Эмма Чейз

Принц Николас

Emma Chase

ROYALLY SCREWED

Copyright © 2016 by Emma Chase All rights reserved, including the right to reproduce this book or portions thereof in any form whatsoever.

© Подшивалова В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Мое первое воспоминание ничем не отличается от всех остальных. Мне три года, и это мой первый день в садике. По какой-то причине моя мать проигнорировала тот факт, что я мальчик, и одела меня в ужасный комбинезон, рубашку с рюшами на манжетах и лакированные ботинки. Я планировал при первой же возможности испортить свой наряд.

Но не это я сильнее всего запомнил.

На тот момент видеть объективы камер, преследующие меня, было привычно, как видеть птицу в небе. Я должен был к ним привыкнуть, и думаю, что так и произошло. Но в тот день все шло по-другому.

Потому что там были сотни камер.

Они заполняли каждый дюйм тротуара и улиц, собирались у входа в мой детский сад, как одноглазые монстры, готовые напасть. Я помню голос своей матери, нежно успокаивающий, когда я вцепился в нее, но я не мог разобрать ее слова. Они были заглушены щелчками затворов и криками фотографов, зовущих меня по имени.

– Николас! Николас, сюда, улыбнись! Посмотри сюда, малыш! Николас, сюда!

Тогда я впервые заметил, что мы другие. Годы спустя я понял почему. Всемирно известные, узнаваемые, наша жизнь привлекала внимание газет.

Слава – странная, мощная вещь. Она похожа на приливы и отливы. Люди захлебываются в ней, она их захватывает, но со временем слава отступает, и бывший объект ее внимания становится никем.

Этого никогда не случится со мной. Я знал, что мое имя вошло в историю еще до моего рождения и останется в ней и после того, когда я превращусь в пыль. Дурная слава временна, популярность быстротечна, а король… король вечен.

1

Николас

Можно было подумать, что я уже привык и не замечаю, как за мной наблюдают, пока я сплю.

Но это не так.

Я открываю глаза, чтобы увидеть тощее и морщинистое лицо Фергуса, склонившегося в нескольких дюймах от моего лица.

– Черт возьми!

Не очень приятный вид.

Он посмотрел на меня неодобрительно, и затем его взгляд стал блуждать по комнате. Мы с братом всегда думали, что он имеет удивительную способность видеть все и сразу, в то время как его пристальный взгляд направлен в противоположную сторону комнаты.

В каждом стереотипе есть что-то от истины. Я всегда подозревал, что стереотип о снисходительном, но вздорном слуге начался с Фергуса.

Бог знает, морщинистый ублюдок довольно старый.

– Я прождал слишком долго, пока вы проснетесь. Думаете, у меня нет других дел? Я уже подумывал вас просто ударить. – Он выпрямляется у моей кровати, насколько его древний позвоночник позволяет ему.

Он преувеличивает. О наличии других дел, а не о том, чтобы ударить меня.

Я обожаю свою кровать. Это подарок на мое восемнадцатилетие от короля Женовии. Это блестящее произведение искусства с четырьмя стойками с ручной резьбой XVI века, выполненное из бразильского красного дерева. Матрас набит мягчайшим пухом венгерского гуся, а в египетских хлопковых простынях количество нитей настолько высоко, что это незаконно в некоторых частях света. Все, чего я хочу, это перевернуться и скрыться под ними, как ребенок, который не хочет идти в школу.

– Вы должны появиться в зеленой гостиной через двадцать пять минут, – скрипучее предупреждение Фергуса, как наждачной бумагой проходится по моим ушным перепонкам.

Нырнуть под одеяло уже не вариант. Это не спасет вас от вооруженного мачете психопата… или плотного графика.

* * *

Иногда мне кажется, что я шизофреник. Диссоциативный, возможно, с раздвоением личности. В этом не было бы ничего необычного. Всевозможные расстройства встречаются и в нашей родословной: гемофилия, бессонница, лунатизм… рыжие. Думаю, я должен чувствовать себя счастливым, что у меня ничего такого нет.

Моя проблема – голоса. Не тот вид голосов, которые звучат в моей голове, а ответы на вопросы, которые не соответствуют тому, что вылетает из моего рта.

Я почти никогда не говорю то, что действительно думаю. Иногда я так полон дерьма, что мои глаза становятся коричневыми. Возможно, это и к лучшему.

Я думаю, что большинство людей идиоты.

– И мы возвращаемся к разговору с его Королевским Высочеством Принцем Николасом!

Говоря об идиотах…

Светловолосый, худощавый мужчина, который сидит напротив меня и проводит это увлекательное интервью? Его зовут Тедди Литтлкок[1]. Нет, реально, это его фамилия и то, что я слышу, это не оксюморон. Можете ли вы представить, каково ему было учиться в школе с такой фамилией? Этого почти достаточно, чтобы я чувствовал себя плохо. Но не совсем.

Литтлкок журналист, а у меня есть особый вид брезгливости по отношению к ним. Миссия СМИ всегда заключалась в том, чтобы загнать могущественных людей в угол и засунуть их проступки в их аристократические задницы. Что в некотором смысле хорошо, большинство аристократов первоклассные ублюдки. Все об этом знают. Меня волнует, когда это незаслуженно. Когда в опубликованном нет ничего правдивого. Когда поблизости нет грязного белья, СМИ протащат через дерьмо накрахмаленную рубашку и создадут свое. Вот вам оксюморон: журналисты чисты.

Тедди не просто журналист, он журналист, одобренный Дворцом. В отличие от его собратьев, которые используют подкуп, шантаж, ложь, он получает прямой доступ – как это интервью – в обмен на глупые вопросы. Это ошеломляет.

Выбирая между скукой и ложью, что бы предпочли вы: чтобы его застрелили или зарезали?

– Чем вы занимаетесь в свободное время? Какое у вас хобби? – спрашивает он.

Видите, о чем я говорил? Это как интервью модели Плейбой: «Я люблю ванну с пеной, бои подушками и долгие прогулки по пляжу обнаженной». Она этого не делает. Но суть вопроса не в том, чтобы информировать о своем досуге, а в том, чтобы укрепить фантазии парней, которые дрочат на нее.

То же самое и для меня.

Я усмехаюсь, показывая намек на ямочки – женщины падки на них.

– Ну, большинство ночей я люблю читать.

Ложь.

На самом деле я люблю трахаться.

Это, вероятнее всего, предпочли бы услышать большинство моих фанатов. Но скажи я так, во Дворце все сошли бы с ума.

Тем не менее, на чем я остановился? Правильно – на сексе. Мне нравится трахаться долго, жестко и часто. Положив ладони на упругую, круглую попку, прижимать к себе девушку, слышать ее сладкие стоны, отскакивающие от стен, когда она сжимается вокруг моего члена. У этих вековых комнат фантастическая акустика.

Хотя некоторые мужчины выбирают женщин за их талант держать ноги широко разведенными, я предпочитаю тех, кто хорошо держит язык за зубами. Уверенность и нерушимость соглашения о неразглашении позволяют сохранить большинство грязных историй подальше от газет.

– Мне нравится верховая езда, поло, а во второй половине дня – стрелять по глиняным тарелкам с королевой.

Снова не то. Я люблю скалолазание, быструю езду, полеты, хороший виски, фильмы категории B, пассивно-агрессивный словесный обмен с королевой.

Именно последнее держит королеву на ногах. Мое остроумие – это для нее источник молодости. К тому же это хорошая практика для нас обоих. В Весско конституционная монархия, поэтому в отличие от наших церемониальных соседей королева имеет те же права, что и парламент. Это делает из королевской семьи политиков. Вершина пищевой цепи, без сомнения, но все равно политики. А политика – это быстрый, грязный, скандальный бизнес. Каждый скандалист знает: если ты хочешь принести на кулачный бой нож, то нож должен быть хорошо заточен.

Я скрещиваю руки на груди, демонстрируя загар на своих предплечьях. С закатанными рукавами бледно-голубой рубашки-оксфорд он особенно хорош. Мне сказали, что у некоторых частей моего тела есть бешеные подписчики в Твиттере. Затем я рассказываю историю моей первой охоты. Фанаты обожают ее. Я могу рассказывать ее во сне. Тедди хихикает на том месте, когда мой засранец младший брат загрузил в пусковую установку навоз вместо голубя.

Он успокаивается, поправляет свои очки, показывая этим, что сейчас начнется грустная часть программы.

– В этом мае будет уже тринадцать лет с момента трагической авиакатастрофы, унесшей жизни принца и принцессы Пембрук, – он действительно это произнес.

Я молча киваю в ответ.

– Вы часто думаете о них?

Резной тиковый браслет давит на руку.

– У меня много счастливых воспоминаний о родителях. Но самое главное для меня, что продолжают существовать их дела, которые они защищали, благотворительные организации, которые они поддерживали, пожертвования, которые названы в их честь. Это их наследие. Помогая фондам, которые они поддерживали, я гарантирую, что их будут помнить всегда.

Слова, слова, слова, разговоры, разговоры, разговоры. Я хорош в этом. Много говорю, но на самом деле не отвечаю на вопросы.

Я думаю о них каждый день.

Быть чересчур эмоциональным – это не наш путь. Держаться молодцом, вперед и только вперед. Король умер, да здравствует король. И пусть для мира они были парой королевских особ, но для меня и Генри они были просто нашими мамой и папой. Они были хорошими, веселыми и настоящими. Они часто нас обнимали и наказывали, когда мы этого заслуживали, а случалось это частенько. Они были мудрыми и добрыми и очень сильно любили нас, что достаточно редко встречается в наших кругах.

Интересно, что они бы сказали обо всем, и как бы протекала наша жизнь, будь они живы.

Тедди снова начинает говорить. Я не слушаю, но мне и не надо. Последние пару слов – это все что мне нужно услышать.

– …леди Эсмеральда в прошлые выходные?

Я знаю Иззи с наших школьных дней в «Бриар-Хауз». Она умница, но хулиганка.

– Мы с леди Эсмеральдой старые друзья.

– Просто друзья?

Также она лесбиянка. Факт, который ее семья хочет скрыть от прессы. Я ее любимое прикрытие. Наши взаимовыгодные свидания организуются через секретаря Дворца.

– Я следую правилу не разбалтывать подробности своей личной жизни, – я очаровательно улыбаюсь.

Тедди наклоняется, улавливая намек на историю. История.

– Итак, можно ли ожидать, что между вами будет что-то большее? Страна была рада наблюдать за развитием отношений ваших родителей. Люди ждут от вас, «Его Королевская Сексуальность», как они вас называют, что вы найдете свою леди и остепенитесь.

– Все возможно, – я пожимаю плечами.

Но в ближайшее время я не собираюсь жениться. И он может поспорить на свой маленький член.

* * *

Как только жаркий луч света гаснет и красный огонек камеры перестает мигать, я встаю со своего стула, снимая микрофон, прикрепленный к моему воротнику.

– Спасибо за ваше время, Ваша Светлость. – Тедди слегка склоняет голову согласно протоколу.

– Мне это всегда в радость, Литтлкок, – киваю я в ответ.

Вряд ли кто-то так ему говорит.

Бриджет, мой персональный секретарь, дородная, средних лет, хорошо обученная женщина, появляется рядом с бутылкой воды.

– Спасибо, – я отвинчиваю крышку. – Кто следующий?

«Дарк Сьютс» решили, что сейчас самое подходящее время для пиара, что подразумевает под собой дни интервью, туров и фотосессий. Для меня же это персональный четвертый, пятый и шестой круги ада.

– На сегодня он последний.

– Аллилуйя!

Она идет рядом со мной, пока я шагаю по длинному ковру, который в итоге приведет меня в «Гатри-Хаус» – мои личные апартаменты во Дворце Весско.

– Скоро прибудет лорд Эллингтон. Договоренность насчет ужина в Bon Repas подтверждена, – говорит Бриджет.

Дружить со мной гораздо сложнее, чем вы думаете. В смысле, я хороший друг, но с другой стороны, моя жизнь – это геморрой. Я не могу просто внезапно пойти в паб или повеселиться в новом клубе в пятничную ночь. Все это должно быть распланировано и организовано. Спонтанность – это единственное, что я не могу получить в своей жизни.

– Хорошо.

Бриджет направляется в офис во дворце, а я захожу в свои личные покои.

Три этажа, полностью модернизированная кухня, кабинет, библиотека, две комнаты для гостей, комнаты для прислуги, две огромные комнаты с балконами, с которых открываются самые захватывающие виды на планете. Все полностью восстановлено и обновлено: цветы, гобелены, каменная кладка, лепнина. И сохранены их исторические ценности. «Гатри-Хаус» – это официальная резиденция принцев и принцесс Пембрук – наследника, кто бы им ни был. До меня это был мой отец и моя бабушка до ее коронации.

Королевская власть – это огромные подержанные вещи.

Я направляюсь в спальню, расстегивая рубашку и с нетерпением желая оказаться в душе, включив его на полную мощность. Мой душ чертовски фантастический.

Но я не дохожу до него.

На лестнице я встречаю Фергуса.

– Она хочет видеть вас, – хрипит он.

И она не нуждается в дополнительном представлении.

– Когда? – отвечаю я, провожу рукой по лицу и царапаюсь о щетину.

– А когда вы думаете? – насмехается Фергус. – Еще вчера, конечно.

Конечно.

* * *

В былые времена трон был символом власти монарха. На рисунках его изображали с восходящим солнцем над ним, облаками и звездами, под ним же место для потомка самого Бога. Если трон был символом власти, то тронный зал был местом, где властвовал порядок. Где были выпущены указы, зачитаны наказания, и фраза «принесите мне его голову» отражалась от холодных каменных стен.

Это было тогда.

Сейчас королевский офис – это то место, где делают это все, а тронный зал используют для экскурсий. И вчерашний трон – это сегодняшний рабочий стол. И сейчас я сижу напротив него. Он блестящий, из прочного красного дерева и невероятно большой.

Если бы моя бабушка была мужчиной, я бы предположил, что она кое-что компенсирует им.

Кристофер, личный секретарь королевы, предлагает мне чай, но я отказываюсь, махнув рукой. Он молод, около двадцати трех лет. Такой же высокий, как я, и привлекательный в стиле актеров боевиков. Он не страшный секретарь, но и не самый острый гвоздь в коробке. Я думаю, Королева держит его на побегушках, потому что ей нравится на него смотреть. Старая развратница. В своей голове я зову его Игорь, потому что если бы моя бабушка сказала ему ничего не есть, кроме мух до конца жизни, он бы просто спросил: «С крыльями или без?»

Наконец примыкающая к голубой гостиной дверь открывается, и Ее Величество королева Ленора стоит в дверном проеме.

Есть обезьяны в колумбийских тропических лесах, которые являются самыми восхитительными животными на свете. Их привлекательность заставляет сгореть от стыда пушистых хомячков и маленьких собачек на Pinterest. За исключением скрытых острых зубов и аппетита к человеческим глазным яблокам. Те, кто покупается на яркий внешний вид, обречены потерять их.

Моя бабушка во многом похожа на этих злобных маленьких обезьян.

Она выглядит как бабушка. Невысокая и маленькая, с мягкими пушистыми волосами, маленькими аккуратными руками, тонкими губами, которые могут смеяться над грязной шуткой, и мудрым лицом. Но ее глаза выдают правду.

Темно-серые глаза.

Тот взгляд, который заставит противоборствующую армию сбежать. Потому что это взгляд завоевателя… непобедимый.

– Николас.

Я поднимаюсь и кланяюсь.

– Бабушка.

– Оставь нас, – произносит она, проносясь мимо Кристофера и даже не смотря в его сторону.

Я сажусь после нее и перекладываю лодыжку на колено, небрежно скользя рукой по спинке стула.

– Я видела твое интервью, – начинает она. – Ты должен больше улыбаться. Ты должен выглядеть счастливым мальчиком.

– Я постараюсь запомнить, чтобы притворяться счастливым.

Она открывает центральный ящик своего стола, доставая клавиатуру. Бабушка справляется с ней намного лучше, чем вы можете подумать о людях ее возраста.

– Ты видел вчерашние заголовки?

– Нет.

Она поворачивает монитор ко мне. Затем быстро щелкает по одной новости за другой.

«ПРИНЦ ТУСИТ В ОСОБНЯКЕ «ПЛЕЙБОЙ»

«ГЕНРИ «РАЗБИВАТЕЛЬ СЕРДЕЦ»

«РЭНДИ КОРОЛЕВСКИЙ»

«ДИКИЙ, БОГАТЫЙ И МОКРЫЙ»

На последних снимках показан мой брат, ныряющий в бассейн голым, как младенец.

Я наклоняюсь вперед, щурясь.

– Генри будет в ужасе. Освещение жуткое, едва можно разглядеть его татуировку.

– Ты находишь это забавным? – произносит она, поджимая губы.

Скорее я нахожу это раздражающим. Генри незрелый, немотивируемый бездельник. Плывя по жизни, он летит в том направлении, куда дует ветер, как перышко по ветру.

– Ему двадцать четыре, он только что уволился со службы… – отвечаю я, пожимая плечами.

Обязательная военная служба. Любой житель Весско, мужчина, женщина или принц, должны отслужить два года.

– Его уволили несколько месяцев назад, – перебивает она меня. – И с тех пор он перебрал восемьдесят развратниц.

– Вы пытались позвонить ему на мобильный?

– Конечно, я пыталась, – заявляет она. – Он отвечает, изображает звук помех и врет, что не слышит меня. Потом говорит, что любит меня и кладет трубку.

Мои губы растягиваются в ухмылке. Этот трюк… это я научил его.

Глаза королевы потемнели, как приближающийся шторм.

– Он в Штатах, Лас-Вегасе. В скором времени собирается посетить Манхэттен. Я хочу, чтобы ты поехал и забрал его домой, Николас. Генри надо приструнить, и меня не волнует, если его нужно будет ударить и надеть ему на голову мешок.

Я посетил почти все большие города мира, и из всех я больше всего ненавижу Нью-Йорк.

– Мой график? – спрашиваю я.

– Был переделан. Находясь там, ты посетишь несколько мероприятий вместо меня. Я нужна здесь.

– Я предполагаю, что вы будете в Палате Общин? Заставите наконец этих засранцев работать?

– Я рада, что ты поднял этот вопрос, – бабушка скрещивает руки на груди. – Ты знаешь, что происходит с монархией без стабильной линии наследников, мой мальчик?

Я щурю глаза:

– Конечно, знаю. Я изучал историю в университете.

– Просвети меня.

Я пожимаю плечами. Она продолжает:

– Без четкой последовательности бесспорных наследников власть может быть захвачена. Начнутся распри. Возможна гражданская война между разными домами, которые увидят возможность заполучить трон.

Волосы на затылке встают дыбом. А мои ладони начинают потеть. Это то чувство, когда оказываешься на первом холме на американских горках. Тик, тик, тик…

– Что вы хотите этим сказать? Если Генри и я попадем в какую-нибудь катастрофу, всегда есть кузен Маркус.

– Кузен Маркус слабоумный. Он женат на слабоумной. А его дети дважды проклятые недоумки. Они никогда не будут править этой страной.

Она поправляет свое жемчужное ожерелье и вздергивает нос.

– В парламенте ходят разговоры об изменении церемониального суверенитета.

– Они всегда о чем-то говорят.

– Не сейчас, – резко обрывает она. – Это другое. Они держатся за торговое законодательство, безработица растет, зарплаты падают.

Она стучит по экрану.

– Эти заголовки не помогают. Людей больше волнует еда на столах, в то время как их принц прыгает из одного роскошного отеля в другой. Мы должны дать прессе какой-то позитивный репортаж. Мы должны дать людям праздник. И мы должны показать парламенту, что с нами лучше дружить, или мы будем контролировать их.

Я киваю, соглашаясь. Как глупый мотылек, хлопаю крыльями в сторону пламени.

– А как насчет Дня гордости? Мы могли бы открыть бальный зал для посетителей, устроить парад? – предлагаю я. – Люди любят такие вещи.

– Я думала о кое-чем… большем. О чем-то, что захватит внимание всего мира. Событие века, – произносит она, одновременно постукивая пальцами по подбородку.

Ее глаза блестят, как у палача перед тем, как опустить топор.

И топор опускается.

– Свадьба века.

2

Николас

Все мое тело застыло. И, думаю, органы тоже перестали работать. Мой голос груб, с бессмысленной, нелогичной надеждой я спрашиваю:

– Тетя Мириам снова выходит замуж?

Королева складывает руки на столе. Плохой знак. Это подсказка, говорящая о том, что все, что она решила в своей голове, не сможет разрушить даже ураганный ветер.

– Когда ты был мальчиком, я пообещала твоей матери, что дам тебе возможность выбрать себе жену, как твой отец выбрал ее. Я смотрела и ждала, а сейчас я больше не могу ждать. Твоя семья нуждается в тебе; твоя страна нуждается в тебе. Поэтому ты должен будешь объявить имя своей невесты на пресс-конференции… в конце лета.

Ее заявление шокирует меня, и я вскакиваю на ноги.

– Это всего лишь через пять чертовых месяцев!

Она пожимает плечами.

– Я хотела дать тебе тридцать дней. Ты можешь поблагодарить своего дедушку, он уговорил меня дать тебе больше времени.

Она имеет в виду портрет, висящий напротив нее на стене. Мой дедушка умер десять лет назад.

– Может, вам лучше меньше концентрироваться на моей личной жизни и больше переживать о прессе, которая может узнать, что вы говорите с портретами.

Сейчас ее руки тоже находятся на столе, и она наклоняется ко мне.

– И это один портрет – не хами мне, Ники.

– Ничего не могу поделать, – многозначительно смотрю на нее. – Я учился у лучших.

Она игнорирует этот выпад.

– Я составлю список имен подходящих молодых леди – кого-то ты знаешь, а с кем-то незнаком. Это наш лучший курс действий, если ты не дашь мне повода думать иначе.

И у меня ничего нет. Мое остроумие покидает меня так быстро, что в моей голове остается лишь след от пыли. Потому что договорные отношения – это мудро, она права – королевская свадьба убьет двух зайцев сразу. Но зайцам плевать, что правильно, они просто увидят, как камень полетит в их головы.

– Я не хочу жениться.

Она пожимает плечами.

– Я не виню тебя. Я тоже не хотела надевать тиару королевы Бельвидеры, твоей прапрабабушки на свое двадцатиоднолетие, она была слишком тяжелой. Но мы должны выполнять свой долг. Ты это знаешь. Пришла твоя очередь, принц Николас.

Должно быть, причина в том, что она путает слова «долг» и «дерьмо».

И она приказывает мне не как моя бабушка – она приказывает как моя королева. Вся жизнь в воспитании в себе ответственности и чести, право наследия – все это делает для меня невозможным отказаться.

Мне нужен алкоголь. Прямо, твою мать, сейчас.

– Это все, Ваше Величество?

Она несколько секунд смотрит на меня, затем кивает.

– Это все. Хорошей поездки; мы поговорим об этом снова, когда ты вернешься.

Я встаю, наклоняю свою голову, разворачиваюсь и ухожу. Как только дверь за мной закрывается, я слышу вздох.

– Ох, Эдвард, где мы поступили неверно? Почему все должно быть так сложно?

* * *

Час спустя я вернулся в «Гатри-Хаус», сижу перед камином в гостиной и протягиваю пустой стакан Фергусу для дозаправки. Еще одной.

Это не значит, что я не знал, что от меня ждали, весь мир об этом знал. У меня есть одна работа: передать свою кровь тигра следующему поколению. Зачать наследника, который однажды заменит меня, а я в свою очередь заменю свою бабушку. И буду управлять страной.

До сих пор все это казалось теорией. Когда-нибудь, однажды. Королева здоровее, чем вся конюшня, – в ближайшее время она никуда не денется. Но сейчас… свадьба… то ли еще будет.

– Вот он!

Я могу по пальцам сосчитать людей, которым могу доверять – и Саймон Барристер, 4-й Граф Эллингтон, один из них. Он приветствует меня мужскими объятиями с пылающей улыбкой. И когда я говорю пылающей, я имею в виду в буквальном смысле – его лицо ярко-красного цвета, с корочкой по краям.

– Что, черт возьми, случилось с твоим лицом?

– Чертово карибское солнце ненавидит меня. Независимо от того, сколько солнцезащитного крема я использовал, оно нашло способ спалить меня как щепку! – Он подталкивает меня. – Зато можно креативно провести медовый месяц, если ты понимаешь, что я имею в виду. Мазь от ожогов может быть достаточно скользкой.

Саймон женился в прошлом месяце. Я стоял рядом с ним у алтаря, хотя старался изо всех сил, чтобы он сбежал.

У него большое сердце и великолепный ум, но ему никогда не везло с женщинами.

Медные волосы, молочно-белая кожа и лишний вес, который ни теннис, ни езда на велосипеде не смогли согнать. Но потом появилась Френсис Алкотт. Френни не любит меня, и это взаимно. Она потрясающая – я опишу ее так: темные волосы и глаза, лицо ангела, кожа как у фарфоровой куклы.

Такой, у которой голова внезапно начинает вращаться вокруг шеи перед тем, как она затащит вас под кровать и задушит.

Фергус приносит напиток Саймону, и мы садимся.

– Так, я слышал, Старая Птица отпустила молот брака.

Лед постукивает в моем стакане, когда я выпиваю свой напиток залпом.

– Все так.

– Ты знаешь, как это бывает здесь. У стен есть уши и большие рты. Каков твой план, Ник?

Я поднимаю свой стакан.

– Быстрее напиться, – я пожимаю плечами. – К тому же у меня нет плана.

Я бросаю в него бумажку.

– Она составила список потенциальных невест. Полезных для нее.

Саймон просматривает список.

– Это может быть весело. Ты мог бы провести кастинг, как X-Фактор[2] – «Покажи мне свой двойной-D[3] талант».

Я поворачиваю шею, пытаясь размять образовавшийся узел.

– Более того, мы должны поехать в чертов Нью-Йорк и вернуть обратно Генри.

– Я не понимаю, почему ты не любишь Нью-Йорк – там хорошие шоу, отличная еда, длинноногие модели.

Мои родители возвращались из Нью-Йорка, когда их самолет упал. Это по-детски и глупо, знаю, но что я могу сказать, я злопамятен.

Саймон поднимает руки.

– Подожди, что ты имеешь в виду под «мы должны поехать в чертов Нью-Йорк»?

– Страдания любят компанию. Это значит дорожное путешествие.

К тому же я ценю мнение Саймона. Если бы мы были мафией, он был бы моим консильери[4]. Он смотрит в стакан, будто тот хранит в себе все секреты мира и женщин.

– Френни не обрадуется.

– Подари ей что-нибудь блестящее из магазина.

Семья Саймона владеет «Барристер», крупнейшим универмагом в мире.

– Кроме того, вы только что вместе провели месяц. Ты, должно быть, устал от нее.

Секрет долгих и успешных отношений состоит в частых отлучках. Это сохраняет новизну, веселье – и нет времени для неизбежной скуки и раздражения.

– Нет никаких тайм-аутов в браке, Ник, – посмеивается он. – Ты сам скоро в этом убедишься.

Я указываю на него пальцем.

– Ценю сочувствие.

– Вот для чего я здесь.

Я до дна осушаю стакан. Снова.

– Кстати, я отменил наши планы на ужин. Потерял аппетит. Я сказал службе безопасности, что мы отправляемся в The Horny Goat на всю ночь.

The Horny Goat самое старое деревянное строение в городе. Он расположен в месте, которое раньше было правильно называть дворцовой деревней – дома, окружающие дворец, где жили слуги и солдаты. В те дни The Horny Goat был борделем, сейчас же это паб. Стены кривые и крыша протекает, но это самый лучший чертов паб в стране, насколько я могу судить. Я не знаю, что Макалистер – это владелец – делает, но ни один рассказ не появился обо мне или моем брате после ночи в его пабе.

А некоторые были дикими.

Мы с Саймоном уже в доску пьяные, когда подъезжаем к пабу. Логан Сент-Джеймс, глава моей личной охраны, открывает дверь машины для Саймона и меня, его глаза следуют вниз и вверх по тротуару в поисках опасности или камер.

Внутри пахнет несвежим пивом и сигаретами, но этот запах так приятен, как свежеиспеченные булочки. Потолки низкие, а пол липкий, здесь есть даже караоке и сцена в дальнем углу, где сейчас качается светловолосая девушка, исполняющая новую песню Адель. Мы садимся в баре, и Мег – дочь Макалистера – протирает стойку и сексуально улыбается.

– Добрый вечер, Ваше Высочество.

Саймон получает кивок, но и не менее сексуальную улыбку.

– Лорд Эллингтон.

Потом ее светло-карие глаза возвращаются ко мне.

– Видела вас по телевизору сегодня. Вы хорошо выглядели.

– Спасибо.

Она качает головой.

– Я не знала, что вы любите читать. Забавно, все то время, что я провела в вашей комнате, я не заметила ни одной книги.

Голос Мег эхом отражался от стен моей спальни, она громко стонала. Ее соглашение о неразглашении находится у меня дома в безопасности. Я почти уверен, что оно никогда мне не понадобится, мой первый «разговор» с отцом был не о птичках и пчелах, а о том, как хорошо иметь у себя соглашение о неразглашении, которое тебе никогда не понадобится, чем не иметь то, что может понадобиться.

Я ухмыляюсь.

– Должно быть, ты проглядела их. Когда ты была там, книги тебя не интересовали.

Женщины, живущие от зарплаты до зарплаты, воспринимают отношения на одну-три ночи лучше, чем аристократки. Благородные дамы избалованы, требовательны, они привыкли получать все, что хотят, и, в свою очередь, злопамятны, когда получают отказ. Но девушки, как моя прелестная барменша, привыкли знать, что есть вещи в жизни, которые они не в состоянии получить.

Мег улыбается, тепло и понимающе.

– Что будете сегодня пить? Как обычно?

Не знаю, из-за заполненного ли интервью дня или пинты скотча, которую я выпил, но адреналин проходит через меня, мое сердцебиение ускоряется – и ответ становится таким понятным.

Королева держит меня за яйца, и мне придется прочистить голову для завершения этой мысли, но, несмотря на это, у меня еще есть время.

– Нет, Мег. Я хочу что-нибудь другое, что-нибудь, что я еще не пробовал. Удиви меня.

Если бы вы узнали, что мир, который вы знали – жизнь, которую вы знали, – закончится через пять месяцев, что бы вы сделали?

Конечно, вы бы максимально использовали время, которое у вас осталось. Сделать все, что вы хотели сделать, – все, что вы хотели сделать так давно. Пока есть время.

Ну… что же, похоже, у меня появился план.

3

Оливия

У нормальных людей почти никогда не бывает дней, которые бы полностью изменили всю их жизнь. Я имею в виду, вы знаете хоть кого-нибудь, кто выиграл в лотерею, или был найден голливудским агентом в торговом центре, или унаследовал готовый к переезду, не облагаемый налогом особняк от давно забытой и умершей бабушки?

Я тоже.

Но вот какое дело, когда для редких везунчиков эти дни все-таки приходят, мы их не замечаем, понятия не имеем, что произошло что-то эпичное, монументальное. Меняющее жизнь.

Это уже потом, после того как все вернулось на круги своя или же развалилось на части, мы оглядываемся назад, восстанавливаем в памяти наши шаги и осознаем: вот он тот самый момент, когда жизнь разделилась на до и после.

А потом меняются не только наши жизни. Меняемся мы. Навсегда.

Я должна была бы знать, что день, который изменит мою жизнь, будет из тех самых дней. Дерьмовых.

У нормальных людей их много.

Он начался, когда я открыла глаза на сорок минут позже, чем нужно. Тупой будильник. Кому, черт возьми, надо просыпаться в четыре утра? Никому. Забудьте об автомобилях с автопилотом, Гуглу нужно перенаправить свои силы на разработку самоуправляющихся будильников.

Мой день продолжает свой путь по нисходящей спирали. Я натягиваю рабочую одежду: белую блузку, полинявшую черную юбку, слегка рваные колготки. Собираю непослушные черные кудри в пучок и направляюсь в мини-кухню, не открывая глаз. Я насыпаю себе в миску Cinnamon Toast Crunch – лучший сухой завтрак на свете, но когда я поворачиваюсь взять молоко, мои хлопья за три секунды сжирает наш дьявольский пес Боско.

– Ублюдок!

Я кричу почти шепотом, потому что сестра и отец будут спать еще несколько часов.

Боско был дворнягой и выглядел соответственно. Тело чихуахуа, широко посаженые коричневые глаза мопса, обильная шерсть лысеющего ши-тцу. Он из того вида собак, которые уродливы, но на самом деле милы. Иногда я задаюсь вопросом, не является ли он результатом извращенного собачьего союза. Моя мама нашла его в переулке за нашим кафе, когда он был еще щенком. Тогда он был маленьким голодным существом, в общем, как и сейчас, восемь лет спустя. Клянусь, он бы съел всю еду в доме, если бы мы ему позволили.

Я беру коробку хлопьев, чтобы снова наполнить свою миску, но она оказывается пуста.

– Замечательно, – говорю я воришке.

Он смотрит на меня грустными глазами, когда спрыгивает со столешницы, на которой не должен сидеть. Затем заваливается на бок и подставляет живот, раскаиваясь.

Но я не куплюсь.

– О, вставай. Имей хоть немного достоинства.

После альтернативного завтрака, состоящего из яблока и тоста, я хватаю розовый блестящий поводок Боско, который купила моя сестра, как будто у бедного существа и так не хватает комплексов, и пристегиваю к ошейнику.

Это здание существует с 1920 года, оно было многоквартирным, пока первый этаж не переделали под ресторан, когда на выборах победил Джон Кеннеди. Есть и другой выход, который ведет на кухню кафе, но Боско нельзя там находиться, поэтому я выхожу через главный вход, вниз по узким зеленым ступенькам, которые ведут к тротуару рядом с кафе.

Святые сосульки, как же холодно!

Это один из тех мартовских деньков, которые внезапно наступают после теплых дней, заставляющих поверить, что зима ушла. Ты не успеваешь убрать в коробки свитера, ботинки и зимнее пальто, когда Матушка Природа говорит: «Прости, сосунок» – и кидает в твою задницу холодный ураганище.

Серое небо и ветер, растрепавший мою прическу. У моей бедной блузки, которая имеет только две пуговицы, и те сейчас застегнуты криво, нет шансов.

Она расстегивается.

Прямо перед Питом Мусорщиком-Извращенцем. Мой белый кружевной лифчик практически ничего не скрывает, а соски встречают арктический холод во всей своей заостренной красе.

– Хорошо выглядишь, детка! – орет он с бруклинским акцентом так фальшиво, что, кажется, будто пытается высмеять всех людей, говорящих так. Он облизывается. – Дай мне попробовать эти сладкие дыньки. Я мог бы получить немного теплого молока для утреннего кофе.

Фууу.

Он держится одной рукой за заднюю часть грузовика, а второй трет свою промежность. Господи, ребята, – это мерзко. Если бы это было дешевое порно, то чудесной местью было бы, если бы он случайно упал в мусорный бак, а измельчитель мусора магическим образом включился, разрезая его на части. К сожалению, это всего лишь моя жизнь.

Но я родилась и выросла в Нью-Йорке. Так что есть только одна подходящая реакция.

– Пошел ты в задницу! – кричу я во всю силу своих легких, поднимая обе руки над головой и гордо показываю средние пальцы.

– В твою – в любое время, сладкая!

Пока его грузовик едет вниз по улице, я демонстрирую ему вслед все неприличные жесты, которые знаю. Щелчок большого пальца по зубам, щелчок по подбородку, рога и шлепок по бицепсу, поднятая ладонь с прямыми пальцами, также известная как Итальянский Салют, – точно так же, как это делает бабушка Милли.

Единственной проблемой было, что когда я шлепнула себя по руке, то выронила поводок, и Боско рванул, как вылетевшая прямиком из ада летучая мышь.

Когда я застегиваю блузку и пытаюсь одновременно бежать, то думаю: «Господи, какой же хреновый день. А еще даже нет пяти утра».

Но это была только верхушка чертова говно-айсберга.

* * *

Я пробежала три квартала, прежде чем поймала это маленькое неблагодарное существо. Когда возвращалась обратно, с неба начали падать маленькие снежинки, словно перхоть.

Раньше я очень любила снег. То, как он покрывает землю вокруг бриллиантовым сверкающим слоем, делая все кристально чистым и новым. Превращая фонарные столбы в ледяные скульптуры, а город – в волшебную зимнюю сказку.

Но это было раньше. Когда у меня еще были деньги для оплаты счетов и бизнес процветал. Теперь при виде снега все, о чем я думаю, это как долго будет длиться день и как мало денег мы заработаем, потому что магическим образом исчезнут все клиенты.

Хлопающий звук заставляет меня повернуть голову, чтобы обнаружить бумагу, прилепленную к двери кафе. Мы получили второе уведомление о потере прав выкупа, не считая дюжины телефонных звонков и электронных писем, которые можно описать несколькими словами: «Сука, лучше бы у тебя были мои деньги».

Но у суки ничего нет.

В течение нескольких месяцев я пыталась отправить в банк столько, сколько могла, даже если этого было очень мало. Но когда денег перестало хватать на выплаты нашим сотрудникам и поставщикам, я прекратила.

Отрываю письмо от двери, радуясь, что увидела его раньше, чем кто-то из посетителей. Поднимаюсь наверх, завожу Боско в квартиру и иду на кухню.

Там действительно начинается мой день. Я разжигаю древнюю печь, нагревая ее до четырехсот градусов. Затем надеваю наушники. Моя мама была большим фанатом музыки и фильмов из 80-х. Она говорила, что люди никогда не создадут что-то подобное снова. Когда я была маленькой, я сидела на табуретке здесь, в этой кухне, и наблюдала, как она делает все эти вещи. Она была как художник, создавая один съедобный шедевр за другим, с женскими рок-балладами от Heart, Scandal, Joan Jett, Pat Benatar и Lita Ford, звучащими на заднем фоне. Эти же песни есть и в моем плей-листе, они раздаются из наушников и сейчас.

В Нью-Йорке насчитывается более тысячи кафешек. Чтобы оставаться на плаву и конкурировать с такими большими сетями, как Starbucks и The Coffee Beanery, у семейных магазинчиков должна быть своя фишка, что-то особенное. В «Амелии» – это наши пироги. Сделанные вручную, свежие, по рецептам моей мамы, которые достались ей от бабушки, привезенные с далекой родины.

Но откуда именно, мы точно не знаем. Моя мама всегда называла нашу национальность Heinz[5] – всего понемногу.

Но пироги – это то, что держит нас на плаву, несмотря на то что с каждым днем нас затапливает все сильнее и сильнее. Пока Vixen12 поет о разбитом сердце, я смешиваю все ингредиенты в большой миске, хотя на самом деле она больше похожа на котел. Затем замешиваю липкое тесто. Это довольно хорошая тренировка для мышц предплечья, слабые руки – это не про меня. Как только тесто становится нужной консистенции и однородного цвета, я наклоняю миску и выкатываю гигантский шар на середину покрытой мукой разделочной доски. Я раскатываю его в большой прямоугольник, сначала ладонями, затем скалкой, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы присыпать мукой. Как только тесто становится равномерно тонким, я разрезаю его на шесть ровных частей. Этого будет достаточно для трех пирогов с двойной корочкой, и я успею сделать еще четыре таких захода до открытия. По вторникам, четвергам и субботам я смешиваю обычную начинку из яблок, вишни, черники и персиков с лимонной меренгой, шоколадом и банановым кремом.

Разложив по формам первую партию с двойной корочкой, я мою руки и направляюсь к холодильнику. Откуда я достаю шесть пирогов, которые приготовила вчера, и отправляю их в духовку разогреться до комнатной температуры. Это будут одни из тех пирогов, которые я подам сегодня, они всегда лучше на второй день. Дополнительные двадцать четыре часа дают время впитать хрустящей корочке коричневый сахарно-фруктовый сироп.

Пока они разогреваются, я перехожу к яблокам, чищу и нарезаю их так быстро, словно японский шеф-повар из ресторана хибати[6]. Я неплохо управляюсь с ножом, но загвоздка в том, что нож должен быть хорошо заточен. Нет ничего опаснее тупого лезвия. Если вы хотите лишиться пальца, то это то, что вам нужно.

Я посыпаю яблоки белым и коричневым сахаром, затем корицей и мускатным орехом, все это я кидаю в большую миску, чтобы полностью покрыть кусочки. Мне не нужно читать рецепт или пользоваться мерным стаканом – я могу приготовить пирог с закрытыми глазами.

Это раньше я скрупулезно, не спеша, делала пироги, пряча начинку под рыхлым тестом корочки, продавливала рельеф по краям и красивый узор с помощью вилки.

Сейчас в этом нет ничего расслабляющего. С каждым моим движением усиливается беспокойство, словно сирена полицейской машины воет в голове, что эти пироги не продадутся, а водонагреватель внизу окончательно сломается, и мы окажемся на улице.

Мне кажется, я ощущаю, как морщинки появляются на моем лице так же, как и микроскопические родинки. Я знаю, что за деньги счастье не купишь, но возможность приобрести душевное спокойствие в виде недвижимости сейчас не такая уж и плохая идея.

* * *

Когда толстые, маслянистые пузырьки карамели уменьшаются, я вытаскиваю пироги и ставлю их на прилавок.

В это время на кухню, прыгая по ступенькам, спускается моя сестра. Элли можно описать как гиперактивную личность с длинным блондинистым хвостом… и сейчас она надела серебряные серьги с жемчугом.

– Это мои сережки? – спрашиваю я.

Стащив из миски чернику, она подбрасывает ее и ловит ртом.

– Mi casa es su casa[7]. Технически это наши серьги.

– Но они лежали в шкатулке в моей комнате!

Это единственные серьги, которые не окисляются в моих ушах, делая мочки зеленого цвета.

– Пф. Ты же не носишь их. Тебе даже некуда в них пойти, Ливви.

Она не старается быть сучкой, просто ей семнадцать, так что это неизбежно.

– И жемчуг любит, когда его носят – это факт. Если очень долго хранить его в темной коробке, он теряет свой блеск и тускнеет.

Она всегда говорит странные факты, которые никто, кроме Jeopardy![8], не понимает. Элли действительно очень умная, а это значит: углубленная школьная программа, Национальное Почетное Общество[9], досрочное поступление в университет Нью-Йорка. Но книжные знания и здравый смысл – это две разные вещи. Кроме того, что она умеет запускать стиральную машинку, я не думаю, что сестра действительно понимает, как устроен реальный мир.

Она проскальзывает в рукава поношенного зимнего пальто и натягивает вязаную шапку на голову.

– Я пойду, у меня тест по математике на первом уроке.

Элли выбегает через черный ход, когда Марти, наш официант, посудомойка, вышибала и непревзойденный ремонтник в одном лице, заходит через него.

– Кто, твою мать, забыл сказать зиме, что она закончилась? – Он стряхивает белые хлопья со своих кудрявых черных волос, качая головой, как собака после купания. И теперь стена возле него становится в белую точку.

Марти вешает свое пальто на крючок, пока я наполняю первый фильтр кофемашины свежим молотым кофе.

– Лив, ты ведь знаешь, что я люблю тебя, как младшую сестренку, которую всегда хотел бы иметь.

– У тебя она уже есть.

На самом деле у него их три, тройняшки Биббиди, Боббиди и Бу. Мама Марти была все еще под кайфом от обезболивающего, когда заполняла свидетельства о рождении, врачи немного напутали с дозировкой во время родов. А отец, раввин из Квинса, решил не спорить с женщиной, из которой только что извлекли «массу, эквивалентную трем арбузам».

– Ты не выводишь меня так, как это делают они. И по причине, что я люблю тебя, должен сказать, что ты выглядишь, как будто только что вылезла из помойки, а не из кровати.

То, что жаждет услышать любая девушка.

– Утро было тяжелое. Я проспала.

– Тебе нужен отпуск. Или хотя бы выходной. Тебе стоило бы пропустить стаканчик и отдохнуть. Я посетил вчера новый бар в Челси и познакомился там с потрясающим парнем. Глаза Мэтта Бомера и улыбка Шемара Мура, – он поиграл своими бровями. – Мы должны сходить туда сегодня вместе.

Я передаю ему фильтр, когда грузовик заезжает в переулок. Следующие двадцать минут я ругаюсь с толстошеим качком, потому что не собираюсь платить за чертов заплесневелый Даниш[10], который он пытается мне всучить.

А день становится все лучше и лучше.

Я включаю освещение на улице и переворачиваю табличку, меняя «ЗАКРЫТО» на «ОТКРЫТО» ровно в шесть тридцать. По привычке поворачиваю замок на двери, он сломан уже несколько месяцев. У меня не было возможности купить и поставить новый.

Поначалу снег не выглядит такой уж катастрофой, мы готовим кофе навынос для людей, спешащих на работу. Также к нам заглядывает миссис Мак-Гиллакути, девяностолетняя женщина, которая живет двумя кварталами ниже по улице, и ежедневная прогулка до кафе для нее что-то вроде утренней зарядки.

Но к девяти часам телевизор создает фоновый шум, пока мы с Марти наблюдаем в окно, как снегопад превращается в снежную бурю века. Нет даже «слабого пульса клиентов», так я это называю.

– Предчувствую генеральную уборку холодильника и кладовой, а еще мытье печи, ты со мной?

Мы также в состоянии получать удовольствие от выполнения дел по хозяйству.

Марти поднимает свою кофейную кружку и говорит:

– Показывай дорогу, подруга.

* * *

Я отправила Марти домой в полдень. Было объявлено чрезвычайное положение, по дорогам могут передвигаться только служебные транспортные средства. Элли врывается в магазин, словно вихрь, радуясь, что школа сегодня закончилась раньше, и сразу же убегает обратно, чтобы переждать непогоду в гостях у своей подруги. Несколько покупателей заглядывали в течение дня, закупаясь пирогами на время бури.

В шесть я погружаюсь в работу над счетами, а это означает – разобраться с документами, гроссбухами и предупреждениями из банка. Разложив их на столе перед собой, начинаю просматривать все эти бумажки. Цену на сахар подняли – засранцы. Кофе подорожал – ублюдки. Я отказываюсь экономить на фруктах. Еженедельно отправляю Марти на ферму Максвелл – они выращивают лучшую продукцию во всем штате.

К девяти тридцати мои глаза начинают слипаться от усталости, и я, так и не закончив, решаю закругляться.

Возвращаюсь на кухню и убираю в холодильник пирог, завернутый в полиэтиленовую пленку. Я слышу звон колокольчика над дверью, затем улавливаю голоса двух мужчин, которые, заходя, ругаются между собой.

– Мои пальцы чертовски замерзли. Надеюсь, я не заработал обморожение, ведь мои пальчики – это то, что так любит Френни, она говорит, что это ее третья любимая часть меня.

– Твой банковский счет – это ее первая, вторая и третья любимые части тебя. И напрасно ты кряхтишь, как старуха. Мы не так уж и долго гуляли.

Голос второго парня привлекает мое внимание. У них обоих есть акцент, но его голос звучит глубже и мягче. Его слова словно обволакивают, такое чувство, будто ты погружаешься в теплую ванну после долгого дня, это дарит расслабление и блаженство.

Я захожу в зал через кухонную дверь. О боже, у меня сейчас потекут слюнки.

Он одет в смокинг, черный галстук развязан и небрежно свисает с его шеи, две верхние пуговицы белоснежной рубашки расстегнуты и дают обзор на небольшую часть загорелой груди, в основном скрытой под материей. Смокинг сидит на нем в обтяжку, щедро демонстрируя рельеф мощных и упругих мышц под ним. Его волевой подбородок будто выточен из мрамора. Мощная челюсть, высокие скулы, за которые убила бы модель с обложки GQ. Прямой нос и прекрасный рот, созданный, чтобы шептать темные, грязные вещи. Мужественные брови над серо-зелеными глазами, довольно редкий цвет морского стекла на солнце, обрамленные длинными угольно-черными ресницами. Его волосы темные и густые, несколько прядей упали на лоб, придавая ему легкий и одновременно раздраженный вид пофигиста.

– Привет.

– Ну… привет. – Уголки его губ немного приподнимаются. И это выглядит многообещающе.

Мужчина рядом с ним, рыжеволосый, немного пухлый, со сверкающими светло-голубыми глазами, говорит:

– Пожалуйста, скажите, что у вас есть горячий чай и вы спасете меня.

– Да, у нас есть чай, и для вас он будет стоить всего лишь 2 доллара 25 центов.

– Я вас обожаю, вы официально мой самый любимый человек.

Они выбирают столик возле стены, брюнет передвигается с такой уверенностью, как будто владеет этим местом, да что там, так, будто он владеет всем миром. Он садится на стул, откидывается на спинку, колени разведены, а его глаза уставились на меня так внимательно, что кажется, парень видит меня насквозь.

– А вы не присядете? – спрашиваю я у двух мужчин в черных костюмах, стоящих по обе стороны от входной двери. Я готова поставить свои чаевые на то, что это телохранители. Я видела достаточно богатых и популярных людей в городе, чтобы с легкостью вычислить их, хотя эти парни выглядят моложе.

– Нет, будем только мы, – отвечает мне брюнет.

Интересно, кто он. Может быть, сын богатого иностранного инвестора? Или актер, у него имеется и красивое тело, и лицо для этого. И его энергетика. Это что-то непередаваемое, этот парень как будто говорит: «Обрати внимание, уверен, ты хочешь меня запомнить».

– Вы, ребята, довольно смелые, чтобы гулять в такую погоду, – с этими словами я кладу на стол два меню.

– Или глупые, – ворчит рыжий.

– Это я вытащил его, – говорит брюнет, в словах проскальзывает издевка, – улицы пусты, только сейчас я могу спокойно прогуляться.

Его голос заговорщицки понижается:

– Они выпускают меня из клетки всего несколько раз в год.

Я без понятия, что это значит, но эти слова, услышанные от него, самая захватывающая вещь, которая случилась со мной за весь день. Черт, это убого.

Рыжеволосый изучает меню.

– Что у вас тут есть особенного?

– Наши пироги.

– Пироги?

Я постукиваю карандашом по своему блокноту.

– Я сама их готовлю. Они лучшие в городе.

Брюнет мурлычет:

– Расскажи мне больше о своем великолепном пироге. Он настолько вкусный?

– Да.

– Сочный?

Я закатываю глаза.

– Прибереги это.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, оставь эти намеки, связанные с пирогами. – Мой голос понижается, и я повторяю мерзкие слова, которое слышала уже не один раз: – Подай мне твой пирожочек, и я буду есть его всю ночь, детка.

Он смеется, этот звук даже лучше, чем его голос.

– А что насчет твоих губ?

Я смотрю в его глаза.

– А что насчет них?

– Они так сладко выглядят. На вкус они такие же, как и на вид? Уверен, что да.

У меня пересыхает во рту, а остроумный ответ теряется где-то на полпути.

– Не обращайте внимания на этот «жалкий бардак», – говорит рыжий, – Он напивается уже третий день подряд.

«Жалкий бардак», поднимая серебряную фляжку, дополняет:

– И я на пути к четвертому.

На мою долю выпало видеть немало пьяных в стельку парней из братства после вечеринки. И должна сказать, этот парень хорошо все скрывает.

Рыжий закрывает меню.

– Я бы хотел чай и вишневый пирог. И персиковый. И, черт возьми, дайте мне также черничный, говорят, в этом сезоне он моден.

Его друг фыркает себе под нос.

Я поворачиваюсь к нему.

– Яблочный, – тихо говорит он, заставив звучать безобидное слово невероятно сексуально. У меня тянет в животе, как у героини романтического фильма «Легенды осени», когда она увидела героя Брэда Питта, скачущего к ней верхом на лошади.

Либо у него есть встроенное в голосовые связки устройство, вызывающее вожделение, либо мне срочно нужно перепихнуться. Ох, кого я обманываю, конечно же, мне нужно перепихнуться. Я потеряла свою девственность, когда мне было семнадцать, с моим парнем из средней школы. С тех пор, после Джека, у меня никого не было, я не удивлюсь, если моя плева восстановилась заново. Я не фанат интрижек на одну ночь, но у кого есть время для отношений? Точно не у меня.

У рыжеволосого звонит телефон, и он отвечает по громкой связи, я могу слышать разговор из кухни, где готовлю их заказ.

– Привет, милый! Мне кажется, прошла уже целая вечность с нашего последнего разговора, и я боялась, что усну, когда ты позвонишь, поэтому и решила набрать тебя сама.

У говорящей по телефону женщины также есть акцент, она тарахтит очень быстро и звучит довольно бодро.

– Сколько энергетиков ты выпила, Френни?

– Три, и чувствую себя прекрасно! Я собираюсь принять ванну с пеной, и, помня, как сильно ты любишь меня в пузырьках, предлагаю перейти на FaceTime, чтобы ты мог наблюдать за мной!

– Пожалуйста, не надо, – с сарказмом звучит чувственный голос.

– Это кто, Николас, Саймон?

– Да, он здесь со мной. Мы решили перекусить.

– Черт, я думала ты один. С купанием придется повременить. Кстати, я сшила тебе две новые рубашки, должна сказать, они чудесно получились. Не могу дождаться, когда же ты их наконец-то увидишь!

Саймон пожимает плечами, объясняя ее слова своему другу:

– Шитье – ее хобби. Она любит делать новую одежду для меня.

В ответ брюнет спрашивает:

– Она может сшить себе кляп?

Френни, которая, видимо, все слышит, кричит из трубки:

– Отвали, Ники!

После того как Саймон заканчивает разговор, обещая принять ванну с ней вместе, когда вернется в номер, мужчины продолжают беседу, но теперь уже намного тише. Я успеваю застать конец разговора, когда возвращаюсь из кухни с чашкой чая и тарелками с пирогами.

– …узнал трудный путь. Все продается и все имеет цену.

– Боже, да ты просто очаровательный клубок света, когда напьешься, жаль, что не так часто злоупотребляешь спиртными напитками.

В голосе Саймона слышится сарказм.

Я чувствую, как эти серо-зеленые глаза наблюдают за мной, пока я расставляю тарелки на столе. Теперь, когда я узнала, как его зовут, он как будто стал еще сексуальнее. Николас – красивое имя.

– А ты что думаешь, голубка? – спрашивает он, обращаясь ко мне.

Я ставлю перед ним заказ, в это время Саймон уже копается в своем черничном пироге.

– Что думаю о чем?

– У нас только что был спор. Я считаю, что все и всех можно купить за правильную цену. Что ты думаешь по этому поводу?

Было время, когда я была моложе, глупее и намного наивнее, как Элли сейчас, и тогда бы я сказала «нет». Но в реальном мире идеализм – это первое, что нужно отпустить.

– Я согласна. Деньги решают все.

– Черт возьми, теперь вы оба меня удручаете, – говорит Саймон, – мне, возможно, понадобится еще один кусочек пирога.

По лицу Николаса медленно расползается великолепная улыбка. Она странно влияет на меня, делая голову легкой, а колени – ватными. У него есть ямочки, и как я раньше их не заметила? Они являются одним из атрибутов его чертовской сексуальности, добавляют игривости, мальчишеской красоты к его уже и без того сокрушительному облику.

– Я рад, что ты сказала это, сладкая.

И я нахожусь в наносекундах от того, чтобы захихикать как дура. До тех пор, пока этот голос, который я с радостью буду слушать, даже если он просто зачитает телефонный справочник, не останавливает меня:

– Десять тысяч долларов.

Я склоняю голову в немом вопросе.

Он уточняет:

– Проведи ночь со мной, и я заплачу тебе десять тысяч долларов.

– Сделать… что? – я смеюсь, потому что он шутит, ведь так?

– Есть большая пустая кровать. Давай попробуем и посмотрим, что произойдет.

Я перевожу взгляд от него к Саймону, потом к двум парням у двери.

– Это шутка?

Он делает еще один глоток из своей фляжки.

– Я никогда не шучу по поводу денег или секса.

– Ты хочешь заплатить мне десять тысяч долларов, чтобы я переспала с тобой?

– Более одного раза в десятках разных позах. Я мог бы, – он делает в воздухе пальцами кавычки, – поухаживать за тобой, но это займет время. – Он постукивает по своим часам. «Ролекс», бриллианты и платина, цена около 130 000 долларов. – А у меня его ничтожно мало.

Я фыркаю, отходя от шока.

– Я не буду спать с тобой за деньги.

– Почему нет?

– Потому что я не проститутка.

– Конечно, нет. Но ты молода и красива, я привлекателен и богат. И вот вопрос: почему мы с тобой до сих пор не трахнулись?

Это сильный аргумент.

Подождите. О нет, это не так. Это плохой аргумент. Плохой, грязный, дикий!

Николасу, кажется, нравится наблюдать за моим смущением и агонией.

И, боже мой, я действительно обдумываю это. Я анализирую и прокручиваю в памяти его слова, снова и снова, вплоть до мельчайших подробностей. Но шутки в сторону, я не тот тип девушек, которые пойдут на что-либо подобное в реальной жизни.

– Нет.

– Нет? – он выглядит по-настоящему шокированным и разочарованным.

– Нет, – повторяю я. – Это будет неправильно.

Он потирает большим пальцем нижнюю губу, оценивая меня. Кстати, насчет оценивания, у него красивые пальцы. Длинные, прямые с чистыми ухоженными ногтями. В моей голове звучит голос доктора Сьюза: «Ох, по каким же местам могли бы пройтись эти пальцы».

Господи, со мной что-то не так.

– У тебя есть парень?

– Нет.

– Ты лесбиянка?

– Нет.

– Тогда это будет самая правильная вещь, которую ты когда-либо сделаешь.

Я поднимаю подбородок и скрещиваю руки на груди в защитном жесте.

– Мое достоинство не продается.

Николас наклоняется вперед, поедая меня глазами.

– Моему члену не нужно твое достоинство, милая. Напротив, я хочу поместить его как можно глубже в тебя.

– У тебя на все есть ответ?

– Вот мой ответ на это – двадцать тысяч долларов.

Черт возьми! Моя нижняя челюсть сейчас находится где-то в районе пола.

Эти великолепные глубокие глаза пристально смотрят в мои, завлекая поддаться искушению.

– Ты не пожалеешь об этом, клянусь.

И сейчас мысли о деньгах, о таком огромном количестве наличных, затмевают мысли о сексе. Я думаю о том, куда бы я могла потратить все эти деньги – починить водонагреватель, внести ипотечный платеж, отложить финансы на второй семестр Элли. Боже, это так заманчиво.

Но когда деньги закончатся, а это произойдет быстро, мое отражение в зеркале никуда не денется.

И я буду смотреть на него ежедневно.

– Я думаю, мы оба ошиблись, – говорю я, пожимая плечами. – У некоторых вещей нет цены, и они не продаются, вообще.

Саймон хлопает в ладоши.

– Отлично, солнышко. Оптимизм снова побеждает. Этот пирог изумительный, кстати, ты вроде говорила, что печешь их сама, да? Тебе нужно написать кулинарную книгу.

Я не отвечаю ему. Николас все еще удерживает мой взгляд, и я не могу ничего поделать.

– Или, может, я пытаюсь купить неправильную вещь. Иногда корову нельзя продать, но молоко будет стоить свою цену.

Хорошо, теперь видно, что он действительно пьян, потому что сказанное не имеет никакого смысла.

– Что ты хочешь этим сказать?

Он смеется.

– Что насчет поцелуя?

Мое дыхание вырывается из легких с громким свистом. И то, что он говорит после, заставляет меня вдохнуть поглубже.

– Если в скором времени я не попробую твои губы на вкус, то сойду с ума.

Я никогда не задумывалась о своих губах. Они красивые, наверное, от природы пухлые и розовые, я увлажняю их бальзамом с малиновым вкусом, иногда с маслом ши, пару раз в день.

– Пять тысяч долларов.

Я бы поцеловала его и бесплатно. Но есть что-то захватывающее, почти лестное, в ненормальном, извращенном смысле, то, как именно он делает эти предложения. Потому что он хочет этого достаточно сильно, чтобы заплатить.

– Пять тысяч долларов? За поцелуй?

– Так я и сказал.

– С языком?

– Без него это уже не настоящий поцелуй.

Я колеблюсь всего несколько мгновений. Но этого оказывается достаточно для Николаса, чтобы все испортить.

– Просто скажи «да», детка. Очевидно, что ты нуждаешься в деньгах.

