Мария Энгстранд

Код Ореста

Папе на небе,

маме на земле,

Эмме и Элин,

которые всегда в моем сердце

1

Первая встреча с Орестом стала сплошным разочарованием.

Он вошел в класс, не постучавшись, и оказался прямо перед экраном, на котором учительница показывала изображения древнегреческих воинов. На мгновение они слились – Орест и греческий воин, похожий на живую тень с копьем и щитом. Сердце у меня забилось чаще.

Но потом учительница включила верхний свет, тень исчезла, и посередине класса остался один Орест. Никакого копья у него не было. Щита тоже. Зато был коричневый портфель в руках. Мы в шестом классе! Можете мне поверить: никто не ходит с портфелем.

Все, кто воспользовался случаем подремать, пока свет выключили и шторы задернули, теперь оживились: это что еще за птица?

Но дело не только в портфеле. Вдобавок он пришел в рубашке. Не в помятой, небрежно накинутой – это еще как-то прокатило бы, нет! На парне была отутюженная, белая, скучная рубашка. Все пуговицы застегнуты – до самого верха. И заправлена она в брюки с поясом – не джинсы. Приглаженные темные волосы. Серьезное лицо. Он выглядел как взрослый.

Вы, наверное, подумали, что я много внимания уделяю одежде? Ничего подобного. Просто я очень долго ждала появления Ореста. И думала, что он будет не такой, как все, – хотя и совсем в другом смысле.

В рюкзаке у меня лежало письмо, предназначенное Оресту. Старое письмо в потрепанном конверте. Больше ста дней я лгала и скрывалась, чтобы сохранить его в тайне. Всё началось со ссоры между мной и мамой, продолжавшейся очень-очень долго – я опасалась, что она затянется, как Война из-за виолончели и Инцидент с интернетом (наши Самые Большие Ссоры). Короче: это письмо мне дорого обошлось.

И я знала, что передо мной Орест, хотя никогда раньше с ним не встречалась. Неужели всё это правда? Возможно ли, что такое удивительное, загадочное и потрясающее послание предназначено ему – мальчику с портфелем?

* * *

А пока он стоял перед классом с непроницаемым лицом, кратко отвечая на вопросы учительницы.

– Так это ты – Орест Нильссон?

– Да.

– И ты с сегодняшнего дня будешь учиться в нашем классе?

– Да.

– Добро пожаловать, надеюсь, тебе у нас понравится. Ты…

– Спасибо.

Учительница открыла было рот, чтобы еще что- нибудь спросить, но тут Орест повернулся к ней спиной и пошел между рядов. Просто взял, развернулся и направился к пустой парте в самом конце класса. Все обернулись ему вслед. Лицо у него было почти белое – бледное зимнее лицо, хотя уже наступил май. От этого его глаза казались неестественно черными. Впрочем, он смотрел прямо перед собой, словно не замечал нас.

Весь класс буквально разинул рты. Само собой, случается, что ученик игнорирует учителя, но всё же не в первый день пребывания в новой школе. Стояла такая тишина, что был слышен малейший звук.

С легким стуком поставив портфель на парту, Орест достал клетчатый блокнот и синюю ручку. Беззвучно выдвинул стул, открыл блокнот и щелкнул ручкой. Затем, поднеся ее к бумаге и сидя неподвижно, уставился на учительницу.

Учительница в ответ уставилась на него, впрочем, как и все остальные. По-прежнему стояла полная тишина.

– Ну что ж, тогда давайте продолжим, – нашлась она после краткой неловкой паузы. – Античные художники…

Орест начал конспектировать. А я была готова разреветься от разочарования.

Не стану притворяться, что мне неизвестно, что написано в том письме. Конечно же, я открыла его, хотя оно адресовано не мне. Но я получила его сто дней назад. Сто дней! Кто в состоянии так долго держать у себя загадочное письмо и не распечатать его?

Поэтому я знала, что в конверте два тонких листа пожелтевшей бумаги, плотно исписанные мелким почерком. Однако напрасно я его распечатала – только измучилась потом угрызениями совести. А толку? Текст письма оказался совершенно, абсолютно, категорически непонятен!

Единственное, что мне оставалось, – это ждать, пока пройдут сто дней и появится настоящий владелец письма, чтобы я наконец узнала, что всё это означает. Я представляла себе этого человека совершенно особенным. Мне казалось, он всё изменит.

В тот первый день в школе я вообще не разговаривала с Орестом. У меня возник план – отдать ему письмо по дороге домой, потому что жили мы неподалеку друг от друга. Но я так и не увидела его ни на велосипедной дорожке, ни на лесной тропинке.

На второй день я подготовилась получше. Начала следить за ним еще в классе, шла по пятам через школьный двор, а затем по велосипедной дорожке. Перед глазами у меня маячили его спина в куртке, брюки от костюма и портфель. Казалось, он не замечает, что дубравница[1] уже выглянула из-под снега в дубовой роще рядом с дорожкой и на лугу, где летом паслись лошади, а трава наконец-то начала пробиваться, – он смотрел только перед собой, как занятой взрослый, который куда-то торопится.

Я догнала его, когда мы свернули на лесную тропинку, которая идет через дубовую рощу и огибает наши дома с задней стороны – сначала дом Ореста, потом мой.

– Орест! – окликнула я его. – Подожди!

Он остановился, но ничего не сказал. И вовсе не удивился. Словно всё время знал, что я иду за ним.

– Мы с тобой соседи, – сказала я. – Вернее, ну почти соседи… Меня зовут Малин.

Орест по-прежнему не отвечал. Он просто смотрел на меня с непроницаемым видом. Весенние лучи падали на его лицо – почти такое же белое, как цветки дубравницы вокруг.

– Здорово, что ты переехал сюда, – проговорила я, хотя в тот момент мне совсем так не казалось. – У меня для тебя кое-что есть.

Я сняла со спины рюкзак и достала письмо. Оно у меня там немного помялось.

– Вот, держи.

Орест по-прежнему не шевелился. Он просто стоял, словно окаменев. Будто меня и вовсе не существует. Столько времени его ждала, а он словно в упор меня не замечает! Но я обязательно должна отдать ему письмо!

– Ну возьми же его! – прошипела я. Схватила холодную, неподатливую руку Ореста и вложила в нее письмо, выпалив на одном дыхании всю историю о том, как я получила письмо и ждала целых сто дней.

Когда я рассказала о задании, которое мне дали, Орест вырвал у меня руку и попятился. Глаза его потемнели.

Холодный весенний ветер пролетел между нами, и я поежилась.

– Ты что, совсем спятила? – прошипел Орест. Он так крепко сжал письмо в кулаке, что оно смялось в гармошку.

– Осторожно! – крикнула я. Но вместо того чтобы прислушаться к моим словам, он разорвал конверт пополам. Прекрасное старинное письмо, которое я так берегла, – а он уничтожил его, словно какой-то рекламный мусор! Казалось, это мое сердце разорвали на клочки.

– Не-е-ет! – закричала я, но он рвал письмо на мелкие части. Сотни белых кусочков, тонких, как лепестки цветка, закружились в воздухе.

Я упала на колени, попыталась их собрать, но ледяной ветер больно хлестнул меня по глазам и вырвал клочки из рук. Теперь я никогда не узнаю, что было в письме! Когда я подняла глаза, Ореста уже не было.

* * *

Вернувшись домой, я бросилась на кровать, изо всех сил стараясь не плакать.

Других детей здесь нет – в шести домах в глухом переулке между дубовой рощей и улицей Альмекэррсвеген. Одни пенсионеры. Я так надеялась, что сюда кто-нибудь приедет – лучше всего девчонка моего возраста. Может быть, даже со старшей сестрой. Мы подружимся – и иногда будем сидеть в комнате ее старшей сестры и слушать музыку.

Но Орест – не девчонка, и старшей сестры у него нет. И в этом он, конечно, не виноват. Но как жаль, что он оказался таким непроходимым тупицей.

2

Однако настала пора рассказать, откуда у меня в рюкзаке взялось старинное письмо, которое я бережно хранила сто дней и вручила Оресту – так легко разорвавшему его на мелкие кусочки.

Всё началось зимним вечером, когда мама взялась печь сахарное печенье и обнаружила, что самого главного не хватает.

– Сбегаешь к соседям одолжить сахару? – попросила она. И вот я выскочила из дома без куртки, с кружкой в руке.

На улице было холодно и снежно. Небо казалось черным, но ясным и звездным – настолько, что захватывает дух от величия всего и собственной ничтожности, хотя всего лишь стоишь на крыльце своего дома.

Сначала я собиралась сбегать к Ларссонам, потому что они живут к нам ближе всего, но у них было темно, так что я перешла дорогу и направилась к Росенам. Дорожку к дому они почистили от снега, но на вид она всё равно оставалась скользкой и казалась длинней обычного, а высокие кусты заслоняли собой свет фонарей с улицы. На столбе прямо возле дома висела лампа, но Росены ее, как обычно, не зажгли. Однако в их окнах, по крайней мере, горел свет, и я пошлепала туда в темноте, не видя собственных ног.

Дверь мне открыла Инга. Она насыпала мне полную чашку сахара и задала всего-навсего четыре вопроса:

– Ага, стало быть, вы что-то печете так поздно вечером? (Вроде бы очевидно.)

– Тебе не холодно? (Холодно.)

– Что же мама не сказала тебе, чтобы ты надела куртку? (Не успела.)

– Папа уже вернулся? (Нет.)

Когда Инга закончила меня допрашивать, я осторожно начала спускаться обратно на дорогу. Это оказалось куда сложнее, поскольку теперь мне надо было ровно держать кружку, до краев заполненную сахаром. В окне нашего дома по другую сторону улицы я видела маму, которая возилась с тестом. Окно манило теплом и светом среди холодных блесток зимней ночи.

Пройти в темноте всего несколько шагов, миновать засыпанные снегом кусты – и я снова окажусь на освещенной улице. Но тут он выскочил из кустов рядом с почтовым ящиком Росенов. Я так испугалась, что рассыпала половину сахара.

Он был высокий и тощий, в просторном старинном пальто и гигантской меховой шапке. В темноте я не смогла разглядеть лицо, но мне показалось, что он усатый.

– Подожди! – окликнул он меня. – Стой! Подожди! Не бойся!

Не бойся? Сердце отчаянно колотилось в груди, и я только не могла решить, что лучше – бежать назад в надежде, что Инга откроет дверь, или нестись прямо к маме.

– Это важно, – продолжил он. – На карту поставлено будущее! На карту поставлено всё… жизнь! Ты должна меня выслушать!

Он положил мне на локоть свою тяжелую руку. Я замерла, превратившись в ледяной столб.

– Прости, – проговорил он и убрал руку. – Не хотел тебя пугать, но… это очень важно! Но сперва я должен узнать… ты рыба?

– Да, – прошептала я в ответ неожиданно сиплым голосом, едва слышным в темноте.

Потому что я действительно Рыба – родилась четырнадцатого марта, под знаком Рыб. У меня есть маленький серебряный кулончик на цепочке в виде двух рыбок. Его мне подарил папа.

– Тогда всё сходится, – проговорил незнакомец. Он быстро поднял глаза и посмотрел на небо. – Сегодня ясная ночь.

Теперь я окончательно убедилась, что у него не все дома. Пора уходить, живо!

Я успела сделать лишь пару шагов – незнакомец воскликнул:

– Подожди! У меня для тебя важное задание!

Он снова положил руку мне на локоть. В другой он что-то держал. Письмо. В его толстой варежке оно казалось совсем маленьким.

– Ты должна взять это письмо, – проговорил он, – и передать его человеку, который появится вот здесь. – Он указал на дом Росенов. – Это будет необычный ребенок. Дитя с лозой. Вы встретитесь через сто дней, и это письмо нужно передать ему. Не отдавай его никому другому. И никому о нем не рассказывай. Письмо ребенку-лозоходцу, который появится через сто дней. Поняла?

Лицо незнакомца я разглядеть не могла из-за тени от меховой шапки. Но его голос звучал серьезно, а рука еще крепче сжала мой локоть. Он протянул мне письмо.

– Держи, – сказал он. – Пожалуйста, возьми его!

Я взяла письмо. Оно показалось мне тяжелым, и гладким, и теплым.

– На карту поставлено будущее! Это очень важно! Ты должна отдать его ребенку. Ровно через сто дней! Ты справишься, я знаю…

– Ма-а-али-ин! – разнесся мамин голос над глухим переулком. Я увидела, что она стоит на крыльце нашего дома. Мужчина кивнул мне и попятился в тень между кустами. В следующую секунду он исчез. В этот момент как раз послышался грохот – должно быть, проезжал товарный поезд, у нас же за домами железная дорога.

– Малин! Иди скорее! – позвала меня мама. Она уже прошла полдороги, поскальзываясь в тапочках.

Молниеносно я засунула письмо в первое попавшееся место – в почтовый ящик Росенов.

– Кто это был? Чего он хотел? Он тебя напугал? – принялась расспрашивать мама.

– Он… он искал улицу Рюдсбергсвеген, – пробормотала я.

– Вот как? – удивилась мама. – И что ты сказала?

– Я ему об… объяснила, как пройти на Рю… Рюдсбергсвеген, ясное дело. – Зубы у меня так сильно стучали, словно холод внезапно проник глубоко внутрь.

Мама крепко обняла меня, и мы двинулись по замерзшей улочке обратно к дому. Три раза она хваталась за меня, поскальзываясь в своих тапочках, и каждый раз я всё больше ощущала тепло ее руки. В темноте светилась наша входная дверь, оставленная нараспашку – навстречу зимней стуже.

Когда мы закрыли за собой дверь, мама спросила, почему я одолжила у Инги так ничтожно мало сахара.

Все те сорок минут, пока сахарное печенье стояло в духовке, я не могла думать ни о чём, кроме странного незнакомца, письма и предупреждения о будущем. Мне казалось, будто рука незнакомца до сих пор сжимает мой локоть.

Мама тоже выглядела задумчивой, хотя о письме она, само собой, ничего не знала. Она снова спросила, что это за человек и как ему могло прийти в голову, что Рюдсбергсвеген находится у въезда на участок Росенов. Она не упустила случая напомнить мне все те причины, по которым не следует разговаривать с незнакомцами. Я согласилась с ней по каждому пункту – у меня всё еще руки дрожали. Но когда печенье было готово и, сидя за кухонным столом, мы пробовали его, обжигая пальцы, мы обе успокоились.

– Сегодня такая ясная ночь, – проговорила мама, глядя в окно кухни. Я вздрогнула, потому что незнакомец на улице сказал то же самое. Но мама продолжила: – Так и встреча планет лучше видна.

Обернувшись ко мне, она принялась объяснять:

– Сегодня ночью произойдет встреча планет. Это когда орбиты двух планет пересекаются. Но с Земли кажется, что планеты стоят на одном месте – как будто они сошлись в небе.

Вот в этом вся мама – быть в курсе таких вещей. Она знает всё про сверхновые звезды, черные дыры и тому подобное. В прошлом году мы с ней несколько часов простояли посреди луга, наблюдая метеоритный дождь.

– В прежние времена люди верили, что это волшебные мгновения. Когда планеты встречаются, их качества проявляются особенно сильно. Планеты объединяются, и в это время может происходить что-то магическое.

– Магическое? – Я перестала грызть сахарное печенье. Если чего-то не хватает в жизни нашей семьи, так это магии.

– Не смотри так. Думаю, всё это ерунда, – проговорила мама. – Древние суеверия. Летом будет еще одна встреча планет, но в целом это довольно редкое явление. На самом деле можно рассчитать, когда оно снова произойдет, это несложно…

И после этого она рассказала мне всё, что нужно знать о расчетах углов в космосе и сложных гравитационных системах.

Я то и дело кивала, однако про себя размышляла над тем, связана ли встреча планет с загадочным письмом, которое я получила от не менее загадочного человека в ночной темноте. Мне было немножко страшно, но и радостно. Подумать только – мне поручили задание. Важную миссию! От которой зависит будущее.

И только когда я уже улеглась в постель, мне пришло в голову, что письмо по-прежнему лежит в почтовом ящике Росенов и Инга наверняка обнаружит его, когда пойдет утром вынимать газеты. Стало быть, я кровь из носу должна забрать письмо до шести утра, когда Росены обычно встают.

Будильник я поставила на половину третьего. Впрочем, в этом не было никакой необходимости – я так и не заснула. Час за часом я лежала в темноте без сна и думала о словах незнакомца: «На карту поставлено будущее! На карту поставлена жизнь!» Когда часовые стрелки показали два часа ночи, я надела халат и прошмыгнула вниз по лестнице.

Я засунула ноги в зимние сапоги, наплевав на куртку. Мне ведь только быстро-быстро забрать письмо.

На улице было страшно холодно, выпал новый слой снега. В серебристом свете луны казалось, что всё вокруг окунули в сахар. Под ногами у меня скрипел снег, пока я шла через наш глухой переулок.

Луна светила красиво, но мне стало немного жутко. Ночь казалась такой огромной, а тени такими длинными… Чтобы открыть почтовый ящик Росенов, мне пришлось повернуться спиной к кустам, в которых тогда стоял незнакомец. А что, если он всё еще там? Вдруг он псих? Вдруг выскочит и схватит меня?

У огромного почтового ящика Росенов была узкая щель наверху и большая дверца сбоку, через которую можно вынимать почту. Но она никак не открывалась. Вероятно, примерзла. Или заперта. Мои пальцы беспомощно скользили по холодному железу.

Я понеслась обратно в дом за двумя вещами – складной рулеткой и суперклеем. Я точно знала, где они лежат. Выходить в темноту во второй раз оказалось еще тяжелее. Теперь мне снова предстояло пересечь в одиночку темный переулок, снова повернуться спиной к кустам и склониться над почтовым ящиком, и я тряслась всем телом – сама не знаю, от холода или от страха.

Но мой план удался! Я выдавила на складную рулетку капельку суперклея, просунула ее в щель, и мои холодные как лед пальцы подцепили письмо. Наконец-то!

* * *

Когда я закрыла за собой входную дверь и собиралась разуться, не включая свет в прихожей, ступеньки лестницы заскрипели. Я не успела ничего предпринять – в меня врезалось что-то большое и мягкое.

– Ой, что ты тут делаешь?! – услышала я мамин голос. Затем зажглась лампа. Мама моргала из-за света – взлохмаченная, в домашней кофте. – Я тебя напугала? – спросила она, хотя мне показалось, что она испугалась больше меня, когда мы столкнулись в темноте. – Извини, я не думала, что тебя разбудит мой будильник! Я просто хотела посмотреть встречу планет, – продолжала она. – Сейчас ее видно лучше всего.

Она открыла входную дверь и вышла на крыльцо. Я поспешно засунула письмо в карман халата.

– Да, вот она! – сказала мама. – Юпитер и Венера. Сейчас даже не видно расстояния между ними. Одна большая звезда!

Я тоже взглянула на небо. Действительно, в небе сияла одна большая звезда – ослепительно белая. В эту минуту, когда мы с мамой стояли на крыльце в ночной темноте, всё и вправду казалось таким волшебным.

* * *

Когда мы уже открыли дверь, чтобы вернуться, мама спросила:

– А это что такое?

Радость в ее голосе мигом улетучилась.

Я обернулась. Мама кивнула в сторону разворота в конце улицы. Лунный свет падал на мягкое белое одеяло из нетронутого снега. Нетронутого за исключением мест, протоптанных моими ботинками. Все мои шаги взад и вперед, туда и обратно, через глухой переулок между нашей дверью и почтовым ящиком Росенов, были видны.

– Понятия не имею, – ответила я чересчур поспешно.

Мама не слушала меня. Она стояла уставившись на мои ноги.

Я тоже опустила глаза и посмотрела на ботинки. Маленький комок снега упал с них на коврик у двери и растаял.

– Я… я просто подумала, что встречу планет оттуда будет лучше видно, – медленно проговорила я.

– Послушай, Малин, – с грустью ответила мама, – что ты затеяла?

Теперь она смотрела на мой живот. Я опустила глаза. Прилипший тюбик суперклея висел на моем халате чуть ниже пояса.

Не хочу повторять ту ложь, которую я тогда из себя выдавила. Достаточно сказать, что удачной ее не назовешь, и мама это сразу поняла. «Загадочный незнакомец вечером» + «отлучка из дома ночью» + «непонятный интерес к суперклею» = «Малин снова что-то затеяла». Опять.

В конце концов она сдалась и велела мне идти ложиться.

Сама же пошла на кухню и уселась там в одиночестве.

Моя мама – Самая Добрая на свете. Пожалуй, немного странная, но добрая. Просто дело в том, что после того неприятного случая в интернете (который у нас в семье называют Инцидентом, и говорить о нем подробно нет никакой необходимости) она стала еще и Самой Тревожной мамой. Теперь достаточно малейшей мелочи, чтобы она начала волноваться. А я как раз и спрятала письмо, решив поберечь ей нервы.

Это сразу стало заметно утром, когда мама не спросила, что мне снилось, а только сделала ли я уроки. Это характерно для Тревожной мамы. Она всё время ужасающе жутко молчит.

Она не может ни о чём говорить, потому что у нее в голове вертятся всякие мысли, а когда всё же заводит разговор, то только об уроках, или о домашних обязанностях, или о правилах, или о каких-нибудь опасностях.

Пока я завтракала, она сидела и молча смотрела на меня. Когда я допила какао, она вздохнула:

– Малин, я думала, мы с тобой договорились. Никаких секретов.

Я молча кивнула. Ответить я ничего не могла. Мама продолжала:

– У тебя нет секретов от меня, а у меня – от тебя. Так мы с тобой решили.

В горле у меня встал ком. Но я выдавила из себя одну фразу:

– А когда вернется папа?

Поскольку опять настало время, когда у нас нет друг от друга секретов.

– Я правда не знаю, – ответила она и привычным жестом погладила меня по щеке. – И никто не знает.

Вид у нее был такой несчастный – мне захотелось срочно всё ей рассказать. Но от этого ситуация только ухудшилась бы. И к тому же я не могла сообщить о письме никому, кроме этого загадочного ребенка, который появится в моей жизни ровно через сто дней. Поэтому я просто молча обняла маму. И решила про себя, что сделаю всё, лишь бы она снова стала спокойной и веселой.

И тут же начала действовать:

1. Послала ей эсэмэску, когда пришла утром в школу.

2. Послала ей эсэмэску, выйдя из школы.

3. Послала ей эсмэску, когда вошла домой.

А идти мне от дома до школы всего пять минут, так что вы поняли: это всё легкий перебор.

Вечером я даже не пыталась выйти из дома и не стала лазить в интернете с маминого телефона, хотя она и оставила его на кухонном столе без присмотра. В довершение ко всему я сделала вид, что читаю книгу, которую мама любит (а вы знали, что «Властелин колец» прекрасно вмещается в обложку «Краткой истории освоения космоса»?). Так она, по крайней мере, не будет волноваться из-за того, что я витаю в облаках, – раз уж начала переживать из-за всего остального. Но я и не думала ей рассказывать о незнакомце в меховой шапке, о письме и о своей миссии.

Понадобилось немало времени – целых три дня, – прежде чем мама успокоилась. Но когда она стала напевать что-то себе под нос и рассуждать о том, в чём разница между «или» и «либо» (легко!), я мысленно выдохнула. Мама снова стала сама собой.

Несколько месяцев спустя, когда снег начал таять, Росены продали свой дом на другой стороне улицы. Они были уже в возрасте, им стало тяжело очищать от снега длинную дорожку к дому, так что они купили себе таунхаус поближе к центру. Не могу утверждать, что буду очень без них скучать.

В канун Вальборга[2] в домик въехала новая семья. Мы с мамой как раз собирались идти к праздничному костру на улице Алудден и увидели, как к дому подъехал грузовик. Мы даже подумывали остаться дома – ужасно любопытно было взглянуть на новых соседей, – однако передумали. Праздничный костер – это как- никак праздничный костер! Его разжигают один раз в год.

Поэтому я и не видела Ореста до того момента, пока он не появился в школе в понедельник после Вальборга. К этому моменту прошло ровно сто дней с той ясной зимней ночи, когда планеты встретились и в моей руке оказалось странное письмо. Вернее, сто пять дней.

3

С тех пор как Орест разорвал тайное письмо на бесполезные белые клочки, даже не взглянув на текст, мы с ним больше не общались. Впрочем, он не обмолвился словом и ни с кем другим из класса – разговаривал только в случае крайней необходимости.

Однако два момента по поводу Ореста я поняла в первую же неделю. И не только я – это заметил весь класс.

Первое: он обладал фантастическими математическими способностями.

То есть без преувеличения – он считал превосходно! Уж я-то знаю, потому что до его появления лучше всех в классе была я. Именно я раньше всех проходила главы учебника и получала дополнительные задания – типа сколько получится рукопожатий, если все ученики в классе поздороваются друг с другом. Но Орест, похоже, уже изучил учебник шестого класса. И седьмого тоже. То пособие, которое ему подобрала учительница, выглядело подозрительно взрослым – то есть жутко скучным.

Второе: он бегал невероятно быстро.

В четверг той первой недели Орест появился в темно- зеленом спортивном костюме, явно из двадцатого века. Выглядел он совершенно нелепо. Анте, который всю неделю поддразнивал Ореста, но так ничего и не добился, злорадно ухмыльнулся. Сам он стоял в своем суперкрутом фирменном спортивном прикиде и наверняка думал о том, как же Орест справится с уроком физкультуры. Собственно, меня это тоже интересовало.

Для разминки нам предложили какую-то детскую игру – не помню названия. В ней всем раздаются ленточки разных цветов, которые надо вставить сзади себе за пояс, так что получается нечто вроде хвоста. Потом все бегают по полю, стараясь вырвать ленты друг у друга. Тот, у кого выдрали хвост, выходит из игры. Победителем считается последний игрок, оставшийся на поле.

Я вылетела довольно быстро, и под конец по полю бегали только двое: Анте и Орест.

