликнется на мой зов? — наивно спросил я.

Конгерм улыбнулся.

— Не ты выбираешь. Мы выбираем. Но охочих служить людям среди духов немного.

— Почему? Из–за городов, в которых мы живем?

Конгерм уселся, привалившись спиной к дереву.

— И поэтому тоже, — ответил он. — Вы взбалмошные, суетливые и жестокие создания. Слишком страстные, ни в чем не знаете меры. А города… Они — самое ужасное, что вы смогли изобрести после топора. Города воюют с лесами. Люди строят крепости, валят леса, убивают и таскают всё отсюда сверх меры. Земле это не нравится. А мы связаны с землёй.

— Как гнавы?

— Не совсем. Гнавы — память земли, а духи… — Он задумался, подбирая слова. — Мы как душа в её теле. Не будет нас — место омертвеет. Поэтому–то в городах люди злобные и мстительные. В городах легко забыть, кто ты и откуда появился. По этой причине и мы там погибаем — быстро забываем о своей природе, а ведь у нас ничего нет, кроме неё.

— Понятно. — Кивнув, я сел напротив Птицеглаза. — Значит, я должен придумать вису. Какие дары принимают духи?

— Твоя кровь — это дар земле. Мы получаем силу из места, в котором живём. Ты даёшь свою жизненную силу месту, место передаёт её нам. Это работает так. Потом, когда связь окрепнет, твой фетч будет черпать силу прямо из тебя. Это особенно важно, когда вы окажетесь вдали отсюда. Чем дальше вы будете от родной земли, тем тяжелее придётся твоему духу–спутнику. Он будет зависеть лишь от тебя. И если ты погибнешь на чужбине, дух не сможет вернуться домой и тоже исчезнет. Это скверная кончина для таких как мы.

— Значит, поэтому Ормар хотел умереть здесь? — догадался я. — Чтобы ты остался жить?

— Ага. Я родом из Бьерскогга. Точнее, тогда это место еще так не называлось. Я старый дух.

В этом я почему–то не сомневался. Хотя Конгерм всегда держался со мной на равных и дружелюбно, я чувствовал, что он далеко не так прост, каким хотел казаться.

— А что умеют фетчи? — Я попытался сменить тему. — Видимо, многое — ты ведь постоянно помогал Ормару. А в лесу, когда мы впервые встретились, ты даже бился с людьми настоящим оружием.

Когнерм осклабился.

— Я же старый дух, сильный. Могу вести себя почти как человек. Умею драться, следить, могу предупредить о беде и общаться с другими духами — это бывает полезно. Общаюсь с животными… Мне не нужны сон, еда и женщины, когда я дома или рядом со своим человеком.

— Впечатляет.

— Но Ормару приходилось платить за это кровью и силой, — напомнил фетч. — Привязав меня, он добровольно согласился на то, что я буду немного вытягивать из него жизненную силу. Увы, мне часто приходилось к этому обращаться, пока мы не поселились в Бьерскогге.

Я пожал плечами.

— Не самый скверный обмен. Все честно, как по мне.

— Если ты принимаешь такие условия, то, пожалуй, и правда готов к призыву, — ответил Птицеглаз. — И хотя ты не знаешь, какой дух к тебе явится, ты можешь попросить его прийти в облике какого–то определённого животного. Иди на холм, возьми с собой любой напиток или воду. Призови фетча — если дух придёт к тебе, ты поймёшь, что делать. Слушай внутренний голос. Каждый человек на самом деле знает, кто ему нужен. Просто нужно достаточно глубоко заглянуть в себя. Иди, Хинрик. И удачи.

Я кивнул и поднялся, напоследок оглядев место захоронения начертателя. Птицеглаз обернулся беркутом и взмыл в небо. Вскоре он исчез в низких облаках, а я, набрал в мех свежей воды, подхватил мешок с пожитками и направился на восток, на гору.

Скалистый холм зловеще чернел на фоне заката, но от места не веяло опасностью. Я брёл, перебирая пальцами колосья и стебли полевых трав, настраивался на работу. Возможно, придётся сидеть всю ночь — духи не всегда приходят сразу.

Забравшись на вершину, я расстелил плащ начертателя и достал остатки припасов — сухари, ягоды. В мех добавил немного мёда, сделал воду сладкой. Будет моим ритуальным напитком. Затем вытащил старый простенький амулет в виде копья Всеотца. Первый символ, что мне подарила Гутлог, я тогда едва начал ходить сам. Это был единственный предмет, которым я мог освятить место, не разводя огня.

— Копьё на севере, очисти это священное место! — Проговорил я, направив амулет на запад. Так проделал с каждой стороной света, затем вознёс подвеску к небу. — Копьё на небесах, очисти и защити это священное место. — И направил его вниз, к земле. — Копьё на земле, очисти и защити это священное место, даруй мне силу на проведение обряда и позволь духам услышать меня.

Я сел на плащ так, чтобы глядеть строго на север. Рядом положил мех с ритуальным напитком и дары. Закрыл глаза, ловя щекой едва тёплые лучи уходящего солнца, и погрузился в себя. Старался отринуть все мысли и услышать голоса мира. Всё имело свой звук — рост травы, шелест листвы, биение сердца полёвки — я должен был настолько утихомириться, чтобы расслышать всё это. А для этого требовался пустой разум, полная свобода от мыслей. Мне такое упражнение всегда давалось с трудом, хотя на Свартстунне Гутлог уделяла этому немало времени.

Не знаю, сколько длилось мое бдение, ибо в какой–то момент я перестал ощущать себя. Словно растворился в потоке ветра, позволяя ему нести себя куда придётся. Я был и ветром и землёй, лесным пожаром и стремительным ручьем, но в то же время словно видел себя со стороны сидящим на горе. Я услышал то, что недоступно человеческому уху, увидел то, чего не должно существовать. Моя сила росла внутри, и это была новая, неизведанная сила — чистый поток мощи, исходивший от самой земли. Я был готов к призыву, и теперь откуда–то знал, кого именно требовалось призвать.

— Где мой орёл? Ветер гуляет в солнечном небе. Парит в небесах он, — произнёс я, выдыхая в поток воздуха каждое слово, наполненное силой.

— Где он, мой Фетч? Боги даруют то, что вернётся. Фетча я вижу.

Я представил, как дух обретал облик птицы — сильной, мощной, великолепной. Представил, как фетч парит в небесах, воинственно крича. Увидел крыло орла на притороченном к копью стяге и услышал звуки битвы.

— Где он, мой Фетч? Где птичий царь? Ведёт за собой он небесное войско.

Поток нёс меня, и я продолжал говорить.

— Где моя сила? В перьях и когте. В рунах и стали. В ясной дороге.

Я видел битвы — множество битв, и над всеми ними парил мой орёл. Он стремительно падал, атаковал врагов, царапал и клевал, бил крыльями. Я был тем орлом, я чувствовал ярость и жажду битвы. Боги были со мной.

— Я видел врага. Он сед и хитер. Но нет мне преграды, — я выдохнул. — Удача в награду.

Я открыл глаза и очутился под бесконечным усыпанным звёздами небом. Они пылали и сверкали, как потолок во дворце гнавов. Я откупорил мех, поднял его к небу и произнёс вису, восхваляя духа, которого видел:

— Славься, фетч, мой дух могучий! Ты мой щит, мой хранитель закона. Ты мой истинный друг. Приди ко мне, явись сюда и стань частью меня. Я дарую тебе свою людскую силу, чтобы ты обрёл величие в Маннхейме.

Я осушил мех наполовину одним глотком и вытянул руки перед собой.

— Приди ко мне, Птичий царь. Раздели мой вирд. Я, Хинрик из Химмелингов, славлю тебя!