Я ахаю, прежде чем успеваю себя остановить. Не думала, что какие-то несколько слов от совершенно незнакомого человека могут так ранить. Какого хрена!

Во мне бушует буря разнообразных эмоций, унижение от того, что мои проблемы кинули мне в лицо, разочарование, что этот мужчина, этот великолепный, соблазнительный мужчина, думает, что я нуждаюсь в благотворительности. В мгновение ока я окидываю взглядом кафе: потрескавшаяся краска, сломанный замок, изношенные стулья и потертые шторы, которые перестали выглядеть нормально еще годы назад.

– Ради всего святого, Николас, – с укором говорит Саймон.

Но он просто смотрит на меня в ожидании, эти наглые глаза светятся от предвкушения. Поэтому я даю ему то, что он так ждет.

– Руки под стол, – приказываю я.

Он улыбается шире, убирает свою фляжку в карман и делает то, что я ему сказала.

– Закрой глаза.

– Мне нравятся женщины, которые не боятся брать инициативу в свои руки.

– Заткнись.

Он сказал уже достаточно.

Я наклоняюсь, мои глаза все это время остаются открытыми, запоминаю каждую черточку его лица и чувствую теплое дыхание на своей щеке. Так близко, что я могу видеть тень щетины на его подбородке, и на секунду я представляю, как она будет царапать кожу моего живота, бедер и всего остального.

Затем в одно движение я поднимаю его тарелку и впечатываю яблочный пирог в его тупую, смазливую мордашку.

– Поцелуй это, мудак.

Я выпрямляюсь и кладу чек на стол.

– Ваш счет, деньги оставьте на столе. Дверь там, используйте ее, прежде чем я вернусь обратно с бейсбольной битой и покажу вам, почему меня называют Малышка Рут[11].

Я не оглядываюсь, когда иду в сторону кухни, но я слышу бормотание:

– Вкусный пирог.

И если я не знала этого раньше, теперь я точно уверена: мужики – козлы.

4

Николас

В замке Анторп есть стена, на которой представлены виды оружия, используемые королевской семьей на протяжении веков. Мечи, сабли, кинжалы, на некоторых даже сохранилась кровь. Одним из таких оружий является цеп, многие знают его как шар и цепь, дубинка в два фута с цепью и прицепленным к ней шаром с шипами. Эта громоздкая булава, очень редко использовавшаяся в бою из-за опасности, которую она представляет не только для владельца, но и для окружающих, была нашей гордостью. Когда ее использовали, она приносила смертельный ущерб, шипы пробивали доспехи врага, врезаясь в грудь и разбивая черепа.

Цеп – это первое о чем я думаю, когда продираю свои глаза, потому что чувствую себя так, будто один такой прилетел мне в голову. Яркий луч света проникает сквозь жалюзи в темную комнату, вызывая агонию в моих глазах. Я начинаю стонать, и в следующий момент дверь открывается, и затемненный силуэт Саймона вваливается из зала.

– Ты жив? Некоторое время я был не уверен.

– Спасибо за беспокойство, – выговариваю я.

Очень громко. Даже тихие слова раздаются в моей голове подобно шрапнели. Я пытаюсь снова, в этот раз мягче.

– Какого черта, ты позволил мне напиться прошлой ночью?

Саймон безжалостно смеется.

– Позволил? Да ты нажираешься с момента попойки в The Horny Goat. Водка безо льда. Варвар.

Никогда снова. Клянусь своей печенью, если она выдержит, я стану добрее, умнее с этого момента.

И тут я вспоминаю мероприятие вчера вечером по сбору средств для поддержки королевской благотворительности.

– Вел ли я себя по-идиотски на вчерашнем вечере?

– Нет, ты был очень сдержан. Тих и отчужден. Я оказался единственным, кто мог по тебе сказать, что ты был счастливчиком, потому что все еще стоял.

Отлично. По крайней мере, не придется волноваться об этом.

Я тру виски.

– Прошлой ночью мне приснился странный сон.

– Летающие розовые слоники и Фергус в балетной пачке? Это всегда меня беспокоило.

Я смеюсь – не самая умная вещь: боль отражается в моих костях.

– Нет, – говорю ему тихо. – Мне приснилась мама.

– Ох?

– Она… ругала меня. Она была очень раздражена. Она даже дергала меня за волосы на затылке. Помнишь, как она делала это, когда мы плохо себя вели на публике?

– Я помню, – голос Саймона пронизан ностальгией. – Пока Генри не испортил для нее все перед прессой, когда закричал: «Ох, зачем ты таскаешь меня за волосы, мам?»

Несмотря на дискомфорт, я снова смеюсь.

– Почему она ругала тебя? Ты знаешь?

– Она сказала… она сказала, я заставил ангела плакать, – я закрываю рукой лицо от света.

– Ну, она выглядела как ангел, и ее пироги – райские. Я не видел слез, но ты наверняка обидел ее.

Я убираю руку и сажусь.

– О чем ты?

– Официантка, – объясняет Саймон. – Из кофейни, в которую мы зашли после того, как ты вытащил меня в город, потому что хотел прогуляться без вспышек камер и фанаток. Разве ты не помнишь?

Картинки вспыхивают в моей голове. Я останавливаюсь на одной – звук опечаленных вздохов, темно-голубые глаза цвета неба в сумерках, сражающиеся со слезами.

– Это… это было реально?

– Да, ты задница, это было реально. Ты предложил ей двадцать тысяч долларов за шуры-муры. Она тебе отказала. Умная девочка.

Я пробегаю пальцами по подбородку, чувствуя сухую крошку и гранулы сахара. Сладкий вкус яблок задерживается на моем языке. И все разом возвращается ко мне, каждое слово.

– Черт возьми, эта история уже в газетах?

Я даже могу увидеть заголовок:

«ЖАЛКИЙ ПРИНЦ ПОКОРЯЕТ НЬЮ-ЙОРК».

– Нет. Ни слова, – Саймон проверяет свои часы. – Сейчас половина третьего дня, поэтому, скорее всего, ты в безопасности. Если бы птичка начала петь, я думаю, это бы уже просочилось.

– Это облегчение, я думаю.

И все же… то ли это сон, то ли мое поведение, сожаление поднимается вокруг меня, словно пар. Оно просачивается внутрь с каждым вздохом, цепляясь за легкие.

– Снег все еще продолжает идти. Адский шторм. Поэтому ты можешь спокойно отсыпаться; сегодня мы никуда не поедем.

– Отличная идея, – шучу я, уже засыпая, с мыслями о вкусных сочных губах и темных волосах.

* * *

Рано утром следующего дня я чувствую себя человеком, но все еще с туманом в голове. У меня встреча за городом с руководителями военной благотворительной организации, и мы должны закончить ее до захода солнца. Чем раньше мы приедем на место, тем менее вероятно, что там будет толпа, приветствующая нас. К счастью, этот отвратительный снег наконец закончился, и если есть одна вещь, за которую я ценю этот город, – это то, что, несмотря ни на какую катастрофу, он продолжает работать. Хоть дороги и сносные, Логан меняет лимузин на внедорожник. На заднем сиденье я расправляю свой галстук и поправляю запонки, когда Саймон говорит о том, что не против бы выпить чая и съесть кусочек – или два – пирога.

Я искал повод, чтобы вернуться, не то чтобы мне нужно было оправдание. Потому что не могу перестать думать о хорошенькой официантке и как я себя с ней вел. После моего кивка Саймон дает Логану направление, и спустя несколько минут мы подъезжаем к главному входу «Амелии». Фонарь все еще горит, а улицы пусты, но дверь открыта, поэтому мы вошли внутрь, дверной колокольчик прозвенел над нашими головами.

Здесь тихо. Я не сажусь, а стою посередине зала среди столов.

– Мы закрыты, – говорит девушка, выходя через дверь. И тут ее голова дергается, когда она останавливается. – О, это ты.

Она выглядит еще красивее, чем я запомнил, чем мне снилось. Нежные, цвета полуночи, локоны обрамляют лицо, которое стоит высечь в статуе и выставить в музее, с потрясающе темно-сапфировыми глазами, которые должны быть увековечены в масле и мягкой акварели. Если Елена Троянская подняла тысячи кораблей, то эта девушка могла заставить встать тысячи членов.

Она красиво сложена, ее макушка достает мне только до подбородка, но фантастически соблазнительна. Великолепная полная грудь, которая натягивает пуговицы на белой неглаженой блузке, стройные бедра, сужающиеся к тонкой талии, я мог бы обернуть руки вокруг нее, и стройные ноги, заключенные в черные прозрачные колготки, завершают картину.

Незнакомая тревога шипит, как сода в моем кишечнике.

– Дверь была открыта, – объясняю я.

– Она сломана.

Логан щелкает в замке. Безопасность – его жизнь, так что сломанный замок будет раздражать беднягу, как последний пазл в головоломке.

– Что тебе нужно?

Она и понятия не имеет, кто я. Это заметно по оборонительной позе и обвинительных нотках в ее голосе. Некоторые женщины пытаются притвориться, что не знают меня, но я всегда могу сказать правду. Ее невежество весьма… захватывающе. Нет никаких ожиданий, никаких скрытых мотивов, нет причин притворяться, все, что она видит, она это получает. И все, что она видит, это я.

Мое горло вдруг пересыхает. Я глотаю, но это сложно.

– Ну, он отчаянно нуждается в пироге, – я указываю на Саймона. – А я… хочу принести извинения за тот вечер. Обычно я так не поступаю. Я был немного навеселе…

– По моему опыту, пьяные люди не будут делать тех вещей, которые не сделали бы трезвыми.

– Нет, ты права. Я бы подумал обо всех этих вещах, но я никогда бы не сказал их вслух. – Я медленно приближаюсь. – И если бы я был трезв… моя ставка была бы выше.

Она скрещивает свои руки.

– Ты пытаешься быть милым?

– Нет. Я не пытаюсь… это просто происходит.

Она хмурит брови, будто не может решить, злиться ли ей или смеяться. Я чувствую, как улыбаюсь.

– Как тебя зовут? Я не знаю, спрашивал ли раньше.

– Нет, не спрашивал. Лив.

– Странное имя. Ты болела, когда была ребенком? Я имею в виду Лив[12], потому что твои родители надеялись, что ты выживешь или они тебя просто не любили?

Ее губы складываются так, словно она пытается сдержать улыбку. И все-таки улыбка побеждает.

– Лив, Ливви – сокращенное от Оливия. Оливия Хэммонд.

– А, – я медленно киваю, – красивое имя. Подходит намного лучше.

Я не могу отвести от нее глаз. Не хочу ни в малейшей степени.

– Что ж, Оливия, я сожалею о своем поведении, когда мы впервые встретились, и я надеюсь, ты примешь мои извинения.

Черты ее лица слегка искривляются, на долю секунды, но я замечаю это. Она подходит к столу и начинает суетиться с упаковкой пирога.

– Без разницы. Я пережила это. Твои слова все равно были правдой. Это довольно очевидно, что мне нужны деньги.

Самоунижение в ее голосе и осознание того, что это из-за меня, делает мой голос резким.

– Оливия.

Она поднимает голову, смотря на меня. И мой тон смягчается.

– Мне жаль. Правда.

Эти темно-синие глаза пристально смотрят в мои несколько секунд, прежде чем она мягко говорит:

– Хорошо.

– Хорошо, – мягко возвращаю я.

Затем она моргает и передает пирог Саймону.

– Вы можете взять этот, ему два дня, поэтому я не буду его продавать. Он может быть немного суховат, но это за счет заведения.

Саймон улыбается, как волк, которому только что передали раненую овцу.

– Девочка, ты действительно ангел.

– Можно ли ему вилку? – спрашиваю я. – Я не хотел бы слушать урчание его живота всю дорогу.

Ухмыляясь, она протягивает вилку.

И я хочу выиграть джекпот.

– Не хотела бы ты как-нибудь выпить кофе, Оливия? Со мной?

Прошло достаточно времени, когда я приглашал женщину на настоящее свидание. Это странно, волнующе и одновременно нервно.

– Я не люблю кофе. Никогда не пила его.

Мои глаза осматривают комнату.

– Ты работаешь в кофейне.

– Точно.

Я киваю.

– Хм, я понимаю твою мысль. Тогда это будет ужин. Ты свободна сегодня вечером? Я могу забрать тебя на обратном пути.

Она нервно смеется.

– Я думала, у тебя нет времени, – она делает пальцами кавычки, – «на ухаживания»?

– Некоторые вещи достойны, чтобы потратить время на них.

Это застает ее врасплох, от чего она заикается.

– Хорошо, я… не хожу… на свидания.

– Боже, почему? – в ужасе спрашиваю я. – Это чертов грех.

– Грех?

– Ты потрясающая, очевидно умная, ты должна часто ходить на свидания, предпочтительно с человеком, который знает, как это делается. – Я кладу руку на грудь. – По совпадению, я делаю это фантастически. Каковы шансы?

Она смеется, легко и заливисто. И это ощущается, будто я достиг последнего пика горы. Удовлетворенно. Больше, чем победа. Прежде чем она успевает ответить, рядом с ней появляется пушистая головная боль на четырех лапах, которая тявкает и рычит.

– Элли! – кричит она через плечо. – Боско не должно здесь быть!

– Что это? – спрашиваю я.

– Это моя собака.

– Нет. Нет, у меня есть собаки. Собаки произошли от волков. А это произошло от крысы, – я смотрю на мелкого пса. – От уродливой крысы.

Она поднимает маленького монстра на руки.

– Не оскорбляй мою собаку.

– И не пытаюсь, просто говорю правду.

В этот раз. И это чертовски великолепно.

Но лай должен прекратиться. Я устанавливаю контакт с маленькими бусинами-глазками и щелкаю пальцами, приказывая:

– Цыц!

И благословенная тишина заполняет пространство.

Оливия переводит взгляд от меня к животному.

– Как… как ты это сделал?

– Собаки стадные животные; они следуют за лидером. Этот малый достаточно умен, чтобы признать его во мне. – Я подхожу ближе к ней, обнаруживая чистый, прекрасный аромат, похожий на свежий мед. – Давай посмотрим, сработает ли это с тобой, – я щелкаю пальцами. – Ужин.

Она вздыхает, раздражаясь, но все же забавляясь против своей воли.

– Я не собака.

Мои глаза, которые видели грязные, извращенные вещи, скользят по каждому красивому дюйму ее тела.

– Нет… определенно нет.

Ее щеки краснеют, делая глаза почти фиалковыми. Это прекрасно.

Но затем в комнату запрыгивает другой шар, маленькая блондинка, закутанная в пушистый халат и в тапках с Губкой Бобом.

– О-ооо, да… школу снова закрыли, – она изображает пение группы The Whip. – Ох-ох…

Пока не замечает нас, затем она замирает.

И эта девушка определенно знает, кто я.

– Хиии. Уау. – Она указывает на Логана и говорит тонким, пристыженным голосом: – Мне нравится ваш галстук.

Он смотрит на галстук, о котором идет речь, а после кивает в знак благодарности.

Она выглядит так, будто хочет провалиться сквозь землю. Но вместо этого она забирает собаку у Оливии и признается приглушенным голосом:

– А сейчас я пойду повешусь в своем шкафу.

Когда она уходит, я спрашиваю:

– Она шутит?

– Ей семнадцать. Все зависит от дня недели.

После Оливия вытирает свои маленькие ручки о юбку.

– Ну, было весело. Спасибо, что заглянули. – Она машет Саймону. – Наслаждайся пирогом.

Он уже. Он улыбается, полным ртом персиков.

– Увидимся… я думаю, – говорит она мне.

Я делаю шаг и беру ее теплую ручку в свою, прежде чем оставить поцелуй на костяшках пальцев.

– Рассчитывай на это, дорогая.

5

Оливия

«Рассчитывай на это, дорогая».

Ух. Что, черт возьми, это было? Поднимаясь в квартиру, я чувствую себя как мартини Джеймса Бонда, взболтанной, а также и смешанной.

Большинство парней, которых я знаю, и Джек в том числе, спокойные, непринужденные. Пассивные. Что бы ты хотела сделать сегодня вечером? Не знаю, а что ты хочешь? Не знаю.

Но Николас… другой. Решительный. Мужчина. Мужчина, который готов слушать. Увидев его трезвым, я могу заметить разницу. Это видно в том, как он себя ведет: широкие плечи отведены назад, спина прямая, его присутствие почти как гравитация, все притягивается на его орбиту, заставляя вас хотеть, чтобы он захотел вас.

Господи, даже Боско слушает этого парня, что, безусловно, превращает его в маленького предателя, но я понимаю.

Это было чертовски горячо. Я до сих пор могу чувствовать прикосновение его губ к тыльной стороне моей ладони. Кто так делает, целует женщине руку? Ни один из тех, кого я знаю, это уж точно. На месте, которое он поцеловал, чувствуется тепло и покалывание. Он меня заклеймил, но не раскаленным, грубым, мучительным способом, который показывают на кабельных телевизионных шоу. А в хорошем смысле заклеймил. Отметил.

– Ты знаешь, кто это был? – вскрикивает Элли, практически схватив меня в гостиной.

– Шшш! Папа спит.

Она спрашивает снова, в этот раз шепотом.

– Эм-м, богатый придурок с другом, который действительно любит пироги?

Элли закатывает свои голубые глаза.

– И как мы можем быть с тобой родственницами? – Она тащит меня в свою комнату и бросает мне в лицо журнал People. – Это принц Николас!

И вот он, на обложке, идеальный рот ухмыляется, идеальные руки сложены на его широкой груди, одетый в темно-синий кашемировый свитер поверх рубашки с белым воротником. Выглядит как мечта Оксфорда.

– Да ну на фиг! – я не верю в это, даже вырываю журнал из ее рук.

Это объясняет акцент, не британский и не шотландский, а вессконский. И его отношение, он не лидер стаи, он чертов наследник трона! Есть еще с десяток фотографий. Детское фото, его первый день в школе, на нем белая рубашка с кружевным воротничком, крупным планом снят подросток, смотрящий в камеру, взгляд чертовски задумчивый. Есть и недавнее фото, где он с потрясающей блондинкой в красном платье на званом ужине, одна его рука обвита вокруг ее талии, другое фото, где он сидит на стуле с высокой спинкой на заседании Парламента.

И, черт возьми, это фото, скорее всего, сделано папарацци, оно зернистое, увеличенное, но это точно он; Николас выходит из бирюзового океана на Мальдивских островах, кожа блестит, темные волосы забраны назад… голый. Деликатные места, конечно, затемнены, но темная дорожка и V-образные линии его таза очень заметны.

Мой язык покалывает от желания проследить эту дорожку. Черт, я хочу облизать фото.

Сбоку написано несколько фактов о его стране и происхождении. Он прямой потомок Джона Уиллема Пембрука, генерала из северной Британии, который объединился с южными шотландцами в Войне за независимость Шотландии. Он женился на дочери Роберта Брюса, короля Шотландии. После поражения в Шотландии, коалиция Пембрука отделилась от обеих материнских стран и после долгих лет сражений образовала свое независимое государство: Весско.

Кровь приливает к щекам, мне становится жарко. Он, должно быть, думает, что я идиотка. Он наверняка понял, что я не узнала его? Кого я обманываю, конечно, я идиотка – я кинула пирог ему в лицо.

Боже.

Элли хватает свой блестящий телефон с кровати.

– Я просто обязана выложить это в Снэпчат!

Моя реакция немедленная и инстинктивная.

– Нет, – я кладу свои руки на ее. – Не надо. Все придут сюда посмотреть на него, это будет сумасшедший дом.

– Именно! – она прыгает вверх и вниз. – Бизнес попрет. Юху! После этого мы дадим название пирогу! Мистер Аппетитный – король пирогов!

Я знаю, что это разумная вещь. Та моя часть, которая не хочет быть выброшенной на улицу, кричит: продавай, продавай, продавай!

Но это так… неправильно.

Я все еще не уверена, что Николас не тот кретин, которым был той ночью. Я ничем ему не обязана. Но продавать его, использовать его в бизнесе, рассказывать миру, где он может появиться в следующий раз, это как… предательство.

– Он не вернется, если ты напишешь, Элли.

– Он сказал, что собирается? Что он вернется? – эта возможность, кажется, возбудила ее сильнее, чем миллионы лайков в социальных сетях.

– Я… я думаю, что он придет.

И электричество бежит по моему позвоночнику, потому что я хочу, чтобы он пришел.

* * *

Мы с Элли используем свой редкий выходной для спа-процедур. Смочили свои ноги, с помощью мочалки почистили пяточки и накрасили ногти друг другу. Нанесли вазелин на руки и надели на них толстые хлопчатобумажные перчатки, чтобы увлажнить. Нанесли смесь из оливкового масла и яйца на волосы и завернули в полиэтиленовую пленку, очень-очень привлекательный вид, если бы только Инстаграм мог нас сейчас увидеть. Положили ломтики огурца на глаза и сделали маску для лица из овсянки, все это на фоне марафона на VH1[13]. Большие 80-е: великое кино, среди которого «Охотники за привидениями», «Огни Святого Эльма», «Грязные танцы». Заканчиваем мы наш ритуал красоты, выщипывая друг другу брови, последнее упражнение на доверие.

Примерно в четыре часа наш папа выходит из своей комнаты. Его глаза уставшие и покрасневшие, но он в хорошем настроении. Мы играем несколько раундов в «Червы», игра, в которую мы играли, когда были маленькими, после этого он готовит для нас с Элли томатный суп и жареные сэндвичи с сыром. Это самый лучший ужин, который я ела за долгое время, может, потому, что кто-то приготовил его для меня. После того как солнце садится и я могу видеть свое отражение в окне, Элли проскальзывает в свои ботинки и надевает пальто поверх пижамы, чтобы пойти к другу из соседнего квартала. Вскоре после этого папа уходит в бар «посмотреть игру» с ребятами.

Я в своей кровати, одна, и рядом только свеча с запахом сандалового дерева и кокоса на тумбочке. Я чувствую себя мягкой, гладкой и красивой и занимаюсь тем, о чем фантазировала весь день.

Я гуглю Николаса Пембрука.

Я понятия не имею, является ли вся эта информация правдивой, но ее тонны. Все от его любимого цвета (черный) до того, какую марку нижнего белья он предпочитает («Кельвин Кляйн»). Конечно, у него имеется страничка в Википедии. У него есть официальный вебсайт, не говоря уже о тысячи фанатских. Его задница имеет свой аккаунт в Твиттере – @ isRoyalArse, и у него больше подписчиков, чем у члена Джона Хэмма и у бороды Криса Эванса, вместе взятых.

Сайты сплетен говорят о том, что он трахнул практически каждую женщину, с которой говорил, от Тейлор Свифт (она написала целый альбом о нем) до Бетти Уайт (лучшая ночь в ее жизни). Николас и его брат Генри близки, разделяют страсть к поло и благотворительности. Он одновременно обожает свою бабушку Королеву – красивую женщину, милую в том виде, какими могут быть маленькие, старые люди и в то же время считает дни до ее смерти.

После нескольких часов я чувствую себя сталкером и убеждена, что большинство этих статей просто дерьмо. Прежде чем закрыть окно, иконка видео в верхней части списка привлекает мое внимание, это новостной репортаж с похорон принца Томаса и принцессы Калисты.

Я нажимаю воспроизведение, и мне показывают два гроба, оба белые с золотой окантовкой, которые везет конный экипаж. Толпы плачущих зрителей выстроились в линию вдоль улицы, словно черный занавес. Камера постепенно отдаляется, показывая четырех людей, которые идут позади повозки. Королева и ее муж, принц Эдвард, по центру; маленький мальчик со светлыми кудрявыми волосами, принц Генри, идет по внешней стороне, а Николас одетый в такой же костюм угольного цвета, как и его брат, по другую сторону.

В четырнадцать Николас уже был высоким. Его скулы менее выражены, подбородок гладкий, плечи узкие, но он все тот же красивый мальчик. Голос диктора за кадром объясняет, что это традиция Весско для королевских особ и наследников идти за гробом члена королевской семьи, поскольку процессия проходит через весь город, а затем прибывает в собор для финальной службы.

Мили. Они должны были идти мили, чтобы похоронить своих родителей.

Внезапно Генри, ему здесь десять, останавливается, его колени чуть подкашиваются. Он закрывает лицо руками и рыдает.

И я чувствую вкус слез в горле, потому что он напоминает мне Элли в тот день, когда мы похоронили нашу маму. Как сильно она плакала, безутешно, и та же трагедия разворачивается на экране. Это продолжается несколько мучительных секунд, люди будто замерли. Никто не двигается; никто не пытается успокоить его. Вода, везде вода, но нет ни капли, чтобы выпить.

Он мог так и дальше стоять посередине улицы один.

А затем в три быстрых шага подходит Николас, потянув за собой своего младшего брата, он оборачивает руки вокруг его маленького тела, словно щит. Голова Генри достает только до живота Николаса, он прячет свое лицо, а брат гладит его по волосам. Затем он всматривается в толпу и камеры, бросая решительный взгляд, наполненный обидой и горем.

Через несколько мгновений Николас двигается в сторону лакея, и телеведущий, снимавший это событие, должно быть, нанял человека, который умеет читать по губам, потому что появляются субтитры.

– Отправьте вперед машину.

Мужчина выглядит неуверенным и начинает поворачиваться к королеве, но резкие слова Николаса заставляют его остановиться.

– Не смотри на нее. Я твой принц, ты будешь делать то, что тебе скажу я, и ты сделаешь это сейчас же.

И в эту секунду Николас не выглядит как мальчик четырнадцати лет; он вообще не выглядит как мальчик. Он выглядит, как король.

Мужчина сглатывает и кланяется, и несколько минут спустя черный «Роллс-Ройс» медленно проползает сквозь море людей. Николас подводит своего брата к заднему сиденью. Пока дверь все еще открыта, он наклоняется и вытирает лицо Генри платком, который достал из кармана.

– Мама будет так разочарована во мне, – говорит Генри, икая.

Николас качает головой.

– Нет, Генри, никогда.

Он зачесывает назад блондинистые кудрявые волосы брата.

– Я пройду этот путь за нас обоих. Мы встретимся у собора, – он держит его за подбородок, пытаясь улыбнуться. – Мы будем в порядке, ты и я. Да?

Генри сопит и упорно пытается кивнуть своему брату. Когда Николас возвращается на свое место рядом с Королевой, процессия продолжает свой ход.

Когда я закрываю ноутбук, мое сердце чувствуется таким тяжелым в груди, я переживаю за них. Генри просто маленький мальчик, а Николас, несмотря на деньги и власть, он другой. Не сильно отличается от меня. Просто ребенок, который пытается изо всех сил сохранить семью, чтобы она не развалилась.

* * *

На следующий день светит солнце, но воздух еще холодный, что означает, что снежные сугробы снаружи растают не скоро. После утреней гонки я нахожусь за кассой, открывая новую пачку четвертаков, когда низкий голос произносит заказ:

– Большой кофе, пожалуйста. С молоком, но без сахара.

Мои глаза поднимаются и встречаются с серо-зеленым взглядом. И мою кожу мгновенно и неудержимо начинает покалывать.

– Ты вернулся.

– В отличие от кое-каких странных, но очень милых людей, я люблю кофе.

На нем джинсы, свободные и с потертостями, с рядом пуговиц вместо ширинки. А бейсбольная кепка низко надвинута на лоб. По некоторым причинам кепка смотрится на нем смешно. Ну и вид, и смех пробивается в мои слова.

– Классная кепка.

Он поднимает кулак.

– Вперед, Янки[14].

– Ты действительно думаешь, что эта маскировка сработает?

Он удивлен вопросом. Оглядывает комнату, только два посетителя сидят за столами, и никто, кажется, его не замечает. Он пожимает плечами.

– Очки всегда срабатывали с Кларком Кентом.

Сегодня к двум мужчинам, которые тенью следовали за Николасом той ночью, присоединился третий. Они сидят за столом у двери, неброско и небрежно одеты, но зорко следят.

– Кто сказал тебе? Ты сама поняла или, – он показывает пальцами на то место, где вчера Элли станцевала свою праздничную джигу, – это была та вишневая бомба, фонатка Губки Боба?

– Моя сестра Элли, да, она проболталась.

Я думала, что буду чувствовать себя по-другому, увидев его снова и узнав, кто он. Но это не так. Помимо смущения, что сразу же его не узнала, я чувствую то же, что и вчера, притяжение, привлекательное очарование, но не потому, что он принц, а потому, что Николас – это Николас. Великолепный, сексуальный, манящий.

Николас достает деньги из кожаного кошелька и платит, когда я передаю ему кофе.

– Ты, должно быть, думаешь, что я совершенно невежественна.

– Совсем нет.

– Я должна сделать реверанс или что-то такое?

– Пожалуйста, не надо, – и затем появляются ямочки. – Конечно, если у тебя есть желание сделать его голой, тогда, конечно…

Он флиртует со мной. Это милый, дразнящий эпизод и самый веселый из всех, что я помню.

– Ты не выглядишь, как… – мой голос понижается до шепота, – принц.

Он тоже шепчет.

– Это самое приятное, что когда-либо мне говорили, – он кладет руку на прилавок, наклоняясь. – Сейчас, когда ты все знаешь, пересмотришь ли ты мое предложение насчет ужина?

Держу пари, что такие парни, как он – чертовы короли, – используют женщин, которые падают перед их ногами. В буквальном смысле. А я не привыкла к подобному, но поскольку работала здесь все эти годы, выросла в этом городе, я точно знаю, что самое важное в общении с мужчинами.

Сохранять хладнокровие.

– Почему? – я дразнюсь. – Потому что у тебя есть собственная страна? Это должно меня впечатлить?

– Это впечатляет многих людей.

И игра продолжается.

– Думаю, я не многие.

Его глаза сверкают, а губы ухмыляются.

– Очевидно, нет. – Он кивает в сторону столика в углу. – Что ж, тогда я буду там, если ты захочешь ко мне присоединиться.

– Что ты собираешь делать все утро? Оставаться здесь?

– Таков план, да.

– У тебя нет… дел? Важных дел?

– Возможно.

– Тогда почему ты делаешь это?

Николас разглядывает мое лицо, его глаза опускаются к моему рту, будто он не может оторвать взгляд.

– Мне нравится смотреть на тебя.

Мой желудок делает сальто, и весь мир вращается.

Николас небрежно подходит к столу, выглядя слишком уж довольным собой.

Несколько минут спустя Марти с дикими глазами наклоняется ближе за прилавком.

– Не смотри, но у нас в клиентах знаменитость.

Я начинаю поворачиваться, но он хватает меня.

– Я сказал – не смотри! Там принц Николас или меня зовут не Мартин Мак-Флай Гинсберг.

Я думаю, мама Марти тоже была под кайфом, когда давала ему имя.

Я кладу руки ему на плечи, успокаивая.

– Да, это он, он приходил недавно вечером и вчера утром.

Марти визжит, как девочка-подросток, которая только что получила свои водительские права.

– Как ты могла скрывать это от меня?

Я призываю «Криминальное чтиво» – его любимый фильм всех времен – и надеюсь, он достаточно силен, чтобы не дать Марти сойти с ума.

– Детка, успокойся. Не делай из мухи слона.

– Детка, успокойся? Ты не знаешь, что просишь! Фотография этого мальчика все годы висела на моей стене. Я всегда надеялся, что он тайно играет за мою команду.

Я украдкой бросаю взгляд через плечо, проверяя, смотрит ли Николас.

Он смотрит. И машет.

Я поворачиваюсь обратно к Марти.

– Я думаю, что могу сказать уверенно, он не в твоей команде.

Марти вздыхает.

– Это объясняет, почему его глаза следят за твоей задницей, как кошка за лазерным лучом, – он качает головой. – История моей жизни, все хорошие парни или натуралы, или женаты.

6

Николас

Наблюдать, как двигается Оливия Хэммонд – извращенный тип удовольствия. Я никогда не занимался подглядыванием, но в данный момент у меня совершенно новый взгляд на эту концепцию.

С одной стороны это мучительно – дразнящее покачивание ее бедер, пока она скользит от стола к столу, притягательный изгиб задницы, когда она наклоняется, чтобы забрать блюдо, будто только и ждет, когда ее ущипнут или будут поклоняться. Но с другой стороны, в этом есть и удовольствие – в том, как ее рот, напоминающий бутон розы, приветливо улыбается, в сладкой гармонии ее голоса, в том чувстве, когда ее экзотические темно-синие глаза возвращаются ко мне снова и снова.

Я делаю целое шоу из открытия газеты – по крайней мере, пытаюсь быть вежливым, но большую часть времени просто пялюсь. Открыто. Черт, грубо. Мой учитель по этикету переворачивается в своем гробу.

И еще я просто не могу на это наплевать.

Я хочу Оливию. В своей кровати, на своем члене, на своем лице. И я хочу, чтобы она знала это.

А еще можно многое узнать о человеке, наблюдая за ним. Оливия Хэммонд – трудоголик. Это заметно в том, как она потирает шею и разминает спину: она устала, но продолжает работать.

Оливия дружелюбная, это проявляется, когда она подходит к моей охране и представляется. Я смеюсь, когда ребята неуклюже называют свои имена – Логан, Томми и Джеймс, потому что они не привыкли быть в центре внимания; это противоречит их должностной инструкции. Но когда Томми подмигивает ей, я перестаю смеяться.

Нахальная сволочь, мне придется за ним приглядывать.

Оливия добрая. Это очевидно, когда она передает рецепты, которые взяла для своей соседки миссис Макгиллакутти, и отказывается, когда женщина настаивает заплатить ей.

И Оливия доверчивая, очень доверчивая. Я отмечаю это, когда у нее состоялся разговор с неприятной, хорошо одетой клиенткой, которая заказала пятьдесят пирогов для своей вечеринки, которую отменила из-за погоды. Хотя Оливия утверждает, что потратила деньги на ингредиенты и уже готовы тридцать из пятидесяти пирогов, женщина иронизирует, что без контракта это проблема Оливии, а не ее.

* * *

Сразу после двух часов в кофейню заходит клиент, у него толстая шея, руки готовы треснуть от стероидов, а голова кажется крошечной, можно сказать, с булавочную головку.

На нем рваная майка без рукавов, черные велосипедные шорты, которые так сильно обтягивают его хозяйство, что я с сочувствием поправляю свое. Он входит так, будто знаком с этим местом, его рука закинута на плечо крашеной блондинки, похожей на Уумпа-Луумпа[15], причмокивающей своей жвачкой перекаченными губами.

– Джек, – Оливия приветствует его. – Привет.

– Лив! Как дела?

– Ох, здорово, – она облокачивается на прилавок.

Он осматривает ее снизу-вверх так, что мне хочется выдавить его глазные яблоки.

– Дружище, прошло сколько, пять лет? Я не думал, что ты все еще здесь.

Оливия кивает.

– Да, все еще здесь. Как ты?

– Да потрясающе. В прошлом году окончил университет Иллинойса и вернулся назад, чтобы открыть спортивный зал по соседству. С моей невестой Джейд, – он поворачивается к девушке, которую обнимет, – Джейд, это Лив.

– Приветик!

– Привет, – отвечает Оливия, – Вау. У тебя все хорошо, Джек.

Он протягивает Оливии стопку визитных карточек.

– Да, я просто раздаю их всем соседям. Не могла бы ты поместить их на прилавок? И сказать пару слов про спортзал, мы открываемся через несколько недель.

Оливия берет визитки.

– Конечно. Без проблем.

– Спасибо, ты лучшая, Лив, – он начинает уходить, но оборачивается. – Был рад увидеться. Я действительно думал, что ты уедешь отсюда. Но некоторые вещи не меняются, верно?

Какой же отвратительный мудак.

Оливия натянуто улыбается.

– Думаю, нет. Не принимай это близко к сердцу.

И он выходит.

Оливия качает головой. Затем подходит к моему столу, держа кофейник.

– Повторить?

Я пододвигаю пустую чашку.

– Да, спасибо.

Потом откидываюсь назад на стуле, наклоняя голову, пока она наливает кофе.

– Так… Джек. Бывший?

Ее щеки краснеют. Я думаю, что это восхитительная реакция – мой член тоже это одобряет.

– Да. Мы с Джеком встречались в старшей школе.

– Что ж, если Джек твой единственный опыт, то я понимаю, почему ты избегаешь настоящих мужчин. Он выглядит как мудак, – я смотрю в ее прекрасное лицо. – Ты достойна лучшего.

– Такого, как ты?

– Точно, – я указываю на стул напротив. – Давай лучше поговорим о той части, где действующие лица – ты и я.

Она смеется.

– Хорошо, действительно, как ты можешь говорить такие вещи безнаказанно?

– Я никогда не говорю подобные вещи.

– Но ты говоришь их мне?

Она придвигается ближе, наклоняясь, и мое сердце стучит так громко, что я не удивлюсь, если она его услышит.

– Да. Я готов говорить тебе… невероятные вещи.

Это расслабляет, новоприобретенная свобода, которую я себе позволил с ней. Как я уже понял, она не простая девушка, так сказать: отдал пенни, отдай и фунт. На ум пришли десятки неуместных, удивительно грязных комментариев, но прежде чем я успеваю озвучить хоть один, Оливия откашливается и выпрямляется.

Она смотрит на пустой стул возле меня.

– Где Саймон?

– Ему пришлось вернуться домой, дела с бизнесом. Самолет улетел рано утром.

– Что у него за бизнес?

Я подношу кружку к губам, медленно дуя, и ловлю ее взгляд, направленный на мой рот, следящий за движением.

– Он владелец «Барристер».

– Который в Весско? – спрашивает Оливия.

– Ему принадлежат все тридцать семь магазинов.

– Конечно, – она улыбается, – глупая я.

* * *

Чуть позже я встаю, чтобы отлить – четыре чашки кофе за день заставят вас это сделать. По пути я встречаю официанта – Марти, вроде так его называла Оливия, он направляется к задней двери с мешком мусора, перекинутым через плечо. Он по-дружески кивает, и я улыбаюсь в ответ.

Как только дверь закрывается за его спиной, отражаясь от стен, раздается оглушительный визг, будто тысяча свиней визжат в унисон.

Это типичная реакция… и что странно, она не меняется.

Когда я выхожу из туалета, первое, на что обращаю внимание – это напряженное поведение моей службы безопасности. Челюсть Логана напряжена, кулаки Томми сжаты на столе, а Джеймс уже почти поднялся на ноги, готовый к прыжку.

Мне хватает одной секунды, чтобы понять причину.

Зал пуст, за исключением одного человека, маленький, пучеглазый мужчина, одетый в дешевый костюм и надушенный жутким одеколоном, он стоит очень близко к Оливии в углу, практически зажав ее.

– Этого недостаточно, мисс Хэммонд. Вы не можете просто игнорировать наши извещения.

– Я это понимаю, вы должны поговорить с моим отцом. Но его сейчас здесь нет.

Он наклоняется еще ближе, и ее спина соприкасается со стеной.

– Я устал быть обманутым. Вы должны нам много денег, так или иначе, придется заплатить.

Оливия пытается проскользнуть мимо него, но он хватает ее за руку.

Кажется, Оливии больно.

Мое самообладание щелкает, как прутик.

– Убери от нее свои руки.

Мой голос не такой громкий; ему и не нужно таким быть. В нем присутствует особая власть, побочный эффект моей жизни.

Мужчина смотрит вверх, они оба, и он отбрасывает руку Оливии, когда я приближаюсь. Этот тип открывает рот, чтобы возразить, но слова застревают в его горле.

– Вы… вы…

– Не важно, кто я, – прерываю я. – Кто ты, черт возьми?

– Я… Я Стен Марксум из «Уилфорд Коллекшенс».

– У меня все под… – начинает Оливия, но я прерываю ее.

– Что ж, Марксум, как леди и сказала, ее отца здесь нет, поэтому предлагаю вам уйти. Сейчас же.

Он пыхтит, выпячивая грудь, как какая-то маленькая неприятная рыбка, которая перешла дорогу очень злой акуле.

– Я веду дела с Хэммондами. Это не ваша забота.

Он поворачивается обратно к Оливии, но я встаю перед ней, отрезая ему путь.

– Я только что сделал их своей заботой.

Как я говорил ранее, большинство людей – гребаные идиоты, и этот чудак яркий тому пример.

– Николас, ты не должен…

Это первый раз, когда она назвала меня по имени. И я не могу насладиться этим, не могу смаковать звук, сорвавшийся с ее губ, или увидеть выражение ее лица. А все потому, что этот чудак стоит передо мной. Это приводит в бешенство.

Я щелкаю пальцами.

– Карту.

– Что?

Я двигаюсь вперед, заставляя его отступить, – посмотрим, как ему самому понравится.

– Визитную карту.

Он вылавливает одну из кармана; у нее погнут угол.

– Я передам визитку мистеру Хэммонду. Здесь ты закончил. Дверь там – используй ее или я покажу тебе как.

Когда он ушел, я повернулся к Оливии спросить в порядке ли она, и я бы соврал, если бы сказал, что не ждал небольшой благодарности. Может, с помощью ее рта и, надеюсь, рук, и просто, может быть, если она будет очень благодарна, то привнесет немного ласки в мою жизнь.

Она выбирает рот, все в порядке.

– Кем, черт возьми, ты себя возомнил?

Она упирается руками в бедра, ее щеки раскраснелись, и она в ярости. Стояк был бы ошеломляющий, но она в бешенстве.

– Ты хочешь, чтобы я перечислил все свои титулы?

– Это не твое дело! Ты не можешь просто прийти сюда и… и так себя вести.

– Я помогаю тебе.

– Я не просила тебя о помощи! – она негодует. – Я справляюсь!

– Справляешься? Это было до или после того, как он загнал тебя в угол и схватил за руку?

Мои глаза опускаются к ее предплечью и воспаленным, алым точкам, которые теперь проступили. Отпечатки пальцев. Почти синяки.

– Сукин сын, – нежно, но настойчиво я беру ее за локоть, рассматривая ближе. – Я должен был ударить этого ублюдка, когда у меня был шанс.

Оливия убирает руку.

– Если его нужно будет ударить, я сделаю это сама. Я не знаю, что ты думаешь о случившемся, но мне не нужно, чтобы ты ехал сюда на своем белом коне. Я забочусь о бизнесе – я забочусь о себе, – все в порядке, – она убирает волосы от лица и вздыхает. – Ты сделал свое доброе дело, так почему бы тебе не уйти?

И я задыхаюсь.

– Ты… выгоняешь меня?

Есть женщины, готовые отдать свои яичники, лишь бы оставить меня возле себя – половина вообще-то даже пыталась, – а она выкидывает меня на улицу. Из-за пустяка. Какого хрена?

– Да, думаю это так.

Я поднимаю руки вверх.

– Хорошо. Я уйду.

Но только сейчас.

– Ты сумасшедшая, – я указываю пальцем на свой череп. – Ты рехнулась, дорогая. Возможно, кто-то должен тебя осмотреть.

Она показывает мне средний палец.

– А ты королевский хрен. Смотри, чтобы тебе задницу дверью не прищемило.

Этого не случится.

* * *

Черт возьми, вспоминая о шизофрениках, Оливия – настоящий псих. Она великолепна, без сомнений, но у нее проблемы. А я взял за правило не совать свой член в девушку, которая готова отрубить его после секса.

Я сижу во внедорожнике, мы стоим в центральном ряду по пути в отель.

– Принц Николас, могу я дать вам совет? – спрашивает Томми.

Видимо я говорил вслух.

– Заткнись, Томми, – произносит Логан с водительского места.

Близость порождает фамильярность, а парни из моей службы безопасности рядом со мной уже несколько лет. Они молоды, им всем за двадцать, но их приятная внешность опровергает их смертоносные способности. Как стая щенков немецкой овчарки, их внешность может сбить с толку, но их укус ужасен.

– Все в порядке, – я встречаюсь со светло-карими глазами Томми в зеркале заднего вида, он сидит позади меня. – Какой совет?

Он чешет затылок.

– Я думаю, девушка была смущена.

– Смущена?

– Да. Она как моя младшая сестра, Дженни. Она красивая девушка, но однажды у нее на лбу выскочил прыщик, и он был таким большим, что делал ее похожей на членорога. А она должна была пойти…

Джеймс на переднем пассажирском сиденье читает мои мысли.

– Что за чертов членорог?

– Это выражение такое, – объясняет Томми.

Джеймс поворачивается, чтобы посмотреть на Томми, его голубые глаза блестят.

– Выражение чего?

– Когда… у кого-то появляется что-то большое на лбу, похожее на член.

– Разве это будет не единорог? – задается вопросом Джеймс.

– Ради всего святого, – прерывает его Логан. – Не могли бы вы забыть про гребаных единорогов или членорогов, или как там его…

– Бессмыслица! – утверждает Джеймс.

– …и пусть уже Томми закончит историю? А то так мы никогда не услышим конец.

Джеймс разводит руками, ворча.

– Хорошо. Но все равно бессмыслица.

Для справки, в своем тайном голосовании я за единорога.

Томми продолжает.

– Хорошо. Так вот, Дженни возвращалась домой из школы с Бренданом, парнем с соседней улицы, на которого она запала на несколько недель. А мой отец, рано вернувшийся с работы, сидел на крыльце. И тут он сказал: «Эй, Дженни, не хочешь, чтобы я сходил в аптеку за кремом, чтобы убить этого монстра у тебя на лбу?» А Дженни словно сошла с ума, завизжав, как банши на моего отца, сказала, что никогда не заговорит с ним снова, и он понял, что не стоило вставлять свои чертовы пять копеек. И бедный мой отец, он же просто пытался помочь. Но, как я понял, ни одна девушка не захочет, чтобы ей в лицо тыкали ее проблемами. Дженни знала, что выглядит как членорог, ей не нужно было, чтобы это озвучивали. Но особенно она не хотела, чтобы это было сказано перед парнем, который ей нравился.

Он встречается с моим взглядом в зеркале.

– Это гордость, понимаете? Дело не в том, что мисс Хэммонд не хотела вашей помощи; скорее, она была смущена, что она ей была нужна.

* * *

На следующее утро я не поехал в «Амелию». Не потому, что не думал об Оливии, а потому, что у меня были планы посетить приют для мальчиков в Бронксе, один из многих, который финансирует фонд Принца и Принцессы Пембрук. Это частное учреждение, куда принимают детей, которые остались сиротами, – альтернатива воспитания в приемной семье.

Я встретился с директором, энергичным мужчиной средних лет с уставшими глазами. Он устроил мне тур по комнатам общежития, спортивному залу и столовой. Они делают все возможное, чтобы привнести сюда ярких красок, но это место все еще выглядит как тюрьма для детсадовцев. Любопытные взгляды детей, живущих здесь, следят за каждым моим движением.

Мы выходим на улицу, на игровую площадку, которая состоит из огражденной бетоном площадки и единственного баскетбольного кольца. Я говорю директору связаться с моим личным секретарем, потому что каждый ребенок заслуживает, чтобы здесь были установлены качели.

Мой отец говорил, что, когда занялся благотворительностью, помогать людям было легко, требовалось только выбрать, кому ты хочешь помочь в первую очередь, выделить ресурсы, удостовериться, что их хватит.

Несколько малолеток рисуют цветным мелом на одной стороне улицы, в то время как группа старших детей играет в баскетбол, но мое внимание привлекает один маленький мальчик в красной футболке, он выглядит лет на семь и сидит отдельно. Мне это знакомо. Когда я был подростком, у меня было больше «друзей», чем необходимо, – каждый хотел кусочек меня. Но я был одинок.

А дети, по своей природе, могут быть жестокими.

Когда я иду к мальчику, Логан напоминает группе сотрудников, позади меня:

– Никаких фото сегодня.

Большие карие глаза, с интересом смотрящие на меня, говорят, что видели больше, чем должны, когда я сажусь рядом с ним.

– Привет.

– Привет, – я протягиваю руку, – я Николас.

Он трясет ее.

– Фредди.

– Хорошее имя. Мое второе имя Фредди. Оно означает «мирный правитель».

Он пинает по бетону кончиком своей изношенной кроссовки.

– Ты действительно принц?

– Да.

– Ты не выглядишь, как принц.

Я погладил лацканы своего серого пиджака.

– Наверное, оставил свою корону в другом костюме. Все время теряю эту штуку.

Я вознагражден вспышкой белых зубов и хихиканьем.

– Не хочется играть сегодня, Фредди?

Он пожимает плечами.

– Тебе нравится жить здесь?

Я видел отчеты – статистику психического здоровья, выпускные результаты, но, если хочешь знать реальную ситуацию, что происходит в таком месте, лучше всего идти к первоисточнику.

– Здесь нормально, – он качает своей маленькой головой, – раньше я жил со своей тетей, она была хорошей. Но она умерла.

Печаль этих нескольких слов пронизывает меня, словно стальными гвоздями.

– Мне жаль.

Он кивает, потому что услышал соболезнование, но ничего не меняется.

– Учителя здесь нормальные; они много улыбаются. Но моя тетя пекла печенье. Они не дают нам здесь печенья.

– Улыбки – это хорошо, но печенье всегда лучше.

На его лице вспыхивает искорка жизни. Есть контакт.

– Это точно. Знаешь, что они заставляют нас есть на десерт?

– Что? – спрашиваю я заинтересованно.

– Фруктовый салат!

Я делаю брезгливое лицо.

– О нет, только не фрукты.

– Да! – настаивает он, – И даже не со взбитыми сливками! Фрукты – это не десерт, – он вертит пальцем передо мной. – Ты должен поговорить об этом с кем-нибудь. Задай им.

– Это будет на вершине моего списка возмущений.

И тогда мне приходит мысль. Впечатляющая мысль.

– Фредди, ты любишь пироги?

Он шокированно смотрит на меня, удивляется вопросу.

– Ну да – все любят пироги. В них фрукты, но это ведь пирог.

Директор направляется в нашу сторону.

– Что происходит? Я могу вам чем-то помочь, принц Николас?

– Да, – говорю я, просматривая площадку и подсчитывая. – Вы можете достать автобус.

* * *

Час спустя я вхожу в «Амелию», как Крысолов из Гамельна[16], ведя за собой пятьдесят детей. Оливия стоит за стойкой, ее глаза вспыхивают – удивляясь при виде меня и немаленькой стайки детей, копошащихся в ее кофейне, как саранча.

– Эй, что происходит?

Я жестом показываю молодому человеку передо мной.

– Оливия, это Фредди. Фредди, познакомься, это Оливия.

– Как дела?

Она улыбается, так сладко.

– Приятно познакомиться с тобой, Фредди.

Мальчик поворачивается в сторону и говорит приглушенно:

– Ты был прав, она действительно милая.

– Я же тебе говорил, – тихо отвечаю я.

После я обращаюсь к ней напрямую:

– Оливия, у нас есть проблема, которую нужно немедленно решить.

– Звучит серьезно, – поддразнивает она.

– О, так и есть, – говорит Фредди.

– Мой друг Фредди здесь потому, что несколько месяцев был лишен десерта.

– Много месяцев! – подчеркивает Фредди.

Мой взгляд встречается с Оливией.

– У тебя, случайно, не будет тридцати лишних пирогов?

На ее лице появляется радость. И благодарность.

– Вообще-то будет.

* * *

Спустя несколько часов после того как запасы Оливии были уничтожены – а за каждый пирог было заплачено любезной королевской благотворительной организацией, – мы с Оливией стоим бок о бок, пока восхищенные и наевшиеся дети выходят через дверь.

Фредди дает мне «пять», когда выходит на улицу.

– Увидимся, Ник.

– Еще бы, – подмигиваю я.

Когда последние дети загружаются и автобус уезжает, мы с Оливией остаемся одни.

– Ты сделал это, чтобы произвести на меня впечатление?

Я убираю руки в карманы и покачиваюсь на каблуках.

– Все зависит от того, впечатлена ли ты?

– Да.

Я не могу сдержать ухмылку.

– Хорошо. Но если быть честным, я делал это не только для тебя. Одно из преимуществ этой работы – получить шанс сделать детей, как Фредди, счастливыми. Даже если это только на день.

Она поворачивается ко мне.

– Ты ладишь с ними. С детьми.

– Я люблю детей. У них нет скрытых мотивов.

Воздух движется между нами, сгущается, хотя не сказано еще ни слова.

– Извини, что напала на тебя вчера, – тихо говорит Оливия.

– Все в порядке.

– Нет, – она качает головой, и прядь волос скользит по ее щеке. – Я погорячилась. Мне жаль.

Я ловлю локон, потирая его между пальцами.

– Я постараюсь не совать свой нос в твои дела.

И я просто не могу удержаться.

– Я сосредоточусь на том, чтобы засунуть его в твои трусики.

Оливия закатывает глаза, но смеется. Потому что наглость – это часть моего обаяния.

Через мгновение она все еще продолжает улыбаться и делает глубокий вдох, как прыгун банджи-джампер перед прыжком.

– Спроси меня снова, Николас.

Это немного пугает, но мне очень нравится, как звучит мое имя на ее губах. Оно легко может стать моим любимым словом. Что глупо даже для меня.

– Я хочу украсть вас, Оливия. Сегодня вечером. Что скажете?

И она произносит то слово, которое мне нравится слышать от нее больше всего:

– Согласна.

7

Оливия

У меня свидание. Черт возьми.

– Как это выглядит?

Свидание с великолепным, зеленоглазым, ходячим богом секса, мужчиной, который может довести меня до оргазма одним лишь своим голосом.

– «Маленький домик в Прериях» зовет тебя, а Нелли Олесон[17] хочет вернуть свое платье.

О, и он принц. Реальный, живой, настоящий принц, который целует руку даме и заставляет сирот улыбаться… и он хочет залезть ко мне в трусики. Черт возьми!

Но все же он не представляет собой принца на белом коне и стопроцентного «хорошего парня». У него, безусловно, присутствует тенденция вести себя как придурок. Но это нормально. Мне нравятся мужчины с перчинкой. Засудите меня. Это делает все интересным. Захватывающим.

Есть только одна проблема.

– Что насчет этого? – я держу вешалку с черным брючным костюмом.

– Замечательно, если ты планируешь пойти на Хеллоуин в костюме Хиллари Клинтон в 2008-м.

Мне нечего надеть.

Обычно когда женщины говорят, что им нечего надеть, то имеют в виду, что нет ничего нового. Ничего, что заставит нас почувствовать себя красивыми или скрыть несколько лишних килограммов, которые мы набрали, потому что в последнее время подсели на мороженое со вкусом соленой карамели. И это мне одной кажется или в эти дни производители, блин, решили сделать все со вкусом соленой карамели? Это мой криптонит.

Но сейчас не тот случай, и моя дорогая сестра указывает мне на это, пока роется в моем шкафу.

– Боже мой, Лив, ты что, не покупала новую одежду с 2005-го?

– Я купила новое нижнее белье на прошлой неделе.

В стиле бикини, хлопковое, розовое и цвета электрик. На него была скидка, но я купила бы, даже если бы не было. Потому что, если вдруг меня собьет таксист или мне на голову что-то упадет, я не хочу оказаться в отделении неотложной помощи в дырявых трусиках. Это то дно, на которое я отказываюсь опускаться.

– Может, тебе просто стоит надеть нижнее белье и пальто, – Элли поднимает бровь, – мне кажется, Его Сексуальности это понравится.

Мне кажется, она права.

– Интересная идея… но у меня нет пальто.

Я надеваю черную юбку и белую блузку на работу, а работаю я все время. Ну еще у меня есть пара джинсов, старые треники, старые футболки, платье, которое я носила, когда мне было тринадцать, и брючный костюм, который я надевала на выпускной в школе.

Я падаю на кровать, резко. Будто кто-то прыгнул в бассейн… или с выступа здания.

– Ты могла бы одолжить что-нибудь из моего, – начинает Элли, – но…

Но я почти сто семьдесят сантиметров ростом. У меня есть грудь – довольно внушительная, и я, конечно, не Ким Кардашьян, но у меня есть и задница. Элли же едва больше ста пятидесяти сантиметров, и она до сих пор может покупать себе джинсы в GAP Kids.

Я пролистываю контакты на своем телефоне в поисках номера телефона гостиницы, где остановился Николас. Я заметила, что он не оставил номер своего телефона, но, возможно, он не распространяет его в интересах национальной безопасности.

– Я просто позвоню ему и буду честной. Скажу: «Я не знаю, что ты запланировал на сегодняшний вечер, но мы должны придерживаться джинсов и футболки».

Элли прыгает на меня, будто я граната, которая вот-вот взорвется.

– Ты спятила? – она вырывает телефон из моих рук и отходит от кровати. – Если ты хочешь джинсы и футболку, то можешь пойти на свидание с Донни Домико, который живет вниз по улице, он отдаст свое яичко за свидание с тобой. Принцу Николасу не подходит стиль «кэжуал».

Я воплощение неформальности. У меня нет ни времени, ни сил для суеты. Во мне нет ничего от аристократки, но Николас определенно хочет сделать меня такой.

О боже, теперь я начинаю говорить, как он.

Я поднимаю голову.

– Ты этого не знаешь.

Элли открывает ноутбук на моем комоде и через пару кликов по клавиатуре начинает прокручивать изображения, фото Николаса, одетого в костюмы и смокинги и снова в костюмы. На большинстве фото он один, но иногда рядом с ним женщина, она одета в платье – потрясающее, блестящее и божественное.

– Его «кэжуал» – это коктейльное платье.

Она права. А у меня есть только два часа, прежде чем Николас приедет за мной, этого недостаточно, чтобы сбегать и что-нибудь купить. К тому же придется использовать чрезвычайную у-кого-то-должно-быть-сильное-кровотечение кредитную карту. Как будто я участвую в одном из эпизодов реалити-шоу, где случается полноценная чрезвычайная ситуация по части моды. За исключением, что из моей ванной не выпрыгнет съемочная группа и фея – мастер макияжа.

Хотя… возможно, у меня есть кое-кто получше. Я спрыгиваю с кровати и бегу по коридору мимо гостиной к двери, которая ведет на кухню.

– Марти! Иди сюда!

Пять минут спустя Марти стоит в моей спальне, смотря на груду одежды, которую я просто кинула ему в руки.

– Что, черт возьми, я должен с этим делать? Отдать Армии спасения?

Я указываю на одежду.

– Мне нужна твоя помощь, как из этого, – я разворачиваю ноутбук с фото Николаса и высокой блондинки, одетой в смелое платье с бретелью на шее цвета фуксии, – сделать это.

Я не думаю стереотипами, но я видела Марти вне работы, и он потрясающий стилист.

Утонченный, холеный.

Он смотрит на одежду, потом бросает ее на кровать.

– Дай мне кое-что объяснить, куколка. Ты красива внутри и снаружи… но мне с двенадцати лет нравятся члены. Дайте мне высокого ламберсексула, и я одену его так хорошо, что вы не захотите раздеть его, даже если это будет первая ночь Хануки. – Он показывает на меня. – Но с твоими округлыми формами, я не знаю, что с ними сделать.

Я закрываю руками глаза. Какого черта я думала? Зачем я согласилась пойти с Николасом? Дерьмо.

Мое последнее свидание было в прачечной. И я не шучу.

Наша стиральная машина сломалась, и я провела четыре ночи, флиртуя и ведя разговоры через раскладной стол с супермилым парнем. На пятую ночь он купил мне кусочек пиццы, а потом мы целовались на тяжелых машинах, пока шел цикл отжима. Это было до того, как я заметила, что он стирает одеяло в цветочек, бюстгальтер и трусики, после этого парень признался, что у него есть девушка. Ублюдок. Шесть месяцев спустя я до сих пор нормально не могу посмотреть на бутылку «Клорокс», не почувствовав себя грязной.

Марти отводит мои руки от глаз. Он щелкает меня по носу и улыбается.

– Но я знаю, кто сможет.

* * *

Оказывается, Биббиди, старшая из младших сестер Марти, получила новую работу менеджера в «Сити Кутюр» – крутом модном журнале. Это значит, что у нее есть ключи от королевства, более известного, как Шкаф Образцов: мифический, волшебный склад размером с комнату, наполненный платьями всех цветов, размеров и стилей, а также туфлями в тон и всевозможными аксессуарами, известными человеку. Все это Биббиди может использовать, когда находится на смене и после, пока ее «босс леди-дракон, которая заставит даже Круэллу Де Виль выглядеть нормальной» не узнает об этом.

Она соглашается рискнуть ради меня, но мне неудобно.

Хотя Марти утверждает, что она задолжала ему с лихвой, что-то там из-за того, что ударила его любимый-кусок-металла «Шеви Нову» в старшей школе.