Обычно Анте всегда выигрывает – однако теперь все увидели, что у него нет шансов, хотя он носится так, что гравий, кажется, вот-вот задымится! Странно было видеть Ореста на площадке в зеленом старомодном спортивном костюме. Он улыбался и был почти неузнаваем. И бегал быстрее ветра. На бегу говорил что-то Анте – мы не слышали, что именно, но, ясное дело, он его поддразнивал. Анте всё больше краснел от злости. Он привык быть на другой стороне – сам дразнить других. В конце концов Анте остановился посреди футбольного поля и, тяжело дыша, согнулся так, что голова оказалась ниже колен.

– Ты просто нереально быстро бегаешь! – крикнул он.

Честно говоря, я совсем не понимаю мальчишек. То играют, то дерутся, то ссорятся, то мирятся. Кажется, вот-вот поубивают друг друга, но тут они становятся друзьями. Или что-то типа того.

Хотя Орест не смеялся. Он только улыбнулся.

На следующий день Орест не пришел в школу. Учительница попросила меня отнести ему домашнее задание.

– Поскольку вы с ним живете по соседству, – проговорила она, глядя на меня ясным учительским взглядом. Я не ответила, просто молча запихнула книги Ореста в рюкзак.

Само собой, я пошла по велосипедной дорожке, а потом свернула на тропинку через дубовую рощу, как обычно. Небо хмурилось, дул холодный ветер, так что цветки дубравницы сомкнули лепестки и снова стали похожи на бутоны. При взгляде на них я подумала о клочках письма, и мне захотелось пойти прямиком домой. Чтобы попасть ко мне, надо пройти по тропинке позади дома Ореста, а затем подойти к моему дому с задней стороны.

Я нашла совсем узенькую дорожку, отходившую вбок от тропинки, и стала спускаться с холма к саду Ореста. Глупо было подходить к их дому сзади, словно я подкрадываюсь тайком. Но это был самый близкий путь.

Когда в доме жили Росены, у них на участке царил идеальный порядок. Газон был ровно подстрижен, розовые кусты росли в одну сторону, а садовая мебель стояла вдоль дома как по линейке.

Теперь же, я сразу заметила, что-то изменилось. Кто-то перелопатил всю подстриженную траву, вырыл розовые кусты и превратил участок в огород. Из земли уже прорастали светло-зеленые побеги. В одном конце сада я увидела большой синий стеклянный шар. Второй такой же, только белый, стоял ближе к дому.

Тут и там в землю были воткнуты таблички с надписями. Такими, например: «Переменчива, как Луна», «Пробуждающиеся ночью» и «Дигиталис». Я не поняла, что это может значить.

Внезапно у меня возникло чувство, что кто-то следит за мной. Я бегом понеслась вперед, завернула за угол дома и подбежала к входной двери со стороны улицы. Розовый куст Инги кто-то срезал, а вместо роз у входа красовалась табличка:

ГЕЛИОНАВТИКА

Альтернатива Всему

Целительное пение, кристаллотерапия, магнитотерапия, ароматерапия, гороскопы, гадание на картах Таро, толкование снов, нумерология, помощь в реинкарнации, духовное наставничество

Лечение и беседа

Люди и животные

Рано или поздно

Табличка была небрежно сколочена из старых досок – посеревших, явно валявшихся где-то на улице. Казалось, вывеска вот-вот упадет. Но буквы на ней были красиво выведены кисточкой причудливыми линиями разных цветов. Верхний ряд – огненно-оранжевый, следующий – красный, затем буквы становились фиолетовыми, потом зелеными и, наконец, темно-синими.

Едва я дочитала последнюю строчку, как дверь распахнулась. На высокое крыльцо вышла женщина в белом платье до пола. Держалась она прямо, а распущенные светлые волосы лежали на плечах как фата. На голове у нее красовалась серебряная диадема, которая блеснула, когда женщина повернула голову и увидела меня.

– Здравствуй! – проговорила она сердечно. – Чем я могу тебе помочь?

Наши соседи обычно не ходят в белых платьях с диадемами. Они носят джинсы, футболки и конский хвост на затылке.

Я просто не знала, что сказать. У меня было такое чувство, словно я встретила королеву эльфов.

Больше она ни о чём не спрашивала, лишь внимательно разглядывала меня. Потом улыбнулась, и в эту секунду между туч проглянул маленький лучик солнца. Это трудно объяснить, но мне показалось, что от ее улыбки исходило такое же тепло, как от солнца. Словно она искренне обрадовалась, что я пришла. При этом она совершенно не знала, кто я такая.

В конце концов я выдавила из себя:

– Я только хотела передать домашнее задание. То есть… учебники. Оресту. Я… Он… Мы с ним учимся в одном классе.

– Как мило! – воскликнула она и плавно спустилась вниз по лестнице. – Как тебя зовут?

– Малин, – ответила я. Только теперь я заметила, что ее длинные волосы взлохмачены, а на лбу есть мелкие морщинки. По возрасту такая же, как моя мама, – может, чуточку моложе. С голубыми глазами, ясным взглядом – совсем не таким мрачным, как у Ореста. И светлой, почти белой, как и у Ореста, кожей.

– Малин, – повторила мама Ореста. Не спрашивая, она сняла у меня с плеча рюкзак, а другой рукой взяла прядь моих волос. Волосы у меня самые заурядные, не светлые и не темные, и обычно не вызывают интереса. Даже у меня самой. Но она зажала мою прядь между пальцами и держала ее так несколько секунд. Потом глаза у нее блеснули, и она отпустила мои волосы. – Проходи, – сказала она и пошла впереди меня по лестнице с моим рюкзаком на плече. – Орест в своей комнате.

Женщина-эльф ступала босыми ногами совершенно бесшумно. На пальце ноги у нее было кольцо. Она снова улыбнулась мне.

– Мне кажется, тебе нужно немного куркумы, – сказала она.

В прихожей стоял резкий запах. Как мне показалось, приправ и цветов. И чего-то еще – трудно сказать, чего именно. Под потолком висело множество блестящих кусочков металла и осколков стекла, соединенных длинными нитями.

– У тебя есть телефон? – спросила мама Ореста.

– Да, в рюкзаке, – ответила я.

– Ты можешь положить его сюда, – сказала мама Ореста, кивнув в сторону черного ящика, похожего на почтовый, который висел на стене в прихожей. Получив рюкзак обратно, я достала телефон и положила его в ящик. Прямо как в школе.

Из прихожей дверь вела в гостиную. У меня остались воспоминания о том, как здесь было при Росенах: помню полированные журнальные столики и мягкую мебель. А остальное – смутно.

Теперь всё стало по-другому.

Ярко, уютно, и… везде беспорядок!

Первое, что бросилось мне в глаза, – цвета. Красные, зеленые, коричневые узоры на цветастых коврах, лежавших вдоль и поперек на полу и полностью застилавших паркет. Красные и зеленые мягкие подушки от диванов и кресел валялись кое-где на полу. У меня возникло желание упасть на них. Вся мебель была старая, а на журнальном столике и большом книжном шкафу виднелись царапины и темные пятна. Однако мне они всё равно показались очень красивыми. Всё здесь выглядело потрепанным и захламленным, но очень уютным.

На длинном подоконнике теснились растения с большими зелеными и красно-зелеными листьями, так что сада за окнами было почти не видно.

И потом – все эти вещи. Вернее, штучки. Даже не знаю, как их лучше назвать. Некоторые выглядели скорее как украшения – блестящие фигурки богов со множеством рук, стоявшие на столике, или деревянные маски на стене возле книжной полки. Металлические колокольчики и пучки засушенных цветов свисали над дверью, ведущей на веранду, а на комоде рядом с диваном полукругом стояли семь маленьких зеркал вокруг серого камня. Везде, на каждом квадратном сантиметре свободной поверхности – на столах и полках, – можно было увидеть очень странные вещицы. Бесполезные предметы. В невероятных количествах.

«Видела бы мама, – подумала я. – Ей было бы с чем сравнить, когда снова покажется, что я собираю всякий хлам».

Меня охватило чувство, что все эти Бесполезные вещи, вероятно, что-то значат, но я никак не могла понять, что именно. Спросить я тоже не успела, потому что мама Ореста уже ждала меня в конце небольшого коридорчика за гостиной.

– Вот комната Ореста, – сказала мама. – Он почти поправился.

Она постучала в закрытую дверь в конце коридора. Рядом с дверью на стене висела аппликация из ткани, изображающая большой синий глаз.

– Орест, к тебе пришла одноклассница!

Дверь приоткрылась, но никто не вышел. Через щель я увидела, что в комнате темно.

– Заходи, – кивнула мне его мама. Поначалу я заколебалась, но потом сделала как она сказала.

Дверь моментально захлопнулась за моей спиной. Орест подергал ручку, чтобы убедиться, что она закрыта. В полумраке его лицо казалось белым пятном, темные глаза смотрели серьезно.

Удивительно, как они похожи – Орест и его мама. И насколько непохожи.

4

Полумрак в комнате Ореста объяснялся тем, что рулонная штора была опущена. Орест тут же обернулся к окну и принялся ее поднимать. Стоя у него за спиной, я чувствовала себя ужасно глупо. Он даже не сказал «привет».

Стены в комнате Ореста были совершенно белыми, а кровать аккуратно застелена голубым покрывалом. На полу ничего – ни ковра, ни завитка пыли. И уж точно никаких Бесполезных вещей. Полная стерильность.

«Видела бы мама, – подумала я. – Ей бы это понравилось».

– Ну что? – спросил Орест, обернувшись ко мне. Он вытер руки о брючины. На нем, как всегда, были брюки из костюмной ткани, но вместо рубашки – джемпер с длинными рукавами. Разумеется, без складок. – Ну так что? – снова проговорил он. Щеки у него слегка порозовели, но в целом он выглядел как обычно. То есть не особенно любезно. А я-то надеялась, что в этот раз будет полегче и я, возможно, решусь спросить, почему он разорвал письмо. Но ситуация опять не располагала.

– Я принесла тебе учебники, – сказала я.

– Учебники? – переспросил он, в недоумении глядя на меня.

– Ну, по которым задали домашнее задание, – объяснила я.

Тот Самый Неловкий момент. Я как раз собиралась открыть рюкзак и отдать ему книги, когда в дверь постучали. Орест вздрогнул. С совершенно смущенным видом, словно ему хотелось провалиться сквозь землю. Стук повторился.

– Что такое? – крикнул Орест.

– Я принесла чай для Малин, – раздался из-за двери спокойный голос его мамы.

Орест уставился на меня, не меняя выражения лица.

Я пожала плечами.

– Ну входи, – сказал Орест.

Мама Ореста, похоже, не заметила странного напряжения между мной и Орестом. Дружелюбно улыбнувшись мне, она протянула большую глиняную кружку, от которой исходил терпкий запах.

– Пожалуйста, – проговорила она. – Куркума. Как раз то, что тебе нужно.

– Спасибо, – ответила я, принимая кружку. В нее до краев был налит горячий желтый чай.

– Орест, ты уверен, что не хочешь больше мяты? – спросила она и погладила его по щеке.

– Уверен, – ответил он. – Я хорошо себя чувствую.

Его мама вышла, и Орест тщательно закрыл за ней дверь. Потом покосился на кружку у меня в руках.

– Тебе вовсе не обязательно это пить, – проговорил он. – Она сумасшедшая. Совершенно поехавшая.

Сумасшедшая? Я даже не нашлась, что сказать. Вместо этого я понюхала чай в кружке. Оттуда пахло сеном. Круглая кружка, которую я держала, была горячей.

– Что это такое? – спросила я.

– Кипяток и куркума, – ответил Орест. Он сел на кровать – совершенно прямо, словно штык проглотил. – Она смешивает всё что попало. Говорит, что это полезно для сердца, или для желудка, или для души, или для мизинца. Для чего угодно. Полнейшая чушь.

– По крайней мере, на вкус очень ничего, – сказала я и отхлебнула глоток, понимая, что сначала надо было попробовать, а потом уже говорить. Напиток оказался таким пряным, что мне обожгло горло. Я заморгала.

Орест провел рукой по покрывалу, словно желая его разгладить, хотя оно и так было идеально гладким.

– Тебе бы так не показалось, если бы ты пила эту дрянь с утра до вечера! Когда единственное, что нужно, – это таблетка от головной боли. Каждый раз, когда у меня болит голова, я мечтаю, чтобы мне просто дали обезболивающее. А что она мне сует? Отвар мяты!

– Но почему? – удивилась я. – Почему она не дает тебе таблеток?

– Потому что мама не верит в лекарства, – пробормотал он. – В отличие от всего остального.

«В смысле – верит?» – подумала я. Не зная, что сказать, я отхлебнула еще чая с куркумой, чтобы вообще ничего не говорить. Поднявшись с кровати, Орест подошел к письменному столу и принялся переставлять карандаши в карандашнице, хотя они и так стояли строго по высоте, и теперь он просто вынимал их и ставил на место. Он продолжил:

– Короче, эта табличка у входа. Не я всем этим занимаюсь!

Оставив в покое карандаши, он начал вертеть глобус, стоявший рядом на столе.

– Куда бы мы ни приехали, мама вешает свою табличку, и после этого у нас набивается полный дом людей, которые занимаются целительным пением и реинкарнацией… Единственное, во что она не верит, – это в то, что действительно работает!

Орест говорил всё быстрее и громче. Никогда раньше мне не приходилось слышать, чтобы он говорил так много! Он обернулся ко мне, но я по-прежнему не знала, что сказать. Мне пришлось отхлебнуть еще глоток куркумы. В глазах защипало.

– Она уверена, что можно найти золото при помощи рамки и достичь счастья, если поставить диван в определенный угол гостиной… Уповает на то, что получится защитить свой дом силой мысли и вылечить недуг руками. Но обычные вещи – такие как пожарная сигнализация и лекарства – их она не признает!

Честно говоря, я терпеть не могу, когда люди сердятся. И не важно, на меня или нет. Просто терпеть не могу злость. Сейчас я выпила три глотка отвара, глаза у меня наполнились слезами от куркумы, а Орест и не думал успокаиваться. Так дальше продолжаться не могло. Я уже потянулась за рюкзаком, собираясь снова заговорить об уроках, но тут Орест перебил меня:

– Ненавижу эту дурацкую табличку, которую она приколотила рядом с нашей дверью! Я тогда подумал, что это всё из-за нее. Ну, когда ты пришла и начала что-то плести про звезды и избранных детей… Подумал… что ты надо мной издеваешься… Надо мной всегда кто-нибудь издевается. А потом решил, что ты из тех психов, которые к нам всегда приходят, – такая же.

Он устало опустился на стул. Внезапно я вспомнила, что у него болит голова.

– Иногда бывает потише, – проговорил он чуть слышно. – По крайней мере, когда мы только что переехали на новое место.

Мне подумалось, что он хочет попросить прощения за то, что вел себя как полный придурок и разорвал бесценное письмо только потому, что ему, видите ли, показалось, будто я над ним издеваюсь. Но нет, ничего подобного! Больше он не проронил ни слова. Теперь вид у него был печальный. А я терпеть не могу, когда люди грустят, – еще больше, чем когда злятся.

– Моя мама тоже сумасшедшая, – услышала я свой собственный голос. Мне нужно было хоть что-то сказать, потому что я не могла больше пить эту дрянь. Орест поднял на меня глаза. – Правда, – продолжила я. – Например, она совсем не ориентируется в пространстве. Она может заблудиться по дороге с работы, хотя проработала там десять лет. А однажды, когда в прихожей стало плохо пахнуть, мы обнаружили в ее спортивной сумке треску.

– Треску?

– Треску. Свежую, не замороженную… А ее кроссовки, представь, лежали в пакете в холодильнике.

И тут лед тронулся. Орест улыбнулся. Улыбка у него была как у мамы. В ней чудился отблеск далеких звезд. «Теперь или никогда», – подумала я.

– Послушай, мне всё равно, чем занимается твоя мама, плевать на эту странную табличку, но я не понимаю, почему ты разорвал письмо! Мне дал его какой- то человек – и он сказал, что это очень важно. Он спросил, не рыба ли я. В смысле, по гороскопу. Так и есть! И еще он добавил, что ты переедешь в этот дом через сто дней. Так и случилось! Будущее зависит от того, получишь ли ты это письмо, – вот его слова.

Улыбка мгновенно пропала с лица Ореста.

– Нужно было скорее бежать от него. Всё как у этих психов, которые таскаются к моей маме. Рыбы, и звезды, и прочая чушь!

– Ну да.

Ясное дело, это всё звучало бредово. Супербредово. Именно потому-то и было так увлекательно! Я решила попытаться снова.

– Но я не сумасшедшая. И я всё равно не понимаю, что там написано в письме. Может быть, ты всё же на него взглянешь?

– Что? Я думал, оно разорвалось.

Разорвалось? Ха! Словно он случайно разорвал его на миллион кусочков…

Но, к счастью, я человек осторожный и предусмотрительный. А что, если бы я потеряла письмо? Или вдруг мама обнаружила бы его во время приступа Тревожности? Что тогда с будущим?

Поэтому я, конечно же, скопировала письмо. В трех экземплярах. Один спрятала в своей комнате. Второй – в подвале, где стиральная машина. А третий лежал в рюкзаке, с которым я пришла к Оресту.

Ясное дело, мама иногда проверяет мой рюкзак. Но есть одно место, потайной карман за подкладкой спинки, о существовании которого она не подозревает. Там я прятала настоящее письмо. А теперь в нем лежит копия, сложенная столько раз, что она превратилась в бумажный кубик. Я как могла постаралась его разгладить.

– Вот.

Я сунула листы в руки Оресту.

Орест нехотя взял их. Копия, конечно же, уступала настоящему письму, потому что бумага была простая и белая – обычная офисная вместо старинной, тонкой и пожелтевшей. Но текст, по крайней мере, сохранился. Первая страница заполнена черной ручкой – плотно-плотно исписана старообразным почерком с завитушками, похожим на затейливый узор. Красиво, конечно, но почти нечитаемо.

Орест тоже так считал. Мельком взглянув на строчки, он вернул письмо мне. И, поскольку у меня было сто дней на то, чтобы разобраться, я знала текст почти наизусть. Так что я прочла его Оресту вслух.

Лерум, 3 декабря 1892 года

Мое имя Аксель Острём, и я только что закончил свою службу в дорожно-строительном ведомстве в звании майора. Вчера утром состоялась торжественная церемония, на которой меня отблагодарили за долгие годы работы над строительством набережных, мостов, портов, улиц и водных сооружений в Гётеборге. Вероятно, именно поэтому у меня возникло желание описать события, произошедшие летом 1857 года, хотя они и характеризуют меня как вора и мошенника. В свое оправдание могу сказать лишь, что в момент свершения событий, о которых я сейчас намереваюсь рассказать, я был глубоко убежден в необходимости принятого мною решения.

Всё началось с песни фрёкен Сильвии – именно она пробудила в моем сердце тоску, которая привела меня к исследованию звездных полей и токов Земли. И эта горечь с годами не прошла. Сама фрёкен Сильвия до сих пор стоит у меня перед глазами как сказочный образ, как мечта или мечта о мечте. Не будь у меня текста песни и того музыкального инструмента, на котором она обычно играла, я бы даже усомнился в том, что она существовала в действительности.

Загадочная фрёкен Сильвия особенно просила меня записать текст ее песни и сохранить его для будущих поколений. И лишь сейчас я исполняю ее желание. Но поскольку мне известно, что многие потратили всю свою жизнь, гоняясь за тайнами, описанными в песне, – и сам я один из них, – я позаботился о том, чтобы слова остались непонятными для неискушенного слушателя. Лишь тот, кто сам умен, отыщет след.

То, что привыкли мы видеть вокруг, новой картиной сменяется вдруг.

Вот ключ ко всему.

– Я ничего не понял, – с сомнением проговорил Орест, когда я дочитала письмо.

– Я тоже, – ответила я. Вернее, теперь я знаю, что письмо написано в Леруме, где мы живем, в 1892 году, то есть больше ста лет назад. Кроме того, понятно, что это письмо человека по имени Аксель Острём и что он хотел описать события, произошедшие в 1857 году. Но конец письма, где сказано о звездных полях, токах Земли и загадочной песне, показался мне весьма странным.

Но настоящая мистика и загадка, не дававшая мне спокойно спать по ночам, – это записи на второй странице, лежащей в старом конверте. Спрятанной под первой. Они были выведены не причудливым почерком Акселя, а как-то по-другому. Видимо, на допотопной пишущей машинке. Я протянула листок Оресту. Текст выглядел вот так:

Э У З Е Ъ Ъ Х Ш Х З Х Р Ш Я З Н Н Ф Ш Ю З З Ю Э Ь Ю И Ш У Т А Х

Х Е А Д Ф Ш У Щ Д А Р Т П Ш Ю Ь Д Т Ч Ь Ю И Ш А Э Ш Ы Ы Н И Ш Ч Ы Ш Ф Б Ц Щ Ф Р Ъ М Ш Н Ь Д Ц Ы К Ц Ш Ю У И А Б Б Щ Ч У А Р Р Т М Ш Ф П А Ь Р Ю Щ Ф Ю Х Э Й Й Г Ч Ъ Х Х Р Т У Р С Ы Ы Э Р Ч Ш Ф Ч Р Ц В Т Е У Ъ Ф Ч Ь Щ И Я Г Ъ А А Ю Ф…

Орест долго рассматривал ряды букв, поворачивая лист то так, то эдак, подносил его к свету и в конце концов положил на стол. Я видела, что он напряженно думает – ломает голову, аж мозги скрипят.

Наконец Орест произнес:

– Ясное дело, это код. Вопрос только в том, как его расшифровать.

5

– Ты знаешь, что такое шифр Цезаря? – спросил Орест. Я пожала плечами, и он продолжил: – Если этот шифр использовался при кодировании сообщения, то мы его декодируем. Но нам понадобится компьютер. Пошли к тебе! У вас ведь есть дома комп?

Есть ли у нас комп? Я даже не нашлась, что ответить.

Короче: моя мама – гений. Если вам показалось, что меня впечатлили познания Ореста в математике, то забудьте об этом. По сравнению с моей мамой он – полный ноль. Правда. Потому что она офигенно умная. Извините, но другого слова я просто не могу подобрать.

И – да, у мамы есть компы. У нее очень много компьютеров! В подвале у нее целая комната, заставленная ими, в которой она сидит и работает, когда не успевает поехать в свой офис в городе – или когда просто не может удержаться.

Мама до того обожает компьютеры, что долгое время дарила мне на день рождения очередную новую модель. Так продолжалось до позапрошлого года, когда мне всё надоело и я начала орать, что ненавижу компьютеры и хочу виолончель, потому что та, которую мне дали напрокат в музыкальной школе, ужасно скрипит на басах. С этого началась Война за виолончель. Я тогда выиграла. Теперь у меня есть собственный инструмент с чудесным теплым звуком, который я обожаю.

По окончании Войны за виолончель я некоторое время пользовалась одним из старых компьютеров, но после Инцидента с интернетом мама запирает их в своей комнате в подвале, а мне разрешает выходить в Сеть, только если она сидит рядом и смотрит, что я делаю. Об Инциденте с интернетом я совсем не хотела рассказывать Оресту. Да и никому другому тоже.

Поэтому я просто спросила:

– А у тебя что, нет компьютера?

– Шутишь? – спросил Орест. – Мне мама даже калькулятором пользоваться не разрешает. Считает, что они посылают опасные волны.

Орест вздохнул.

– Тогда нам придется разгадать шифр каким-то другим способом, – не скрывая разочарования, проговорил он. – Но здесь просто невозможно думать! Ненавижу эти звуки!

За закрытой дверью Ореста раздавался монотонный гул, который во время нашего разговора становился всё громче – и теперь от него буквально тряслись стены в комнате. Затрясся и сам Орест.

– Мы можем пойти к тебе? – спросил он.

Я кивнула. У нас дома в такое время всё равно никого нет.

В коридоре за дверью Ореста звук стал еще громче, так что у меня в голове всё завибрировало. Маленькая светловолосая девочка, вся облепленная перьями, бегала вокруг, таская за собой разорванную подушку, из которой сыпался белый пух.

– Электра, что ты делаешь? – воскликнул Орест и взял девочку на руки. – Мама! – сердито крикнул он. – Мама!

Мама Ореста и маленькой девочки сидела по-турецки на одном из цветастых ковров. Рядом с ней стоял старомодный проигрыватель с перекрученным проводом – оттуда и доносилось гудение. Глаза у нее были закрыты. Казалось, она спит, хотя и сидит прямо. Орест застонал. Отобрав у Электры подушку, он немного почистил ее платьице, так что перья закружились по комнате. Затем он решительно посадил сестренку маме на колени. Та открыла глаза, словно только что проснувшись, и выключила проигрыватель. Возникла странная тишина.

– Возьми ее, – сказал Орест. – Я ухожу.

Мама кивнула с отсутствующим видом. Она достала пару перышек из волос Электры.

– Послушай, – сказала она девочке, – ты не хочешь со мной помедитировать?

Орест быстро шел впереди меня по длинному спуску, ведущему вниз на улицу. Его спина казалась такой высокомерной и меня так раздражала необходимость смотреть на нее, что я нарочно замедлила шаги. Проходя мимо кустов, где сидел в ту холодную зимнюю ночь незнакомец в меховой шапке, поджидая меня, я заметила, что там выросло целое поле голубых незабудок. Прекрасные сияющие цветы. Именно на их месте он и стоял чуть больше ста дней назад.

Орест поджидал меня у лестницы нашего дома. Я отперла дверь и до смерти перепугалась, увидев, что в прихожей кто-то стоит. Мой папа. Я и забыла, что он уже вернулся домой.

На нем топорщился плащ-дождевик.

– Ты уже дома? – спросил он и кашлянул, пытаясь улыбнуться. – Вернее, вы… – добавил он, увидев Ореста. – Я как раз собирался на прогулку. Посмотрим, осилю ли я кружочек.

– Давай, попробуй, – быстро сказала я. Папа вышел, а мы с Орестом зашли.

Дом у нас самый обычный. Обычная мебель, не старая и не новая. Обычные вещи, небольшой беспорядок. Единственное необычное – это мамина компьютерная комната в подвале. Но ее я точно не собираюсь показывать Оресту.