В моей голове словно произошёл внезапный взрыв — так порой стреляли поленья в костре, да только это было в тысячу раз мощнее. В ушах раздались страшные крики. Глаза ослепли. Голову словно охватило железным обручем и сжимало до тех пор, пока боль не стала невыносимой. Я закричал, но не опустил рук, продолжая держать их вытянутыми. Поднялся порывистый ветер, он дул так сильно, что меня качало из стороны в сторону.

— Приди, Птичий царь! — взвыл я. — Приди ко мне!

Меня бросало то в жар, то в холод. Я был не в силах сдержать дрожь — меня всего трясло, словно кто–то бросил меня в ледяную воду. Горло пересохло. Я подумал, что схожу с ума. Мне казалось, что голову сейчас разнесёт в клочья. Я рухнул на камни, словно меня вытолкнул назад сильный порыв ветра. Мех вывалился из моих рук.

Я лежал, распростёртый на земле, чувствуя, словно на меня навалилась целая груда валунов — она давила на меня и превращала лицо в плоскую гальку. Ни вздохнуть, ни молвить и слова. Я бессильно хватал ртом воздух, но грудь разрывалась от тяжести. Казалось, это была агония. Словно я умирал раз за разом, и это никогда не могло закончиться.

Вдруг звёзды словно на миг погасли, стало совсем темно, и всё прекратилось так же неожиданно, как и началось.

Я почувствовал слабое движение воздуха и с трудом поднял голову. Беркут мягко опустился на каменный выступ рядом со мной, взмахнул крыльями и стал Конгермом. Он поднял валявшийся мех и вытянул обеими руками перед собой.

— Моё истинное имя — Арнгейл. Теперь ты знаешь это и можешь позвать меня. Я принимаю тебя под свою защиту, Хинрик Фолкварссон. Я царь всех птиц, и я буду твоим другом.

Я шумно дышал, насыщаясь воздухом и скрёб сорванными ногтями землю. Жизнь уходила из меня, но на моих глазах дух принимал облик человека. Он немного изменился, и в нём проступили мои черты. Видимо, фетч всегда немного повторял внешность человека, с которым был связан.

Арнгейл осушил мех и сел подле меня. Едва он допил, силы понемногу начали ко мне возвращаться.

— Так ты не просто дух, — прохрипел я. — Я видел битву и множество птиц… В прошлом. Ты их привёл?

— Приводил. И не раз. У нас с тобой есть общие друзья, Хинрик. — Он слабо улыбнулся. — Не просто же так орлов называют посланниками Химмеля. И я уже много поколений веду крылатое войско. Боги желают, чтобы я тебя сопровождал, и я не стану противиться. Путь предстоит долгий, но интересный.

Я с трудом поднялся, почти не чувствуя рук и ног. Всё словно отдавило. Поток силы, что прошёл через меня, был столь мощным, что тело едва выдержало. Теперь я понимал, что случилось. Знание пришло вместе с фетчем.

— Нам нужно в Маннстунн как можно быстрее, — напомнил Конгерм. — Ильвы не только пугали тебя трудным выбором, они были правы. Полотно судьбы трещит и рвётся. Вирд ломается. Твоя подруга в большой опасности, а сестра… Сванхильд колеблется. Но мы можем попробовать помочь им.

Он обернулся здоровенным орлом и уставился на меня.

— Прихвати всё необходимое, но лишнего не бери. — Было странно видеть, как из раскрытого клюва доносилась человеческая речь, но позже я осознал, что слышал орла лишь мысленно, голос Конгерма звучал прямо в моей голове. — Возьми только инструменты начертателя и пару пустых плашек. Отправимся по небу.

Глава 32

Я орал.

Под нами проносились сверкавшие на солнце змейки ручьёв, тёмные пятна лесов, серые скалы и жёлтые цветочные поля. Беркут вцепился в меня чудовищными когтями, но держал на удивление бережно. И всё равно я был едва жив от страха: никогда не приходилось бывать на такой высоте, да ещё и птичьих когтях.

— Прекрати вопить, — пронеслось в моей голове. — Скоро покинем необжитые земли, придётся спуститься и дальше идти пешком. Иначе нас заметят.

— А-ага…

Я прижимал к груди мешок с пожитками, перехватывая крепче то посох, то топор — боялся, что выроню. Всего за день и ночь мы пролетели расстояние, которое пешком пришлось бы преодолевать много дней. Конгерм, казалось, не знал усталости. Всё же дух и есть дух. Но чем дольше мы летели, тем слабее становился я. Фетч пожирал мою силу, чтобы лететь без остановки. Под конец нашего путешествия я обессилел настолько, что почти что провалился в беспамятство.

Мы поднялись в небо в Бьерскогге и взяли строго на юг, прошли над лесами между западным Вольхеллом и восточным Фисбю. Затем взяли западнее и летели над пустынными горами и скалами — народу здесь жило немного, и ночью нас бы мало кто заметил. И лишь оказавшись сильно южнее, мы оставили за спиной Дагкогг, взяли строго на восток и почти что добрались до Маннстунна.

Фетч опустился ниже, выискивая место для привала. Я смертельно хотел спать, и Конгерм это чувствовал.

— Готовься, сейчас отпущу.

Я встрепенулся в его когтях и сильнее прижал к груди все свои вещи. Орёл спланировал на небольшую лесную поляну, на миг завис в воздухе и разжал когти. Я повалился на траву, гремя инструментами.

— Ну и путешествие, — прохрипел я, обнимая землю. Ноги дрожали.

Конгерм принял вид человека и осмотрелся.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал он. — До рассвета есть время. Ложись, я покараулю.

— Далеко до Маннстунна?

— Нет, но ты пойдёшь туда сам.

Я кивнул.

— Да, помню, что тебе туда нельзя. Но полетать над городом сможешь?

— Если очень понадобится. Город большой, и я чую там враждебную силу. Силу, которую не понимаю.

Наверняка так он чувствовал странную веру в единого бога, которую распространял тот эглинский монах. Мне тоже становилось не по себе при мыслях о нём. Но следовало найти Айну и выяснить, что за угроза над ней нависла.

— Я буду недалеко. Если понадоблюсь, начерти в воздухе руну Санг и обратись ко мне по истинному имени. Я услышу.

— Понял…

Я сказал это, уже проваливаясь в сон. Усталость накрыла меня приятной тьмой. Я заснул, сжимая руку Санг в кулаке. До полного рунного набора мне оставалась всего одна — Нит.

Конгерм разбудил меня на рассвете. Вернее, проснулся я сам от умопомрачительного аромата жареного мяса. Мой фетч поймал кролика — полагаю, ему в облике орла это ничего не стоило — и сейчас жарил освежёванную тушку на костре.

— Подумал, ты захочешь есть, — улыбнулся он.

— Ещё бы! — с готовностью кивнул я. — Спасибо, Конгерм. Поем и отправлюсь.

Я нашёл ручей, умылся, набрал воды в мех и проверил деньги. Монет оставалось совсем немного, но я мог продать браслет Гутфрита. Идти к нему на службу я всё равно не собирался. Правда, продавать такую вещицу в Маннстунне было опасно — вдруг кто узнает и поймёт, откуда она? Тогда разбирательств не избежать. Ещё вором объявят, и тогда я точно привлеку к себе ненужное внимание. А мне сейчас хотелось прийти туда обычным путником.

Поев, я спрятал амулеты под рубахой, снял и убрал в мешок плащ начертателя, туда же положил руны. Посох и перстень оставил на хранение Птицеглазу, а вот оружие взял — без топора и ножей чувствовал себя голым. Зато теперь я выглядел как простой свободный муж.

— Иди строго восток. — Фетч указал рукой направление. — Выйдешь на дорогу, она приведёт тебя к городским воротам. И будь осторожен, Хинрик.

— Буду, — пообещал я и сверился со взошедшим солнцем.