И вот почему Биббиди Гинсберг появляется в нашей квартире сорок минут спустя, ее руки переполнены платьями и сумками. И вот так через час я надеваю голубое платье без рукавов от Александра Мак-Куина, у него вырез на спине, а длиной оно чуть выше колена. В нем я чувствую себя красивой. Еще мне комфортно, это все еще я, но элегантная и отполированная версия меня.

Элли проходится утюжком по всей длине моих волос, они словно черный блестящий занавес, пока я наношу макияж – немного пудры, чуточку румян, три слоя туши и красная помада, которая подчеркнет форму губ: похоже, Николасу очень нравится на них смотреть.

– Великолепно! – восклицает Биббиди, размахивая парой обсидиановых ботильонов на высоком каблуке, как волшебной палочкой.

– Ммм-хмм, – утверждает Марти. – Это самая убийственная обувь, которую я когда-либо видел.

– Я не могу надеть их, – я пытаюсь протестовать. – Я сломаю шею. Снег все еще не растаял.

– Тебе нужно дойти от кафе к машине, – возражает моя сестра. – Тебе не нужно идти по Аппалачской тропе, Лив.

Биббиди указывает на мой ноутбук, где все еще открыто красивое фото Николаса.

– Мой брат не сообщил мне, с кем ты идешь.

Я стараюсь не вздыхать, как школьница.

– С ним.

Она посылает еще один красноречивый взгляд.

– Ох, дорогая, тогда ты просто обязана надеть эти сексуальные ботильоны.

И я соглашаюсь с этим.

* * *

Двадцать минут спустя я жду одна в кофейне, пытаясь стоять так, чтобы платье не помялось. В комнате тускло, освещение идет только от светильника над стойкой и парочки свечей на батарейках, стоящих на столах у окна.

Я закрываю глаза. И клянусь сама себе, что запомню эти чувства. Этот момент. Эту ночь.

Потому что я прямо на краю этой захватывающей, замечательной пропасти, где все идеально. Где мечты, мелькающие в моей голове, показывают, как сегодняшняя ночь будет безупречна, мои остроумные, неотразимые подшучивания, сексуальное обояние Николаса, наш забавный флирт. Мы будем смеяться, танцевать, мы разделим поцелуй. Может быть, что-то большее.

Я – Дороти, которая смотрит на Изумрудный Город.

Я – Венди[18], которая взлетела от первой щепотки волшебной пыльцы.

Я… я смеюсь про себя… я – Золушка, проходящая через многое, чтобы пойти на бал.

И если это единственный наш вечер, то я не забуду его; я буду хранить его в памяти. Смаковать и лелеять. Он будет помогать переживать тяжелые времена чуточку легче, а моменты одиночества сделает не такими печальными. Когда Элли уедет в колледж, я буду готовить пироги на кухне день за днем, и буду помнить это чувство и улыбаться. Этот вечер останется со мной навсегда.

Я открываю глаза.

Николас стоит по ту сторону двери, наблюдая за мной через стекло. Его взгляд теплый и дикий, как горячие зеленые джунгли. А потом он медленно улыбается, его улыбка широкая, и снова появляются ямочки. Моя грудь сжимается от эмоций. И моя улыбка появляется неожиданно легко, потому что все это волшебно.

Он входит и останавливается в нескольких шагах от меня, наши глаза поглощают друг друга. Его черные туфли блестят, и я задаюсь вопросом, не отполировал ли кто их? Я никогда не встречалась с кем-то, чья обувь блестела. Его брюки цвета угля идеально подогнаны, они подчеркивают его сильные, стройные бедра при движении.

Я стараюсь скрывать, что пялюсь. Но я пялюсь.

Его приталенная рубашка серебристо-серого цвета, без галстука, не застегнута на две верхние пуговицы, открывая шею, и я сжимаю кулаки, чтобы не коснуться его. Черный спортивный пиджак надет поверх рубашки, выглядит круто и дорого. На его подбородке заметна щетина, и к ней я тоже хочу прикоснуться. Сочетание легкой щетины и непослушных прядей каштановых волос, которые спадают ему на лоб, делает его взгляд плутоватым и лукавым, он заставляет мои кости плавиться, а мою грудь потяжелеть.

Наконец наши взгляды встречаются, он все еще смотрит на меня, приоткрыв рот. И я не могу прочитать его выражение. По мере того, как затягивается момент, бутон нервозности расцветает в моем желудке, а его лоза обвивается вокруг моих голосовых связок.

– Я… я не была уверена, что ты запланировал на сегодня. Ты не сказал мне.

Эти длинные ресницы моргают, но он ничего не говорит. Я показываю в сторону кухни.

– Я могу переодеться.

– Нет, – Николас делает шаг вперед, поднимая руки. – Нет, не переодевайся. Ты… великолепна.

И он смотрит на меня так, будто не хочет останавливаться.

– Я не ожидал… я имею в виду, ты красивая… н-но…

– Есть ведь фильм о короле, который заикался? – поддразниваю я Николаса. – Ты, случайно, не его родственник?

Он смеется. И назовите меня сумасшедшей, но я клянусь, щеки Николаса порозовели.

– Нет, заик не было в моей семье, – он качает головой. – Ты просто надрала мне зад.

И теперь я сияю.

– Спасибо. Ты тоже очень хорошо выглядишь, принц Чарминг[19].

– Я действительно знаю принца Чарминга. Он первоклассный хрен.

– Хорошо. Теперь, когда ты запятнал драгоценный кусочек моего детства, пора бы свиданию начаться, – дразню я.

– Оно и начинается.

Он протягивает свою руку.

– Идем?

Моя рука скользит в его. Легко. Будто это самая обычная вещь в мире.

Будто так и должно быть.

8

Николас

Оливия нервничает, когда я веду ее к лимузину. Ее ладонь в моей руке подрагивает, а у основания изящной шеи учащенно пульсирует венка. Это пробуждает во мне извращенный, хищный инстинкт: попробуй она от меня убежать, я бы за ней погнался.

Это платье… и чертовы ботильоны. В течение нескольких мгновений я только и мог, что представлять, как буду медленно освобождать ее тело от платья. Как ее руки будут обнимать меня и царапать ногтями спину. Как она будет стонать, когда я вопьюсь в ее губы. Как усажу ее на один из столиков в кафе и буду трахать всеми возможными способами, которые мне только известны и о которых, возможно, раньше не имел понятия.

А эти гребаные ботильоны останутся на ней.

Но из-за волнения во мне поднимается и желание ее защитить. Мне хочется обнять Оливию и пообещать, что все будет хорошо.

Не думаю, что кто-то делал это для нее.

Я вывожу большим пальцем круги на ее ладони в успокаивающем жесте, когда Джеймс открывает нам дверь автомобиля.

Оливия машет ему рукой.

– Добрый вечер, мисс.

Оказавшись внутри, она здоровается с Логаном и Томми, которые сидят на переднем сиденье.

Логан кивает, улыбаясь ей в зеркало заднего вида.

– Здравствуйте, мисс Оливия, – отвечает Томми, подмигнув. Мать вашу. Идиот.

Я поднимаю разделительную перегородку, чтобы остаться с ней наедине. Кстати, она звуконепроницаема, так что Оливии придется стонать очень, очень громко, чтобы нас услышали, но ради такого я могу и постараться.

– Знаешь, тебе необязательно это делать. – Я киваю подбородком на переднюю часть автомобиля.

– Что именно, быть вежливой?

– Они не сочтут тебя невежливой, если ты не поздороваешься с ними. Они не просто хорошие парни, Оливия, они мои сотрудники, а значит, не любят привлекать внимание. Они как… эм, предмет мебели, который не замечают, пока он не понадобится.

– Ничего себе! – Оливия откидывается на кожаное сиденье и пристально смотрит на меня. – Как пафосно звучит.

Я пожимаю плечами.

– Издержки профессии. Может, это кажется неправильным, но такова правда.

Она заправляет волосы за ухо и ерзает, словно не привыкла ходить с распущенными. Что довольно досадно.

– Тебя всегда сопровождают?

– Да.

– А дома?

– Охрана есть и дома. Или горничные. Или дворецкий.

– Так ты никогда не… не бываешь один? И не можешь ходить голым, если захочешь?

Представляю себе, как отреагирует Фергус, если я разложу свои яйца на диване шестнадцатого века времен королевы Анны, или, еще лучше, что скажет бабуля. И начинаю ржать.

– Нет, не могу. Но более важный вопрос, ходишь ли голой ты?

Она соблазнительно пожимает плечами.

– Иногда.

– Предлагаю завтра потусоваться у тебя, – выпаливаю я. – Целый день. Я освобожу свое расписание.

Оливия сжимает мою руку, будто просит меня вести себя прилично, но появившийся на ее щеках румянец дает понять, что она наслаждается нашей беседой.

– Хочешь сказать, что если бы я пошла с тобой в отель при нашей первой встрече, то охранники были бы там, пока мы…

– Трахались? Ага. Но не в комнате, я не люблю зрителей.

– Это так странно. Похоже на путь позора[20], который не имеет конца.

Тут я не понимаю ее.

– О чем ты?

Оливия застенчиво понижает голос, хотя парни не могут ее услышать.

– Ну, они бы знали, чем мы занимаемся, а может, даже слышали бы нас. Это похоже на вечную жизнь в братстве.

– Ты предполагаешь, что им не наплевать, но это не так. – Я подношу ее руку к своим губам и оставляю поцелуи на тыльной стороне ладони. Ее кожа мягкая, как лепестки роз. Интересно, она такая везде? – Когда они понимают, что я собираюсь в уборную отлить, то абстрагируются, потому как этого нет в их списке вещей для размышлений.

Не похоже, что я ее убедил. Но если сегодняшний вечер закончится так, как я надеюсь, то ей придется смириться со службой безопасности. Вызов принят.

* * *

Я привык к любопытным взглядам и шепоткам незнакомых людей на публике. Я – лев в зоопарке, который смирился с раздражающими детьми, стучащими по стеклу, и который ждет дня, когда оно наконец разобьется. Поэтому даже не обращаю никакого внимания, проходя в закрытую кабинку в задней части ресторана. Я их просто не замечаю.

Чего нельзя сказать об Оливии. Она с неодобрением смотрит на гостей ресторана из-за их невоспитанности, пока те не отводят взгляд. Она словно защищает меня. Заступается. Как же это мило!

Слишком дружелюбная хостесс наклоняется надо мной, приглашая меня глазами на рандеву. К такому я тоже привык.

Оливия замечает и это, вот только не знает, как ей реагировать, что весьма интересно. Я ей помогаю, приобняв ее за поясницу и властно направляя в сторону мягких сидений. Заняв свое место, кладу руку на спинку ее стула так близко, что при желании могу провести ладонью по плечу Оливии. Таким образом я демонстрирую, что сегодня заинтересован в единственной женщине, и она рядом со мной.

После того, как сомелье разлил нам вино (Оливия предпочла белое, потому что красное «сбивает ее с ног»), а шеф-повар рассказал о специальном меню, мы наконец остаемся наедине.

– Значит, ты управляешь кофейней с родителями? – спрашиваю я.

Оливия потягивает вино, скользя маленьким розовым язычком по нижней губе.

– Ну, мы с папой. Мама… умерла девять лет назад. На нее напали в метро… это плохо закончилось.

Я слышу знакомое мне эхо боли в ее словах.

– Соболезную.

– Спасибо.

Она на мгновение делает паузу, будто что-то обдумывает, а потом признается:

– Я гуглила тебя.

– И?

– Видела запись с похорон твоих родителей.

Я киваю.

– Похоже, это популярный запрос.

Она слабо и застенчиво улыбается.

– Я не смотрела это во время прямого эфира, но помню, как видео крутили по телевидению целый день. Везде. – Оливия поднимает свои потрясающие, сияющие глаза. – День похорон мамы стал худшим днем в моей жизни. Наверное, это ужасно, когда в твой худший день в жизни окружающие не только на тебя смотрят, но еще снимают и фотографируют.

Большинство о таком не задумываются. Все сосредоточены на деньгах, замках, известности, привилегиях. Не на сложной части драмы. Человеческой части.

– Да, это было ужасно, – тихо говорю я. Затем глубоко вдыхаю, чтобы избавиться от просочившейся в наш разговор грусти, – но… как говорится в бессмертных словах Канье Уэста: «Сейчас это меня не убьет, а сделает сильнее».

Она обворожительно смеется.

– Кто бы мог подумать, что парень вроде тебя такое слушает.

Я подмигиваю.

– Я полон сюрпризов.

* * *

Прежде чем мы приступаем к трапезе, к нашему столику подходят. Я представляю знакомым Оливию и перебрасываюсь с ними парой слов о делах. Когда они уходят, Оливия смотрит на меня опешившими глазами.

– Это был мэр.

– Да.

– И кардинал О’Брайн, архиепископ Нью-Йорка.

– Правильно.

– Это два самых могущественных человека в штате. Нет, в стране!

Мои губы растягиваются в ухмылке. Снова. В такие моменты мне нравится быть собой.

– Дворец работает с ними.

Она теребит булочку на тарелке, кромсая ее на мелкие кусочки.

– Ты можешь спрашивать меня о чем угодно. Оливия, не нужно стесняться.

Я хочу видеть ее смелой, дикой и безрассудной.

Она жует кусочек хлеба, склонив голову и явно обдумывая мои слова. Меня очаровывает то, как она жует. Боже, как странно такое замечать.

Когда она глотает, я нахожу эротичным движение ее бледной гладкой кожи.

– Почему ты не поцеловал его кольцо? – интересуется она.

Я делаю глоток вина.

– Я его превосхожу.

Она ухмыляется.

– Ты выше архиепископа? А Папы Римского? С ним тоже встречался?

– Нет, не с нынешним, лет в восемь в Весско познакомился с другим архиепископом. Он показался мне порядочным человеком… и от него пахло ирисками, потому что с собой он носил конфеты. Он угостил меня одной после того, как благословил.

– А его кольцо целовал?

Теперь, когда она расслабилась, ей легко меня расспрашивать.

– Нет.

– Почему нет?

Я наклоняюсь к ней поближе, опираясь локтями на стол. Бабушка хлопнулась бы в обморок от шока, но невозможно следовать этикету, когда тебя окутывает сладкий запах Оливии. Сегодня от нее пахнет розами с небольшой ноткой жасмина, как в саду весенним днем. Я глубоко вдыхаю, пытаясь не спалиться. Это не так-то просто, учитывая, что я хочу уткнуться носом в ее грудь, прежде чем скользнуть вниз, задрать ее платье и зарыться лицом между этих гладких, нежных бедер. В таком положении я смог бы остаться на всю гребаную ночь.

Ну вот, мой член напрягся в штанах, чувствуя себя узником в клетке.

Что там она спрашивала?

Я делаю еще один глоток и опускаю ладонь на ширинку, чтобы поправить штаны и хоть как-то облегчить неудобство. Без толку.

– Прости, Оливия, о чем мы говорили?

– Почему ты не поцеловал кольцо Папы?

У меня стояк, а мы говорим о Святом Престоле.

Получить билет в ад? Сделано.

– Церковь говорит, что Папа есть посланник Божий. Он ближе к Богу, чем любой человек на Земле. Но короли… в истории значится, что они происходят от Бога, следовательно, я могу поцеловать кольцо только моей бабушки, потому что только она превосходит меня.

Оливия изучает меня, игриво вскинув темную бровь.

– Ты сам-то в это веришь?

– Что я произошел от Всемогущего? – Я дьявольски ухмыляюсь. – Как-то мне сказали, что мой член – творение божье. Тебе стоит это проверить. Во благо религии, понимаешь?

– Умник, – смеется она.

– Шучу. Если быть откровенным, то нет, я в это не верю. – Оливия наблюдает, как я потираю пальцами нижнюю губу и честно отвечаю: – Как по мне, то всю эту историю с королями придумали мужчины, чтобы оправдать свою власть.

Мгновение Оливия над чем-то размышляет, а потом говорит:

– Я видела фотографию твоей бабушки в интернете. Она выглядит миленькой маленькой старушкой.

– Она скорее гром-баба с камнем вместо сердца, – откровенничаю я.

Оливия захлебывается вином.

Промокнув губы салфеткой, она смотрит на меня так, будто раскусила.

– Таким образом… ты даешь понять… что любишь ее. – Затем добавляет, когда я сардонически на нее поглядываю: – Я думаю, что, когда речь заходит о семье, мы оскорбляем только тех, кого по-настоящему любим.

– Согласен, – шепчу я, наклонившись к ней. – Но это должно остаться между нами, иначе Ее Величество не даст мне об этом забыть.

Она сжимает мою руку.

– Я сохраню твой секрет.

Приносят основное блюдо – лосося под аппетитным соусом ярко-оранжевого и зеленого цветов с вычурными завитушками и замысловатым сооружением из фиолетовой капусты и лимонной цедры.

– Как красиво! – выдыхает Оливия. – Такую красоту жалко есть.

Я ухмыляюсь.

– Люблю пробовать что-то красивое.

Держу пари, ее киска восхитительна.

На протяжении ужина беседа протекает так же легко, как и дегустация вина. Мы говорили обо всем и ни о чем конкретно: моей учебе в университете, моих обязанностях, когда я не на публике, закулисных деталях бизнеса и ее жизни в городе.

– Каждую неделю моя мама давала мне три доллара мелочью, – рассказывает Оливия, витая в воспоминаниях. – Она так делала, потому что, проходя мимо бездомных, я всегда давала им деньги. Я пыталась помочь всем вокруг. Тогда я не знала, что двадцать пять центов – это катастрофически мало, но делала это от чистого сердца. А если с бездомным рядом был питомец, печальная кошка или собака, то я хотела помочь им больше, поэтому давала два или три четвертака. Уже тогда я понимала, что люди могут быть отвратительными, в отличие от животных.

Когда подают десерт – глазированное воздушное пирожное на подушке из заварного крема с карамельным соусом, – разговор переходит на братьев и сестер.

– …и мой отец положил деньги с маминой страховки на трастовый фонд. Их можно потратить только на образование, что хорошо, иначе они бы давно закончились.

Как и многие ньюйоркцы, Оливия – оживленный рассказчик, чьи руки находятся в вечном движении.

– Нам хватит на оплату семестра Элли в Нью-Йоркском университете. Со вторым я разберусь, как придет время. Она хочет жить в общежитии, чтобы получить «настоящий студенческий опыт», но я за нее волнуюсь. Понимаешь, я думаю, что она сможет спасти мир: придумать лекарство от рака или изобрести что-то круче интернета. Что она не может, так это вспомнить, куда положила ключи от дома или что время от времени нужно проверять баланс чековой книжки. И она очень доверчивая. Интернет-мошенники наживаются на людях вроде моей сестры.

Я наклоняюсь вперед и киваю.

– Я тебя понимаю. Мой брат, Генри, обладает огромным потенциалом, но с радостью его разбазаривает. После того видео, о котором ты упоминала, пресса нарекла его мальчиком, который так и не научился ходить. Который ничего не достигнет. И вот теперь он изо всех сил пытается исполнить это пророчество.

Оливия поднимает бокал.

– За младших братьев и сестер, с которыми невозможно жить и которых нельзя выгнать.

Поднимаем наши бокалы и выпиваем.

* * *

Коварный паук предложил восхитительной мухе вернуться в его гостиничный номер. И она согласилась.

Поездка на лифте проходит в тишине. Джеймс и Логан стоят спереди, а Оливия рядом со мной, украдкой на меня поглядывая. Двери открываются в фойе пентхауса и отельный дворецкий – по-моему, его зовут Дэвид – забирает наши пальто.

– Спасибо, – улыбается ему Оливия, на что Дэвид молчаливо кивает.

В гостиной я не отрываю от нее глаз, чтобы не пропустить ее реакцию на убранство номера. Ее ресницы дрожат, когда она смотрит на огромную хрустальную люстру ручной работы. Уголки ее губ приподнимаются в изумлении от вида мебели и мраморных полов – своеобразного признака роскоши. А повернувшись к окнам от пола до потолка, Оливия охает на захватывающую панораму освещенного сумеречного города.

И, словно молния, меня пронзает похоть.

Оливия подбегает к окну. Она, мать вашу, прекрасна: бледные оголенные руки и длинные, струящиеся черные локоны, которые практически достигают ее упругой попки. Мне нравится видеть ее здесь, в моей комнате, среди моих вещей.

Будь она без платья, мне бы понравилось это еще больше.

– Мы можем выйти наружу? – спрашивает Оливия.

Я киваю и открываю дверь на огромный каменный балкон. Когда она выходит, я следую за ней. Сегодня значительно теплее, поэтому, само собой, снег растаял. Взгляд Оливии скользит от горшков с вечнозелеными растениями, которые выглядят ярким пятном среди бежевой мебели, к светящимся фонарям в углах балкона, которые отбрасывают теплый оранжевый свет.

– Так это и есть твой тюремный двор? – дразнится она.

– Верно. Меня выпускают сюда подышать свежим воздухом и потренироваться, но только если я хорошо себя веду.

– Не так уж плохо.

Я пожимаю плечами.

– Ну да, сойдет.

Мы идем бок о бок вдоль края стены, держась за руки. Мне вспоминается мое первое светское мероприятие: я был так же взволнован и перевозбужден, боясь облажаться.

– Скажи, каково это, – тихо спрашивает она, – иметь все и знать, чем будешь заниматься всю оставшуюся жизнь?

– У тебя своя кофейня. Мы не так уж сильно отличаемся.

– Ага, только управлять кофейней мне пришлось из-за семьи, а не потому, что я сама захотела.

Я фыркаю.

– Как и я.

Она что-то обдумывает, а потом просто спрашивает:

– Но ты хоть рад? Как Симба из «Короля льва» с этим «я не могу дождаться, когда стану королем»?

– Симба был дураком. – Я качаю головой, после чего убираю волосы, упавшие на лоб. – Если учесть, что я могу стать королем, только когда моя бабушка умрет, то «рад» – не совсем подходящее слово. – Тут я решаю перейти в режим интервью. – Могу сказать, что я с нетерпением ожидаю момента, когда смогу исполнить свое право по рождению и править Весско с честью, достоинством и милосердием.

Оливия пялится меня, потянув за руку. Она изучает мое лицо, кривя губы.

– Чушь собачья.

– Что?

– Абсолютная ерунда. «Честь, достоинство и милосердие», – подражает она мне с акцентом. – Слова красивые, вот только они ничего не значат. Что ты чувствуешь на самом деле?

Каково мне на самом деле?

Я словно олененок, который впервые встает на ноги: все шатко и незнакомо. Никого никогда не волновало, что мой ответ заготовлен заранее. Никто не спрашивал меня настолько заинтересованно. Искренне.

Даже не могу сказать, волновал ли этот вопрос кого-либо до этого момента.

Но Оливия хочет получить ответы. Я вижу это по терпеливому выражению на ее лице. Она хочет узнать меня.

Мою грудь сжимают тиски, потому что хочу от нее того же.

– Сейчас попробую объяснить. – Я облизываю губы. – Представь, что ты учишься на хирурга в Медицинском институте. Ты изучала пособия, наблюдала, как проводятся операции. Ты подготовлена. Всю твою жизнь окружающие говорят тебе, что ты удивительный хирург. Что это твое призвание. Твоя судьба.

Я встречаюсь с ней глазами. Не знаю, что она видит в моих, но в ее я нахожу успокоение. Этого мне достаточно для продолжения рассказа.

– Но потом наступает день, когда тебе нужно идти в одиночку. Тебе дают скальпель… и теперь все зависит только от тебя. Как по мне, это самый долбанутый момент.

– Согласна.

– Вот примерно так я себя ощущаю. На пути к самому долбанутому моменту.

Оливия собирается шагнуть вперед, но теряет равновесие на своих высоких каблуках. Я успеваю ее поймать, прижав к своей груди и обнимая за поясницу… Так она оказывается в моих объятиях.

Мы застываем на месте, пристально смотря в глаза друг другу. Ее мягкие груди прижимаются к моей твердой грудной клетке, а наше дыхание смешивается.

– Дурацкие ботильоны, – шепчет она, находясь чертовски близко к моему рту.

Это вызывает улыбку.

– А мне они нравятся. Увидеть тебя в них и больше ни в чем – сделало бы мой день.

Я опускаю голову, а Оливия поднимает подбородок… каждый из нас тянется навстречу к другому. Мои пальцы проскальзывают сквозь шелковистые волосы, когда я прикладываю ладонь к ее щеке. Моя улыбка исчезает, ее место занимает что-то отчаянное.

Огонь и голод.

Все из-за того, что я собираюсь ее поцеловать, и она это знает.

И хочет этого так же сильно, как и я.

Наши носы соприкасаются и ее темно-голубые глаза медленно закрываются…

И именно в этот момент Логан прочищает горло.

Громко.

– Кхм.

Я проглатываю проклятье и смотрю вверх.

– Что?

– Вспышки камер.

Твою мать.

– Где?

Он вскидывает подбородок.

– На крыше высотки. Поворот на девять часов.

Я разворачиваюсь спиной к городу, дабы закрыть Оливию грудью.

– Нам нужно зайти внутрь.

Оливия выглядит восхитительно в своем изумлении. Она выглядывает через мое плечо на темное небо, позволяя мне завести ее в комнату.

– И часто такое случается?

– К сожалению, да. Такие объективы для камер большого радиуса используют и на винтовках.

Вернувшись внутрь, Оливия начинает широко зевать, и я стараюсь остановить череду непристойных мыслей, которые следуют за этим действием. Ее рот прекрасен.

Я просто обязан поцеловать ее в ближайшее время или умру.

– Прости. – Она прикрывает рот.

– Не извиняйся. – Я бросаю взгляд на часы – уже за полночь. Оливия провела на ногах весь день и должна встать через четыре часа. – Стоило заехать за тобой пораньше.

Она качает головой.

– Мне все понравилось. Не могу вспомнить, когда мне было так весело. Вполне может быть, что никогда.

Я хочу попросить ее остаться. Она могла бы выскользнуть из своего платья в мою кровать. Но… она откажется. Я это чувствую. Не стоит торопить события.

К тому же так бы у нее не получилось сомкнуть глаз, а я хочу дать ей возможность выспаться. Жестом направляю девушку к двери, как истинный джентльмен, которым я не являюсь.

– Тогда давай отвезем тебя домой.

* * *

Голова Оливии покоится на моей руке всю обратную дорогу. Наши ноги прижаты друг к другу, а руки сплелись на моем бедре. Я поворачиваюсь, чтобы вдохнуть уже привычный аромат жасмина, которым пахнут ее волосы.

На кабельном есть шоу «Мои странные пристрастия» — передачу безумнее надо еще поискать. Так вот, в одном из эпизодов рассказывалось про чудака с зависимостью: он нюхал женские волосы.

Прости, чудак, что осуждал тебя. Теперь я тебя понял.

– Ты пахнешь фантастически.

Она поднимает голову и смотрит на меня светлыми озорными глазами. Прижавшись лицом к моей груди, делает настолько глубокий вдох, что практически втягивает носом мою рубашку.

– Мне тоже нравится, как ты пахнешь, Николас.

Машина подъезжает к обочине и тормозит.

Я хочу спросить, смогу ли я понюхать ее завтра, но мне мешает голос Логана из динамика:

– Оставайтесь в машине, Ваше Высочество. Около двери мисс Хэммонд бродяга. Томми и я позаботимся об этом.

Оливия резко отстраняется от меня, моментально напрягшись. Она выглядывает в окно, нервно сжимая подлокотник.

– Ой, нет…

И прежде чем я успеваю разобрать ее слова, она открывает дверь и бросается наружу.

9

Оливия

О нееет…

Отцы для маленьких девочек – герои. Ну или хотя бы самые лучшие мужчины на свете. Высокие, красивые и сильные, терпеливые и с глубоким бархатным голосом, который выдает мудрые истины.

У меня хороший отец.

Он охотился за монстрами под моей кроватью, угощал печеньем перед обедом, подбадривал, защищал, показывал, каким должен быть настоящий мужчина. У него большие, сильные и мозолистые руки – руки рабочего, – но с нами всегда ласковые. А маму он держал за руку так, словно она была драгоценным произведением искусства. Боже, как же он ее любил! Это было видно в каждом его движении, в каждом его слове. Его глаза светились любовью, мама была для него воздухом.

Я на него похожа: у меня такие же черные волосы, форма глаз и высокий рост. Я гордилась этим, потому что, как и большинство маленьких девочек, считала папу непобедимым. Стеной, которую невозможно снести.

Но я ошибалась.

Один ужасный день… один ужасный момент на платформе метро… и вся эта сила рассыпалась. Стена растаяла, как свеча, превратившись в груду неузнаваемого воска.

– Папочка? – Я опускаюсь на колени.

Слышу, как сзади подходит Николас и останавливается рядом.

Представляю, как для него выглядит эта ситуация.

Но у меня нет на это времени.

– Папа, что случилось?

Отец с трудом фокусируется на мне, овевая мое лицо запахом виски.

– Ливи… Привет, милая. Я не могу открыть… что-то не так с замком… ключ не подходит.

Он пытался воспользоваться служебной дверью, чтобы попасть в квартиру. Он мог бы пройти через кафе, но ему неизвестно о сломанном замке, который я до сих пор не починила.

Ключ выскальзывает из его рук.

– Черт.

Я поднимаю ключ с холодного тротуара.

– Все хорошо, пап. Я помогу тебе.

Вздохнув, выпрямляю спину и встаю, повернувшись к Николасу лицом.

– Тебе пора. Я справлюсь сама, – говорю монотонно.

Он опускает взгляд на моего отца, который лежит на земле, а потом возвращает внимание на меня.

– Пора? Я не могу просто оставить тебя…

– Все в порядке, – выпаливаю я, скрипя зубами, пока смущение расползается вверх по шее.

– Он в три раза больше тебя. Как ты планируешь его поднять?

– Мне не впервой.

За наносекунду он переходит от жалости к раздражению.

– Ну, сейчас ты этого делать не будешь, – он использует голос, который заставил Боско послушаться, тот, который не предполагает компромиссов.

Меня бесит то, что он пытается сделать. Николас ведет себя благородно и хочет помочь. Пытается быть героем. Принцам это положено? Вот только из-за этого я чувствую себя еще хуже.

Уже давно я сама себя спасаю, так что прекрасно знаю, как справиться со всем самостоятельно.

– Тебя это не касается.

– Если ты упадешь с этих ступенек, то сломаешь шею, черт возьми, – твердо парирует Николас, наклонившись ко мне. – Я не собираюсь рисковать только потому, что в тебе гордости больше, чем здравого смысла. Я помогу тебе, Оливия. Смирись.

И он проходит мимо меня, чтобы склонится над моим отцом.

– Мистер Хэммонд? – мягко спрашивает Николас.

– Кто ты? – невнятно бормочет отец.

– Николас. Меня зовут Николас. Я друг Оливии. Похоже, у вас возникли небольшие затруднения. Я вам помогу. Хорошо?

– Да… Чертовы ключи не работают.

Николас кивает и жестом просит Логана подойти. Вместе они поднимают моего отца, придерживая его с обеих сторон.

– Оливия, открой дверь, – говорит Николас.

Мы проходим через кофейню, потому что здесь больше места. Пока я наблюдаю, как они несут папу через кухню и вверх по лестнице (его голова висит, как у новорожденного, а ноги не двигаются), я понимаю, как благодарна за помощь. Лучшее, что я смогла бы сделать, – это затащить отца внутрь, натаскать подушек и одеял в его комнату, чтобы провести всю ночь на полу рядом с ним.

Но, даже зная это, нельзя остановить унижение, которое разгорается внутри меня.

Становится хуже, когда мужчины проходят через обшарпанную гостиную, заваленную обувью и документами, потому что у меня не было времени прибраться. В моих планах превратить это место во что-то красивое и милое, поставить свежие цветы и украсить диван мягкими подушками. Вот только сейчас все по-другому.

Добравшись до спальни отца, его опускают на кровать. Я проскальзываю мимо Николаса и беру темно-синее одеяло со стула, чтобы укрыть им папу. Его глаза закрыты, а рот приоткрыт, но он не храпит. Теперь его щетина скорее серая, чем черная. Я медленно наклоняюсь и целую его в лоб. Пусть он и не мой герой, но он все еще мой отец.

Наша троица молча спускается вниз. Я крепко обнимаю себя за талию. Кожа кажется раздраженной, слишком чувствительной. В своей голове я уже представляю, что скажет Николас: «Я позвоню тебе», «это было… мило» или «спасибо, но нет».

Он, должно быть, счастлив, что увернулся от пули и не понимает, каким местом думал в тот раз. Парни вроде него предпочитают женщин с одним-единственным багажом – чемоданчиком от Louis Vuitton.

– Я, эм… Подожду вас в машине, сэр, – бросает Логан, когда мы спускаемся в кофейню. Кивнув мне, он уходит.

Наступает время неловкой тишины. Неудобной тишины. Я чувствую на себе взгляд Николаса, но продолжаю таращиться в пол. Меня коробит, когда он наконец разрывает тишину своим ровным, идеальным голосом:

– Оливия.

Я решаю поскорее «содрать пластырь». Переиграть Николаса. Мы, ньюйоркцы, поступаем так: если нас выгоняют с улицы, то будьте уверены, мы прорвемся и станем гребаными кикерами[21].

– Тебе нужно уйти, – бормочу я, подняв голову, но все еще не встречаясь с ним глазами. – Я хочу, чтобы ты ушел.

Он касается моего обнаженного бицепса своей теплой рукой.

– Не сердись.

– Я не сержусь, – отрицаю я, быстро качая головой. – Просто хочу, чтобы ты ушел.

Огромный комок образуется в горле, потому что Николас мне очень сильно нравится. Я закрываю глаза – последнее усилие, чтобы сдержать гигантские, уродливые слезы.

– Пожалуйста, просто уйди.

Николас отпускает мою руку. Я жду, прислушиваясь, когда раздастся звук хлопнувшей двери – звук его ухода из моей жизни, где он никогда и не должен был оказаться.

Но через тридцать секунд, я слышу совершенно другое.

– Моя бабушка разговаривает с картинами.

Мои глаза распахиваются.

– Что?

– Раньше меня это забавляло, я считал это милым, но сейчас понимаю, что это грустно.

Его глаза горят отчаянием. Он серьезен и… уязвим. Будто для него это ново. Будто он идет на риск, но заставляет себя дойти до конца. Будто он не уверен, что́ из этого откровения выйдет.

– Ей почти восемьдесят лет, но единственным человеком, с которым она могла спокойно поговорить, был мой дед. Его нет уже десять лет, но он все еще единственный человек, с которым она говорит.

Он делает паузу, нахмурившись. Когда Николас снова продолжает делиться со мной своей историей, то делает это тихо, словно ему не нравится о таком думать, а уж тем более произносить вслух.

– Последние два года мой брат проходил военную службу. Его демобилизовали три месяца назад, но он так и не добрался до дома. Задолго до этого он уже перестал отвечать на мои звонки. С Генри мы не общались полгода до этого, и я до сих пор не понимаю почему.

Я вспоминаю видео, где Николас обнимал своего брата, как он крепко прижимал его к себе, словно защищал и старался подбодрить. Становится ясно, какую боль причиняет ему это молчание. Эту боль мое сердце практически ощущает на себе.

– Кузены меня ненавидят, – продолжает он уже с легкостью. – Ненавидят настолько, что, думаю, давно бы отравили меня, нанося визит вежливости, будь точно уверены, что за этим не последует наказание.

Его рот изгибается в полуулыбке, и я фыркаю.

– Моего отца тоже ненавидели… только потому, что его сестра родилась раньше.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что если ты думаешь, что только в твоей семье есть проблемы, то ошибаешься. – Он скользит ладонью по моим волосам, заправляя прядь за ухо, словно не может ничего с собой поделать. – У моей семьи в этом нет равных.

Сказав это, он затихает. Сейчас явно моя очередь говорить. Николас не подталкивает меня, но я знаю. Он хочет, чтобы я взобралась вместе с ним на хлипкую ветку.

И если она сломается… Ну, мы хотя бы упадем вместе.

– Мой отец – алкоголик. – Это слово кажется таким неправильным, чужим. Я произношу его впервые. – Папа не пьет постоянно… Он пьет, когда ему грустно. Просто он грустит каждый день со смерти мамы. – Я обвожу взглядом кофейню и продолжаю говорить дрожащим голосом. – Она мечтала об этом месте, это ее звали Амелией. Если все пойдет крахом, если он потеряет последний кусочек ее… Я даже представить боюсь, что произойдет.

Николас кивает.

– Он едва говорит с Элли. Временами он не может на нее смотреть… потому что она сильно напоминает маму. Она притворяется, что это ее не обижает, но… но я знаю, что ей больно.

Робкие слезы стекают из уголков моих глаз, и Николас смахивает их своими пальцами.

– Она хочет уйти. Хочет уехать и никогда не возвращаться. И я ей в этом помогу. А я останусь здесь… Одна. – Я указываю на дверь. – Возможно, именно поэтому я до сих пор и не починила замок. Иногда мне снится, что я не могу выбраться. Я толкаю дверь, но она заперта. Я закрыта. В ловушке.

– Иногда мне снится, что я блуждаю по дворцу без окон и дверей, – делится Николас. – Я иду и иду, но никуда не попадаю.

Я придвигаюсь ближе, опускаю руку на его твердую грудь и чувствую устойчивый ритм сердца.

– Расскажи мне то, что ты никому не говорила, – просит он. – Что-то, что никто о тебе не знает.

На обдумывание ответа у меня уходит всего пара секунд.

– Ненавижу пироги.

Николас начинает смеяться, но, когда я продолжаю, его улыбка исчезает.

– Мне нравилось помогать маме, смотреть, как пироги печет она, но сейчас я их ненавижу. Ощущение теста в руках, аромат начинки вызывают во мне боль. Твоя очередь. – Поднимаю на него взгляд. – Расскажи мне свой секрет.

– Ненавижу поклоны. В прошлом месяце я встретил ветерана Второй мировой, который спас трех своих товарищей в бою. Он был ранен и потерял глаз. Но он поклонился мне. Почему он должен кланяться мне? Чем я это заслужил?

Николас качает головой, погрузившись в свои раздумья.

Мягкое касание моих пальцев возвращает его к реальности. В этот момент что-то происходит… меняется. Моя грудная клетка поднимается быстрее, дыхание становится частым, а сердце под моей ладонью начинает яростно биться.

Николас роняет взгляд на мой рот.

– Если бы ты могла поехать куда угодно и делать все что пожелаешь, что бы это было?

Я долго раздумываю над вопросом, потому что даже не знаю что ответить.

– Я не знаю. Я уже давно ничего не загадывала… Перестала мечтать.

Наклоняюсь ниже, чтобы вдохнуть его запах специй, океана и чего-то роскошного, уникального, принадлежащего только ему. Я бы с радостью утонула в этом аромате.

– А ты? – быстро проговариваю я. – Если прямо сейчас ты смог бы сделать что угодно, то чем бы занялся?

Его большой палец скользит по моей нижней губе, поглаживая ее медленно, мягко…

– Я бы поцеловал тебя.

Из комнаты пропадает воздух. Весь. Или я, возможно, забываю, как надо дышать. Мне все равно, даже если я упаду в обморок от поцелуя Николаса.

– Так сделай это, – прошу я, затаив дыхание.

Он не спешит. Не торопится. Наслаждается.

Обнимает меня за талию и притягивает к себе. Я чувствую его везде: прикосновение твердых бедер, плоского живота и горячее давление возбужденного члена. Все внутри меня сжимается от пустоты. Жаждет заполнения.

Другой рукой Николас скользит по моей спине и зарывается ладонью в мои волосы. Обжигающий взгляд его зеленых глаз блуждает по моей коже, поглощая каждый дюйм моего тела.

Затем он медленно наклоняется. Я чувствую его дыхание – корицу и гвоздику, – прежде чем попробовать вкус Николаса, когда он прижимается своим ртом к моим губам.

Властно. Нагло. Словно он владеет мной. И сейчас это так. Я следую за ним, повторяя движения его губ, наслаждаясь невероятными ощущениями. Он наклоняет мою голову, после чего я чувствую теплое, влажное прикосновение его языка.

Вашу ж мать, а он умеет целоваться!

У меня сейчас случится ротовой оргазм.

Рот-газм. Потрясающе!

Я издаю такой громкий стон, что мне даже становится немного стыдно. Мои руки обнимают Николаса за шею, пока его руки опускаются на мою задницу, чтобы как следует ее помять. И вот тогда стонет уже Николас, и это потрясающе.

– Так и думал, – бормочет он нежно. – Знал, что ты чертовски сладкая.

Тогда наши губы сливаются вновь, чтобы дать языкам вдоволь насытиться друг другом. Николас раздвигает коленом мои ноги, сжимает задницу и отводит мою ляжку в сторону. Да здравствует трение – великолепное долбаное трение, – которое заставило бы меня задыхаться, будь мой рот не таким занятым.

Раздается удар, от которого сотрясается потолок. Услышав его, мы смотрим наверх, прервав поцелуй.

– Мне нужно идти. Папа, скорее всего, упал с кровати.

Руки Николаса продолжают стискивать мой зад. Думаю, он это делает рефлекторно, как ребенок, вцепившийся в любимую игрушку, которую хотят отобрать.

– Позволь мне помочь.

Я смотрю в его глаза, теперь без смущения.

– Нет, не стоит. – Я поигрываю пальцами в его густых, мягких волосах, прежде чем прижимаюсь к подбородку. – Я справлюсь, клянусь.

Николас все еще тяжело дышит и выглядит так, будто хочет поспорить, но, встретившись со мной взглядом, незаметно кивает и убирает мою ногу со своего бедра.

– Когда я смогу снова увидеть тебя? – спрашивает он. – Скажи «завтра».

Я смеюсь.

– А ты любишь командовать. Хорошо, завтра.

– На этот раз пораньше. У меня в отеле. Я приготовлю ужин.

– Ты умеешь готовить?

Он пожимает плечами, демонстрируя очаровательные ямочки.

– Я умею делать суши и резать салат. Хочу заметить, что мои навыки – на высочайшем уровне.

Я снова смеюсь, чувствуя себя глупой и легкомысленной. Словно нахожусь в бреду.

– Хорошо. Тогда завтра у тебя.

Он снова меня целует, так свирепо впиваясь в мои губы, что этот поцелуй я буду помнить всю ночь.

– Это безумие, – шепчу я. – Похоже на безумие, согласен? Или так чувствую себя только я?

Николас качает головой.

– Чертово безумие. – Его рука снова оказывается на моей заднице, чтобы напоследок ущипнуть ее. – И черт возьми, это фантастика.

10

Николас

Сегодня я займусь сексом. Не раз.

Я собираюсь уложить Оливию в кровать и трахнуть ее нежно, затем прижать у стены и трахнуть, но уже жестко. Ни одна комната не останется не оскверненной.

Движения и позы, достойные олимпийских гимнастов, целый день мелькают в моей голове, делая меня болезненно возбужденным.

От этого интервью и благотворительный обед, во время которых я страдаю, становятся немного неловкими.

И все из-за нее. Оливии.

Какой же сексуальной, восхитительной, маленькой неожиданностью она оказалась!

Вчерашний вечер был… насыщенным. Я не планировал так открываться, все произошло само собой. И, господи, она даже не подписала соглашение о неразглашении, а я про такие вещи не забываю.

Но, поговорив с ней, я почувствовал облегчение. Мы словно находились в собственном пузыре, на уединенном острове, где никто не мог увидеть нас, прикоснуться или услышать. Перед отъездом из Нью-Йорка я планировал максимально воспользоваться своей свободой, сделав то, о чем даже не смел мечтать. И мисс Оливия Хэммонд, безусловно, отлично для этого подходит.

Я составил для дворецкого целый список дел к ужину и сказал, чтобы он убедился, что в номере есть презервативы… в каждой комнате. «Прикрой своего оленя, прежде чем толкнуться в нее», – так учил меня отец. Эти слова – девиз каждого короля.

Слова, которые я научился не забывать.

* * *

Моя нога нервно подергивается, когда машина останавливается у «Амелии» перед заходом солнца. Стоило потренироваться, дабы сжечь часть энергии, а лучше просто подрочить. Я готов наброситься на Оливию, как только ее увижу. Мои яйца давно превратились в свинцовые гири.

Если что, то это не особо удобно.

Я замечаю табличку «ЗАКРЫТО» на окне и улыбаюсь. Это означает уединение, поэтому, возможно, я получу шанс воплотить свою любимую фантазию, где Оливия лежит на одном из столов: ее ноги на моих плечах, и я плавно в нее погружаюсь.

Но эти сладкие мысли вылетают в трубу, как только я оказываюсь в здании. Меня приветствует не Оливия, а ее младшая сестра.

Элли Хэммонд маленькая, но симпатичная. У них с сестрой схожий оттенок глаз, но ее внешность менее экзотичная. На ней простая черная футболка, плотно обтягивающая грудь, и джинсы, колени которых словно подрали ножовкой. Черные очки в квадратной оправе на вздернутом носу и ярко-розовая прядь в светлых волосах делают ее юной идеалисткой, которая готова целый день стоять с табличкой на акции протеста в кампусе.

Элли встает, а затем опускается передо мной в идеальном реверансе.

– Большая честь встретится с вами, принц Николас, – улыбается она.

– Ты практиковалась? – спрашиваю я. – У тебя отлично получилось.

Она пожимает плечами.

– Может быть.

Высокий темнокожий официант подходит к нам.

– Мы не были официально представлены. Я – Мартин.

И он тоже делает реверанс.

Когда он поднимается, я протягиваю руку.

– Рад познакомиться, Мартин.

Он с энтузиазмом принимает рукопожатие.

– Еще я хотел бы поблагодарить вас за все те часы удовольствия, что вы мне подарили… вы были моей тайной фантазией в течение многих лет.

И его пристальный взгляд скользит по мне. Не оскорбительно, а будто парень хочет отложить каждый миг этого мгновения в своей памяти. На «пото́м».

– Оу… пожалуйста?

Мартин жестом показывает на стул.

– Я посижу здесь. И буду вами любоваться.

Подмигнув, он усаживается и пристально на меня смотрит.

Интересно, как долго он сможет продолжать так таращиться, даже не моргая?

Элли складывает руки перед собой.

– Мы должны поговорить. Узнать друг друга… Prid Cocoa, Clarice.

Я хохотнул. Все-таки очарование – исключительная черта семьи Хэммонд.

– Ты имела в виду quid pro quo? С латыни переводится как «нечто за нечто».

Она с разочарованием качает головой.

– Это был тест на претенциозность. И ты его провалил.

– Черт.

– Кто вообще говорит на латыни?

– Я говорю. А еще на французском, испанском и итальянском.

Ее брови приподнимаются.

– Впечатляет.

– Мой учитель обрадовался бы, услышь эти слова. Он был придурком, который восхищался красотой языка, но ненавидел говорить с людьми. Я делал его особенно несчастным, потому как был несговорчивым учеником.

Элли садится за стол.

– Плохим парнем, да?

Я пожимаю плечам, садясь напротив нее.

– Было дело.

И вдруг ситуация становится слишком знакомой – как на интервью.

– Тебя наказывали, если ты плохо себя вел, или попадало твоему мальчику для битья?

А она провела исследования. Мальчиков для битья использовали раньше, когда в моде были телесные наказания, а принцы считались святыми. Поэтому невезучий паренек (чаще всего из бедной семьи) выбирался компаньоном принца, чтобы получать наказания. Смысл заключался в том, что принц должен был чувствовать себя виноватым, смотря, как невиновного мальчика бьют вместо него.

Очевидно, предки ничего не знали о детях.

– Мальчик для битья? – Мартин вскакивает с поднятой рукой. – Я доброволец!

Я смеюсь.

– Мальчиков для битья не используют уже несколько сотен лет. Да и сколько мне, по-вашему?

– Тебе будет двадцать восемь двадцатого октября, – отвечает Элли.

М-да, а она времени зря не теряла.

– Итак, – начинает Элли, откинувшись на спинку стула, – каковы же твои намерения в отношении моей сестры, принц Николас?

Если бы она только знала.

– Я хочу проводить время с Оливией. Познакомиться с ней.

Очень близко.

– У меня хорошие намерения, честное слово.

Очень хорошие. Оргазмические. Множественные.

Невинные глаза Элли сужаются, словно она сканирует мои ответы на виртуальном детекторе лжи.

– Ты, возможно, знаешь много богатеев и знаменитых людей. Лив – хороший человек. Лучший. Она всеми силами пытается спасти это место ради меня и папы. И она заслуживает немного повеселиться, закрутив роман с плохишом-принцем, который может грязно ругнуться на пяти языках. Надеюсь, ты ее не разочаруешь.

Я понимаю Элли, понимаю, что покровительство – это желание счастья и радости тому, кто тебе дорог и за кого болит твое сердце. Я чувствую то же самое к Генри ежедневно.

Ну или в те дни, когда мне не хочется придушить его.

– Значит, нас таких двое, – признаюсь я.

– Хорошо.

Маленькая Элли встает со стула с небольшим стуком, затем берет пирог с соседнего стола и прикасается им поочередно к моим плечам.

Будто посвящает меня в рыцари.

– Я одобряю тебя, принц Николас. Так держать.

Я с трудом сдерживаю смех, но терплю неудачу.

– Спасибо, мисс Хэммонд.

После она наклоняется ко мне.

– Но на всякий случай предупреждаю, если ты причинишь боль моей сестре, – она поворачивает голову в сторону двери, где стоит Логан, – даже твой потрясающий охранник тебе не поможет, и я найду способ сбрить твои брови.

Думается мне, что она на такое способна.

– Ты меня услышал, Николас? – злобно ухмыляется Элли, выпрямившись.

– Четко и ясно, Элли, – киваю я.

И в этот момент в комнату входит Оливия. Я-то думал, что больнее моим шарам уже не будет, но факт налицо – я ошибался.

Темно-синяя майка под светло-серой фланелевой рубашкой подчеркивает красивую кожу девушки, а темные джинсы в обтяжку, заправленные в коричневые сапоги до колен, демонстрируют стройные длинные ноги. Темные волосы, из-под которых показываются серебряные с жемчугом серьги, практически достигают изгибов великолепной задницы.

– Привет, – она улыбается, отчего комната становится светлее, а мой член еще тверже. – Я не знала, что ты уже здесь. Долго ждешь?

– Все в порядке, Ливви, – успокаивает ее Элли. – Марти и я составили ему компанию.

Марти встает, взмахнув своим телефоном.

– Прежде чем вы уйдете, могу ли я попросить о селфи? Для моей порноколлекции.

– О боже, – стонет Оливия, закатывая глаза, и пытается избавить меня от этого. – Николас не любит фотографироваться, Марти.

Я поднимаю руку.

– Нет, это не так. Не имею ничего против фотографий. – Затем понижаю голос, чтобы меня могла слышать только она. – Но мне понадобится ответочка от тебя для моей порноколлекции.

Она хихикает. Элли внимательно наблюдает за нами, кажется, она одобряет меня.

* * *

Поездка до отеля – это чистая, неподдельная пытка и упражнение в сдержанности. Мы мило и легко беседовали, но бросали друг на друга горячие взгляды. Раза три я ловил, как Оливия пялилась на мою ширинку, а я даже не притворялся, что не смотрел на ее сиськи. Ее чистый, свежий, теплый медовый аромат заполнил пространство лимузина, отчего мои ноздри раздувались, пытаясь вобрать как можно больше.

Логан и Томми провожают нас в вестибюль, а Джеймс идет позади. Сегодня народу здесь больше, чем вчера. Место переполнено посетителями, спешащими на ужин или бродвейское шоу, так что на нас в этот раз и правда посматривают.

Попав в номер, ребята разбегаются. Я отпустил на сегодня Дэвида, так что мы остаемся одни.

Провожаю Оливию на кухню. За бокалом вина она рассказала, как прошел день, о бедной молодой матери и ее выводке из пяти буйных ребятишек, которые посетили кафе. Я поведал о скучном благотворительном обеде в нью-йоркском комитете искусств, что на деле оказалось поводом для сбора политиков для демонстрации себя.

Я беру разделочный нож из деревянной подставки на стойке и прерываю наш разговор неприятным, пронзительным звуком от скольжения лезвия о точильный камень. Оливия подходит ко мне сзади и заглядывает через плечо, пока я нарезаю лосось и сельдерей на тонкие ломтики.

– Где ты этому научился? – спрашивает она с улыбкой.

– В Японии.

Я оглядываюсь и вижу, как она закатывает свои прекрасные глаза. Подозреваю, она знала, что́ я отвечу.

Затем девушка берет другой нож, встает рядом со мной и быстро нарезает три морковки, делая это так же хорошо, как я. Если не лучше.

Затем кокетливо пожимает плечами.

– Манхэттен.

Мы оба хихикаем, когда она убирает нож, а я мою руки. Вытирая ладони полотенцем, я прислоняюсь спиной к раковине и наблюдаю за своей гостьей.

Оливия проводит рукой по столу, рассматривая баночки со специями и тарелки с рисом, креветками и лососем. Затем окунает палец в маленькую чашку с соевым соусом и, как в замедленной съемке, подносит его к своему рту, облизывая.

Я никогда не кончал в штаны, но в опасной близости от этого.

Стон застревает в моем горле, потому что я хочу оказаться на месте этого пальца сильнее, чем дышать. Наши взгляды встречаются, и мы смотрим друг на друга. Воздух между нами сгущается, наполняется магнитными частицами, которые притягивают нас.

С ужином придется подождать.

Смотря в ее глаза и слыша короткие, учащенные вдохи, я понимаю, что следует поторопиться.

Именно в этот момент из другой комнаты раздается шум, от которого Оливия подпрыгивает, словно ее поймали за чем-то неприличным. Ей сложно смириться с присутствием службы безопасности.

И это никуда не годится.

– Логан, – зову я, не сводя с девушки глаз.

Он просовывает свою голову в дверь.

– Да, сэр?

– Уходите.

Небольшая пауза, а затем:

– Слушаюсь. Я, Джеймс и Томми будем внизу в вестибюле возле лифта. Будьте уверены, что никто не придет.

Мы с Оливией ждем, когда они уйдут, внимательно смотря друг на друга… и когда лифт дзинькает, давая понять, что мы наконец остались в блаженном одиночестве, то воспринимаем этот звук, как стартовый выстрел на марафоне.

Мы движемся одновременно: Оливия прыгает вперед, а я притягиваю ее в свои объятия. Она обхватывает мою талию ногами, пока мои ладони сжимают ее упругий зад, и я прикусываю зубами чертовски великолепные губы, нежно царапнув их, прежде чем накрыть ее рот в страстном, влажном поцелуе.

Да, все именно так. Прямо как я фантазировал, только лучше.

Рот Оливии такой восхитительный и горячий, а на вкус она как сладкий виноград. Я запросто могу опьянеть.

Я поворачиваю нас к кухонному столу, попутно опрокинув стул. Усаживаю Оливию на край стола, и мы пытаемся отдышаться.

– Я хочу тебя, – хриплю я. Говорю это просто на всякий случай, вдруг не понятно.

В ее блестящих глазах отражается цунами бешеных чувств, которое накрывает и меня.

Она срывает с себя серую рубашку.

– Так бери.

Боже, обожаю эту смелую и дерзкую девчонку.

Оливия обнимает меня за шею, когда мы начинаем снова целоваться и ласкать друг друга. Я притягиваю ее бедра еще ближе к краю стола, чтобы скользить своим членом, твердым, как камень, между ее покрытых джинсами ног. Зарываюсь рукой в ее мягкие волосы, удерживая голову, чтобы было удобнее целовать.

Она снова стонет, долго и сладко, и от этого звука я готов кончить, дрожа от желания.

Сцепив ноги на моей талии, Оливия отталкивает мои плечи, разрывая наш поцелуй. Я понимаю, чего она добивается, когда дергает за рукава моей футболки. Подняв руки, упрощаю ей задачу. Ее чарующие голубые глаза расширяются, когда она изучает мой обнаженный торс, скользя мягкими, как лепестки, руками по моим плечам, груди и ниже по мышцам живота.

– Боже, – тихо выдыхает она. – Ты такой чертовски… горячий.

И я смеюсь. Ничего не могу с собой поделать. Пусть я и слышал подобные комплименты раньше, в ее голосе прослеживается некое изумление и трепет, что очаровательно. Я поднимаю ее топ и снимаю его через голову. Но я останавливаюсь, когда замечаю ничем неприкрытые, кроме невинного белого кружева, груди Оливии.

Потому что, серьезно, они совершенны.

Я продолжаю тереться бедрами о нее, скользя губами по нежному плечу к шее, задерживаясь на местечке, где бьется пульс, заставляя ее ахнуть, пока не добираюсь до уха, мочку которого прикусываю зубами.

– Я хочу поцеловать тебя, Оливия.

Она хихикает, поглаживая меня по спине.

– Ты уже целуешь меня.

Я опускаю ладонь между нами, потирая ее горячий и мягкий лобок.

– Сюда. Я хочу поцеловать тебя сюда.

Она растекается в моих руках, откидывая голову назад. Итак, мой рот получает свободу.

– Ох, – стонет она на вдохе, – Ох, ла-адно.

Я десятки раз представлял, как буду трахать ее на столике в кафе, но кухонная стойка для этого не подходит. Мне нужно больше места. К тому же я хочу, чтобы, пока я буду ласкать Оливию, ее окружали только мягкость и шелк.

Одним движением я поднимаю Оливию, перекидываю ее через плечо, как пещерный человек, и направляюсь в спальню. Она визжит и смеется, сжимая мою задницу, пока я иду по коридору. В ответочку игриво шлепаю ее по попке.

Опускаю девушку в центр большой кровати: ее глаза сияют, щеки раскраснелись.

– Подвинься поближе, – подзываю я, стоя у края кровати.

Она встает на колени и оказывается рядом, но когда я пытаюсь поцеловать ее, она уклоняется, начиная покрывать мою грудь десятками поцелуев, превращающих мою кровь в огонь. Я обхватываю ее лицо ладонями, чтобы она взглянула на меня.

И тогда я целую ее медленно. Глубоко.

Окружающая нас аура веселья рассеивается, превращаясь во что-то более мощное. Настойчивое и первобытное. Губы Оливии не отрываются от моего рта, пока я скольжу руками по ее спине, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Опускаю бретельки по ее рукам и обнимаю мягкие, полные груди.

Мои пальцы поигрывают с ее сосками, делая их похожими на две розовые пики. Оливия посасывает мою шею, кусает мочку уха, становясь смелее в своих действиях. Я опускаю голову, заменяя свои пальцы ртом.

Втягиваю ее кожу, периодически проводя по соскам языком, отчего Оливия выгибает спину, пытаясь оказаться ко мне еще ближе, и царапает ногтями мои плечи, оставляя полумесяцы, которыми я буду наслаждаться завтра. Окончательно переключаюсь на ее грудь, решая немного подразнить, дуя на нее, пока девушка не вцепляется в мои волосы. Я начинаю сосать грудь сильнее, добавляя зубы, которыми дразню ее еще сильнее.

Когда Оливия начинает двигать бедрами, а яростные и задыхающиеся хрипы вырываются из горла, я поднимаю голову от ее сладкой груди и укладываю девушку на спину.

Она смотрит в мои глаза, и я теряюсь. Терплю крах. Покоряюсь. Нет мыслей, нет желаний… хочу только ей угодить: заставить увидеть звезды и коснуться небес.

Ловкие пальцы расстегивают ее джинсы и стягивают их, после чего я выпрямляюсь.

Пользуюсь моментом, наслаждаюсь видом – возбужденная Оливия, такая разгоряченная и практически голая в моей постели. Ее иссиня-черные волосы покрывают потрясающие, безупречные груди, и лишь тонкие ниточки светло-розового белья цепляются за изящные бедра и плоский живот.

Между ее ног практически прозрачный кружевной треугольник, через который просвечивают небольшие черные кудряшки. В отличие от большинства женщин она не подражает мистеру Бигглисуорту, безволосому коту доктора Зло.

Мне это нравится, очень.

Я чувствую ее взгляд на себе, когда, облизывая губы, стягиваю розовое кружево вниз.

– Боже, ты прекрасна! – стону я. Ухмыльнувшись, заползаю на кровать и нависаю над Оливией. – Настолько красивая, что я готов есть тебя на завтрак, обед и ужин, и все равно хотеть еще на десерт.