И комната у меня тоже самая обыкновенная. Хотя не у всех тринадцатилетних подростков есть собственная виолончель, лежащая на полу у балконной двери, как у меня. Или такой письменный стол – настолько старый, что ящики едва открываются, ведь он принадлежал еще дедушке моего дедушки; поэтому я его берегу.

Орест пристально огляделся вокруг. Мне стало неудобно. Мог бы, по крайней мере, не показывать своего любопытства! Я быстро сложила книги, валявшиеся на полу, в подобие стопки. Взгляд Ореста остановился на фотографии над письменным столом. Снимок из поездки в США, на котором мы с папой сняты на горке в аквапарке. Я еще маленькая и сижу у папы на коленях, и мы хохочем во всё горло. Фотография вставлена в дурацкую синюю рамку с рыбками и надписью «Fun In Sunny California»[3] – именно так, с четырьмя большими буквами. С тех пор мы с мамой и папой никуда больше не ездили, и я вдруг испугалась, что Орест спросит про фотографию. Но он не сказал ни слова. Казалось, вернулся прежний неразговорчивый Орест.

Я села на кровать, подумав, что он тогда расположится за столом. Так и случилось.

– Ну, и что будем делать? – спросила я. – С тем шифром?

– Давай посмотрим, действительно ли это шифр Цезаря. Эта система кодировки, оставшаяся со времен Цезаря, – способ посылать секретные сообщения войскам во время войны.

Он достал из кармана копию письма.

– Это самый простой способ шифровки, – продолжил он, разворачивая письмо. – Нужно просто перенести буквы в алфавите. Например, на один шаг. В таком случае «а» меняется на «б», «б» на «в», «в» на «г» и каждая буква на следующую. Или можно отступить на два шага. Тогда «а» превратится в «в», «б» в «г»… А можно еще на большее расстояние. Короче, ты поняла.

Ну вот! Почему он не выдал всё это с самого начала, вместо того чтобы вешать мне на уши лапшу про Цезаря? Это знает каждый ребенок! Самый распространенный тайный язык в мире.

– Но так я уже попробовала, – ответила я. – В разных комбинациях. Не работает.

Орест надолго замолчал.

– Странно, что в тексте нет знаков препинания, – продолжила я. – И заглавных букв.

– На самом деле существует огромное количество кодов и шифров, – отозвался Орест. – Возможно, тут что-то похитрее.

– Может быть, написать слова друг под другом, в столбик? – предложила я.

Казалось, Орест меня не слушает.

– В интернете об этом хоть что-нибудь да есть, – пробормотал он. – Разве мы не можем посмотреть?

Я покачала головой.

– У тебя что, нет планшета? И роутера? – спросил Орест.

Но у меня и вправду не было ни того ни другого. Как я уже объясняла, это результат Инцидента с интернетом, из-за которого мама так сильно встревожилась осенью. Я полностью без связи. Офлайн. Вместо смартфона мама выдала мне мобильник каменного века, с гигантскими кнопками и маленьким экранчиком, и то только для того, чтобы иметь возможность звонить мне и отслеживать мои передвижения, когда я еду на урок музыки.

У меня не было ни малейшего желания объяснять всё это Оресту, так что я сказала, что телефон у меня сломался, а это временная замена. И роутер неисправен. К сожалению. В нем какая-то неизвестная, редкая поломка.

Орест вздохнул. Тут грохнула входная дверь. Это вернулся папа. Орест поспешно поднялся.

– Мне пора домой, – пробормотал он.

– Но… – попыталась возразить я. Однако Орест уже вылетел из моей комнаты. Кивнув в прихожей папе, он исчез.

После ухода Ореста я обнаружила, что письмо пропало. Он забрал его с собой! Я опустилась на стул у письменного стола. Теперь я выполнила задание, и избранный лозоходец получил письмо, как того и желал незнакомец в меховой шапке. Но сама-то я ничегошеньки не получила!

– Надо же, как он заторопился, – произнес за ужином папа.

– Кто? – с любопытством спросила мама.

Папа не ответил, ожидая, что я что-нибудь скажу.

– Кто это был? Кто к нам приходил? – спросила мама. В ее голосе слышалась ТРЕВОГА. – Чем вы занимались?

– Это был Орест, – быстро ответила я. И тут же успокаивающе добавила: – Мы с ним в одном классе. Он живет в бывшем доме Росенов. Мы делали уроки.

– Его что, правда зовут Орест? – переспросила мама, посыпая свой блинчик ровным слоем сахара.

Я безумно сочувствую всем, кого зовут Орест, Беовульф, Аладдин, Брунгильда и Галадриэль. Вашим родителям наверняка нравятся эти имена – возможно, и вам самим тоже, но при встрече с такими людьми, как моя мама, вам всегда будет немного трудно!

Моей маме можно было бы указать на то, что имя Малин для дочери – необычный выбор. Нет, оно не редкое, просто давно вышло из моды. В школе такое имя ношу только я и четыре престарелые учительницы. Но маме бессмысленно об этом говорить.

– А что он за человек? – спросила мама, свернув блинчик рулетом и разрезая его на идеально равные части.

– Он… он отлично разбирается в математике. Просто математический гений, – ответила я. – Тебе бы он точно понравился.

И это правда. Орест – ребенок мечты для моей мамы. Потому что у нее за всю жизнь не родилось в голове ни одной нелогичной мысли – и у Ореста наверняка тоже.

Логика – учение о взаимосвязи вещей. Что происходит сначала и что потом – и только потому, что произошло первое. Это называется причина и следствие. Когда мыслишь логично, надо думать только прямо и четко, не совершая в мыслях никаких непродуманных скачков.

Мама часто говорит, что мир так несовершенен, потому что большинству людей не под силу мыслить логически.

Об Оресте она больше не спрашивала. Зато молчала необычно долго. Сама я была полностью поглощена поеданием блинчиков и успела съесть больше всех, когда мама вдруг откашлялась и заявила:

– Малин, мы с папой хотим кое о чём с тобой поговорить.

Я тут же прекратила жевать. Когда родители так говорят, это Плохое предзнаменование.

Так и оказалось. Мама покосилась на папу и продолжила:

– Папе сейчас лучше, так что он будет больше времени находиться дома. Мы с папой поговорили и пришли к выводу, что я могла бы больше работать. У нас сейчас идет очень интересный проект, и… в общем, я хотела бы в нем поучаствовать. Но это означает, что мне придется чаще бывать в офисе в городе и оставаться дольше. Возможно, иногда я буду ездить в командировки. В новом проекте мне придется начинать работу очень рано. В нем участвует рабочая группа из Японии – и, чтобы мы с ними могли работать вместе, я буду уезжать из дома, пока ты еще спишь. По крайней мере иногда.

Мама собирается больше работать? Ездить в командировки? Ее не будет дома по утрам? Казалось, передо мной разверзлась гигантская черная дыра.

Мама всегда дома. А когда ее всё-таки нет, дом кажется таким пустым и огромным, что мне приходится запираться в своей комнате. То, что папа здесь, не поможет. С ним всё наоборот: я так привыкла к его отсутствию, что даже странно, что он дома. Но сказать я об этом не могла – не хотелось его огорчать. Так что я промолчала, только хмыкнула без всякого интереса. У меня здорово получилось изобразить полное отсутствие интереса. Возможно, я даже немного перестаралась.

– В общем, мама говорит, что будет работать немного больше, – произнес папа и подмигнул мне, глядя на маму. – Но ты ведь знаешь, какая наша мама, когда она за что-нибудь возьмется. Боюсь, в результате она будет работать намного больше.

Мама поджала губы и сердито взглянула на папу. Он сделал вид, что не заметил ее взгляда, – и продолжал смотреть на меня, словно у нас с ним какой-то тайный сговор.

Внезапно я почувствовала, что есть мне совершенно не хочется, и вышла из-за стола.

Сегодня у меня был день «плюс один минус два».

Плюс:

+ приятно: Орест наконец получил письмо. Всё это время я опасалась, что снова появится незнакомец в меховой шапке и наорет на меня за то, что я прочитала письмо сама и не вручила его избранному ребенку в течение ста дней.

Минусы:

– Орест тоже не смог прочитать, что написано в письме! Он тоже начал переставлять буквы, как я уже проделала до этого раз сто (ну ладно, двадцать девять!);

– мама будет работать больше, меньше бывать дома – и тогда у нее останется меньше времени на меня!

6

Мама, как и собиралась, начала работать над своим «японским» проектом. Иногда она уезжала еще засветло и возвращалась поздно, но это случалось не каждый день. Нередко она работала дома, сидя в компьютерной комнате в подвале. Там куча мигающих лампочек и всё гудит мягким вибрирующим звуком от многочисленных серверов.

Мама обожает свою работу. Она создает программы, как композитор музыку, и когда она поглощена работой, то не замечает ничего вокруг. Но всё то время, пока папа болел, мама не могла сосредоточиться на деле – была слишком занята заботами о папе и обо мне. Компьютерная комната в основном стояла пустая, и иногда туда попадали всякие странные вещи типа старых матрасов, коробок и прочего мусора, которому на самом деле место на помойке.

Теперь порядок снова восстановлен. Ни пылинки на столе, провода проложены ровными рядами, объединенные большими зажимами. Мама сидит за письменным столом как приклеенная.

Я обнаружила: когда она довольна и счастлива, что ничто не отвлекает ее от алгоритмов, она почти забывает о своей Тревоге за меня. Так что минус оказался не таким большим, как мне поначалу казалось.

После того как Орест побывал у меня дома и мы попытались расшифровать письмо, я подумала, что мы будем разгадывать эту загадку вместе. Мне казалось, что теперь мы одна команда, неразлучная парочка, способная разобраться со всеми тайнами на своем пути. Как Лассе и Майя[4], как Гарри и Гермиона, как… как… Ну ладно, больше никого не могу припомнить. Ну вы меня поняли!

Но когда на большой перемене я обнаружила Ореста одного в коридоре и попыталась поговорить с ним о шифре, он не проявил никакого интереса.

– У меня нет времени, – ответил он.

– Но я же рассказала тебе про человека в меховой шапке! – попыталась я вразумить его. – Это что-то очень важное!

– Послушай, Малин, – произнес Орест с невыносимо сочувственным выражением лица, словно бы ему было тридцать и он смотрел на меня с головокружительной высоты своего жизненного опыта. – Кто-то тебя разыгрывает. Не обращай внимания!

В смысле – «не обращай внимания»? Мы же должны разгадать шифр!

С тех пор как в мои руки попало тайное послание, я всё ждала и ждала Ореста. И когда он наконец появился, оказалось, что он просто задавака, странный мальчик, который ни в чём не желает участвовать!

Поскольку Орест забрал себе копию письма, я достала еще одну. Она хранилась за фотографией меня с родителями, в той самой рамке с надписью «Fun In Sunny California» с четырех заглавных букв, но теперь я положила его в мамонепроницаемый кармашек в рюкзаке. В следующий раз, когда настанет День интенсивного спиннинга, я буду готова.

Мама увлекается спиннингом и каждый раз, собираясь на тренировку, предлагает подкинуть меня до библиотеки, которая расположена рядом с залом. На тренировки мама ходит часто, так что всего через несколько дней я оказалась в библиотеке, готовая попробовать разгадать шифр.

Библиотеки я обожаю. Там есть всё. Я спросила библиотекаршу о книгах про коды и шифры. Она постучала на своем компьютере, а потом распечатала мне целый список и показала, на какой полке искать.

По ее мнению, лучше всего мне подошла бы «Книга шифров» Саймона Сингха. Но как раз ее на месте не оказалось. Похоже, «Книгу шифров» уже кто-то взял. «Мастер кодов» Давида Лава тоже была на руках. Тогда я попросила книги о будущем, и мне нашли вот эту: «Искусство предвидеть будущее: астрология, нумерология, карты Таро, сонник, футуроскопы, ясновидение, толкование ауры, рамка, руны». Название сильно напоминало вывеску у дома Ореста, так что меня стало разбирать любопытство. Да и кто откажется узнать хоть что-нибудь о будущем?

Прихватив с собой книгу, я искала, где бы мне сесть, когда на глаза попался коричневый портфель, прислоненный к книжной полке. Унылый коричневый портфель. Я медленно подошла к нему и увидела Ореста. Он сидел, склонившись над одним из читательских компьютеров возле информационной стойки. И тут он заметил меня.

Вид у него был такой, словно я застукала его в туалете по меньшей мере.

Почему? Я сразу догадалась, когда перевела взгляд на книгу, лежавшую перед ним. На белой обложке большими синими буквами было написано: «Книга шифров. Саймон Сингх».

Значит, он пытался разгадать шифр самостоятельно! Перед ним уже лежала целая стопка исписанных листков. Наверняка всякие варианты решения.

– Ну и как дела? – прошипела я и плюхнулась на стул рядом с Орестом, швырнув свою книгу на стол (хотя я сделала это тихо и осторожно – в библиотеке не положено шуметь). Он посмотрел на меня так, словно ему больше всего на свете хотелось засунуть все бумаги в свой страшенный портфель и пуститься бежать. Так быстро, как только он умеет.

Однако я преграждала ему путь, так что он только пожал плечами и ответил:

– Да так себе.

Я взяла в руки один из его листков. Он написал все буквы алфавита аккуратным почерком. В два ряда. Выглядело это так:

А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П…

Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т…

Что? Да ведь я же сказала ему, что уже перепробовала все комбинации!

Достав из кармана огрызок карандаша, я написала поверх его записей:

Расшифровать это нельзя!

Я уже перепробовала все способы!

Он посмотрел на бумажку, потом на меня. Из его тщательно приглаженной прически выбился один локон. «Если бы он это заметил, ему бы точно не понравилось», – подумала я.

Орест принялся собирать вещи, но я кинулась вперед и вырвала у него из рук «Книгу шифров». Темные глаза Ореста блеснули огнем, и я подумала, что сейчас меня поразит ударом молнии. И вперилась в него таким злобным взглядом, на какой только была способна.

Я чувствовала, что это моя загадка, мой шифр. Орест не имеет права просто так взять и отнять его у меня.

7

Это была первая ссора в моей жизни, которую я выиграла, не сказав ни слова. Молча посмотрев на меня какое-то время, Орест снова сел. Он устало передернул плечами и почесал за воротником. На нем, как всегда, была рубашка, но поверх – коричневый вязаный джемпер. Весь в катышках.

– Страница восемьдесят семь, – тихо проговорил он.

Я открыла нужную страницу – на ней оказалась таблица с огромным количеством букв.

Орест снова принялся записывать.

– Я сделал краткую выжимку, – сказал он.

Записная книжка Ореста раскрылась, кажется, сама собой. Она была расчерчена как тетрадка по математике – Орест уже успел исписать несколько страниц.

О шифре Виженера

Создатель: Блез де Виженер, 60-е годы XVI века.

Расшифровка: Чарльз Беббидж взломал шифр в 1854 году, но никому не рассказал как! Несколько лет спустя, в 1862 году, шифр разгадал Фридрих Вильгельм Касиски[5].

Стало быть, понадобилось более 300 лет, прежде чем кто-то смог понять этот шифр!

Метод решения: анализ частоты повторения букв в тексте. Лучше всего проводить на мощном компьютере!

Шифр Виженера на самом деле аналогичен шифру Цезаря. Он строится на том, что два алфавита перемещаются друг относительно друга. Получается нагляднее, если выписать буквы двух алфавитов на два круга – один побольше, другой поменьше, – и скрепить их в центре, чтобы можно было поворачивать их друг относительно друга.

Внешний круг используется, чтобы писать обычный, или открытый текст, как это называется в криптографии – науке о шифровании. Открытый текст напишем маленькими буквами, чтобы не запутаться.

Внутренний круг используют, чтобы писать зашифрованный текст. Зашифрованный текст пишем БОЛЬШИМИ буквами.

Вот такая вертушка называется шифровальным кругом.

Чтобы создать свой код, надо использовать ключ. Ключ – это правило, которое определяет, на какие буквы зашифрованного текста заменяются буквы открытого.

Если мы делаем шифр Цезаря, то ключом у нас будет одна буква.

Например: если мы выбираем ключ «Д», то нам надо настроить шифровальный круг на ключ «Д».

Мы поворачиваем круг так, чтобы буква «Д» во внутреннем круге оказалась напротив ключа во внешнем круге (то есть напротив буквы «А» во внешнем круге).

Теперь можно приступать к шифрованию. Попробуем зашифровать слово «секрет».

Слово, которое нужно зашифровать, мы будем называть открытым текстом. Его всегда записывают маленькими буквами, и оно связано с маленькими буквами на внешнем круге.

Шифрованный текст всегда записывают БОЛЬШИМИ буквами – их мы получаем за счет БОЛЬШИХ букв во внутреннем круге.

Запишем всё это в виде таблицы, где наверху будет ключ, под ним – открытый текст, а внизу – место для букв зашифрованного текста.

Буква шифра – это БОЛЬШАЯ буква на внутреннем круге, которая стоит напротив маленькой буквы внешнего круга.

Для букв в слове «секрет» у нас получится следующее.

Готово!

Теперь осталось только послать зашифрованное послание «ХЙОФЙЦ» нашим тайным друзьям. Они знают, что ключ – «Д», и подставят свое кодовое колесо, соединив букву «Д» и знак ключа, как сделали мы, когда шифровали. Затем они заменят большие буквы шифра на внутреннем круге маленькими буквами во внешнем круге и получат открытый текст.

Всё просто!

Но, к сожалению, такой шифр легко расшифровать. Если кто-то найдет наше закодированное послание, он может попробовать все буквы алфавита на кодовом круге и обнаружить наш ключ.

Мы должны усложнить задачу.

Шифр Виженера сложнее – там ключом является не буква, а целое слово.

Например, ключ – слово ЛОМ.

Тогда первая буква открытого текста шифруется при помощи первой буквы ключа, вторая – при помощи второй и так далее.

Если будем шифровать слово «секрет», получится вот так.

А теперь шифруем!

Первая буква открытого текста – «с». Ее мы шифруем при помощи буквы «Л» в ключе.

Поворачиваем шифровальный круг, чтобы ключ (там, где маленькая буква «а») оказался напротив буквы «Л».

Находим во внешнем большом круге букву «с». Напротив нее стоит первая буква зашифрованного сообщения – «Ь».

Вот так.

Теперь переходим ко второй букве открытого текста – это буква «е». Если следовать ключу, ее следует кодировать при помощи буквы «О».

Поворачиваем шифровальный круг так, чтобы напротив ключа (первой буквы «а») в малом круге стояла буква «О».

Затем ищем в большом круге букву «е».

Напротив нее в малом круге находим букву «У».

(Смотри таблицу ниже.)

Чтобы зашифровать третью букву открытого текста, мы выставляем ключ напротив буквы «М».

Буква «к» в открытом тексте оказывается напротив буквы «Ц».

Когда мы доходим до четвертой буквы открытого текста «р», нам надо снова использовать первую букву ключа, то есть «Л».

Для буквы «р» в большом круге мы получим «Ы» в малом.

Для пятой буквы снова ставим ключ «О».

Для буквы «е» в большом круге получаем «У» в малом.

Для шестой буквы открытого текста – «т» – мы ставим ключ «М».

Для «т» в большом круге получаем «Ю».

Готово!

Теперь у нас получилось зашифрованное сообщение, которое очень трудно расшифровать.

(Если не знать ключа.)

Окей. Я врубилась, что этот самый шифр Виженера куда сложнее, чем шифр Цезаря, где буквы заменяются по одному принципу. Здесь при помощи кодового слова, или ключа, это происходит по-разному. Но, елки-палки, как тогда разгадать шифр? Если не знать ключа?

Если верить книжке, лучший способ – использовать мощный компьютер. Я задумалась, можно ли заменить мощный компьютер темноволосым мальчиком, синей ручкой и библиотечным ПК. Вероятно – если в запасе у тебя около трехсот лет…

Я взглянула через плечо, чтобы посмотреть на мониторе, что там делает Орест.

Судя по всему, он обнаружил в интернете программу дешифровки. Но, похоже, даже с ней дело шло неважно. Загрузить в нее шифр и получить расшифрованный текст не вышло – это решение не сработало.

– Послушай, – обратилась я к Оресту. Он поднял на меня глаза. – Ты подумал о том, что текст, возможно, не на шведском?

Орест посмотрел на зашифрованный текст, потом снова на экран. Не говоря ни слова, он запустил новый поиск и заменил шведский текст английским. Вместо запроса «расшифровать шифр Виженера» он ввел в командную строку «Vigenere + code + break». Ему тут же выпало несколько ссылок.

– Возможно, это и не по-английски, – продолжила я. – Это может быть любой язык. Французский. Или латынь. Или… да всё что угодно!

Орест не ответил. Он молча вбивал длинный зашифрованный текст в окошко на мониторе.

Орест не сдавался, однако лично мне ситуация всё больше казалась безнадежной. Я посмотрела за окно, на серую асфальтированную парковку. Начинало темнеть. Я подумала о незнакомце в меховой шапке, вручившем мне письмо. Кто он такой? Откуда появился? Где он сейчас?

Так я и сидела рядом с Орестом, уставившись в одну точку, пока не заметила маму в спортивном костюме, подбегающую к парковке. Я скомкала свой лист, запихнула в карман, а «Искусство предвидеть будущее», прежде чем выбежать ей навстречу, засунула на самое дно рюкзака. И, только уже сидя в машине, подумала, что надо было спросить Ореста, не подвезти ли его до дома.

В тот вечер папа рано ушел спать. Мы с мамой сидели вместе на диване и смотрели американский сериал, который она любит. Он о парнях, которые занимаются научными исследованиями в области математики, физики и всё такое. Они постоянно в прострации – буквально пообедать сами не могут… А еще у них есть соседка – крутая девушка, которая пытается им помочь. У мамы на работе полно таких рассеянных ученых, так что она всегда смеется до слез! Но сама она такая же, моя мамочка.

Мы просидели допоздна, так что я была очень уставшая, когда добралась до кровати. Но заснуть мне всё равно не удалось. Я снова начала думать о шифрах, ключах и обо всём таком. И об Оресте, который пошел в библиотеку, ничего мне не сказав.

Почему он не позвал меня с собой? Сначала пришла мысль, что, может, это со мной что-то не так – к примеру, от меня плохо пахнет, или я слишком навязчива, или еще что-то? Но потом я подумала: ведь это не я хожу в школу в рубашке и с портфелем. И, пожалуй, меня устроит, что я не стала любимицей Ореста.

Он-то наверняка до сих пор сидит и ломает голову над шифром. Наверное, всю ночь бьется, только вот безуспешно. Кстати, откуда он узнал, что тут использован именно шифр Виженера? «Книга шифров» очень толстая, в ней наверняка сотни других шифров.

Я подумала о том, что этот Аксель написал в конце письма. «Лишь тот, кто сам умен, отыщет след». Выходит, мы недостаточно хорошо соображаем – Орест и я?

«То, что привыкли мы видеть вокруг, новой картиной сменяется вдруг», – написал Аксель. И потом: «Это ключ». Ключ! Вот он! Сердце у меня отчаянно забилось.

Я включила ночник, направив его на стену, чтобы свет не был виден под дверью. Затем тихонько встала и притащила к кровати рюкзак, лист бумаги и ручку. Забравшись обратно под одеяло, я расправила свою копию письма. «Одна попытка, – подумала я. – Попробую разочек, потом буду спать…»

Для начала я начертила шифровальный круг – как тот, что показал мне Орест.

Я переписала первую строчку текста, а затем написала наверху кодовое слово.

Кодовое слово: ЛЕРУМ. Это здесь. Название места, где мы живем. Именно здесь Аксель писал свое письмо. Я помнила – даже не заглядывая в листок, – что первая страница была подписана: «Лерум, 3 декабря 1892 года».

Первые двадцать семь букв получились вот так.

Для первой буквы зашифрованного текста я повернула колесо так, чтобы ключ встал против «Л», для второй – поставила против ключа «Е»…

Кончик ручки дрожал, когда я помечала пробелы между словами.

То, что привыкли мы видеть вокруг.

Стоит ли говорить, что в ту ночь я так и не смогла заснуть?

8

К утру я поняла: мне придется рассказать Оресту всё, что удалось выяснить, – хотя он ни чуточки не заслуживает моей помощи. И я по-прежнему сержусь на него за то, что он пытался от меня отделаться. И если он так сильно хочет сам разгадать шифр, пусть сидит и исписывает тетрадку тайными знаками – лет триста или больше.

Но сообщение, которое мне удалось получить, когда я разобралась в криптограмме, адресовано ему. Каким-то образом я должна заставить его это понять. Ради будущего. И! Должна признаться, круто будет увидеть физиономию Ореста, когда он узнает, что я разгадала шифр. Я – а не он!

Школьный день тянулся невыносимо долго. Я ждала, когда же он наконец закончится. Нас связывает тайна, о которой мы должны поговорить, когда рядом не будет двадцати четырех любопытных одноклассников. В полусонном состоянии я пережила шесть длиннющих уроков и три скучные перемены. Всё это время приходилось делать вид, что всё как обычно. На Ореста я даже смотреть не решалась. Усталость накатывала так, что во время английского я чуть не уронила голову на парту. К тому же еще до всего этого я договорилась с Александрой из параллельного класса порепетировать «Грезы» Шумана после уроков в помещении четвертого класса. У них есть хорошее пианино, на котором Александра сможет мне подыграть. А я обычно приношу свою собственную виолончель.

Так что на часах было уже почти пять, когда я наконец двинулась по лесной тропинке, волоча на себе рюкзак и виолончель. Большой черный футляр с виолончелью не тяжелый, но очень неудобный. Я шла по тропинке, и мне приходилось нести его перед собой, иначе он всё время цеплялся за ветки.

Когда кусты расступились, я тут же увидела Ореста. Он сидел на корточках в саду позади дома и полол сорняки. По-прежнему в рубашке и костюмных брюках! Впрочем, когда он поднялся, я заметила, что это не та одежда, которую он носил в школе. Брюки были короткие и грязные, а рукава рубашки покрыты пятнами. Его младшая сестра Электра бегала кругами, гоняясь за сорокой.

Мама Ореста тоже ходила по саду. На ней было яркое оранжево-красное платье, и она прогуливалась вдоль дома с лейкой в руках.