Лес здесь был другим: не таким густым и тёмным, в основном сосновые рощи. Дышалось легко, в воздухе витал приятный запах чуть нагретой солнцем хвойной смолы. Я шагал по мягкому мху, то и дело поглядывая на небо. Вскоре увидел хорошо вытоптанную дорогу — до того добротную и широкую, что на ней спокойно могли разъехаться две телеги. Я спустился и кивнул спешившим в город путникам. Крестьяне несли корзины на продажу и кивнули мне в знак приветствия.

— Мир вам! — отозвался я и припустил вперёд. Вдали темнели распахнутые ворота Маннстунна.

Город назывался в честь Маннстунна — «камня людей». Так именовали большой плоский алтарный камень, располагавшийся на берегу местной бухты. Здесь раз в три года созывался вейтинг, на который собирались все свободные мужи Нейдланда. На вейтинге решали, когда и кому отправляться в походы, судили и миловали, делили наследство и добычу, заключали браки. Я никогда не был даже на обычном тинге, если не считать спонтанное собрание народа в Яггхюде. Хотелось бы однажды увидеть, как нейды вершат правосудие. Быть может, даже мне однажды придётся вести такое собрание — нередко подобным занимались жрецы и колдуны.

Маннстунн оказался самым большим городом из всех, что я видел. Он был больше Фисбю раза в три, а уж порт и вовсе нельзя было сравнить ни с чем. Поселение занимало весь берег в виде подковы — широкая бухта была удобна для кораблей. Я насчитал здесь суда нейдов, туннов, свергов. Люди говорили на множестве языков: то и дело слышалась речь северян вперемешку с наречиями островитян–фаттов, юхран, шоров, йомов и даже южных кервов. Не город, а большой суетливый рынок.

При входе в ворота на меня никто не обратил внимания, и я беспрепятственно дошёл до главной площади. Здесь она и правда была большой: пару сотен шагов в длину и столько же в ширину. Широкая дорога от порта упиралась в неё, и здесь начиналась буйная торговля. Как и везде, самые добротные дома оказались в центре, а ближе к окраинам начинались хозяйства поскромнее. Особняком стояли рыбацкие хижины, а значительную часть берега занимали корабелы — здесь строили сразу несколько кнорров.

Я то и дело уворачивался от зазывал, лавировал меж нерасторопными покупателями, натыкался на рабов, тащивших корзины с товарами. Одна суматоха. Понятно, почему духи покинули такие места. И как же во всём этом хаосе найти Айну?

Поразмыслив, что конунг должен был исполнить обещание и взять её к себе, я отправился искать дом Гутфрита. Надо сказать, его чертог не заметить было невозможно: высокий, огромный, с ладной крышей и красивой резьбой, он возвышался над всеми прочими домами. Вот уж поистине дворец. Меня особенно впечатлило то, что одно из окон над входом было заделано настоящим заморским стеклом. Цветные прозрачные частички сверкали, отражая солнечные блики, и это выглядело прекрасно. Роскошь, достойная богов. У нас не умели делать стекло, и все такие находки оказывались трофеями. Правда, большинство было настолько хрупкими, что не переживали морских походов. Гутфриту каким–то чудом удалось заполучить целое окошко.

Я осмотрелся. В сам дом заходить не хотелось — рискованно. Поэтому обошёл внушительную постройку и нашёл вход для слуг. Во дворе суетились рабыни.

— Милейшие, здесь живёт девица по имени Айна? — окликнул их я.

Девушки замерли и обернулись. Одна кивнула.

— Да, есть такая.

— Позовёшь?

— А тебе зачем? И кто ты?

— Скажи, Хинрик явился. Принёс новости с севера.

Я достал из кошеля одну монетку и бросил ей. На удивление рабыня ловко её подхватила. Деньги сделали её куда сговорчивее.

— Сейчас скажу, — улыбнулась она. — Жди здесь.

Я остался у ворот и лениво изучал хозяйство конунга. Да уж, было где разгуляться. Все постройки ладные, ровные, живность чистая, конюшня — просто загляденье. Как и в случае с кораблём, богатство напоказ здесь не выставляли, но сразу было понятно, кому принадлежал дом. Гутфрит любил добротные и красивые вещи, но знал меру.

Айна наконец–то показалась в дверном проёме, и я с трудом удержался, чтобы не броситься ей навстречу. Она медленно побрела в мою сторону, кутаясь в плащ. Странно, ветра не было, а день и вовсе показался мне жарким. Одну ногу она слегка подволакивала, словно ушибла.

Поравнявшись со мной, она даже толком не взглянула на меня и тут же кивнула в сторону:

— Нужно отойти подальше. Веди себя спокойно.

Я кивнул, и мы молча свернули в переулок. Лишь когда отошли достаточно далеко и оказались перед забором какого–то дома, окружённого запущенным яблоневым садом, Айна наконец–то меня обняла.

— Ты вернулся быстрее, чем я предполагала. Что–то случилось?

— Начер… Ормар умер. Едва успел передать мне знания, — ответил я. — Как ты здесь?

Айна опасливо оглянулась.

— Терпимо. Сытно. Правда, госпожа, которой я должна была служить, умерла. Три дня с родов прошло, и почтеннейшую Келду забрала Гродда. Но ребёнок выжил. Место поганое, честно признаюсь. Но сама сюда рвалась, нечего жаловаться.

— С тобой дурно обращаются?

Я потянулся к ней, но подруга отстранилась. Что–то мелькнуло в её глазах. Стыд? С каких пор Айна чего–то стыдилась?

— Когда конунг здесь, всё хорошо, — тихо проговорила она. — В остальное время… ничего смертельного.

— Темнишь.

— Сейчас это не имеет значения, Хинрик. Неважно. И не спрашивай больше. Сама расскажу, когда придёт время.

— Ладно, — сдался я. — Сванхильд здесь?

Айна кивнула.

— Да. Потому–то я и сказала отойти подальше. Гутфрита нет в городе — уехал к одному из ярлов на переговоры. Замышляет поход на Эглинойр. На этот раз что–то большое, много кораблей собрать хочет. А вот Ивер и Сванхильд остались здесь.

При упоминании об Ивере её голос чуть дрогнул, но лицо не изменилось.

— Он обижал тебя?

Она не ответила.

— Айна…

— Оставь. Сейчас важно не это. — Айна оттащила меня в сторону, я едва не ударился головой о ветку. Зато теперь мы почти полностью скрылись в листьях раскидистой яблони. — Гутфрита нет в Маннстунне, вот что важно! Говорят, он вернётся завтра, может чуть позже. Ждут со дня на день. Я не думала готовить побег сейчас, но раз ты оказался здесь… Всё скалдывается удачно.

— Хочешь бежать прямо сейчас?

— Сегодня я ещё нужна, мне следует всё подготовить, — покачала головой Айна, но по её глазам я видел, что она мечтала уйти из чертога как можно скорее. — Завтра один купец отправляется в Свергланд, у него свой корабль, стоит у пристани. Если ты и правда тот, кто ты есть, то Свергланд — это выход. У тебя же там родня.

Я кивнул.

— Мой отец был оттуда.

— И он был там не последним человеком. Сын конунга и брат конунга, — напомнила Айна. — Гутфрит иногда о них упоминал. Сейчас самый влиятельный конунг из сверов — Альрик Туча, брат Фолквара Быка. Ты ведь его племянник, верно?

— Ага, если верить Гутлог.

— У меня нет причин ей не верить. У Альрика много кораблей, и Гутфрит явно подумывает, как их заполучить. Ты должен опередить его, Хинрик. Тебе нужно появиться там первым.

Я рассеянно кивнул. Вспоминая, что знал о своей сверской родне. Не так–то много мне было известно: никого из них я никогда не видел. На Свартстунн они не приходили, а больше познакомиться было негде. Гутлог рассказывала немного — уж насколько она не жаловала туннов, сверги ей были по нраву ещё меньше. Понять бы, почему.

— Значит, нужно бежать сегодня ночью, — сказал я. — Попробую договориться с купцом.