Я закидываю ее лодыжку на свое плечо и начинаю медленно двигаться, целуя и посасывая кожу на ее икрах, под коленом, внутренней части бедра. Оливия задерживает дыхание, когда я опускаю ее ногу обратно на кровать и развожу бедра шире. Облизнув два пальца, провожу ими по ее клитору, лаская.

– Николас… – с закрытыми глазами шепчет она.

Ага, я на верном пути.

Скольжу по прекрасному клитору Оливии – розовому и распухшему – и ложусь на живот, чтобы удобнее было целовать и посасывать ее бедра, оставляя влажные следы.

– Повтори мое имя снова, – требую я.

Грудь Оливии быстро поднимается и опадает.

– Николас.

Она охает, когда я придвигаюсь ближе.

– Еще раз.

Играя с ней пальцами, я зарываюсь носом в мягкие кудряшки между ее ног, такие же ароматные и сладкие, как и вся она. А может, и слаще.

– Николас, – хрипло и умоляюще протягивает она.

Чертова музыка для моих ушей.

И я делаю то, что мы оба жаждем.

Мой рот движется по ее киске, а мой язык скользит между половых губ. Громко всхлипнув, Оливия приподнимает бедра, но я ей не позволяю, крепко удерживая. Важно не торопиться, если я хочу довести ее до оргазма.

Боже, какая же она вкусная! Ничего слаще я не пробовал. Этого достаточно, чтобы я начал елозить по кровати в поисках облегчения.

Я ласкаю ртом клитор Оливии, сильно посасывая его и двигая внутри нее пальцами. Ох, какая же она тугая! И горячая. И такая влажная… Так и с ума можно сойти.

В ней так хорошо, стоит быть поаккуратнее.

Но все мои мысли испаряются, когда Оливия выгибает спину и приоткрывает рот, чтобы выкрикнуть мое имя. И кончить. Потрясающе. Фантастически. Она извивается от чистого блаженства.

Когда Оливия обмякает на кровати, я практически набрасываюсь на нее. Кажется, она не возражает. Вообще-то всего через пару минут поцелуев и обниманий она толкает меня на спину и опускается вниз по моей груди.

Быстро расправившись с моими штанами, она отбрасывает их на пол, затем смотрит на меня с загадочной улыбкой на губах… Я не выдерживаю и спрашиваю:

– Что?

Оливия пожимает плечами.

– В интернете наврали. Там писали, что ты носишь нижнее белье от «Кельвин Кляйн».

Они чертовски сильно ошиблись – я вообще не ношу нижнего белья.

– Не верь всему, что ты читаешь.

Когда она обхватывает рукой мой ноющий член, у меня пропадают любые слова – настолько мне хорошо: мои глаза закатываются, а голова зарывается в подушки. Оливия умело гладит меня – один раз, второй, – но это все, что я ей позволяю.

Это все, что я могу вынести. Продолжи она и дальше, я, твою мать, опозорюсь.

Рывком встаю, переворачиваю ее на спину и затем нападаю на нее в поцелуе, словно голодный. На ощупь достаю из ящика прикроватной тумбочки презерватив, который приготовил Дэвид. Когда Оливия выгибается, отчего головка моего члена практически входит в ее вагину, я полностью отодвигаюсь. Быстро.

– Секундочку, дорогая.

Разрываю упаковку зубами, и наши с Оливией руки переплетаются, пытаясь как можно быстрее натянуть презерватив.

И вот он я – нависаю над ней и смотрю в потрясающие темно-синие глаза, которые сразу меня привлекли. Я глубоко вздыхаю, а затем вхожу в тесное влагалище Оливии. Осторожно и не полностью.

Губы Оливии приоткрываются от удовольствия, а мое сердце начинает так быстро и тяжело биться, что кажется, я могу умереть.

Какой же, черт, идеальный способ для смерти.

Девушка прижимает ладонь к моей щеке, привлекая меня, чтобы поцеловать. Я медленно проскальзываю внутрь, где ее мышцы плотно меня обхватывают. Оказавшись в ней полностью (мои каменные яйца упираются в попу Оливии), я останавливаюсь.

С трудом сглатываю – в горле словно наждачной бумагой терли.

Глаза Оливии закрыты, и ресницы, похожие на тонкие шелковые нити, лежат веером.

– Ты в порядке? – тяжело дыша, спрашиваю я.

Пожалуйста, пожалуйста, скажи «да». Пожалуйста, позволь мне двигаться. Позволь мне трахать тебя.

И тогда она делает простую, но самую замечательную вещь. Она открывает свои глаза и этим вырывает мое сердце, забирая его себе.

– Да.

Определенно, теперь это мое любимое слово.

Я чувствую, как она сжимается вокруг меня, приподнимая бедра.

– О господи, – стонет она. – Давай, Николас. Я хочу тебя. Сейчас.

Теперь это мои вторые любимые слова.

Удерживая свой вес на руках, я выхожу из нее и с гортанным стоном медленно скольжу обратно. Потому что это охренительно. Непередаваемо. Оливия обнимает меня за шею, пока мои руки скользят под ее лопатками, чтобы прижать ближе к себе, когда я вколачиваюсь в нее ровными, уверенными движениями. Наше дыхание смешивается, и мы целуемся, отчего удовольствие возрастает с каждым ударом.

Пока не достигает максимума.

Я на автопилоте двигаю бедрами с каждым разом все жестче в погоне за оргазмом, который вот-вот накроет нас обоих. И тогда в моей голове становится пусто, наступает момент долгожданного наслаждения. Оливия следует за мной, вонзаясь зубами в мое плечо, но я этого не чувствую. Я чувствую только, как мощно пульсирую внутри нее, отдавая ей все, что у меня есть, снова и снова.

* * *

Оливия лежит на сгибе моей руки, прекрасная и совершенная, смотрит на меня и скользит пальцами по моей груди до пресса, а потом возвращаясь обратно.

– Ты великолепна во время оргазма. – Я пробегаю костяшками пальцев по ее порозовевшим щечкам. – И после.

Она хлопает ресницами.

– Стараюсь.

Когда я хочу убрать руку, она ловит меня за запястье и начинает рассматривать браслет на нем.

– Ты их постоянно носишь. У них есть какой-то особый смысл?

Я снимаю браслет из тикового дерева и передаю ей для более подробного осмотра. Ее пальцы прослеживают резьбу.

– Этот принадлежал моему отцу. Как-то летом, будучи подростком, он строил дома в Африке. Браслет подарила одна из местных женщин, сказав, что он обладает способностью защиты. Отец постоянно его носил, – в горле пересыхает. – После похорон наш дворецкий Фергус передал браслет мне. Он нашел его на комоде моего отца, не понимая, почему тот не надел браслет во время путешествия в Нью-Йорк. Я не суеверный… просто мне нравится, что частичка отца всегда со мной.

Оливия прижимается ко мне крепче, натянув браслет обратно на мою руку.

– А этот? – она указывает на платиновый ободок со звеньями на том же запястье.

– Этот Генри, – легкая улыбка касается моих губ. – Браслет сделала мама, когда брату было восемь. Она была уверена, что мода на подобные браслеты возвращается, – вспоминаю я, хихикнув, и из Оливии вырывается смешок. – Генри ненавидел его, но притворялся, что он ему нравится, ради нее.

Я моргаю, потому что глаза начинает жечь.

– После их смерти Генри никогда его не снимал. Взрослея, он добавлял новые звенья. Но так как не мог взять браслет на службу, то попросил меня сохранить его до своего возвращения.

Оливия прикасается в утешительном поцелуе к моему плечу, и несколько минут мы лежим в уютной тишине.

Но потом она переворачивается на живот, и ее длинные кудрявые волосы покрывают мой торс.

– Эй, а знаешь, что я хочу после оргазма?

– И что же?

– Пить.

Я тру глаза, подавляя зевок.

– Угу, я бы тоже не отказался от бутылочки воды. Мини-холодильник вон там, – указываю в дальнюю часть комнаты. – Принесешь?

Девушка зарывается глубже под одеяло и обвивает меня руками и ногами, словно коала дерево.

– Здесь так холодно. Какая у тебя здесь температура? Как в Арктике?

– Люблю прохладу. Мне всегда жарко. – Я опускаю руку между нами и задеваю ее торчащий от холода розовый сосок. – А вот и еще один плюс.

– Ты должен сходить за водой. Это по-джентльменски.

Я взбираюсь на нее, раздвигая ее ноги бедрами, чтобы поудобнее расположиться между ними, и мой член снова начинает твердеть.

– Но здесь нет джентльменов. – Мои зубы скользят по ее прекрасной шее, как делают вампиры в кино. – И я хочу посмотреть, как ты бегаешь голой. – Переношу свой вес и обхватываю полную грудь ладонью. – Увидеть, как эти великолепные штучки будут покачиваться.

– Извращенец, – усмехается Оливия.

Она и половины не знает.

– У меня есть идея, – предлагает она. – Давай сыграем в игру-соревнование. Кто расскажет самую смущающую историю, тот останется в постели. Проигравшему придется отморозить свои «штучки» и сходить за водой.

Я качаю головой.

– Ох, милая, готовься проиграть. Историй, хуже моих, просто не существует.

Я позволяю Оливии перевернуть нас на бок и отодвинуться от меня. Она сгибает руку в локте и опирается на нее головой.

– Увидим.

– Дамы вперед… Я весь во внимании.

Тень сомнения пробегает по ее лицу.

– Надеюсь, это не беспокоит тебя… это связано с… оральным сексом.

– Ммм, одна из моих любимых тем. Расскажи мне все.

Она начинает краснеть.

– Ага, итак… Когда я впервые делала… минет… я реально не знала, что надо делать, а поскольку его называют «отсосом», я подумала, что это как-то связано с насосом и…

Оливия надувает щеки и выдувает, словно надувает воздушный шарик.

Я падаю обратно на подушки.

– Боже, тебе повезло, если бедолага не заработал аневризму!

Ее щеки окрашиваются в малиновый цвет, и Оливия щипает меня за бок в качестве наказания.

– Твоя очередь.

Я смотрю в потолок, решая какую история выбрать. Их много.

– Как-то раз я наделал в рюкзак.

Из легких Оливии моментально вырывается потрясенный смех.

– Что?

Я киваю.

– В школе-интернате я был в команде гребцов.

– О, само собой.

– У нас было соревнование с другой школой, которая была довольно далеко от нас. На обратном пути наш автобус застрял в пробке, и вот тогда мне приспичило… Я виню в этом то, чем нас накормили на обед. Так вот… у меня был выбор: наложить в штаны или спортивный рюкзак. Я выбрал вариант номер два.

Она закрывает глаза и рот, смеясь от шока.

– О боже мой! Это ужасно… и все же смешно.

Я тоже смеюсь.

– Так и было. Особенно после того, как история попала в газеты. Настоящий кошмар.

Оливия резко перестает хихикать.

Совсем.

– Это было в газетах?

– Конечно. – Я пожимаю плечами. – Чем отвратительней ситуация, тем больше за нее заплатят. Мои одноклассники всегда искали лишние деньги.

– Но… но они же были твоими товарищами по команде! Твоими друзьями.

Я играю с ее волосами, дергая локон и наблюдая, как он снова и снова возвращается в свою первоначальную форму.

– Как я сказал Саймону в нашу первую ночь в кафе: все продается и у каждого – каждого – есть цена.

Наши взгляды встречаются, и в ее глазах появляется грусть. Что мне не нравится… совсем.

Я переворачиваюсь и снова ложусь на нее, устроившись между ее ног.

– Расстроилась из-за меня? – спрашиваю я.

– Да.

– Жалеешь меня?

Ее пальцы нежно приглаживают мои волосы.

– Я думаю, что да.

– Хорошо, – ухмыляюсь я, – потому как это означает, что ты идешь за водой. И… по возвращении… я хочу проверить, как ты отсасываешь. Удостовериться, что ты все делаешь правильно, а если нет, то с радостью проведу тебе инструктаж.

Трюк срабатывает. Она зажимает рот, пытаясь сдержать улыбку, а ее глаза начинают сверкать.

– Ты такой властный, – бормочет она, покачав головой.

И когда Оливия встает, чтобы сходить за водой, я наслаждаюсь каждой секундой.

Когда она заползает обратно в кровать, то получает право на минет.

Чем я наслаждаюсь еще больше.

* * *

В конце концов голод вытаскивает нас из постели. Оливия проскальзывает в одну из моих серых худи, достающей ей до середины бедра. Я пробую «ходить по квартире голым», о чем напомнила Оливия. Для меня это может быть единственным шансом.

И она оказалась права – это просто фантастически. Нереальная свобода. Я прям-таки Адам, нашедший райский сад в пентхаусе.

Горячие, похотливые взгляды, которые бросает Оливия, делают это еще лучше.

На кухне никто из нас не хочет суши, поэтому мы ищем что-то другое.

– Да здесь есть подушечки с корицей! – вскрикивает Оливия взволнованно и тихо, так как головой зарывается в шкаф. Затем с улыбкой вылезает оттуда, держа коробку сухого завтрака, будто нашла клад.

Я ставлю две миски на стол.

– У нас в Весско есть что-то похожее. Обожаю их.

– И я! – ее голубые глаза смягчаются. – Именно сейчас я думала, что ты не можешь быть более идеальным.

Через несколько минут мы сидим за столом, жуем сладкие подушечки с корицей из якобы цельнозерновой пшеницы, и с моих губ слетают слова:

– Это весело.

Оливия улыбается мне поверх чашки.

– Ты будто удивлен. Разве ты обычно не веселишься?

– Веселюсь. Но это… намного веселее, – я качаю головой. – Не могу это объяснить, но все кажется… правильным.

– Ага, так и есть.

И тогда я смотрю на нее: как мило она жует, как ее язык скользит по нижней губе, и я не могу дождаться, когда снова поцелую Оливию.

Она бессознательно дотрагивается до своего рта.

– У меня что-то на лице?

– Нет… мне просто интересно, – тихо говорю я.

– Интересно что?

Я протягиваю руку к ее щеке.

– Что мне с тобой делать?

Несколько мгновений мы смотрим друг другу в глаза, и искры озорства проскальзывают во взгляде Оливии. Она берет мою руку и легонько целует ладонь, затем поднимается, подходит ближе и опускается на мои колени, оседлав меня: ее руки на моих плечах, и я чувствую тепло ее лона, член снова набухает.

– Делать со мной или для меня? – дразнится она.

– Любой вариант. И то и другое.

Оливия пробегает языком по моей верхней губе, слегка посасывая ее.

– Как насчет того, чтобы отнести меня обратно в постель и решить эту задачку?

Я крепко прижимаю ее бедра руками и встаю.

– Великолепная идея.

В спальне опускаю ее на кровать и бросаюсь на нее сверху.

– Останься, – выпаливаю между поцелуями. – Останься здесь со мной.

– На сколько?

– На сколько можешь…

Ее руки гладят меня по спине вверх и вниз.

– В четыре у меня дела в кафе.

Я целую ее крепче.

– Тогда я отвезу тебя домой в половину четвертого. Договорились?

Она улыбается.

– Договорились.

11

Оливия

Вплоть до этого момента я бы описала секс словом… «мило». Мой секс с Джеком был обычным занятием любовью, когда тобой управляют гормоны и все происходит «быстро и просто, как у всех». Только о романтике думает семнадцатилетняя девушка, потому что не знает ничего лучше. Она не знает, что может получить больше.

Секс с Николасом – это больше, гораздо больше, чем секс.

Это весело. Как Джон Мэйер в видеоклипе «Your Body Is a Wonderland» в сцене с поддразниваниями, прикосновениями, катанием на простынях и смехе в постели. Мы целовались и ласкали друг друга не только для прелюдии, но и потому, что это было приятным.

Секс с Николасом захватывающий. Возбуждающий взрыв в сердце. Я не знала, что положение, когда запястья удерживают над головой, настолько возбуждает, пока он этого не сделал. Я не знала, что скользкая от пота кожа из-за долгих часов нагрузки может быть настолько эротичной. Я не знала, что кое-какие мышцы могут болеть… или что при этом чувствуешь себя удивительно живой.

Я не знала, что способна испытать множественные оргазмы… но, слава богу, это так.

Я не чопорная и не ханжа. Я знаю, как сделать себе приятно: немного ласки после нервного дня – лучший и быстрый способ уснуть. Но после грандиозного финала я никогда не пыталась повторить это на бис.

Николас пытается, и даже лучше – он в этом преуспевает.

В последующие дни после нашей первой ночи вместе у нас устанавливается негласный распорядок. Я провожу день в кафе, а ночь – в его номере отеля. Иногда он приезжает за мной, иногда присылает машину, дабы скрыть свои частые визиты в «Амелию» от общественности настолько долго, насколько это возможно.

Когда я приезжаю, он выпроваживает ребят из номера на очень долгое время. Им даже пришлось снять себе комнату этажом ниже. Логан громко возмущался, но ушел с остальными.

Клиент всегда прав! Очевидно, это работает и у королевских особ.

Мы никуда не выходим, поэтому на ужин заказываем или готовим что-нибудь легкое, например, сэндвичи или пасту. На удивление, все получилось… нормальным.

Несколько ночей мы проводим у телевизора, пытаясь посмотреть второй сезон «Американской истории ужасов», но мы не дошли и до конца второй серии.

Из-за… секса.

Удивительного, умопомрачительного, «мне пришлось даже поменять свои трусики на работе, когда я вспомнила о нем» секса. Марти заметил это и приревновал. А затем поддразнивал меня этим.

В кровати, после секса, мы о многом говорим. Николас рассказывает мне истории о своей бабушке, брате и Саймоне. И хотя я чувствую, как стремительно растет во мне нежность к нему, которая быстро может перерасти во что-то более глубокое, я стараюсь сохранить все в легкости и непринужденности. Не хочу навязываться.

У Николаса и без того хватает прилипал.

Также у нас был «разговор» в стиле «Мы больше ни с кем не встречаемся и посмотрим, куда нас это приведет». Он произошел, когда на экране мелькнуло фото Николаса с великолепной блондинкой в Весско. Упоминалось о «времени свадьбы».

Николас сказал, что она его давняя школьная подруга – просто подруга – и чтобы я никогда не верила, что пишут или говорят о нем журналисты.

Я хочу сказать, эй, они не смогли даже правильно определить, какое у него нижнее белье! Очевидно же, что они ни хрена не знают.

Через две недели после той безумной ночи моя растущая нежность к Николасу заставила меня сделать то, что я не делала долгие годы: взять в субботу выходной.

Марти и Элли прикроют меня.

И я делаю это, потому что хочу сделать что-то приятное для Николаса. Не просто отплатить ему за все сказочные оргазмы – не только поэтому.

Что можно подарить принцу? Человеку, у ног которого целая страна, а в руках весь мир?

Что-то, что может только девушка из Нью-Йорка.

* * *

– У меня есть план.

Мы находимся в библиотеке люкса. Николас сидит за столом, его волосы, все еще влажные после душа, спадают на лоб, Джеймс и Томми стоят у окна.

– Снимай свою одежду, – говорю я, опуская набитый рюкзак к ногам.

Он встает, одаривая меня любопытной сверкающей улыбкой с ямочками, от которой все внутри меня начинает дрожать.

– Мне нравится этот план.

Он стягивает рубашку через голову, и при виде его великолепной груди и накачанного пресса, мне приходится захлопнуть рот, чтобы остановить слюноотделение.

– Стоит ли отпустить охрану к себе? – спрашивает он.

Я кидаю ему футболку с «Beastie Boys» и рваные джинсы, которые достала из рюкзака.

– Пусть остаются, ими я займусь через секунду.

Николас надевает костюм – его маскировку на день. Я держу толстую золотую цепочку с крестом, и он наклоняет голову, чтобы я могла повесить ее ему на шею. Затем я выдавливаю немного геля себе на ладони и встаю на носочки, чтобы нанести на его волосы, взъерошив их на макушке и пригладив по бокам.

Идеально.

– Как ты смотришь на пирсинг в ухе? – поддразниваю его я.

– Я боюсь иголок, – шепчет он, а потом подмигивает.

Глаза Николаса блестят от волнения, так что следующая часть точно взорвет его мозг.

– Ты умеешь водить мотоцикл?

В одну из ночей он упомянул, что был пилотом во время службы в армии, поэтому я сделала обоснованное предположение.

– Конечно.

– Идеально.

Достаю из рюкзака шлем, с полностью тонированным щитком и поднимаю его.

– Мотоцикл Марти внизу. Он попросил сказать тебе, что если ты разобьешь его байк, то купишь ему… «Дукати».

Логан все это время стоит недалеко от двери, а сейчас входит в комнату с поднятыми руками, прямо как полицейский.

– Немедленно прекрати!

Николас берет шлем.

– Я буду в порядке, Логан.

– И… – я осторожно обращаюсь к трем большим, сильным, «возможно, у меня есть лицензия на убийство» мальчикам, – я хочу вдвоем с Николасом совершить эту вылазку. Вы, ребята, останетесь здесь.

– Иисус, Мария и Иосиф! – бормочет Томми.

Джеймс перекрещивается.

Логан идет по другому пути.

– Ни в коем, твою мать, случае. Это невозможно.

Но, по взгляду Николаса, это более чем возможно.

– Нет, – снова настаивает Логан, его голос напряжен и сквозит отчаянием.

– Генри постоянно шляется без охраны, – замечает Николас.

– Вы не принц Генри, – противится Логан.

– У меня есть маршрут! – Я подпрыгиваю на месте, как Боско, когда хочет пописать. – Подготовила план для вас, так, на всякий случай. Здесь указаны все места, где мы будем каждую минуту.

Я вытаскиваю запечатанный конверт из рюкзака и передаю его Логану. Но когда он начинает его открывать, противлюсь.

– Вскрой его после нашего ухода, иначе испортишь сюрприз. Но обещаю, что все будет в порядке. Клянусь своей жизнью. – Перевожу взгляд от Логана к Николасу. – Поверь мне.

Я так много хочу ему дать. Хочу подарить ему что-то, чего у него не было. То, что он всегда будет вспоминать – свободу.

Николас смотрит на шлем, а затем на Логана.

– Да что плохого может случиться?

– Ох… Вас могут убить, а нас троих повесить за измену.

– Глупости, – насмехается Николас. – У нас уже давным-давно никого не вешают. – Он хлопает Логана по спине. – Это будет расстрел.

Томми смеется. Логан – нет. Джеймс сохраняет нейтралитет.

– Сэр, пожалуйста, если вы просто послушаете…

Николас использует свой «голос», как я это называю.

– Я не ребенок, Логан. Я могу день прожить и без вас. Вы трое остаетесь здесь, это приказ. Если я хоть мельком замечу вас или узнаю, что вы за нами следите, а я узнаю, то отправлю вас домой охранять чертовых гончих. Я ясно выразился?

Ребята недовольно кивают.

И несколько минут спустя Николас натягивает на голову шлем, чтобы никто не узнал его, пока мы проходим через лобби отеля.

* * *

– Добро пожаловать на Кони-Айленд! – Я широко раскидываю руки, пока Николас паркует мотоцикл. – Известный своими эпическими американскими горками, достаточно чистыми пляжами и хот-догами, от которых может случиться сердечный приступ, но настолько вкусных, что стоит рискнуть.

Он посмеивается. И берет меня за руку, когда мы идем на знаменитый аттракцион «Циклон». Никто на нас не обращает внимания, но Николас держит свои глаза опущенными или смотрит на меня.

– Итак… Каково это – выйти на улицу… без охраны?

Он щурится от солнца.

– Странно. Будто я что-то забыл. Как во сне, где ты оказываешься перед всем классом без штанов. Но еще это… волнует.

Он целует тыльную сторону моей ладони, как сделал в первое утро, отчего ее снова начинает покалывать. После катания на американских горках и поедания хот-догов, мы возвращаемся обратно к байку за одеялом, которое я заблаговременно прихватила с собой, чтобы после направиться к амфитеатру.

– Выступают «Kodaline», – говорю я ему. У Николаса куча их песен в плейлисте.

Он останавливается с непроницаемым выражением на лице, но его глаза горят ярко-зеленым. Затем одним движением он притягивает меня к себе и целует, лишая меня дыхания.

– Это самое лучшее, что когда-либо делали для меня. – Он прижимается своим лбом к моему. – Спасибо, Оливия.

Я улыбаюсь, знаю, что сияю. Потому что именно так я себя чувствую. Прямо сейчас – в его руках. Свечусь изнутри подобно сиянию падающей звезды, которое никогда не гаснет.

Внутри здания из динамиков играет «Everything I Do» Брайана Адамса.

– Люблю эту песню, – сообщаю я. – Я должна была выступать под нее на выпускном, но не пошла туда.

– Почему нет? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

– У меня не было времени и платья.

– Разве твой парень… Джек… не хотел сводить тебя?

– Он не настолько фанател от танцев.

Николас издает звук отвращения.

– Определенно чертов эгоист.

После я замечаю, что он держит голову опущенной, пытаясь спрятать лицо. Я приподнимаю его подбородок.

– Наша игра в прятки сработает, если ты не будешь выглядеть, будто пытаешься что-то спрятать.

Он немного застенчиво улыбается, демонстрируя ямочки. Ммм.

– Большинство людей вокруг в жизни не подумают, что такая особа может здесь оказаться. А остальным, вероятно, пофиг. Жители Нью-Йорка прохладно относятся к знаменитостям.

Николас смотрит на меня, как на идиотку.

– Не те, кого видел я.

Я пожимаю плечами.

– Они, наверное, из Джерси.

Николас смеется глубоким смехом, от которого я закрываю глаза в надежде получше его запомнить.

Но потом позади нас раздается голос – хриплый, наверняка курильщика и определенно жителя Стейтен-Айленда.

– Боже мой! Ты знаешь, на кого похож?

Рука Николаса застывает, но я сжимаю ее потому, что… я рядом.

– Принца Николаса, верно? – говорю блондинке в очках-авиаторах, используя свой нью-йоркский акцент.

– Точно! Блин, а я слышала, что он в городе. – Она указывает на Николаса. – Да ты можешь им быть!

– Я знаю! Я постоянно ему говорю, что нам стоит переехать в Вегас! Там он мог бы работать подражателем, но мой котик даже и слушать меня не хочет. – Я дергаю Николаса за руку. – Детка, ну-ка, скажи что-нибудь с акцентом.

С нежностью в глазах, он говорит своим нормальным голосом:

– У меня нет акцента… детка.

Я громко смеюсь, а женщина позади нас сходит с ума.

– Боже моооой! Это чума!

– Ага, – вздыхаю я. – Если мне повезет, то он окажется давно потерянным родственником того принца.

Справа от нас открывается касса, куда я подхожу, бросив дамочке:

– Ну, хорошо отдохнуть.

– И тебе хорошего дня, – отвечает она.

Николас обнимает меня за плечи своей сильной рукой и притягивает к себе. Мой нос упирается в его рубашку, которая пахнет чем-то удивительно восхитительным. Пахнет им.

– Видишь, я же говорила, – я смотрю на него.

Он целует меня в губы, покусывая их, заставляя меня стонать.

– Ты чертов гений.

– Бываю… моментами.

Взяв наши напитки – два пива, каждое в красном пластиковом стаканчике, – мы бродим по траве, пока не находим идеальное место.

– Что теперь? – спрашивает мой «я думаю, он мог бы быть моим парнем».

– Ты когда-нибудь пил дешевое пиво, слушая хорошую музыку на одеяле, в окружении пары сотен людей на поле под палящим солнцем весь день?

– Не имел удовольствия.

Я поднимаю стаканчик.

– Тогда вперед.

* * *

Николас

Мы с Оливией проходим через вращающиеся двери в лобби отеля «Плаза», держась за руки, украдкой целуясь и хихикая, как два возбужденных подростка, которые прогуливают уроки, чтобы уединиться в подсобке.

Валяние с ней на одеяле день напролет, долгие и медленные поцелуи без переживаний о том, кто смотрит – потому, что никого не было рядом, – делали меня отчаянно нуждающимся в ней.

И твердым. Боже, очень твердым.

Поэтому, если в нашу сторону кто-то смотрит или поворачивает камеру телефона, мне все равно. Все, что меня заботит – это мой член, большой, горячий и ноющий, упирающийся в ширинку.

Предвкушение. Существует ли слово слаще? Мне никогда не приходилось ждать – действительно нет. Я и понятия не имел, что часы сексуального возбуждения, дразнящее отсроченное удовлетворение, могут быть настолько пьянящим афродизиаком. Кровь кипит, в глазах Оливии сверкает страсть, игривость и голод.

Как только двери лифта закрываются позади нас, я беру ее за руки, прижимаю к стене и целую. Глубже, чем делал это раньше. Она стонет, когда я трусь о нее, наслаждаясь давлением, которое не приносит облегчения. Но это хорошо – даже захватывающе, – потому что я знаю, что скоро она окажется обнаженной, распростертой на моей кровати, и я смогу трахать ее, пока мы оба не устанем.

Или не сломаем чертову кровать. Не уверен, что наступит раньше.

Пока лифт поднимается, я откидываюсь назад и смотрю вниз, наблюдая, как моя обтянутая джинсами промежность толкается в ее бедра. Мой член скользит прямо туда — к ее мягкой, сладкой плоти, скрытой под тонкой тканью черных хлопковых легинсов. Но я могу чувствовать ее.

И это грандиозно.

Оливия впивается ногтями в мой затылок, притягивая к себе, и скользит губами по щетине на подбородке.

– Я хочу, чтобы ты трахнул меня, Николас, – задыхается она. – И кончил. Между моих ног, на мои груди, в рот, в горло… – Ох, это будет очень хорошо. – Везде, Николас.

– Черт, да, – шиплю я, чувствуя, что с каждым ее словом схожу с ума.

Примечание для себя: от дешевого пива Оливия становится дикой. Запастись продукцией.

Дзынькнув, двери лифта открываются в пентхаус. Дом, милый дом.

Оливия сцепляет лодыжки на моей пояснице, и я вношу девушку в номер, поглаживая и разминая ее сочную задницу. Пройдя фойе, направляюсь в спальню, но мое путешествие заканчивается в гостиной, где глава службы безопасности ожидает нас на диване, хмурый и строгий, как военный совет.

И вдруг я ощущаю себя не просто подростком, а подростком, от которого несет сексом, сигаретами и спиртным, крадущимся после комендантского часа домой.

– Итак… значит, ты вернулся? – Логан встает.

– Эм… да. Шоу было грандиозным, – Отвечаю я. – Никаких инцидентов не произошло. Никто, вроде как, меня не узнал.

Он вскидывает руки, подражая сытой по горло матери. Он и звучит так же.

– Ты бы мог позвонить! Я целый день сходил с ума от беспокойства.

Я знаю, что это грубо, но удивительный день и уверенность, что очень скоро я буду в Оливии по самые яйца, делает меня слишком счастливым для подобных забот.

– Прости, мам, – хохочу я.

Логана это не забавляет. Он так сильно сжимает зубы, что я, кажется, слышу их скрип.

– Это не смешно, мой Господин. Это опасно. – Он стреляет в Оливию хмурым взглядом, а потом возвращает внимание ко мне. – Нам нужно поговорить. Наедине.

– Ладно, успокойся. В данный момент мои руки заняты кое-чем восхитительным. – Я сжимаю задницу Оливии, заставляя ее хихикать и спрятать лицо у меня на шее, – утром первым делом поговорим, обещаю.

Его взгляд мечется между нами, но он кивает.

– Приятно вам… провести вечер, – вымучивает он, а затем направляется к лифту.

Как только он уходит, Оливия выглядывает из своего укрытия.

– Не думаю, что стала нравиться ему больше.

Целую кончик ее дерзкого маленького носика.

– Ты нравишься мне.

Затем толкаюсь бедрами вперед, притягивая ее ближе, чтобы она могла почувствовать каждый дюйм моего стояка.

– Хочешь, я покажу тебе насколько?

Тепло растекается по ее щекам.

– Да, пожалуйста. – Потом она закусывает губу и добавляет с сильным акцентом: – Мой Господин.

Как только с губ Оливии срываются эти слова, мне становится не по себе. Мне хочется сделать с ней непристойные, грязные вещи. Без лишних слов заношу ее в спальню, чтобы наконец добраться до кровати.

* * *

Оливия

Большую часть времени Боско спит в комнате Элли. Она приносит его и закрывает дверь, просто чтобы убедится, что папа не споткнется о него… или чтобы Боско не нашел способ открыть холодильник и есть, пока не лопнет.

Но иногда Элли просыпается посреди ночи, чтобы сходить в туалет, и забывает закрыть за собой дверь. В такие ночи Боско оказывается у меня. Если мне везет, он сворачивается калачиком у изножья моей кровати или устраивается подле меня, чтобы было теплее, словно он пушистый птенец.

Но обычно мне не везет. Потому что обычно Боско голодный, когда находит дорогу в мою комнату, и мне приходится его кормить. Для этого он меня будит. Но он не лижет мне лицо и не лает.

Он просто на меня смотрит.

Своими черными глазами-бусинками, долго, упорно и, что может прозвучать странным, громко.

И вот то же странное ощущение охватывает меня сегодня ночью, когда я заснула рядом с Николасом. Как будто кто-то или что-то таращится на нас настолько пристально, что даже оглушает.

Я чувствую это до того, как открываю глаза. И когда я это делаю, то вижу женщину в белом у изножья кровати, которая на нас смотрит.

Мне больно из-за нервного, испуганного вдоха. Это больше, чем вдох, – это прелюдия к крику.

Но потом я чувствую руку Николаса на своей груди под одеялом. Крепких объятий достаточно, чтобы успокоить меня. Сообщить, что он тоже ее видит и что нам не нужно поддаваться панике.

Луна заливает комнату голубым светом, отчего кожа женщины мерцает молочным сиянием. У нее темные волосы по плечи, веснушки на носу и подбородке, но она не некрасивая. Ее глаза фокусируются на Николасе, темные и блестящие – и, черт возьми, сумасшедшие.

– Ты проснулся, – вздыхает она. – Я ждала, когда ты проснешься.

Горло Николаса работает рефлекторно, но его голос – этот пленительный голос – ровный и успокаивающий.

– Серьезно?

– Да. Рада снова тебя видеть.

Его пальцы слегка двигаются по моей груди, давая понять, что он в порядке… что все в порядке.

– И я рад, – отвечает Николас. – Как ты снова вошла?

Она улыбается, отчего по моей коже бегут мурашки.

– Это было просто, как мы и договаривались. Работать в отеле, притворяться горничной, пока ты не подашь мне сигнал. С тобой всегда находятся эти парни, поэтому я знаю, когда ты начал выпроваживать их по ночам. Это и стало для меня сигналом.

Дерьмо.

Ее взгляд перепрыгивает на меня, как будто я сказала это вслух, но это не так.

– Кто это? – спрашивает женщина. Ее голос уже не кажется счастливым, хоть и звучит по-прежнему

– Никто, – отмахивается Николас. Очень хладнокровно. Очень уверенно. Это останавливает мое сердцебиение на полсекунды. – Она никто.

Николас тянется вниз, чтобы поднять с пола штаны, затем встает и надевает их.

– Хочу услышать о тебе. Пойдем в гостиную и поболтаем.

– Но я хочу остаться здесь, – отказывается она. – В спальне.

– Там есть охлажденная бутылка отличного шампанского. Моя история определенно требует лучшего вина, – легко улыбается Николас.

Он действительно хорош. Если с принцем не выгорит, он вполне может податься в актеры.

– Хорошо, – хихикает женщина.

Как только они уходят, я надеваю первую вещь, что попадается в руки – рубашку Николаса, и бегу к телефону на тумбочке, чтобы позвать на помощь.

Но тут из гостиной раздается истошный крик, пронизывающий и душераздирающий.

– Что ты делаешь? Отпусти меня!

До этого случая я никогда так быстро не бегала.

В гостиной Николас прижимает женщину животом к дивану, заводя ее руки за спину.

Заметив меня, он говорит:

– Мой мобильный на прикроватной тумбочке. Набери семь, чтобы вызвать службу безопасности.

Женщина плачет и визжит, как привидение.

– Ты портишь! Ты все портишь!

Николас пытается успокоить ее, когда она начинает размахивать руками.

– Шшш, не делай этого, ты только навредишь себе. Все будет хорошо.

Я не знаю, почему не двигаюсь. Как будто мой мозг потерял способность управлять ногами.

– Оливия, – резкий окрик Николаса приводит меня в чувство. – Телефон.

– Точно. Точно.

И потом я бегу сделать то, что мне велено.

* * *

Кажется, что прошли часы, когда женщину задержали. Плюсом к охране в люксе появились полицейские и работники гостиницы. Николас, одетый в мягкую серую футболку и спортивные штаны, говорит с ними в гостиной.

Я ожидаю в спальне, чувствуя себя лучше в своей одежде – джинсах и стареньком топе. С Логаном.

Логаном Сент-Джеймсом, главой службы безопасности Николаса, сильным и молчаливым типом. Но в этот момент ему действительно ничего не нужно говорить – его глаза говорят за него. Темно-коричневые, почти черные, они таращатся на меня с испепеляющим жаром тысячи темных солнц.

Я нервно сглатываю. Где люк в полу, когда он так нужен?

– Это моя вина, так ведь? – я нахожу в себе смелость это спросить.

– Нельзя вбивать в его голову, что он не нуждается в охране. – Что ж, вот и ответ на мой вопрос. – Он важный человек, Оливия.

– Я знаю.

– Он должен думать сам. Если что-то случится…

– Я знаю, что…

– Ты не знаешь! Ты никогда бы не заставила его заниматься этой чушью, если бы знала! – Логан закрывает глаза, быстро дышит, словно пытается обуздать то, что я подозреваю, является его взрывным характером. – Он не может облажаться из-за какой-то нью-йоркской дырки.

До того, как я поняла смысл этих неприятных слов, Логана оттащили за воротник и откинули в стену, достаточно сильно, так что даже светильники заморгали.

Потому что внезапно здесь оказался Николас, вжимаясь правым предплечьем в горло Логана.

– Заговоришь с ней так еще раз и будешь собирать зубы с пола. Ты меня понял? – Когда ответ звучит недостаточно быстро, он снова наносит удар, отчего голова Логана бьется о гипсокартон. – Понял?

Логан смотрит на него, упрямо сжимая челюсть. Затем резко кивает. Николас отходит, опустив руки по швам.

– Мы оба знаем, что вина лежит на мне, поэтому если ты хочешь спустить на кого-то собак, то валяй. Облегчи душу.

Логан поправляет воротник своего костюма, жестким, обиженным рывком.

– Надев шлем, ты не изменил то, кем являешься! Ты не можешь ходить по улицам и притворяться, что это не так.

– Да, я это понимаю.

Логан поджимает губы, а его большой палец с волнением постукивает по бедру.

– Я хочу сменить отель. Тихо.

– Хорошо.

– И я хочу увеличить количество охраны. Я хочу, чтобы кто-то был и в кафе. Это безумие, что ты приходишь и уходишь в неохраняемое место так часто. – Николас соглашается, и Логан продолжает. – Я хочу установить слежку за мисс Хэммонд и ее сестрой. Это чистая удача, что пресса еще не раздобыла их фото, и я хочу, чтобы девушки были под прикрытием, когда это произойдет.

– Я согласен.

– И никаких больше ночей в люксе, или посещений концертов, или других мест без чертовой охраны. Если ищешь смерти, то делай это не когда я на задании. Ты позволяешь мне правильно выполнять мою работу или ищешь кого-нибудь другого.

Глаза Николаса тускнеют, как у животного, которое загнали в клетку.

– Не стоило мне ставить тебя и себя в такое положение. Это было ошибкой, которая больше не повторится.

Логан кивает, а после кланяется Николасу. Он идет к двери, но останавливается и поворачивается ко мне.

– Прости. Мне не стоило так говорить. Я не часто теряю самообладание, но когда это происходит, из моего рта выходит тупое дерьмо, которое я даже не имею в виду. Ничто из этого не является твоей виной. Сможешь ли ты меня простить, девочка?

Я медленно киваю, все еще ошеломленная случившейся драмой.

– Конечно. Все в порядке, Логан. Я… я понимаю.

Он кивает, быстро улыбнувшись, и уходит, закрывая за собой дверь.

Устало вздыхая, Николас садится в кресло у стола. Закрывает ладонями глаза и потирает их. Затем убирает руки и протягивает ладонь.

– Иди сюда, дорогая.

Я жадно подлетаю к нему. Оказавшись у него на коленях и обнимая его, я чувствую огромное облегчение, когда он отвечает мне тем же. Я дрожу рядом с ним, ошеломленная до глубины души.

– Ты в порядке? – спрашивает он, согревая дыханием мою шею.

– Думаю, да. Это все так странно. – Я выпрямляюсь на его коленях, пытаясь упорядочить свои мысли. – Поверить не могу, что эта женщина… то, что она делала… будто она была точно уверена, что ты ее знаешь. Такое случалось раньше?

– Давным-давно мужчина пробрался в столовую моей бабушки.

Мое сердце сжимается от переживаний за женщину, которую я никогда не встречала. Но я понимаю, что это потому, что она очень много значит для Николаса, а значит, уже много для меня.

– Он не хотел причинить ей вреда. Ситуация была похожей на ту, что случилась с девушкой сегодня. Как в бреду.

Я обхватываю его сильное, красивое лицо.

– Думаю, что только сейчас начинаю понимать. Как и сказал Логан – ты важен. И я знаю это, но… я не думаю о тебе как о принце Пембруке, наследнике бла-бла-бла… – Мой взгляд изучает каждый дюйм его лица. – Для меня ты просто Николас. Удивительный, сексуальный, забавный парень… который мне действительно важен.

Его большой палец скользит по моей нижней губе.

– Мне нравится, что ты так на меня смотришь. – Он прочищает горло и оглядывается. – И я знаю, что ночка выдалась адской, но… есть кое-что, о чем я должен тебе сказать, Оливия. Что-то… о чем нам нужно поговорить.

Ну, звучит это не очень хорошо.

Но после сегодняшнего что может случиться?

Глупые, глупые, глупые последние слова.

Я играю с волосами на затылке Николаса, расчесывая пальцами густые темные пряди.

– Ну так что?

Руки Николаса сильнее сжимаются, как два железных каната, будто он не хочет меня отпускать.

И через секунду я понимаю почему.

– Я собираюсь жениться.

12

Николас

Наверное, стоило сформулировать это лучше. Черт.

Оливия застывает в моих объятиях, смотря на меня своими большим, темными глазами, застывшими на побелевшем лице.

– Ты помолвлен?

– Нет. Пока нет.

Она пытается встать, но я прижимаю ее ближе.

– У тебя есть девушка?

– Позволь мне объяснить.

Она начинает вырываться сильнее.

– Отпусти меня и тогда можешь объяснить.

Но я лишь крепче сжимаю ее.

– Мне нравится, где ты находишься.

– Мне плевать, мать твою, что тебе нравится! – сухо отчеканивает она. – Я хочу встать. Отпусти меня, Николас!

Когда я ослабляю хватку, Оливия отпрыгивает в сторону, быстро дыша и смотря на меня, как на незнакомца. Будто никогда меня не знала.

Судя по выражению на ее лице, она в панике: одна ее половина хочет сбежать, а другая – выслушать меня. Спустя нескольких секунд последняя выигрывает.

Оливия скрещивает руки на груди и медленно садится на край кровати.

– Хорошо. Объясняй.

Я рассказываю ей всю историю. О своей бабушке, о списке – обо всех птицах, которых нужно убить, и что я – камень, которому это поручено сделать.

– Ух ты, – выдыхает она. – А я-то думала, что я одна с багажом проблем. – Затем слегка покачивает головой. – Это… такая дикость. На дворе двадцать первый век, а у тебя будет свадьба по договоренности?

Я пожимаю плечами.

– У меня все не так плохо. Впервые бабушка и дедушка остались наедине в брачную ночь.

– Ух ты, – снова выдыхает Оливия. – Как неловко.

– У меня хотя бы есть шанс узнать женщину, на которой женюсь. Решение я принимаю самостоятельно, но учитывая некоторые требования, которые должны быть выполнены…

Она наклоняется вперед, локтями упирается в колени, и ее волосы спадают на плечи.

– Какие требования?

– Благородное происхождение. И девственность.

Оливия морщится.

– Боже, как архаично.

– Сам понимаю. Но подумай вот о чем, Оливия: однажды мои дети будут править страной не потому, что они заслужили это или были избраны, а потому, что они мои. Именно эти правила делают меня тем, кто я есть. Нельзя выбирать, каким из них следовать. – Я пожимаю плечами. – Такова жизнь.

– Нет, это не так, – тихо говорит Оливия.

– Такова моя жизнь.

Я вжимаюсь в стену, когда выражение ее лица становится жестким, а взгляд – стальным.

– Почему ты мне не сказал? Почему молчал все это время?

– У меня не было причин говорить тебе… вначале.

Она быстро встает и повышает голос:

– Честность – вот причина, Николас. Ты должен был мне сказать!

– Я не знал!

– Что не знал? – усмехается она.

– Я не знал, что буду чувствовать к тебе! – кричу я.

Презрение исчезает с ее лица вместе с гневом. На их месте появляется удивление и, может, немного надежды.

– Что чувствовать?

Эмоции переполняют меня, настолько незнакомые, что я с трудом могу выразить их словами.

– У меня чуть больше четырех месяцев. Когда я вошел в кафе, я не знал, что захочу проводить каждый день… с тобой.

В уголках ее глаза появляются морщинки, а рот растягивается в робкой улыбке.

– А ты хочешь?

Я провожу ладонью по ее щеке и киваю.

– Хочу говорить с тобой, вместе смеяться, смотреть на тебя, – затем ухмыляюсь. – И желательно быть внутри тебя.

Она фыркает и толкает меня в плечо. И тогда я принимаю серьезный вид.

– Но это все, что я могу предложить. У нас есть только лето.

Оливия проводит ладонью по волосам, немного дергая их.

Я сажусь обратно в кресло и добавляю:

– И есть кое-что еще.

– Ох, господи, что еще? У тебя объявился ребенок, о котором ты не знал?

Я вздрагиваю, хотя понимаю, что она шутит.

– Логан прав насчет прессы. Это просто удача, что они еще не получили твое фото, но это вопрос времени. Когда это произойдет, твоя жизнь изменится. Журналисты будут говорить со всеми, кого ты когда-либо знала, копаться в финансовых делах «Амелии» и ворошить твое прошлое…

– У меня нет ничего криминального.

– Тогда они что-то придумают, – грублю я из-за чувства разочарования. Разочарования, что времени мало… и стены словно давят на меня. – Нелегко быть моим другом, и намного труднее быть моей любовницей. Думай обо мне, как о бомбе без чеки – все люди вокруг меня страдают.

– А ты казался неплохим уловом, – шутит она, качая головой. Потом встает и поворачивается ко мне спиной, размышляя вслух. – Так, значит, у нас будет как… как в «Дорогом Джоне» или как у Сэнди и Зуко в «Бриолине»? Летний роман? Интрижка? А потом… ты просто уедешь?

– Именно так. – Я смотрю на ее спину в ожидании.

Внутри все сжимается от нервов. Не помню, чтобы желал что-нибудь так же сильно, как ее.

Спустя минуту тишины, я предлагаю:

– Если тебе нужно время, чтобы подумать, я…

Оливия быстро поворачивается, прерывая меня, и накрывает мой рот своими сладкими губами, горячими и требовательными. Мои руки автоматически перемещаются на бедра, притягивая ее между моих коленей.

Затем она выпрямляется и проводит пальцами по своим губам, смотря на меня.

– Ты это почувствовал?

Искру, электричество. Желание, которое питает само себя, удовольствие, которое хочется все больше и больше.

– Да.

Она берет мою руку и прикладывает к своей груди. Туда, где бешено бьется ее сердце.

– И это чувствуешь?

Сердце в моей груди бьется в унисон с ее.

– Да.

– Многие ни разу в жизни не ощущают такого. У нас же есть четыре месяца. – Ее глаза искрятся в лунном свете. – Я согласна.

* * *

Через несколько дней мне предстоит присутствовать на ужине в Вашингтоне, округ Колумбия, на благотворительном вечере Фонда Мейсона. Оливия соглашается меня сопровождать. Из-за того, что она начала переживать, что ей нечего надеть, я устраиваю поход по магазинам на Пятой авеню после закрытия.

Поскольку я джентльмен, то помогаю ей в примерочной, пока продавщица занята: я протягиваю Оливии руку помощи и помогаю ей снять или надеть одежду… в основном снять.

Она останавливает свой выбор на блестящем, сливового цвета платье, которое облегает все нужные места, и золотых босоножках с ремешками. Ей показывают простое ожерелье с бриллиантами, которое бы фантастически смотрелось с нарядом, но Оливия не хочет, чтобы я его покупал. Говорит, что у сестры Марти есть кое-что более подходящее, поэтому она лучше возьмет у нее.

Но когда мы уходим, она ворчит на меня за то, что я все же купил ожерелье. Чисто по эгоистичным причинам. Потому что хочу увидеть, как оно будет на ней смотреться. Только это и ничего больше.

Еще немного картинок для моей коллекции для мастурбации.

Но когда наступает вечер ужина и я вижу Оливию на взлетной площадке, я забываю об ожерелье, потому что она похожа на видение. Ее губы накрашены темной помадой, волосы элегантно забраны наверх, а грудь высокая и пышная.

Я беру девушку за руку и целую тыльную сторону ладони.

– Ты выглядишь великолепно.

– Спасибо.

Она сияет. Пока ее взгляд не устремляется на вертолет позади меня. Теперь она выглядит напуганной.

– Так мы действительно это сделаем, да?

Я летаю всегда, когда у меня появляется такая возможность, что не так часто, как хотелось бы. А Оливия вообще никогда не летала: ни на самолете, ни на вертолете. Это удивительно – быть у нее первым.

– Я же сказал, что буду нежен.

Подвожу ее к вертолету, который генеральный директор Международного банка, что дружит с моей семьей, был так добр – и достаточно проницателен, – одолжить мне на вечер.

– Или у тебя настроение для жесткой поездки? – подмигиваю я.

– Медленно и ровно, ковбой, – предупреждает она. – Или я больше никогда с тобой не поеду.

Я помогаю ей сесть в мягкое кожаное кресло, пристегнуть ремни безопасности и аккуратно надеть гарнитуру, чтобы разговаривать с ней во время полета. Ее глаза округляются, в них отражается ужас.

Если это меня заводит, можно ли считать меня больным ублюдком? Даже страшно, что это так.

Чмокнув ее в лоб, обхожу вертолет и забираюсь внутрь. Томми летит сзади; Логан и Джеймс улетели раньше, чтобы проверить безопасность и встретить нас.

Показав поднятые большие пальцы команде техников, мы взлетаем.

Оливия замирает рядом, будто ей страшно двигаться или говорить. Пока мы не сворачиваем направо. Тогда она кричит как резаная.

– О мой бог! Мы падаем! – Она хватает меня за руку.

– Оливия, мы не падаем.

– Нет, падаем! Наклони! Наклони в другую сторону!

Она отодвигается от окна в противоположную сторону. Томми, пытаясь помочь, наклоняется вместе с ней.

Я выравниваю нас, но она по-прежнему крепко держит меня за руку.

– Посмотри на вид вокруг, сладкая. Посмотри на огни, они как тысячи бриллиантов на ложе из черного песка.

Оливия так крепко зажмурилась, что ее глаз практически не видно.

– Нет, спасибо, мне и так хорошо.

Я освобождаю свою руку пальчик за пальчиком.

– Хорошо, вот что мы сделаем: ты сама возьмешь рычаг и поведешь вертолет.

– Что? – Ее глаза в ужасе распахиваются.

– Ты боишься, потому что не чувствуешь контроля, – спокойно объясняю ей. – А так ты почувствуешь себя увереннее.

– Ты хочешь, чтобы я схватилась за рычаг, чтобы почувствовать себя увереннее? – переспрашивает она недоверчиво. – Звучит как подкат.

Я смеюсь.

– Не подкат. Но… ты не ошибешься, коснувшись его. – Я беру ее руку и опускаю на контролер, поддразнивая. – Вот оно, держи крепко, но не пережимай. Не гладь, просто держи. Я знаю, что он большой и тебе непривычно чувствовать такое в своих руках.

Оливия фыркает.

– Ну ты и пошляк!

Но она забывает о страхе, как я и надеялся. Через несколько минут я убираю свою руку с ее, и она ровно держит штурвал, сияя от счастья.

– О мой бог! – задыхается она, что тоже меня заводит. – Я делаю это, Николас! Я лечу! Удивительно!

* * *

Через два часа мы приземляемся и направляемся к Смитсоновскому институту, который украшен малиновыми полосами ткани между каменными колоннами и широкими прожекторами вдоль красной дорожки. Когда мы подъезжаем, я вижу знакомые вспышки камер.

– Через парадный или черный вход? – спрашиваю я в лимузине Оливию, повернувшись к ней лицом. Ничего пошлого, это самый обычный вопрос.

Она смотрит на меня с намеком на улыбку.

– Не думаешь, что еще рановато говорить об этом виде секса?

Я ухмыляюсь.

– Никогда не рано говорить о черном входе.

Она хихикает. Я же становлюсь серьезным, потому что знаю, как сильно переверну сейчас ее жизнь… А потом, менее чем через четыре месяца, просто уйду.

Оливия еще не понимает, не совсем.

– Если мы войдем через главный вход, папарацци сделают твое фото. Все узнают твое имя, и мир сойдет с ума, но это будет нашим решением. Если мы воспользуемся задней дверью, то сможем выиграть немного времени, но в любой момент информация о тебе все равно всплывет. Это случится, когда мы не будем ждать. – Я скольжу рукой по ее колену. – Выбор за тобой, дорогая.

Она, склонив голову, смотрит в окно и наблюдает за толпой фотографов.

– Что мы скажем?

– Ничего. Мы ничего им не скажем. Пусть пишут что хотят и делают свои снимки, но мы ничего не подтверждаем и не опровергаем. Дворец не комментирует личную жизнь королевской семьи.

Она медленно кивает.

– Прямо как Бейонсе и Джей Зи, когда поженились. В газетах было все: доставка цветов, сплетни от поставщиков еды… Все знали о них, но пока они не подтвердили это лично, никто толком ничего не знал. Людей всегда одолевают сомнения.

– Точно, – улыбаюсь я.

Через несколько секунд Оливия делает глубокий вдох. И протягивает мне свою руку.

– Жаль разочаровывать вас, Ваше Высочество, но сегодня не будет никакого черного входа. Только парадный.

Я беру ее ладонь и целую – сладко и быстро.

– Тогда идем.

* * *

Оливия отлично справляется. Она машет рукой и улыбается, игнорируя вопросы, которые сыплются на нас, как рис на свадьбе. Правда беспокоится, что получится на каждой фотографии с корявым лицом, как у рыбы. Не совсем понимаю, что это значит, но звучит не очень хорошо. Когда она жалуется на темные пятна перед глазами, советую ей в следующий раз смотреть вниз, а не на вспышки. Но все-таки после первого опыта общения с американской прессой она остается невредимой.

В бальном зале, держа бокал вина в одной руке и опустив ладонь на узкую спину Оливии, мы приветствуем хозяев, Брента и Кеннеди Масон.

Брент на несколько лет старше меня, но от него веет молодостью. Он не похож на человека, который воспринимает что-то слишком серьезно.

Супруги делают поклон, что для Кеннеди Масон является подвигом, потому как ей мешает заметный беременный животик. Затем мы пожимаем руки, и я представляю Оливию.

– Для нас большая честь видеть вас здесь, принц Николас, – говорит Брент.

Он имеет в виду деньги – для него большая честь видеть здесь мои деньги, потому что именно для этого и организовываются подобного рода вечера. Но мне нравится Фонд Масон: их накладные расходы низкие, а программы помогают реальным людям.

– Но мы скучаем по вашей бабушке, – вставляет Кеннеди. – В прошлом году она была на нашем приеме.

– У нее хорошо получается находиться в центре внимания, – отвечаю я. – Я передам ей ваши слова.

Мы вчетвером беседуем, пока Кеннеди не опускает руку на свой живот, прикрытый синим шелковым платьем.

– Большой у вас срок? – спрашивает Оливия.

– Не такой большой, как вам кажется, – сетует Кеннеди. – В этот раз у нас близнецы.

– Как здорово! – восхищается Оливия. – Поздравляю.

– Спасибо. Наша дочь Вивиан в восторге. И я тоже, если не слишком уставшая, чтобы хоть что-то чувствовать.

Брент пожимает плечами.

– Ты сама согласилась на этот риск, когда вышла замуж за человека с супермощной спермой.

Кеннеди прикрывает свои глаза.

– О господи! Брент, прекрати! Ты разговариваешь с принцем! – Она поворачивается к нам. – С тех пор как мы узнали о близнецах, все, о чем он говорит – о его супергеройской сперме.

Мужчина пожимает плечами:

– Про такое, я считаю, и говорят, это нужно выставлять напоказ. – Затем кивает подбородком в мою сторону. – Он это понимает.

И мы смеемся.

После Масонов мы прогуливаемся по залу, приветствуя других гостей. Я приглашаю Оливию на танец, потому что мне нужен повод обнять ее, притянуть ближе и вдохнуть запах нежной кожи.

– Я не умею танцевать. – Она поглядывает на большую группу людей и шумный танцпол. – Не такие танцы.

Я беру Оливию за руку.

– Знаю. Но я отлично веду. Просто держись крепче и позволь мне вести.

Как и с вертолетом, сначала она не решается, но ее авантюрный характер побеждает.

– Оке-е-ей… Но не говори, что я тебя не предупреждала.

* * *

За ужином я выпил пару бокалов, поэтому обратно на Манхэттен мы решаем ехать на лимузине. Оливия засыпает на моем плече еще на полпути. Когда мы добираемся до города, уже слишком поздно – или слишком рано, кому как. Нам нет смысла возвращаться в номер, поэтому я прошу Логана ехать прямо к квартире Оливии.

Хорошо, что она спит по дороге домой – не думаю, что сегодня ей еще удастся поспать. Потому что снаружи кафе ждут сотни людей.

Меня. А теперь и ее.

Судя по камерам, фото и плакатам – это микс из фанатов, охотников за автографами и фотографов. Можно с уверенностью сказать, что личность Оливии, ее адрес и профессия раскрыты.

– Матерь божья, – Оливия моргает, рассматривая толпу через окно автомобиля.

– Добро пожаловать в мой мир, – хмыкаю я.

– Эй, Ло, когда прибудут дополнительные люди? – спрашивает Джеймс с пассажирского сиденья.

– Завтра, – отвечает Логан.

– Как раз вовремя, парни, – замечает Томми. – Потому что, как говорят американцы, я думаю, нам понадобится лодка побольше.

13

Оливия

Задумывались ли вы, каково это – в одну ночь стать знаменитым? Что ж, теперь у меня есть опыт, чтобы им с вами поделиться. Это словно в сериале про врачей, когда к пациенту после клинической смерти горячий молодой доктор прижимает дефибриллятор с криком:

– Разряд!

Чувствуется все так же, как и выглядит: вас трясет в холодном ужасе.

Будто я попала в черную дыру, в альтернативную Вселенную… окунулась в чужую жизнь.

И в каком-то смысле я так и сделала – окунулась в жизнь Николаса.

Меня подхватил этот поток, и все, что мне остается, – это дышать и попытаться насладиться путешествием.

Сначала это было трудно, но разве так происходит не всегда? В первое утро я пошла выгуливать Боско, и меня окружили люди, которых я даже не знаю. Они задавали вопросы и делали мои фото. Джеймс с Томми были рядом, и я увидела их с другой стороны. Они иначе двигались и говорили – резко и пугающе, – прокладывая путь через толпу и бросая вызов любому, кто пытался проскользнуть мимо них.

Николасу тоже было сложно меня оставлять. В его глазах читалась пустота, потому что он хотел остаться, чтобы быть львом, который перегрызет этих гиен. Но он понимал, что его присутствие только все усугубит, превратив любопытную толпу в безумную.

На следующий день Николас и его люди – «Темные Костюмы», как он их называл – связались с полицией, чтобы убедиться, что никто не слоняется перед «Амелией». В кафе теперь работает политика «что-нибудь купи, чтобы остаться», потому что большинство людей были скорее сталкерами, чем посетителями. Зато бизнесу это пошло на пользу. Элли помогает мне после школы, чем очень меня выручает. А Марти, как всегда, – надежная скала, на него я могу положиться. Они оба тоже купаются в хаотичном внимании, позируя для фото и даже раздавая случайные автографы, когда их просят, что я считаю странным. И они держат рты на замке, когда им начинают задавать вопросы, ничего не подтверждая обо мне и Николасе.