Заметив меня, Орест отложил лопату. Я решила наплевать на дежурные фразы типа: «Привет, чем занимаешься?» или «Какой у вас прекрасный сад! А морковка в нем растет?». Похоже, Ореста мало интересуют светские разговоры. Поэтому я сразу показала ему расшифровку загадочного письма.

– Что ты сделала? – спросил он, даже не взглянув на мое решение.

– Ключ такой: Лерум, – сказала я, сразу почувствовав себя профессиональным шпионом и чрезвычайно талантливым взломщиком шифров. Я не смогла сдержать улыбку.

Мое заявление Ореста не обрадовало, но явно не оставило равнодушным.

Мы присели на большой камень в углу сада, подальше от его мамы, занятой посадками в цветочные горшки на веранде. День стоял солнечный. Наконец-то! Птицы пели так, словно очень спешили, – как обычно бывает весной. Будто боялись, что всё закончится до того, как они допоют. А тепло камня грело нас снизу.

Орест несколько раз прочел текст.

То, что привыкли мы видеть вокруг,

Новой картиной сменяется вдруг.

Ныне пришел Рудокоп, а за ним —

Скрежет и грохот, гуденье и дым.

Везде и всюду, до края земли

Сети блестящих дорог пролегли.

Скоро ль, дитя, что с лозою грядешь,

Силы заветной источник найдешь?

Самой короткою ночью, когда

Красная с желтой сойдется звезда,

Там, где людские скрестились пути,

Стрелка небесных часов привести

Сможет тебя непременно к тому,

Что не открылось досель никому.

Звездные вмиг развернутся поля,

Мощные токи извергнет земля.

Птицы вослед за тобой полетят

И о победе твоей возвестят.

Я записала всё это в стихах, потому что в тексте мне почудился ритм.

Но последние строки, написанные чуть в стороне, звучали иначе:

Новое здание у блестящей дороги. Найди горизонтальный ряд.

Три по одному, два из трех.

Третья единица тебе нужна.

Не пятая, не седьмая,

но та следующая, которую ты знаешь.

– Галиматья, – заявил Орест.

Не каждый день услышишь это слово. Иногда Орест и вправду разговаривает не как все нормальные люди.

– Всё это полная галиматья! Если бы тот, кто это писал, хотел сказать нечто важное, мог бы написать прямо!

Он буквально выплюнул из себя эти слова, нахмурив лоб; глаза его почернели.

Выходит, он по-прежнему не понимал, что всё это значит! Хотя я расшифровала записку, Орест всё равно не врубился! Пока от избранного ребенка толку маловато.

– Так ты ничего не понял? – спросила я. – Так бы и сказал!

– В смысле? – переспросил Орест уже чуть спокойнее. – Все эти строчки ничего не значат. Кто-то пытается нас надуть.

– Но как же… токи Земли? Звездные поля? Блестящая дорога? Что-то же всё это значит! – попыталась я убедить его. На самом деле мне казалось, что это потрясающий мистический и магический текст, который наверняка несет в себе что-то важное. Я никак не могла понять, почему вдруг его всё это не интересует. Потому что записку расшифровала я? И он просто не умеет проигрывать? Стихи, которые мне удалось разгадать, – должно быть, песня, о которой сказано в письме, «Песня Сильвии», пробудившая тоску Акселя по «звездным полям и токам Земли». А странная строка в середине песни: «Дитя, что с лозою грядешь»? Должно быть, это и есть Орест. Разве не так назвал его тот незнакомец в меховой шапке? «Появится дитя с лозой», – сказал он.

Неужели Орест ничегошеньки не понимает?

– А вот это – «Новое здание… Найди горизонтальный ряд», – снова попыталась я. – Это наверняка подсказка! Если мы поймем ее, сразу станет ясно, о чём речь!

Он протянул мне бумагу.

– Сожалею, – буркнул он. – Повозиться с шифром было интересно, но записка никуда не ведет. Это просто галиматья и пустые фантазии. Не стоит тратить время.

Я больше ничего не сказала. Мое сердце упало. Орест разочаровал меня еще больше.

Листок со стихами я засунула в карман куртки. Попыталась придумать, какой бы еще довод привести – такой, который заставил бы Ореста изменить свое мнение.

– Но это круто, что тебе удалось разгадать шифр, – сказал он вдруг. – Может быть, сделаем как-нибудь вместе задание по математике.

Я задумалась, не ослышалась ли, но Орест поправлял в тот момент что-то в своем сапоге, так что я не увидела его лица. В эту секунду младшая сестра Ореста Электра сунула мне прямо под нос свой маленький перепачканный кулачок и крикнула. «Атата», – сказала она и дала мне несколько грязных кусочков скорлупы от птичьего яйца. Одновременно к нам подошла мама Ореста с большой глиняной кружкой.

– Еще немного куркумы, Малин! Тебе это нужно!

Орест посмотрел на меня и скорчил гримасу. Неужели он сейчас рассмеется?

Я сидела на камне с раздавленным яйцом в одной руке и кружкой чая с куркумой в другой, когда из-за угла дома показался папа.

9

Орест вскочил с камня. Он уставился на папу, словно это был вор, а не просто худой человек, идущий по газону слегка шаткой походкой. Я попыталась выкинуть раздавленное яйцо, но тут Электра закричала «нет!» и пожелала получить его назад. Я мысленно скрестила пальцы в надежде, что она не собирается его съесть. Мама Ореста тут же оказалась рядом с моим папой. Я услышала, как Орест вздохнул, однако сел обратно на камень рядом со мной. Мы смотрели на наших родителей, которые встретились у дома. Буквально как на сцене.

Сцена: Обыкновенный папа встречается с женщиной-эльфом.

Обыкновенный папа: незастегнутая ветровка, джинсы, взлохмаченные редкие волосы, бледное морщинистое лицо. То и дело опирается на угол дома.

Женщина-эльф: оранжево-красная туника, босые ноги, в волосы вплетены красные ленты, руки в земле, стоит чуть в стороне от Обыкновенного папы.

Обыкновенный папа (бодро): Здравствуйте, здравствуйте!

Женщина-эльф поднимает глаза. Внимательно разглядывает Обыкновенного папу.

Обыкновенный папа (не давая себя сбить): Так вы и есть наши новые соседи?

Женщина-эльф медленно приближается к Обыкновенному папе. Изучает его на расстоянии. Склоняет голову на сторону.

Обыкновенный папа (энергично): Меня зовут Фредрик, я отец Малин. Мы живем в белом доме на другой стороне улицы.

Теперь женщина-эльф стоит напротив Обыкновенного папы. И смотрит на него прищурившись. Прикрывает глаза ладонью, потом убирает ее.

Обыкновенный папа (неуверенно): Я смотрю, у вас тут красиво… много зелени…

Женщина-эльф расплывается в своей самой теплой, доброжелательной улыбке. Словно встретила друга, которого давно ждала. Она делает шаг к Обыкновенному папе и кладет руку ему на плечо.

Женщина-эльф (певуче): Добро пожаловать, Фре-е-едрик! Я Мо-о-о-она.

Обыкновенный папа (лишившись дара речи): …

* * *

Всё-таки папой нельзя не восхищаться. Он довольно долго старался делать вид, что всё идет нормально. И даже когда мама Ореста добавила: «У меня для тебя кое-что есть», – и удалилась, он продолжал поддерживать нейтральное выражение лица. Просто дело в том, что он временно не мог решить, что сказать.

Мама Ореста вернулась с небольшим глиняным горшочком в руках. Из земли торчали светло-зеленые словно изрезанные листочки.

– Это растение называется «цветок здоровья доктора Вестерлунда»[6], – сказала она. – Тщательно ухаживай за ним. Его энергия поможет тебе.

– Спасибо, спасибо, очень мило, – машинально проговорил папа, осторожно беря запачканный землей горшок.

Даже не знаю, сказал ли он что-то еще, потому что как раз в этот момент Электра сунула мне в руку новое яйцо, на этот раз целое. Однако сейчас мне точно было не до нее.

Больше всего я боялась, что мама Ореста начнет беседовать с папой о реинкарнации, толковании снов или чём-то еще из того, что написано на табличке возле их двери, потому что тогда мне, наверное, больше не разрешат сюда ходить. Видимо, Орест подумал о том же самом, так как он глубоко вздохнул. Схватив виолончель, я подошла к папе и взяла его за рукав.

– Папа, пошли домой, – сказала я. – Нам ведь пора ужинать. И мама скоро вернется! – Мне хотелось поскорее увести его, пока не случилось еще чего- нибудь странного. – Пойдем домой.

– Да-да, – рассеянно ответил папа. Он был так сосредоточен на разговоре, что едва обратил на меня внимание.

– Нам пора идти. Увидимся в другой день! Как приятно, что вы сюда переехали. Очень-очень здорово!

Он кивал, улыбался и всячески проявлял свое расположение, пока я толкала его мимо стеклянного шара в саду Ореста, вокруг дома и в сторону нашей двери.

Когда мы с папой вышли из сада, я бросила взгляд через плечо. Орест и его мама, похожая на эльфийку, стояли и смотрели нам вслед. Орест – стиснув зубы, мама – мило улыбаясь. Электра махала нам ручкой.

Мы ни словом не обмолвились по поводу Ореста и его мамы, пока не перешли улицу. Но тут папа сказал:

– Они немного необычные…

Затем продолжил:

– Но, ясное дело, необычное не обязательно должно быть плохим. Не всегда всё так, как мы привыкли.

Я не ослышалась? Это говорит мой папа? Я покосилась на него, но папа выглядел всё так же серо и скучно, как всегда.

Когда мы вернулись домой, он поставил «цветок здоровья» на окно и аккуратно полил его. Я пошла в свою комнату и достала из футляра виолончель. На репетициях с Александрой у нас получалось хорошо, но не блестяще. До летнего концерта в школе культуры оставался всего месяц.

Александра очень нервничала – она никогда раньше не участвовала в концерте на сцене. Я повторяла трудные места в пьесе до тех пор, пока мама не пришла с работы.

Разумеется, мама первым делом спросила, что это за цветок, стоящий на подоконнике в кухне.

И, само собой, папа рассказал, что цветок ему подарила мама Ореста, Мона.

И, разумеется, мама продолжила расспрашивать.

– А чем она занимается? – спросила она.

– Мне кажется, у нее терапевтическая консультация, – уклончиво ответил папа. – Лечение и всё такое. Она повесила возле двери табличку. Гелио… что-то там.

– Ах вот как! Тогда, может быть, мне стоит сходить к ней со своей шеей, – сказала мама и повертела головой влево-вправо. От постоянного сидения за компьютером у нее болит шея.

– Да нет, это больше похоже на альтернативную медицину, – произнес папа. – Гороскопы и всё такое.

Вид у мамы сделался скептический.

– Ты знаешь, что там такое, Малин? – обратилась она ко мне. – Ты ведь была у них дома, правда? Разве ее сын не в твоем классе? У него еще такое странное имя.

Я кивнула. А потом пожала плечами. На самом деле я понятия не имею, чем занимается Мона.

Раньше жизнь на нашей улице была такой упорядоченной. В каждом доме, кроме нашего, – пенсионеры: воспитатели на пенсии, пожилые строители, чета учителей преклонного возраста, инженер почтенных лет… Еще два инженера не на пенсии живут в нашем доме: один занимается программированием (мама), а другой руководит проектами (папа). И у них есть прекрасно воспитанный ребенок (я).

Планировалось так, что мама и папа будут работать, ухаживая попеременно за мной и домом, пока тоже не выйдут на пенсию. Но получилось совсем иначе.

Сначала папа работал так много, что его почти никогда не было дома, затем у него была остановка сердца и он чуть не умер – и опять его не было дома, потом он целую вечность пролежал в больнице и его снова не было дома, а теперь ему установили на сердце кардиостимулятор, и сейчас он дома постоянно.

Разговоры о работе Моны создали странную гнетущую атмосферу, которую папа попытался разрядить, сказав:

– По крайней мере, она производит приятное впечатление.

И в эту минуту за нашим окном по улице, ведущей в тупик, прошли три фигуры.

Фигура 1: вся в черном, с лицом, покрытым белым гримом (вероятно, не очень-то и странно). Но при этом она обеими руками держала перед собой деревянный костыль и смотрела на него, когда шла.

Фигура 2: коричневые брюки, коричневый свитер. Поверх брюк – оранжевый килт. Вокруг шеи – огромный воротник, состоящий из красных и белых перьев, торчащих во все стороны. На голове шляпа, вся покрытая перьями. И, я почти уверена, – одинокое перо, торчащее из пирсинга в носу.

Фигура 3: обычный плащ-дождевик и джинсы, но в руках клетка, в которой шевелилось нечто живое и коричневое. Поначалу я подумала, что это кролики, но тут же изменила свое мнение, увидев длинные хвосты, свисающие из клетки. Видимо, крысы. И очень большие.

Ничего подобного на нашей улочке отродясь не видывали.

Мы смотрели на них не отрываясь, пока они шли вдоль всей длинной дорожки, ведущей на участок Росенов – простите, бывший участок Росенов, ныне Нильссонов. Крысиные хвосты, торчащие наружу через прутья клетки, покачивались взад-вперед.

Никто из нас не проронил ни слова.

10

Новое здание у блестящей дороги. Найди горизонтальный ряд.

Три по одному, два из трех.

Третья единица тебе нужна.

Не пятая, не седьмая,

но та следующая, которую ты знаешь.

Вот так было написано в письме. И, возвращаясь домой с урока по виолончели, я поняла, где находится блестящая дорога. Сейчас объясню.

На занятия по виолончели я езжу в город, то есть в Гётеборг. В прошлом году моя учительница музыки здесь, в Леруме, сказала, что мне надо «двигаться дальше, развивать свой уникальный талант». С тех пор я езжу на занятия в Гётеборг, где у меня другой педагог – настоящий музыкант.

Хотя на самом деле я не уверена, что обладаю каким- то там уникальным талантом. Просто я очень много играю.

Нормальные люди после школы тусуются с друзьями, переписываются друг с другом, сидят в чате, смотрят видео и всё такое, а я сижу дома и играю на виолончели. Кто угодно стал бы хорошо играть, если бы так много занимался.

Само собой, меня обычно не отпускают на занятия одну, считая, что двадцать километров до Гётеборга – это немало. Особенно после знаменитого Инцидента с интернетом (о котором я по-прежнему не желаю рассказывать!).

Но поскольку мама теперь так много работает, в эту среду она не смогла подвезти меня на занятие. А папе нужно было показаться врачу в больнице, и у него тоже не получилось.

Так что мама составила мне подробные инструкции перед поездкой в Гётеборг. Вот что она написала.

15:15 Выйти из дома (не забыть виолончель!).

15:31 Электричка от станции Аспедален до Гётеборга.

(Позвони маме, как только сядешь в поезд!)

15:50 Прибытие в Гётеборг на Центральный вокзал.

Иди от вокзала прямо на Королевскую площадь.

15:57 Трамвай № 3 (синяя табличка) в сторону Маркландсгатан.

16:08 Выйти на остановке Валанд.

Идти прямиком к Артисту. (Артист – это не человек, а название дома, где работает учитель музыки.)

NB! Позвони маме, когда будешь на месте!

Разумеется, далее шли пункты и на обратную дорогу. (Всё то же самое, только в обратном порядке.)

Мне категорически не следовало идти кружным путем.

Мне категорически не следовало ни с кем разговаривать.

Мне категорически не следовало забывать звонить маме.

Но мама слегка перестаралась, составляя это расписание, потому что, возвращаясь домой, я успела на другой трамвай из Валанда, который шел до указанной в списке площади. Так что я приехала на вокзал в 17:42, а мой поезд должен был отправиться в Лерум в 18:10, и у меня появился запас времени.

И я его использовала для того, чтобы подойти к киоску и купить шоколадку – абсолютно вне расписания. Поскольку нужно две руки, чтобы развернуть обертку, я остановилась возле урны рядом с киоском и прислонила виолончель к витрине. Народу было много, кто-то толкнул меня в спину, да так, что я чуть не выронила шоколадку прямо в урну.

«Странно, вот идет человек с таким же чехлом для виолончели, как у меня», – успела подумать я, когда снова подняла глаза. В следующую секунду я увидела наклейку WWF с пандой, которую лично прилепила на футляр, собираясь ехать на оркестровые сборы прошлым летом. Это моя виолончель с каждой секундой удалялась от меня!

– Он украл мою виолончель! – закричала я во весь голос и кинулась следом. Люди оборачивались, изумленно смотрели на меня. Я закричала снова. Еще громче. Я видела, что на человеке, схватившем мою виолончель, черная куртка – но ведь на вокзале сто миллионов черных курток! Я присела, чтобы разглядеть футляр своей виолончели между ног спешащих на электричку людей. И снова заголосила: – Моя виолончель! На помо-о-о-о-ощь!

Боковым зрением я увидела, как ко мне подбегают два парня в черной униформе и желтых жилетах. Охранники. «Ура, – подумала я. – Сейчас мне помогут».

Но, к моему величайшему удивлению, они не побежали за вором, чтобы схватить его и отобрать мою виолончель. Вместо этого мне на плечо легла тяжелая рука. Мне – а не вору!

– Что здесь происходит? – прорычал один из охранников. Он крепко держал меня.

Я была в таком бешенстве, что едва могла говорить. Сердце билось так отчаянно, что мне казалось – оно вот-вот выскочит из груди.

– Моя виолончель! – выдавила я из себя. – Он схватил ее и убежал!

– Твоя виолончель?

У охранника, державшего меня, был такой вид, словно он не очень понимает, что такое виолончель.

– Она… – задыхаясь, проговорила я. – Она пропала. Он украл ее!

– Кто?

– Я не знаю, но… Он украл мою виолончель!

Ужасно было, что охранник не побежал за вором, но еще хуже, что он держал меня, не давая мне преследовать вора самой. Слезы у меня хлынули рекой. Я больше не могла вымолвить ни слова.

Люди, спешащие по вокзалу, огибали двух людей в форме и меня. Несмотря на давку, вокруг нас образовался пустой круг. Словно запретная зона, где никто не хотел находиться. Особенно я.

И тут над Центральным вокзалом раздался дикий вопль. Странный, всепроникающий крик, от которого люди кинулись врассыпную. Кто-то толкнул меня, и охранник потянул меня в сторону.

Крик продолжался. Я не поняла, что это такое. Резкий скрежещущий звук. Казалось, его издает какая-то машина. Громкое звучное эхо раздавалось под сводами вокзала, пока звук не оборвался – так же неожиданно, как и начался.

К нам подбежал третий охранник. И – о счастье! – в его руках я увидела свой футляр с виолончелью.

– Вы знаете, что это было? – крикнул он и удивленно рассмеялся, глядя на своих товарищей. На меня он, похоже, даже внимания не обратил. – Глухарь! С ума сойти, правда? Вор остановился как вкопанный – я сначала не понял почему, а оказалось, из-за глухаря! Тот пролетел по залу и закричал как сумасшедший, плюхнувшись прямо парню под ноги! Когда я догнал вора, он бросил инструмент и дал дёру!

– Куда он побежал? – спросил охранник, по- прежнему державший меня на месте.

– Не знаю, – смущенно ответил его товарищ. – Но я прихватил вот это.

Он поднял мою виолончель и наконец взглянул на мое лицо.

– Вот, держи! – сказал он. Я крепко сжала ручку футляра. – Будь с ней поосторожнее.

Охранники продолжали что-то обсуждать, а я побрела обратно к киоску. Села на скамейку рядом с ним, ощущая внутри полную пустоту.

Кто-то спросил, как я себя чувствую, – но я не ответила, поскольку мне нельзя ни с кем разговаривать.

«Мама права, – подумала я. – Никогда в жизни больше не поеду одна».

И тут снова раздался крик – теперь ближе, от него резануло в ушах! Я подняла глаза и заметила, что глухарь парит над головами всех, высоко-высоко, под самым сводчатым потолком. Большой и неуклюжий, как голубь-переросток. Наверняка перепугался до смерти. Я в жизни не видела глухаря в городе. Впрочем, и в лесу я его тоже никогда не видела.

Он летал кругами под крышей. И тут в глаза мне бросилась «блестящая дорога». Под самым потолком, над машущей крыльями птицей.

А вы знали, что на стенах зала ожидания Центрального вокзала Гётеборга нарисованы карты? Я об этом понятия не имела, хотя бывала здесь тысячу раз. Думаю, они были всегда, просто я никогда раньше не обращала на них внимания.

Три большие карты, нарисованные высоко на стене, под потолком. На картах изображены разные части Швеции, со всеми городами и озерами. Поперек карт широкими золотыми линиями нарисованы железные дороги. Они выглядят как кровеносные сосуды, опоясывающие страну.

Одна из золотых линий идет от Гётеборга в Лерум – то есть ко мне домой – и далее в Алингсос и до самого Стокгольма. Полоса блестит. Блестящая дорога, как и было написано в письме. «Новое здание у блестящей дороги». Тут много километров блестящей дороги…

Я не отрывала взгляд от карты, пока не настало время бежать к поезду. Куда делся глухарь, я так и не узнала.

Маме я не рассказала о воре, пытавшемся украсть виолончель. Подумала, что тогда она опять станет волноваться.

– Нормально, – ответила я, когда она спросила, как прошли поездка на поезде и урок музыки.

Но заснуть я в тот вечер не могла. Меня не покидало чувство, что я что-то сделала не так и мне не следовало покупать ту шоколадку. Но ведь не я виновата в том, что на свете существуют воры, верно? И всё думала и думала об охраннике, который схватил меня, – должно быть, все решили, что это я и украла виолончель. Но ведь это было не так, я не вор! Я чувствовала, что начинаю бояться всего на свете. И еще думала о большом глухаре, который кричал так, что слышно было на весь зал ожидания.

Я попыталась представить себе блестящую дорогу. Подумать только: кто-то когда-то рисовал эти карты, стоя под самой крышей, представляя себе сушу и озера и раскрашивая рельсы золотой краской. Кстати, некто ведь построил этот зал ожидания со сводчатой крышей и красными деревянными колоннами. Кто-то решил, что он будет выглядеть именно так, сделал этот зал красивым. Наверное, в те времена людям казалось, что ездить на поезде – это очень круто, раз они строили настолько прекрасные здания только для того, чтобы ждать в них поезда.

На следующее утро я приняла два решения:

1) Никогда больше никуда не поеду одна.

2) Всё равно узнаю, что имелось в виду в тех стихах в старом письме.

Логический вывод напрашивался сам собой – я должна убедить Ореста: мистические стихи – вовсе не галиматья. Для этого мне нужно найти доказательства, что золотые рельсы действительно и есть та «блестящая дорога», поэтому Оресту придется признать: всё взаимосвязано, и в конце письма Акселя содержится новая подсказка. Когда он это поймет, ему самому станет любопытно, и мы сможем разгадать эту загадку вместе. И мне не придется делать всё одной.

Всё, что мне нужно, – удобный случай, чтобы уговорить Ореста.

И он представился в 9:40, когда начался урок об- ществоведения.

Учительница раздала всем планшеты (весь класс издал многоголосый вздох, потому что нам больше не дают планшеты на дом, как было раньше) для того, чтобы мы собрали в интернете сведения о разных странах Южной Америки. Я быстренько набросала что-то о Бразилии, Аргентине и Перу. А затем нашла информацию о железной дороге – и обнаружила как раз то, на что надеялась. Всё это я изложила в сообщении Оресту.

Кому: OrNi@skola.lerum.se

От кого: MaBe@skola.lerum.se

Тема: Привет!

Продолжай читать и никому не показывай это сообщение.

Я знаю, что такое «блестящая дорога». Железная дорога! Путь от Гётеборга до Стокгольма. Рельсы. Они блестят. Понимаешь?! Первую часть пути, между Гётеборгом и Йонсередом (недалеко от Лерума), проложили в 1856 году. То есть всего за год до 1857, когда, по словам Акселя, произошли какие-то странные события. В 1857 строили продолжение дороги, от Йонсереда до Алингсоса и затем до Стокгольма, – то есть прокладывали рельсы как раз тут, в Леруме.

Наше станционное здание в Леруме строилось гораздо позже, в 1892 году. Этим годом датировано зашифрованное письмо! Стало быть, станционное здание в Леруме – это то, о чём говорит в письме Аксель, – которое «у блестящей дороги».

Остальные подсказки надо искать на станции, я уверена. После уроков я поеду туда и проверю. Ты со мной?

Малин

Отослав сообщение, я всячески избегала смотреть в сторону Ореста. Прошло не больше полминуты, когда пришел ответ от него:

Кому: MaBe@skola.lerum.se

От кого: OrNi@skola.lerum.se

Тема: Re: Привет!

Малин, просто чтобы ты знала.

Я по-прежнему считаю, что всё это чушь. Но я поеду с тобой.

После школы на нашей улице?

Кому: OrNi@skola.lerum.se

От кого: MaBe@skola.lerum.se

Буду там в половине пятого.

Теперь оставалось только найти какое-нибудь убедительное объяснение, чтобы мама отпустила меня на велосипеде из дома.

11

По пути домой из школы я обдумывала какие-нибудь не вызывающие тревоги причины, по которым мне надо взять велосипед и поехать на станцию Лерума, но потом оказалось, что мамы дома нет. Она была на работе.

Зато папа был здесь и не спал, хотя время как нельзя лучше подходило для его тихого часа. Он сидел в кухне и ничего не делал. На столе стояло блюдо с бутербродами и масло, а также папина кружка с логотипом какой-то компании.

– Привет, дружок, – сказал папа. – Я сделал нам с тобой бутерброды с вареньем. Будешь?

Бутерброды с вареньем? После школы я ем йогурт с хлопьями в равных пропорциях.

– Не-а, – помотала я головой и открыла холодильник, доставая йогурт.

– А мне казалось, что ты любишь бутерброды с вареньем, – сказал папа. Похоже, он недавно встал – на нем были синие треники и мятая футболка. – У тебя сегодня урок по виолончели?

Хм, урок у меня был вчера. Если он не заметил, чем я занималась вчера, почему сейчас его разобрало такое любопытство?

– Нет, – ответила я и снова помотала головой, смешивая хлопья с йогуртом, так, чтобы мне не нужно было смотреть на папу – ни на его морщинистый лоб, ни на босые ноги в кроксах под столом. – Но я собираюсь покататься на велосипеде.