— Да, хорошо бы. Ивер пытается быть грозным, но он на деле — беспомощная тряпка. Этим нужно воспользоваться. — Она подняла на меня глаза. — Деньги–то ещё не все растратил?

— Да где мне их тратить–то было? — усмехнулся я. — В лесу? Сохранил, не переживай. На корабль должно хватить.

— Тогда проси три места. Ты, я и Сванхильд. Я уже придумала, как вывести её.

— Сонный лист? — улыбнулся я.

— Да. Так проще всего. Я прислуживаю на вечерних трапезах, мне не составит труда подмешать зелье в пиво.

— Точно не вызовет подозрений?

Айна скривилась так, словно я её оскорбил.

— Поверь мне, Хинрик. Я знаю, что делаю. Итак, план таков: ты сегодня договариваешься со сверами. Я всё расскажу Сванхильд. Корабли обычно отходят в полдень, но бежать нам придётся на рассвете, пока нас не хватились. Попробуй договориться, чтобы мы вышли в море раньше.

— Сванхильд точно готова к побегу? — Спросил я. — Ты ей веришь?

— Да, она не хочет выходить за Ивера, хотя Гутфрита уважает. Мы с самого воссоединения думали, как бежать. Но я не хотела уходить из Маннстунна без тебя. Сейчас самое время. Этот сверский корабль и твоё появление — просто дар богов.

Мне же такое совпадение вовсе не казалось обнадёживающим. Если я что и понял за последнюю луну обучения, так это то, что за всякое везение придётся заплатить. И расплата эта меня нервировала.

Я наклонился к уху Айны.

— Откуда знаешь про удачное время? Тебе было видение?

— Нет. Но я точно знаю, что в ближайшем будущем другого шанса не будет. Наверняка его и вовсе дальше не будет. Чем ближе свадьба, тем сложнее будет вывести Сванхильд из дома. После смерти жены Гутфрита некому заправлять домом, и Сванхильд придётся это делать на правах будущей госпожи.

— Тогда согласен, другой возможности не будет.

Айна снова опасливо оглянулась. Я понял, что она торопилась и переживала, что нас застукают.

— Встретимся на рассвете у корабля, — затараторила она. — Я приведу твою сестру. Денег хватит, а там разберёмся. Главное — вырвать её из лап Ивера и Гутфрита. Завтра утром Ивер пойдёт к кузнецу забирать свой топор. Нам нужно выйти, пока его не будет дома. И не попасться по дороге.

— Здесь можно затеряться среди людей, особенно если оденетесь поскромнее, — сказал я. — Как сам Ивер?

— Очень страдает, что больше не красавчик, — сухо отозвалась Айна и ещё плотнее закуталась в шерстяную накидку. Я заметил синяк на её руке и указал на отметину.

— Это он сделал?

Она молча отпрянула и спрятала руку.

— Он? — разъярился я.

— Думай башкой, Хинрик! — прошипела Айна. — Уйми гнев. Не для того я это терпела, чтобы ты сейчас всё испортил! Мы почти у цели.

— Я убью его.

— Убьёшь, — пообещала она. — Обязательно убьёшь. Но не сейчас. Позже. Мне пора.

Я с трудом взял себя в руки и снял ладонь с топорища.

— Ты точно цела? Он не…

— Мне нужно идти, хватятся. — Айна отстранилась от меня и первой вышла на дорогу. Лишь напоследок обернулась. — Завтра на рассвете у корабля. Жди.

Глава 33

Айна быстро смешалась с толпой горожан, а я направился в сторону пристани искать купеческий корабль.

Подруга стала ещё старше за этот короткий срок. Взгляд настороженный, движения резкие, нервные. Словно она в любой момент ожидала удара или тумака. Если Ивер поднял на неё руку в отместку за своё унижение, я сам разорву его в клочья, и топор мне не понадобится. Вытянуть бы из Айны больше подробностей о том, что сделал этот упырь Гутфритссон, но она упрямая, не расскажет. И всё же в ней что–то неуловимо переменилось. Бывает, одна нитка в полотне зацепилась, порвалась — и вот оно уже несовершенно, гостям не покажешь, прячешь подальше от чужих глаз. Так и Айна — пыталась спрятаться в этом своём тонком плащике и боялась показаться мне.

Но Айна была права: если я сейчас дам волю гневу, испорчу всё то, над чем она работала в Маннстунне. Сама она могла уйти с лёгкостью, а вот Сванхильд пока больше походила на обузу. Ни знаний, ни умений, ни боевого духа — лишь драгоценная кровь и утроба. Сестру было жаль, но я не знал, чего следовало ожидать от воспитанницы конунга. Гутлог предупреждала меня не доверять ей, и теперь я волновался за Айну. Если Сванхильд разболтает о побеге, здесь даже без Гутфрита все встанут на уши. И тогда моей подруге точно не жить. Оставалось лишь уповать на то, что сестра ненавидела Ивера до такой степени, что была готова на любое безрассудство, лишь бы избежать брака с ним. Я надеялся, что отчаяние взросло в ней настолько, чтобы она согласилась мне поверить.

Размышляя об этом, я добрался до пристани. Корабль сверов заметил сразу — большой, с красивой носовой фигурой в виде богини Нихет — вечно юной вестницы самого Всеотца.

Поймав мой взгляд, рослый белокурый свер в затейливо расшитой рубахе окликнул меня.

— Надо чего, почтенный? Торг на площади ведётся, здесь товаров нет.

Говор у него был странный — грубоватый, он тянул звуки и рубил слова. Но наречие было мне понятно. Я подошёл ближе.

— Завтра уходите? — спросил я, похлопав по крепкому борту кнорра.

— Ага, — широко улыбнулся свер и закатал рукава. — Почти все распродали, готовимся вот. Надо везти домой местное добро. Так и будем ходить туда–сюда, от Маннстунна до Виттсанда, пока лёд не встанет.

Я нагловато улыбнулся.

— А с вами можно?

Муж озадаченно на меня уставился.

— Так–то можно, но не бесплатно. И это несколько дней хода.

— Деньги есть. — Я похлопал по кошелю на поясе. — Хочу сестёр к родне свозить, как раз в Виттсанде живут. И мы торопимся.

— Ну, за деньги всё можно решить, — ухмыльнулся свер. — Сколько вас?

— Трое будет.

— Это уже на серебро тянет, почтенный. Места мало, а нам важнее товар везти.

— Говорю же, деньги есть. — Я достал из кошеля три серебряные монеты и протянул мужу. — Хватит?

— Вполне. Место найдётся. Но это только задаток.

— Сколько ещё надо?

— Столько же.

— Грабёж!

Свер расхохотался.

— Из какой дыры ты явился? Это Маннстунн, парень. Здесь всё дорого. Утешься тем, что кнорр у нас быстроходный, и наш купец принёс щедрые дары Химмелю. Ветра будут с нами.

Я лишь улыбнулся. Ага, говори мне тут о Химмеле…

— Нам бы на рассвете выйти, — добавил я. — Мы и правда торопимся.

— Это вряд ли. Надо ещё всё уложить. К полудню управимся.

— А если доплачу? — Я снял с запястья браслет Гутфрита и бросил сверу. — Это на сколько тянет?

— Этого будет довольно. Хорошая работа. Как тебя звать, глупый торопливый богач?

— Хинрик.

— А я Даги. Будем знакомы. Еды возьми в дорогу, у нас лишней не будет. И если утром не явитесь, задаток не отдам, понял?

— Понял.

Договорившись, я направился на рынок, где набил мешок припасами на несколько дней пути. Пару раз у меня пытались стянуть кошелёк, но я быстро это пресекал. Удивительно — я словно чувствовал намерение негодяев и вовремя реагировал. Может, один из амулетов так срабатывал? Или и правда после Бьерскогга стал чувствовать всё острее?