На третий день, после того как ад вырвался на землю, я поднялась к себе в квартиру, закончив смену, мечтая о горячем душе. Вообще-то он чуть теплый, но я буду представлять, что он горячий.

Но когда я прохожу мимо комнаты Элли, то слышу ругательства, прямо как у Линды Блэр в «Изгоняющем дьявола», когда у нее поворачивалась голова на триста шестьдесят градусов. Толкаю дверь и вижу сестру за столом, кричащую на свой ноутбук.

Даже Боско лает с кровати.

– Что происходит? – спрашиваю я. – Я только что пришла, но Марти остался один… Он не продержится и десяти минут в одиночку.

– Знаю, знаю, – отмахивается она. – Я тут воюю с язвительной сучкой в Twitter. Сейчас немного успокоюсь, иначе сожгу к чертовой матери ее дом… А потом пойду продавать кофе.

– Что случилось? – с сарказмом интересуюсь я. – Она оскорбила твое видео по макияжу?

Элли вздыхает, долго и мучительно.

– Оно в Инстаграме, Лив. Я действительно считаю, что ты родилась не в том веке. И она оскорбляет не меня, она оскорбляет тебя.

Ее слова обрушиваются на меня, как ушат ледяной воды.

– Меня? Да у меня и пары подписчиков не наберется.

Элли заканчивает печатать.

– Ха! Получай, шлюха! – затем она медленно поворачивается в мою сторону. – Как давно ты заходила в Сеть?

Ничего хорошего из этого не выйдет, я это предсказываю. Как и мой желудок, который скручивается в ужасе и урчит.

– Эм, давно?

Элли кивает, встает и показывает на свой компьютер.

– Ты, возможно, захочешь на это взглянуть. Или нет, неведенье – это счастье, в конце концов. Если ты все-таки решишься, то лучше держи поблизости немного водки.

Затем, похлопав меня по плечу, спускается вниз, и ее хвостик покачивается за спиной.

Я смотрю на экран, учащенно дышу, пока кровь несется, словно скоростной поезд, по моим венам. Я никогда не дралась, никогда в своей жизни. Что-то близкое к драке было на втором курсе, когда Кимберли Уиллис заявила всем, что она выбьет из меня дурь. Тогда я сказала своему учителю физкультуры, тренеру Брюстеру – гигантскому лесорубу, – что у меня неожиданно начались месячные и мне нужно идти домой. На протяжении всего учебного года он избегал со мной зрительного контакта. Но это сработало. На следующий день Кимберли узнала, что это Тара Хоффман сплетничала о ней, поэтому ссора обошла меня стороной.

Я не привыкла, что люди меня ненавидят. Но, судя по всему, тысячи людей делают это, десятки тысяч людей.

@aryhousegirl47 говорит, что у меня толстая задница. @princessbill думает, что я жадная до денег шлюха. @twilightbella5 подозревает, что моя мать была Чужой, потому как у меня странные огромные глаза. А @342fuckyou плевать хотела на все слухи – Николас ее.

Ох, и посмотрите на это – у меня появился и хэштег #оливиясоси.

Замечательно.

Я захлопываю ноутбук и отодвигаю его в сторону, словно паука. Затем приземляюсь на свою кровать и пишу Николасу сообщение.

Я: Читал Твиттер?

Я: Мою голову прифотошопили к чучелу.

На ответ у него уходит несколько секунд.

НИКОЛАС: Держись подальше от Твиттера.

НИКОЛАС: Это выгребная яма.

Я: Так ты видел?

НИКОЛАС: Забей. Они просто завидуют.

НИКОЛАС: Так и должно быть.

Я: Ты снова такой скромный.

НИКОЛАС: Скромность для слабаков.

И так же быстро, как и появилось, мое беспокойство об этих комментариях угасло, исчезая из моего сознания.

Наш с Николасом летний роман настоящий. А сейчас, когда передо мной маячит дата его завершения, я не собираюсь тратить время на переживания о бессмысленных словах безликих призраков, которые я не могу изменить и которые не имеют значения.

НИКОЛАС: Просто избегай интернета. И не смотри телевизор. Прогуляйся (с охраной).

НИКОЛАС: Сегодня отличная погода.

Если бы мне давали пять центов каждый раз, когда мама говорила мне эти слова без части про «охрану», то я была бы сейчас богата как… ну… как Николас.

Я: Хорошо, мам.

НИКОЛАС: Не моя тема. Но если хочешь, то можешь называть меня папочкой.

Я: Бе-е-е.

НИКОЛАС: Через минуту я должен идти, дорогая.

НИКОЛАС: У меня встреча.

НИКОЛАС: Передам Бараку от тебя привет.

Я: СЕРЬЕЗНО???

НИКОЛАС: Нет.

Я качаю головой.

Я: Ты королевская задница, ты знаешь это?

НИКОЛАС: Конечно, знаю. Архиепископ Динглберри[22] понял это в день, когда я родился.

Я: Динглберри? Ты прикалываешься надо мной?

НИКОЛАС: Боюсь, что нет.

НИКОЛАС: Мои предки были больные психопаты-извращенцы.

Я: LOL!

НИКОЛАС: Кстати о задницах… Прямо сейчас я представляю, как моя раскачивается между твоих раздвинутых ног.

НИКОЛАС: Не могу перестать думать об этом.

НИКОЛАС: А ты?

Как только я читаю эти слова, я тоже представляю себе это. И боже… тепло внизу живота разливается, пока мои бедра не начинает восхитительно покалывать. Мои руки немного трясутся, когда я печатаю ответ.

Я: Я думаю… мы должны перестать это представлять и начать делать.

НИКОЛАС: Отличная идея! Отправляйся в отель, администратор тебя впустит. Будь в моей постели, когда я вернусь через два часа.

Возбуждение бурлит во мне, как только что открытое шампанское.

Я: Да, мой Господин.

НИКОЛАС: Если твоей целью было, чтобы я встретился с сестрами милосердия со стояком, то твоя миссия выполнена.

Я спрыгиваю с кровати, направляясь в ванную, чтобы освежиться и переодеться. По дороге пишу единственное, что смогла придумать.

Я: Неловко.

* * *

Проходят дни, и то, что раньше было чем-то новым, превратилось в… рутину. Обычные дни. Удивительно, как быстро это произошло, как быстро мы адаптировались.

У меня есть парень, по крайней мере, до конца лета. Сексуальный, великолепный, веселый парень, который также является представителем королевской семьи. Это все усложняет, но что стало бы удивительным для комментаторов в Твиттере, на Фейсбуке и для репортеров, так это то, каким нормальным все выглядит.

Мы ходим обедать в окружении охраны, но это все еще остается обедом. Мы посещали детское отделение больницы. Дети расспрашивала Николаса о его короне и троне, а мне хлопали, когда я для них жонглировала (меня научил папа на кухне «Амелии» много лет назад). Я позволила Николасу купить мне одежду – простую, но дорогую одежду, – потому что не хочу выглядеть жалко на фотографиях рядом с ним. Всякий раз, когда я выхожу на улицу, то надеваю солнцезащитные очки и едва обращаю внимание на вопросы, которые выкрикивают репортеры.

Теперь это моя жизнь.

Но в момент, когда я думала, что жизнь устаканилась, все изменилось одним вопросом: «Хочешь пойти на вечеринку?»

* * *

Когда мы с Николасом выходим из машины, Джеймс держит над нашими головами зонтик, а в небе сверкают молнии и льет сильный дождь. Клуб пафосный: весь из полированного оникса и нержавеющей стали, без окон и со звуконепроницаемыми стенами, чтобы не злить консервативных и богатых соседей. Перед дверью висит бархатная веревка, возле которой стоит мамонтоподобный вышибала в темном костюме, солнцезащитных очках и с зонтиком. Но здесь нет очереди, и это не из-за непогоды.

Просто в этот клуб можно попасть только по приглашениям. Только так.

Внутри играет «My House» Flo Ride и, похоже, сегодня костюмированная вечеринка… в стиле восьмидесятых. Я вижу Мадонну, двух Принцев (я про вокалистов, а не Николаса) и кучу разряженных под кукол «Cabbage Patch» девиц, которые выглядят сексуальнее, чем на картинках. Главный зал небольшой, с несколькими бархатными диванчиками и зеркальным баром вдоль стены. Сцена с цветными подвесными светильниками, которые мигают в такт музыке.

Элли бы сказала, с подсветкой.

На сцене парень в солнцезащитных очках, розовой рубашке и, да, узких плавках смахивает на Тома Круза из «Рискованного бизнеса». Он танцует, размахивая руками, распаляя переполненную танцплощадку.

– Видишь того парня? – пытаясь перекричать музыку, я указываю на сцену.

Красивое лицо Николаса напрягается.

– О да, я его вижу.

Я смотрю еще раз. И тогда задыхаюсь.

– Это твой брат?!

Звонок, на который Николас ответил в библиотеке люкса, был от одного из Темных Костюмов из Весско. Ему сообщили, что его брат прибыл на Манхэттен.

– Он самый, – практически рычит Николас.

– Ух ты.

– Он как ребенок, – объясняет Николас, качая головой. – Всегда таким был.

– Хорошо, в проблемах с младшими в семье, ты победил.

Николас говорит с одним из новеньких охранников, чье имя я пока не знаю. Парень кивает и убегает, а Николас берет меня за руку.

– Пойдем.

Мы обходим плотную толпу на танцполе. Проходим мимо Дебби Гибсон и Молли Рингуолд из «Милашки в розовом» и останавливаемся у края сцены. Когда песня заканчивается и техно-микс Fetty Wap занимает ее место, охрана перекидывается парой фраз с Томом Кру… э-э… Генри на сцене.

Он поднимает голову и смотрит на Николаса.

И тогда, медленно, будто не может поверить в то, что видит, он улыбается.

От этой милой улыбки младшего брата мое сердце тает.

Он практически бежит к нам, спрыгивая со сцены с кошачьей ловкостью и приземляется на обе ноги в нескольких метрах от нас. Его губы двигаются, и я не слышу его, но могу понять, что он говорит.

– Николас.

И вот он около нас. Я отступаю назад, чтобы меня не затоптали, когда Генри заключает брата в медвежьи объятия, отрывая его ноги от пола. Они обнимаются несколько мгновений, похлопывая друг друга по спине. Николас отстраняется и снимает очки с лица своего брата, чтобы посмотреть в его глаза.

Тень беспокойства мелькает на лице Николаса.

Но он ласково похлопывает брата по щеке и говорит:

– Рад видеть тебя, Генри.

Генри одного роста с братом, с такими же широкими плечами и длинными ногами. Я вижу сходство и в скулах, отличным является только цвет волос. Светлые длинные волосы Генри завиваются, ну и глаза у них разного оттенка.

Его глаза цвета травы после ливня.

Но держатся братья одинаково – оба стоят гордо и прямо, их окружает ореол власти. Или короны.

– Ты забыл надеть штаны? – спрашивает Николас.

Генри смеется и сверкает огромной белозубой улыбкой, которая заставляет и меня улыбнуться.

– Это ж маскарад. – Он отступает, обрамляя Николаса в костюме в рамку из пальцев, как кинооператор на съемочной площадке. – Дай угадаю… ты Чарли Шин из «Уолл-стрит»?

А затем внимание принца Генри переходит на меня. Его заинтересованность переходит на меня.

– А кем можешь быть ты?

Я быстро проматываю в голове базу знаний фильмов 80-х и стаскиваю повязку для волос с пучка, встряхивая кудрями.

– Я могу быть… Энди Макдауэлл из «Огни святого Эльма».

Он подносит мою руку к своим губам, чтобы поцеловать тыльную сторону ладони.

– Хорошо держишься на ногах, мне нравится. А как ты смотришься на коленях, дорогая?

О да, он действительно брат Николаса.

Николас в шутку – или нет – толкает брата.

– Это Оливия.

– Она мой подарок?

– Нет, – хмурится Николас. – Она… со мной.

Генри кивает, окидывая меня взглядом.

– Я обменяю тебя.

– Обменяешь меня?

Он указывает на меня, затем указывает на зал.

– Ее… на любую девушку здесь.

Николас качает головой.

– Мы не виделись долгое время, не заставляй меня бить тебя прямо сейчас. Веди себя прилично.

Я подхожу ближе.

– Он шутит, Николас, – затем решаю сжалиться над младшим братом и бросить ему кость. – И не тебе говорить о манерах… учитывая, что в ночь нашего знакомства ты предложил мне деньги за секс.

Николас вздрагивает. А челюсть Генри отвисает.

– Нет! Мой брат это сделал? Мистер Чопорность и Правильность на публике? Я не верю в это. – Он подталкивает меня локтем. – Сколько он тебе предложил?

Я злобно ухмыляюсь, а Николас выглядит так, будто хочет меня придушить.

– Десять тысяч долларов.

– Ну и жадный ублюдок!

– Я был пьян! – защищает себя Николас. – Будь я трезв, стартовая цена была бы намного выше.

И мы все смеемся.

Николас опускает руку на плечо брата.

– Я остановился в пентхаусе «Плаза»… Давай выбираться отсюда. Вернешься с нами.

Поведение Генри меняется. Его словно пугает мое предложение, но он пытается скрыть это вымученной улыбкой. Только тогда я замечаю темные круги под его глазами.

– Я не могу. Я только приехал. Много людей, с которыми надо увидеться, шоты, которые нужно выпить, и девушки, которые будут очень разочарованы, если я уеду, не трахнув их. Сам понимаешь.

Глаза Николаса сужаются.

– Тогда когда я тебя увижу? Нам много что нужно обсудить, Генри. Позавтракаем завтра?

Генри качает головой.

– Я не завтракаю. После армии я больше не встаю раньше полудня.

Николас закатывает глаза.

– Тогда пообедаем?

Генри делает паузу, а затем кивает.

– Хорошо, Ники. Пообедаем. – Затем осматривает толпу. – Мне нужно идти, здесь есть девица, чей костюм я пообещал снять.

И указывает на рыженькую в костюме Русалочки.

Николас сжимает плечо брата так, будто не хочет его отпускать.

– До завтра.

Генри похлопывает брата по спине и кивает мне, а после растворяется в толпе.

По дороге в отель в лимузине Николас притихший, только звук дождя и грома заполняет тишину.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Он потирает нижнюю губу, раздумывая.

– Он выглядит ужасно. Будто его преследуют… или будто он прячется от чего-то.

Я не хочу говорить ему, что все будет хорошо; это слишком легкомысленно, слишком просто. Поэтому даю ему единственную вещь, которая, я думаю, может помочь, – свои объятия.

* * *

Пока дождь стучит по окну, Николас входит в меня сзади, очень медленно. Он обхватывает своими бедрами мои; я чувствую, как они напрягаются каждый раз, когда он толкается, прижимаясь своей грудью к моей спине, словно желает оказаться во мне как можно глубже. Но потом резко выходит из меня и выпрямляется, отчего кровать покачивается.

Он похлопывает меня по спине своим влажным членом.

– Перевернись, дорогая.

Мои уставшие конечности беспрекословно выполняют его приказ. Я смотрю, как Николас проводит рукой по своему возбужденному члену и снимает презерватив, отбросив его на пол. Он очень осторожен в вопросе защиты. Я начала пить противозачаточные несколько недель назад, и, хотя они наверняка сейчас действуют, он все еще продолжает пользоваться резинками.

Николас постукивает членом по моему животу, затем поднимается по моему телу, удерживая большую часть своего веса на коленях.

А его глаза – боже – его глаза затуманены страстью, ярко горят похотью и даже в полумраке комнаты направлены на меня. Мне можно только догадываться, каким будет его следующее действие.

Николас обхватывает мои груди своими ладонями, и волна жара устремляется прямо между моих ног. Когда он щипает меня за соски, я громко стону и выгибаю спину, умоляя о большем. Я чувствую, как он поднимается выше, скользя членом по моей груди. О боже, я никогда не делала подобного раньше.

Но я хочу этого… с ним. Я хочу смотреть, как двигаются его бедра, чувствовать его тепло, слышать стоны его удовольствия.

И мгновение спустя Николас дает все это мне.

Он кладет свой член между моих грудей и начинает двигаться, сначала нежно, затем быстрее, резче, теряя контроль. Я открываю глаза потому, что должна это видеть, чтобы сохранить эту картинку в своей памяти навечно. Эту самую горячую, самую эротичную картину. Его точеное тело движется быстрее. Он впивается пальцами в мою плоть и громко стонет. Темно-зеленые глаза чуть виднеются из-за черных длинных ресниц. Затем он широко их распахивает, когда мои руки накрывают его. Я не хочу, чтобы он сдерживался. Я хочу, чтобы он двигался, чтобы трахался. Взял меня. Всю меня.

Я сжимаю груди сильнее вокруг его члена, который скользит между ними. Николас стискивает спинку кровати, она раскачивается потому, что он использует ее, как рычаг, трахая мои сиськи. Его челюсть плотно сжата, а на лбу выступили капельки пота, которые капают на мою ключицу. Удивительно холодные в сравнении с его теплой кожей.

Николас выдыхает мое имя. Умоляя, требуя.

– Оливия… Оливия.

Я никогда не видела ничего более удивительного – более страстного, – чем этот мужчина, двигающийся на мне. Занимающийся со мной любовью таким грязным, ужасным способом, который подарил мне больше удовольствия, чем я когда-либо получала. Изголовье кровати ударяется об стену раз, другой, третий, затем Николас выгибает спину и откидывает голову. Его горячая сперма брызжет на мою грудь, стекает по шее, смешиваясь с потом.

В момент, когда его член перестает пульсировать, Николас ложится на меня и берет мое лицо в свои ладони для дикого поцелуя. Он липкий, грязный и идеальный.

* * *

Позже ночью раздается стук в дверь, разбудив нас обоих. Я не знаю, сколько было времени, но снаружи все еще темно, а дождь прекратился. Николас накидывает халат и открывает дверь.

По другую сторону стоит обеспокоенный Логан.

– Извините, что помешал, Ваша Светлость, но вы должны это увидеть.

Он берет с тумбочки телевизионный пульт и переключает на новости. Я щурюсь от яркого света, мне требуется несколько секунд, чтобы сфокусироваться, но когда я это делаю… вашу ж мать!

– Сукин сын, – ругается Николас, потому что он тоже это видит.

Генри ведут в наручниках в полицейский участок, а надпись в нижней части экрана гласит: «Принц Генри и его свита арестованы».

14

Николас

Кузен Маркус слабоумный… Кузен Маркус слабоумный…

Я повторяю это про себя снова и снова. Если я буду помнить об этом, то не убью при встрече своего брата. Весско нужен запасной план и, несмотря на последнюю выходку Генри, он все еще наш лучший вариант.

Что за тупая подстава.

До полицейского участка мы добираемся ближе к трем. Оливия зевает, на голове у нее гнездо, одета в помятую толстовку и джинсовые шорты, что выглядит мило. Она заметно устала. К счастью, в участке есть черный вход, так как у главного уже собралась толпа. Арест члена королевской семьи – это большая новость, особенно в Америке, где больше, чем возносить знаменитостей, их любят низвергать.

Я пожимаю руку суровому седому офицеру, который смотрит на меня с симпатией.

– Следуйте за мной.

Он ведет нас по коридору через две запертые решетки, которые открываются с жужжанием, затем в небольшую комнату, где за столом сидит молодой офицер. Дальше по коридору расположены камеры для содержания заключенных.

Я четко слышу голос моего брата. Он поет.

– Nooobody knows the trouble I’m in… Nooobody knows till tomorrow.

Кузен Маркус слабоумный… слабоумный… слабоумный… слабоумный. А Луи Армстронг переворачивается в гробу.

Младший офицер дает мне на подпись формы.

– Остальные документы будут отправлены в посольство, – говорит он.

– Спасибо, – бормочу я.

Когда Генри приводят – пьяного, еле держащегося на ногах и нуждающегося в стрижке и расческе, – я разрываюсь между беспокойством и осуждением. Да что, мать вашу, с ним не так?

Он фокусируется на Оливии с глупой улыбочкой.

– Олив. Ты здесь! Я так рад. Ты поможешь мне идти, сейчас у меня с этим небольшие проблемы, – затем он обнимает Оливию, отчего ее колени сгибаются.

Я оттаскиваю его к Логану.

– Помоги ему идти. – А после предупреждаю брата: – Следи за своим поведением, или у нас состоится разговор, после которого тебя выкатят на носилках.

Он гримасничает, передразнивая меня, как восьмилетка, и моя рука дергается от желания врезать ему. Но я этого не делаю. Потому что мы на публике. Пусть он не уважает свое положение в этом мире, но я уважаю.

Принцы выбивают дерьмо друг из друга наедине. Но я не могу удержаться от возмущения:

– Кокаин, Генри? Из-за него ты так себя ведешь в последнее время?

Наркотики нашли в машине, на которой он путешествовал – без охраны, – с несколькими «друзьями», когда их остановили за опасное вождение.

Он стоит, опираясь на Логана, и смотрит на меня мутным взором.

– Нет, – усмехается он. – Я не прикасаюсь к этой дряни, слишком высоко ценю свою жизнь, – затем потирает лоб. – Дурь Демиана Клаттербака. Я познакомился с ним на каникулах в Вегасе, а потом он приехал в Нью-Йорк со мной. Я и понятия не имел, что у него был кокаин. Он… – Брат хмурит брови, когда смотрит на Оливию. – Как это слово? Пиц… пац?

– Тупица? – предлагает Оливия.

Генри щелкает пальцами.

– Точно. Демиан – тупица.

– Это ты тупица! – Я склоняюсь над ним. – Тебя депортируют.

– Ох, что ж… спасибо, Господи, за дипломатическую неприкосновенность. – И пожимает плечами. – Я все равно подумывал о том, чтобы посетить Амстердам.

– О нет, младший братик, – предупреждаю его я. – Ты едешь домой. И если мне придется связать тебя, как свинью, и засунуть в ящик, то я так и сделаю, лишь бы убедиться, что ты попал туда, куда тебе и надо.

Он глубоко вздыхает, будто хочет сообщить что-то очень важное, но говорит следующее:

– Какой же ты вредный, Николас.

Я потираю глаза и качаю головой.

– Заткнись, Генри.

Затем мы уходим тем же путем, каким и пришли.

* * *

Я отвожу Оливию домой, прежде чем разобраться с Генри. На всякий случай мы паркуемся у задней двери, хотя благодаря помощи полиции у «Амелии» народу стало меньше. Я провожаю девушку внутрь, а Генри плетется следом за нами.

Я предлагаю запереть его в багажнике, но Оливия – добрая душа – отговаривает меня от этого.

И, похоже, сегодня ночь младших братьев и сестер, потому что, когда мы заходим на кухню, то видим Элли Хэммонд, с ног до головы обсыпанную мукой и сахаром. Ее волосы похожи на напудренный парик времен революции, а «Preassure» Билли Джоэла так громко орет из наушников, что даже мы слышим песню.

Она пританцовывает на месте и подпевает, разбрасывая белый порошок на стойку и… повсюду. Затем поворачивается и так громко кричит, что может разбудить даже мертвого.

– Господи! – Она выдергивает наушники из ушей. – Не делайте так! Вы сократили мою жизнь на десять лет!

Оливия осматривает комнату, щурясь.

– Что ты делаешь, Элли?

Маленькая блондиночка с гордостью улыбается и приподнимает подбородок.

– Я помогаю. Да, я сменяю тебя днем, но еще я вспомнила, что по утрам ты готовила сама. Поэтому я взяла мамины рецепты и решила помочь и с этим. У меня все равно есть несколько месяцев до колледжа.

Выражение лица Оливии смягчается и становится благодарным.

– Спасибо, Элли. – А затем она снова оглядывает нанесенный кухне урон. – Наверное. – И обнимает сестру. – Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – шепчет Элли в ее плечо.

Когда она поднимает голову и замечает моего брата, прислонившегося к стене, ее глаза широко распахиваются. Она принимается стряхивать муку с волос, как собака отряхивается от воды.

– О мой бог, ты принц Генри!

– Да, это я дорогуша. Но более важный вопрос, кто ты?

– Я Элли.

Мой брат непристойно улыбается.

– П-привет, Элли.

– Она несовершеннолетняя, – сообщаю ему я.

Его улыбка пропадает.

– Пока, Элли. – И гладит ее по голове. Затем поворачивается ко мне: – Я буду ждать в машине, пока ты тут разбираешься. – Зевок. – Хочется уже поспать.

* * *

К нам подходит Томми, как только мы переступаем порог люкса.

– Королева на линии. По «Скайпу», Ваша Милость, – в его голосе звенит тревога, как звон хрусталя, – она ждет. И она устала.

Я быстро киваю.

– Дэвид, принеси мне виски.

– О, мне тоже! – выпаливает Генри.

– Ему кофе, – прошу я Томми.

Думаю, Генри за моей спиной показал мне язык.

Я направляюсь в библиотеку, он – за мной. Он выглядит гораздо трезвее, сейчас хоть может идти прямо. Я сажусь за стол и открываю ноутбук. С экрана на меня взирает бабушка в бледно-розовом халате. На голове бигуди, а поверх них сеточка для волос. Серые глаза видят меня насквозь, а выражение лица такое же дружелюбное, как и у мрачного жнеца.

Разговор обещает быть веселым.

– Николас, – сухо приветствует она.

– Бабушка, – спокойно отвечаю я.

– Бабуля! – визжит Генри, как ребенок, обходит стол, чтобы попасть в фокус камеры. Затем он обнимает компьютер и целует экран. – Чмок! Чмок!

– Генри, ох, Генри. – Она машет в воздухе руками, будто он действительно ее целует.

А я пытаюсь не хихикать над ними.

– Чмок!

– Генри! Приди в себя!

– Мммммммммммуа! – Он усаживается на подлокотник кресла, из-за чего мне приходиться подвинуться, и лыбится, как дурачок. – Извини, бабушка, я просто очень рад тебя видеть.

Бабушка поначалу ничего не говорит, но, придвинувшись ближе к экрану, уверен, она видит то же самое, что и я. Затем от беспокойства она сжимает губы.

– Ты выглядишь уставшим, мой мальчик.

– Так и есть, Ваше Величество, – спокойно отвечает он. – Я очень устал.

– Тогда вернешься домой, чтобы отдохнуть? Да?

– Да, мэм, – соглашается он.

Затем бабушка резко заявляет:

– Тогда чтобы больше я никогда не слышала о тебе и наркотиках. Я ясно выразилась? Я очень в тебе разочарована, Генри.

И он на самом деле выглядит раскаивающимся.

– Это друга, бабуля, не мои. Но… этого больше не повторится.

– Надеюсь, что не повторится. – Она обращается ко мне: – Я отправлю за тобой самолет. Я хочу, чтобы ты вернулся во дворец в течение двадцати четырех часов.

У меня сводит желудок, и я чувствую, как сжимается горло.

– У меня есть обязательства здесь…

– Так нарушь их! – приказывает она.

– Нет, я не хочу! – огрызаюсь я. Еще никогда я так с ней не разговаривал. Я скорее бы врезал тому, кто посмел бы повысить голос на королеву. – Простите меня, Ваше Величество, это была долгая ночь, – я провожу по лицу руками. – У меня есть договоренности здесь, которые я должен соблюсти. Я… дал обещание. Мне нужно немного больше времени, чтобы все выполнить.

Она заглядывает прямо мне в душу, но я не удивляюсь этой ее способности. Она наверняка слышала об Оливии, если не от Темных Костюмов, то из газет или из интернета.

– Сорок восемь часов и ни минутой больше, – отсекает она. Ее тон подобен звуку щелкающего поводка дрессировщика.

Мои руки на столе сжимаются в кулаки, но их не видно.

– Хорошо.

Еще немного полюбезничав, мы разъединяемся, и я закрываю ноутбук. Затем перевариваю все в тишине. Генри помалкивает.

– Итак… что новенького?

И я даю ему оплеуху. Так сильно, что ее звук отскакивает от стен. Он тянется к тому месту, куда я ударил.

– Что, черт возьми, ты творишь?

Он тычет в меня локтем. И я ударяю его в ухо. А потом я понимаю, что мы катаемся по полу, материмся и избиваем друг друга.

– Испорченный маленький мерзавец!

– Жалкий ублюдок!

В какой-то момент во время драки к нам заглядывает Логан.

– У нас все в порядке.

Логан выходит и закрывает дверь.

В конце концов мы объявляем ничью. Оба слишком вымотались, чтобы продолжать, поэтому сидим на полу, опираясь спинами о стену, и тяжело дышим.

Генри дотрагивается до губы, из которой сочится кровь.

– Ты злишься?

– Да, Генри, я злюсь. Я планировал остаться здесь, в Нью-Йорке, на все лето. С Оливией. Благодаря твоим трюкам, теперь я не могу этого сделать.

Он выглядит смущенным.

– Ты вроде сказал, что она несовершеннолетняя?

И я молюсь о терпении.

– Это Элли. Оливия – брюнетка.

– Оу. – Я чувствую его взгляд на себе. – Тогда она тебе действительно нравится.

– Да, – соглашаюсь я, мой голос жесткий и грубый. – Нравится. И когда мы уедем, я никогда больше ее не увижу.

– Почему?

И только после этого я вспоминаю, как долго его не было. Как много он не знает.

Я смотрю на своего младшего брата, на его лицо… Он кажется на самом деле уставшим.

– Многое произошло. Я завтра тебе все объясню, после того как ты выспишься.

Я поднимаюсь, отряхиваю штаны и поправляю воротник.

– Я поеду к Оливии. Скоро вернусь.

Как только я добираюсь до двери, Генри меня окликает. Я поворачиваюсь.

– Прости меня, Николас. Мне жаль, что я разрушил твои планы.

Браслеты на моей руке, кажется, сжимаются сильнее.

Я иду обратно к нему и наклоняюсь. Засучиваю рукав рубашки, снимаю серебряный браслет и опускаю его в ладонь брата. Глаза Генри затуманиваются, когда он смотрит на него.

– Ты сохранил его для меня.

– Разумеется. – Я прижимаюсь своим лбом к его. – Хорошо, что ты вернулся, Генри. Теперь ведь все будет хорошо, да?

– Да.

* * *

У «Амелии» я оказываюсь на восходе. Снова. Небо розово-серое, и я знаю, что на центральном входе висит табличка «ЗАКРЫТО». Я прохожу через безупречно чистую кухню, следуя звуку приятной музыки, доносящейся из обеденной зоны.

Затем скрещиваю руки на груди, прислонившись к открытой двери, и наслаждаюсь шоу.

Долли Партон и Кенни Роджерс поют из телевизора песню об острове, а Оливия подметает пол веником, не подозревая о моем присутствии.

Не просто подметает, она пританцовывает.

Трясет попкой, вертит бедрами, сгибает колени – великолепный танец. Периодически она опускается или поднимается, держа метлу, словно это шест или микрофон.

Боже, она прекрасна.

Мои губы растягиваются в улыбке, а член наливается кровью.

Молча я подбираюсь к ней сзади и обнимаю за талию, отчего она вскрикивает и роняет метлу. Оливия поворачивается в моих объятиях и прижимается ко мне всем теплом.

– Из меня будет лучший партнер, чем из метлы.

Она выгибается бедрами и трется о мой стояк.

– И более одаренный. – Оливия тянется для сладкого поцелуя. – Как Генри?

Я глажу ее волосы, чувствуя, как внутри меня разрастается дыра. Бесплодная, болезненная пустота – отголосок того, как я чувствовал себя, когда мне сообщили, что мама умерла.

– Я должен уехать, Оливия. Мы возвращаемся домой.

Она перестает танцевать, лишь крепче обнимает меня и сжимает губы в грустный маленький бутон.

– Когда? – мягко спрашивает она.

– Через два дня.

Она скользит взглядом по моим глазам, губам, подбородку, словно пытается запомнить мой образ. Потом опускает голову и прижимается щекой к моей груди, прямо над моим сердцем.

Долли и Кенни поют о том, как уплывают вместе… в другой мир.

– Так скоро?

Я прижимаю ее ближе.

– Да.

Мы начинаем раскачиваться под музыку, и вдруг я резко говорю:

– Поехали со мной?

Оливия вскидывает подбородок.

– Что?

Чем больше я думаю, тем сильнее мне нравится эта идея.

– Проведи лето в Весско вместе со мной. Ты можешь остановиться во дворце.

– Во дворце?

– Я обо всем позабочусь. Я покажу тебе город – он прекрасен, особенно ночью. У тебя захватит дух. И я отвезу тебя к морю, мы будем плавать голыми, отморозив свои задницы.

Она смеется, и я смеюсь с ней.

– Это будет приключением, Оливия. – Я провожу большим пальцем по ее щеке. – Я еще не готов закончить все это. А ты?

Она прижимается к моей руке.

– Не готова.

– Тогда скажи «да». Поехали со мной!

Плевать на последствия.

В ее глазах светится надежда, а щеки краснеют от волнения.

Она обнимает меня сильнее, но отвечает:

– Николас… я… я не могу.

15

Оливия

Это не тот ответ, который он ожидал. И не тот ответ, который я хочу дать. Но это единственный вариант.

Он держит меня грубо, почти отчаянно.

– Я хочу этого, Николас. Боже, как я этого хочу. Но я просто не могу уехать.

Из кухни доносится грохот – резкий звон металлических кастрюль, ударяющихся о пол. А потом моя младшая сестра буквально вваливается в комнату.

– Нет, ты можешь!

– Элли, что ты делаешь?

Она берет себя в руки.

– Подслушиваю. Но главное не это! Ты поедешь в чертов Весско, Лив! На все лето! Во дворец! – Она кружится в воображаемом бальном платье. – Это единственный в жизни шанс там побывать, и ты его не упустишь. Не из-за меня, папы или этого места. Ни в коем случае.

Я люблю свою сестру. Не важно, какой занозой в заднице она может быть, но у нее золотое сердце. Правда, это не меняет того факта, что в данном случае она ошибается.

– У тебя осталось несколько недель до окончания школы. Ты не сможешь управлять этим местом самостоятельно.

Она скрещивает свои руки.

– Марти будет на подхвате. Бизнес отлично раскачался. Благодаря рекламе вашего жаркого королевского романа у нас появилась возможность заплатить Марти сверхурочные. И мы наконец можем нанять посудомойку!

– Речь идет не только об управлении кафе. Есть бухгалтерские книги, которые нужно вести.

– Я могу это делать.

– Заказывать поставки, пополнять запасы.

– Пфф… С этим я точно справляюсь.

– Нужно будет взаимодействовать с продавцами и поставщиками. – Я поворачиваюсь к Николасу. – Некоторые из них полные уроды. – Затем перевожу взгляд на Элли. – И есть еще тысяча других мелочей, с чем из-за своей молодости и неопытности ты не сможешь справиться.

Элли не отвечает, но выглядит так, словно готова расплакаться.

Пока Николас не поднимает палец.

– У меня есть кое-кто, кто сможет с этим справиться.

* * *

На следующий день я собираюсь в своей комнате, потому что еду в Весско. Забудьте про бабочек, внизу моего живота кружится и порхает стая воробьев – странная смесь из волнения и нервозности. Я никогда не летала на самолетах. У меня не было заграничного паспорта, но Николас сделал несколько звонков, и мне срочно доставили бумаги сегодня утром. Я никогда не была в отпуске, не считая редких выходных, когда ездила на побережье со своими родителями. И это не просто летние каникулы – я еду в другую страну с принцем! Я остановлюсь во дворце!

Все это сюрреалистично.

И прекрасно, ну, кроме одного.

Моего отца. Он следит за каждым моим движением с беспокойным, неодобрительным, виноватым выражением лица, сидя на моей кровати.

– Не могу поверить, что ты действительно делаешь это, Лив. Это безумие. Ты даже не знаешь этого парня.

Со злостью я заталкиваю расческу в свой рюкзак.

– Я знаю его. Ты тоже с ним встречался, хотя, наверное, этого не помнишь.

– Я ожидал подобного от твоей сестры – она всегда была взбалмошной. Но не от тебя.

Кидаю в сумку любимый лак для ногтей, бюстгальтеры, трусики, духи с ароматом жасмина и розы, которые нравятся Николасу.

– Точно. Я всегда ответственно относилась к нашей семье. А сейчас у меня появилась возможность сделать что-то удивительное, – я не могу спрятать боль в своем голосе, – так ты не можешь за меня порадоваться?

Его глаза, такого же цвета, что и мои, затуманиваются.

– Ты нужна нам здесь. Твоя сестра нуждается в тебе, ты не можешь взвалить свои обязанности на нее.

– Элли справится. Я обо всем договорилась – у нее будет необходимая помощь.

Логан Сент-Джеймс и Томми Салливан, телохранители Николаса, останутся на лето. Останутся, чтобы присмотреть за Элли и бизнесом. Они будут следить, чтобы она оставалась в безопасности, да и в принципе ей помогать. Николас попросил их сделать это ради него в качестве личного одолжения, и они оба согласились. Томми, кажется, особенно стремился остаться. Бруклинским девушкам, считает он, очень нравится его акцент. Я знаю, что они хорошие парни, плюс им доверяет Николас, а значит, я тоже.

– Это эгоистично! – папа качает головой и встает.

А я чуть не падаю.

– Эгоистично? Забавно слышать такое от тебя.

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

Мой голос поднимается на несколько октав, и девять лет боли и обиды выходят наружу:

– Мы тоже ее любили! Ты не единственный, кто ее потерял! В тот день, когда умерла мама, мы с Элли потеряли вас обоих. Ты… ты просто бросил нас, папа. У мамы не было выбора, но у тебя он был!

Он опускает голову, не встречаясь со мной взглядом.

– Этот парень, принц как-там-его… он причинит тебе боль, Лив. Когда он уйдет – помяни мое слово, он уйдет, – ты будешь разбита. Я не хочу смотреть, как это происходит с моей маленькой девочкой.

Я застегиваю сумку и закидываю ее себе на плечо.

– Я точно знаю, что получу с Николасом. У нас будет что-то замечательное, так долго, как это возможно. И когда все закончится, я оглянусь назад и буду помнить, как что-то особенное случилось в моей жизни… пусть и на короткий срок. А когда вернусь сюда, продолжу жить как раньше.

У двери я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в глаза человека, который был моим героем.

– Я не сломаюсь, пап. Я – не ты.

* * *

Николас ждет меня внизу в кофейне у дверей, а Элли, Марти, Логан и Томми стоят плечом к плечу у стены.

Сначала я подхожу к Логану и Томми и беру их за руки.

– Спасибо, что делаете это. Я знаю, что это не входит в ваши обязанности, поэтому я очень вас ценю.

Логан кивает и пристально на меня смотрит.

– Не волнуйся, мы присмотрим за всем. Мы позаботимся о ней.

– Повеселитесь в Весско, – с улыбкой наставляет нас Томми. – Может, тебе понравится там настолько, что ты решишь остаться.

Логан раздраженно качает головой, из-за чего я думаю, что он знает больше, чем должен.

– Заткнись, Томми.

Я подхожу к Элли и Марти. Элли кидается ко мне, дрожа всем телом.

– Я буду по тебе скучать! Но я хочу, чтобы ты как следует оттянулась!

Крепко ее обнимаю, и мое сердце ненадолго разбивается.

– Я тоже буду по тебе скучать. Я знаю, что ты здесь справишься, Элли, ты отлично справишься. Но будь осторожна и слушайся Марти, Логана и Томми, хорошо?

– Хорошо.

Затем меня подхватывает Марти и отрывает от пола.

– Отлично проведи время, подруга. И помни: нет фотографий – значит, ничего не было. – Он подмигивает в грязном намеке и поворачивается к Николасу. – Сделай снимки всего.

Я смеюсь и направляюсь к двери. Но тут слышу голос, который меня останавливает:

– Ливви.

Мой отец появляется в дверях. Он медленно подходит ко мне, потом обнимает.

Так, как он делал… раньше.

Затем целует меня в висок и шепчет мне на ухо:

– Я люблю тебя, дорогая.

Я чувствую, как подступают слезы.

– Я тоже люблю тебя, папочка.

Спустя мгновение я отстраняюсь. Всхлипнув, улыбаюсь ему.

Затем иду в сторону Николаса, и папа кричит:

– Николас! Позаботься о ней.

– Разумеется, позабочусь, – с раздражением отвечает Николас, берет меня за руку и выводит за дверь.

Слезы все еще текут, когда я сажусь в лимузин, где нас ждет Генри.

– О нет, она плачет. Я ненавижу, когда девушки плачут. Что ты сделал, Николас? – Генри поднимает свой бокал с янтарной жидкостью и льдом. – Не плачь, Олив. Выпей!

Николас притягивает меня поближе к себе.

– Ты в порядке, милая?

– Да, в полном. Я просто очень эмоциональная. – Я вытираю слезы под глазами. – И я боюсь самолетов.

Николас улыбается, сверкая своими ямочками.

– Тогда все время держись за мой штурвал.

Я хихикаю, а Генри шокированно охает.

– Это сексуальный намек? Черт побери, это будет отвратительное лето.

* * *

У большого, страшного самолета нас приветствует Бриджит – персональный секретарь Николаса. Она напоминает мне любимую тетушку – в веселом сиреневом костюме и с игривым и деловым отношением ко всему.

– О Боже, – заикается она, когда Николас представляет меня. – Я не знала, что вы привезете гостей, Ваша Светлость. Королева будет… удивлена.

Затем дружелюбно пожимает мне руку.

– Рада с вами познакомиться, мисс Хэммонд. Если вам что-нибудь понадобится во время вашего визита, пожалуйста, обращайтесь ко мне.

У меня такое ощущение, что мой первый полет на частном самолете навсегда изменит мою жизнь. Это напоминает мне о старой Розе из «Титаника», когда она говорила: «Посуда, которой никто так и не воспользовался. Постель, на которой так и не поспали…»

Интерьер самолета Royal-1 воистину королевский: кремовый кожаный салон и сияющая, отполированная древесина. В задней части две полностью обустроенные спальни, и это не просто какие-то кровати, это достойное королевы ложе. В буквальном смысле. Также есть две мраморные ванные с душем. В главной части фюзеляжа стоит стол из темного дерева с компьютером и телефонами, длинный кожаный диван и четыре откидных сиденья вокруг блестящего деревянного столика.

Две стюардессы в форме готовы выполнить любые наши просьбы. Они похожи на супермоделей – обе высокие блондинки с маленькими синими шапочками на головах. Пилот кланяется Николасу, прежде чем войти в кабину.

Я сразу замечаю перемены в поведении Николаса – или, может, это просто реакция на то, как персонал относится к нему – как к главе государства. Уважение, граничащее с поклонением. Он ведет… а все остальные с радостью следуют.

Взлет самолета… это просто ужасно.

Я держу глаза закрытыми и с трудом сдерживаюсь от желания блевать. Хорошо, что я держу руку Николаса, а не его «штурвал», потому что моя хватка настолько сильна, что я просто бы раздавила его.

А это одна из моих любимых частей его тела.

В воздухе, после горячих полотенец и коктейлей, Николас спрашивает Бриджит о делах. Политических делах. Она скользит по мне и по Генри взглядом, потому что, думаю, это секретная информация.

Но все же докладывает Николасу:

– Королева с удвоенными усилиями пытается убедить парламент принять торговый закон и рабочие программы, но переговоры идут… ожесточенно. Им нужны уступки.

Генри включается в разговор, сидя вразвалку на диване и бренча на гитаре. Николас как-то обмолвился, что Генри вообразил себя королевской рок-звездой.

– Какого рода уступки? – спрашивает младший принц.

– Уступки от королевы, – неуверенно говорит Бриджит. – И от королевской семьи.

– Два года – долгий срок, Генри, – объясняет Николас. – Многое изменилось после твоего отъезда.

– Парламент всегда был наполнен кучкой бесполезных задротов, – насмехается он.

Николас наклоняет голову.

– Теперь все еще хуже.

Чуть позже Бриджит инструктирует меня по поводу протокола. Как приветствовать и вести себя в присутствии королевы… и наследников.

– Вы должны помнить о своих отношениях, когда находитесь на публике. Принцы – особые персоны, поэтому вы будете под постоянным наблюдением. И мы консервативная страна. Поэтому никаких публичных проявлений чувств, как вы, молодежь, выражаетесь.

Хм. Звучит весело.

– Мы не настолько консервативны, – возражает Генри. – Тебе и Николасу просто нужно будет найти укромный уголок, чтобы спрятаться от публики. Или, если тебе действительно понадобится засунуть свой язык кому-то в рот, я всегда готов в этом помочь.

Николас гневно смотрит на своего брата, который невинно пожимает плечами.

– Просто выражаю свою поддержку, – затем он шепчет: – Никого не волнует, что делаю я.

– Конечно, волнует! – утешает его Бриджит.

– Тебе просто плевать, что им не все равно, – сухо бросает Николас.

А Генри играет «Stairway to Haven» Led Zeppelin на гитаре.

– Одно из преимуществ рождения вторым.

* * *

Незадолго до заката самолет приземляется в Весско. Теплый океанский бриз заполняет кабину, когда открываются двери самолета. Возле трапа расстелен фиолетовый ковер – цвет королей. Солдаты в парадной форме (красные мундиры с блестящими золотыми пуговицами и черные сапоги, сверкающие в уходящем солнечном свете) сопровождают нас до здания аэропорта.

Николас выходит первым – я слышу глубокий ревущий призыв к вниманию от офицера внизу и щелканье тяжелых каблуков о каменную мостовую, когда солдаты отдают честь.

На минуту замираю, прежде чем выйти за ним следом, наблюдая и впитывая все происходящее, чтобы потом вспоминать. Но когда мы подходим ближе к двери аэропорта, раздается другой звук, более зловещий. Нервные крики исходят от толпы людей за ограждением. Некоторые из них держат плакаты, но все смотрят на нас со злобой. Они кричат и проклинают нас.

То, что начинается как неразборчивый рев презрения, обретает форму, когда мы приближаемся.

– У меня нет работы, а ты летаешь на чертовом частном самолете! Ублюдок!

– В жопу тебя! В жопу монархию!

Я держусь позади Николаса. Он протягивает мне руку, не поворачиваясь. Когда я беру его ладонь, он сжимает мою.

– Засунь ее себе в задницу, мальчик, и своей бабушке тоже!

Спина Николаса напрягается, но он продолжает идти.

У Генри, напротив, совсем другая реакция.

Хотя охранники пытаются держать его подальше от ограждения, он с важным видом идет прямо на крикунов и подзывает одного из мужчин выйти вперед взмахом руки.

После он отходит назад… и плюет в него.

Мир взрывается.

Люди кричат, ограждение трещит, солдаты окружают нас, толкая в сторону дверей. Николас притягивает меня ближе, когда нас практически вносят в здание.

Как только крики тонут за закрытой дверью, Николас поворачивается к своему брату.

– Чем, черт возьми, ты думал?

– Я не позволю им так с нами разговаривать! Ты ничего не сделал, Николас!

– Нет, не сделал! – кричит Николас. – Потому что все, что я делаю, имеет значение! У моих слов и действий есть последствия. Плюнув в толпу, ты не привлечешь их на свою сторону!

Зеленые глаза Генри блестят, щеки раскраснелись от злости.

– В жопу их! Мне не нужно, чтобы они были на нашей стороне!

Николас потирает глаза.

– Это наш народ, Генри. Наши подданные. Они злы, потому что у них нет работы. Они в ужасе.

Генри упрямо смотрит на брата.

– Что ж, по крайней мере, я хоть что-то сделал.

Николас фыркает.

– Да. Ты все усугубил. Поздравляю.

Схватив меня за руку, он поворачивается и говорит Джеймсу:

– Мы с Оливией поедем вдвоем в первой машине. Этот пусть едет, может, с Бриджит.

Никто не колеблется, выполняя его команду.

Добро пожаловать в Весско.

* * *

В лимузине Николас наливает себе напиток из мини-бара с голубой подсветкой в центральной консоли. Его мышцы все еще напряжены, а зубы стиснуты. Я глажу его по плечу.

– Ты в порядке?

Он вздыхает.

– Буду. Прости за это, дорогая. – Он играет с моими волосами. – Не таким я хотел показать тебе свой дом.

– Пфф, – я машу рукой. – Я выросла в Нью-Йорке, Николас. Протестующие и сумасшедшие там на каждом углу. Все нормально, не беспокойся обо мне.

Я хочу вернуть игривость в его глаза, восхитительную, хитрую ухмылку на красивые губы. Я думаю о том, чтобы опуститься на колени и подарить ему минет. Но, буду честной, с водителем на переднем сиденье, его братом, с множеством сотрудников, которые следуют за нами, у меня просто не хватает мужества привести задумку в жизнь.

Вместо этого я прижимаюсь ближе к нему, позволяя моей груди прикоснуться к его руке. Николас целует меня в лоб и глубоко вдыхает. И, похоже, от этого он чувствует себя лучше.

* * *

Примерно через час мы выезжаем на дорогу во дворец. Николас говорит мне посмотреть в окно… и я ошеломлена.

Я никогда раньше не использовала слово «ошеломлена». Не было причины… но, святое дерьмо, теперь она есть. Я видела фото замка, но сейчас все кажется… нереальным. Массивное каменное здание, освещенное сотнями фонарей. На фасаде больше окон, чем я могу сосчитать, гигантские железные ворота c черно-золотой отделкой. Я не могу ясно видеть отсюда, но, кажется, на каменных стенах есть вычурные гравюры, статуи и резьба. В центре находится фонтан с подсветкой, выстреливающий водой в половину высоты самого замка. Высокий, величественный флагшток удерживает развевающийся бордово-белый флаг Весско. И цветы! Тысячи, может миллионы, цветов окружают замок.

– Это замок!

Да, не самая проницательная вещь, которую я когда-либо говорила.

Николас только смеется. Поэтому я беру его за руку и пожимаю.

– Тебе не понять, ведь ты живешь в чертовом замке!

– Технически это дворец. Замки строились для обороны, дворцы скорее для монархов, чтобы содержать королевский двор, соответствующий их величию.

Боже, я хочу засунуть свой язык ему в рот.

– Я уже говорила, каким горячим ты становишься, когда умничаешь?

Его глаза загораются.

– Нет, но принял к сведению. Я знаю вещи, которые сделают тебя мокрой и возбужденной.

Он так же сексуален, как и его ответ.

Я снова смотрю на дворец, когда мы подъезжаем ближе.

– Это ров, Николас!

– Да. Как правило, дворцы их не имели, но мой прапрапрапрадедушка вырыл его, потому что ему «понравилось, как это выглядит». Я однажды плавал в нем, когда мне было одиннадцать. Заработал фарингит, тем самым выучив урок. Но на заднем дворе есть озеро, потому тонизирующее плавание есть в повестке дня.

– Сколько здесь комнат?

– Пятьсот восемьдесят семь, не считая спальни для персонала. – Он наклоняется и облизывает мое ухо, делая меня мокрой и возбужденной, приводя свой план в исполнение. – И до конца лета я хочу трахнуть тебя в каждой из них.

– Очень амбициозно, – дразню я, прижимаясь к нему. – Ты планируешь перестать меня кормить?

Его рука скользит вниз по моей спине, опускаясь на задницу.

– О тебе хорошо позаботятся, я обещаю.

Я обещаю. Вы знаете, что это означает? Да… Знаменитые. Последние. Слова.

16

Николас

Моя бабушка – сова. Для сна ей требуется всего три-четыре часа. Это общая черта лидеров, промышленных магнатов, топ-менеджеров и психопатов.

Поэтому, хотя уже прошел час после ужина, я знаю, что она захочет принять нас сразу, как только мы переступим порог дворца. И я не ошибся. Ее личный дворецкий Аластер приглашает нас в Золотую комнату для приемов, которая находится в ее личных покоях. Там мы и собираемся: я, Оливия, Генри, Фергус и Бриджет… И ждем.

Не важно, как долго меня не было, месяц или год, королева не меняется. Она выглядит точно так же. Эта успокаивающая и пугающая мысль меня поражает, когда бабушка появляется в дверях. Седые волосы идеально уложены, скромная розовая помада, светло-зеленая юбка и жакет, к лацкану которого приколота брошь с бриллиантами и изумрудами.

И пусть она выглядит так же, как всегда, в этот момент она кажется более несчастной. Взгляд ее серых, цвета бетонной стены, глаз тверд, когда она внимательно нас разглядывает. Сначала она останавливается на Генри, вызывая его выйти вперед – тот кланяется.

– Ваше Величество.

Она изучает его, и на мгновение лед в ее взгляде трескается.

– Добро пожаловать домой, мой мальчик. Тебя не было очень долго.

– Да, мэм, – мягко говорит он, устало улыбаясь ей.

Она не обнимает его, как многие могли бы ожидать, – это не в ее стиле. Но она прикасается к его плечу и поглаживает по щеке, затем опускает свои руки на ладони Генри и сжимает их. Таково объятие королевы.

Она отодвигает Генри в сторону и подходит ближе к нам, выжидательно на меня смотря. Я делаю поклон и, держа Оливию за руку, вывожу вперед.

– Ваше Величество, позвольте представить вам мою гостью, Оливию Хэммонд.

Нет никаких сомнений, что ее проинформировали о присутствии Оливии. Королева сканирует ее взглядом с головы до ног, словно та лохматая, мокрая, бродячая псина.

Это выводит меня из себя, но я сдерживаюсь. Слишком бурная реакция только усугубит ситуацию.

В самолете мы с Бриджет рассказали Оливии о правилах поведения. Могу сказать по ее зажатости, что она нервничает, но старается.

– Это большая честь для меня встретиться с вами, королева Ленора. – Оливия склоняет голову, сгибает колени и опускается, а затем быстро поднимается.

– Что это было? – бабушка сердито смотрит на меня.

Оливия неуверенно оглядывается, затем возвращается к королеве.

– Это был реверанс.

Одна острая седая бровь приподнимается.

– Серьезно? Я думала, что, возможно, у вас газы.

Проблема монархов в том, что у обычного человека должны быть яйца, чтобы сказать, когда те чертовски грубы. Но даже если они это сделают – монарху все равно.

– Она не подходит, – заявляет бабушка, смотря на меня.

Ради Оливии я стараюсь проигнорировать этот комментарий.

– Не волнуйся, я покажу все тут Оливии, познакомлю со всеми… она хорошо справится.

А затем заканчиваю это дерьмовое представление, взяв Оливию за руку и встав между ней и королевой. Меня переполняет облегчение, когда Оливия улыбается мне, несмотря на неодобрительные колкости королевы.

– Перелет был долгим, Оливия. Твоя комната наверху, можешь устраиваться.

Я уже объяснил ей, что ради приличий у нее должна быть своя спальня, но меня это не беспокоило. У меня были свои хитрости.

– Я бы хотела перекинуться с вами парой слов, принц Николас, – повелевает бабушка.

Я язвительно ей улыбаюсь.

– Всего парой? Я думал, что будут десятки. Фергус, – зову я, – отведи Оливию в «Гатри-хаус», пожалуйста. Устрой ее в Белой спальне.

Кажется, воздух замерзает, кристаллизуясь от напряжения.

– О да, – тихо говорит бабушка. – Парой тут не обойдется.

Я игнорирую ее и успокаивающе поглаживаю Оливию по волосам.

– Иди, я скоро приду.

Она кивает, а после, из-за природной вежливости, благодарит королеву:

– Спасибо, что приняли меня. У вас прекрасный дом.

Генри опускает подбородок к груди, заглушая смешок. И Фергус уводит Оливию.

* * *

После того, как Генри уходит в свои покои вместе с Бриджет, мы остаемся наедине.

И играем в гляделки.

На удивление она моргает первая.

– Что за шутки, Николас?

– Никаких шуток, Ваше Величество.

– У тебя есть долг. – Ее голос рассекает воздух, она почти кричит. – Мы договорились…

– Я прекрасно осознаю свой долг и помню про нашу договоренность, – мой тон не менее резкий, но уважительный. – Ты дала мне пять месяцев, и у меня осталось три.

– Тебе стоит потратить это время с пользой и ознакомиться со списком, который я тебе предоставила. Поискать женщину, которая однажды займет место рядом с тобой. Познакомиться с…

– Я проведу время, которое у меня осталось, так, как сочту нужным. И я хочу провести его с Оливией.

Даже когда умерли родители, я никогда не видел, чтобы моя бабушка теряла самообладание. И она не потеряла его сейчас, но к этому очень близка.

– Я не стану развлекать одну из твоих шлюх!

Я делаю два шага к ней и понижаю голос:

– Аккуратней в выражениях, бабушка.

– Аккуратней? – повторяет она слово, словно оно ей не знакомо. Иностранное и грязное. – Ты… ты меня предупреждаешь?

– Я не позволю ее оскорблять. Никому. Даже тебе. – Наши взгляды встречаются и скрещиваются, как мечи, от которых летят искры. – Я могу серьезно усложнить твою жизнь. Мне этого не хочется, но пойми, я сделаю это, если ты не будешь относиться к ней с уважением. Уверяю тебя, она его заслуживает.

Затем выдыхаю и разворачиваюсь, чтобы покинуть комнату.

– Что, ради всего святого, на тебя нашло, Николас? – тихо шепчет мне в спину королева.

Хороший вопрос. В последнее время я не ощущаю себя самим собой. Я развожу руками и беспомощно пожимаю плечами.

– На меня нашло? Это начало конца.

Коротко поклонившись, я извиняюсь и ухожу.

* * *

Я нахожу Оливию в Белой спальне. Девушка стоит посреди комнаты и медленно обводит взглядом стены, шторы и мебель. Я пытаюсь посмотреть на все это ее глазами. Легкие занавески во всю длину окна цвета полупрозрачного опала колышутся от ветерка. Комод, туалетный столик и кровать с балдахином блестят в свете хрустальной люстры почти серебряным светом. Белые обои со вставкой из атласной ленты, а антикварные произведения искусства обрамлены выбеленным деревом.

Оливия немного пугается, когда замечает, что я за ней наблюдаю.

– Боже, ты прямо как ниндзя! Предупреждай, когда так подкрадываешься, ладно?

Я знал, что эта комната прекрасно ей подойдет – цветовая палитра подчеркнет изысканные черты Оливии. Но на деле эффект оказался еще более ошеломительным, и у меня перехватывает дыхание.

Ее волнистые волосы мерцают глубоким черным, темно-голубые глаза, словно два сапфира на бархатной подушке, сияют, когда она смотрит на меня.

– Тебе нравится? – мне наконец-то удается спросить. – Комната?

Оливия осматривает все вокруг.

– Я влюбилась в нее. Она… волшебная.

Я подхожу ближе.

– Итак, ты получил выговор? – полушутя интересуется она. – Твоя бабушка говорила, как мама, которая ждала ухода гостей, чтобы отчитать детишек.

Я пожимаю плечами.

– Я выжил.

– Все дело в Белой спальне? Королева сразу стала такой суровой, когда ты упомянул эти апартаменты…

Я подхожу к окну и опираюсь на подоконник.

– Эта комната принадлежала моей маме. Никто не останавливался в ней после ее смерти.

– Ох.

И тут я понимаю, как, должно быть, прозвучали мои слова.

– Но не воспринимай это как что-то жуткое, типа проблем с мамочкой из фильма про Нормана Бейтса… Просто это самая красивая комната во дворце. Она тебе подходит.

Оливия прикусывает нижнюю губу.

– Но ведь твоя бабушка не рада? Я здесь из-за этого, Николас? Так ты показываешь свой характер королеве?

– Нет! – Я обнимаю Оливию за талию, соединяя наши тела. Другой рукой зарываюсь в ее волосы, заставляя девушку посмотреть мне в глаза. – Нет. Я хочу, чтобы ты была здесь, потому что я хочу тебя. И хотел бы, чтобы ты была здесь, даже если бы моя бабушка пребывала от этого факта в восторге.

– Я ей не понравилась.

– Ей никто не нравится. Большинство дней ей не нравлюсь даже я.

Это заставляет улыбку появиться на ее лице.

Я отступаю на шаг, держа Оливию за руку.

– Эта комната волшебна еще и другим, знаешь ли. – Я поворачиваюсь к книжной полке, расположившейся вдоль стены позади меня. Тяну за край шкафа, чтобы открыть проход. – Смотри.

Глаза Оливии распахиваются, как у ребенка в рождественское утро, который первым нашел подарки под елкой.