– Вот как? А куда? Можно мне с тобой?

Черт!

– Нет, не получится… Я… Нам с Орестом нужно сделать одно дело. Школьный проект. О… поездах.

– Ну тогда ладно, – ответил папа, ничего не заподозрив. Он не очень-то в курсе, чем мы занимаемся в школе, – легко поверил, что в шестом классе делают проекты о поездах. – Но, может быть, покатаемся на велосипедах в другой день? Вместе, только ты и я.

При этом он не смотрел на меня, а трогал руками листья цветка здоровья, подаренного мамой Ореста и теперь стоявшего на подоконнике.

Папа – на велосипеде? Трудно даже представить. Я набила полный рот хлопьями и йогуртом, чтобы мне не пришлось отвечать.

Незадолго до половины пятого я уже стояла на развороте в конце улицы со своим велосипедом, когда увидела, что Орест спускается по дорожке от дома Росенов. Почему-то я ожидала, что у него будет ретровелосипед. Один из таких, на которых ездили во времена, когда прикручивать коричневый портфель на багажник было в порядке вещей. А может, и совсем старинный, с передним колесом метра два в диаметре.

Но велосипед у Ореста оказался самый обычный. Не новый, но и не ретро. Со многими передачами.

– Ну что, поехали, – сказал он и понесся вниз по Альмекэррсвеген.

У меня возникло ощущение, что он вообще не тормозил, а дорога у нас довольно круто спускается от домов к скоростной трассе. Я неслась за ним так быстро, как могла, но всё же мне приходилось слегка притормаживать… Особенно перед магазином, где я чуть не наехала на трех мужчин в оранжевых куртках, орудовавших асфальтодробилкой. Ореста я догнала далеко внизу. Он поджидал меня на перекрестке рядом с кольцевой развязкой.

Он ничего не сказал, однако на этот раз в этом не было ничего странного. Потому что здесь никто не сможет разговаривать – все звуки тонут в шуме от скоростной трассы.

Кстати, я совсем забыла упомянуть о трассе. Рассказывала только о дубовых рощах и дубравнице – наверное, вы подумали, что мы живем в деревне? Если посмотреть на фотографии Лерума в интернете, то там только радующие глаз виды: леса, озера, уютные домики и река Сэвеон. Но это только потому, что ни у кого до сих пор не возникло желания сфотографировать трассу и железную дорогу, которые проходят через все эти красоты, между нашей улицей и озером. Однако их слышно из любой точки Лерума. Словно шум моря.

Хотя в том месте, где меня поджидал Орест, – у развязки – звуки не очень похожи на шум моря, здесь трасса гудит так громко, что не слышно вообще ничего. Так что мы с Орестом только посмотрели друг на друга, перевезли велосипеды через переход и со всей скоростью понеслись в туннель, проходящий под дорогой и железнодорожными рельсами.

Странное дело: есть вещи, которые ты видишь и всё же не замечаешь. Сколько раз мне доводилось бывать на станции Лерума, я давно сбилась со счета, однако никогда раньше я не ВИДЕЛА здание станции по- настоящему.

Строго говоря, оно имело весьма унылый вид.

Представьте себе старый красный кирпичный дом. Задумывался он явно с размахом – огромные ворота посередине и симметричные ряды окон по сторонам. Вообразите, что вы собираетесь куда-то поехать и заходите в эти массивные ворота – а там внутри вместительный старинный зал ожидания. Примерно как в Гётеборге, только поменьше.

Но в нынешние времена станция не используется как зал ожидания. Большие ворота заперты, а часть здания занял ресторан.

В ожидании поезда приходится довольствоваться уродливой маленькой будочкой, построенной неподалеку. В ней пассажиры стоят и мерзнут под прикрытием пластиковых стен – как рыбки в холодном аквариуме.

Над наглухо задраенными дверями станционного здания сохранились фонари с черными чугунными витыми держателями. На одном из них неподвижно восседала ворона.

– Послушай, – снова сказал Орест. – Чем мы занимаемся? Думаешь, это удачная идея? С 1892 года здание наверняка не раз реставрировали. Если здесь и была какая-то подсказка, то от нее давно не осталось следов.

В его словах была доля правды. С 1892 года здание перестраивали как минимум один раз. Информация об этом есть в интернете. Однако я всё же надеялась, что тайна, за которой мы охотимся, каким-то образом сохранилась.

Я взглянула на ворону, сидящую на фонаре. Может быть, она мне поможет? Если помог глухарь, так и ворона может! Но она даже глазом не моргнула – сидела так неподвижно, словно была чучелом. Хотя в этом случае она, конечно, давно упала бы.

– Попробуем разгадать загадку, – предложила я и стала читать вслух:

Новое здание у блестящей дороги. Найди горизонтальный ряд.

Три по одному, два из трех.

Третья единица тебе нужна.

Не пятая, не седьмая,

но та следующая, которую ты знаешь.

– Тут какая-то ошибка, – сказала я. – Раз, два, три, пять и семь – а где же четверка и шестерка?

Что-то промелькнуло в глазах Ореста – словно во тьме зажглась звездочка.

– Это простые числа, – ответил он. – Один, два, три, пять и семь. Следующее простое число – одиннадцать.

Как же я сама не догадалась?

Простые числа – те, которые делятся без остатка только на себя. На самом деле это не так часто пригождается, но всякие супергении в математике, типа Ореста или моей мамы, конечно же, знают об этом.

– «Три по одному, два из трех. Третья единица тебе нужна», – прочла я стишок с таким сильным ударением на слове «нужна», что полуживая ворона поднялась в воздух и полетела в сторону железнодорожных путей. – Начнем с другой стороны здания, – решила я.

Когда строилась станция, предполагалось, что пассажиры будут входить в центральные ворота, проходить сквозь зал ожидания и выходить через другие, не менее роскошные ворота на перрон. Но нам с Орестом, чтобы выйти к путям, пришлось обогнуть здание и пройти мимо потрепанных мусорных контейнеров, стоящих у торцевой стороны. Орест недовольно оглядел весь мусор, разбросанный на асфальте: пустые бутылки, обертки от мороженого и банки. Я пыталась заглянуть в окно, до половины забитое деревянными досками. Внутри было так темно, что я не смогла разглядеть хоть что-нибудь.

– Насколько я понимаю, ресторан занимает только половину здания, – сказала я Оресту. – Вторая половина заброшена.

– Ну да. И где, как ты предполагаешь, мы теперь будем искать новые подсказки? – спросил он, глядя на меня.

Я понятия не имела. Мне хотелось верить, что на здании будет какой-то знак – стрелочка или что- то типа того… А еще эти простые числа…

На перроне, где обычно останавливались поезда, начал собираться народ. Скоро отходит поезд на Гётеборг. Среди ожидающих я заметила фигуру в светлом пальто и с большой черной сумкой – она очень напоминала нашу учительницу. Я не хотела, чтобы она нас заметила, поэтому тут же снова повернулась к зданию станции. Мой взгляд остановился на ряде окон. Здесь, на задней стороне, тоже были ворота посередине – как и на передней, а также ряд окон и по одной двери с каждой стороны от ворот. Четыре окна, расположенные ближе к перрону, хорошо освещались – там находился ресторан. Остальные, у которых стояли мы, оказались темными, они были заколочены.

Под каждым окном находился ряд кирпичей, поставленных на торец, а не горизонтально, как в основной кладке здания.

Их было одиннадцать – по одиннадцать вертикальных кирпичей под каждым окном.

– Не пятая, не седьмая, но одиннадцатая, которую ты знаешь, – произнесла я. Орест удивленно уставился на меня. – Может быть, это как-то связано с кирпичами под окнами, – продолжала я рассуждать вслух. – Но «три по одному, два из трех»? Возможно, это указание на нужное окно? «Третья единица тебе нужна».

Окна по обе стороны от ворот распределялись неравномерно. Слева с краю, если стоять лицом к дверям, одно окно было будто само по себе. Потом три окна ближе друг к другу. Затем ворота. После них два окна и дверь, сразу друг за другом. И под конец – еще одно одинокое окно. Мне стало интересно, всегда ли там находилась дверь. Может быть, она заняла место окна? Потому что тогда всё складывается: одно окно, три окна, одни ворота, три окна, одно окно. Три единицы и две тройки. «Три по одной, два по три»! А «третья единица нам нужна» – это должно означать либо первое, либо последнее одинокое окошко, смотря с какой стороны считать.

Подойдя к первому окну с левой стороны, я постучала по одиннадцатому кирпичу. Само собой, он сидел как влитой. Через стекло я увидела людей, сидящих внутри в ресторане, и поспешила прочь. Тем временем Орест добрался до одинокого окна в другом конце здания.

Я приблизилась к нему в тот момент, когда он постучал по одиннадцатому кирпичу под окном. И заметила, что кирпич чуть заметно шевельнулся! Но Орест, похоже, этого не увидел.

– Он шатается, – прошептала я. – Ты что, не видишь? Он шатается! Достань его!

– Что? – переспросил Орест. Он уже занялся другим кирпичом – третьим с правой стороны.

– Нет, не этот, ясное дело, – сказала я. – Тот, за который ты взялся вначале!

Оттолкнув Ореста, я вцепилась в кирпич обеими руками. Правда же, он чуть-чуть движется? Я стала расшатывать кирпич. И он сошел с места! Его не так-то просто было достать, но он, вне всяких сомнений, вынимался.

Я продолжала тянуть кирпич. Он двигался на меня миллиметр за миллиметром. Медленно, очень медленно. Через некоторое время я смогла ухватиться за него. Кусок раствора отвалился и упал на землю, когда я целиком вытащила кирпич из стены.

У меня появились опасения, что меня ждет разочарование. Что просто раствор ослаб с 1892 года, вот и всё. Но это оказалось не так. За кирпичом открывалось маленькое четырехугольное пространство, совершенно черное. Я собралась с духом. Потом осторожно ощупала отверстие. Внутри лежал твердый угловатый предмет. Мне удалось ухватить его кончиками пальцев и вытащить наружу.

Это был деревянный ящичек размером чуть поменьше кирпича. Я погладила пальцами его гладкую поверхность. Ни краев, ни замочной скважины – непонятно, как он открывается.

– Поставь кирпич на место, – прошептал Орест. – Быстро! Давай уже!

Я ничего не поняла, и тогда Орест прошипел мне в ухо:

– Сзади!

Я обернулась.

Перрон уже не казался полупустынным – позади нас собралась целая толпа. Я увидела нашу учительницу, стоявшую там среди других пассажиров. И не только ее – еще учителя труда, учителя физкультуры и даже директрису школы. Похоже, весь педсовет решил в этот день потолкаться на перроне. Они что, на экскурсию собрались? Я отметила, что кто-то с любопытством смотрит в нашу сторону. Но никто ничего не говорил. И я постаралась выглядеть настолько непримечательной, насколько возможно.

Должно быть, Орест тоже заметил учителей, потому что встал рядом со мной и нащупал у меня в руках ящичек. Осторожно взяв его, он опустил ящик в карман своей куртки. Думаю, на перроне никто не понял, что он сделал. Орест всё еще стоял, прикрывая меня, пока я возвращала кирпич на место.

Мы пошли прямо к нашим велосипедам, сели и понеслись прочь. Быстрей, быстрей, быстрей! Ноги так жали на педали, что шестеренки скрежетали, а ветер развевал мои волосы. Сердце пело в груди.

Мы остановились возле продуктового магазина «Ика» рядом с гигантскими рулонами желтого кабеля и стали рассматривать шкатулку. Она выглядела как монолитный кусок дерева, но, когда я постучала по крышке, внутри раздалось слабое эхо.

– Как же открывается эта штуковина? – нетерпеливо спросила я.

Я попыталась сдвинуть стенки – ничего не получилось. Несколько рабочих в оранжевых жилетках пошли к нам. Надо ехать домой. Но сначала – решить, кто заберет к себе ящичек. Выбор пал на Ореста.

Потому что если ящичек будет храниться у меня:

1. Вели́к риск, что мама его найдет, даже если он будет спрятан под кроватью.

2. Если она обнаружит его, последует масса вопросов.

Если ящичек будет храниться дома у Ореста:

1. Никаких шансов, что его мама найдет незнакомый предмет.

2. Если даже она его и увидит, то не обратит внимания.

Таким образом, комната Ореста куда более безопасное место, чем моя собственная спальня.

12

Настала пятница. Мы с Орестом, как обычно, в школе в упор не замечали друг друга. Мы никогда это не обсуждали, однако между нами будто существовал тайный уговор: в школе мы едва знакомы. Точка.

После обеда в классе было весело, потому что нам выделили целый урок на подготовку к выступлению в честь окончания учебного года.

В нашей школе так заведено: все шестые классы, которые заканчивают школу[7] (то есть мы!), выступают с собственной песней. Выбирают известную всем мелодию (из конкурса «Евровидения» или чего-нибудь в этом духе) и пишут собственный текст.

Мы долго обсуждали, какую песню выбрать и о чём будет текст. Но под конец пришли к тому, что в течение недели каждый предложит песню, а потом мы вместе решим вопрос голосованием. Я тут же начала думать и написала очень хорошее начало: «Увы, увы, покинем школу мы…» А дальше не успела. Бумажку с текстом я взяла домой, решив продолжить в выходные.

После школы мы с Орестом собирались открыть ящичек – и наконец разгадать загадку, как я надеялась. Всё указывало на то, что впереди отличные выходные. Для разнообразия. И когда я пришла домой, оказалось, что мама испекла сладкое по случаю пятницы. Пирог с ягодами и сгущенкой – тоже прекрасно!

– Иди сюда, Малин, – сказала мама. – Мы с папой хотим с тобой кое о чём поговорить.

Они уселись за кухонный стол одновременно. Позади пирога. И оба принялись смотреть на меня.

Нет, нет, нет! Опять Плохое предзнаменование! И, как назло, в тот момент, когда у меня такое хорошее настроение. Я в оцепенении уселась на самый жесткий стул на другом конце стола. «Что теперь будет?» – подумала я.

– Ты знаешь, мой новый проект на работе… – начала мама. – «Проект Пи». Это вариант алгоритма, который начался с Fast Illinois Solver Code, но потом стал развиваться в собственном направлении…

К счастью, она тут же прервалась, заметив, что отклонилась от темы. Вместо этого она сообщила то, что намеревалась сказать.

«Проект Пи» очень важный, и мама им руководит. А руководить она умеет – спросите меня! И делает это так хорошо, что теперь начальство хочет отправить ее работать в Японию.

В Японию!

Так далеко!

Без меня!

– Но это всего на пять недель! – поспешила добавить мама.

Я понимаю, что должна уметь прожить пять недель без мамы. Как-никак, я уже в шестом классе. Но вы должны понимать, что в последние годы в нашей семье царила нестабильность. Единственное, в чём у меня была уверенность, – это в маме. Она всегда оказывалась рядом – и утром, и вечером, и когда я просыпалась среди ночи и не могла заснуть… Я не привыкла к тому, чтобы ее не было!

Мама ничего не поняла. Она лишь добавила:

– И папа теперь здесь.

Папа. Как я могу рассчитывать на него? Он меня почти не знает. А что я буду делать, если с ним что- нибудь случится? Вдруг у него остановится сердце?

– Не волнуйся, Малин, – сказал папа. – Очень удачно, что маме нужно уехать сейчас, когда я всё равно дома. Я выйду на работу не раньше осени.

Мне хотелось плакать. Хотя нет – мне хотелось кинуться на пол и кричать и молотить по нему кулаками, как в детстве, когда меня отправляли в садик против моей воли.

– Стало быть, ты не рада… – тихо проговорила мама.

Я молча покачала головой и резко отодвинула стул так, что коврик на полу сморщился. Я ушла в свою комнату и закрыла дверь. Говорить что бы то ни было не имело смысла. По родителям было заметно, что всё уже решено.

Мама должна уехать уже на следующей неделе. А это значит, что ее не будет рядом, чтобы успокоить меня перед концертом. Она не обнимет меня, чтобы я почувствовала, что сейчас наконец могу заснуть. И не посмеется над моим текстом к школьному выступлению. Она даже не вернется домой к окончанию учебного года! Со мной останется только папа, который никогда ничего не знает и к тому же постоянно заставляет меня волноваться. Скомкав бумажку с недописанным текстом песни, я бросила ее в помойку. Даже желание встретиться после ужина с Орестом и рассмотреть поближе ящичек начисто пропало. Сейчас мне было плевать на всю мистику и все загадки на свете.

Позже вечером я съела небольшой кусочек пирога, а папа и мама ходили вокруг меня на цыпочках, словно я бомба, готовая в любой момент взорваться.

Нет, вечер никак нельзя назвать удачным. Когда настала пора идти спать, я посмотрела в сторону дома Ореста. Там горела одна-единственная лампочка. Уверена, что в его окне.

Утром в субботу я перешла через дорогу и постучала в дверь Ореста. Снова шел дождь, всё было серым – и эта серость проникла в меня до самой глубины души.

– Ой, какой у тебя озабоченный вид, – проговорила мама Ореста, внимательно разглядывая меня. Рука у нее была забинтована, на плечи накинуто нечто вроде одеяла – полосатое, серо-коричневое. От этого она казалась подавленной и немного более обычной, чем всегда.

Я что-то буркнула в ответ и засунула телефон в черный ящик, прежде чем она успела что-либо сказать. На этот раз в прихожей стоял еще более сильный запах – терпкий и острый.

– Я сделаю тебе чай с курку… – начала она, но тут я услышала в глубине дома шаги Ореста.

– Никакого чая! – заявил он. – Мы всё равно уходим.

– Вот как? – переспросила она, и я подумала о том же: уходим в такую погоду? Орест не ответил, натянул зеленые резиновые сапоги, накинул синий дождевик, и мы пошли.

Орест поспешил к тропинке, ведущей в сторону школы. Он широко шагал в своих резиновых сапогах, накинув капюшон, так что разговаривать с ним не получалось. Я шлепала следом в своих кедах и тонкой куртке – и тут же промокла до нитки.

Только когда мы добрались до детской площадки перед зданием начальной школы, Орест остановился. Через небольшое отверстие он забрался в домик, где малыши обычно играют в магазин, и уселся там на корточках. Я пролезла следом.

– Я полночи провозился, пытаясь его раскрыть, – пробормотал Орест, доставая из кармана деревянный ящичек. – Но его заклинило.

Ящичек перекосило. Оресту удалось сдвинуть один край, так что крышка приоткрылась. Между ней и краем образовалась крошечная щелка, через которую можно было уловить очертания того, что внутри.

– Нужно сдвинуть край хотя бы на миллиметр, а потом крышку, – сказал Орест и с жаром начал показывать, как это делается. – Но сейчас она застряла.

Мы по очереди вертели в руках ящичек, давили на крышку, искали способы ее открыть. Орест очень вдохновился. Сейчас, когда нам нужно было вместе решить проблему, его замкнутость как рукой сняло. Буквально захлебываясь, он объяснил мне устройство механизма ящичка.

Мы так увлеклись, что не услышали, как снаружи заскрипел гравий. И только когда что-то с грохотом ударилось о стену домика, уставились друг на друга с испугом. На крыше раздалось шуршание, а потом в окошко просунулась голова! В темноте я увидела искаженное лицо. Фигура спрыгнула на землю – и тут я разглядела, что это Анте.

Я не узнала его: когда он висел головой вниз, то выглядел лет на сто, хотя ему всего двенадцать.

Анте – вот уж кстати! Я сжалась всем телом и втянула голову в плечи.

«Только не это!» – подумала я. Примерно через две секунды Анте должен был заорать:

– Малин и Орест целуются!

И далее эта новость облетела бы весь школьный двор.

Но Анте безмолвствовал. Он лишь тяжело дышал, откинув со лба мокрую челку. Тут до меня дошло, что и кричать особо некому – школьный двор в субботу абсолютно пуст.

– Что вы тут делаете? – спросил он.

Покосившись на Ореста, я попыталась незаметно убрать ящичек за спину. Само собой, Анте заметил мое движение.

– Что там у тебя? – спросил он. Втянув ноги внутрь домика, он протиснулся совсем близко. Прежде чем я успела что-либо сообразить, он вырвал ящичек у меня из рук. Пощупал его, оглядел со всех сторон. – А зачем он тебе? – спросил Анте.

Его лицо было так близко, что я видела, как он дышит. Анте смотрел только на меня, словно Ореста не существовало.

– Заперт, – выпалила я. – Никак не открыть.

– Чё? Ты его открыть пытаешься? – переспросил он. Вид у него был какой-то одинокий. Совсем не такой, как у привычного Анте.

Я кивнула.

– Ща сделаем, – сказал он и выпрыгнул из домика, сжимая в руках ящичек.

Я хотела побежать следом, и мы с Орестом одновременно вскочили, столкнувшись в дверях домика. Орест не спросил, не ударилась ли я, а только толкнул меня локтем в бок и протиснулся вперед. Зачем я допустила, чтобы Анте унес ящичек?

Когда нам удалось выбраться наружу, Анте уже взбирался на один из громадных камней в углу школьного двора. Упираясь коленями и цепляясь одной рукой, он легко вскарабкался с наименее крутой стороны. Второй рукой он по-прежнему прижимал к себе ящичек.

Когда мы с Орестом подбежали к камню, Анте уже стоял, расставив ноги, с той стороны, где камень круто обрывался вниз. Подняв ящичек над головой, он размахнулся.

– Не-е-ет! – закричала я.

Но Анте со всей силы швырнул ящичек вниз. Тот стукнулся о гравий – и не развалился!

Я кинулась вперед, чтобы схватить его, но тут впереди меня что-то грохнуло, и меня обдало дождем из мелких камешков.

Оказалось, что Анте спрыгнул с камня и приземлился на ящичек своими суперсовременными ультрамодными кроссовками. Сделав шаг назад, он посмотрел себе под ноги. Ящичек развалился на части. Вид у Анте был довольный. Он потрогал деревянные щепки.

– Там внутри только какие-то старые бумаги!

Анте вытащил пожелтевший лист, брезгливо держа его двумя пальцами.

– Дай сюда! – крикнул Орест и вырвал его из рук Анте. Он смотрел на Анте таким страшным взглядом, словно хотел испепелить его не сходя с места. Орест был в том же состоянии, что и я, – просто в ярости! Хотя нет: я, пожалуй, скорее чувствовала себя расстроенной. Ящичек сломан. Я осторожно подняла обломки. Крышка расколота и вдавлена внутрь, сбоку торчит острая щепка.

– А что, вы ведь сами хотели его открыть, – пробормотал Анте. На секунду у него промелькнуло обиженное выражение лица. Но только на секунду. – Старые, никому не нужные бумаги! – сказал он и покачал головой. Теперь Анте снова стал похож на обычного суперкрутого себя и пошел к велосипеду своей обычной суперкрутой походкой. – Увидимся в школе, малышня, – бросил он, перекидывая ногу через раму. – Можете дальше развлекаться своими играми!

Он выехал со школьного двора и исчез из виду.

Мы с Орестом стояли неподвижно. Дождь прекратился. Двор был покрыт коричневыми лужами, и я сильно мерзла в мокрых джинсах.

Посмотрев вниз на разломанный ящичек, я обнаружила, что в нем лежит стопка небольших листков. Они казались такими хрупкими – как пожелтевшие осенние листья. Я даже не решилась вынуть их – во всяком случае, не здесь, на мокром ветру, во дворе.

– Мы должны их рассмотреть, – сказал Орест. – Пойдем к тебе.

Я покачала головой.

– Нет, не получится. Это просто невозможно.

Никаких шансов, что мама оставит нас с Орестом в покое. Ей обязательно понадобится в точности знать, чем мы занимаемся, – а узнав, она станет еще больше волноваться.

Кстати, как, интересно, мама себе представляет присмотр за мной, если в течение пяти недель она будет находиться на другом конце земного шара? Как оттуда ей удастся контролировать, чем я занята? Об этом она подумала?

– Тогда идем ко мне, – буркнул Орест, когда я объяснила ему, что моя мама, увы, безнадежно любопытна. – Если ты, конечно, не боишься крыс. И куркумы.

13

Когда Орест спрашивал, не боюсь ли я крыс, я была уверена, что он имел в виду диких крыс, бегающих в подвале. Но крысы оказались ручные, огромные, сидящие по разным клеткам в кухне и плохо пахнущие. Мама Ореста пыталась отучить их от дурной привычки то и дело пытаться загрызть друг друга насмерть – давая им одну спаржу и раскладывая вокруг клеток голубые стеклышки. Но пока, похоже, у нее не очень получалось. Крысы зло таращились друг на друга. У одной из них на хвосте я заметила отметины от зубов.

Мы осторожно ковырялись в обломках ящичка. В них обнаружилось семь маленьких хрупких листочков. К счастью, все они уцелели, и мы разложили их в ряд на письменном столе Ореста, поверх подкладки для письма с изображением карты мира. Каждый лист был густо исписан – печатными буквами, а не трудночитаемым старинным почерком с завитушками. Казалось, буквы пробили тонкую бумагу насквозь.

Орест закрыл дверь в комнату и строго велел маме и младшей сестре не заходить.

Текст не был зашифрован, однако понять, в каком порядке расположить листы, оказалось нелегко. Началась неразбериха, когда мы с Орестом попытались прочесть всё сразу. Потом выяснилось, что я лучше него разбираюсь в старинном тексте. Он сдался – и тогда я стала читать ему вслух листы по порядку, а он записывал.

Вы себе не представляете, сколько времени мне потребовалось, чтобы разобрать надписи на всех семи листах! Несколько раз у меня буквально опускались руки. Во-первых, кое-где буквы почти стерлись, и мне приходилось догадываться, что там написано. Во-вторых, я понимала не все слова, хотя они были написаны по-шведски (сплошь и рядом встречалось «донельзя» и «премного»!) Я всё время теряла нить.

Когда я продралась через все бесконечные строчки, Орест дал мне прочесть свои записи. Я не со всем согласилась и половину вычеркнула. Тут Орест, ясное дело, начал возмущаться. Но в конце концов мы всё же разобрались с записями.