Закончив дела, я вышел за ворота и вернулся к Конгерму. Фетч, как и обещал, дожидался меня на поляне. Мясо ещё оставалось, и я доел зайца, запивая прихваченным из города пивом. Пока трапезничал, рассказал Птицеглазу о плане Айны.

— Свергланд… — задумался он. — Для тебя с твоей роднёй это и правда хорошая возможность. Но место не самое приятное.

— Даже для духа?

— Я буду далеко от дома, и мне придётся постоянно питаться твоей силой. Учти это, Хинрик. Там не наша родная земля. Человеку проще, многие даже не замечают этого. А для духов совсем беда. Даже для таких, как я.

— У меня есть идея.

Я достал из мешка старую рубаху, разрезал её на несколько кусков, затем ножом отковырял немного земли, положил немного на каждый лоскут и завязал в узелки.

— Если при тебе всегда будет немного земли Нейдланда, станет легче? — спросил я, протягивая Конгерму своё творение.

Фетч казался удивлённым.

— Неплохая попытка. Было бы куда лучше, возьми ты землю из Бьерскогга, но и так может сработать. — Он с сомнением почесал затылок. — Я не знаю, будет ли от этого толк. Никогда подобного не делал. Но стоит попробовать.

Конгерм рассовал узелки за пазуху и опустился на поваленный ствол дерева.

— Мне нравится ход твоих мыслей, Хинрик. И ещё я чувствую, что ты зол и боишься.

Я рассказал ему об Айне, о её синяках и Ивере.

— Она права, — ответил Птицеглаз. — Если ты сейчас пойдёшь на поводу чувств, можешь загубить всё дело. План и так паршивый, но лучшего у нас нет. Помни, что мы можем сбежать из Нейдланда, но что будет за морем, мы не знаем.

— Ещё меня волнует Сванхильд, — добавил я. — Она мне вроде и сестра, но…

— Но о тебе она не знает. Если, конечно, Айна не рассказала ей, что ты ее брат.

— Не думаю, — ответил я. — Айна не дура. Не станет выдавать, пока не будет уверена.

Птицеглаз нахмурился.

— Тогда чего ты боишься?

— Айна может пострадать. Ты же говорил, что ей угрожает опасность. Не она ли это? — рассуждал я, по привычке чертя на земле руны прутиком. — Может мне лучше вернуться в город, пока не закрыли ворота?

— Чтобы попасться? Там будет полно народу, и даже если Айна усыпит всех домочадцев сонным листом, тебе будет не так–то просто скрыться от посторонних глаз. Заметят тебя — станут подозревать неладное, и девицам будет сложнее выбраться.

— Тоже верно, — нехотя согласился я. — Прятаться там особо негде.

Конгерм улыбнулся.

— Лучше поспи, пока есть возможность.

— Не хочу.

— Спи, я сказал. — Фетч щёлкнул меня по лбу, и я рухнул навзничь.

Сон навалился каменной плитой. Не знал, что духи так умеют.

— Силы завтра тебе ох как пригодятся, Хинрик, — прошептал фетч.

Очнулся я так же резко, как заснул. Конгерма рядом не было, но я заметил парившего в небе орла. Значит, отдыхал, приняв более простую форму. Я огляделся. Рассвет едва брезжил, но уже было пора собираться.

Ну и зачем Птицеглаз меня вырубил в самый ответственный момент? Я собирался заняться ночным бдением, быть может, даже бросить руны, чтобы узреть грядущее и понять, что ждёт нас в Свергланде. А вместо этого провалялся полдня и всю ночь на земле без сознания. Но отлично выспался — этого было не отнять. Давно не чувствовал себя таким бодрым и отдохнувшим.

Орёл спустился, побил крыльями и превратился в Конгерма.

— Корабль видел?

— Да. Там все бодрствуют.

— Это хорошо.

Я перепроверил пожитки, всё как следует разложил по сумкам и потушил костер. Птицеглаз прислонился к стволу сосны, наблюдая за моими приготовлениями.

— Посох и прочее бери с собой, я не понесу, — предупредил он.

— Конечно.

Когда со сборами было покончено, фетч обратился беркутом и взмыл в небо, а я торопливо зашагал к берегу. Здесь. Как в Эрхелле на каменистом пляже оставался небольшой проход для рыбаков — им я и воспользовался, чтобы не мелькать перед стражей у ворот.

Кнорр сверов был почти готов к отплытию. Я приблизился и поприветствовал белокурого Даги.

— А сёстры твои где? — спросил он.

— Должны прийти. Здесь никого не было?

— Нет, никого, кроме наших да рыбарей местных. Никаких женщин точно не было. Рано ещё.

— Хорошо, — кивнул я. — Подождём.

Солнце поднялось над горизонтом, над бухтой носилась стая чаёк, потихоньку просыпались горожане. Сверы подготовились к отплытию и теперь ждали только нас. Ни Айны, ни Сванхильд так и не было. Я начал беспокоиться.

— Дождитесь меня. — Я протянул Даги еще пару монет. — Схожу поищу их.

— Давай. Сторговались — значит, будем ждать. Но недолго.

Фетч парил над нами. Я запрокинул голову и уставился на него, чертя руну Санг в воздухе перед собой.

— Арнгейл, услышь меня. Приди на зов, — шепнул я. — Прошу, пролети над городом и поищи Айну. Что–то не так, я чувствую. Укажи место, где она.

Беркут стремительно снизил высоту и, крича, пронёсся мимо меня, затем снова взмыл над крышами и принялся кружить, оглядывая Маннстунн. Я напряжённо ждал.

— Эй, парень. — Даги свесился с борта и ткнул в меня пальцем. — Это что сейчас было? Ты что, колдун?

— Начертатель.

— Тогда понятно, зачем тебе посох, — протянул свер. — С тебя двойная плата. Не обсуждается. Прости, но мы народ суеверный.

Я отмахнулся, наблюдая за полётом фетча.

— Будет тебе двойная плата. Не мешай.

Конгерм взмыл ещё выше и направился к холмам на самой окраине Маннстунна. Я увидел, что он словно завис в воздухе над одним местом, отчаянно молотя крыльями.

— Скоро вернусь, — пообещал я и оставил вещи у корабля. — Ждите. Уйдёте без меня — прокляну, ясно?

Даги побелел, выругался и на всякий случай прикоснулся к своему амулету в виде копья Всеотца. Грязный подход, но я слишком торопился.

Я же направился к холмам. Фетч полетел в мою сторону, покружил надо мной и снова понёсся туда. Точно что–то нашёл. Или кого–то. Ох, проклятье…

Я никогда не бежал так быстро. Зачем–то выхватил топор и перебирал ногами так, словно за мной гналась стая голодных волков. Фетч опустился на ветвь сухого дерева — и та едва не сломалась под его весом, а я отчаянно карабкался по камням, уже откуда–то зная, что страшное действительно случилось. Под ложечкой засосало, а по хребту прокатилась волны ледяного холода.

Подруга была здесь. Полностью одетая, укутанная в свой шерстяной плащик. Она лежала у потухшего костра — бледная, в окружении трав и самоцветов для ритуала зейда. В руках у неё была плошка с остатками вороньих ягод.

— Айна!

Я бросился к ней, швырнул миску прочь и дотронулся до её лица. Рот был открыт, полон ягод и их синего сока. Прямо как в том видении, что мы разделили. Она не дышала и была мертва с середины ночи. Тело успело окоченеть.

Я опоздал.

Глава 34

Фетч слетел на землю, подошёл ко мне и ткнулся клювом в моё плечо. Сейчас он не мог принять облик человека — сил не хватало. Но так Конгерм выражал скорбь. Я всё ещё слышал его мысли, когда он был рядом — он тосковал и разделял мою боль. Хотел бы я оградить его от этого, но наши души были отныне связаны ещё крепче, чем когда–то с Вихрем.

— Отравилась вороньими ягодами, — прошептал я, осмотрев Айну. — Умерла, не убита.