– Это секретный проход!

Она заглядывает внутрь, щелкая выключателем, освещая девятиметровый коридор, который ведет к закрытой двери на другой стороне.

– Так здорово! Неужели в замках такое действительно есть?

Ее радость заставляет меня смеяться, дышать становится невероятно легко.

– Есть. Коридор ведет в еще более волшебное место, – подмигиваю я. – В мою спальню.

Оливия смеется и прикусывает губу.

– Ты его сделал или твои родители?

– О нет, проход появился задолго до нас. Скорее всего, так высокопоставленные гости и принцы пробирались к своим любовницам, дабы прислуга не имела поводов для сплетен.

– Так круто! – вздыхает Оливия, снова взглянув на проход.

– Есть еще одна вещь, которую я хочу тебе показать. – Я веду ее за руку к занавешенной балконной двери. – Помимо очевидных преимуществ тайного хода, я хотел, чтобы ты была в этой комнате, – я открываю дверь, и Оливия вздыхает, – потому что здесь самый офигенный вид.

Оливия с приоткрытым ртом изучает заднюю часть дворца, который напоминает утопический пейзаж страны фей. Каменные дорожки, освещенные через каждые несколько футов тысячами подвесных фонарей. Фонтаны, лабиринты из зелени, обилие цветов любой формы и размеров: вишни, розы и огромные тюльпаны, напоминающие красочные колокола. Вдалеке пруд, сияющий в лунном свете, как ванна из жидкого серебра.

Я смотрю на потрясенное выражение лица девушки.

– Не так уж и плохо?

– Это самое прекрасное, что я когда-либо видела.

– Я тоже. – Я не отвожу глаз от Оливии.

Она поворачивается ко мне, медленно меня обнимает за шею, и мы целуемся. Прикосновение губ Оливии мягкое и податливое, я словно вернулся домой. Наклоняюсь ниже, углубляя поцелуй, пока…

– Христос, вы двое как пираньи – постоянно обгладываете друг друга! Вы можете разойтись хоть на минуту?

Входит мой брат и наливает себе полный стакан бренди.

Я извиняюще улыбаюсь Оливии.

– Что тебе нужно, Генри?

– В моих покоях ремонт, поэтому бабушка сказала, чтобы я остановился в одной из твоих гостевых спален.

587 комнат, но она поселяет его в «Гатри-Хаусе». С нами. Деликатность никогда не была стилем королевы.

– И мне скучно, – скулит он. – Давай покажем тут все Олив. Так хоть чем-то займемся. О, можем заглянуть к Кук и попросить приготовить мои любимые бисквиты. Я соскучился по ним.

По-американски это обычное печенье.

Неплохая идея. Если Оливия проведет здесь все лето, я хочу, чтобы она чувствовала себя комфортно, познакомившись с прислугой.

– Ты не слишком устала для прогулки? – спрашиваю я Оливию.

– Нет, ничуть. Но мне нужно распаковать вещи.

Я отмахиваюсь.

– Горничные об этом позаботятся.

Она игриво постукивает по своей голове.

– Точно, горничные! Как я могла забыть. – Она берет меня за руку. – Тогда пойдем. Покажи мне свой дворец.

* * *

Мы начинаем с кухни и продвигаемся дальше. Кук – большая, милая и шумная женщина, которая работала в «Гатри-Хаусе» еще когда мой отец был ребенком – хватает моего брата на месте. Она укоряет Генри за то, что он слишком долго отсутствовал, а потом вручает ему полный поднос его любимых бисквитов.

Затем Кук обнимает Оливию. На самом деле ее зовут не Кук, но мы с Генри привыкли. У нее самый непонятный акцент, который я когда-либо слышал, и Оливия вежливо улыбается и кивает, пока Кук тараторит, хотя могу поклясться, что она понятия не имеет, что та говорит.

Оливия уже встретилась с Фергусом, а по пути в бальный зал мы знакомимся с миссис Эверстон – главной горничной. Также мы столкнулись с Винстоном, главой Темных Костюмов, тем, кто возглавляет, контролирует и знает каждый уголок королевского дворца. Генри где-то слышал, что он был наемником в ранние годы, и из-за его расчетливости и холодности я склонен этому верить. Мы виделись с Джейн Стилтонхаус. Это секретарь Дворца – женщина, которая напоминает мне нож в человеческом обличье. Она худая, резкая и у нее визгливый голос, звук которого похож на трущиеся друг о друга куски серебра.

Глаза Оливии сверкают, а ее рот постоянно приоткрывается, пока мы прогуливаемся от одной позолоченной старинной комнаты к другой. Наша последняя остановка – портретный зал. Это длинный коридор с портретами маслом монархов прошлых лет, их семей и предков. Оливия робко оглядывает темный зал, очень длинный, без конца и края, который уходит в полную черноту.

– Ты вырос здесь, во дворце? – спрашивает она.

– Меня отправили в школу-интернат в семь лет, там я проводил большую часть года. Но на каникулы и лето приезжал сюда.

Она ежится.

– Ты никогда не боялся, что здесь могут жить привидения?

– Портреты выглядят немного жутковато. Но все это кажется не таким страшным, когда ты привыкаешь… Мы с Генри частенько катались на самокате по этому коридору.

– Как мило, – тихо говорит Оливия. – Прямо как мальчик из «Сияния».

Я смеюсь.

– Не хватает лифта, полного крови, но да, прямо как там.

Ее взгляд игриво скользит по моему лицу. Она шепчет, так что Генри не может услышать:

– Когда ты улыбаешься, показывая свои ямочки, то меня так и тянет забраться на тебя и облизать их.

Я возбуждаюсь от этой идеи.

– Не стесняйся вылизать все, что хочешь. В любое время.

* * *

Позже тем же вечером Кук делает нам гигантскую миску попкорна с солью и карамелью. Я испытывал особое удовольствие от любования тем, как Оливия посасывает свои пальцы после воздушной кукурузы.

Не забыть бы завтра поблагодарить за это Кук.

Попкорн сделан к фильму, который Оливия хотела посмотреть. Хотя у нас есть медиазал, Оливия предпочла мою гостиную, где в оазисе подушек и одеял на полу мы и устроились в пижамах. Генри присоединился к нам.

– Я не могу поверить, ребята, что вы никогда не видели «Красавицу и Чудовище». Это место прямо как тот замок. Кук могла бы быть мадам Поттс, а Фергус – сварливым Когсвортом, – говорит Оливия, закручивая свои черные локоны в пучок на макушке.

– Дело в том, дорогая, что у нас есть члены, – ухмыляюсь я. – Одаренные этой штукой люди не особо заинтересованы в диснеевских мультфильмах.

– Но ты же смотрел «Короля льва»! – замечает она.

– Ну да… там есть львы. И убийство.

– И короли, – добавляет Генри. – Название говорит само за себя.

Мы смотрим фильм, вернее, Оливия смотрит фильм, мило улыбаясь все время. Я в основном просто пялюсь на нее. Потому что счастлив, что она здесь. Я до сих пор не могу в это поверить. Каждый раз, когда я позволяю себе это, теплое, сентиментальное чувство пульсирует в груди, будто мое сердце тает. И я чувствую… удовлетворение.

Когда начинает играть финальная музыка и бегут титры, Оливия прижимает свои красивые руки к груди и вздыхает.

– Никогда не надоест… навсегда останется моим любимым мультиком «Дисней».

Генри допивает свой пятый бренди.

– Неплохо, но я предпочитаю «Русалочку».

Оливия поднимает свои темные брови от удивления.

– Я думала, обладатели членов не любят мультики про принцесс?

– Ты видела Ариэль? – уточняет Генри. – Мой член принадлежит ей целиком и полностью.

Оливия морщит нос.

– Ужасно. Хотя я как-то читала книгу, и в разговорах о ней большинству парней нравилась Ариэль.

– Я должен прочитать эту книгу, – заявляет Генри.

– Фантастическая идея, Генри. Почему бы тебе не пойти и не поискать эту книгу в библиотеке? – Я скольжу пальцем под бретелькой легкого маленького топа Оливии, лаская ее мягкую, гладкую кожу. Я понижаю голос: – Я чувствую себя сейчас… Чудовищем.

Оливия встречается со мной взглядом и улыбается. Ей нравится эта идея.

К сожалению, Генри услышал меня, и на его лице появляется брезгливость.

– Подразумевается ли здесь догги-стайл?

Поскольку он слышал меня только что…

– Да.

Он сбрасывает одеяла и бросается к двери.

– Эта позиция перестала для меня существовать, а мне она действительно нравилась. Большое спасибо.

Я закрываю за ним дверь, и мы с Оливией разыгрываем свою вресию «Красавицы и Чудовища» всю ночь напролет.

17

Оливия

Утром Николас просит Фергуса подать нам завтрак в постель. Я прячусь в ванной, когда он реально его приносит. Николас называет меня глупышкой и говорит, что я должна привыкнуть к тому, что Фергусу пофиг, что я нахожусь в кровати Николаса или что у нас был сумасшедший, фантастический, «заставивший Чудовище покраснеть» секс ночью.

Но ничего не могу с собой поделать. Я не уверена, что смогу когда-нибудь привыкнуть к слугам и их… близости… все время. Кроме того, с приходом сентября никто не будет приносить мне завтрак в постель или развешивать мою одежду. Может, оно и к лучшему, что я не могу привыкнуть.

После завтрака Николас принимает душ, а я сажусь на мягкую скамейку в его огромной ванной и смотрю, как он бреется… конечно, опасной бритвой. В этом есть что-то восхитительно мужское – первобытное и сексуальное, то, как он бреет свой идеальный подбородок. Только в пушистом полотенце, обернутом вокруг бедер.

Мне хочется его облизать – грудь, шею – снова.

Потом он надевает синий костюм с бордовым галстуком и идет на работу в офис на другом конце дворца. Он сказал, что у него сейчас сумасшедший график из-за длительного пребывания в Нью-Йорке, но он вернется к ужину в столовой. А после мы пойдем на вечеринку.

Кстати говоря, Николас сказал, что у меня тоже есть «расписание» на сегодня: стилист и личный костюмер прибудут в десять и позаботятся обо всем, что мне нужно.

Этим я сейчас и занимаюсь.

В кресле Белой спальни меня приводят в порядок, делают эпиляцию и массаж. Я смотрю в зеркало и понимаю, что похожа на Дороти из «Волшебника страны Оз», на которую напала стайка косметологов Изумрудного города.

Кожа кажется глаже и мягче, чем когда-либо. Мои мышцы удивительно расслаблены: боль, которую я даже не осознавала, исчезла.

Когда последняя женщина из бригады красоты закрывает свою сумку и уходит, я снова смотрю в зеркало.

И… вау!

Я – все еще я, но элегантная, холеная. Линия бровей теперь идеальна, ногти изящно покрашены, кожа светится даже без намека на макияж, волосы блестящие и упругие без единого секущегося кончика.

Я выгляжу невероятно. Утонченной. Богатой.

Да, последнее – в яблочко. Все богатеи на одно лицо потому, что могут позволить себе команду специалистов, которые сделают их подходящими друг другу.

Провожу ладонью по щеке еще раз, когда раздается стук в дверь. Я открываю ее и вижу Фергуса.

– Личный ассистент по покупкам прибыл, мисс Хэммонд, – рычит он, напоминая этим Боско. – Мне пригласить ее?

Я автоматически осматриваю комнату на наличие разбросанных вещей… по привычке. Но горничные, которые приходят каждый час, никогда не позволят этому случиться.

– Эм… конечно, Фергус. Спасибо.

Он опускает голову и проходит дальше по коридору.

Несколько минут спустя крошечная, что-то щебечущая, красивая француженка заходит в мою спальню. Она выглядит юно (на вид ей лет двадцать) и напоминает мне Элли, если бы та была шатенкой и болтала по-французски. Ее зовут Сабина, но про себя я называю ее французской Элли.

Полдюжины мужчин-ассистентов привозят стойки с одеждой: платья, брюки, блузки и юбки. Потом спускаются вниз и поднимают сумки с нижним бельем: бюстгальтерами, трусиками, подвязками и чулками. Наконец заносится платформа для портного, предполагаю, чтобы меня туда поставить. Когда уходит последний ассистент, Белая спальня больше не белая – она вся в разноцветных тканях.

Здесь словно взорвался женский отдел «Вarrister’s».

Сабина держит лист бумаги с надписью «Бриджет» – это список от секретаря Николаса. Список всех событий, для которых мне нужна одежда: для сегодняшней вечеринки, матча по поло, других встреч, бранча, послеполуденного чая с королевой.

О Иисус. Не в первый раз я задаюсь вопросом, каким местом я думала.

Но потом успокаиваю себя… зато я здесь. И пока я буду здесь, я справлюсь. Не стану бояться. Буду все делать… с Николасом.

* * *

Примерка одежды – это утомительно. Я этого не понимала, пока мне не пришлось заниматься этим два часа подряд. Когда я уже готова просить о пощаде, дверь в спальню открывается – без стука – и заглядывает принц Генри. Он принес два бокала на длинной ножке и две бутылки «Дом Периньон». Сам он в черном кашемировом свитере поверх рубашки с белым воротничком и желтовато-коричневых слаксах. Прикид довольно опрятный и аккуратный, что разительно не сочетается с его дикими русыми кудрями и татуировкой, которая выглядывает из-под закатанного рукава.

Генри Пембрук – ходячее противоречие.

– Все работают, – говорит он, держа бутылки и бокалы. – Мне скучно. Давай напьемся, Олив.

Я опускаю взгляд на Сабину, которая подкалывает черные брюки, улыбаясь полным ртом булавок.

Жить с волками – или принцами – по-волчьи выть.

– Хорошо.

Открыв бутылку и наполнив бокалы, Генри изучает разложенное на кровати белье.

– На тебе это будет фантастически смотреться. И вот это, – он указывает на комплект с розовыми лентами, которые завязываются спереди дерзкого черного бюстгальтера. – Они развязываются спереди? Ох, определенно, мой брат кончит в штаны, когда увидит тебя в нем.

Генри хватает персиковую шелковую ночную рубашку в стиле бэби-долл и прячет ее в карман.

– Эта штука не для тебя.

– Я не думаю, что это твой размер, Генри, – дразнюсь я. – Любишь примерять женскую одежду?

Он ухмыляется, напоминая мне своего брата.

– Мне нравятся женщины. Я знаю женщин. И я знаю одну девицу, которая очень любит такие вещички, и мне было бы приятно увидеть ее в них.

После он переходит к стойке с коктейльными платьями, просматривая каждое, одно за другим.

– Фигня, фигня, фигня…

– Это оригинал Луи ла Шер, – обиженно бормочет Сабина.

– О, – Генри поигрывает бровями, смотря на меня. – Дорогая фигня.

Затем он останавливается на сексуальном черном платье с кружевной отделкой.

– То что надо. Определенно. – Он размахивает им передо мной. – Только лучше в серебристом цвете. Оно словно создано для тебя. Ты останешься до конца лета?

– Таков план.

Он переводит свое внимание на Сабину.

– Ей также понадобится бальное платье. Желательно что-то в бледно-голубом, – и объясняет: – Для Летнего Юбилея. Эта вечеринка проходит во дворце каждый год. Настоящий бал – все в цилиндрах, фраках и с высоко задранной головой. Присутствуют все важные гости.

– Тогда, предполагаю, мне понадобится бальное платье.

Генри медленно подходит к Сабине, перекидываясь с ней парой реплик по-французски. Я понятия не имею, что он ей сказал, но понимаю румянец на ее щеках и влюбленный свет красивых глаз, когда она улыбается ему:

– Oui, Генри.

Пока Сабина сортирует просмотренные вещи и настраивается на новый раунд в гардеробной, мы с Генри сидим на белоснежном диване в гостиной.

– Вот как для тебя все просто, да? – спрашиваю его я, имея в виду предложение от шаловливого принца, на которое так просто согласилась Сабина.

– Да, это легко.

Он выпивает шампанское залпом, будто шот. И тут же снова наполняет свой бокал. Солнечный свет отражается от всех поверхностей, отбрасывая на его щеки и под глаза тени, и на миг его взгляд кажется отстраненным. Какое слово использовал Николас? Затравленный. Преследуемый.

И старшая сестра во мне открывает рот:

– Ты в порядке, Генри? Я знаю, мы только познакомились, но… твой брат… он беспокоится о тебе.

Генри заставляет себя засмеяться.

– Конечно, я в порядке. Это моя работа, моя единственная работа, все время быть в порядке.

Я опускаю руку на его плечо.

– Так не бывает. Хочу сказать, всегда не может быть все в порядке. – Я делаю глоток шампанского и добавляю: – Разве что, думаю, у серийных убийц. А рядом с ними никто не хочет оказаться.

В этот раз Генри смеется легче, его спокойные зеленые глаза скользят по моему лицу.

– Ты мне нравишься, Оливия. Правда. Ты милая и… по-настоящему честная. Здесь это редкость. – Он жадно осушает половину своего бокала, потом делает вдох и говорит: – И потому что ты мне нравишься, я собираюсь дать тебе несколько советов.

– Валяй.

– Не привязывайся к моему брату.

Все внутри меня холодеет, как будто мои кости превращаются в сосульки. Но мои ладони вспотели.

– Он не принадлежит тебе. Он даже себе не принадлежит.

Я сглатываю.

– Я понимаю это.

– Видишь, – он указывает на меня, – ты так говоришь, но не похоже, что ты это действительно понимаешь. Особенно когда смотришь на него.

Когда я не отвечаю, Генри продолжает:

– Я проходил курс теологии в университете – обсуждение концепции рая и ада. Одна из теорий, что рай – это присутствие Бога, и его свет нисходит на тебя. А ад – это когда Бог отворачивается и оставляет тебя одного, и ты знаешь, что больше никогда не почувствуешь благодать, тепло и любовь, – его голос понижается. – То же самое с Николасом. Когда он озаряет тебя своим ярким светом – сияет и весь мир. Но стоит его разочаровать, а его стандарты выше, чем у Бога, и немедленно наступит одинокий ледяной ад.

Мне трудно глотать. Нервы, наверное. Страх перед неизвестным.

Поэтому я цепляюсь за свою правду.

– Николас не такой.

– Да, с тобой он другой. Счастливый. Более… свободный. – Генри кладет руку на мое колено. – Но, веришь ты в это или нет, он именно такой.

* * *

После ужина приходит другой стилист, чтобы подготовить меня к вечеринке. Она укладывает мои волосы длинными шелковистыми локонами, которые завиваются на концах. Но макияж я делаю сама – мне не нравится чувствовать себя слишком разнеженной.

Николас этому не рад, но он в восторге от моего платья – мерцающего серого платья, которое приоткрывает грудь.

Около девяти мы поднимаемся к особняку на холме. Нет, это не особняк. Это поместье с собственной историей. По размерам он уступает дворцу, но все равно огромен. Здесь кишат толпы телохранителей-мужчин в смокингах с торчащими проводами от наушников, но Николас пришел со своими людьми, которых сейчас возглавляет Джеймс.

Николас держит меня за руку – я не уверена, является ли это публичным проявлением чувств, но его, кажется, это не волнует. Он проводит меня через похожее на пещеру фойе и открытые двери бального зала. В казино! Полностью укомплектованное, даже лучше, чем в Вегасе: деревянные игральные столы и гигантские аппараты. Зал заполнен группами элегантно одетых молодых и красивых людей, которые кричат, смеются и выпивают.

Удивительно, что мне так это легко удается, но я сразу замечаю Генри в баре. Он выглядит не таким смелым, как брат, но очень красивым в черном смокинге. Генри окружают мужчины и женщины, которые ловят каждое его слово.

– Ну и что ты думаешь? – шепчет Николас мне на ухо, отчего я покрываюсь гусиной кожей.

– Я думаю… что знаю, как чувствовала себя Алиса, когда попала в Страну чудес.

Он подмигивает.

– Мы все здесь сумасшедшие.

Водоворот красного шелка вспыхивает перед моими глазами, захватывая Николаса в бурные объятия. У нее густые, медового цвета волосы, и она такая же высокая, как и Николас. Как амазонка и ничуть не менее потрясающая. Это девушка из репортажа по телевизору про свадебный дозор и обложки журнала «People», которую Николас называл «старым другом».

– Вот ты где, скотина! Стоило мне моргнуть, и ты исчез в Штатах на два месяца. Как ты, черт возьми?

Николас улыбается.

– Привет, Иззи. Я отлично.

Глаза цвета бренди, такие же яркие, как рубины в ее серьгах, смотрят на меня.

– Я вижу. Ну разве она не милашка?

– Леди Эсмеральда, это Оливия Хэммонд. Оливия познакомься с Иззи, – представляет нас Николас.

– Привет, Иззи.

Она дружески пожимает мне руку.

– Приятно познакомится с тобой, милая. Скажи мне, ты девственница?

Николас стонет:

– Иззи…

– Что? Я просто поддерживаю разговор. – Она толкает его локтем в бок. – Если ты хочешь заполучить этого неудачника, V-карта должна быть в первозданном состоянии. Ну так что, Оливия?

Я выпрямляюсь.

– А анал подходит? Если да, то я прохожу квалификацию.

Эсмеральда заходится в заразительном смехе.

– Она мне нравится, Ники.

Николас тоже смеется, и что-то похожее на гордость блестит в его зеленых глазах.

– Мне тоже.

Он берет два бокала вина с подноса официанта и протягивает мне один.

Но вот потом другая женщина приближается к нам – блондинка в роскошном синем платье с мягкими, прелестными чертами лица и холодными голубыми глазами. Спокойная, неудобная тишина поражает Николаса и Иззи.

– Привет, Николас. – Ее голос нежен, как перезвон ветра.

Николас кивает.

– Люси.

Ее взгляд задерживается на мне.

– Ты не собираешься представить мне свою новую игрушку?

Его челюсть напрягается.

– Нет, не собираюсь.

Она пожимает плечами.

– Что ж. – Она протягивает руку. – Я леди Дерингер, а вы?

– Оливия Хэммонд.

– Я наслышана о тебе. Официантка из кофейни. – Она кривит свои губы, смотря на Николаса. – Тебе всегда нравилось посещать трущобы, не так ли, дорогой?

Слово «дорогой» пронзает мое сердце, словно шип.

– Достаточно, Люси, – сурово говорит Николас глубоким, авторитетным голосом.

Но это никак на нее не влияет.

– Нет, не думаю, что достаточно, – шипит она, как загнанная в угол кошка. – Даже близко.

И снова переключается на меня.

– Он раздавит тебя, ты же знаешь? Он так всегда поступает. Сломит, а затем окончательно раздавит каблуком своих начищенных ботинок.

Меня тревожит то, каким тоном она это говорит. Спокойно. И с улыбкой.

– О, черт возьми, Люсиль, заканчивай с этим, – рявкает Иззи, взмахивая рукой. – Уходи, пока кто-нибудь не обрушил на тебя дом.

– Запомни, что я тебе сказала. – Люсиль поднимает свой бокал.

А потом ускользает, как дым после пожара.

Я делаю большой глоток вина и пытаюсь не расспрашивать Николаса о том, что сейчас произошло. По крайней мере, пока.

– Итак… бывшая девушка? – задаю вопрос, не в силах сопротивляться.

– Скорее, бывшая психованная сталкерша, – Эсмеральда отвечает за него и берет меня за руку. – Забудь про нее. Пойдем потратим немного папочкиных денег.

Николас, вздохнув, кивает, и мы направляемся к столам.

* * *

Но я не трачу чьи-то деньги. Спустя час я становлюсь обладательницей восьми черных фишек благодаря блэк-джеку. Я думаю, я надеюсь, что они стоят не больше тысячи. Если больше, то я буду слишком напугана, чтобы прикоснутся к ним. Мой отец научил меня играть в эту игру, когда мне было двенадцать.

Большие теплые руки Николаса скользят по моим плечам, когда он шепчет мне на ухо:

– Я должен посетить комнату для мальчиков.

Я смотрю на него боковым зрением.

– Хорошо.

Наши взгляды встречаются, и я его уже достаточно хорошо изучила, чтобы понять, чего он правда хочет. Он хочет поцеловать меня, очень сильно. Смотрит на мой рот, словно оголодавший.

Но все-таки отстраняется и обводит взглядом комнату, вспоминая, где мы.

– Иззи, присмотришь за Оливией?

– Да, конечно, – кивает она, и Николас уходит.

Но пятнадцать минут спустя он все еще не возвращается. Эсмеральда замечает группу друзей, с которыми она не разговаривала «стопиццот лет». Похлопав меня по руке, она говорит, что «мигом вернется» и направляется к ним.

Я остаюсь одна в центре зала, чувствуя себя инопланетянкой, окруженной марсианами, которые потеют деньгами и какают золотом.

Слежу за официантом в белых перчатках, проскальзывающим через дверь – скорее всего на кухню, – и мои ноги жаждут последовать за ним. Потому что мое место – за дверью.

Десятки любопытных, неодобрительных взглядов оценивают меня. Люди громко разговаривают и смеются в группках по двое-трое. Поэтому я приподнимаю подол своего платья и бреду к ближайшей стене, где буду менее заметной. Достаю телефон из сумочки и интересуюсь у Элли делами. Я разговаривала с ней и Марти прошлой ночью, сразу же, как они закрыли кафе. У них все вроде хорошо. Я отправила им фото своей комнаты и территории дворца, Марти ответил множеством смайликов, возможно, сломав при этом телефон. Он такой эмоциональный.

Спустя пару минут она не отвечает, и я убираю телефон. Мне не хочется придушить Николаса, но все же… где он, черт возьми? Через пять минут кислота разъедает мой желудок. Он в курсе, что я никого здесь не знаю, так почему оставил меня одну?

Пофиг. Я ставлю бокал шампанского на поднос мимо проходящего официанта и отправляюсь искать Николаса. Каждая комната, в которую я заглядываю, напоминает внутренности хрустальной люстры – сверкает и блестит. И везде шумно от игровых автоматов и ликующей толпы.

Королевские особы тоже любят выигрывать деньги, несмотря на то что их и без того у них полно. Надо же.

Одна комната затемненная, черная, за исключением цветных стробоскопов, освещающих танцпол. Шумная клубная музыка доносится из колонок. Я безошибочно нахожу белобрысую голову Генри в центре площадки, вокруг которого извиваются женщины.

Я уже направляюсь к нему, чтобы спросить, не видел ли он своего брата. Но потом – не могу объяснить почему – мое внимание привлекает дверь на дальней сторон комнаты. Она ведет на балкон с балюстрадой. Когда я до нее добираюсь, у меня потеют ладони, став липкими. Мои каблуки стучат по кафелю снаружи – я делаю всего несколько шагов – и замечаю их в дальнем углу балкона в мягком ореоле света от каплевидной лампы.

Николас и… Люси.

Я чувствую вкус желчи во рту.

Люси стоит ко мне спиной: она наклонилась к нему и ее волосы ниспадают каскадом, а ее предплечья опираются на его широкие плечи, к которым я так люблю прикасаться. Не могу сказать, отталкивает ли он ее или притягивает ближе – и кислое ощущение в моем животе словно просачивается мне в кости.

Гнев смешивается со смущением, заставляя меня убежать.

Когда я толкаю дверь, мне кажется, что я слышу свое имя сквозь пульсирующий бас, сотрясающий стены. Я быстро пробираюсь через танцпол обратно в главный игровой зал.

Меня хватают за руку в дверном проеме, словно железными кандалами.

– Куда это ты собралась? – спрашивает красивая женщина с легким весскоским акцентом.

Я смотрю на нее, и из меня будто выбили дух. Потому что она самая потрясающая женщина, которую я когда-либо видела. На десять сантиметров выше меня, с блестящими темно-коричневыми волосами, глазами цвета оникса и, как у идеальной куклы, бледной безупречной кожей.

– Хм?

Хороший ответ, Лив.

– Дай я угадаю: ты вышла наружу и увидела Люсиль с Николасом. Вроде целуются, а вроде и нет, так?

– Как вы об этом узнали?

Она фыркает и делает это очаровательно.

– Потому что Люси не самая оригинальная сучка. – Она щелкает меня по носу. – Но ты не можешь сбежать. Точно нет. Не доставляй ей такой радости.

Она берет два новых бокала шампанского с подноса, вручает один мне и чокается.

– Выпей и улыбнись. За тобой наблюдают.

Я оглядываю комнату.

– Кто наблюдает?

– Все, конечно. Ты новенькая, красивая и… бедная. К тому же в твоих руках находится то, что каждая присутствующая здесь женщина, за исключением меня и Эсмеральды, хочет – королевские фамильные драгоценности. – Она склоняет голову набок. – Ты действительно официантка?

Почему все продолжают меня об этом спрашивать? Я отпиваю шампанское (в действительности же, я выпиваю весь чертов бокал – я это заслужила).

– Эм… да.

– Вот идиот! Я не могу поверить, что он привел тебя сюда. – Она качает головой, жалея меня. – В мире полно задниц, дорогуша, и одни воняют сильнее других. Помни об этом, и никто не причинит тебе боль.

Я смотрю на нее, как на что-то невиданное.

– Кто ты?

Ее улыбка делает ее еще красивее.

– Я леди Францис Элоис Алкотт Барристер… но ты можешь просто звать меня Франни.

Франни.

– Франни! Франни, жена Саймона – девушка из ванны с пузырьками!

Франни надувает губы.

– Он поставил звонок на громкую связь в полном доме? У меня состоится жесткий разговор с мужем.

– Жесткий разговор о чем, голубка? – спрашивает Саймон, подходя к ней, его ладонь скользит на ее талию.

– Помяни дьявола, – улыбается ему Франни.

Саймон пальцами изображает рога на своих рыжих волосах. Потом улыбается мне, сверкая голубыми глазами.

– Оливия, как приятно видеть вас снова.

Есть в нем какое-то тепло, настоящее добродушие, которое заставляет меня почувствовать… утешение. И ведь он для этого даже не старается! Саймон Барристер относится к тому типу парней, который остановится, чтобы помочь кому-нибудь со спущенной шиной в непогоду, поможет старушке отнести продукты или попытается рассмешить плачущего ребенка.

– Привет, Саймон, я тоже рада вас видеть.

– Как вы, моя дорогая?

– Что за вопрос, Саймон! – перебивает Франни. – Посмотри на бедную девушку. Ее обидели. Люсиль опять со своими грязными играми!

Саймон кривится.

– Вы должны игнорировать Люси, Оливия, она та еще подлая девица.

– Она сука, – добавляет Франни. – Мой любимый слишком добр, чтобы так сказать. – Она похлопывает меня по руке. – Но не я.

Нервное, болезненное чувство снова начинает расти.

– Я думаю, мне нужно выйти на воздух.

– Блестящая идея, – говорит Франни, берет меня за руку и ведет в сторону большой французской двери. – Давай выйдем покурить на веранду. Начала совсем недавно в попытке скинуть килограммы, которые набрала во время медового месяца.

Подозреваю, что Франни немного сумасшедшая. Забавная сумасшедшая, а не пугающая. Снаружи она курит, пока Саймон разговаривает о бизнесе с каким-то мужчиной. Затем она быстро тушит сигарету о железные перила, ее взгляд направлен на открытые двери, ведущие в бальный зал.

– Он нашел тебя.

– Николас?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть в зал, но она мне этого не дает.

– Да, он идет сюда. – Она хлопает в ладоши. – Сейчас ты должна вежливо улыбаться и притвориться, будто ничего и не было.

– Почему я должна так делать? – спрашиваю я.

– Он не будет знать, как себя вести. Это сведет его с ума. Женское оружие массового поражения – безразличие и молчание.

Кажется, это стоит записать.

– Идет! Приготовься. – Она в качестве поддержки похлопывает меня по пояснице. – Подбородок вверх, сиськи вперед.

И словно сами по себе, мой подбородок приподнимается, а плечи выпрямляются, выдвигая груди вперед. И верите или нет, это действительно заставляет меня почувствовать себя сильнее. Более могущественной.

– Оливия.

До тех пор, пока он не произносит мое имя. Я закрываю глаза от этого звука. То, как он произносит мое имя… Никогда не наступит день, когда мне перестанет нравиться, как мое имя слетает с его губ.

Собравшись с духом, я поворачиваюсь к Николасу, но не смотрю ему в глаза, вместо этого смотрю поверх его правого плеча на яркую, сверкающую огнями люстру.

Я чувствую его взгляд на своем лице, словно он пытается меня прочесть.

У меня нет даже шанса притвориться, что все замечательно. Потому что без каких-либо слов Николас берет меня за руку и тянет к лестнице в сад.

– Пошли.

Он ведет меня по извилистой, плохо освещенной дорожке к белой беседке с эстакадой. Садовые фонари отбрасывают мягкое свечение, но под крышей беседки темно, уединенно. Я придерживаю подол платья, когда поднимаюсь по ступенькам.

– Почему тебе не нравится Франни?

Николас рассказывал мне в Нью-Йорке, что они плохо ладят, что он не может ее терпеть. Но он удивлен моим вопросом.

– Ах… с того момента, как Саймон встретил ее, он был очарован ею, но она давала ему отворот-поворот снова и снова. В ночь, когда он рассказал ей о своей любви, она сказала, что никогда с ним не будет… А когда я пришел домой, то нашел ее в своей кровати. Голой.

Ревность, горячая и едкая, кусает меня. И шокирует.

– Ты спал с ней?

– Конечно, нет, – низко и резко отвечает он. – Я никогда бы не поступил так с Саймоном. Я рассказал ему об этом, но ему было все равно. Он сказал, что они «работают над своими проблемами». Вскоре после этого они стали встречаться, а несколько месяцев назад поженились. Я перестал пытаться это понять.

Я сажусь на скамейку.

– Боже. Она не выглядела, как кто-то… кто способен на такое. Она была добра ко мне.

Николас встает напротив меня, его лицо частично скрыто во тьме.

– Я рад, что она была добра к тебе, но вещи не всегда такие, какими кажутся. Следовало сказать тебе об этом раньше. – Он проводит рукой по своим волосам. – Я должен рассказать тебе о множестве вещей, Оливия. Но я не привык… говорить о таких вещах… вслух.

– Я не понимаю, что это значит.

Он садится рядом со мной и приглушенным голосом объясняет:

– Я хочу рассказать тебе о Люси.

Хотелось бы мне сказать, что он не должен объясняться. Что у нас все равно любовь не на веки вечные. Но мое сердце… мое сердце бьется сильнее, желая его слов.

– Почему ты был с ней? Почему оставил меня одну? Ты целовал ее, Николас? Потому что выглядело так, будто ты целовал ее на балконе.

Его рука касается моего подбородка.

– Прости, что оставил тебя. Я не хотел, чтобы так произошло. Нет, я не целовал ее. Я клянусь тебе своими родителями, что ничего такого не делал.

Облегчение ослабляет вцепившиеся в мое сердце клещи. Потому что я знаю, что он никогда не станет упоминать своих родителей, говоря неправду.

– Тогда что произошло?

Он наклоняется вперед, уперев локти в колени, и смотрит на землю.

– Я встретил Люси в школе. В Байр-Хаусе, когда нам было по десять лет. Она была самой красивой девочкой, которую я когда-либо видел. Такой хрупкой, что мне хотелось ее охранять. Мы начали встречаться… и СМИ впали в безумство. Я волновался, что это напугает ее. Но это ее не беспокоило, и я помню, как подумал, что она сильнее, чем я считал.

Он делает вдох и потирает заднюю часть шеи.

– Она забеременела, когда нам было семнадцать. Я сглупил… был неосторожен.

– Боже мой…

Он кивает, смотря на меня.

– Беременность в таком возрасте – сложность для любого, добавь к этому…

– Что ты – будущий лидер страны… – заканчиваю я за него.

– Это было ужасно. Ее семья просила, чтобы мы незамедлительно начали планировать свадьбу, хотела, чтобы Дворец объявил о помолвке. Моя бабушка требовала тестов, повторных тестов, чтобы убедиться, что она действительно беременна, что правда от меня.

И я вновь поражаюсь странностью жизни Николаса: архаичным правилам, которые его окружают.

– Чего хотел ты? – спрашиваю я, потому что у меня такое чувство, что его никто об этом никогда не спрашивал.

– Я хотел… сделать все правильно. Я любил ее. – Он потирает свое лицо. – Но в итоге это стало неважным. Через несколько недель она потеряла ребенка – выкидыш. Она была разбита.

– А ты?

Он не отвечает сразу. А после тихо говорит:

– Мне стало… легче. Я не был готов к такой ответственности. Еще нет.

– Это понятно. – Я глажу его плечо.

Он сглатывает и кивает.

– Когда год закончился, бабушка отправила меня в Японию на лето на гуманитарную миссию. Мы с Люси поначалу общались, переписывались… но потом мне стало не хватать времени. Когда осенью я вернулся в школу, все было по-другому. Я стал другим. Я заботился о ней, но мои чувства изменились. Я порвал с ней так осторожно, как только мог, но она все равно приняла это… плохо.

Грусть накатила на меня волной.

– Насколько плохо?

– Она пыталась покончить с собой неделю спустя. Семья Люси отправила ее в больницу. Хорошее место, но она больше не вернулась в школу. И я всегда чувствовал себя… виноватым в этом. Ответственным. Это не попало в газеты, даже не знаю, кому пришлось заплатить или кого убить, но это осталось секретом, не было опубликованно ни строчки.

– Поэтому ты так осторожен? Я про презервативы?

– Да.

Рывком он усаживает меня к себе на колени и обнимает.

– Спасибо, что рассказал мне. За объяснение. – Я понимаю, что это для него нелегко.

Мы так и остаемся сидеть, скрытые тенями и окруженные пахнущим землей воздухом.

– Нам надо вернуться на вечеринку? – спрашиваю я.

Он думает об этом. И чуть крепче меня обнимает.

– У меня есть идея получше.

* * *

«Рогатый козел».

Он напоминает мне паб в Нью-Йорке: удобно, знакомо и немного липко. После того как Николас захватил Саймона с Франни, Генри с милой рыжулей, которая вцепилась в его руку, наша шестерка свалила с вечеринки и закончила вечер в «Рогатом козле».

Мы с Франни пили текилу. Генри пел в караоке. Саймон и Николас оскорбляли навыки друг друга в метании дротиков.

К концу ночи, ближе к утру, мы с Николасом ввалились в его комнату, рухнули на кровать… и уснули одетые, обнявшись… и полностью счастливые.

18

Николас

Следующая неделя проходит в блаженном спокойствии. Я занимаюсь делами Дворца целыми днями, а ночи провожу с Оливией, и они больше, чем просто блаженство.

В течение дня она расслабляется, как я и хотел. Она гуляет по территории двора, отыскав друга в лице Франни. Они вместе обедали несколько раз, что меня несколько волнует, но, по крайней мере, я знаю, что она в безопасности с женой Саймона. Франни и ее острый язык смогут защитить Оливию от людей вроде Люси, которые захотят ее ранить своей полуправдой.

В те редкие случаи, когда мой брат трезв, он становится все более возбужденным – не может сидеть сложа руки, находиться наедине с собой или слушать тишину. И вот наконец он решает закатить вечеринку в честь своего возвращения домой.

Сейчас я в ванной готовлюсь к его королевской вечеринке на яхте. Я только что принял душ, полотенце все еще обернуто вокруг бедер. Убираю остатки крема для бритья со своей челюсти, когда Оливия появляется в дверном проеме.

Я думал, она была особенно прекрасна, когда я увидел ее впервые. Но теперь… ее обнаженная мягкая кожа прикрыта розовым халатом, она отдохнула и светится счастьем… она великолепна.

– Так… у вас здесь есть что-то похожее на сувенирный магазин или мини-маркет?

Я смеюсь.

– Сувенирный магазин?

Она поднимает свой светло-голубой одноразовый бритвенный станок.

– У меня нет бритвы. Этим я могу провести по языку, но у меня не появится ни капли крови.

– Давай-ка не будем проверять твою теорию. Мне очень нравится твой язычок. – Я вытираю подбородок полотенцем. – Могу попросить прислугу принести новую бритву в твою комнату.

Дьявол на моем плече (да и ангел тоже) дают мне подзатыльник. И нашептывают идею получше.

– Или… я мог бы выручить тебя.

Она сводит брови на переносице.

– Выручить? Я не могу пользоваться твоей бритвой.

– Нет, конечно же, нет! Ты порежешь себя на куски. – Я провожу пальцем по тяжелому прямому лезвию. – Я, эм… Я могу побрить тебя.

Ее глаза темнеют, такими они становятся, когда она находится на краю, прямо перед тем, как кончить.

Оливия подходит ближе.

– Ты… хочешь это сделать?

Мой взгляд опускается вниз, скользя по каждому роскошному дюйму ее тела.

– О да.

– Хо-хорошо, – соглашается она, в воздухе висит напряжение.

Уголок моего рта приподнимается, пока я осторожно снимаю халат с ее плеч, открывая бледные округлые изгибы и мягкие аппетитные выпуклости. Затем подхватываю Оливию и усаживаю на туалетный столик.

От холодного мрамора она ахает, и мы оба смеемся. Она тянется за поцелуем, но я отстраняюсь.

– Ох, не сейчас. Я должен сосредоточить все свое внимание… – Я скольжу рукой по ее бедру и глажу между ног, – здесь.

Глаза Оливии закрываются от прикосновения, ее бедра поднимаются вверх к моей ладони. Все, что я хочу сделать, – это скользнуть пальцем в ее влажное тугое влагалище. Заставить ее хотеть мой член.

Но глубоко вдыхаю. Это будет труднее, чем я думал. Я облизываю свои губы, взбивая крем для бритья в теплую густую пену и чувствую, как ее глаза следят за каждым моим движением. Полощу полотенце для рук в теплой воде, затем отжимаю его и оборачиваю вокруг ее икр, чтобы нагреть и смягчить кожу.

А затем я провожу по ним кистью. Двигаю щетиной вверх по ее ноге, по выемкам скульптурной голени, оставляя след из белого крема. Мое дыхание размеренное, я пытаюсь успокоиться, когда тянусь за лезвием и провожу им по ее коже. Затем ополаскиваю его и снова повторяю медленные движения.

Закончив с икрами и коленями, перехожу к бедрам. Оливия тяжело дышит, когда щетина щекочет нежную кожу возле развилки ее ног. Когда бритва прослеживает этот же путь, не доходя до лобка, девушка стонет.

Все, что я хочу сделать, – это сдернуть полотенце со своих бедер и бесконечно трахать ее у раковины в ванной. Член чертовски возбужден, истекая смазкой, а каждый мускул в моем теле так сильно натянут, что это граничит с болью.

Лучшее я приберег напоследок. Ее сладкую, красивую киску. Я повторяю процесс – сначала теплое полотенце опускаю на ее лобок, нажимая на клитор, потому что… почему бы и нет?

Она начинает смещаться на туалетном столике, корчиться, но я ее предостерегаю:

– Оставайся на месте. Я прекращу это, если тебе не сидится.

Да, я дразню ее, насмехаюсь. Потому что черта с два я остановлюсь.

Оливия сжимает край стола, отчего костяшки ее пальцев белеют. Она смотрит на меня блестящими глазами, которые остекленели от безумной похоти.

Покрыв ее кремом, бросаю кисточку в раковину. Нажимаю бритвой на ее плоть в самом низу, возле пухлых, великолепных губок. И замираю, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Ты мне доверяешь?

Она кивает, почти лихорадочно. И я скольжу бритвой вверх, сбривая едва заметные волоски. Я двигаюсь по ее вульве, делая короткие, осторожные взмахи, будучи уверенным, что оставляю милый, мягкий пушок, который мне так нравится.

Когда я заканчиваю, то убираю бритву в сторону и хватаю еще теплые полотенца. Встаю на колени напротив нее, чтобы очистить ее кожу от любых остатков крема для бритья, а потом смотрю ей в глаза.

И вижу, что она наблюдает, как я наклоняюсь вперед и накрываю ее киску ртом.

– О да, да… – мурлычет она.

Я посасываю и лижу ее киску, как человек, который сошел с ума (и возможно, что так и есть).

Она такая блестящая, гладкая и горячая на моих губах. Я мог бы делать это с ней вечно.

Вот только вечность – очень долго для моего страдающего члена.

Я поднимаюсь, тяжело дыша, и срываю с себя полотенце. Сердце вырывается из моей груди. Приподнимаю колени Оливии, чтобы ее ноги оказались на столешнице. Как же чертовски она хороша!

Я беру свой большой член в руку и провожу головкой по ее вагине, подразнивая клитор.

Меня ничего не беспокоит, ни единой мысли о последствиях или ответственности. Потому что это Оливия – и это все меняет.

– Ты уверен? – спрашивает она.

Я перемещаю член к ее узкой, скользкой дырочке, чувствуя желание толкнуться жестко и глубоко.

– Да, да, уверен.

Оливия кивает, и я проникаю в нее.

Ее мышцы плотно сжимаются вокруг меня, крепко и нежно, заставляя меня громко стонать.

– Ох, боже…

Без презерватива – плоть к плоти – удивительно. Даже больше, чем удивительно. Плавное скольжение в тугое тепло приносит невероятное удовольствие. Я наблюдаю, как вхожу в нее, чувствуя каждый дюйм.

Это самое эротичное зрелище, которое я когда-либо видел.

Оливия стонет… мы оба стонем.

И без малейшего сомнения я уверен, что мы очень, очень поздно приедем на вечеринку Генри.

* * *

Оливия

Мы настолько поздно покидаем дворец, что Николас звонит Бриджит и просит придержать для нас трап. Он уверяет, что мы все равно просто покатаемся по заливу, но я надеюсь, что Генри не обидится на нас за задержку.

Мне не стоило волноваться. Как только мы оказываемся на яхте, становится ясно, что Генри слишком пьян, чтобы заметить что-либо или беспокоиться.

Он небрежно обнимает нас обоих, словно не видел неделю.

– Я чертовски рад, что вы пришли! – восклицает он, широко раскрывая руки. – Я обожаю эту лодку!

В глазах Николаса заметно беспокойство.

– Это вообще-то корабль, младший братец.

Генри закатывает глаза и спотыкается, чуть не упав.

– Тебе когда-нибудь надоест исправлять людей? Выпей уже!

И мы это делаем.

Я пыталась представить, как может выглядеть королевская яхта, но после всего увиденного в этой дикой поездке понимаю, что мое воображение слишком слабо.

На корабле есть любые роскошества. Это плавучий дворец и почти такой же большой. Гирлянды усеивают небо над палубой, некоторые гости (тоже пьяные, но не так сильно, как Генри) превращают ее в импровизированный танцпол. Они двигаются в такт музыке, которая раздается из колонок диджея у пульта. Играет Канье Уэст, отчего я смеюсь про себя, вспоминая наше первое с Николасом свидание.

Кажется, это было так давно. Так много всего произошло.

Так много всего… изменилось.

С напитками в руках мы с Николасом смешиваемся с толпой. Он знакомит меня со всевозможными аристократами: герцогом, бароном, леди и одной маркизой, что бы это ни значило.

Отыскав Франни и Саймона, держимся очень близко к ним.

Час спустя мы стоим у перил, легкий ветерок развевает мои волосы – он недостаточно сильный, чтобы нанести какой-либо вред прическе. Саймон заводит разговор о своих планах по расширению «Barrister’s». О расширении ассортимента.

Я смотрю на Николаса, и мое сердце замирает. Потому что он не слушает Саймона, его взгляд направлен на палубу, на противоположные перила. Я никогда до этого не видела Николаса в таком ужасе. Но именно эта эмоция замерла на его лице.

– Генри, – шепчет он самому себе. А потом кричит: – Генри!

Он бросается вперед через палубу, я поворачиваюсь как раз, чтобы увидеть, что до смерти его напугало. Генри смеется, слишком сильно опираясь на перила.

А потом… медленно… через них переваливается.

Кто-то кричит. Николас вновь выкрикивает имя брата. Охранник делает ошибку, пытаясь его остановить, и на свою беду получает локтем в нос.

Когда Николас достигает места, где только что стоял его брат, он не медлит ни секунды – хватается за перила корабля руками и перепрыгивает их.

И так оба принца Весско оказываются за бортом.

* * *

Охранники в черных костюмах ожидают снаружи у двери частной палаты больницы. Кто-то принес Николасу сухую сменную одежду: джинсы и простую черную футболку.

Он переоделся после того, как главный врач предоставил ему и представителям королевы сведения о состоянии Генри. По их предположениям, он ударился головой, когда падал вниз. Легкое сотрясение и все признаки, которые указывают на то, что более серьезные травмы отсутствуют.

Но Николасу от этого не легче.

Он сидит в кресле у кровати, наклонившись вперед и опираясь локтями о колени, весь натянутый и напряженный, а зубы стиснуты. Его глаза не отрываются от брата, находящегося без сознания, будто это сможет его разбудить. В комнате гробовая тишина, за исключением звуков глубокого, ровного дыхания Генри и сигнала аппарата, что следит за сердечным ритмом.

Нас здесь двое, но я не чувствуя себя неловко или неуместно. Нет желания предложить ему что-то перекусить или чашку кофе. Потому что я знаю, что все, чего хочет Николас, – это я, он нуждается во мне прямо сейчас. Поэтому нет другого места на Земле, где я хотела бы быть.

Я опускаю руку ему на плечо и разминаю его. Он поворачивается ко мне, встречаясь со мной взглядом, и, боже, в его глазах читается гнев. Переполненные печалью, виной и гневом глаза – будто он не может решить, что хочет сделать: заплакать или побить своего брата.

Я бы чувствовала то же самое, если бы это произошло с Элли. Я бы хотела встряхнуть ее, обнять и задушить, все одновременно. Поэтому я скупо улыбаюсь Николасу.

И, как будто почувствовав, что внимание Николаса направлено не только на него, Генри начинает шевелиться. Его густые белые брови сходятся на переносице, он стонет и медленно, с трудом открывает глаза, так похожие на красивые серо-зеленые глаза Николаса. Они расфокусированы, медленно осматривают комнату, с каждой секундой становясь настороженнее, прежде чем Генри наконец замечает Николаса.

– Дурацкая лодка, – тихим голосом бормочет Генри.

Через мгновение Николас качает головой и пришпиливает брата к кровати одним взглядом.

– Хватит, Генри, – отрывисто говорит он. – Мы все, что осталось от нашей семьи, ты и я. И ты не можешь… больше не можешь так рисковать.

Боль появляется на лице Генри, скинув маску веселья, под которой он всегда прятался.

– Что произошло? – спрашивает Николас. – Я знаю, что что-то произошло. Это съедает тебя, поэтому ты расскажешь мне все. Сейчас.

Генри кивает, облизывает свои губы и просит стакан воды. Я наливаю ему в стакан из пластикового кувшина, стоящего на прикроватном столике. После больших глотков через соломинку, он убирает стакан в сторону и растирает глаза. Когда он начинает говорить, то отводит взгляд от брата в нижний угол комнаты, как будто представляет все, что рассказывает.

– Это было за два месяца до того, как моя служба закончилась. Они держали меня вдали от всего, что напоминало боевые действия… Я был словно на вечеринке в саду. Ты сам знаешь, как это.

Николас объяснял мне это. «Цель высокой важности» – вот кем они с братом были. Хотя курс обучения казался таким же, как и у остальных солдат, когда их дислоцировали, они получали особые задания, потому что были особой целью. Ведь из принцев получился бы блестящий трофей.

– В один из дней Темные Костюмы сказали, что у них особая миссия – возможность для рекламы. Они хотели, чтобы я посетил аванпост, который находился в безопасной зоне, но за пределами основного объекта. Там были мужчины, которые находились на службе некоторое время, и их нужно было приободрить. Визит принца. Награда за хорошую службу.

Генри покусывает свои губы.

– Мы приехали, и я встретился с ними, их было всего пятнадцать. Они были хорошими парнями. Один был похож на сварливого старого бульдога. Он хотел познакомить меня со своей внучкой. А другой… ему исполнилось восемнадцать…

Слезы появляются на глазах Генри, его голос прерывается, а затем надламывается.

– Он никогда не целовался с девушкой. И было похоже, что, вернувшись домой, он первым делом исправил бы это. – Генри растирает лицо, втирая слезы в свою кожу. – Поэтому я рассказал им анекдоты, чтобы они посмеялись. Мы наделали кучу фотографий, а затем я отправился обратно. Мы были в дороге, может… минут семь… когда прилетела первая ракета. Я велел водителю повернуть назад, но он не послушал меня. В чем смысл всего этого, если меня не слушают? – спрашивает он замученным голосом. – Я ударил парня рядом со мной, перелез через его колени и вылез из «Хаммера». И побежал… – Генри давится всхлипом. – Я клянусь, Николас, я бежал так быстро, как только мог. Но когда я добрался туда, там ничего не осталось. Остались просто… куски плоти.

Я прикрываю рот рукой и плачу вместе с ним.

Генри делает длинный, сопящий вдох, снова вытирая лицо.

– И я не могу от этого избавиться. Может, я и не должен. Может, я должен мучиться. – Он смотрит на Николаса, его голос становится резким. – Те мужчины погибли из-за меня. Они погибли из-за фотографий.

Вначале Николас ничего не говорит. Он смотрит на брата. Потом встает.

И его голос – ох, этот голос – утешающий, но твердый. Требующий внимания.

– За дверью стоят два человека, готовых за тебя умереть. Сотни во дворце, тысячи по всему городу… Они все готовы умереть за тебя или меня. За то, что мы представляем. Это наше бремя, плата за жизнь, которой мы живем. Ты не можешь это изменить. Все, что ты можешь, – это почтить память тех людей, Генри. Попытайся…

– Не говори мне жить за них! Это глупо, ведь они умерли! Я сойду с ума, если ты это скажешь.

– Не стану, – мягко успокаивает Николас. – Мы не можем жить за них. Все, что мы можем сделать, – это быть достойными их смерти. Мы те, кто мы есть. Когда ты умрешь, на твоем надгробном камне напишут «Генри, Принц Весско». Но если бы ты сегодня погиб, там бы написали «Генри, Принц Весско, который упал с дурацкой лодки». И все это было зря.

Николас подходит ближе, садится на корточки, чтобы посмотреть в глаза своему брату.

– Очень малое количество людей в мире могут что-либо изменить. Но мы можем, Генри. Поэтому если ты возьмешь себя в руки и сделаешь что-то удивительное в своей жизни, то получится, что те мужчины погибли не зря. Это все, что мы можем сделать.

Они оба замолкают. Генри кажется спокойнее, размышляя над словами Николаса.

– Ты связывался с их семьями? – мягко спрашиваю я. – Может… может, помощь им. Оказать поддержку, узнать, как у них финансово…

– Я не собираюсь бросать им деньги. Это грубо. – Генри качает головой.

– Ты так говоришь только потому, что у тебя есть деньги, – я пытаюсь его вразумить. – Когда ты в бедственном положении – это не грубость, а благословение. И я не имела в виду деньги. Ты мог бы поговорить с ними… стать другом… возможно, заполнить пустоту, которая образовалась после смерти их близких. Не потому, что ты принц, а потому, что ты очень крутой парень.

Генри обдумывает это. Шмыгает носом и вытирает щеки.

– Я очень крутой.

И я смеюсь. Мои глаза все еще влажные, но я смеюсь. Николас и Генри тоже смеются.

Николас садится на кровать, наклоняется вперед и притягивает своего младшего брата в объятия. Прямо как в том видео с ужасного дня похорон их родителей.

И прямо как в тот день, Николас говорит ему, что все будет хорошо.

19

Николас

На следующей неделе проходит матч по поло, в котором мы с Генри должны были принять участие. Он умолял его исключить, сославшись на предписания лечащего врача из-за недавнего сотрясения мозга. Бабушка молчит об «инциденте на корабле», хотя в прессе сообщалось, что «дикий и пьяный принц Генри делает это снова». Я думаю, она видит, что Генри борется с чем-то и что он не готов к публичному выступлению на матче по поло.

У меня же нет причины для отказа. Да я и сам не против. Поло – сложная, напряженная игра. Она удивительно расслабляет, потому что у тебя нет времени думать о чем-то другом. Хотя иногда ее называют игрой королей, в прошлом она служила для обучения кавалерии, потому что для того, чтобы хорошо играть, необходимо уметь контролировать свою лошадь.

Еще одной причиной наслаждаться участием в игре стала реакция Оливии на мою форму. Я захожу в комнату через книжный шкаф, и ее глаза скользят по мне; черно-белая рубашка обтягивает мои бицепсы, а внушительная выпуклость достаточно заметна в моих узких штанах.

Оливия молча поворачивается, и длинная, до щиколоток, летняя розовая юбка развевается. Девушка закрывает дверь с громким щелчком, и я не сомневаюсь, что мне сейчас повезет.

Она подходит ко мне и опускается на колени. Смеется, вытаскивая мою рубашку из штанов, и дергает за пряжку ремня. Сапоги для верховой езды становятся проблемой, поэтому она просто оставляет их и начинает обрабатывать мой член умелыми, восхитительными губами и языком, заставляя меня так сильно кончить в ее рот, что я даже вижу звезды. Возможно, божий свет.

Да, мне действительно повезло.

* * *

Зрители и пресса снуют по полю и на трибунах. Сегодня не просто играет принц, здесь и сама королева.

Шелковистая кожа Оливии выглядывает из-под белого топа, создавая мне трудности, но я заставляю себя держать дистанцию, пока мы добираемся до места, где она будет сидеть с Франни. Саймон тоже играет. По пути к трибунам Оливия смеется, сверкая своим телефоном, чтобы показать сообщение от Марти – его ответ на фото одной из лошадей, которое она послала. «Как будто смотришься в зеркало» сказано в нем, а красным кружком обведен конский член.

Когда она занимает свое место, я надеваю шлем. А затем снимаю тиковый браслет отца со своего запястья и передаю ей.

– Сохранишь его для меня?

Поначалу она смущается, отчего ее щечки очаровательно розовеют.

– Я буду охранять его ценой своей жизни.

И надевает его на свое запястье.

– Хорошей игры, – желает Оливия. А затем тише: – В действительности я хочу поцеловать тебя прямо сейчас, на удачу. Но знаю, что не могу, поэтому просто это говорю.

Я подмигиваю.

– Я получил свой поцелуй наудачу в твоей комнате. От еще одного я бы ослеп.

И бреду в сторону конюшен под звук ее смеха за своей спиной.

* * *

Несмотря на сгущающиеся черные тучи и запах дождя, мы отыграли две игры. Моя команда выигрывает, так что у меня хорошее настроение. Потный и грязный, я веду свою лошадь в конюшню. Я чищу ее сам в стойле, воркуя с ней о том, какая она хорошая девочка, потому что человек или животное, каждая женщина рада комплиментам.

Закончив, я выхожу из стойла и иду к главному входу. Там встречаюсь лицом к лицу с Ганнибалом Ланкастером. И стону про себя. Мы учились вместе в школе, и он не убийца-людоед, как его тезка, а только подлый отвратительный мерзавец. Его родители и вся его семья – хорошие люди. И могущественные союзники Короны.

Забавно: столько хороших яблок в корзине этой семьи и одно гнилое – Ланкастер.

Они совершенно не знают, какой Ганнибал урод и что мне приходится держать себя в руках время от времени, чтобы не набить ему морду.

Он делает поклон, а затем спрашивает:

– Как ты, Пембрук?

– Хорошо, Ланкастер. Хороший матч.

Он фыркает.

– Наш четвертый был бесполезным идиотом. Я собираюсь убедиться, что он никогда не будет играть в нашем клубе. – Я уже готов уйти от него, но это не так просто. – Кстати, хотел спросить тебя о сувенире, который ты прихватил с собой домой из Штатов.

– Сувенире? – спрашиваю я.

– Девушка. Она прелестна.

У недоумков, вроде Ланкастера, есть все, чего они хотят. Все. Поэтому, когда они находят что-то, что трудно заполучить (или что уже принадлежит кому-то другому), то хотят получить это еще сильнее. И не отступятся.

Я выучил очень давно, что в мире море лохов, которые жаждут мое только потому, что это принадлежит мне. И что самый эффективный способ держать подальше их грязные руки – это притвориться, что меня это не интересует.

Извращение – да, но таков уж мир. Этот мир.

– Прелестна, – подтверждаю я. – Ну, это не должно тебя удивлять. У меня всегда был изысканный вкус.

– Но я удивлен. Обычно ты не приводишь потаскушек домой, чтобы познакомить с бабушкой.

Я замечаю клюшку для поло в углу и представляю, как впечатываю ее в его яйца.