Вот письмо (которое вам читать необязательно, потому что это и правда нелегкое занятие. Вам повезло – вы можете сразу перейти к нашим заметкам, если хотите. Они написаны нормальным языком и следуют сразу за письмом).

Лерум, 3 декабря 1892 года

В первом письме я упомянул свою службу на инженерном поприще. Моя профессиональная жизнь в основном состояла из создания чертежей и последующего строительства улиц и мостов. Я никогда не тешился тихой семейной жизнью, поскольку так и не женился.

Вместо этого премного времени я употреблял на выполнение тайного задания. Речь идет об исследовании силы, которая называется подземными токами или земным излучением. Многие считают, что именно ее используют лозоходцы, находящие воду или металл при помощи лозы. Мое мнение, что это верно лишь отчасти. Земное излучение весьма редко и очень неполно описывается в научной литературе.

Для того чтобы представить отчет о моих мыслях и выводах по поводу земного излучения, я вынужден для начала упомянуть о тех обстоятельствах, которые пробудили у меня подобный интерес. Тем самым я смогу облегчить свою душу от груза, много лет отягощавшего мою совесть. Мой отчет выглядит следующим образом.

Летом 1857 года я впервые в жизни совершил путешествие на поезде. Мне было тогда девятнадцать лет от роду, и я недавно стал студентом Инженерного училища Чалмерса. Скорость и эффективность железной дороги премного пленили меня, и после той первой поездки я с большой охотой проделал несчетное количество раз путь туда и обратно по только что уложенной ветке от Гётеборга до Йонсереда.

Следует помнить, что в те времена дорога из Стокгольма в Гётеборг на лошадях занимала от четырех до семи дней, а не столько, сколько сейчас, благодаря современным средствам передвижения, – всего лишь 14 часов! Сколько пользы принесла железная дорога людям и стране!

Мне предстояло провести несколько недель лета у знакомого моего отца, некоего господина Экдаля, владевшего виллой возле Альмекэрр на юге Лерума. Предполагалось, что там я смогу подготовиться к новому учебному году и далее следить за работами по строительству железной дороги в сторону Стокгольма. Я с нетерпением ждал этого момента. Сотни людей работали там на укладке рельсов под началом известного и весьма уважаемого инженера Нильса Эрикссона.

Совершив поездку на пароходе через озеро Аспен, я прибыл на экдальскую виллу, где был прелюбезно принят хозяйкой дома. Она устроила меня в очень милой комнатушке на втором этаже.

На следующий день я познакомился с фрёкен Сильвией.

Стояло раннее утро, когда слух мой уловил звуки какого-то струнного инструмента. Последовав на них, я нашел фрёкен Сильвию в салоне у высоких окон. Она в летнем белом платье являла собой вид донельзя приятный для глаз. Ее длинные темные локоны спадали в беспорядке на блестящую виолончель, из которой исходили удивительные звуки.

Завидев меня, она немедленно прекратила игру. Я был слегка удивлен, что никто не представил нас друг другу при моем прибытии. Насколько я понял, она, как и я, гостила на вилле.

Мы завели разговор, сидя в салоне, слабо освещенном перед рассветом. Но я почти тут же обнаружил, что мы придерживаемся разных взглядов в том, что касается строительства железной дороги. Если я с жаром рассказывал о небывалых возможностях, открывающихся перед человечеством с проведением железных дорог, то фрёкен Сильвия сочла строительство железной дороги ужасным несчастьем.

«Мир никогда уже не будет прежним, – утверждала фрёкен Сильвия. – Законы земли и неба преступаются, когда человек рвется вперед. Древние узоры разрушатся, природа отомстит». Не приходилось сомневаться в серьезности фрёкен Сильвии.

Разумеется, я согласился с ней – мир уже не будет прежним, всё станет премного лучше! Но фрёкен Сильвия утверждала, что ничего нельзя обрести, чего-нибудь не потеряв… Грустным голосом повествовала она об ужасном звоне, который вскорости зазвучит, о неумолчном гуле железной дороги, о том, что люди не будут находить себе места. Я осознал, что фрёкен Сильвия – возможно, по причине своей тонкой натуры – является ярой противницей железной дороги.

Сегодня те опасения, которые железная дорога пробуждала у хуторян, забыты. Прежде люди верили, что «железное чудовище» взорвется, что оно вредоносно и мчаться с такой баснословной скоростью – значит гневить Господа. Матери опасались, что локомотив лишит жизни их детей, и между строителями и местной молодежью постоянно возникали ссоры и драки.

Я же со всей уверенностью заверял фрёкен Сильвию, что прогресс не может быть остановлен в угоду этим детским опасениям. Люди привыкнут к шуму, когда увидят все преимущества железной дороги. Я ругал ретроградов и мракобесов. Например, до меня дошли слухи, что господин Берг, владелец роскошной усадьбы Нэс к северу от Лерума, безо всяких на то причин запретил проводить железную дорогу по своим землям! Это донельзя затруднит и задержит работу.

Я надеялся, что инженеру Нильсу Эрикссону достанет сил продолжить прокладывать железную дорогу, которая будет удлиняться постоянно и безостановочно.

На это фрёкен Сильвия заявила нечто странное (я помню ее высказывание дословно и по сей день): «Хозяева Нэса уже семь раз раскаялись. Некоторые дороги следует оставить в покое. Что-то придет, что-то уйдет». Разумеется, я попытался выяснить, что в мыслях у фрёкен Сильвии.

– Вы не умеете смотреть вдаль, господин Острём, – ответила она мне донельзя тихо и серьезно. – Но вам, вероятно, выпала важная задача.

Затем она принялась снова играть на своей виолончели, которой владела в совершенстве. Однако мне показалось, что фрёкен Сильвия – мечтательная и в высшей степени непрактичная натура. Наш разговор оставил после себя легкое чувство раздражения.

На следующий день я отправился на берег озера Аспен, где проходили работы. Настроение там царило подавленное, поскольку в то утро произошел мощный оползень, третий по счету. Огромные земляные массы грозили сняться с места, унося с собой рельсы в озеро, представляя собой угрозу как для материалов, так и для рабочих.

В тех местах поговаривали, что невозможно проложить железную дорогу вдоль озера – по старинному преданию. Однако я подумал, что, скорее, всему виной глинистые почвы. Вне всяких сомнений, инженер Эрикссон найдет выход.

В тот момент я и предположить не мог, какое предательство мне вскоре предстоит совершить по отношению к инженеру Эрикссону, которым я так тогда донельзя восхищался, – а вернее, чудовищную кражу. Ибо данным письмом хочу признаться: и по сей день его самый точный измерительный инструмент находится в моем владении.

Тот, кто ищет ответ и глубинные объяснения, должен сперва разгадать мою загадку:

Ремингтон_2 = НИЪТГЪШЬЛГ3ЪО

Пусть первая станет последней.

Все неизвестные прочь!

ЛОЪНГБЖЪКЮПЪДНГЪМИПГПЪ..ХЕ

Составляя краткое содержание рассказа Акселя, мы с Орестом не могли договориться, что из прочитанного считать наиболее важным. Орест записал пункты 1–7. Потом я добавила 8–11. А потом Орест дописал последний пункт. И вот что получилось.

1. Человека, написавшего письмо, звали Аксель Острём. Письмо написано в 1892 году.

2. Он строил дороги.

3. В самом первом письме Аксель пишет, что он что-то украл (но не указывает, что именно).

4. Часть его записей о земном излучении – что это такое?

5. Он рассказывает также о том, что случилось в 1857 году, когда ему было 19 лет.

6. Тогда (то есть в 1857 году) Аксель находился в Леруме, чтобы наблюдать за строительством железной дороги.

7. Строительство проходило тяжело, рельсы обваливались в озеро. Строительством руководил инженер Нильс Эрикссон!

8. Аксель – весьма скучный тип.

9. Он знакомится с фрёкен Сильвией.

10. Фрёкен Сильвия очень странная. Ей НЕ нравится строительство железной дороги. Она говорит о дорогах, которые надо оставить в покое, о каком-то мужике в Нэсе, который семь раз раскаялся.

11. Фрёкен Сильвия играет на виолончели.

12. Аксель признается, что он украл самый точный измерительный инструмент Нильса Эрикссона!

Сильвия сказала также, что грядет ужасный «гул». В песне об этом тоже сказано: «скрежет и грохот, гуденье и дым». Я ничего не поняла. «Галиматья, – подумала я, и в следующую секунду: – О ужас, я становлюсь похожей на Ореста!»

Но когда мы наконец продрались сквозь это письмо, я заметила, что оно пробудило у Ореста массу новых мыслей. Глаза его сверкали от возбуждения.

– Он действительно встречался с Нильсом Эрикссоном? – спросил он. – Ты точно уверена, что там так написано?

– Конечно, да, – ответила я. – Ну то есть можно допустить, что там написано «Пильс Эрикссон», но ведь так человека звать не могут…

– Нильс Эрикссон – очень знаменитый инженер.

– Да?

– Это просто потрясающе!

От восторга Орест прокрутился вокруг себя на своем вращающемся стуле, а я всё не могла взять в толк, что тут такого увлекательного.

– Короче, на Центральном вокзале в Гётеборге ты бывала раз сто, верно?

– Ну да…

– А ты никогда не обращала внимания, что там есть место под названием «Терминал Нильса Эрикссона»?

Так называется здание, расположенное вплотную к вокзалу, от которого уходят все автобусы. Само собой, я это знала! Просто в тот момент не вспомнила.

У Ореста был такой невыносимо довольный вид – сейчас он как никогда был похож на старичка. Меня это дико взбесило. Я сердито уставилась на него.

– Ну хорошо, – сказал Орест. – Нильс Эрикссон – один из самых знаменитых шведских инженеров. Он построил канал в Трольхеттан. И… и первые большие железные дороги. И… еще массу всего.

Канал в Трольхеттан! Я даже не подозревала, что там есть канал. Кто вообще знает о таком?

Я долго смотрела на Ореста, который места себе не находил от возбуждения. Подумать только, как равнодушен он был, когда речь шла об увлекательных вещах: мистических незнакомцах в ночи, звездных полях, токах Земли и тайных письмах избранному лозоходцу… И какой бешеный энтузиазм его охватил, когда всё стало по-настоящему скучно. Канал в Трольхеттан!

Орест – ботаник, настоящий ботаник. Он не только выглядит как ботаник – вся суть у него ботаническая. От рубашки и портфеля снаружи до мозгов, заполненных математическими формулами и таблицами. Он такой ботаник, что в сравнении с ним я – та крутая девушка-соседка из маминого любимого сериала.

Можно было бы сделать шкалу, поместив Анте на один конец, а на другой, в самом низу, – Ореста. И хотя я оказалась бы куда ближе к Оресту, чем к Анте, на этой шкале мое место всё же относительно посредине.

Лично мне наиболее интересной в письме показалась та часть, где Аксель рассказывает о загадочной Сильвии. Что она имела в виду, говоря о «древних законах земли и неба»? И подумать только: Сильвия играла на виолончели, в точности как я! Но мне всё равно было радостно, что Орест воодушевился, потому что теперь он не меньше моего хотел продолжать распутывать эту загадку.

– Аксель пишет, что он кое-что украл у Нильса Эрикссона, – продолжал Орест. – Его самый точный измерительный прибор. Мы должны про это разузнать!

14

В воскресенье утром за завтраком я рассеянно перелистывала «Лерумскую газету», лежавшую на кухонном столе. Там, как всегда, были заметки о доме престарелых, где плохо кормят, школьном базаре и выставке местного художника. И еще статья, от которой я буквально оцепенела.

Лерумская газета. СУББОТА, 14 мая

АКТ ВАНДАЛИЗМА НА ВОКЗАЛЕ ЛЕРУМА

В четверг было обнаружено, что старинное станционное здание в Леруме подверглось нападению вандалов. Неизвестный испортил внешние стены при помощи острого инструмента. Большое количество кирпичей разбито вдребезги. Фасаду нанесены серьезные повреждения.

– К счастью, наш ресторан не пострадал, – говорит Рене Карасанис, владелец ресторана «Чикаго». – Однако весьма печально, что такое происходит. Здание и до того находилось в плачевном состоянии, – добавляет он.

Старинное здание вокзала было построено в 1892 году, ресторан «Чикаго» размещается там с 2005 года.

Я перевернула газету. Она была датирована субботой. Мы с Орестом побывали там в четверг. Но ведь мы не нанесли фасаду «серьезных повреждений»? Или?..

У меня скрутило живот. Неужели мы и вправду настолько испортили фасад? Как я смогу кому-нибудь об этом рассказать? А каково будет молчать о таком?

Всё утро меня не покидало странное состояние, и в конце концов я отправилась к Оресту с газетой. Прочтя статью, он тоже разволновался.

– Надо поехать туда и посмотреть, – заявил он.

Мне совершенно не хотелось снова добираться до вокзала Лерума, но я вынуждена была признать, что Орест прав. Нужно посмотреть, что случилось.

Мы побежали за велосипедами.

Подъехав, сразу увидели разбитые кирпичи перед зданием вокзала и огромные дыры в стенах.

Такого мы точно не делали! Даже не прикасались к фасаду с этой стороны здания. Я вздохнула с облегчением. По крайней мере, это не наша вина – «серьезные повреждения» нанесены зданию не нами. Но это может означать только одно. Кто-то побывал здесь после нас.

Я попыталась быстренько составить список подозреваемых. Неужели кто-то проследил за мной и Орестом, когда мы в четверг поехали на вокзал? Но кто это мог быть? И зачем? Никто не шел на ум. Единственным мистическим персонажем, которого я когда-либо видела в Леруме, был незнакомец в меховой шапке. Но вряд ли это был он, раз из его рук мы получили зашифрованное письмо. Зачем ему всё усложнять и отдавать письмо нам, если он сам хотел добраться до ящичка? Нет, как я ни старалась, ни одного подозреваемого придумать не смогла.

Список подозреваемых:

1.

2.

3.

Во второй половине дня мама пекла меренги. Она делает их большими и пышными. Потом мы берем себе по одной, делаем в ней дырку и заполняем взбитыми сливками и свежими ягодами.

Я обожаю это лакомство. И мама об этом знает.

Белки мы взбивали вручную по очереди, потому что мама считает, что электрический миксер не дает пышности.

Я воспользовалась случаем и спросила, понимает ли она, что такое земное излучение. Потому что о таких вещах она всегда всё знает.

– Никакого земного излучения не существует, – ответила она. – А вот гравитация…

– Нет, – ответила я. – Земное излучение. Ну, знаешь, которое ищут с помощью лозы.

– Е-ру-нда, – проговорила мама, отбивая такт венчиком в миске.

– Что?

– Е-ру-нда… Ой, извини, – проговорила мама. – Просто не существует никаких доказательств того, что такая сила вообще есть.

Затем она рассказала мне, что было произведено множество более или менее научных попыток доказать, что можно находить воду или металлы при помощи лозы, но ничего из этого не вышло. Кстати, лоза – это такая изогнутая палочка, которую держат в обеих руках и ходят с ней. Когда палочка сгибается к земле, это объясняется тем, что земное излучение изменилось и под землей в этом месте находится вода, или металл, или то, что ищут с помощью лозы. Так говорят те, кто верит в земное излучение. Но моя мама считает, что лоза изгибается, потому что у лозоходца дрожат руки.

– Так что, никакого излучения нет? – спросила я. – И никаких звездных полей тоже?

На память мне пришли последние строки из первого письма Акселя – то, что он назвал песней Сильвии: «Звездные вмиг развернутся поля. Мощные токи извергнет земля».

– Нет, я в это не верю, – ответила мама. И еще добавила, что терпеть не может, когда люди используют научные термины типа «излучение» и «сила» для того, что является всего лишь плодом фантазии.

Она снова принялась ритмично постукивать венчиком, выкрикивая:

– Доказательств ноль! Доказательств ноль! – так что из миски разлетались брызги.

Ясное дело, Орест думал так же, как мама, – что все эти разговоры про земное излучение и лозоходство просто глупости. Хотя он и был в восторге от этого самого Нильса Эрикссона, автор письма Аксель Острём моего товарища ничуть не впечатлил.

– Земные токи, – фыркнул он. – Как может инженер верить в такую чушь?

А я всё еще думала о песни Сильвии. «Звездные вмиг развернутся поля. Мощные токи извергнет земля».

– Земные токи – это, стало быть, земное излучение, – сказала я. – А звездные поля? Это не могут быть созвездия?

Орест громко застонал. Я тут же решила не выяснять, как он относится к гороскопам и всему такому. Боюсь, что уже знаю ответ.

Вместо этого мы занялись разгадкой нового шифра.

Письмо Акселя заканчивалось следующим образом.

Тот, кто ищет ответ и глубинные объяснения, должен сперва разгадать мою загадку:

РЕМИНГТОН_2 = НИЪТГЪШЬЛГ3ЪО

Пусть первая станет последней.

Все неизвестные прочь!

ЛОЪНГБЖЪКЮПЪДНГЪМИПГПЪ..ХЕ

Слово РЕМИНГТОН_2 напоминало пароль, поэтому первое, что мы сделали, – вставили слово «Ремингтон» в качестве ключа в шифр Виженера. Но это ничего нам не дало. Само собой, мы попробовали перевернуть ключ и написать его задом наперед.

Но и это не принесло результатов.

Орест рассказал, что пытался погуглить «РЕМИНГТОН_2» на библиотечном компьютере, но ему выпала лишь масса картинок с изображением ружей. Оресту пришлось поскорее всё закрыть, чтобы библиотекарша не подумала, будто он маньяк, помешанный на оружии.

Зачем Акселю давать нам подсказку в виде ружья?

В ту неделю мы никуда дальше не продвинулись. К тому же у меня и других забот хватало.

15

В доме всё было вверх дном.

Привычный порядок нарушен.

А между тем мама еще даже не уехала.

Через два дня ей предстояло отправиться в Японию, и ее охватила настоящая лихорадка. Одновременно маме надо было подготовиться к тому, чем она будет заниматься в Японии. «Так, чтобы мне не пришлось ехать туда еще раз, дорогая моя». Она сказала, что должна собираться, но на самом деле только разбрасывала везде свои вещи. И бормотала под нос что-то вроде «Интересно, какая погода в Осаке? Так же жарко, как в Токио?».

Папа пытался помочь, взяв на себя все прочие обязанности по дому. Но у него так давно не было никаких дел, кроме как поправиться, – он и забыл, что и как делать.

– Ладно, Малин, я знаю, что я не мама. Но, может быть, я тоже на что-нибудь сгожусь?

Так он сказал мне, когда всё перепутал и попытался в воскресенье вечером положить в мой рюкзак учебник по английскому, хотя на самом деле нужно было принести книгу для домашнего чтения. Тут он совершил две ошибки:

1. Не та книга.

2. Я складываю свой рюкзак сама.

Мама обычно проверяет, сложила ли я учебники, – а это совсем не то же самое, что складывать их за меня!

А затем папа бегал по дому с маленькой бутылочкой и поливал комнатные растения – не то чтобы их у нас было много, но всё же. А после удалился в подвал.

Я попыталась поговорить с мамой о песне для окончания учебного года и концерте, где мне предстояло выступать со своей виолончелью, – то есть о том, из- за чего буду переживать, пока она будет в отъезде. Но казалось, что ее мысли уже уехали на другой конец земного шара.

– Вы с папой со всем справитесь, – сказала она мне. Но к этому моменту папа уже заснул на диване рядом с огромной кучей нерассортированных носков.

* * *

В понедельник утром мама носилась по дому, вгоняя в стресс папу, так что я даже порадовалась, что иду в школу немного отдохнуть от всего этого. К тому же мне очень хотелось переговорить с Орестом – после всей этой беготни дома я начала скучать по его спокойному и логичному мышлению. Но в школе тоже всё шло наперекосяк, а после большой перемены снова начались споры по поводу песни. Санна предложила замечательную мелодию, но потом все начали ссориться насчет текста. Анте и его компания стали придумывать стишки с такими плохими словами, что я их здесь приводить не хочу, а Санна покраснела как рак. Мне хотелось поскорее уйти. У меня всё равно не было шансов поговорить с Орестом, который со скучающим выражением лица сидел в другом конце класса.

Я надеялась, что встречу Ореста по дороге из школы, но, когда нас отпустили, он куда-то испарился. Мне он ни слова не сказал, но я заподозрила, что учитель физкультуры взял его в команду, которая будет участвовать в эстафете, – по крайней мере, у него была с собой спортивная форма, хотя физкультуры сегодня нет.

Так что я потащилась по тропинке через лес одна. В лесу было тепло, несмотря на то что солнце не светило. Стоял один из тех дней, когда воздух настолько влажен, что кажется, он впитал запахи земли, травы и деревьев. После всех споров в голове у меня было совсем пусто. А дома по-прежнему повсюду наверняка разбросаны одежда и чемоданы. Не могу сказать, что я сильно торопилась домой.

Что-то заскрипело в лесу совсем рядом со мной. Что-то промелькнуло. Я резко остановилась. Уф… это всего- навсего птица. Но как странно, что птица может издавать так много звуков, когда вокруг совсем тихо! Я стояла, замерев, на тропинке, чувствуя, как громко стучит сердце. И тут издалека до меня донесся звук, словно кто-то звал: «…вия… и… вия».

«Сильвия? – подумала я. – Кто-то зовет Сильвию?» Но мне, скорее всего, просто показалось. Листочки уже распустились, и через кусты, растущие вдоль тропинки, ничего не было видно.

– …ивия…

Я замерла, прислушиваясь. Внезапно раздался треск сломанной ветки. «Опять птица?» – подумала я. Но тут увидела, как из кустов выходит Мона, мама Ореста, одетая в тонкую светло-зеленую тунику и зеленые резиновые сапоги.

Кажется, впервые я увидела ее не босиком. Сапоги явно оказались ей велики, они покачивались взад- вперед при каждом шаге. Голые ноги торчали из них, как две белые ветки.

– Малин! – воскликнула она, увидев меня. – Как приятно встретить тебя здесь, на тропинке!

Она улыбнулась мне своей обычной улыбкой, от которой я почувствовала, что мы с ней одни на всём белом свете. И это почти соответствовало реальности, ведь действительно мы были здесь совершенно одни.

– У тебя такой серьезный вид, – проговорила Мона, глядя мне прямо в глаза. В ее светло-голубых глазах виднелись синие пятнышки и черточки. У меня почти закружилась голова, когда я заглянула в них, – словно бы меня резко подняли в небо. – Всё утрясется, – сказала она и продолжала шепотом: – В мире всё так устроено. Только узор на ткани становится другим. Небо и земля, как и все дороги, отражаются друг в друге. А потом меняются. Так тоже было всегда. Но порой всё идет слишком быстро. Бывает очень тяжело. Тогда всё сотрясается, пока не сложится новый узор.

Слова ее казались непонятными, но мягкий голос успокаивал. Казалось, она говорит о том, что я уже знаю. Как будто мне это уже известно. Звучит дико, но лучше объяснить не выйдет.

Она погладила меня по щеке. Только теперь я заметила, что в руках у нее корзина, в которой лежат зеленые листья и веточки. Там же лежал какой-то блестящий металлический предмет. Что это такое, я не знала. Мона проследила за моим взглядом.

– Да, – произнесла она своим обычным голосом. – В лесу начали распускаться растения. Хочешь пойти со мной и посадить в землю ростки?

И я согласилась.

Ростки были не те, которые я видела у нее в корзине. Вместо них она принесла несколько отрезанных пакетов из-под молока и горшки, обычно стоявшие вдоль стены дома, и поручила мне выкапывать маленькие ямки на совершенно новой грядке.

Мона достала металлический предмет, лежавший у нее в корзине. Это оказалась цепочка, на конце которой висел круглый шарик. Она качнула цепочку, так что шарик закачался взад-вперед.

– Гм… – проговорила она. Затем отметила на земле несколько черточек деревянной лопатой. – Сажай их вдоль тех линий, которые я начертила, – сказала она. – Это силовые линии Земли… А вот здесь сажать не надо.

Она изобразила лопаткой крест. Я была слегка удивлена. До этого момента мне казалось, что у Моны ничего никогда не располагается ровными рядами. Однако теперь до меня дошло, почему Орест так хорошо знает про излучение Земли! Вот какими вещами занимается его мама – хотя она использует шарик вместо лозы.

– Не забывай дышать, – сказала она мне, когда я стала сажать в землю первый росток. Мой выдох превратился в глубокий вздох.

Мои пальцы испачкались в земле, но на сердце значительно полегчало после посадки тридцати трех растений. Придя домой, я отыскала в своей комнате книгу «Искусство предвидеть будущее», которую взяла в библиотеке. Мне стало интересно, что такое делала Мона, когда чертила в саду свои ровные ряды. В книге оказалась масса всего интересного об излучении Земли!

Прежде всего, так называемое излучение – это силовые линии, опоясывающие всю Землю вдоль и поперек. Они проходят в почве под нами. Заметить силовые линии можно, например, по тому, что растения, посаженные вдоль них, вырастают выше и сильнее, чем те, которые оказываются в стороне от них. Но в том месте, где две линии пересекаются, всё наоборот! Это называется пересечением силовых линий, и там растения вянут. Некоторые верят, что эти пересечения опасны. Если кровать стоит на таком пересечении, человек может заболеть! Мне стало интересно: а если держаться от них подальше, то снова поправишься? А на сердце распространяются те же правила, что и на растения?

Если верить книге, можно обнаружить силовые линии в земле при помощи лозы или маятника. Маятник – это металлический предмет, свободно подвешенный на веревочке или цепочке таким образом, что он может качаться. Стало быть, у Моны в руках был именно он! Лоза изгибается, а маятник останавливается там, где проходят силовые линии. Но это срабатывает не у всех, а лишь у особых людей, которых называют лозоходцами. Только они обладают даром ощущать излучение Земли.

Понимаете? Лозоходцы! Ребенок-лозоходец! Так сказал незнакомец в шапке, передавая мне письмо. Ребенок-лозоходец, как в стихах Сильвии! Если мать Ореста – лозоходец, способный обнаруживать силовые линии, то, вероятно, и Орест это умеет.

Но в книге нигде не объяснялось, как узнать, кто лозоходец, а кто нет. Что-то подсказывало мне: убедить Ореста попробовать походить с лозой будет нелегко.