— Лишилась дара и потому умерла, — ответил Конгерм. — Только те, у кого есть дар, выживут после вороньих ягод. Ты и так это знаешь.

Я сидел, держа голову Айны в руках, раскачивался из стороны в сторону и тихо выл. Всё, почти всё теперь потеряло смысл. Испытание ильвов оказалось правдивым — меня тогда действительно заставили сделать выбор, и я выбрал Ормара. А в итоге лишился и учителя, и друга. Я заставил себя попрощаться с Айной ещё тогда, в Бьерскогге, когда озвучил решение, но всё это время во мне тлела надежда. Могу успеть, могу исправить, пересилю, обыграю богов. Наивный Хинрик. Боги играли со мной, забавлялись, проверяли на прочность и взращивали во мне нужную им ненависть. Сперва я сопротивлялся, но даже покорившись судьбе, всё равно проигрывал.

Вскоре на холм налетело воронье.

— Вторая! — Чёрная птица едва не врезалась в меня и выплюнула мне в лицо волю Гродды. — Вторая плата!

— Жерррртва!

— Гроддде!

Я отогнал воронов, наслав на них заклятье испуга, и стая отлетела подальше. Должен взять себя в руки. Айне я уже не помогу. Но надо подумать, как действовать. Пусть мне не победить сейчас, но испортить жизнь Гутфриту я смогу еще как.

— Нужно похоронить, — сказал я Конгерму, аккуратно уложив подругу и её принадлежности для зейда на земле.

— Не нужно. Я сама о ней позабочусь.

Я обернулся, сперва подумав, что мне почудилось. Но нет, не ошибся. Голос принадлежал самой Гродде.

Она явилась в виде дряхлой старухи–крестьянки, без украшений и сияющего венца, но я узнал её. Невозможно было не узнать — воздух вокруг этой богини обладал особой тяжестью. Такое же чувство возникало и возле посвящённых ей алтарей.

— Айна теперь моя. С ней всё будет хорошо, — сказала она, шагнув ко мне. — Твоя подруга знала, что могла погибнуть, лишившись дара. Но всё равно обратилась к зейду. Я смилостивилась над ней. Для Айны жизнь без силы — и не жизнь вовсе. Теперь она останется в моих владениях и найдёт посмертный покой.

Я кивнул почти что против воли. Всё во мне кричало, не соглашалось — у Айны вся жизнь была впереди, пусть даже и без дара. Она ещё могла найти себе новое занятие! Но в глубине души тот, другой Хинрик, что с каждым днём креп и рос во мне, знал — Гродда была права. Айна скорее пошла бы на смерть, чем стала жить обычной жизнью. Я всегда знал это и должен был понять, что случится, лишись она дара. И я винил в этом себя — отпустил, не запретил, не уберёг.

— Как она лишилась силы? — хрипло спросил я, шагнув к Гродде. Фетч шарахнулся от неё в сторону и взмыв в небо — ему, духу жизни, было тяжело выносить присутствие самой смерти.

Я догадывался, в чём было дело. Ещё вчера догадался, но боялся признаться себе. А она не сказала — Айна всегда сперва думала о деле.

Вместо ответа Гродда выбросила вперёд руку и указала на грязь, выцарапанную на земле.

— Айна поведала. Но ты и сам знал. Таково её полотно судьбы и такова её воля. И тебе надлежит уважать это.

Я присел на корточки у места, на которое указала богиня. И прочёл лишь одно слово: «Ивер».

— Я дарую тебе силу льда, хлада и тьмы, Хинрик. — Она бросила мне что–то в руки, и я увидел руну со знаком Нит. — Ормар не сказал тебе, поэтому придётся мне преподать тебе последний урок. Через это проходят все начертатели. Последнее испытание на пути этого колдовства всегда приводит ко мне. И я начинаю думать, что ты прошёл всё это до конца лишь потому, что старый хитрец почти ничего не рассказал тебе об этом пути и испытаниях, которые на нем ждут. — Гродда печально улыбнулась. — Но вот ты здесь, и я принимаю тебя. Я дарую тебе силу слова смерти, начертатель Хинрик Фолкварссон. Иди и воспользуйся ею.

— Я знаю, что нужно делать, — ответил я и снова присел возле Айны. Прикоснулся к ней в последний раз, поцеловал в лоб и выдохнул. — Ты будешь отмщена.

Гродда взмахнула рукой в сторону города.

— Иди, Хинрик. У тебя мало времени.

— Сколько ещё жертв ты с меня возьмёшь?

— Всего одну, — пообещала богиня. — Лишь одну. Но не скажу, как и когда. Ты поймёшь.

Я кивнул и спустился с холма, сжимая в руках последнюю руну третьего ряда. Конгерм парил в небе, и я обратился к нему.

— Понадобится твоя помощь. Сейчас мы вдоволь повеселимся.

— Как скажешь, Хинрик. Имей в виду, что твоя ярость передаётся и мне. Что бы ты ни задумал, я поддерживаю..

— О, тебе понравится.

Окольными путями я вернулся к кораблю. Даги нетерпеливо барабанил пальцами по дереву.

— Ну и где твои бабы? — раздражённо спросил он. — Сам же хотел выйти раньше.

— План немного поменялся. Поедет только одна. Выходим позже. У меня появилось одно срочное дело.

Мои слова явно разозлили Даги. Свер похлопал себя по поясу, на котором висел топор.

— Ты больше не нравишься мне, путник. Не люблю, когда меняют договоры.

— Я заплачу тебе за троих, — посулил я.

— Всё равно не нравишься.

Вместо ответа я распотрошил свой мешок. Надел все амулеты, плащ начертателя, приторочил к поясу руны — к ним добавил последнюю, Нит — и все ножи. Повесил поудобнее топор и взял посох. Увидев меня в новом обличии, Даги в ужасе отпрянул.

— Так ты… ты и правда начертатель? — заикаясь, проговорил он и выставил амулет Всеотца перед собой.

Всегда забавляла эта вера в амулеты. Не защитят они ни от чего, кроме разве что злого слова или дурного глаза. И уж тем более такое медное копьё на верёвочке окажется бессильно против обученного колдуна. Но люди верили, а я не хотел рушить устрои.

— А то не видно, — злобно оскалился я и крепче перехватил посох. — Ждите меня здесь. Как только появлюсь, сразу отплываем. Ясно? Плата будет щедрая.

Люди на корабле зароптали. Даги переглянулся с купцом — имени его я не знал, и тот, вопреки всеобщему волнению, посмотрел на меня с интересом.

— Мы дождёмся тебя, если наколдуешь нужный ветер, — сказал он. — Ты умеешь работать с ветрами?

Я пожал плечами.

— Что–нибудь придумаем, обещаю. У меня есть в запасе пара хитростей.

И я направился к кузнице. Я помнил слова Айны о том, что сегодняшним утром Ивер отправится забирать своё оружие. Меня обуяла жажда крови, месть бурлила во мне — но не отравляла разум, а подстёгивала идти быстрее. Люди в городе шарахались от меня, и я свернул в менее обжитую часть, припоминая, что кузницу видел на западе, ближе к небольшой речке, из которой мастера брали воду для работы. Хорошее место, на отшибе. Самое то для моего дела.

— Ну, Хевн, теперь я твой, — пробормотал я себе под нос. — Давай, яви свою силу. Вложи в мою руку клинок мести, Красная богиня. Я готов.

Конгерм парил в небе, и я поймал себя на том, что с таким соглядатаем мне было спокойнее. Да и поговорить всегда есть с кем, хотя дух оказался довольно своеобразным собеседником. Я знал, что он предупредит меня об опасности, хотя кого я обманывал? Здесь всюду была опасность. А я ещё и разоделся так, что не обратить на меня внимание было невозможно. Но того требовала работа.