– Не думай об этом, Ланкастер, не вреди себе. Я просто обнаружил, что удобно иметь всегда готовую к сексу киску дома. А эти американки становятся безумны, когда дело заходит о королевских вещах. – Я пожимаю плечами, пока желудок скручивает от тошноты. Если я не избавлюсь от него в ближайшее время, то блевану.

Ланкастер смеется.

– Я хочу попробовать американскую киску. Одолжишь? Ты ведь не против?

Или, твою мать, я убью его. Я сжимаю кулаки и прижимаю их к бедрам. Я стараюсь не придавать значения словам, которые выходят из моего рта.

– Конечно не против, но только после того, как я закончу. Тебе ясно, Ганнибал? Если я до этого поймаю тебя рядом с ней, то прибью твой член к стене.

Все-таки я сказал немного того, что думаю на самом деле.

– Боже, что за средневековье? – Он поднимает руки. – Я помню, что ты не любишь делиться. Дай мне знать, когда тебе надоест эта сучка. А пока буду держать руки при себе.

– Передавай привет своим родителям, – бросаю ему я и ухожу.

– Конечно, Николас, – кричит он мне вдогонку.

Спустя мгновение тучи сгущаются, грохочет гром и начинает лить дождь, словно ангелы на небесах плачут.

* * *

– Что значит, ты не знаешь, где она?

Молодой охранник, опустив глаза, стоит передо мной в столовой «Гатри-Хауса».

– Она пошла в туалет, сэр. Ее не было долгое время, потому я пошел проверить и… она пропала.

Я давал интервью после матча по поло. Оливия, должно быть, шла сюда, чтобы встретится со мной. Но не дошла.

Пока я тратил время, отвечая на тупые вопросы, разговаривал с людьми, которых ненавидел, Оливия… потерялась? Ее похитили? В голове мелькает тысяча мыслей, одна хуже другой.

Пробегаю рукой по волосам.

– Убирайся.

Уинстон занимается этим. Он найдет ее, он это умеет, он – лучший.

Но продолжаю ходить из угла в угол, потому что хочу помогать ее искать.

– Все будет в порядке, Ник. – Саймон садится на диван рядом с Франни. – Она вернется. Она, скорее всего, просто заблудилась.

Снаружи гремит гром, окна ходят ходуном.

А после звонит телефон. Фергус отвечает и поворачивается ко мне. На его лице мелькает нечто, похожее на улыбку.

– Мисс Хэммонд просто ушла к южным воротам, Ваша Светлость. Сейчас ее приведут.

Все мое тело расслабляется от облегчения. Пока я не вижу ее промокшую, в глазах – боль. Я пересекаю комнату и прижимаю ее к себе.

– Что-то болит? Боже, что случилось?

– Мне нужно было подумать, – резко отвечает Оливия. – Я решила, что всем будет лучше, если я уйду.

Мои руки крепко сжимают ее в объятиях, желая как следует встряхнуть.

– Ты не можешь гулять по городу без охраны, Оливия.

Она смотрит на меня строго.

– Нет, я могу. Ты не можешь, но я могу.

– Я чуть с ума не сошел!

Ее голос бесцветный.

– Почему?

– Почему?

– Да, почему? Я ведь просто американская киска, от которой ты еще не устал. – Стыд обрушивается на меня, словно кувалда, выбивая воздух из моих легких, перекрывая мой ответ. – Просто шлюшка, которой попользуется твой друг, но только после того, как я тебе надоем, потому что ты не делишься.

– Оливия, я не думал…

– Ты не думал, что я услышу? Ну, я услышала. – Она скидывает мои руки и отходит, ее глаза полны боли и гнева. – Как ты мог говорить такие вещи?

– Я говорил это не всерьез.

– Мне плевать, всерьез или нет, ты их сказал! Так ты разговариваешь обо мне со своими друзьями, Николас? – она указывает на Саймона.

Мне наплевать, что у нас зрители. Я подхожу к ней и почти кричу:

– Ланкастер не мой друг.

– А было похоже, что друг.

– Нет! Это просто… просто так выглядело.

Оливия качает головой в попытке сдержать слезы.

– Я еду домой. Я думала, что могу сделать это, но… Я больше этого не хочу.

– Стой! – кричу я, когда она разворачивается.

– Пошел ты! – бросает она.

Я хватаю ее за руку. И она размахивается. И дает мне такую сильную пощечину, что моя голова поворачивается в сторону и щека начинает пульсировать.

– Не трогай меня, черт возьми! – Оливия гневно смотрит на меня; ноги на ширине плеч, пальцы сжаты, а глаза бегают, как у красивого, дикого, загнанного в угол животного, которого ранили.

– Позволь объяснить.

– Я ухожу! – кричит она.

Мое лицо становится каменным, жестким из-за злости, что она даже не хочет выслушать правду.

– Позволь заметить, любимая, машина принадлежит мне, дом – мне, да вся, черт возьми, страна – моя! Ты никуда не пойдешь, потому что, стоит мне сказать, тебя притащат обратно.

Она поднимает свой подбородок и отводит плечи назад.

– Тогда я пойду в аэропорт пешком.

– Это очень далеко, ты не сможешь дойти.

– Посмотрим!

Франни встает между нами и говорит спокойным голосом, как у воспитательницы:

– Дети, дети… хватит.

Она берет Оливию за руки и поворачивает спиной ко мне.

– Оливия, Николас прав – снаружи ужасно; далеко в такую погоду не уйдешь. И ты плохо выглядишь, ты не можешь вот так уйти!

Она поворачивается к Фергусу.

– Фергус, наполните ванну и принесите бутылку «Курвуазье» в комнату Оливии.

Франни убирает волосы Оливии назад, как грустному маленькому ребенку.

– Прими горячую ванну, выпив отличного коньяка, а если утром ты все еще захочешь уехать, я сама тебя отвезу. – Ее темные глаза многозначительно смотрят на меня. – У меня есть собственная машина.

Оливия вздрагивает и глубоко вдыхает, будто находится на грани отчаяния… И этот звук рвет мою душу.

– Иди, – говорит ей Франни. – Я поднимусь через минуту.

Когда Оливия покидает комнату, я следую за ней, но Франни встает у меня на пути.

– О нет, ты останешься здесь.

– Саймон, – хмурясь, говорю я. – Разберись со своей женой, прежде чем я скажу что-то, о чем пожалею.

Но Франни только наклоняет голову, оценивая меня.

– Я думала, что ты эгоистичный ублюдок, но я начинаю верить, что ты просто дурак. Идиот в квадрате. Даже не знаю, что из этого хуже.

– Хорошо, что мне до одного места на твое мнение.

Единственный признак того, что она меня услышала, – это приподнятый уголок ее розовых губ.

– Я думаю, тебе нравится, что она такая наивная, ведь это делает ее зависимой от тебя. Она не пачкается в этой выгребной яме, в которой такие, как мы, плаваем каждый день. Но тем самым ты делаешь ее уязвимой. Она не понимает правил. Она даже не знает название игры.

– И что теперь? – рычу я. – Научишь ее играть?

Темные глаза Франни сверкают.

– О нет, глупый мальчик, я научу ее выигрывать.

* * *

Оливия

Я еще никогда не пила коньяк. Когда Франни вручила мне первый бокал, то предупредила, что пить надо маленькими глотками, не залпом. Сначала мое горло горело огнем, но сейчас (три бокала спустя), появилось послевкусие персика, насыщенно сладкого.

Комбинация коньяка и горячей ванны заставила меня почувствовать спокойствие. Нет, не так… я чувствую оцепенение. Я не уверена, лучше это или хуже для меня и Николаса, но в настоящий момент я о нем и не думаю. Потому что меня отвлекает Франни.

Я зарылась в огромный халат на белоснежном диване, мои распущенные влажные волосы сохнут, завиваясь на концах. В руках держу айфон Франни, листая ее аккаунт в Инстаграме. Это настоящая галерея на тему того, кто есть кто в Весско, и Франни раскрывает их не такие уж тайные секреты и грешки.

– Это Обдолбанная сучка. Она сама пыталась сварить мет и чуть не сожгла свой фамильный замок. – Франни стоит позади дивана, словно инструктор, и указывает на блондинку с высунутым языком. Классно.

Я пролистываю следующее фото.

– А вот и Сучка-булимичка. Все думают, что она вылечилась, но вся еда, которая поглощается ей, возвращается обратно. Свои зубы у нее давно сгнили, а эти такие же фальшивые, как и ее сиськи.

По словам Франни, все они сучки. Незаконнорожденная сучка («ребенок от дворецкого, разве ты не знаешь»), Лысая сучка («тревожное расстройство, выдергивает у себя волосы»), Сучка с зудящей вагиной («я сделаю ей одолжение и отправлю ящичек противогрибкового на Рождество»). Судя по всему, парни – сучонки: Вонючий сучок («метеоризм, будешь в непосредственной близости с ним слишком долго – пропахнут даже волосы в носу»), Микросучок (я заметила, что у него внушительный рост, на что Франни взмахнула мизинцем и сказала: «Ну разве что только рост»).

Я швыряю телефон на подушку рядом и кладу голову на подлокотник дивана.

– Почему мы делаем это?

– Потому что так надо. Они ненавидят тебя, даже если ни разу не встречались с тобой. На всякий случай, если ты решишь остаться, тебе нужны боеприпасы.

– Но я не собираюсь подходить к Незаконнорожденной сучке и говорить, что знаю, кто ее отец, в стиле Дарта Вейдера.

На розовых губах Франни проскальзывает улыбка.

– Вот почему Николас обожает тебя. Ты не такая, как все эти женщины. – Она хлопает меня по коленям. – Ты милая. Но использование этой информации не имеет смысла. Достаточно, что они знают, что ты это знаешь. Их острая интуиция просигналит им об этом сразу, стоит им только увидеть тебя. Это будет заметно по твоей манере держаться и твоему взгляду. Восприятие – это реальность. Если ты можешь контролировать восприятие, ты можешь контролировать мир. Вот как все здесь работает. Именно это пытался сделать сегодня Николас.

Я делаю глоток теплого коньяка, когда до меня доходят ее слова. Затем в шутку спрашиваю:

– А я кто? Бедная сучка?

– Определенно.

– А моя сестра была бы Крошечной сучкой. – Я показываю пальцами щепотку. – Потому что она во-о-от такая маленькая.

– Теперь ты все понимаешь.

Я изучаю профиль Франни: ее идеальную кожу, очаровательный носик, блестящие экзотические глаза с густыми длиннющими ресницами. Она действительно захватывает дух.

– Как насчет тебя?

Франни смеется – это глухой, гортанный звук.

– Я была бы Уродливой сучкой.

– Э-эм… В смысле Противная сучка?

У нее занимает полминуты, прежде чем она отвечает мне. Она поднимает рукава своей шелковой блузки и смотрит на инкрустированные брильянтами часы, застегнутые вокруг ее изящного запястья.

– Хорошо, дорогая, усаживайся поудобнее, чтобы Франни рассказала тебе историю перед сном. Жила-была девочка – самая красивая девочка во всем мире. Это говорили ей все: мама, папа, прохожие на улице… ее дядя. Он говорил ей это каждый раз, когда приходил, и это было ужасно часто. Он называл ее «прекрасной принцессой».

Внутри все обрывается, коньяк в желудке вызывает противную сладкую тошноту.

– Я всегда любила животных, – говорит Франни, неожиданно улыбаясь. – У них есть шестое чувство, они чувствуют людей, тебе так не кажется?

– Ага. Я не доверяю тем, кто не нравится моей собаке.

– Ну и правильно. – Она поворачивается обратно к камину. – Дядя девочки погиб в результате несчастного случая. Его сбросила и затоптала лошадь, она раздавила его голову копытами, словно дыню.

Ух ты.

– К тому времени девочка мечтала порезать свое лицо, чтобы соответствовать своему внутреннему уродству. Вот только не могла заставить себя сделать это. – Франни на мгновение замолкает, потерявшись в воспоминаниях, мерцающих в ее красивых темных глазах. – Вместо этого она решила некрасиво себя вести. Жестоко. Стать пустышкой. Она была хороша в этом. И она стала самой уродливой красивой девочкой во всем мире.

Франни допивает свой бокал коньяка.

– Так было, пока однажды она не встретила мальчика. Он был глупым и неуклюжим, но добрым, самым добрым человеком, которого она когда-либо знала. Девочка была уверена, что никогда не сможет быть с ним, потому что как только он узнает, как уродлива она внутри, то покинет ее, оставив разваливаться на части. Поэтому она вела себя бессердечно по отношению к нему. Пыталась прогнать его изо всех сил. Она даже попыталась соблазнить его друга, но ничего не сработало. Мальчик… просто ждал. Как родители позволяют беспокойному ребенку кричать, плакать, бить по земле, пока тот не успокоится. И однажды ночью это произошло. Девочка плакала, рыдала, крушила мебель вокруг… и все ему рассказала. Все о своем уродстве. Но он не перестал любить ее… Он стал любить ее еще сильнее. Он сказал ей, что влюбился не в ее лицо. Он сказал, что полюбил бы ее, даже если бы был слепым, потому что при первой их встрече его захватила не красота, а ярость, что жила внутри нее. И девочка в конце концов поверила ему. С ним она чувствовала себя в безопасности… и может, чуточку красивой.

Я поднимаюсь и крепко обнимаю Франни, поглаживая ее мягкие темные волосы.

Потом сажусь обратно и смотрю на нее.

– Зачем ты мне это рассказала?

– Потому что это место, Оливия, как куча дерьма, где вокруг летает тысяча кровожадных мух. Но не все плохие. Я почувствовала это. Я нашла это. – Она накрывает мою руку и сжимает ее. – Саймон любит Николаса, как брата. Поэтому я знаю, что Николас хороший.

Раздается стук в дверь. Похлопав по моему колену, Франни встает и открывает ее. И Саймон Барристер смотрит на нее, не как на самую красивую девушку во всем мире, а как на центр его вселенной.

– Время уходить, дорогая. – Он улыбается.

– Спокойной ночи, Оливия.

– Спасибо, Франни, за все.

Пока они идут по коридору, я слышу, как Франни говорит:

– Я очень пьяна, Саймон. Сегодня ночью ты за главного.

– Мне же лучше, дорогая. Это один из моих любимых моментов, наряду со всеми другими.

* * *

Я ставлю свой бокал с коньяком на стол и закрываю дверь. Затем выключаю свет, снимаю халат и ложусь в постель.

Комната темная и тихая. Настолько тихо, что слышно скрипы и шаги, как кто-то неуклюже движется по комнате.

Николас появляется рядом с моей кроватью, встает на колени, прямо как святые на витражных окнах собора, и смотрит на меня сквозь темноту грустным взглядом.

– Прости меня.

Трудно не чувствовать себя плохо из-за него, когда его раскаяние так неприкрыто и реально.

– В ночь, когда мы встретились, – мягко говорю ему я, – я сначала услышала твой голос, прежде чем увидела тебя. Такой красивый. Сильный, глубокий и успокаивающий. – Я сглатываю слезы. – Но сейчас я все время слышу, как ты говоришь те ужасные вещи своим прекрасным голосом.

– Прости меня, – шепчет он, хрипло и печально. – Я пытался защитить тебя, я клянусь. Держать тебя… в безопасности.

Я простила его. Это было легко. Потому что теперь я его понимаю.

И потому что я люблю его.

Мои глаза привыкли к темноте, и я четко вижу Николаса. Тусклый лунный свет из окна освещает очертания его лица: изгиб его скул, дугу упрямого подбородка, его сильную челюсть, полные губы.

У него лицо ангела. Падшего ангела, в чьих глазах застыли его секреты.

– Мне здесь не нравится, Николас.

Он хмурится, как будто ему больно.

– Я знаю. Не стоило привозить тебя сюда. Это самая эгоистичная вещь, какую я когда-либо делал. Но… я не жалею об этом. Потому что твой приезд много для меня значит.

Я приподнимаю простыню, подзывая его. Он скользит под нее, и наши руки находят друг друга в темноте. Николас нежно накрывает своим ртом мои губы. Когда наши языки соприкасаются, Николас стонет. Этот звук возбуждает меня, желание нарастает.

Нам нужно это.

Я снимаю с его бедер штаны, затем скольжу вниз по его телу, оставляя поцелуи по всему пути. Его член уже твердый. Я никогда не думала, что пенис может быть… красивым… но у Николаса он такой. Толстый и горячий, очень гладкий.

Немного подразнив, я полностью вбираю его в свой рот. Николас выдыхает мое имя, пока я играю с членом, скользя языком по шелковистой коже и пульсирующим венам.

С вдохом Николас поднимает меня обратно. Пожирая мои губы, он переворачивает нас, задирает мою ночнушку и скользит внутрь меня. Я снова чувствую, как растягиваюсь, приятное чувство наполненности. Николас останавливается, мы близко и тесно настолько, насколько могут быть два человека.

Его глаза сверкают в темноте, он гладит меня по щеке и смотрит на меня. Я знаю, что люблю его. Признание застыло на моих губах, желая вырваться. Николас целует меня, и я произношу это, но про себя.

Потому что все и так уже усложнилось. А как только я произнесу эти слова, то переступлю черту, из-за которой не смогу вернуться. Уйти.

Николас движется надо мной, внутри меня, глубоко и медленно, вызывая удовольствие в нас обоих. Мои глаза закрываются, я держусь за Николаса. Мои руки вокруг него, я чувствую его тугие мышцы, как они напрягаются с каждым движением.

И я теряюсь. Пропадаю. Дрейфую в стратосфере обжигающего блаженства.

Он увеличивается внутри меня, растет… пока я с криком не кончаю. Прижавшись губами к его шее, пробую ее на вкус, вдыхая запах его кожи с каждым судорожным вздохом.

Толчки ускоряются, становятся грубыми, наслаждение накрывает его. Он толкается в последний раз и кончает с тихим вздохом. Я чувствую его внутри себя, горячего и пульсирующего. И крепко сжимаюсь вокруг него, желая оставить в себе навсегда.

Позже, прижавшись щекой к его теплой груди, я спрашиваю:

– Что мы будем делать?

Николас целует меня в лоб и крепче обнимает.

– Я не знаю.

20

Николас

– Отвали, ублюдок! Ты мне никогда не нравился.

– Лучшая часть тебя вытекла из твоей матери мокрым пятном на кровать, урод.

– Член сэра Алоисиуса был самой лучшей вещью, что выходила из твоего рта!

Добро пожаловать в парламент. А вы думали, что шумные только британцы?

Хотя признаю, не всегда все настолько плохо.

– Я убью тебя! Я убью твою семью и съем твою собаку!

Хотя…

Обычно королева посещает парламент, только чтобы открыть и закрыть год. Но, учитывая состояние экономики Весско, она созвала дополнительный совет. Таким образом, обе стороны могли бы наконец решить свои разногласия.

Проходит это не очень хорошо. В основном потому, что по одну баррикаду королевская семья, а по другую – депутаты, которым наплевать на страну… ну и они большой мешок вонючих придурков.

– Порядок! – призываю я. – Леди и джентльмены, ради бога, это не футбольный стадион или подпольный паб. Помните о том, кто вы. Где вы находитесь.

В освященном зале, где один из моих предков Безумный Король Клиффорд II когда-то стоял в короне… и больше ни в чем. Потому что ему было жарко. Обсуждать это запрещено.

Наконец крики затихают.

И я обращаюсь к главному ублюдку:

– Сэр Алоисиус, как вы относитесь к действующему законодательству?

Он фыркает.

– Моя позиция остается неизменной, Ваша Светлость. Зачем нам принимать этот свод законов?

– Потому что это ваша работа. Потому что страна нуждается в этом.

– Тогда я предлагаю Ее Величеству согласиться с нашими требованиями, – иронизирует он.

И вдруг поедание его собаки не кажется мне таким уж неприятным.

Я изучаю его; мое лицо такое же бесстрастное, как и голос.

– Этого не случится, сэр Алоисиус. Вы можешь взять свои требования и засунуть их в одно место.

Звучит несколько согласных криков.

– Вы еще не король, принц Николас, – огрызается он.

– Еще нет. – И смотрю на него, прямо в его глаза. – Поэтому пока наслаждайся своим статусом, потому что когда я стану королем, ты его потеряешь.

Его ноздри расширяются, и он поворачивается к королеве.

– Ваш внук говорит от имени королевского дома, Ваше Величество?

В глазах моей бабушки радость, а на лице – улыбка. Хотя она, наверное, предпочла бы, чтобы происходящее было не настолько грубым, но она все это любит. Борьбу, битвы, конфронтации – это ее игровая площадка.

– Я бы выбрала менее дерзкие слова… но да, принц Николас высказал наши мысли вполне точно.

Видите? Она тоже отправляет его в задницу.

Королева встает – поднимаются все.

– Мы закончили на сегодня. – Она сканирует комнату, обводя глазами каждого участника парламента. – Наша страна находится на перепутье. Будьте уверены, если вы не можете показать, что способны выбрать правильный путь, он будет выбран за вас.

Затем мы вместе с ней разворачиваемся и выходим через большие двойные двери.

Направляясь по коридору в сторону машины, она говорит, не смотря на меня:

– Это глупо, Николас. Сегодня у тебя появился враг.

– Он уже был нашим врагом. Сейчас он просто понял, что мы знаем об этом. Я должен был что-то сказать.

Она хихикает.

– Ты начинаешь говорить, как твой братец.

– Может, он действительно знает, что делает.

* * *

Если говорить о Генри, ему лучше. Прошло несколько недель с инцидента на корабле, и он кажется… освободившимся. Спокойным. Он связался с семьями солдат, как советовала Оливия. Похоже, визит к ним и разговор принесли ему немного покоя.

Поэтому он едет с Оливией и со мной на побережье. На выходные.

Я не против, ну, потому что я за рулем кабриолета в сопровождении мотокортежа, так что очевидно, что Оливия не собирается отсосать мне по дороге.

Тем не менее, через сорок минут поездки, длительность которой составит пять часов, я начинаю об этом жалеть.

– Трезвость утомляет, – заявляет мой брат с заднего сиденья. – Мне ооооооочень скууууууучно.

Затем он придвигается, опираясь своими предплечьями на наши подголовники и просунув между ними голову.

– И такой будет вся поездка? Вы будете пялиться друг на друга влюбленными глазами? Видишь там дерево, Николас? Гони к нему со всей скорости, избавь меня от страданий.

Мы игнорируем его.

Оливия вынимает телефон и делает снимок обрыва, который, по ее словам, похож на Патрика из «Губки Боба», намереваясь отправить его своей сестре. Она переписывается с Элли и Марти каждый день, чтобы знать, как идут дела в Нью-Йорке без нее. Вчера вечером Элли рассказала Оливии, что их отцу «лучше», избавив ее тем самым от лишних переживаний.

– Оооо, Элли, – воркует мой брат, смотря поверх плеча Оливии. – Давай позвоним ей? Узнаем, по-прежнему ли она под запретом.

– Моя сестра для тебя навсегда под запретом, приятель, – хмурится Оливия.

Он плюхается обратно на сиденье.

– Ну и скукота.

Поездка обещает быть долгой.

* * *

Но когда мы приезжаем в замок Анторп, который находится на скалах с видом на море и шумом прибоя внизу, скука рассеивается. Генри не хочет плавать, но он заинтересован в дайвинге у крутой скалы.

Слава богу, я отговорил его от этого.

Мы с Оливией не решаемся искупаться нагишом из-за охраны, потому что ее обнаженное тело предназначено только для моих глаз. Но мы отморозили свои задницы на пляже, резвясь в буйных водах, как возбужденные дельфины (Оливия в бирюзовом бикини, я – в плавательных шортах).

Достоинство ледяной воды заключается в том, что у тебя все немеет.

Самая приятная часть в каменных замках – огромный камин в каждой комнате. Мы разжигаем один в общем зале, устроившись на полу. Оливия сушит волосы у огня, а я смотрю, как пламя отражается в ее глазах, делая их темно-фиолетовыми.

На ужин мы едим вкуснейшее рагу и свежеиспеченный хлеб.

А ночью на гигантской антикварной кровати с видом на звезды Оливия забирается на меня и медленно, неторопливо трахает. Я смотрю на нее, как грешник, который нашел искупление. На то, как лунный свет просачивается из окна, освещая ее кожу ярким сиянием… эта девушка чертовски прекрасна. Я даже почти заплакал.

Но сдержался. Потому что есть другие, лучшие способы показать мое восхищение.

Я поднимаюсь, скольжу руками по ее спине и обхватываю плечи. Отклоняю Оливию назад. Под этим углом я все еще внутри нее, фантастически глубоко. Затем подношу рот к груди, чтобы заняться с ее мягкими сосками любовью своими губами, зубами и языком. Поклоняюсь им, как божествам.

Она всхлипывает, когда я облизываю ее, а мышцы влагалища крепче сжимаются вокруг моего члена. Это чертовски великолепно.

Между нами все изменилось со дня матча поло. Стало глубже, серьезнее… просто больше. Мы оба это чувствуем, знаем, хотя и не говорим об этом.

Пока нет.

Бедра Оливии двигаются, мои яйца напрягаются. Я поднимаю ее обратно, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. Держа ладони на ее плечах, продолжаю в нее вбиваться, пока она прыгает на мне. И мы кончаем одновременно, хватаясь друг за друга, постанывая и матерясь.

Акустика у этих стен не такая хорошая, как во дворце… но тоже неплохая.

* * *

На следующий день, возвращаясь назад, мы останавливаемся поужинать в пабе. Это тихое местечко, известное своими крестьянскими сэндвичами и отменным виски. Так как остановка незапланированная, охрана входит раньше нас, чтобы разведать обстановку, а после остается поблизости, пока мы едим.

Встав из-за стола, Генри рассматривает через весь зал соблазнительную блондинку, прижав палец к губам, а затем показывая на нее.

– Я знаю эту девушку. Откуда я знаю эту девушку?

– Титиботтум, – говорю ему я.

– Да, титьки у нее точно есть. Хотя я удивлен, что ты упомянул об этом при Олив.

Оливия складывает руки на груди, ожидая объяснения. И я хихикаю над братом, потому что он идиот.

– Это ее фамилия, – поясняю им обоим. – Она дочь леди Фон Титиботтум, младшая… Пенелопа.

Генри щелкает пальцами.

– Да, точно. Я встречал ее у барона Фоссбендера пару лет назад, тогда она училась в университете.

Именно в этот момент длинноволосая брюнетка в очках поднимается рядом с Пенелопой и я добавляю:

– А это ее сестра… Сара, я полагаю.

Когда мы направляемся в сторону двери, Пенелопа замечает моего брата. Глядя на ее лицо можно сказать, что она не испытывает никаких проблем от этого.

– Генри Пембрук! Давно не виделись, как ты, черт возьми?

– Прекрасно, Пенелопа.

Сара и Пенелопа делают реверанс, короткий и быстрый, затем Пенелопа резко хмурится:

– Только не говори мне, что ты здесь проездом, а не искал меня! Я никогда тебя не прощу.

Генри ухмыляется.

– Поехали с нами. Я все исправлю.

Она надувает губки.

– Не могу. Мама ненавидит город: слишком шумно, слишком многолюдно…

– И мы должны привезти ужин домой. Нам сейчас его принесут, – Сара говорит мягким, воздушным голосом, прижимая книгу в кожаном переплете к груди.

– Что ты читаешь? – спрашивает Оливия.

Девушка улыбается.

– «Чувства и чувствительность».

– В тысячный раз, – ворчит Пенелопа. – И она не хочет читать, как нормальный человек! Я подарила ей на день рождения электронную читалку, но она даже не пользуется ею! Она носит все эти книги в сумке, которая вот-вот развалится.

– Электронная книга – это не то, Пенни, – тихо отвечает Сара.

– Книга есть книга, – пожимает плечами Генри. – Это просто… слова. Ведь так?

Сара краснеет, становясь чуть ли не свекольного цвета. Но потом, словно жалея об этом, качает головой. Она открывает книгу и подносит к его лицу.

– Понюхай.

Через мгновение Генри наклоняется и недоверчиво нюхает страницы.

– Чем пахнет? – спрашивает Сара.

Генри делает еще один вдох.

– Пахнет… стариной.

– Точно! – Она также вдыхает запах страниц, глубоко и долго. – Бумагой и чернилами, больше ничего подобного не существует. Единственное, что пахнет лучше, чем новая книга, – это старая книга.

Кто-то роняет поднос с бокалами в задней части бара; грохот эхом разносится по всему залу. И Сара Фон Титиботтум каменеет, в глазах появляется пустота, а кожа белеет, как страницы, которые она держит.

– Леди Сара, – спрашиваю я. – Вы в порядке?

Она не отвечает.

– Все хорошо, – шепчет ее сестра, но, кажется, та не слышит.

Генри прижимает ладонь к ее руке.

– Сара?

Она делает рваный вдох, будто до этого не дышала. После моргает и осматривается вокруг, слегка запаниковав, прежде чем прийти в себя.

– Простите меня. Я… испугалась… звука. – Девушка прижимает руку к своей груди. – Мне нужно подышать воздухом, я подожду снаружи, Пен.

В этот момент официант в форме приносит еду навынос. Пенелопа просит отнести ее к машине, и мы прощаемся.

Выходя, Пенелопа напоминает Генри:

– Позвони мне! Не забудь.

– Не забуду, – отмахивается он.

Затем он следит, как они выходят за дверь.

– Какая странная маленькая прелесть, не так ли?

– Кто? – спрашиваю я.

– Леди Сара. Что печально… она могла бы быть милой, если бы не одевалась как монашка.

Оливия щелкает языком, как старшая сестра-наседка.

– Она не выглядит как монашка, придурок. Просто у нее иные интересы и она не успела пока заняться своей внешностью. Я могу ее понять. – Она проводит руками по своей восхитительной фигуре. – Веришь или нет, но я не всегда выгляжу так.

Я скольжу руками вокруг ее талии.

– Чушь, ты прекрасна вне зависимости от того, что на тебе надето. – А потом добавляю на ухо: – Особенно когда на тебе ничего нет.

– Тем не менее, – размышляет Генри, когда мы направляемся к двери, – я не против взглянуть, что мисс Чувства и Чувствительность прячет под длинной юбкой. С такой-то фамилией там должно быть все неплохо.

21

Николас

Мама однажды сказала мне, что время подобно ветру. Оно мчится над вами, проходит мимо вас; и как бы мы ни старались, как бы мы ни хотели, мы не в силах его удержать или замедлить.

Ее слова эхом раздаются в моей голове, когда я лежу в кровати, в серой тишине рассвета, пока Оливия мирно спит рядом со мной.

Четыре дня. Это все, что у нас осталось. Время пролетело так же быстро, как переворачиваются страницы в книге. Дни были чудесными, наполненными смехом и поцелуями, стонами и вздохами, большим количеством любви, о которой я даже не мечтал.

Последний месяц мы с Оливией по-настоящему наслаждались проведенным вместе временем. Мы катались на велосипедах по городу (конечно, с охраной поблизости). Люди махали и приветствовали не только меня, но и ее.

– Прекрасная девушка, – говорили они.

Мы устраивали пикники у озера и поездки в другие наши владениям, где сладкий голос Оливии радостным эхом разносился по залам. Я научил ее кататься на лошадях, хотя она предпочла велосипед. Несколько раз она стреляла по глиняным тарелкам со мной и Генри, прикрывая свои уши при каждом нажатии курка, что так же очаровательно, как и все, что она делает.

У Оливии не было причин близко общаться с моей бабушкой, но когда это случалось, королева обходилась с ней вежливо, ну или не слишком холодно. Но в воскресенье к чаю Оливия испекла булочки. Она впервые пекла после приезда из Нью-Йорка, и ей это действительно понравилось. Она приготовила их по собственному рецепту с миндалем и клюквой. Моя бабушка отказалась попробовать даже кусочек.

И тогда я немного возненавидел ее.

Но этот один темный момент потонул в тысяче ярких. В тысяче прекрасных воспоминаний.

А сейчас наше время почти закончилось.

В моей голове уже давно (месяцы) зрела идея, но я не позволял прорасти этому семени. До этого момента.

Я поворачиваюсь на бок и скольжу губами по гладкой руке Оливии, зарываясь носом в ароматный изгиб ее шеи. Она просыпается с улыбкой.

– Доброе утро.

И тут я озвучиваю свою идею. Свою надежду.

– Не возвращайся в Нью-Йорк. Останься.

Ее ответ звучит через одно мое сердцебиение.

– На сколько?

– Навсегда.

Медленно она поворачивается в моих руках – ее синие глаза умоляют, а губы растянулись в улыбке.

– Ты говорил со своей бабушкой? Ты… ты не собираешься делать заявление?

Я громко сглатываю комок в горле.

– Нет. Отменить уговор невозможно. Но я подумал… я могу отодвинуть свадьбу на год. Может, на два. Мы проведем все это время вместе.

Она вздрагивает. А ее улыбка увядает.

Но я пытаюсь объяснить ей все так, чтобы она поняла. Хочу заставить ее меня понять.

– Я мог бы попросить Уинстона просмотреть список женщин. Возможно, у одной из них происходит то же, что и у нас с тобой. Я мог бы… договориться с ней. Пойти на сделку.

– Брак по расчету, – говорит она отстраненно.

– Да. – Я заключаю ее лицо в ладони, смотря ей в глаза. – Это существовало на протяжении веков, потому что работало. Или может… я могу жениться на Иззи. Это облегчит жизнь и ей… и нам.

Оливия поднимает глаза к потолку, зарывается руками в волосы и тянет их.

– Это просто невероятная хрень, Николас.

– Просто подумай об этом, – мой голос грубый, наполненный отчаянием. – Ты даже не хочешь подумать.

– Ты хоть представляешь, о чем меня просишь?

– Я прошу тебя остаться. Здесь. Со мной. – Разочарование делает мой тон ледяным.

Она же вспыхивает.

– Да, остаться и смотреть, как ты объявляешь всему миру, что женишься на ком-то другом! Остаться и смотреть, как ты ходишь на вечеринки и званые обеды, как позируешь для фото с кем-то другим. Остаться и смотреть… как ты даришь кольцо своей матери другой.

Я вздрагиваю.

Оливия отталкивает меня и поднимается с постели.

– Ты такой ублюдок!

Она направляется к книжному шкафу, но я спрыгиваю с кровати, чтобы поймать ее. Я обнимаю Оливию за талию, заставляя стоять на месте: грудь прижимается к ее спине, рука в ее волосах.

– Да, я чертов ублюдок, – хрипло шиплю я. – Но я не могу… вынести этого. Мысли о том, что ты далеко за океаном. Мысли никогда больше не увидеть тебя, никогда не прикоснуться к тебе снова.

Я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к ее виску, вдыхая теплый аромат, сжимая Оливию очень сильно, но я слишком отчаялся, чтобы ослабить хватку.

– Я люблю тебя, Оливия. Я люблю тебя. И я не знаю, что делать. Я не знаю, как отпустить тебя.

Она дрожит в моих руках. А после всхлипывает. Огромным, выжимающим, разрывающим сердце взрывом, который разрушает меня.

Мне стоило бы оставить ее. Стоило уйти сразу, как только начал чувствовать… все это. Я не должен был удерживать ее. Это была самая жестокая вещь, которую я когда-либо делал.

Оливия поворачивается в моих руках, прижимается лицом к моей груди, орошая ее слезами. Я притягиваю ее ближе и глажу по волосам.

– Не плачь, любимая. Шшшш… пожалуйста, Оливия.

Грустный взгляд направлен на меня.

– Я тоже тебя люблю.

– Я знаю. – Я глажу ее лицо. – Я знаю.

– Но я не могу… – ее голос дрожит. – Если я здесь останусь, если я буду смотреть, как ты… это будет как сожжение заживо, пока от меня не останется лишь пепел.

Мои ребра сжимаются, словно вокруг них обвилась змея, делая каждый вдох болезненным и тяжелым.

– Было несправедливо просить тебя о таком, Оливия, – я вытираю ее слезы. – Пожалуйста, не плачь больше. Пожалуйста… забудь. Забудь все, что я сказал. Давай просто…

– Наслаждаться временем, которое у нас осталось, – мягко заканчивает она.

Я провожу пальцем по ее переносице.

– Вот именно.

* * *

Оливия

Я жду снаружи кабинета королевы. Ее секретарь Кристофер сказал, что она не сможет увидеться со мной сегодня, но, тем не менее, я жду. Потому что я должна… должна попытаться.

Когда она выходит из кабинета, энергичная и эффектная, я говорю:

– Мне нужно с вами поговорить.

– Нам с вами не о чем говорить. – Она даже не взглянула на меня, просто прошла мимо к двери кабинета.

– Ваше Величество, пожалуйста!

Наконец она останавливается и поворачивает свою голову. Ее губы кривятся, когда она окидывает меня взглядом. И этот Кристофер, должно быть, телепат, потому что, когда королева входит внутрь, он без слов поднимает руку, приглашая меня следовать за ней.

Я не знаю, как долго она позволит мне говорить, поэтому, как только закрывается дверь, я начинаю:

– Николасу нужно больше времени.

– Время ничего не изменит, – кратко отчеканивает она.

– Он не готов!

Она проходит за стол, просматривая бумаги на нем.

– Конечно, он готов. Он был рожден для этого. В прямом смысле.

– Он не хочет этого.

– Но он это сделает. Потому что он благородный человек и это его долг.

– Я люблю его!

Это заставляет королеву остановиться. Ее рука замирает над листом бумаги, а голова медленно приподнимается, чтобы встретится со мной взглядом.

А затем выражение лица королевы смягчается: морщины вокруг ее рта и глаз разглаживаются, отчего она выглядит добрее. Как у бабушки, которой она и является.

– Я верю тебе. Он тоже тебя любит, ты знаешь. Когда он смотрит на тебя… Мой сын смотрел на его мать так же, как на Восьмое Чудо Света. Последние месяцы Николас очень сильно напоминал мне своего отца, время от времени мне даже казалось, что передо мной стоит мой сын. – Она жестом указывает на диван возле камина. – Присаживайся.

Я осторожно сажусь, пока она передвигает мягкий стул и садится ко мне лицом.

– У меня был второй ребенок, после Томаса… дочка. Николас рассказывал тебе об этом?

– Нет, – отвечаю я, весь праведный запал меня покидает.

– Она была болезненным, красивым созданием. Родилась с пороком сердца. Мы побывали у всех специалистов, докторов всего мира. Эдвард сошел с ума от горя. И я готова была отдать корону, чтобы спасти ее… но ничего не поделаешь. Нам сказали, что она не протянет и месяца. Она дожила до шести лет.

На минуту она, кажется, потерялась в воспоминаниях. Затем ее серые глаза моргнули, избавляясь от воспоминаний. Ее взгляд вернулся обратно в настоящее – обратно ко мне.

– Тогда я выучила урок, что надежда – это жестоко. Безжалостный подарок. Честность и строгость могут показаться бесчеловечными, но на самом деле это милосердие. – И тогда ее голос превращается в сталь: – Нет никакой надежды на будущее у тебя с моим внуком. Ничего. Тебе нужно принять это.

– Я не могу, – шепчу я.

– Ты должна. Закон есть закон.

– Но вы можете изменить закон! Вы можете сделать это для нас – для него.

– Нет, не могу.

– Вы – королева!

– Да, правильно, а в твоей стране есть президент. А что бы случилось, если бы завтра ваш президент объявил, что выборы будут проходить каждые восемь лет вместо четырех? Что бы сделало ваше правительство? Что бы сделали ваши люди?

Я открываю свой рот… но слова его не покидают.

– Изменения требуют времени и воли, Оливия. У Весско нет воли, чтобы изменить это. И даже если бы и была, сейчас не то время. Каждый монарх связан законом. Я не Бог.

– Нет, – огрызаюсь я. – Вы монстр. Как вы можете так поступать с ним? Как, зная, что он чувствует ко мне, вы можете так поступать с ним?

Она поворачивается к окну.

– Смерть ребенка, – это единственное, что может заставить человека желать себе смерти. Томас помог мне пройти через это. Потому что я знала, что он нуждался во мне. И когда мне пришлось похоронить его и Калисту, Николас и Генри стали теми, кто вытащил меня из тьмы, потому что они нуждались во мне еще больше. Поэтому, если ты желаешь думать, что я монстр, это твое право. Возможно, так и есть. Но поверь мне, когда я говорю, нет ничего – ничего, – чего бы я не сделала для своих мальчиков.

– Тогда пусть живут своей жизнью! Пусть женятся, на ком хотят.

– Если я монстр, тогда ты наивная эгоистичная девчонка, – издевается она.

– Потому что люблю Николаса? Потому что хочу быть с ним и сделать его счастливым? Это делает меня эгоистичной?

Она поднимает свой подбородок, как профессор в лекционном зале.

– Ты простолюдинка, и я не говорю, что это оскорбление. Простолюдины смотрят на мир через призму своей жизни. Через сотню лет никто не вспомнит твоего имени. Вы так же неотличимы, как песчинки на пляже. Монархи видят мир через призму наследия. Спроси Николаса, он скажет тебе то же самое. Что мы оставим после себя? Как нас будут помнить? Потому что не имеет значения, будем мы обруганы или почитаемы, – нас будут помнить. Николас – лидер. Мужчины преданы ему, они свободно пойдут за ним, ты и сама можешь это видеть.

Я думаю о Логане, Томми и Джеймсе, как они защищали Николаса. Не только потому, что это было их работой, но и потому, что они этого хотели.

– Когда он станет королем, то улучшит жизнь миллионов людей. Он приведет нашу страну к новой эпохе. Он буквально сможет изменить мир, Оливия. И ты лишишь нас этого, а все ради чего? Нескольких десятилетий собственного счастья? Да, дитя, по моему мнению, это превращает тебя в эгоистку.

Я стараюсь держать себя в руках, но разочарование заставляет меня теребить волосы. Потому что как с этим поспорить?

– Так это все? – спрашиваю я подавленно. – Нет никакого способа… вообще?

Она не злится, когда отвечает, или, может, это означает просто… конец.

– Нет, его нет.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. А после я поднимаю голову, чтобы предстать перед ней лицом к лицу.

– Тогда, наверное, мне больше нечего сказать. Спасибо, что поговорили со мной.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но, когда моя рука оказывается на дверной ручке, королева зовет меня по имени.

– Да? – Я поворачиваюсь обратно.

– Я наблюдала за тобой все эти месяцы. Я видела, как ты общаешься с прислугой и людьми, с Генри и Николасом. Я изучала тебя. – С этого ракурса, кажется, что глаза королевы блестят. Почти сверкают. – Я ошиблась в день нашего знакомства, сказав, что тебе не удастся здесь выжить. Если бы все было по-другому, ты, моя дорогая, подошла бы нам… идеально.

Слезы наворачиваются на глаза, а слова застревают в горле. Забавно, скупая похвала может ранить.

Я опускаю голову, сгибаю колени и медленно опускаюсь в полном, безупречном реверансе.

Я тренировалась.

И независимо от того, кем она является – королевой, матерью, бабушкой, – она заслуживает уважения.

Когда дверь за мной закрывается, я глубоко вдыхаю. Потому что теперь знаю, что мне делать.

22

Николас

Дни перед Летним юбилеем всегда насыщены, и каждая минута запланирована. В воздухе чувствуется напряжение, груз, который нужно пережить, потому что множество важных дел цепляются друг за друга, как пиявки.

Высокопоставленные лица и главы государств приезжают со всего мира и размещаются во дворце. Фотосессии с королевской семьей – близкими и дальними родственниками, – встречи и интервью с прессой. Организованный хаос возрастает с приближением дня расплаты подобно пробуждению вулкана, который готовится к апокалипсическому извержению.

Я прохожу через это каждый год с улыбкой, приклеенной к лицу и невысказанными словами, крутящимися в моей голове. Но последние двадцать четыре часа были особенно сложными. Я говорил правильные слова, делал все, что от меня ожидали, но на моих плечах словно лежала огромная ответственность.

Я будто пребываю в трауре… как в дни после гибели моих родителей. Когда, несмотря на сокрушительное горе, давящее на каждую клетку моего тела, мне приходилось идти, подниматься высоко, ступень за ступенью.

Я полон решимости насладиться сегодняшним вечером, именно насладиться. Оливия никогда не видела настоящего бала с его помпезностью, церемониальностью и величием, какие сложно себе представить. И я хочу впитать ее реакцию – каждую улыбку и блеск удивления, который промелькнет в ее глазах. Я накоплю эти моменты, сохраню воспоминания сегодняшнего вечера, запру и сберегу, чтобы открыть потом и пережить их снова, когда она уйдет.

Я жду в гостиной «Гатри-Хауса», когда одетая и накрашенная Оливия спустится вниз. Я собираюсь сопроводить ее в главный дворец, где мы получим последние инструкции по этикету перед началом бала.

До меня доносится шелест ткани наверху; я поворачиваюсь и чуть не падаю на задницу.

Ее платье бледно-голубое, из шелка и шифона, с низким драпированным вырезом, приоткрывающим соблазнительную грудь. Оно обнажает плечи, но закрывает руки. Стиль старомодный, но это не маскарадный костюм. На лифе украшенные стразами застежки, а атласная ткань обтягивает тонкую талию, спускаясь к юбке с небольшим кринолином. С одной стороны атлас стянут драгоценностями, открывая бледно-синий шифон с разноцветными камнями. Локоны Оливии забраны в изящную прическу гребнем с алмазами.

Фергус стоит рядом со мной, и этот старый пес практически вздыхает.

– Девушка похожа на ангела.

– Нет, – говорю я, когда Оливия достигает последней ступеньки. – Она выглядит как королева.

Оливия встает напротив меня, и мгновение мы просто смотрит друг на друга.

– Я никогда не видела тебя в военной форме, – говорит она, жадно окидывая меня взглядом с ног до головы, прежде чем встретиться с моими глазами. – Этот образ должен быть вне закона.

– Это я должен делать комплименты. – Я тяжело сглатываю, потому что очень сильно хочу ее. Во всех отношениях. – Ты выглядишь потрясающе, любимая. Я не могу решить, что хочу больше: чтобы ты осталась в этом платье навечно или немедленно сорвать его с тебя.

Оливия смеется, отчего элегантные алмазы покачиваются в изящных маленьких мочках, но ее горло обнажено (как я и просил стилиста). Я достаю из кармана маленькую квадратную коробочку.

– У меня есть кое-что для тебя.

Она краснеет, не видя, что внутри. А затем, когда я поднимаю крышку, не может вдохнуть.

Это снежинка с замысловатым рисунком в виде рулевого колеса, украшенная сотнями крошечных алмазов и сапфиров. Алмазы чисты и безупречны, как кожа Оливии, а сапфиры блестящие и глубокие, как ее глаза.

Ее рот приоткрывается.

– Это… великолепно. – Она прикасается пальцем к красной подушечке, но не осмеливается дотронуться до кулона. – Я не могу принять это, Николас.

– Конечно, можешь, – отвечаю я. – Я сам придумал дизайн. – Я достаю кулон из коробочки и встаю позади нее, чтобы завязать шелковую ленту вокруг шеи. – Он такой единственный во всем мире, как и ты.

Я прижимаюсь губами к ее затылку, а затем к плечу.

Оливия поворачивается лицом ко мне, берет меня за руку, ее голос понижается:

– Николас, я тут подумала…

– Идемте, голубки. Мы опаздываем, – фыркает Генри, также выряженный в форму. – У вас будет время обслюнявить друг друга позже.

Я наклоняюсь и целую Оливию в щеку.

– Ты сможешь закончить свое предложение сегодня вечером.

* * *

Мы собираемся в вестибюле бального зала, куда звуки вечеринки, болтовни, музыки и звона бокалов просачиваются, как дым под дверью. Мой кузен Маркус вместе со своим выводком уже здесь. После коротких приветствий они держатся от меня подальше, и я делаю то же самое. Также я избегаю любых закусок, с которыми они стояли рядом… на всякий случай.

Мой секретарь Бриджит хлопает в ладоши, хихикает и волнуется, как глава социального комитета в школе.

– Еще раз, на всякий случай: королева будет объявлена первой, за ней принц Николас, после – принц Генри, который сопроводит мисс Хэммонд в зал. – Она поворачивается к моему брату. – Все будут стоять, поэтому вы отведете мисс Хэммонд к отмеченному месту у стены, а затем вернетесь к своему брату, проходя мимо гостей. Все поняли, да?

Из-за двери ревут трубы, отчего Бриджит чуть ли не выпрыгивает из кожи.

– Ох, это сигнал. Пожалуйста, господа и дамы, по местам, пожалуйста! – Она останавливается рядом с Оливией, сжимает ее руку и взвизгивает: – Это так захватывающе!

После этого она уходит, и Оливия смеется:

– Она мне действительно нравится.

Затем она встает рядом с моим братом. Мы обсудили заранее, что ее будет сопровождать Генри из-за престолонаследия, традиций и прочего… но сейчас все это кажется таким бессмысленным.

Глупым.

Я поворачиваюсь обратно и легко похлопываю брата по плечу.

– Эй.

– Да?

– Поменяемся?

– Чем? – спрашивает Генри.

Я двигаю пальцем.

– Нашими местами.

Он переводит взгляд на спину нашей бабушки.

– Ты должен следовать за бабушкой. Как первый претендент на престол.

Я пожимаю плечами.

– Она не будет смотреть назад и не узнает об этом до тех пор, пока ты не встанешь рядом с ней, так что ей придется с этим смириться. Ты сможешь справиться с приветствием гостей, я верю в тебя.

– Это противоречит протоколу, – насмехается Генри, потому что я уже знаю, что он скажет «да».

Я снова пожимаю плечами.

– Да и хрен с ним.

Он усмехается и смотрит на меня с гордостью.

– Ты превратила моего брата в бунтаря, Олив. – Он пожимает ее руку. – Хорошая работа.

И меняется со мной местами.

– Так-то лучше, – вздыхаю я. Потому что держать Оливию за руку кажется самым правильным.

* * *

Бал идет полным ходом. Окружающие развлекаются, музыка менее нудная, чем в прошлые годы, потому как оркестр миксует популярную музыку с классикой. Люди танцуют, едят, смеются, а я стою по другую сторону зала в одиночестве (что редкость) и наблюдаю.

Наблюдаю за ней.

Такое странное ощущение – комок радости в груди, который появляется всякий раз, когда я смотрю на Оливию. Я чувствую гордость, когда она двигается по залу с уверенностью, общаясь с женами послов, лидерами и разными королевскими особами. Она делает это так, будто занималась этим всю жизнь… будто была рождена для этого. А затем наступает неизбежный приступ агонии, когда я вспоминаю, что она уйдет. Что всего через несколько дней она уедет, оставив меня навечно.

– С тобой все в порядке, Ники? – спрашивает Генри с тихой заботой. Я не видел, как он приблизился, и не знаю, как долго стоял рядом со мной.

– Нет, Генри, – говорю я голосом, который совсем не похож на мой. – Не думаю.

Он кивает, сжимает мою руку и похлопывает по спине в попытке меня поддержать, придать сил. Это все, что он может, потому что, как я ему и сказал несколько месяцев назад… мы те, кто мы есть.

Я отталкиваюсь от стены и подхожу к дирижеру оркестра. Мы говорим несколько секунд, склонившись друг к другу. Придя к соглашению, я направляюсь в сторону Оливии. Достигаю ее, когда первые вступительные аккорды разносятся по залу.

Протягиваю свою руку.

– Могу я пригласить вас на этот танец, мисс Хэммонд?

Сомнение появляется на ее лице… а затем обожание. Это песня с выпускного вечера, которую она упомянула как любимую, но никогда не танцевала под нее, – «Everything I Do».

– Ты помнишь.

– Я помню все.

Оливия берет меня за руку, и я веду ее на танцпол. Мы привлекаем внимание всего зала. Даже танцующие пары останавливаются и поворачиваются в нашу сторону.

Когда я обнимаю Оливию, она нервно шепчет:

– Все смотрят на нас.

Люди смотрели на меня всю мою жизнь. Я нехотя это терпел.

Но не сейчас.

– Хорошо.

* * *

Ранним утром, перед рассветом, я двигаюсь внутри Оливии, на ней; одно дыхание на двоих и чистое удовольствие, которое проходит через нас с каждым размеренным движением моих бедер. Мы занимаемся любовью в прямом смысле этого слова.

Наши мысли, тела, души не принадлежат нам. Они кружатся и смешиваются, становясь чем-то новым и идеальным. Общим. Я держу ее лицо, пока целую: наши языки сплетаются, а сердца стучат в унисон. Искры бегут вниз по моему позвоночнику, покалывая электричеством, намекая на зарождающийся разрушительный оргазм. Но еще нет… я не готов, чтобы это закончилось.

Мои бедра замедляются, и я еще глубже вхожу в Оливию.

Я чувствую ее руку на своем подбородке и открываю глаза. Кулон все еще на ней, он блестит в лунном свете, но не так ярко, как ее глаза.

– Спроси меня еще раз, Николас.

Шепот надежды. Священной, волнующей надежды.

– Останешься?

– На сколько? – мягко улыбается она.

Мой голос приглушен, в нем слышится мольба:

– Навсегда.

Оливия смотрит мне в глаза, и ее улыбка растягивается еще шире.

– Да, – кивает она.

23

Оливия

Николас немного не в себе на следующее утро. Мы оба не в себе. Целуемся и смеемся, не можем оторвать руки друг от друга. Потому что это новый день. Я никогда не понимала это выражение раньше. Ну разве не каждый день – «новый»? Но сейчас я поняла разницу. Просто наше будущее, не важно, какое это будущее, начинается сегодня.

И мы с Николасом войдем в него вместе.

Мы завтракаем в его комнате. Принимаем долгий душ вместе, горячий во многих отношениях. Затем наконец одеваемся и ближе к вечеру выходим. Николас хочет снова покататься со мной на велосипеде. Но когда мы спускаемся вниз, Уинстон («Глава Темных Костюмов», как называет его Николас) ждет нас.

– Нам нужно срочно обсудить одно дело, Ваша Милость, – говорит он Николасу, не глядя на меня.

Большой палец Николаса поглаживает тыльную сторону моей руки.

– Мы уже уходим, Уинстон. Это не может подождать?

– Боюсь, что нет. Это очень важно.

Николас вздыхает. А я стараюсь не мешаться.

– Я побуду в библиотеке, пока ты не закончишь.

– Хорошо, – соглашается он, мягко и быстро целует меня в губы, а затем идет туда, куда надо, и делает то, что нужно.

Примерно сорок пять минут спустя я все еще нахожусь в величественной дворцовой библиотеке. Здесь целых два яруса с блестящими деревянными, пахнущими лимонной полиролью полками, которые забиты старыми, кожаными фолиантами. Я просматриваю «Чувство и Чувствительность», не вчитываясь в слова.

– Вас ожидают, мисс Хэммонд.

Я вскидываю голову и вижу Уинстона, который смотрит на меня, держа руки за спиной.

– Что значит «вас ожидают»?

Непроницаемое лицо этого парня поражает. И это более чем странно. Его рот расслаблен, а глаза бесстрастны – лицо манекена. Или очень хорошего, очень бессердечного киллера.

– Сюда, пожалуйста.

* * *

Николас

Оливия входит в комнату, она такая миниатюрная в сравнении с Уинстоном. Она скользит взглядом по Генри, который сидит в кожаном кресле у камина, а затем улыбается, заметив меня.

– Что происходит?

Я ищу на ее лице и в своих воспоминаниях какой-то знак, который пропустил. Что-то, что заставило бы меня заподозрить неладное… но ничего.

Оливия покусывает губы, изучая мое пустое выражение лица.

Уинстон поворачивает экран компьютера к ней.

– Это заголовки, которые завтра же появятся в таблоиде Daily Star.

«НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫЙ ТАЙНЫЙ НАСЛЕДНИК ЕГО КОРОЛЕВСКОГО ВЕЛИКОЛЕПИЯ».

«ЧЕМ ЗАКОНЧИЛАСЬ КОРОЛЕВСКАЯ ПОДРОСТКОВАЯ БЕРЕМЕННОСТЬ. ВСЕ ПОДРОБНОСТИ».

Ее охватывает ужас.

– О нет! Как… как они об этом узнали?

– Мы надеялись, что вы нам это объясните, мисс Хэммонд, – говорит Уинстон. – Ведь это именно вы рассказали им об этом.

Я ненавижу, что согласился дать Уинстону право вести эту беседу.

– О чем вы говорите? – Оливия снова поворачивается в мою сторону. – Николас?

Уинстон кладет перед ней лист бумаги, который она изучает, нахмурив брови.

– Что это?

Там закладная на кафе «Амелия» и квартиру Оливии в Нью-Йорке. На прошлой неделе ее полностью погасили.

Все это Уинстон объясняет Оливии.

– Я не понимаю. Я только вчера говорила с Элли, и она ничего мне не сказала. – Оливия делает шаг ко мне. – Николас, ты действительно веришь, что я могла это сделать?

Все во мне бунтует от подобной идеи, но черно-белые улики насмехаются надо мной.

– Я тебя не обвиняю.

– Да, но ты меня и не защищаешь.

Я хватаю бумаги со стола.

– Объясни мне это. Сделай так, чтобы это имело смысл! – Даже для моих собственных ушей это звучит как попрошайничество. – Помоги мне понять, что случилось.

Она качает головой.

– Я не могу.

Словно тысяча гирь опускается мне на плечи, сгибая мой позвоночник и пытаясь сломать меня пополам.

– Я могу простить тебе все, Оливия. Ты это знаешь? Все. Кроме… лжи.

– Я не лгу!

– Может, ты случайно рассказала кому-нибудь? Может, ты упоминала об этом сестре, Марти или отцу?

Она делает шаг назад.

– Значит, подло поступила не я, а моя семья?

– Я этого не говорил.

– Это именно то, что ты сказал.

Я бросаю выписку из банка на стол.

– В течение десяти лет об этом даже шепота не было в прессе. А теперь, спустя несколько недель после моего рассказа, история оказывается в прессе, а долги твоей семьи полностью покрываются? О чем я должен думать?

Оливия вздрагивает, пробегая рукой по своему лбу.

– Я не знаю, что сказать.

– Скажи мне, что ты этого не делала! – кричу я.

Она смотрит мне прямо в глаза, подбородок поднят, глаза еле сдерживают гнев.

– Я этого не делала. – Но когда я ничего не говорю, ее лицо никнет, словно рухнувший карточный замок. – Ты мне не веришь.

Я отвожу взгляд.

– Поставь меня на свое место.

– Я пытаюсь! – Ее губы дрожат. – Но я бы поверила тебе. – Она качает головой. – Я когда-нибудь давала тебе повод думать, что мне нужны деньги?

– Может быть, вам не нужны были деньги… вначале, – вмешивается Уинстон, как адвокат, задающий вопросы во время суда. – Но когда приехали сюда и воочию увидели все это богатство, возможно, с приближением вашего отъезда, вы решили получить то, что могли… пока могли.

– Закрой свой рот, – нападает на него Оливия. Но я хватаю ее за руку и отвожу.

– Довольно.

Наши глаза встречаются, ее такие большие и умоляющие. Умоляющие меня поверить ей. И, господи, я хочу этого. Но горькое сомнение проникает в мое сердце, затрудняя дыхание.

– Я позвоню отцу, – заявляет Оливия, – Он скажет тебе, что это ошибка.

Она достает из кармана телефон, набирает номер и ждет. После того, что кажется гребаной вечностью, она нервно смотрит на меня.

– Нет ответа. Я попытаюсь еще.

Пока она перезванивает, я спрашиваю Уинстона:

– Откуда поступили деньги?

– Мы пока еще не успели отследить перевод, но мы работаем над этим.

– Мне нужна эта информация, Уинстон, – командным тоном требую я. – Это единственный способ узнать наверняка.

Оливия медленно опускает телефон. И смотрит на меня, как на незнакомца. Нет, хуже – как на чудовище.

– После всего, что произошло, всего, что я была готова тебе отдать, всего, о чем мы говорили друг с другом последние пять месяцев… тебе нужно больше информации, чтобы решить, не являюсь ли я тем человеком, который взял один из твоих самых грязных секретов и продал его в газетенку?

Предупреждающий голос внутри взывает ко мне, просит остановиться. Прекратить все это. Прямо здесь и сейчас… и идти дальше. Он говорит, что у меня нет причин не верить ей. Она никогда так со мной не поступила бы.

Но я глух к этому голосу. Потому что он лжет. Я слушал его раньше, снова и снова, когда был моложе и глупее… и ошибался.