Зато я нашла главу по нумерологии, где пояснялось, что можно вычислить число человека, определенным образом заменив буквы его имени цифрами. Я просчитала цифру на имя Ореста Нильссона. Получилось семь. Но что это значит? Указывает ли число семь на то, что он лозоходец?

Книга, насчитывающая десять разных способов заглянуть в будущее, вызывает подозрения. Я хочу сказать, одного было бы вполне достаточно.

Поздно вечером, когда предполагалось, что я сплю, а мама должна была носиться по дому, занятая последними приготовлениями, я вдруг услышала, как хлопнула входная дверь. На цыпочках я прокралась к лестнице и спустилась на пару ступенек, чтобы видеть, что происходит в прихожей.

Там стояла мама в плаще-дождевике, держа в руках несколько зеленых стебельков с острыми листьями. Видимо, она выходила, чтобы собрать цветы. У некоторых перед отъездом возникают весьма странные идеи.

– Что это такое, Фредрик? – спросила она папу.

Он что-то пробормотал из кухни – к сожалению, я не расслышала в точности.

– Это растет в саду у той самой Моны! Оно может оказаться каким угодно, – продолжала она. – Ядовитое. Или даже незаконное. Фредрик! Я очень надеюсь, что ты это проверишь!

Затем она повернула голову так, что ее взгляд оказался в опасной близости от лестницы, и мне пришлось юркнуть обратно в свою комнату – бесшумно, как дух.

Зачем мама бегала в сад Ореста? Должно быть, от стресса перед поездкой она стала волноваться на пустом месте. Но всё это и для нее тоже непривычно – ее не будет дома рядом со мной.

16

Утро, когда мама должна была уехать, выдалось серое. У учителей в школе был методический день, и я решила не вставать с постели. Я слышала, как мама прокралась в мою комнату и прошептала: «Пока, Малин!» Я притворилась, что сплю. Потом услышала, как захлопнулась входная дверь. И дверь машины. Тогда я вылезла из постели и увидела в щелку между опущенной рулонной шторой и рамой, как машина задним ходом выехала на дорогу. Папа должен был отвезти маму в аэропорт.

Ступая босыми ногами по лестнице, я спустилась в кухню. Судя по всему, мама торопилась. На кухонном столе стояла немытая чашка, всё еще теплая и с остатками кофе. Я подержала ее в руках. Потом вернулась обратно в постель.

* * *

Когда я проснулась снова, то услышала, что папа включил в кухне радио. Я натянула домашний джемпер и спустилась к нему.

– Привет, солнышко! – сказал он. – Сладко спалось?

В кухне пахло лимоном и кофе.

Папа переставил цветок здоровья, подаренный Моной, с подоконника, и теперь тот красовался посередине стола. С тех пор как папе его подарили, цветок заметно разросся: из горшка торчали во все стороны маленькие желто-зеленые листочки. Вероятно, всё дело в том, что папа так тщательно его поливал.

Усевшись напротив папы, я стала размешивать хлопья в йогурте.

– Чувствуешь? – спросил он и провел рукой по листьям цветка. Лимонный запах вокруг цветка стал сильнее, и папа преувеличенно медленно вдохнул его. – Не хочешь поехать со мной сегодня в «Аллум»? – спросил папа, когда наконец снова выдохнул. – У меня есть несколько дел. И в кафе потом зайдем, а?

Я кивнула. День всё равно ожидается тоскливый. Почему бы не поехать с папой в торговый центр?

СПОРТИВНЫЙ МАГАЗИН

Папа: спортивные носки, велосипедки, бутылка для воды…

Я: ничего.

АПТЕКА

Папа: обезболивающее, сердечные лекарства, пена для ванны, таблетки от горла…

Я: ничего.

ОБУВНОЙ МАГАЗИН

Папа: прочные ботинки на грубой подошве для любителей активного отдыха…

Я: ничего.

ФРАНЦУЗСКОЕ КАФЕ

Папа: чашка обычного кофе.

Я: чай-латте со вкусом ревеня, кусочек мягкого шоколадного торта с клубникой, миндальный сухарик и три печеньки макарони…

Целых три макарони! Никогда еще мне не приходилось нести такой полный поднос по винтовой лестнице на второй этаж кафе.

Торговый центр «Аллум» я терпеть не могу: он слишком большой и бестолковый, народу куча. Но во французском кафе есть мягкие стулья с обивкой из блестящей ткани и изогнутыми спинками. Сидя там, легко представить себе, что ты вовсе не в «Аллуме», а в каком-то куда более интересном месте. Например, в Париже.

Помимо перекуса в кафе единственным моментом, вызвавшим у меня интерес, оказался обрывок разговора, который я случайно подслушала из-за высокой стойки в обувном магазине.

– В каком смысле «не нужно»? Мне кажется, ты проявляешь неблагодарность. Ты ведь не хочешь выглядеть как последний лузер? Все крутые парни этим летом будут носить такие. Ну-ка примерь!

То есть это было просто невозможно не услышать. Женщина говорила в точности как моя мама, когда я отказывалась от нового компьютера. Незаметно заглянув в пространство между полками, я увидела фигуру в черных сапогах на высоких каблуках, в рваных джинсах и с буйной шевелюрой на голове. Она склонилась над мальчиком, который сидел скрючившись на скамейке для примерки обуви. Тут я его узнала: это ведь Анте! К счастью, он меня не заметил.

Когда мы отправились в обратный путь, я ощущала в животе приятную переполненность и поэтому не заметила, как папа пропустил съезд на трассу. Обнаружила я это, когда мы уже заехали не туда. Или папа запланировал вылазку еще куда-нибудь?

– Но, папа, куда мы… – начала было я, но тут ответ стал очевиден, потому что он свернул на гигантскую парковку перед магазином «Всё для сада». Зачем мы сюда приехали?

Следом за папой я вошла в стеклянные двери, совершенно бесшумно раздвинувшиеся перед нами. Нам повстречалась женщина, катившая перед собой тележку, доверху нагруженную горшками с зелеными растениями – словно это джунгли на колесиках.

Папа взял корзинку, и мы стали бродить зигзагами по проходам. Внезапно мы остановились. Папа взял в руки горшочек с маленьким вьющимся растением.

– Может быть, вот этот? – проговорил он. – Что скажешь?

Я пожала плечами.

– Как ты считаешь… как ее зовут – Мона? Я хотел сказать: как ты думаешь, маме Ореста такой понравится?

Что, маме Ореста? С какой это стати мой папа собрался приобрести комнатное растение для мамы Ореста?

– Надо подарить им что-нибудь по случаю их переезда, – сказал папа, кладя цветок в нашу корзину. – Чтобы они почувствовали, что на нашей улице им рады. А она, кажется, любит цветы…

Ах вот как. Однако мне совершенно не улыбалась перспектива того, что папа потащится туда вручать подарок.

Что, если папе не понравится обстановка в доме Ореста со всеми этими странными предметами и большими крысами на кухне? А вдруг Мона начнет рассказывать о других своих интересах – загадочных узорах и земном излучении? Тут и папа может затревожиться и запретит мне ходить в гости к Оресту.

Мне кажется, папа терпеть не может беспорядок. Я мало что помню из нашей жизни до папиной болезни, потому что я тогда была совсем маленькая. Однако помню, что он очень сердился, когда мы с мамой оставляли везде вещи – так, для создания уюта. Словно он ничуть не радовался тому, что мы есть, когда возвращался наконец из своих командировок. Только раздражался, что у нас не убрано.

Так вот, беспорядок в доме у мамы Ореста в тысячу раз хуже, чем тогда у нас с мамой. Поэтому я от всей души надеялась, что папа передаст свой подарок Моне в саду, не заходя в дом.

Но папа, само собой, пошел прямиком в дом, и произошло это на следующий же день после нашей поездки за покупками. Должно быть, он просто постучал в дверь, чтобы вручить свой подарок, и тут же получил приглашение войти внутрь. Но на все странные предметы в их доме папа отреагировал совсем не так, как я думала.

В тот день была среда – и мне после вчерашнего свободного дня снова пришлось тащиться в школу. По дороге домой на тропинке в лесу я встретила Ореста. Мы оба размышляли по поводу очередной подсказки – РЕМИНГТОН_2, – но оба ничего не придумали. Мы решили продолжить поиски в «Книге шифров», где Орест обнаружил информацию о шифре Виженера, который сработал для первого шифрованного сообщения.

Я тихо радовалась, что Орест снова не передумал. До этого момента я не понимала до конца, готов ли он разгадывать со мной эту загадку или нет. Но имя того знаменитого инженера полностью изменило отношение Ореста к делу. Так что я пошла с Орестом к нему домой.

Орест вставил ключ в замок и повернул. Он почти открыл дверь, но тут же захлопнул ее.

– О нет! – прошептал он.

– Что такое? – спросила я. – Что-то случилось?

Казалось, у Ореста снова разболелась голова.

– У мамы группа йогов-реинкарнантов на дому.

Я понятия не имела, кто такие йоги-реинкарнанты.

– Сначала они несколько часов сидят и говорят «м-м-м», а потом любой из них может начать в истерическом восторге рассказывать о своей прошлой жизни. Разумеется, если ему так повезло, что он не был в ней животным – тогда ему остается только мычать.

– Но «Книга шифров» со всеми объяснениями лежит у тебя дома, так что нам придется зайти, – возразила я. – Да ладно, наплевать на них, идем!

– Не говори, что я тебя не предупреждал! – заявил Орест и медленно открыл дверь.

СЦЕНА: гостиная в доме Ореста (такая, как было описано выше, то есть заваленная всевозможными вещами).

В КРУЖКЕ́ НА ПОЛУ: шесть взрослых, стоя на коленях с закрытыми глазами, держат друг друга за руки.

Одна из них – мама Ореста. Ожидаемо. Галочка в соответствующем квадратике.

Еще один человек в кругу – мужчина с редкими волосами, в джинсах и спортивном джемпере. Он громко тянет какой-то звук. Мой папа!

Совершенно неожиданно!

– Папа! – воскликнула я. Он открыл глаза и попытался подняться.

– Малин, я… – начал он. Но тут мама Ореста потянула его за руку и решительным движением вернула в круг.

– Продолжай, опасно разрывать круг, – сказала она таким строгим голосом, какого я от нее совершенно не ожидала.

Папа посмотрел на меня и одними губами что-то произнес – думаю, «поговорим позже».

Все сидящие в кругу снова закрыли глаза. Мама Ореста тянула на одной ноте «м-м-м». Все остальные повторяли за ней. И папа тоже.

Я стояла в прихожей словно каменная статуя.

– Идем, – сказал Орест и толкнул меня в спину. – Мы ведь решили не обращать на них внимания, помнишь?

Когда я сказала «наплевать на них», я и предположить не могла, что здесь будет мой папа. Я-то думала, что речь идет о маме Ореста и куче незнакомых мне людей!

Никак нельзя утверждать, что я была очень сосредоточена, когда некоторое время спустя, сидя на кровати Ореста, пыталась выяснить, что означает РЕМИНГТОН_2 = НИЪТГЪШЬЛГ3ЪО. Я думала только о том, что мой папа сидит в гостиной. А вдруг ему придет в голову, что он старый римский воин, и папа начнет выкрикивать приказы на латыни?!

А Орест был на подъеме.

Он громко читал отрывки из «Книги шифров».

– Ты знала, что люди использовали шифры тысячелетиями? – спросил он. – И что шифры сыграли решающую роль в истории? Например, во время Второй мировой союзники по антигитлеровской коалиции взломали шифровальную машину немцев «Энигма». Но потом у них возникли проблемы. Стоило им воспользоваться той информацией, которую они получили, дешифровав сообщения, немцы сразу же поняли бы, что их шифр разгадан.

– В смысле? – переспросила я, поскольку не успевала за его мыслью.

– Ну представь себе, что ты расшифровала секретное сообщение: «На рассвете атакуем бронированный крейсер „Акула“». Если ты тут же посылаешь кучу самолетов, чтобы защитить эту самую «Акулу», неприятель догадается, что ты каким-то образом перехватила его сообщение. А уж если такое повторится, они точно что-то заподозрят и сменят код. И тогда ты потеряешь свое преимущество.

– Но что же тогда делать? – спросила я.

– Иногда ничего невозможно сделать, – ответил Орест. – И это единственная рациональная линия поведения. Иногда приходится делать вид, что ни о чём не догадываешься.

«Тогда какой смысл в том, чтобы вообще что-то знать? – подумала я. – Например, о будущем».

В тот момент мне куда больше хотелось поговорить о земном излучении, чем о шифрах. Но Орест, как и прежде, заявил, что это одна из самых больших глупостей, которые он слышал в жизни.

– Те, кто всем этим занимается, не могут договориться сами между собой. Они всё время рисуют новые линии, абсолютно разные, безо всякой логики. И дают им случайные названия: линии Хартмана, линии Карри, лей-линии, и линии драконов, и еще бог весть что. Так что, где бы ты ни находился, всегда найдется какая- то линия или их пересечение, которые объясняют всё, что с тобой происходит. По их словам. А если вдруг пересечения в том месте, где произошло нечто важное, нет, они придумают новые линии и еще неизвестное пересечение, и проблема будет решена!

Он внезапно замолчал, когда из-за двери донесся громкий крик.

«Боже мой, неужели началось?» – подумала я. Дорого бы я отдала, чтобы мой папа не сидел сейчас в гостиной. Но Орест быстро вышел из комнаты и вскоре вернулся со взъерошенной младшей сестренкой на руках.

– Она спала, – сказал Орест. Он посадил Электру на кровать, где девочка некоторое время сосредоточенно сосала большой палец. Но потом она оживилась, и всё закончилось тем, что мы с Орестом рисовали для нее человечков и перекидывались шариками из бумаги, чтобы ее позабавить. Я сложила из бумаги рот и сделала вид, что он умеет говорить. Электра хохотала чуть ли не до слез.

– Моне цветок понравился, – сказал мне папа, когда мы спускались по дорожке от дома Ореста.

Я испытала большое облегчение – он выглядел и разговаривал как обычно. Не как возродившийся крестьянин времен Густава Васы[8] или кто-нибудь в этом духе…

– Но у чая был очень странный вкус, – продолжил он и похлопал себя по животу.

17

До того как начать кидаться шариками из бумаги, мы с Орестом пришли к тому, что надо поискать еще какие-нибудь способы разгадать код. Два дня спустя, в пятницу после школы, мы снова поехали на велосипедах в библиотеку.

Папа ничего не спросил! Ни что мы там собираемся делать, ни когда вернемся.

– Хорошо вам провести время! – только и сказал он.

Мы сели за компьютер в читальном зале и снова вбили в поисковик «Ремингтон2», но интернет выдавал нам только фотографии ружей. Может ли Ремингтон обозначать что-то другое: имя человека, или дом, или нечто еще? Поскольку Аксель жил давно, мы спросили библиотекаршу, есть ли книги о Леруме в давние времена. Оказалось, их целая полка!

«Старый Лерум» – я сразу схватила книгу с таким многообещающим названием. Страница за страницей передо мной возникали черно-белые зернистые фотографии. Люди за работой, а вот кто-то позирует перед камерой. Я почти забыла, что мы ищем Ремингтон, и с любопытством разглядывала картинки.

Долго-долго я смотрела на фотографию, занимавшую целый разворот. Снятая на природе, она запечатлела поле, которое должно было бы быть зеленым – не будь фотография черно-белой. Поле простиралось на две страницы и спускалось к озеру с серой водой и серым небом над ним. В озере и прибрежной полосе мне почудилось что-то знакомое. Но я не могла понять, что именно.

«Аспен» – гласила подпись под картинкой.

Что?!

Я узнала форму озера, залив, где расположен пляж, скалы на другой стороне… Но всё остальное оказалось совершенно другим.

Сейчас вдоль всего озера построены дома – вплотную один к другому, с узкими улочками между ними. А там, где они заканчиваются, начинается трасса. Она извивается, как огнедышащий дракон, от одного края озера и до другого конца Лерума, поглощая всё на своем пути.

А этот луг на фото исчез, его сменили дороги и дома, транспортные развязки и заправки.

Я как-то расстроилась из-за этого поля. Луг казался таким тихим и красивым – по нему можно было бежать до самого озера. «Что-то придет, что-то уйдет», – подумала я.

– Как выглядел тот незнакомец, который дал тебе письмо? – внезапно спросил меня Орест. Он сидел, листая другую старинную книгу с черно-белыми фотографиями.

Орест уточнил, могу ли я вспомнить еще что-нибудь кроме меховой шапки. Всё что угодно.

Я задумалась, но ничего особенно не шло на ум. В тот вечер было темно, а я была испуганная и замерзшая. Помню, что у меня озябли пальцы, державшие чашку с сахаром.

– Как он выглядел? – настаивал Орест. – Вспомни.

– Кажется, ростом чуть повыше папы, – задумчиво проговорила я. Пожалуй что так – я подумала тогда, что он высокий и тощий. – У него была очень странная шапка – такая, у которой опускаются вниз уши. Но он их не опустил, уши на шапке торчали вверх. Шапка казалась большой и мохнатой.

– А помнишь большие варежки? – спросил Орест.

– Да-а…

– Кожаные? И большое черное пальто?

– Да-а…

Голос у Ореста звучал как-то странно. Я не могла понять, к чему он клонит.

– Вот такое, да?

Он бросил передо мной на стол раскрытую книгу.

Да это же он! Я сразу его узнала! На фото незнакомец стоял возле здания вокзала в Леруме. Большая шапка, черное пальто, длинные усы. Лицо размыто – фотография была старой и нерезкой. Я перевернула книгу и посмотрела на обложку. Книга называлась «Лерум сто лет назад».

Я всё еще ничего не понимала.

– Прочти, что написано под фотографией, – сказал Орест.

«Гражданский инженер Аксель Острём перед зданием вокзала в Леруме» – гласила надпись внизу, выполненная маленькими наклонными буквами.

Аксель Острём. Так звали человека, написавшего письмо. Внутри у меня поднялся холодный вихрь.

Щеки Ореста порозовели. Я уже знала, что он из тех людей, которые краснеют, когда очень-очень сердятся.

– Ты всё это выдумала! – прошипел он. – Не ожидала, что я найду эту фотографию, да? Хорошо повеселилась?

Он начал быстро собирать свои вещи – книги и бумаги, лежавшие кучей на столе.

Выдумала? Как это? Ясное дело, я ничего не выдумала. Я попыталась что-то объяснить, но как раз в этот момент из кучи выпала моя бумажка и очутилась прямо перед носом Ореста. Его глаза почернели еще больше.

О = 7, Р = 9, Е = 6, С = 1, Т = 2 (25, 2 + 5 = 7)

Является ли Орест Нильссон лозоходцем?

Мои расчеты имени Ореста! Те, которые я сделала при помощи «Искусства предвидеть будущее».

Не успела я и глазом моргнуть, как он схватил свою куртку и выбежал вон. А я осталась сидеть с книгой на коленях. Аксель Острём смотрел на меня с фотографии.

Я не решалась встать из-за стола.

Всё это мне уже совсем не нравилось.

Домой мне пришлось ехать в одиночестве. Орест бесследно исчез. К счастью, на улице было светло. Однако я всё равно боялась. Колени у меня дрожали, когда я садилась на велосипед. Даже не знаю, что больше выбило меня из колеи – то, что Орест так рассердился, или то, что я увидела ту фотографию.

Когда я добралась до дома, папа сидя дремал на старой деревянной скамье позади дома, прислонившись спиной к кирпичной стене. Рубашка на нем распахнулась, и я увидела сине-красный шрам, прямо поперек груди. Папа сидел совершенно неподвижно, с закрытыми глазами. Но, почувствовав мой взгляд, тут же открыл их.

– Привет, Малин! Где ты была? – спросил он и улыбнулся. Наверное, он уже забыл, что я поехала в библиотеку.

– Да так, в разных местах, – ответила я. Внезапно меня охватило желание заплакать – сама не знаю почему.

– Здесь так тепло и хорошо, – сказал он. – Как хорошо дома!

После этого он долго не произносил ни слова. Я села рядом с ним на скамейку и тоже прислонилась к стене. Казалось, от сидения на солнце из меня выветривается зима.

Должно быть, я задремала, потому что проснулась как будто от толчка. Мне показалось, что в лесу снова раздался голос, зовущий: «…и …ия».

«…и …ия» – Сильвия? Но я никого не видела, даже косули. Папа по-прежнему сидел, прислонившись к стене, с закрытыми глазами. По спине у меня пробежал холодок. Боясь пошевелиться, я стала прислушиваться к голосу. Но до меня доносились лишь голоса птиц, певших в дубовой роще, да шум трассы вдали.

– Я пойду в дом, – сказала я.

Папа пробормотал что-то во сне.

18

«Орест Нильссон» – было написано на бумажке. Ну вот, пожалуйста! Мы с ним не разговаривали после того случая в библиотеке, а с тех пор прошло несколько дней.

В школе устроили экскурсионный день. Весь класс собирался поехать на автобусе в за́мок Нэс. Учительница объяснила нам, что это на самом деле никакой не замок, а всего лишь большая усадьба неподалеку от Лерума. Там иногда устраивают народные танцы и прочие развлечения. Мы прогуляемся по усадьбе с экскурсоводом, но сначала надо будет пройти нечто вроде квеста в парке и ответить на вопросы.

– Для того чтобы всё не пошло как обычно, я разделила вас на пары при помощи случайного жребия, – сказала учительница.

Говоря «как обычно», она наверняка имела в виду прошлую поездку, когда Эмилия и Санна внезапно пропали. Выяснилось, что они сели на автобус и вместо экскурсии отправились в кафе в центр Лерума – поедать пирожные. Или тот случай, когда Элиас и Эллиот заблудились, а заодно потеряли где-то по дороге бумажник Эллиота. Потом никто не хотел возвращаться и искать его – всем было лень.

После того как мы с Орестом обнаружили в библиотеке книгу «Лерум сто лет назад», я внимательно пролистала ее и заметила, что про Акселя Острёма больше не сказано ни слова. Только та фотография. Во всём этом таилось нечто необъяснимо жуткое. А обсудить происходящее ни с кем не получалось, поскольку Орест на меня злился.

Думаю, учительница наврала, что разделила нас при помощи жребия. Все выглядели очень недовольными, когда построились по парам на парковке, чтобы получить карты.

Я поеживалась. Было холодно и серо, то и дело начинался мелкий противный дождь, капли попадали за воротник куртки. Почему весна всё не приходит? Я засунула руки в карманы. Орест надел перчатки – коричневые в катышках – и свою обычную синюю куртку.

– Ну что, идем? – буркнул он.

Анте поставили в пару с Санной. Ему это должно было бы понравиться, потому что Санна милая и ее все любят. Но он совсем не помогал Санне, предоставив ей самой ковыряться в карте, а когда мы с Орестом проходили мимо, крикнул нам: «Орест и Малин! Опять играть пошли?» Но никто не обратил на него внимания – все были очень заняты, пытаясь разобраться, что же нужно делать.

Как ни странно, Анте ни словом не обмолвился в школе о том, что произошло тогда на площадке, – и о ящике не упоминал. Интересно, не начнет ли он дразнить сейчас? Орест, по крайней мере, плевать хотел на Анте. Если подумать, я уже не так сердилась на него. В некоторых ситуациях хорошо стоять в паре с человеком, которого настолько не заботит мнение окружающих.

От нас требовалось пройти контрольные пункты, на которых мы должны были ответить на вопросы. Мы с Орестом быстро справились с тремя первыми вопросами. Это произошло потому, что Орест знал всё что нужно о семействе Бергов, жившем когда-то в усадьбе Нэс.

Мы добрались до вопроса номер шесть. «Каким образом Теодор Берг сколотил свое состояние?»

– Легко догадаться, – сказала я. – Наверняка запирал людей на одном из тех жутких черных заводов, где им приходилось работать от зари до зари, и выпускал их раз в году на день солнцестояния, чтобы они поморгали, глядя на солнце.

– Что? – переспросил Орест. – А чем, как ты думаешь, они занимались до этого?

– До этого? Откуда мне знать. Небось вкалывали на полях и доили своих коров или что-то в этом духе.

Орест начал выводить на листке:

Ответ: он построил в Нэсе фабрики, где люди могли работать, так что им не приходилось вставать в четыре утра, чтобы подоить своих коров.

Я сказала не совсем так.

Мы обогнули большой дом, спустились к озеру и стали искать седьмой пункт. Я первая нашла его.

Это был камень, а над ним – маленький крест и оранжевые цветы вокруг.

«В память о семи младенцах» – вот что гласила надпись на кресте.

– Что это такое? – спросила я. Зрелище казалось печальным.

Орест принялся листать тетрадку, которую нам дали с собой. Дело шло небыстро, поскольку он по-прежнему не снимал перчатки.

– Вот тут написано, – с довольным видом сказал он, разыскав нужную страницу. – Плита в память о семи детях семьи Берг, не доживших до взрослого возраста.

– Семь умерших детей? – ужаснулась я. – Семь? Как могут семь детей просто так взять и умереть?

Мне стало не по себе, когда я представила семь маленьких лиц, семь малышей, которым не суждено стать взрослыми. И семь похорон…

– Не знаю, сколько им было лет, – начал Орест. – Тут не сказано…

И тут меня осенило: семь!

– Послушай, ведь всё именно так, как говорила Сильвия!

«Хозяева Нэса уже семь раз раскаялись», – эхом отдавалось у меня в голове. Именно это сказала Сильвия Акселю, когда речь зашла о железной дороге и Нэсе.

Само собой, Орест со мной не согласился. Ему вовсе не показалось странным, что в семье Бергов умерло семь детей.

– В те времена так и было. И не спасало то, что ты богат, владеешь фабриками и землями. Дети всё равно умирали.

Наконец-то он поднял глаза от бумаг. Сейчас он снова начнет меня чему-нибудь учить.

– Так и было до того, как всё это построили: железную дорогу, тракты и фабрики, которые тебе так не нравятся. Нищета и убожество! Люди вкалывали и мерли как мухи, и с этим никто ничего не мог сделать. Даже зубную боль тогда лечить не умели! Все, кто жалуется на скоростные трассы и технику, – попробовали бы они пожить без них! Если у них начнется менингит или аппендицит, они могут посмотреть на звезды. Или призвать на помощь нумерологию! Потому что скорую помощь и современные дороги, по которым скорая сможет проехать и привезти пенициллин, вы не хотите, нет уж, спасибо!