Кузню я определил по запаху и дыму — большой каменный дом притулился к западному краю города, одной половиной утопая в раскидистых кустах черноплодной рябины и орешника. Изнутри, как и положено, доносился грохот, кричали люди, били молоты и вздувались меха, как лёгкие огромного зверя. Я прислонился к стене и, стараясь не шуметь лишний раз, заглянул в небольшое окошко.

Что ж, сегодня мне повезло. Хевн была на моей стороне. Я увидел Ивера Гутфритссона. Сын конунга переговаривался с кузнецом. Вот уж поистине больше не красотка — выбитый глаз прикрывала повязка, часть волос на голове отсутствовала, и я увидел зарастающие раны на его черепе. Лучше бы тогда я его убил.

— Добро! — крикнул Ивер и забрал из рук мастера топор. — Стало ещё лучше!

— А то, — осклабился кузнец и упёр руки в бока.

Отлично. Я подобрался к выходу с теневой стороны, стараясь держаться так, чтобы ветви орешника прикрывали меня от посторонних глаз. Впрочем, пока что здесь лишних людей и не было: кузня находилась на отшибе, мастера были внутри, а женщины–хозяйки суетились в доме или занимались скотом.

Я достал с пояса топор и начертал в воздухе руну Перг — знак движения, а на себе — руны Бран, Нит и Даг — вязь сокрытия днём и ночью.

— Ну же, Красотка, выходи скорее, — шепнул я, отправив знак в сторону врага.

Ничего не произошло, но руны не следовало торопить. Зато я услышал в голове голос Конгерма.

— Я вижу конунга и его людей. Они возвращаются по северной дороге.

— Далеко отсюда?

— Не очень. Они верхом, придут быстро. У тебя мало времени, что бы ты ни задумал.

— Мне нужно, чтобы ты отвлёк людей, — беззвучно попросил я. — Что–то большое, страшное, что полностью завладеет их вниманием. Желательно, чтобы навело побольше суеты и хаоса.

Мне показалось, я почувствовал, как дух улыбнулся.

— Ооо, — протянул он. — У меня есть великолепная идея. Будет весело.

Голос пропал, и я лишь увидел, как над моей головой пронеслась тень орла — птица устремилась в город.

Кто–то вышел на порог кузницы. Я подобрался чуть ближе, стараясь разглядеть его.

— Отличный всё же мастер, — хмыкнул Ивер, любуясь оружием и повесил его на пояс.

Он не заметил меня, не почувствовал занесённого над его головой топорища. Руны надёжно меня скрывали. Казалось, после того, как Гродда даровала мне последний знак, сила всех моих заклинаний возросла в разы.

Я тенью скользнул ему за спину и опустил обух топора ему на затылок, рассчитав удар так, чтобы не убить, но лишить сознания. Ивер даже не ойкнул — рухнул, точно мешок, прямо в мои объятия.

— Вот и славно, — шепнул я, оттаскивая его в густые заросли к ручью. — Хоть на что–то ты, паскудник, мне сгодишься.

Глава 35

Я выкинул топор Ивера в тенистые заросли — не светят ему славная смерть и чертог Вода. Не теперь. Помрёт безоружным. Ивер, следовало отдать ему должное, очнулся быстро. Я едва успел дотащить его до берега, как он распахнул глаза и тут же принялся отбиваться. Тяжёлый, зараза. И сильный — потеря глаза и раны на голове не сделали его немощнее.

Я увернулся от пинка и отпустил его руки. Ивер тут же вскочил — я видел, что он узнал меня. Но прыти у него поубавилось, когда он заметил мой плащ.

— Ты…

— Я. Ты плохо себя вёл, Ивер Гутфритсон, — злобно улыбнулся я и снял с пояса нож, подаренный Вигдис. Тот самый, что она посвятила Хевн и обагрила кровью. Клинок для мести.

Поражённый увиденным, Ивер в страхе попятился, но врезался спиной в дерево. Я сорвался за ним. Сын конунга бросился к кузне, открыл было рот, чтобы закричать, но я догнал его, повалил на землю, сбил ему дыхание и сел сверху. Не уйдет.

— Айна мертва по твоей вине. Она служила Когги на Свартстунне, обладала даром видеть вороньи сны. Ты лишил её всего этого. Я отомщу за неё, отправлю тебя к Гродде, и ты до конца самой вечности будешь ползать на коленях перед ней и вымаливать прощение. Ты не просто надругался над свободной женщиной, Ивер. — Я склонился к самому его уху и шепнул. — Ты оскорбил богов. Я, Хинрик Фолкварссон из Химмелингов, приговариваю тебя к смерти.

— Я не… Я не знал, — заскулил Ивер. — Она прокляла меня, на самом деле прокляла. У меня член стал вялый. Ведьмы сказали, что надо возлечь с той, что прокляла, чтобы снять колдовство… Я не знал, клянусь!

— Это уже неважно.

Я схватил его за волосы, поднял голову так, чтобы он задрал подбородок и, вознеся славление Хевн и Воду, вскрыл Иверу горло. Он захрипел, затрясся, забулькал. Я отпустил его корчиться и потянулся к мешку за чашей, набрал жертвенной крови, а затем другим ножом рассёк себе руку и пролил в чашу уже свою.

— Хевн Красная, мать мести, прими эту жертву во имя возмездия, что я должен совершить, — прошептал я над чашей и огляделся по сторонам. Рядом росла молодая осина — самое то для шеста.

Я срубил деревце топором и быстро отсёк лишние ветки, а оба конца палки заточил как копье, чтобы лучше втыкались. Ритуал проводил в спешке, по уму я должен был разводить костры, бросать травы и петь длинные воззвания. Но Хевн была со мной — я чувствовал ледяную ярость внутри и знал, что богиня меня благословила. И ещё я обонял запах дыма — жирного, плотного. В городе что–то горело, со стороны площади доносились крики. Что–то случилось. Но мне было нельзя отвлекаться.

Трижды пропев воззвания к Всеотцу, Гродде Ужасной и Хевн Мстительнице, я взялся за палку и принялся резать на ней вязь проклятия: несколько Грод, Нит, Хев, Ман, Гульг. Закончив резать, я обмакнул пальцы в жертвенную кровь и тщательно окрасил каждую. Теперь оставалось самое неприятное. Я поднял топор и в несколько взмахов отсёк голову Ивера. Вот уж поистине царский нитсшест получится — не просто голова любимого коня, но наследника. Если на что Ивер Гутфритссон и годился, так это лишь на проклятье для своего отца. Просто так убивать я его не хотел — решил подойти к мести творчески. Что мне теперь терять?

Последний жест — я с силой насадил голову на палку и встряхнул для надежности. Окровавленный нитсшест внушал ужас даже мне самому. От него не только веяло смертью — с него почти видимо сочилась тьма.

— Таким ты мне больше нравишься. — Я подмигнул перекошенной роже Ивера, подхватил все свои вещи, приладил колдовской посох за плечи и направился к площади. Настал час мести.

Надо мной пронёсся Конгерм, сделал пару кругов и с клёкотом улетел за городские стены — вероятно, отдыхать. Я чувствовал, что создание нитсшеста почти лишило меня сил, ещё и фетч подъедал, но продолжал идти. Если не сегодня, то никогда.

Маннстунн обуял хаос. Чем ближе я подходил к площади, на которой располагались торговые ряды и дом Гутфрита, тем громче становились крики. Я видел зарево пожара — дым, огонь, прозрачную дрожь воздуха над пламенем.

— Нравится? — насмешливо пронеслось у меня в голове.

— Твоя работа?

— Ага. Ты же хотел, чтобы я всех отвлёк — теперь им есть чем заняться до самого заката.

Конгерм зловеще расхохотался у меня в голове. Не такой уж и добрый он дух, судя по всему. С другой стороны, едва ли волшебным народам были ведомы добро и зло такими, какими их понимали мы, люди.

— Ты можешь мне понадобиться. Бди.

— Знаю.