Я не хочу снова ошибиться. Не в этом, не в ней. Это… разрушит меня.

Мое лицо словно маска – холодное и пустое.

– Да. Мне нужно больше информации.

И Оливия взрывается, как оконное стекло, по которому со всех сил ударили.

– Пошел ты! – кричит она, плача и качая головой. – Пошел ты и это проклятое место, которое тебя вырастило! Ты испорчен! Ты уродлив внутри из-за всех этих игр во власть с этими людьми. Ты даже не видишь этого. И я не могу смотреть на тебя прямо сейчас.

– Тогда уходи! – кричу я в ответ. – Дверь там – уходи! Если тебе так трудно смотреть на меня, возвращайся в свой гребаный Нью-Йорк!

Как только мои слова срываются с уст, я хочу забрать их. Я хотел сказать не это. Но сказанное нельзя вернуть обратно. Слова могут лишь отзываться эхом.

Краска покидает щеки Оливии, а ее глаза закрываются. Она опускает голову, ее плечи поникают. Как будто она… устала. Будто в ней не осталось сил.

Она делает дрожащий вдох и, не поднимая головы, даже не посмотрев на меня еще раз, разворачивается и уходит.

Целую минуту никто не говорит. Я, как идиот, смотрю в пространство, где она только что стояла.

Слова Генри наполняют тишину:

– Ты совершил ошибку. И это было жестоко, Николас, даже для тебя.

Я перевожу взгляд на Уинстона.

– Найди, откуда пришли деньги. Сейчас же.

Уинстон кланяется и уходит.

Я чувствую взгляд Генри, но не поворачиваюсь к нему. Мне нечего сказать.

Он так не думает.

– Алло? – Он подходит и пытается постучать по моей голове. – Есть кто живой? Кто там сейчас?

Он кажется мне кем-то другим, взрослее или умнее. Более… серьезным. Я не знаю, почему не замечал этого раньше и почему вижу это сейчас.

– О чем ты говоришь?

– Ну, ты выглядишь, как мой брат и звучишь, как он, но ты – не он. Ты какая-то его альтернативная версия – человек, который дает бессмысленные ответы в интервью. Железный дровосек.

– Я не в настроении играть с тобой, Генри.

Он продолжает дальше, будто я вообще ничего не говорил:

– Мой настоящий брат знал бы, что Оливия этого не делала, не смогла бы этого сделать. Сердце бы ему подсказало, – он ударяет мне в грудь. – Так что либо ты слишком боишься довериться своим инстинктам, либо слишком боишься довериться ей. В любом случае ты просто позволяешь лучшему, что есть в твоей жизни, выйти за дверь. А учитывая нашу семейку, это о многом говорит.

Я тяжело сглатываю, чувствуя холод и пустоту внутри. Чувствуя… ничего.

Мой голос такой же пустой, как и мое сердце.

– Если она этого не делала, то это чертово совпадение. Я буду знать, что делать, как только Уинстон соберет информацию.

– Тогда будет слишком поздно!

Я не говорю ни слова. Это не обсуждается. Но мой брат еще не закончил:

– Много раз в жизни я думал, что маме было бы за меня стыдно. Это первый раз, когда я думаю… что ей было бы стыдно за тебя.

И после этого он тоже уходит.

* * *

Оливия

На обратном пути в свою комнату я практически не дышу. Я пропаду, если сделаю это. Поэтому кусаю губы, приобняв руками свою талию, и прохожу мимо охранников в залах, кивая горничным. Но как только я оказываюсь за дверью, я отпускаю себя.

Из меня вырываются рыдания, сотрясая мои плечи и царапая мои легкие. Это ярость и опустошение, все вместе. Худший вид разбитого сердца. Как он мог так поступить? После всего, что я сделала; всего, что я была готова сделать ради него?

Я видела это в его глазах – этих великолепных, мучающихся глазах. Он хотел поверить мне, но не сделал этого. Не смог. Какой бы крошечный фитиль доверия ни горел в нем, его сжигали слишком много раз.

Он когда-нибудь верил мне? Он когда-нибудь верил, что мы можем быть вместе… всегда? Или какая-то его часть просто ждала, наблюдала, пока я не облажаюсь?

Ну и пошел он. Пошел он и его чертов дворец. Хватит! Я устала.

– Могу я принести вам чаю, мисс Хэммонд?

Я громко вздыхаю и думаю, что мое сердце остановилось. Это горничная, вроде ее зовут Мелли. Я не заметила ее сразу из-за слез.

Ее чистое лицо наполнено сочувствием. Но я так устала от окружения этих людей, меня тошнит от горничных, охраны и… и… уродов из Twitter… и чертовых секретарей и помощников. Я просто хочу побыть одна. Хочу заползти в угол, где никто не увидит и не услышит меня, где я смогу дышать… и выплакать все глаза.

Икота пронзает мою грудь.

– Н-нет. Нет, спа-спасибо.

Она кивает, опустив глаза, как послушный слуга. Затем незаметно проскальзывает мимо меня, закрыв за собой дверь. Она прекрасно обучена.

Я запираю дверь. А потом подхожу к книжному шкафу, который соединяет мою комнату с комнатой Николаса, чтобы запереть и ее. Бреду в ванную и включаю душ, делая его обжигающим. Когда вокруг меня поднимается пар, я раздеваюсь, задыхаясь от слез. Я встаю под душ, сползаю на пол и упираюсь лбом в свои колени. Пока на меня обрушивается вода, я изливаю свое горе.

* * *

Николас

Однажды я посетил детскую больницу, учреждение, специализирующееся на редких и сложных заболеваниях. Там была молодая девушка – крошечное, перебинтованное, прекрасное создание, – которая не могла чувствовать боли. Что-то, связанное с нервными окончаниями и мозгом. На первый взгляд жизнь без боли казалась благословением, ведь у нее никогда не заболят зубы, живот, а ее родителям не придется вытирать ей слезы из-за разбитых коленей.

Но боль на самом деле – это подарок. Предупреждение о том, что что-то не так и нужно принимать меры. Без боли незначительная травма может привести к смертельным последствиям.

С виной дело обстоит примерно так же.

Это сигнал от совести, что происходит что-то неправильное.

Она поедает меня укус за укусом, пока я стою в пустом кабинете. Цепляется за внутренности моего желудка, пока я возвращаюсь в свою комнату. Собирается в моем горле, когда я делаю глоток скотча и не могу его проглотить.

Я не могу от этого отделаться, не могу перестать видеть последний взгляд Оливии. Побежденный. Разбитый.

Это не должно быть так. Я – пострадавшая сторона. Я – тот, кому лгали. Предали меня. Тогда почему я чувствую себя чертовски виноватым?

Вина вонзается в меня, как зазубренный край сломанного ребра.

Я со звоном ставлю бокал на стол, подхожу к книжному шкафу, коридор которого ведет в комнату Оливии. Но когда толкаю скрытую дверь, она не поддается, не сдвигается ни на дюйм.

Я забыл о защелке.

Ее самолично установила моя мать. Это был единственный раз, когда я видел ее с отверткой в руках, – и единственный раз, когда я слышал, как она называла отца гребаным придурком.

Спор они уладили, но задвижка так и осталась.

И именно сейчас ею снова воспользовались.

Я приглаживаю волосы и шествую через холл к двери Оливии. Затем сильно стучу по дереву. Но ответа нет. Молодая горничная, проходя мимо, делает реверанс, и я киваю ей в ответ. Затем дергаю ручку, но дверь не поддается, поэтому я стучусь снова, пытаясь изо всех сил сдержать свое бешенство, которое возрастает с каждой секундой.

– Оливия? Мне нужно с тобой поговорить.

Я жду, но ответа нет.

– Оливия! – Я стучусь снова. – Все… все вышло из-под контроля, и я хочу поговорить с тобой об этом. Не могла бы ты, пожалуйста, открыть дверь?

Когда охранник проходит мимо, я чувствую себя полным идиотом. Так, наверное, и выгляжу, стучась и умоляя у двери своего собственного дома.

В этот раз я стучу в дверь кулаком.

– Оливия!

Тридцать секунд спустя, когда ответа все еще нет, моя вина улетучивается как дым.

– Хорошо. – Я свирепо смотрю на закрытую дверь. – Будь по-твоему.

Я спускаюсь вниз по лестнице, замечая в фойе Фергуса.

– Подготовь машину.

– Куда вы направляетесь?

– Далеко.

– Когда вы вернетесь?

– Поздно.

Он окидывает меня взглядом.

– Похоже на чертовски глупую идею.

– Стало быть, я делаю чертовски глупые вещи последние пять месяцев. – Я выхожу за дверь. – Зачем останавливаться?

* * *

Оливия

После душа я надеваю свою одежду – мою настоящую старую одежду – поношенные серые спортивные штаны и белую футболку с V-образным вырезом. Волосы не сушу, просто делаю пучок. Мои глаза отекли и опухли, так что я наверняка ужасно выгляжу. Вытаскиваю свой чемодан из шкафа и начинаю паковаться, оставляя каждую, до единой, вещь, которая была подобрана Сабиной. Они ведь думают, что я золотоискательница, и будь я проклята, если подкину им еще поводов так считать.

Закончив, уже собираюсь спуститься вниз к секретарю, чтобы взять машину до аэропорта и билет домой. Но передумываю.

Ноги ведут меня через книжный шкаф в комнату Николаса.

Тут так тихо, что даже чувствуется, что рядом никого нет. Я замечаю стакан скотча на столе. Касаюсь его кончиками пальцев, потому что он прикасался к нему. Потом подхожу к его кровати – к этой большой, красивой кровати. Опускаю лицо в подушку Николаса, глубоко вдыхая его запах – удивительный мужской запах, полностью его, с намеком на океан и специи.

От этого мою кожу покалывает, а глаза начинают гореть. Я думала, что все выплакала, но это не так.

С дрожащим дыханием я кладу подушку обратно.

– Его здесь нет, мисс, – говорит Фергус из дверного проема. – Он отъехал.

– Николас сказал, куда направляется?

– Нет.

Я подхожу к хрупкому, милому человеку.

– Ты был добр ко мне все то время, пока я была здесь. Спасибо за это.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, Фергус останавливает меня за руку.

– Он хороший парень, временами может быть опрометчивым, но на это у него есть причины. Пусть придет в себя. Он любит тебя, это ясно, как день. Он любит тебя. Не спеши. Дай ему чуть больше времени.

Слова королевы эхом проносятся в моей голове.

– Время ничего не изменит, Фергус. – Я наклоняюсь и целую его морщинистую щеку. – Прощай.

* * *

Джейн Стилтонхаус, секретарь по туризму, сидит за своим столом, когда я оказываюсь в дверном проеме ее кабинета.

– Я готова вернуться домой.

Поначалу она удивлена, а затем ликует.

– Чудесно.

Джейн встает со стула и выдвигает один из ящиков своего стола.

– У меня есть готовый билет в первый класс до Нью-Йорка, конечно, любезно предоставленный Дворцом. Я отправлю двух девушек в «Гатри-Хаус», чтобы они собрали ваши вещи.

– Не нужно этого делать. Я уже собралась.

Ее улыбка напоминает мне ядовитый фрукт – опасно сладкая.

– Все, что было предоставлено вам Дворцом – платья, драгоценности и прочее, – остается во Дворце.

– Единственная вещь, которую я планировала забрать – кулон, который мне подарил Николас.

Она хлопает в ладоши.

– Точно. Кулон тоже должен остаться здесь.

Эти слова бьют меня, как турникет в метро по животу.

– Но Николас сам разработал дизайн для меня.

– Кулон сделан по заказу принца Николаса, а он является членом королевской семьи, поэтому кулон это собственность Короны. Он остается.

– Он подарил его мне.

Одна из ее острых, подведенных бровей мерзко поднимается.

– И скоро он подарит его кому-нибудь еще. Кулон остается. У нас будут проблемы, мисс Хэммонд?

Я бы показала ей, как мы решаем проблемы там, откуда я родом. Но не буду, потому что на самом деле, какая разница?

– Нет, мисс Стилтонхаус. Никаких проблем.

Ее оскал сказочно напоминает улыбку акулы Бугор из «В поисках Немо».

– Очень хорошо. Ваш билет будет у водителя; убедитесь, что взяли паспорт. Приезжайте снова! – Ее осуждающий взгляд скользит по моей одежде. – Если у вас когда-нибудь найдутся средства.

Наконец мне удается покинуть это место достаточно быстро.

24

Николас

В ту ночь, после вечера проведенного за выпивкой в углу любимого паба, мне не снилась моя мать, как в прошлый раз, когда я был пьяный и злой. Мне снилось, что я находился на корабле, скрипучем и старом, с потрясающей темноволосой женщиной с идеальной фигурой и бледной кожей. В эпицентре гигантского шторма. Меня бросало то влево, то вправо, пока одна могучая, бушующая волна не нахлынула, смывая меня в море.

Ударившись головой о твердый деревянный пол, я понимаю, что не на корабле. И качка была не сном.

Мой младший брат приложил к этому руку.

Вернувшись, я отключился на диване, и вот теперь уронил свою жалкую задницу на чертов пол.

Продрав глаза, я вижу брата, словно ангела похмелья, а рядом с ним Саймона.

– Какого черта, Генри?

– Я говорил тебе, что ты ошибаешься. Я говорил тебе, что Оливия этого не делала.

Эти слова мигом приводят меня в полное сознание.

Генри бросает взгляд на Саймона.

– Расскажи ему.

Саймон выглядит бледным… бледнее, чем обычно. И немного виноватым.

– Рассказать мне что? – спрашиваю я.

Тот прочищает горло.

– Да… Ну, ты знаешь, что я собирался открывать собственный бизнес…

Когда он не продолжает, я подталкиваю:

– И?

– Пироги.

Может быть, я все еще сплю?

– Пироги?

– Ага. Свежие и замороженные… их будут доставлять в любую точку мира. Мы собираемся надрать монополистам в этой сфере задницы. А ты ведь помнишь, как мне понравились пироги в «Амелии» во время нашего путешествия в Штаты, поэтому… я выкупил рецепты у отца Оливии. Все рецепты.

Меня все еще мутило.

– Сколько?

– Превышает шестизначную цифру.

Я медленно сажусь, пока внутри возрастает гнев.

– И ты не подумал о том, чтобы рассказать мне об этом?

Он потирает свой затылок.

– Мистер Хэммонд хотел сохранить все в тайне. Он приводил себя в порядок… проходил «двенадцать шагов» и все такое. Он хотел сделать Оливии сюрприз к ее возвращению домой, сообщить, что у бизнеса больше нет долгов и ей больше не придется работать не покладая рук. – Саймон съежился. – И черт, у меня никогда не получалось хранить секреты от Франни, поэтому я подумал, что лучше тебе не… – его слова затихают, когда он смотрит на меня. – Что ты натворил, Ник?

Что я натворил?

Осознание того, что я сделал, бьет меня, как удар лося по яйцам.

В тот же момент я вскакиваю на ноги и бегу по коридору, пока все отвратительные, сказанные мною слова эхом звучат в ушах. Рубашка расстегнута, ноги босые.

Но коснувшись ладонью дверной ручки, я понимаю… чувствую…

Ее здесь нет.

Я стою посреди комнаты Оливии; она стала именно ее, не «белой спальней» или «старой комнатой моей матери». А Оливии.

Сейчас это пустая комната Оливии.

Кровать застелена. Белые стены и мебель, которые выглядели вчера чистыми и светлыми, сейчас кажутся серыми и безжизненными. Я проверяю ванную и туалет (не знаю, зачем), но кроме нескольких упакованных дизайнерских нарядов там пусто. Любой ее след – шампунь, безделушки, маленькие резинки для волос – все исчезло.

Будто ее никогда здесь не было.

Я бреду обратно в спальню, где замечаю что-то блестящее. Кулон в виде снежинки. Он принадлежал ей, он был сделан для нее; я подарил ей его.

На память.

Даже если это было эгоистично с моей стороны, мне нравилась идея, что у нее было что-то осязаемое, что-то, к чему она могла бы прикоснуться, чтобы вспомнить меня… после.

Но она оставила его.

Намек был ясным.

Горничная проходит мимо двери в холле, и я рявкаю:

– Позови Уинстона сюда. Сейчас же!

Я держу кулон в ладони, когда Генри и Саймон – а затем и Фергус – прибегают.

– Когда? – спрашиваю дворецкого.

– Мисс Оливия уехала прошлой ночью.

– Почему мне не сказали?

– Вы велели ей уходить. Я слышал это собственными ушами. Весь дом слышал об этом.

Я вздрагиваю.

– Я просто выполнил ваш приказ, – с сарказмом добавляет он.

Не сегодня, старина.

Уинстон входит в комнату со своей вечной самодовольной ухмылкой. И мне хочется ударить его по лицу. Почему я не сделал этого вчера? Когда он предположил, что Оливия… Черт возьми, я идиот.

– Верни ее назад.

– Она уже прилетела в Нью-Йорк, – говорит Фергус.

– Тогда верни ее из Нью-Йорка.

– Она ушла, Николас, – замечает Саймон.

– И ты не можешь просто… – начинает Генри.

– Верни ее назад! – кричу я, достаточно громко, чтобы заставить оконные рамы дрожать.

– О, черт возьми. – Генри хватает меня за плечи. – Ты можешь приказать людям вернуть Оливию назад, и они вернут ее любыми необходимыми способами. А потом мы добавим «международный похититель» в твое резюме. Она не вещь, Николас. Ты не можешь приказать, чтобы ее доставили во дворец.

– Я могу делать все, что захочу, – шиплю я.

– Матерь божья, – вздыхает Генри. – Я так же себя веду?

Паника. Она поднимается в горле словно дым, душа меня и заставляя мои руки сжимать кулон, как спасательный круг. Из-за нее в голову приходят дикие мысли, и я говорю идиотские вещи. Потому что… что, если Оливия не захочет возвращаться? Что тогда я буду делать?

Без нее.

Мой голос превращается в пепел. Я еле шепчу.

– Она вернется с ними. Они все ей объяснят. Объяснят… что я ошибся. Что я прошу прощения.

Мой младший брат смотрит на меня, как на умалишенного, хотя, может, так оно и есть.

Саймон выходит вперед и берет меня за руку.

– Расскажи ей сам, мужик.

Если вы живете, как я, то не видите всю картину целиком, все варианты, потому что у вас никогда их не было. Вы видите только тот путь, который для вас выбрали.

Но время от времени даже самые надежные поезда сходят с рельсов.

* * *

– Принц Николас, вы не можете туда войти! – Кристофер выбегает из-за стола, пытаясь встать между мной и закрытой дверью в кабинет королевы. – Ваше Высочество, пожалуйста…

Я врываюсь в дверь.

Японский Император быстро поднимается, а его охранники хватаются за оружие. Император останавливает их рукой. Все это я вижу периферийным зрением. Потому что мои глаза направлены на королеву, и, если бы взглядом можно было убивать, Генри бы только что получил повышение.

– Пресс-конференция отменяется, – говорю я.

Не моргая, она плавно поворачивается к своему гостю.

– Пожалуйста, примите наши искренние извинения за заминку, император Химура. Подобному хамству нет оправдания.

Император кивает.

– У меня шесть детей, Ваше Величество. Я все понимаю, – на последнем слове он смотрит в мою сторону, и рефлекторно я опускаю подбородок и киваю – в знак уважения.

Моя бабушка смотрит за мое плечо в дверной проем.

– Кристофер, покажи императору Химура голубую гостиную. Я присоединюсь к нему через мгновение.

– Да, Ваше Величество.

Когда мы с бабушкой остаемся наедине, ее фасад безразличности падает, словно валун, катапультирующий вражескую стену.

– Ты сошел с ума?

– Я отменяю пресс-конференцию.

– Точно нет.

– Я поеду в Нью-Йорк повидаться с Оливией.

– Не может быть и речи, – шипит она; ее глаза сверкают, словно лезвия.

– Я делал все, что ты хотела! Я стал тем, кем ты хотела меня видеть, но я никогда ни о чем тебя не просил! Прошу тебя сейчас… – Что-то ломается внутри меня, отчего мой голос становится хриплым. – Я люблю ее. Это не может так закончиться.

Она молча смотрит на меня в течение нескольких мгновений. Потом решается заговорить, ее голос становится нежнее, но решимость никуда не исчезает:

– Именно так это и должно закончиться. Я похожа на идиотку, Николас? Что я не знаю, о чем ты думал?

Я открываю рот, чтобы ответить, но она продолжает:

– Ты думал, что можешь отложить свадьбу на некоторое время, и, возможно, мог бы. Но факт остается фактом – придет день, когда тебе придется стать мужем и отцом. Ты станешь королем. И кем тогда будет Оливия?

– Моей, – рычу я. – Она будет моей.

Я вижу Оливию в своей голове: ее улыбающиеся розовые губы и искрящиеся глаза, которые смотрят на меня. Она смотрит так, когда я делаю ее счастливой. Я вспоминаю, как ее густые темные ресницы веером ложатся на идеальную кожу, пока она мирно спит в моих руках. Воскрешаю в памяти ощущения ее мягкого прикосновения и чистое, восхитительное удовлетворение, когда я просто лежу рядом с ней.

– Слово «любовница» не имеет такого веса, как раньше, но все еще не очень хорошо, Николас. Ничего нельзя больше скрыть, теперь нет. У тебя есть цель. Твое предназначение. Подданные твоей страны будут восхищаться тобой. А Оливию… будут презирать. Возможно, весь мир будет высмеивать ее. Ты видел, как это происходит не один раз. Няни, которых берут под покровительство их женатые кинозвезды-работодатели, молодые ассистентки, пойманные в ловушку могущественных мужчин. Мужчин, которых никогда не выставляли виноватыми и не порицали. А женщину – другую женщину — сжигали на костре.

Мне нечего ответить. Потому что я не думал так далеко. Будущее не имело значения. Важным было держать Оливию в объятиях, иметь возможность целовать ее каждое утро и говорить с ней, показывать, какой драгоценностью она для меня является.

Бабушка хмурит брови, словно огорчена.

– Ты действительно настолько эгоистичен, мой мальчик? Эту жизнь ты для нее хочешь?

Жизнь, которую я для нее хочу?

Я хочу положить мир к ногам Оливии.

Хочу показать ей каждый его уголок, держа ее за руку. Я хочу звезды для нее, и луну, и небеса… и все между ними.

И на мгновение я решил, что действительно смогу ей это дать. Я верил, что есть способ.

Идиот.

Франни назвала меня дураком. Дважды проклятым идиотом. На этот раз я с ней согласен.

Когда я отвечаю, мой голос лишен эмоций. Пустая имитация.

– Нет.

– Тогда отпусти ее. Если ты действительно ее любишь, пусть она тебя ненавидит. Так будет легче для нее. – Королева опускает ладонь на мою руку, сжимает ее с силой, которая до сих пор меня удивляет. – И для тебя.

Я потираю глаза, потому что вдруг очень… устал.

– У Кристофера находится список. Я сузила его до пяти имен. Посмотри. Там замечательные женщины, Николас. Любая из них сделает тебя счастливым, если ты просто это позволишь.

Я покидаю ее кабинет, не проронив ни слова, чувствуя себя ошеломленным. Останавливаюсь у стола Кристофера, и он протягивает мне список. Одна страница, пять имен, пять симпатичных, улыбающихся лиц размером с большой палец. Мне плевать. Все бессмысленно.

Тяжело сглатывая, я возвращаю его обратно секретарю королевы.

– Выбери одну.

Он переводит взгляд от меня к странице и обратно.

– Я?

– Да.

– Хм… какую я должен выбрать, Ваша Светлость?

И я говорю правду:

– Это не имеет значения.

25

Оливия

Проведенные в Весско месяцы пролетели в мгновение ока, как по щелчку пальцев, потому что когда ты счастлив, время всегда кажется таким – быстрым. Последние два дня были бесконечно длинными и болезненными до скрежета зубов. Я думала, что покинуть Весско будет сложнее всего.

Но я ошибалась. Жить без Николаса намного труднее.

Я позвонила Элли из аэропорта, сказав, что возвращаюсь домой, и попросила ее встретить меня. Но когда я вышла из здания, меня ждала не она.

Там стоял мой папа.

Его глаза были чистые, трезвые и серьезные. Понимающие.

Когда он ко мне подошел, я уже плакала. Даже не пыталась сдержаться. Он говорил мне, что все будет хорошо; обещал, что все со мной будет в порядке. Говорил, что я сильная, как моя мама, и что через это пройду. Затем успокаивал меня, крепко держа в объятиях.

Мой герой.

Но это была моя борьба. Мне приходилось сражаться с желанием свернуться в клубок и плакать, потому что все болело. Грудь разрывалась от разбитого сердца, голова пульсировала от сомнений – вдруг мне нужно было поступить по-другому. Руки и ноги ныли от потребности побежать к нему, чтобы все исправить, чтобы обнять его и никогда, никогда не отпускать. Желудок крутило до тошноты. Было так больно, что вчера на секунду я подумала о возможной беременности, и эта мимолетная мысль принесла мне облегчение и радость. Это худшая причина хотеть ребенка, но тогда у нас с Николасом сохранилась бы связь. И у меня появилась бы причина вернуться к нему.

Знаю, что звучу жалко, но мне на это плевать. Вырванное из груди сердце делает нас и не такими.

Еще слишком рано для утренней тошноты, но даже если бы меня и рвало, я знаю, что не беременна. Подобное волшебство случается только в любовных романах и мыльных операх. В реальной жизни контрацептивы надежны и душераздирающе эффективны.

– Это действительно ты! О мой бог, могу я сделать фото? – спрашивает фигуристая двадцати-с-чем-то-летняя женщина.

– Нет. Извините, никаких фотографий, – бормочу я, изучая грязные тарелки в руках.

Бизнес процветает. Очередь у «Амелии» выходит за дверь и спускается дальше по кварталу. Люди здесь не ради пирогов. Кстати, папа поведал мне о тайной сделке с Саймоном Барристером в ночь, когда я вернулась домой. Контракт эксклюзивный, это означает, что мы вышли из пирогового бизнеса. И я рада этому. Рада, что мой отец трезв и здоров. Рада, что Элли может поступить в колледж, не неся на спине долговое бремя. Рада даже за себя – сейчас у меня есть выбор, моя жизнь не будет потрачена на дело, которое я ненавижу, но терплю ради любимой семьи.

Николас был прав. Все имеет свою цену и все продается.

Толпа, которая заполняет кофейню каждый день, ищет кусочек Николаса. Они все хотят увидеть стул, на котором он сидел (Элли прикрутила табличку на спинку одного из стульев: «Его Королевская Задница была здесь». Рядом Марти нацарапал: «И она была прееееекрасна»).

Я не давала автографов и не фотографировалась, но это не мешало людям просить. Я работаю каждый день, пытаясь себя чем-то занять, но предпочитаю оставаться в задней части кафе. Подальше от жадных глаз и нескромных вопросов.

Бросаю посуду в раковину на кухне, потому как табличка «ИЩЕМ ПОСУДОМОЙКУ» все еще висит на переднем окне. Болтовня толпы снаружи настолько громкая, что я не слышу, как позади меня появляется человек. Не раньше, чем разворачиваюсь и врезаюсь ему в грудь. Логан держит меня за локоть.

– Простите меня, мисс Оливия.

Это ужасное, темное чувство сжимает мою грудь, потому что, глядя на его лицо, всплывают воспоминания, которые ранят меня.

– Почему ты здесь, Логан?

Он смущенно смотрит на меня.

– Сегодня моя смена. У Томми выходной.

– Нет. Нет, я имею в виду, почему вы все еще здесь?

От Николаса не было никаких вестей: ни звонка, ни сообщения. Я ожидала, что Логан и Томми отправятся обратно в Весско сразу же, как стало понятно, что я вернулась. Что было бы к лучшему.

Он сжимает губы, а в его глазах тлеет сочувствие.

– Принц Николас велел охранять ваш бизнес и присматривать за вашей сестрой. Пока я не получу новый приказ, это я и буду делать.

– Может… он забыл, что вы здесь?

Логан смеется.

– Он никогда не забывает о своих людях. Если Томми и я здесь, то только потому, что он этого хочет.

Я не знаю, что делать с этой информацией, подсказка ли это от Николаса или это не значит ничего. Но у меня нет времени что-то анализировать. Потому что секунду спустя голос моей сестры раздается с улицы:

– Все вон! Уходите! Время сиесты. Мы закрываемся на вторую половину дня. Эй, Марти, помоги, ладно?

Логан и я бросаемся из кухни. Элли держит дверь открытой и всех выгоняет, несмотря на протесты, а Марти направляет людей, как современный пастух.

– Деньги здесь бесполезны, – отказывает он парню, который предлагает несколько банкнот. – Приходите завтра.

– Что вы делаете? – спрашиваю я сквозь царящую какофонию.

Элли поднимает вверх палец, пока последний клиент не уходит. Закрывает дверь и опускает темно-зеленую табличку над окном.

– Скоро пресс-конференция. – Она подлетает к телевизору на стойке и включает его. – Я подумала, что ты захочешь уединения на время просмотра.

Мой желудок словно падал к ногам на протяжении последних нескольких месяцев, но сейчас он провалился в чертов Китай.

– Я не буду смотреть пресс-конференцию.

– Конечно, будешь, негативщица. – Она тянет меня за руку. – В отличие от тебя, я все еще надеюсь, что Его Сексуальность вытащит свою тупую голову из своей прекрасной задницы.

– Даже если он это сделает, плевать. Мы должны были провести вместе только одно лето. Все было обречено с самого начала.

Марти подходит ко мне сзади и сжимает плечи.

– Даже если это окажется правдой, по крайней мере, так ваши отношения будут завершенными.

Я ненавижу это слово. Завершение. Оно означает, что страхи – правдивы. Конец есть конец. Что все действительно закончено. Но это не утешает.

– Я не хочу смотреть.

Я не искала имя Николаса в интернете и не смотрела ни на одно его фото. Это было бы подобно нахождению у горячей печи со свежим ожогом – слишком больно.

Моя сестра складывает руки на груди.

– Лгунья.

Хорошо, она права. Дело в том, я не хочу хотеть смотреть. Не хочу скучать по нему. Не хочу нуждаться в нем. Не хочу тратить каждый момент каждого дня на попытки не плакать, потому что не представляю будущее без него.

Но… мы не всегда получаем то, что хотим. Большую часть времени этого не происходит. Как говорила моя мама, когда мы были маленькими? Ты получаешь то, что получаешь, но не расстраивайся. Поэтому я сажусь в кресло и впиваюсь ногтями в ладони, пока Элли переключает новостной канал, где будут транслировать пресс-конференцию, и увеличивает громкость.

Мне нужно точно знать, что между мной и Николасом все кончено.

Я не единственная, кто заплатил за это. Несмотря на то, как все это закончилось, я знаю Николаса и каждый дюйм его души. Я знаю, что его чувства ко мне были настоящими – каждое прикосновение, каждая улыбка.

Я представляла, как он будет сожалеть, когда узнает, что я не предавала его. И верю, что если бы он мог что-то изменить, то изменил бы. Уверена, что он хочет этого так сильно, как не хотел ничего в своей жизни.

Но мы не можем изменить того, кем являемся – ни королева, ни принц, ни девушка из Нью-Йорка.

Как он сказал мне однажды… королевская власть – это навсегда.

Оператор фокусирует камеру на пустом подиуме, где королевский герб выгравирован на блестящем дереве. Я не узнаю богато украшенный задний фон: два окна с тяжелой цветочной драпировкой, между которыми висит портрет родителей Николаса. Это не «Гатри-Хаус», скорее всего, это одна из комнат дворца или еще одной недвижимости, о которой он мне рассказывал, но не имел возможности показать.

За камерой слышится болтовня, вспышки фотокамер, а затем Николас поднимается по подиуму. Воздух покидает мои легкие болезненным махом, а комок в горле мешает сделать вдох.

Боже, какой же он красивый.

Но выглядит Николас ужасно.

Синий костюм прекрасно на нем сидит… эти широкие плечи, сильные руки, горячая, великолепная грудь. Но щеки впали, а под глазами круги.

Он выглядит… грустным.

И это опустошает меня. Потому что, несмотря на то, как это все закончилось, он заслуживает быть счастливым. Я очень сильно этого для него хочу.

Генри садится в кресло справа от Николаса, опустив голову на руку, опираясь локтем на стол. Он тоже выглядит уставшим. Там и Саймон на одном из стульев, и я вспоминаю о Франни.

Она, наверное, прозвала меня Сбежавшей Сучкой.

– Народ Весско, – начинает Николас, доставая стопку белых карточек из кармана, – мы через многое прошли вместе, вы и я. Вы отмечали день моего рождения вместе с моей семьей, – уголок его губ нервно поднимается, – говорят, что некоторые вечеринки были довольно шумные. Вы видели, как я делал первые шаги, как проходил мой первый день в школе, поездку на моем первом коне. Кстати, его звали Король.

Николас прочищает горло и опускает глаза, отчего его темные волосы спадают на лоб.

– Вы скорбели вместе с Генри и мной, когда мы потеряли родителей. Наша боль стала вашей. Вы учили нас, утешали нас, держали в своих объятиях, будто мы были вашими детьми, что действительно так. Вы видели, как я окончил университет, проходил военную службу. Я стремился сделать все, чтобы вы мной гордились. Чтобы стать мужчиной, лидером и принцем, которого вы заслуживаете.

На мгновение он смотрит на карточки в своих руках, и тяжело сглатывает.

– Мама о многом мечтала, как и все матери для своих детей. Она хотела, чтобы наша жизнь была наполнена смыслом, достижениями… и любовью. Любовь моих родителей была настоящим чудом, вы все видели это. Они были предназначены друг для друга. И вы, как и моя бабушка, Ее Величество Королева, ждали не особо терпеливо, – Николас дарит скромную улыбку, и в толпе слышится эхо хихиканья, – что я найду такую любовь.

Кажется, что его сейчас стошнит. Он сжимает челюсть, будто пытается удержать слова. Затем он смотрит в камеру и хмурит брови.

– Сегодня дни ваших ожиданий подойдут к концу. Я расскажу вам о монархии, о моем будущем с женщиной, на которой женюсь.

Я прикусываю щеку изнутри. Я не могу это сделать… Боже, с чего я взяла, что смогу это посмотреть?

– Она хотела бы быть здесь со мной сегодня, но… обстоятельства… сложились так, что это невозможно. – Он проводит рукой по своим темным волосам, потирает затылок, таращась на карточки в руках.

– Итак, я объявляю, что я… что я… – Он запинается, а я теряю возможность дышать.

Он не двигается несколько секунд, не говоря ни слова.

А после… смеется. Резкий и горький звук раздается, пока он сжимает свой нос и качает головой.

– Я – лошадиная задница.

Элли подпрыгивает со своего кресла.

– Я знала! Это же как в Джерри Магуайере! Он – Джерри Магуайер, а ты – его вторая половина!

Потом он продолжает.

– У меня появилось то, что было у моих родителей, – яростно говорит Николас, хватаясь за край трибуны. – Я держал это в своих руках. Любовь женщины, которая не родилась в королевской семье, но которая благородней, чем кто-либо, кого я знал. Знакомство с ней… многое изменило. А любовь к ней… вернула меня к жизни.

По толпе раскатывается волна шепотков, и Николас хмурится.

– Но я предал ее. Я усомнился в ее любви и честности. И мне жаль… – Он смотрит в камеру; зеленые глаза светятся, будто бы он смотрит прямо на меня. – Мне так чертовски жаль.

Через мгновение он поднимает глаза к толпе. Его голос становится резче, категоричнее с каждым словом.

– Но я больше не предам ее. Я не откажусь от мечты моей матери, я больше не буду игнорировать плач моей души. – Он качает головой. – Ни ради страны, ни ради короны.

Он делает паузу и скользит языком по своим губам.

– Сегодня я должен был назвать вам имя женщины, которая однажды станет королевой. Но я не могу этого сделать. Потому что я облажался, – хмыкает он. – По-королевски.

Затем он наклоняется вперед.

– Вот что я скажу вам сегодня: я женюсь на Оливии Хэммонд или вообще никогда не женюсь.

И толпа сходит с ума.

Матерь божья.

– Матерь божья! – кричит Элли.

А Марти задыхается.

– Ты будешь королевой, Лив! Как Бьенсе! – он машет руками перед своими глазами. – Я могу заплакать.

Только… я не буду. Я не могу.

– Он не может этого сделать. – Я поворачиваюсь к Логану. – Он может это сделать?

Логан тревожно сжимает губы. Затем переводит взгляд на меня и качает головой.

Один из репортеров поднимается; его затылок появляется в углу экрана. Он выкрикивает сквозь весь этот шум свой вопрос:

– Принц Николас! Закон гласит, что наследный принц может жениться на женщине благородного происхождения или на простолюдинке, но гражданке Весско. Оливия Хэммонд таковой не является.

Я смотрю на телевизор, парализованная сотней эмоций.

Толпа стихает в ожидании ответа Николаса.

– Нет, не является, – мягко отвечает он, смотря вниз.

Затем он расправляет свои плечи и поднимает голову.

– Что ж, сегодня я, Николас Артур Фредерик Эдвард, отрекаюсь от всех прав на трон Весско. С этого момента мой брат, Его Королевское Высочество Генри Джон Эдгар Томас, становится принцем Пембрук.

Толпа ревет, как бразильские футбольные болельщики после гола.

Генри просыпается и поднимает свою голову. Моргает.

– Подождите. Что?

Николас похлопывает его по плечу и широко улыбается.

– Это теперь твое, Генри. Ты справишься, я знаю.

Николас поднимает свои руки вверх.

– Больше никаких вопросов, мне нужно многое сделать. Спасибо за ваше время. – Он поворачивается, чтобы уйти, но затем передумывает и возвращается на подиум. – И еще. – Николас смотрит в камеру, и мне кажется, что он словно прикасается к моей коже. – Ты просила предупредить тебя, Оливия. Я иду за тобой, любимая.

И этот сукин подмигивает.

Он исчезает с экрана, поток репортеров следует за ним.

В кофейне царит тишина, за исключением обалдевшего ведущего новостей. Марти выходит наружу, набирает номер телефона своего нового парня и обсуждает с ним лучший романтический жест всех времен. Элли валяется на полу. Думаю, она где-то между «Артуром» и «Эдгаром» потеряла сознание. Я медленно поворачиваюсь к Логану.

– Это только что произошло?

Логан кивает.

– Это случилось, девочка.

– Я не могу поверить… Что он натворил?

– Николас отрекся от короны ради тебя. – Его темные глаза дьявольски горят. – Всегда знал, что он умный парень.

Требуется минута, чтобы все это постичь. Повторение про себя, кажется, помогает.

– Он приедет.

– Так он сказал, – соглашается Логан.

– Он приедет сюда… за мной.

– И эту часть я тоже слышал.

Так много нужно сделать… но… необходимо расставить приоритеты.

– Он приедет сюда за мной, а я не брила ноги три дня!

Я тащу свою задницу к лестнице, сбивая один из столов.

Позади себя я слышу бормотание Логана:

– Американские женщины сумасшедшие. – Затем он обращается к Элли: – Поднимайся, опоссум.

26

Николас

Выбраться из резиденции – настоящее шоу из дерьма. Охрана с трудом сдерживает публику и прессу. Меня хватают, жмут руку, пытаются обнять и поцеловать, кто-то выкрикивает поздравления, кто-то проклинает, кто-то задает вопросы или все одновременно.

Мир сошел с ума.

Но я не могу вспомнить, чтобы когда-нибудь чувствовал себя таким счастливым.

Таким чертовски свободным.

Мне море по колено. Я мог бы перелететь горы, если придется. Потому что каждый шаг приближает меня к дому. К Оливии. Я практически чувствую ее вкус на языке, и я клянусь, с каждым вдохом я ощущаю запах роз и жасмина.

На тротуаре рядом с моей машиной водитель хватает меня за плечо и кричит на ухо:

– Королева приказала привезти вас во дворец!

Я киваю. Затем сбрасываю его руку, выбиваю тем самым ключи и ловлю их.

– Тогда лучше я сам поведу. Так вы не нарушите ее приказ.

Он заикается.

– Сэр, пожалуйста… Королева…

– Переживет. Мы едем в аэропорт. Позвони туда заранее, я хочу, чтобы самолет был готов к взлету, как только я там окажусь.

Я залезаю в машину. Дверь все еще открыта, когда горстка охранников – и Саймон – собираются вокруг.

– Аэропорт будет окружен, Ваша Светлость, – утверждает один из охранников.

– Тогда вам, ребята, следует поехать со мной. Мне понадобится ваша помощь, чтобы добраться до взлетно-посадочной полосы.

Другой парень пытается меня переубедить:

– Сэр, вы не можете просто…

– Могу, – смеюсь я, чувствуя себя безумным. – Разве это не чертовски грандиозно?

Как только я завожу автомобиль, они перестают спорить и запрыгивают в машину. Саймон садится рядом со мной на переднее сиденье.

– Где Генри? Мы потеряли Генри?

– С ним все в порядке, – уверяет меня Саймон. – Его забрасывают вопросами, но парни прикрывают.

Я пробираюсь сквозь море людей на авто и до упора выжимаю педаль, как только мы выезжаем на трассу. Потребность выполнить свой план подталкивает меня в спину, как порыв ветра, потому что я не могу дождаться встречи с Оливией. Обнять ее и целовать до тех пор, пока она не сможет стоять на ногах. Чтобы все снова стало хорошо.

Начать новую, другую жизнь.

Жизнь с ней.

Ближе к аэропорту я сигналю машине перед нами, водитель которой думает, что выехал на воскресную прогулку. Мобильный вибрировал в моем кармане двенадцать раз. Мне не нужно смотреть, чтобы узнать, кто звонит. Я отдаю его Саймону.

– Сохрани его для меня, пока я не вернусь, хорошо?

С понимающей улыбкой он спрашивает:

– Когда вернешься?

Я снова смеюсь.

– Не знаю.

И это прекрасно.

– Тебе стоит взять мой самолет, – предлагает Саймон. – Ее Величество точно в ярости. Если ты угонишь Royal I, она может отправить за тобой ВВС.

Хорошо иметь друзей. А друзей с собственными самолетами – еще лучше.

Когда мы подъезжаем к аэропорту, Франни звонит Саймону. Спустя минуту он ставит ее на громкую связь.

– Николас.

– Да, Франни?

– Я никогда не была так взволнована от доказательства своей неправоты. После случившегося, я понимаю, что ты не идиот.

– Эм… спасибо?

– Обязательно передай Оливии, что я прозвала ее Сбежавшей Сучкой, но уже простила. И вы двое должны прийти к нам на ужин, когда вернетесь, хорошо?

– Можешь на это рассчитывать.

Час спустя я был в воздухе на пути в Нью-Йорк.

* * *

Улицы перед «Амелией» пусты. Воздух устрашающе тих, прямо как перед сюрпризом на день рождения. Я подхожу к двери. Тень падает на большое окно, а внутри темно.

Может, Оливия не видела пресс-конференцию? Желудок начинает крутить, потому что Оливии может и не быть здесь. Возможно, она… уехала. Уехала с кем-то. С мужчиной, который помог ей не утонуть в печали и забыть боль, которую я ей причинил.

От этих мыслей я толкаю дверь в кафе с большей силой, чем хотел, поэтому спотыкаться о порог. Внутри тусклый свет, но не темно. Освещает интерьер одна-единственная свеча, которая стоит на столе… за которым сидит Оливия.

И все мое существо выдыхает с облегчением.

Несколько минут я просто смотрю на нее возле свечи. Как отблески пламени танцуют на ее безупречной, бледной коже, подчеркивая контур лица в виде сердца, ее высокие скулы, полные розовые губы, которые меня сразу очаровали, и светло-голубые глаза, похитившие мою душу.

Она тоже за мной наблюдает, неподвижно и молчаливо. Ее щеки вспыхивают, отчего я задаюсь вопросом, что за грязные мысли вертятся в ее голове. Дверь за мной медленно закрывается, когда я прохожу в зал.

– Вечер сегодня тихий, – говорю я. Потому что эти слова произнести легче, в отличие от опоздавших признаний и извинений.

Оливия моргает. Будто только что поняла, что я действительно здесь, что я не плод ее воображения.

– Логан сработался с полицией Нью-Йорка. Они оцепили три квартала по периметру кафе.

Я киваю, не отрывая от нее глаз. Вполне возможно, что я никогда их не закрою. Сон переоценивают.

– Оу… это объясняет заграждение.

– Ага.

Я медленно подбираюсь поближе к ней.

– Я скучал по тебе.

Легкий кивок – единственный ответ, который я получаю.

Я потираю затылок.

– Ты… ты смотрела пресс-конференцию?

Выражение лица Оливии меняется: уголки рта дрожат, а взгляд теплеет.

– Да.

Я делаю еще один шаг, медленно, едва сдерживаясь от порыва схватить ее и заняться с ней любовью напротив стены, на полу и на каждом столе в зале.

Но прежде чем мы сделаем это, мне нужно многое сказать. Сказать то, что она заслуживает услышать.

Мой голос похож на хриплый шепот:

– Оливия, о том… что я сказал… в ту ночь, когда ты уехала. Я…

– Прощен. – Слезы появляются на ее глазах. – Ты полностью прощен. Ты сразил меня «лошадиной задницей».

И она бросается в мои объятия.

Я зарываюсь лицом в изгиб ее шеи, вдыхая сладкий аромат кожи – мед, розы и она. Мои губы скользят по ее подбородку, находят рот, и я чувствую влагу от слез на своих щеках. И тогда наши рты начинаются двигаться вместе, углубляясь в поцелуй. Это не сладкое воссоединение из книжек. Это грубая, отчаянная и чистая потребность любить. Возможность потерять Оливию сделала меня грубее, чем следовало. Я зарываюсь руками в ее волосы, обнимаю ее спину, притягивая как можно ближе, чтобы чувствовать каждый вдох, который проходит через нее.

И я не одинок в этом. Она стонет, я чувствую это на своем языке. Она дергает мои волосы, сцепляет ноги вокруг моей талии и прижимается ко мне. Словно не хочет отпускать.

Все это прекрасно и правильно.

Спустя какое-то время страсть отступает, поцелуи замедляются. Мы просто наслаждаемся этим моментом. Я чувствую, как мягкие руки Оливии нежно поглаживают мое лицо, а ее лоб прижимается к моему. Мы смотрим в глаза друг друга, дыша одним воздухом.

– Я люблю тебя, – шепчет она дрожащим голосом. Еще больше слез скатываются по ее щекам. – Я так сильно тебя люблю. Я не могу… не могу поверить, что ты от всего отказался. Как ты мог это сделать?

Она плачет сильнее, и я понимаю, что ей меня жаль. Она почему-то думает, что я что-то потерял.

Я ставлю ее на ноги, убираю назад волосы и вытираю слезы с лица.

– Это была самая легкая вещь, которую я когда-либо делал. Когда я стоял там перед камерами, вся моя жизнь будто пронеслась перед глазами. Я видел все эти годы, и ни один из них ни хрена не стоил. Потому что тебя не было рядом. Я люблю тебя, Оливия. Мне не нужно мое королевство, если ты со мной, потому что у меня уже есть целый мир.

– Как красиво, – всхлипывает она. – А еще очень сентиментально.

И вот… вот она – та потрясающая улыбка, которая бьет меня прямо в сердце.

И по моему члену.

Оливия упирается головой в мою грудь, обнимая меня за талию. Мы просто стоим так несколько минут.

После чего Оливия спрашивает:

– Что теперь будет?

Я целую ее в макушку и отклоняюсь назад.

– Ну… у меня нет работы. – Я бреду назад и хватаю табличку «ИЩЕМ ПОСУДОМОЙКУ» с окна. – Поэтому я надеялся, что позиция посудомойки все еще вакантна.

Глаза Оливии радостно сверкают – одно из самых великолепных зрелищ, которые я видел.

– Ты вообще когда-нибудь мыл посуду?

– Никогда. – Я целую ее в губы. – Но жажду научиться.

– А что насчет нас? Что происходит с нами?

– Мы можем делать все, что захотим. Каждый день будущего принадлежит нам.

Я сажусь на стул и притягивая ее на свои колени. Она играет с волосами на моем затылке, обдумывая это.

– Я хочу пойти с тобой в кино. И в парк. Даже если охрана будет следовать за нами по пятам. И хочу валяться на кровати целый день с едой навынос.

– И ходить по квартире голыми, – добавляю я.

Оливия кивает.

– Все обычные вещи, которые делают парочки, когда встречаются.

– Это было бы для нас интересной сменой обстановки.

Оливия начинает массировать пальцами мою шею. Это потрясающе.

– Так мы будем продвигаться… медленно?

Я притягиваю ее ближе и шепчу, прежде чем поцеловать:

– Звучит идеально. Мне нравится, когда медленно. И тебе понравится мой темп… медленный.

Эпилог

Николас

Восемь месяцев спустя

Медленно не получилось…

– Я объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Мне не нужно повторять дважды.

Я поднимаю прозрачную вуаль с кружевной отделкой, обхватываю прекрасное лицо ладонями и прижимаю свои губы к ее губам. С благоговением.

А потом целую ее крепче. Как голодный. Оливия хихикает. Генри неуместно свистит рядом, а Саймон кашлем пытается прикрыть его. Затем звенят церковные колокола, гости встают, и я провожу леди Оливию по проходу. Ее кружевное платье без бретелек облегает тонкую талию, а длинный шлейф занимает почти весь проход. Его несут с полдюжины маленьких девочек-цветочниц.

Снаружи толпа ликует, размахивая шелковыми флагами, белыми цветами и баннерами. Солнце светит, небо голубое и голуби летают вокруг. Идеальнее быть просто не может.

Я веду Оливию по серым каменным ступеням к открытой, отделанной золотом карете с лошадьми. В наше время мы используем их только в действительно особые дни. После того как она и ее гигантский шлейф устраиваются в карете, мы направляемся по улицам, празднуя вместе со страной.

И в этот раз я не возражаю против камер. Вообще.

В итоге мы въезжаем через ворота дворца, и я помогаю Оливии спуститься вниз. Двадцать пехотинцев в парадной военной форме окружают нас. Мечи словно поют в воздухе, когда они обнажают и поднимают их, формируя серебряный мост, который светится в солнечных лучах. Через него нам предстоит пройти в золотой бальный зал, где, надеюсь, мы сможем поесть и попить чего-нибудь, прежде чем оба умрем.

После этого мы выйдем на главный балкон дворца, где королева официально представит нас стране с нашими новыми титулами.

С этого момента начнется довольно много чего нового, если все пройдет хорошо.

Моя бабушка не ошибается, когда дело касается волшебной королевской свадьбы. Вот почему она даже не сопротивлялась, когда мы с Оливией сообщили ей три месяца назад, что собираемся пожениться. Она только попросила взять на себя все приготовления. Учитывая, что мы даже не были уверены, смогут ли нам дать разрешение в мэрии за такое короткое время, мы передали бразды правления старушке. И она подошла к этому основательно.

Уинстон выяснил, что Люси слила историю в Daily Star. Таким образом она решила отомстить мне за то, что оставил ее в юности.

Но с тех пор в прессе было достаточно позитивных статей о королевской семье, все-таки кому бы не понравилась я-отказался-от-трона-ради-любви история? Вот всем и понравилась. Люди обожают Оливию – не так сильно, как я, потому что это просто невозможно, но близко.

Оливия, ее отец и я превратили «Амелию» в некоммерческую организацию в Штатах. Нашим лозунгом стало «Плати столько, сколько можешь». Теперь каждый мог прийти, посидеть за столиком и насладится хорошей едой. Счет можно оплатить или отработать… или ничего из этого. Мы открыли второй ресторан в Бронксе и планируем открыть еще два в следующем году.

Поскольку народ был твердо предан королевской семье, а средства массовой информации на этот раз находились на нашей стороне, парламент Весско подчинился и принял закон, над которым работали мы с бабушкой. Проблема с безработицей постепенно решается.

Это осчастливило всех.

Ну… Почти всех.

Я замечаю своего брата в углу, одинокого и угрюмого. Именно таким он ходит последние дни. Но это не слишком меня беспокоит.

– Хорошо, – объявляет Оливия, передавая мне бокал шампанского. – Прежде чем мы выйдем на балкон, я попытаюсь воспользоваться уборной.

Мы оба переводим взгляд на километры ткани, из которой состоит ее платье.

– Тебе нужна помощь? – спрашиваю я.

– Нет, подружки невесты позаботятся об этом. Женская интуиция подскажет, как справляться с такими вещами. Хотя, кроме Франни, я впервые встретилась со всеми этими дамами. А сейчас я пойду писать перед ними. – Она поднимается и целует меня в губы. – Выходить за тебя замуж странно.

– Зато со мной никогда не будет скучно. – И я шлепаю ее по попке.

По дороге Оливия проходит мимо отца, который разговаривает с Саймоном. Эрик Хэммонд не фанат смокингов, могу сказать это по тому, как он поворачивает шею и оттягивает ворот. Но строгий дресс-код не затмевает гордость и любовь в его глазах, когда он смотрит на свою дочь. Марти, напротив, словно рожден для серебристо-серого смокинга. Оливия проходит мимо, улыбаясь и поднимая вверх большие пальцы. Он подмигивает ей, а потом возвращается к флирту с Кристофером, секретарем моей бабушки. И тот бесстыдно отвечает взаимностью. Думаю, что наконец перестану играть главную роль в фантазиях Марти.

Пока Оливия занимается своими делами, я подхожу к брату и прислоняюсь к стене рядом с ним, скрестив руки.

– Поздравляю, – дуясь, говорит он. – Ублюдок.

– Спасибо.

– Олив выглядит великолепно. Придурок.

– Да. Я передам ей.

– Я действительно счастлив за тебя. Идиот.

Я смеюсь.

– Все будет хорошо, Генри.

Он пьет из своей фляжки и вздрагивает, когда глотает.

– Легко тебе говорить. Болван.

Я сжимаю его плечо.

– Ты когда-нибудь простишь меня?

Он пожимает плечами.

– Возможно. В конечном итоге. Конечно, прощу. Когда протрезвею.

– Есть идеи, когда это может произойти?

– Генри, вот ты где! – бабушка кудахчет из противоположной комнаты. – Мы должны поговорить о памятке, которую я послала тебе…

Генри поднимает свою фляжку и качает головой.

– Не сегодня.

Элли Хэммонд перехватывает нашу бабушку до того, как она добирается до нас, блокируя ей путь. Она пытается выполнить полный реверанс, но подол ее платья попадает под каблук туфель, и она чуть не падает плашмя. Королева пытается отойти назад, но Элли хватается за нее, оборачивая руки вокруг талии Ее Величества, как маленький ленивец цепляется за свою маму.

Кристофер вскакивает и пытается оттащить Элли.

– Мисс Хэммонд, пожалуйста! Мы не хватаем королеву, этого нет в протоколе.

Ему удается спасти королеву от нападения. Элли отходит назад, поправляя свои волосы, а затем сгибает колени в быстром, коротком реверансе и приносит свои извинения.

С акцентом.

– Прошу прощения, мэм.

О Боже.

– Мы не были официально представлены. Я Элли. Сестра Оливии.

Моя бабушка смотрит на Элли свысока.

– Да, дитя, я знаю, кто ты.

Моя новая свояченица в восторге, что ее узнали.

– И я просто… ну… я хотела поблагодарить вас за платье. – Она разглаживает руками шелк цвета шампанского. – Оливия сказала, что вы заплатили за него, и оно, наверное, влетело вам в копеечку!

– В самом деле.

Элли берет в ладони свою грудь и сжимает.

– И оно делает мои сиськи великолепными!

Королева поворачивается, пытаясь уйти.

– Кристофер, принеси мне выпить.

Элли болтает руками, подбирая еще больше слов.

– И я просто… я имею в виду, я очень…

И она снова хватается за мою бабушку. Обвивает руками ее плечи, этакая миниатюрная версия медвежьих объятий. Объятия детеныша.

– Я просто не могу поверить, что мы родственники!

Лицо бабушки принимает особое выражение.

– Я тоже.

* * *

На балконе гремят трубы, перекрывая крики толпы, называют каждого члена нашей свадебной вечеринки, а затем и королеву. Мы с Оливией единственные, кто остался. Бриджит суетится вокруг нас, проводя последние проверки.

– Помады на губах нет, вуаль ровная, сомкните пальцы вместе, когда будете махать, да, да… – Она убирает мои волосы со лба и пытается брызнуть лаком для волос.

Я отдергиваю голову назад со свирепым взглядом, и она тушуется.

Оливия хихикает. И секунду спустя я тоже смеюсь.

– Готова, любимая?

– Насколько вообще возможно.

Ее рука в перчатке скользит в мою, когда объявляют наши имена.

– Принц Николас и принцесса Оливия, герцог и герцогиня Фаирстон!

Мы выходим на балкон, когда двадцать тысяч лепестков белых роз падают с неба. Люди аплодируют и кричат, снимают видео и фотографируют. Вокруг словно разлита радость и волшебство. Мы немного машем и улыбаемся, а затем я наклоняю голову и нежно целую Оливию, обнимая ее.

– Не думаю, что когда-нибудь привыкну.

– Ты имеешь в виду подобный размах?

Она качает головой; в ее глазах обожание.

– Нет.

– Быть принцессой и герцогиней?

– Нет.

– Тогда что?

Она протягивает руку и наклоняется ближе.

– Быть твоей женой.

Я чувствую, что мое сердце слишком большое для груди. Я глажу ее по щеке, потому что Оливия такая красивая… и потому что она – моя.

После я шепчу:

– Ну, тебе лучше привыкнуть. Мы королевская семья. Это значит… мы вместе навсегда.

Примечания

1

Дословно – маленький член. – Здесь и далее примеч. ред.

2

X-Фактор – формат телевизионных конкурсов талантов, созданный британским продюсером Саймоном Коуэллом.

3

D – имеется в виду размер груди.

4

Консильери – в мафии советник семьи, человек, которому дон может доверять и к советам, которого прислушивается.

5

Heinz-57 – сленг: беспородная собака (дворняга).

6

Хибати – национальное блюдо в Японии, также название японского гриля.

7

Мой дом – ваш дом (исп.).

8

Jeopardy! – телевизионная игра-викторина, популярная во многих странах мира.

9

Национальное Почетное Общество является общенациональной организацией в США и прилегающих территорий, состоит из лучших учеников старших школ.

10

Danish (Danish pastry) – выпечка с начинкой из сыра, чернослива, миндальной пасты, конфитюра и т. п. Популярный завтрак, особенно на Восточном побережье. Хотя плюшки могут и иметь «датские корни», их часто ассоциируют с нью-йоркскими еврейскими деликатесами. В Калифорнии из-за их формы плюшки называют иногда «улитками».

11

Ruthette – прозвище дано в честь известного американского бейсболиста-рекордсмена Джорджа Хермана «Бейб» Рута младшего.

12

Созвучно с английским словом «live», которое переводится как «жить».

13

Video Hits One – музыкальный телеканал.

14

Я́нки (англ. yankee) – прозвище жителей Новой Англии; позднее северных штатов, в более широком смысле – жителей США в целом.

15

Уумпа-Луумпа – герои книги Роальда Даля «Чарли и Шоколадная фабрика». Они работают на фабрике, маленькие человечки ростом не выше колена.

16

Крысолов из Гамельна – гамельский дудочник – персонаж средневековой немецкой легенды. Согласно ей, музыкант, обманутый магистратом города Гамельна, отказавшимся выплатить вознаграждение за избавление города от крыс, c помощью колдовства увел за собой городских детей, сгинувших затем безвозвратно.

17

Нелли Олесон – персонаж сериала «Маленький домок в прериях», роль которой исполнила Элисон Арнгрим.

18

Венди – главный женский персонаж повести Джеймса Барри «Питер и Венди», более известной, как «Питер Пен».

19

Принц Чарминг – или Прекрасный принц, персонаж мультфильма «Золушка».

20

Путь позора (Walk of Shame) – устало тащиться наутро после бурной ночи, во вчерашней несвежей одежде.

21

Кикер – позиция в американском футболе. Кикеры играют важную роль в наборе очков. За удачное пробитие филд гола дают три очка, за удачное пробитие одноочковой реализации дают одно очко, пробитие реализации происходит после тачдауна.

22

Болван, тупица

Content

Эмма Чейз
Принц Николас

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Эпилог

Примечания