В городе полыхал настоящий пожар, и огонь пожирал площадь. Люди выстроились в цепочку до самой реки и передавали друг другу ведра с водой и песком. Горели лавки, полыхали пивные. Но самым приятным зрелищем для меня был охваченный пламенем дом Гутфрита. Услада для глаз.

Я медленно вышел на площадь, неся нитсшест в вытянутых руках. Горожане сперва не заметили меня — были слишком заняты пожаром. Но вот один задержал на мне взгляд, другой… Увидев навершие шеста, они притрагивались к амулетам и спешили от меня прочь. А я шёл средь дымов, огня и криков, неся свою месть гордо, точно родовой стяг.

Домочадцы Гутфрита высыпали на улицу — с воплями и причитаниями старались спасти то, до чего ещё могли добраться. Стонало пожираемое пламенем дерево, полыхала солома. Стеклянное окошко треснуло и осыпалось множеством осколков.

Сванхильд была там — я видел её сутулую фигурку и светлые волосы. Узнал. Вместе с остальными она боролась с пожаром. Был здесь и Гутфрит — напуганных лошадей велел отвести подальше, белую шубу снял и, закатав рукава, присоединился к спасающим.

Не знаю, какой хаос царил в ночь, когда убили моего отца, а мать бежала от конунга, но, казалось, я устроил переполох не хуже. Конгерм постарался на славу.

— Конунг Гутфрит Эйнарссон! — выкрикнул я и с усилием воткнул нитсшест в землю так, чтобы целый глаз Ивера глядел ровно на полыхающий чертог. — Я начертатель Хинрик Фолкварссон из Химмелингов, сын Фолквара Быка и Эйстриды. Этим нитсшестом я проклинаю тебя на смерть.

Люди понемногу начали отвлекаться и пялились на меня и мою работу. Многие охали, увидев голову сына конунга. Сам Гутфрит услышал меня не сразу — медленно повернул седую как лунь голову, шагнул ближе ко мне и остановился, не веря глазам.

— Хинрик?

— Да, тот самый Хинрик, — ответил я. — И я проклинаю тебя за гибель моей семьи. Проклинаю за резню, что ты устроил на Свартстунне, за гибель вейгидьи Гутлог и жрицы Вигдис. Проклинаю за похищение моей родной сестры Сванхильд и желание породниться с ней против её воли. — Я бросил косой взгляд на девушку. Она слышала меня и побелела, когда я о ней упомянул. Я понизил голос, не сдержав боли. — Я проклинаю тебя, Гутфрит Эйнарссон, за то, что ты нарушил обещание оберегать доверившуюся тебе свободную женщину по имени Айна, что служила в твоём доме и была обесчещена твоим сыном Ивером.

Гутфрит дёрнулся было ко мне, но к нему подбежали его хускарлы, монах и начертатель, имени которого я так и не выяснил. Колдун внимательно глядел на меня, но пока что ничего не предпринимал. Еще бы он смог.

— Я проклинаю тебя и твоих потомков до седьмого колена на бесславную смерть, — продолжил я. — Да не попадёте вы в чертог Вода, не будете пировать за его столом. Не вкусите мёда богов и не услышите песен Санги. — Лицо Гутфрита болезненно дёрнулось при моих словах, и я выдержал его полный ненависти взгляд. — Я, Хинрик из Химмелингов, ученик Ормара Эйрикссона и сын самой Эйстриды, повелеваю этому случиться. Боги видели, духи слышали, колдовство исполнит.

Я ещё сильнее вогнал нитсшест в землю.

Меня окружили воины конунга. Я снял топор с петли и быстрым жестом начертал в воздухе знак призыва.

— Арнгейл, фетч мой, услышь меня. Кажется, сейчас будут проблемы.

— А то я не знал, — отозвался Конгерм. — Придумаем что–нибудь. Наверное… Но как же красиво полыхает…

Гутфрит молча выслушал меня. Я видел, как на его по обыкновению бесстрастном лице отразилась смесь стыда, отвращения и ярости. Конунг откинул седую косу за спину и направился ко мне. Люди побросали ведра, позабыли о пожаре и теперь пожирали глазами и вождя, и меня. Мне в спину ткнулось копьё. Гутфрит поднял руку:

— Не убивать. Пока что.

Я приподнялся на цыпочках и заглянул за его плечо. Сестра была здесь.

— Сванхильд! — позвал я. — Идём со мной. Тебе больше не нужно выходить за Ивера. Ты свободна. Они не смогут тебя удерживать.

Сестра затравленно на меня взглянула. Она была смертельно напугана, и я не понимал, чем именно — пожаром, нитсшестом с башкой её жениха или внезапным появлением брата, о котором она не слыхала. Удачное я, конечно, выбрал время для семейных откровений.

— Сванхильд! — повторил я. — Идём! Нам есть куда идти. Я смогу тебя защитить!

Гутфрит снисходительно улыбнулся и шагнул ещё ближе.

— Значит, чутье не подвело меня, — спокойно сказал конунг, приблизившись ко мне. Он глядел на меня с любопытством, без страха, даже с долей восхищения — как рыбак осматривает редкую добычу. — Я чувствовал в тебе мощь, и мой колдун её почуял. Но было темно, и я не увидел твоих глаз… Подумать только, прямо как у Эйстриды. Кровь жива…

Я крепче сомкнул руки на древке топора.

— Проклятье ты не снимешь, — предупредил я. — Даже если убьёшь меня по всем правилам. Я сын мести, Гутфрит. Моя мать принесла себя в жертву богам ради этого. Никто, кроме меня, не сможет его перебить.

Конунг кивнул.

— Тем печальнее. Но чего–то подобного от Эйстриды я и ожидал. Неистовая была женщина. А ты и правда очень на неё похож. Истинный Химмелинг. Мне очень жаль, что ты выбрал быть моим врагом. Приди ты ко мне раньше, я бы принял тебя как сына.

— Сванхильд! — в третий раз позвал я. — Иди же сюда.

Седой конунг тихо рассмеялся.

— Не пойдёт, Хинрик. Сванхильд передумала становиться жрицей. По дороге со Свартстунна я рассказал ей, что ждёт нашу страну, и она согласилась помогать мне строить будущее. — Он бросил взгляд на голову Ивера. — Скорбно признать, но ты оказал мне милость и сделал грязную работу вместо меня. Ивер не подходил на роль моего наследника и продолжателя дела. Рано или поздно его всё равно ждала бы смерть. Быть может, я и сам бы убил его за то, что он нарушил мой запрет. Нитсшест был лишним.

Я молча смотрел на него, ожидая удара. То и дело поглядывал на Сванхильд — сестра действительно спряталась за спинами хускарлов, на меня взирала с ужасом и явно не собиралась никуда уходить.

— Ты создал очень мощное проклятье, Хинрик. И я знаю, что оно меня настигнет, пусть и не сразу. И поэтому ты не оставил мне выбора. Я хочу, чтобы ты понял цену этому колдовству. Но знай одно: проклятье падёт не только на моих потомков, но и на детей твоей сестры. Я овдовел, Ивера больше нет. Я сам женюсь на Сванхильд, благо не так уж и стар. — Гутврит приблизился к моему лицу так, что мы едва не соприкоснулись носами. — Твоя сестра станет первой королевой нейдов и туннов. Моей королевой. Эту землю ждёт новая эпоха. А ты, выходит, только что проклял и собственную кровь.

Он отошёл назад и жестом велел хускарлам опустить копья.

— У тебя есть время, пока я считаю до сотни, — сказал конунг. — А затем мои воины отработают свой хлеб на тебе.

Я не успел ничего ответить. Воздух надо мной завихрился, с неба рухнул орёл, схватил меня когтями и понёс вверх, над горящими крышами, разинувшими рты от удивления людьми и рядами лодок.

Корабль сверского купца уже вышел из бухты — Конгерм нёс меня к нему, в неизвестность.

В Свергланд.

Конец первой книги.

Content

Сыны мести

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35