Вот так. Орест по-прежнему сердился на меня за то, что я рассчитывала число его имени.

Конечно же, он прав. В прежние времена люди жили в нищете и невежестве. Люди, особенно дети, умирали сплошь и рядом, и да, никто ничего не мог поделать. Но всё же: семь умерших детей! «Раскаялись семь раз». Меня била дрожь. Кто такая эта самая Сильвия? Почему она так сказала?

– Ну подумай сама, – сказал Орест, когда мы пошли к следующему пункту квеста. – В письме Акселя рассказывается о том, что произошло в 1857 году. Семья Бергов жила тут еще раньше, эти дети родились в двадцатые годы девятнадцатого века. Так что ничего странного, что Сильвия говорила про этих детей.

Мне пришлось согласиться: нет ничего необычного в том, что Сильвия знала этих детей, но всё же удивительно, что она сказала о них Акселю так! И как раз тогда, когда он утверждал, что железная дорога не может проходить по землям поместья Нэс и ее придется строить в обход. «Некоторые дороги нужно оставить в покое», – сказала Сильвия. Может быть, она имела в виду не обычные дороги? А пути земного излучения? А что, если семейство Бергов нарушило земное излучение еще когда-то давно, когда они строили свои фабрики? И с ними начали происходить ужасные вещи. Может быть, поэтому они и не хотели рисковать – строить еще и железную дорогу?

Орест только вздохнул в ответ на мои теории.

– Я уже говорил, – пробурчал он. – Никакого земного излучения не существует. Те, кто сделал так, что мы сейчас живем лучше и дети не умирают направо и налево, – это люди, которые плевать хотели на подобные глупости. Ученые. Инженеры.

Вид у Ореста был гордый – словно он и сам был ученым или инженером.

Но когда мы вернулись к нашей учительнице, я всё-таки спросила ее, правда ли, что хозяева поместья Нэс не позволили строить железную дорогу на их земле.

– Да, – ответила она. – Поговаривали, что владельцы Нэса и фабрики боялись, как бы рабочие не разбежались, если поезда будут проходить слишком близко. Поэтому железную дорогу пришлось строить окружным путем в обход Нэса.

Само собой, учительница и словом не обмолвилась о земном излучении. Но, вероятно, семейство, жившее в Нэсе, хранило это в тайне. Я не успела расспросить учительницу – она начала считать класс по головам, и на этот раз, когда мы построились на вход в усадьбу, все были на месте.

Экскурсовод, одетая в старинную одежду, говорила супербыстро. Чувствовалось, что она проводит эту экскурсию в сотый раз. Поначалу я вообще не понимала, о чём она рассказывает, слышала только ритм и отдельные слоги: «Та, тара-та-та-та, тара-та-та-та, тарата». Но через некоторое время она немного успокоилась – или это я привыкла.

Особенностью замка Нэс было то, что в нем ничего не происходило с конца девяностых годов девятнадцатого века. Когда последний обитатель замка умер, на его место не въехала новая семья. Все вещи – мебель, ковры, картины и фарфоровые статуэтки – так и остались в неприкосновенности. «Это всё равно что совершить путешествие во времени, – сказала экскурсовод. – Добро пожаловать в девятнадцатый век!»

Девятнадцатый век показался мне мрачноватым. Темные обои и темная мебель. Везде завитушки и украшения. И множество всяких декоративных предметов. Например, в холле стояло маленькое чучело собаки!

Особенно странным оказалось то, что везде среди картин в позолоченных рамах, настоящих восточных ковров и мягкой мебели были установлены маленькие сосуды, называемые плевательницами. В них плевали мужчины, когда жевали табак.

Самая большая и красивая комната предназначалась для праздников, но, естественно, нашлись комнаты и поменьше, которые обитатели усадьбы использовали в повседневной жизни.

Мы остановились в такой маленькой комнатке, служившей кабинетом. По стенам были развешаны дипломы, которыми тот, кто работал в этой комнате, наверняка гордился. Я стояла и читала, что там написано, и чуть-чуть задержалась, когда группа уже тронулась дальше. Орест тоже не спешил.

– Малин, – прошептал он, указывая на предмет, стоявший на углу письменного стола. Какая-то машина.

Черная, довольно большая. Белые клавиши с буквами, напоминает клавиатуру. Наверху – какие-то ручки, валики и еще всякие странные штуки.

Посередине на ней красовалась металлическая табличка с символом – белый круг поверх красного треугольника. Рядом – надпись золотыми буквами: REMINGTON.

Ремингтон!

Я буквально подпрыгнула на месте. Слово «Ремингтон», которое мы так давно искали! Что эта штука тут делает? Мы с Орестом долго разглядывали машину.

– Странно, – произнес какой-то голос у нас за спиной. Я снова подскочила, но это вернулась экскурсовод. – Обычно она стоит не здесь. Вероятно, ее принесли с чердака – там хранится множество вещей…

– Что это такое? – быстро спросил Орест.

– Когда-то это было настоящим новшеством, – ответила экскурсовод. – Пишущие машинки появились только в начале девяностых годов девятнадцатого века. До того писали от руки.

Мы с Орестом посмотрели друг на друга.

– А как она работает? – спросил Орест, пытаясь задержать экскурсовода, которая уже направлялась в следующее помещение.

– Как обычная… – Но тут она осеклась. – Ах да, вы слишком юны. Вы, наверное, никогда не видели пишущую машинку, не так ли?

Мы покачали головами.

– В моем детстве они выглядели примерно так же. Между валиками вставляется лист бумаги, а когда нажимаешь на клавиши, выскакивают рычаги с буквами и отпечатывают их на листе.

Мы ничего не поняли. Как это – выскакивают рычаги с буквами? Но пока экскурсовод рассказывала, мы успели заметить, что было написано на машинке в самом низу. Такими же золотыми буквами, как на логотипе:

REMINGTON STANDARD TYPEWRITER No. 2.

Стало быть, это и есть РЕМИНГТОН_2?

19

После экскурсии в Нэс мы вернулись домой довольно поздно. Я всё еще думала про тех детей – семерых малюток, которые умерли. Кстати, в усадьбе мы видели несколько портретов одной дамы, которая скончалась еще до того, как поселилась там. Там все, похоже, умирали. И до сих пор люди умирают. Но среди моих знакомых никто не умер. Во всяком случае, пока.

Папа приготовил спагетти с мясным фаршем и соусом. Это единственное блюдо, которое он умеет делать. Накрывая на стол, я убрала с кухонного стола кучу толстых коричневых конвертов.

– Осторожно! – крикнул папа. – Я собираюсь завтра отправить эти письма.

Наверное, что-то по работе. Непривычно, что он снова занят. На работе он наверняка не показывался больше года. Но до болезни папа сидел там постоянно. Конечно, если не находился в рабочих командировках. Не собирается же он снова вернуться туда? По крайней мере, не сейчас.

Спагетти с соусом оказались очень вкусными. Я съела их огромное количество, а папа не ложился дольше, чем обычно, потому что по телевизору показывали футбол. Я тоже немного посмотрела, но не следила, кто с кем играет. Да это и не имело значения. Забавнее всего было сидеть рядом с папой и вздыхать: «Прискорбно!», – соглашаться, какой игрок лучше всех, а кто хуже и когда следовало бы показать желтую карточку.

Мы с папой отправились спать только когда матч закончился, и я была уверена, что засну как убитая. Но когда я уже начала дремать, меня вдруг передернуло. Я услышала странный звук! Кто-то на нашем балконе? Сердце застучало.

Я вылезла из постели, чтобы на цыпочках сбежать из комнаты, но тут до меня снова донесся тот же звук. Казалось, что-то кидают в окно. Так что я подползла к окну, чтобы меня не было видно, и заглянула в щелку между рулонной шторой и стенкой.

Тут снова раздался тот же звук! Кучка песка или камешков ударилась в стекло. Кто-то стоял внизу на нашем газоне. Сон как рукой сняло, я открыла балконную дверь.

– Орест, что ты тут делаешь? – спросила я шепотом.

– Я догадался! – ответил он радостным шепотом.

Вид у него был абсолютно счастливый. Он стоял под дождем, взъерошенный и без куртки, буквально подпрыгивая на месте от нетерпения.

Я не смогла сдержать смех.

– Что такое? Почему ты смеешься? – спросил Орест. Он попытался приплющить всклокоченные волосы и перестал подпрыгивать.

Ответить я не могла, потому что не знала, что сказать. Ботаник, помешанный на поездах, подпрыгивал под моим окном! Мне стало очень смешно.

Потом я тихонько отправилась в прихожую и впустила Ореста. Мы долго сидели у меня в комнате, пока он шепотом рассказывал мне, до чего додумался.

Записки Ореста: ПИШУЩАЯ МАШИНКА

Первая пишущая машинка была изобретена в XVIII веке Генри Миллом. Но настоящее распространение машинки получили только в конце XIX века.

РЕМИНГТОН_2

Американская модель – первая, которую стали продавать массово.

У машинки есть клавиатура, на клавишах которой написаны буквы. Каждая клавиша соединена с рычагом, у которого на конце металлический штамп с этой буквой.

Наверху у машинки валики, между которыми вставляется бумага. А вдоль валиков натянута чернильная лента.

Когда нажимают на клавишу, ее рычаг ударяет своим штампом по чернильной ленте и прижимает ее к бумаге, так что отпечатывается буква. С каждой буквой валик чуть-чуть сдвигается, так что следующая буква отпечатывается уже на чистом месте.

Буквы на клавиатуре стоят не по алфавиту, а в определенном порядке. Этот порядок придумали в 1867 году, чтобы решить главную проблему пишущих машинок – рычаги цеплялись друг за друга, если печатали слишком быстро.

У современных компьютеров нет ни рычагов, ни штампов, но раскладка клавиатуры выглядит так же.

Если взять ключ НИЪТГЪШЬЛГ3ЪО и набрать его, НО со сдвигом на один шаг влево на клавиатуре, то получится ЕМХИНХГТОН2ХР.

«Последняя должна стать первой», – сказал Аксель.

Тогда получается РЕМХИНХГТОН2Х.

И еще Аксель сказал: «Все неизвестные прочь». Неизвестное в математике обычно обозначают буквой «икс». Уберем все «х». Получается «Ремингтон_2».

Теперь мы владеем шифром!

А теперь проделаем то же самое с зашифрованным текстом.

ЛОЪНГБЖЪКЮПЪДНГЪМИПГПЪ..ХЕ

Сдвигаем на один шаг на клавиатуре:

ОРХЕНЬДХУБАХЛЕНХСМАНАХЮЮЗК.

Переставляем последнюю букву в начало:

КОРХЕНЬДХУБАХЛЕНСМАНАХЮЮЗ.

Убираем все «х» – Кореньдубаленсманаююз.

Решение – корень дуба ленсмана ююз!

Он очень умен, этот Орест!

Но оставался еще один вопрос: что означает «Корень дуба ленсмана[9] ююз»? Зачем Аксель послал нам такую непонятную подсказку? И что с ней теперь делать?

Но что бы мы ни планировали, это подождет до завтра. Я отключилась, наверное, еще до того, как Орест перешел через улицу.

20

Во вторник был самый обычный школьный день. То есть я так думала.

– Орест и Малин, – сказала учительница перед первой переменой. – Вы не могли бы задержаться?

Это еще что такое? Я медленно сложила в рюкзак учебник и тетрадку по математике, пока все остальные толпой вываливались в коридор. В классе сразу стало пусто и тихо. Остались только учительница, я и Орест.

– С вами хочет поговорить директриса, – сказала она. – Прямо сейчас.

– Зачем? – вырвалось у меня. Раньше меня никогда не вызывали к директрисе. Что ей от меня может быть нужно?

– Точно не знаю, – ответила учительница. – Но, думаю, ничего серьезного, – продолжила она и улыбнулась, пытаясь меня успокоить. Вероятно, вид у меня был встревоженный. Почему нельзя самому решать, как ты выглядишь, и по мне всегда заметно, что я думаю? Как бы мне хотелось быть похожей на Ореста – у него-то так и остался совершенно спокойный вид.

Он не проронил ни слова, пока мы шли по коридору в кабинет директрисы. Когда мы дошли, то увидели, что дверь приоткрыта. Мы переглянулись. Орест закашлялся.

– Входите, – прозвучало из кабинета.

Директриса сидела за столом светлого дерева и что- то писала. Браслеты у нее на руках слегка позвякивали.

– Садитесь, – сказала она, и мы уселись на стулья перед ее столом. Директриса положила ручку и убрала с лица прядь своих пышных волос – преувеличенно тщательно, отчего я сразу же занервничала еще больше. Затем она сморщила лицо, изобразив подобие улыбки. – Вчера вы ездили на экскурсию в Нэс, – медленно начала директриса. Мы кивнули, однако директриса и не ожидала никакого ответа. – Надеюсь, вам понравилось? – продолжала она без паузы. – Для нас очень важно включать в учебный план экскурсии для обеспечения достижения социальных, культурных и географических целей.

Она по-прежнему улыбалась, и я улыбнулась в ответ. Пока я ничего не поняла.

Директриса запахнулась в свою вязаную лиловую шаль и продолжала:

– Но дело в том, что вчера мне позвонила директор усадьбы Нэс. Она утверждает, что из собрания пропал один экспонат.

Пропал? Что это значит? Они думают, что мы что-то взяли?

– Старинная пишущая машинка. Черная с белыми буквами. Вы понимаете, о чём я говорю? Вы ее видели?

– Да-а, – выговорила я. Меня охватил страх. Опять. Почему каждый раз, когда взрослые разговаривают с тобой, возникает ощущение, что ты что-то сделал не так? Словно ты Ненадежный человек. – Она стояла на письменном столе, – продолжала я. – Но ведь она была огромная! Никто не мог вынести ее незаметно! Каким образом? Спрятать под куртку?

Директриса взглянула на меня серьезным взглядом. Я не могла смотреть ей в глаза и уставилась на деревянные бусины ее ожерелья, свисающие поверх шерстяной шали. От волнения я заговорила очень быстро:

– Ну да, она там была. Стояла, когда мы пришли, и осталась, когда мы уходили. Не то чтобы мы обратили внимание на старую пишущую машинку. Мы просто случайно ее заметили. Экскурсовод сказала…

Орест кашлянул. Я умолкла, понимая, что вся покраснела.

Орест посмотрел прямо в глаза директрисе.

– Совершенно нелепо и неуместно, – проговорил он таким тихим голосом, что директрисе пришлось податься вперед, чтобы его расслышать, – расспрашивать школьников о пропавших предметах, настолько больших и тяжелых, что дети ни при каких обстоятельствах не могли бы вынести их из усадьбы. Обвинять школьников, которые никак не могут быть причастны к этому, – пустая трата времени и ресурсов. Я предлагаю немедленно уведомить об этом директора музея.

Он поднялся, показывая, что собирается уйти.

Несколько мгновений в кабинете царила полная тишина. Похоже, директриса не сразу пришла в себя от потрясения и лишь растерянно перебирала свое ожерелье из деревянных бусин.

– Но, дорогой мой, – проговорила она и рассмеялась. – Никто и не думает, что вы ее взяли! Мы только хотели выяснить, стояла ли она там в понедельник, когда вы приходили на экскурсию. Сотрудники не могли сказать с уверенностью. Стало быть, она была там, не так ли?

Она посмотрела на меня. Я молча кивнула, глядя в пол.

– Маразматичка, – прошептал Орест, когда мы оказались в коридоре за дверью директорского кабинета. Я подняла на него глаза и поняла, что он имеет в виду директрису, а не меня.

Несколько дней спустя в газете появилась заметка о пропаже пишущей машинки.

Лерумская газета. ЧЕТВЕРГ, 26 мая

КРАЖА В НЭСЕ

В понедельник стало известно, что после экскурсии из собрания музея-усадьбы Нэс пропал драгоценный экспонат. Исчезнувший предмет – антикварная пишущая машинка.

– Это, вне всяких сомнений, заказная кража, – прокомментировала пропажу директор усадьбы Аннетт Андегорд. – Антикварными предметами такого рода интересуются только коллекционеры.

Интерьер усадьбы Нэс простоял в нетронутом виде с 1898 года.

Папин мобильник лежал на столе рядом с газетой. Его пароль запомнить нетрудно – это число «пи». Я ввела 0314. Клянусь – я только хотела послать привет маме. Но тут я забыла обо всём, потому что увидела ее письмо папе.

Кому: fredrik.b@home.net

От: susanne.berggren@yahoo.com

Тема: Лерум

Фредрик,

что такое происходит в Леруме? Я читаю газету в интернете. Почему вдруг вандалы изуродовали здание вокзала и зачем кто-то пытается помешать прокладке волоконно-оптического кабеля? Раньше в наших местах никогда ничего подобного не случалось!

Очень надеюсь, что ничто не задержит прокладку кабеля. Для того чтобы работать дома, мне очень важно иметь скоростной интернет, и я рассчитывала, что к моему возвращению кабель уже подключат к нашему дому. Когда я уезжала, его проложили примерно до магазина «Ика». Они продвинулись с тех пор?

Верю, что тебе удается держать Малин в стороне от всего этого. После того что произошло, ее легко вывести из равновесия. Так не хочется, чтобы с ней опять случилось что-нибудь неприятное! Ей нужна спокойная обстановка, а не всякие потрясения. Надеюсь, она не уходит из дома надолго одна?

Также надеюсь, что вы оба хорошо себя чувствуете.

Кстати, в этой стране невозможно приготовить настоящий бисквит!

Целую,

Сюзи

Кому: susanne.berggren@yahoo.com

От: fredrik.b@home.net

Тема: RE: Лерум

Привет, Сюзи!

Малин играет на виолончели примерно по часу в день и делает уроки с соседским мальчиком по имени Орест. Иногда они катаются на велосипедах.

По вечерам дочь дома.

У нас всё хорошо. Не волнуйся.

Обнимаю,

Фредрик

Я не поняла, что именно мама имела в виду, говоря о прокладке кабеля, но потом заметила, что в «Лерумской газете» есть еще одна статья.

Рядом с текстом находилась схема, показывавшая, как планируется проложить волоконно-оптический кабель по всему Леруму. Это была настоящая сеть – ее нити должны были пролечь под землей, соединяя все улицы, все дома.

Ах да, теперь я вспомнила, что маму очень вдохновляла мысль о подключении к нашему дому кабеля.

– Когда у нас будет такое подключение, мы сможем выходить в интернет, смотреть телевизор и много работать, и всё это сразу, – радостно сказала мама. Но потом посмотрела на меня и замолкла. По ее мнению, некоторым пользоваться интернетом противопоказано.

Лерумская газета, ЧЕТВЕРГ, 26 мая

ПОСТОРОННИЕ МЕШАЮТ ПРОКЛАДКЕ СОВРЕМЕННОГО КАБЕЛЯ

Сроки выполнения работ по расширению новой муниципальной оптоволоконной сети, которая в десятки раз увеличит скорость интернета, задерживаются. Причина заключается в том, что посторонние лица в нескольких местах вторглись на строительную площадку, где проводятся работы.

– Мы знаем, что тут побывали посторонние, однако не обнаружили никаких повреждений, – говорит представитель фирмы «Шведская оптоволоконная связь» Стефан Бенгтссон. – Тем не менее принято решение перевезти склад кабелей и часть оборудования в другое место, чтобы уменьшить риск диверсии.

Мы сделали всё от нас зависящее, чтобы проводимые работы не мешали общественности, – продолжает Стефан Бенгтссон. – Но для того чтобы проложить кабель, нам придется снять часть асфальта на всех улицах города. Мы надеемся, что жители понимают: пройдет некоторое время, прежде чем асфальтовое покрытие будет восстановлено.

21

– Дуб ленсмана, – шепнул мне Орест на следующий день в очереди в столовой на большой перемене.

– Чего-чего?

– Дуб ленсмана, – снова прошептал он. – Я знаю, где это. Увидимся после школы.

Последнюю фразу он выпалил очень быстро, потому что учительница смотрела на нас. Я уставилась на свой поднос и не поднимала глаз, пока на тарелку не приземлилась серая столовская котлета.

Однако, когда я встретила Ореста на нашей улице после школы, он уже не собирался идти к дубу ленсмана. Вместо этого он толкал впереди себя пустую коляску.

– Сегодня не получится, – процедил он сквозь зубы. – Мама организует танцевальный фестиваль. Я должен забрать Электру из садика.

Пройдя мимо меня, он пошел дальше по нашей улочке в сторону поворота. Я семенила рядом.

– Почему… – начала было я, но замолчала. Орест был такой злой – просто видно, как всё в нем так и кипит. Я поняла, что настроение у него не улучшится, если ему придется объяснять мне, чем именно занимается его мама – и почему именно ему приходится забирать из садика Электру.

– Да ладно, – проговорила я. – Мы ведь можем взять ее с собой. Погода отличная.

И это была правда – по крайней мере, погода стояла вполне нормальная. До этого так много дней подряд лил дождь, что на мелочи уже не хотелось обращать внимания. Отсутствие дождя и небольшой ветер уже засчитывались за прекрасную погоду.

– Просто пойдем пешком, а не на великах! – выдохнула я и сделала несколько прыжков, потому что шаги Ореста оказались куда шире моих и я с трудом за ним поспевала.

– Может быть, – пробормотал Орест и, кажется, стал кипятиться немножко меньше. – Хотя сначала мне надо зайти домой и кое-что взять.

Вид у него при этом был такой, словно ему предстояло пройти испытание похуже смерти, а не просто сделать несколько шагов по улице. Я пришла вместе с Орестом к нему домой, чтобы захватить необходимое оборудование в виде садовых лопат, карты и компаса. В саду висели многочисленные яркие вымпелы, а из большого горшка, стоявшего на плите, исходил острый запах специй, но в целом дома у Ореста всё было не страннее, чем обычно.

Мне пришлось нести лопаты, потому что Орест толкал впереди себя коляску. И вот мы направились в сторону садика.

Орест пытался сделать вид, что наспех выполняет скучное поручение, забирая из садика Электру и собирая все ее варежки, шапочку, прорезиненные брюки и собственноручно нарисованные рисунки (две черточки на каждом листе). Но я заметила, как он обнял Электру, прежде чем посадить ее в коляску, и как тщательно натягивал на нее грязные варежки, следя, чтобы между варежками и рукавами не осталось щелки.

Электра что-то рассказывала на своем детском языке всю дорогу, пока мы шли мимо здания школы и вниз к трассе. Но потом, когда мы проходили через похожий на большую трубу тоннель под скоростной трассой, она вдруг заснула. После этого мы еще долго шагали по гравийной дорожке вдоль железнодорожного полотна, до самой станции Аспедален, и наконец свернули на дорожку, идущую вокруг озера.

– Так что это за дуб ленсмана? – спросила я. – Расскажи!

И Орест пересказал мне историю про ленсмана, пока мы шли по берегу озера Аспен. Странно, что я раньше ее не слышала. Как-никак не Орест, а я всю жизнь прожила в Леруме.

В семнадцатом веке Лерум был маленькой затерянной деревенькой в сельской местности, а в этих местах королевскую власть представлял ленсман, которого все ненавидели. Бесчеловечный и жестокий, свою главную задачу он видел в том, чтобы собирать налоги с бедных жителей деревни. Однажды терпение жителей Лерума лопнуло. Они поймали жадного ленсмана и повесили его на веревке на дубе. Этот дуб с тех пор называют Дубом ленсмана. В начале ХХ века дуб засох. Ему было лет триста-четыреста, и это был настоящий дуб-великан.

– Так что в середине девятнадцатого века, когда Аксель приехал в Лерум, Дуб ленсмана уже был очень старым, – сказал Орест.

– Но как мы узнаем, где стоял дуб? Пень-то остался?

– Понятия не имею, – ответил Орест.

Я поежилась и крепче ухватилась за черенки лопат. С озера тянуло холодом.

* * *

– Вот это место, – заявил вдруг Орест и остановился.

– Здесь? – удивилась я. Мы прошли немалый отрезок пути по дороге, идущей вокруг озера. Мимо Алуддена и большой детской площадки и дальше вдоль пляжа, где летом всегда масса народу. Мы дошли до того места, где дорога сужается, упираясь в старые деревья по обе стороны от нее.

Мы стояли у маленькой площадки с качелями, песочницей и лазалкой. За песочницей виднелись газон и несколько берез со светло-зелеными листиками.

Орест кивнул на указатели рядом с площадкой. На одном из них было написано «Дуб ленсмана», а на другом – название улицы «Ленсмансвеген». Вот оно что. Не самое подходящее место, чтобы повесить ленсмана.

Мы посмотрели в сторону озера. День выдался пасмурный – один из тех дней, когда и небо, и вода окрашены в одинаковый серый цвет. Я представила себе, как тучи сошлись над озером в тот страшный вечер, когда ленсмана поймали и повесили, и мощный дуб тянул ветви к небу, а тень ленсмана покачивалась на веревке.

Электра проснулась, и Орест достал ее из коляски. Она тут же, едва ноги коснулись земли, кинулась к песочнице. Мы с Орестом повернулись вслед за ней.

Мы увидели его одновременно. Издалека он походил на гору камней. Рядом с березками, за песочницей… Или всё же это камни? Не может быть, чтобы это…

Да, это был он. Остаток пня. Гигантского пня.

Я и радовалась, что мы нашли пень, и чувствовала себя разочарованной. Мне-то представлялось, как мы с Орестом будем искать мистические останки Дуба ленсмана, а когда найдем, то станем единственными людьми во всём Леруме, которым известно, где находится дуб. А этот пень был виден кому угодно. У кого-то к тому же хватило ума вылить на него асфальт. Черная застывшая масса лежала, как крышка, поверх круглой поверхности пня – вероятно, защищая ее. Но старые узловатые корни остались ничем не покрыты, они торчали во все стороны, образуя сложную сеть вокруг асфальтовой крышки.

Да, пень казался огромным и очень старым, однако качели и песочница разрушали мистическое настроение. Уж не знаю, кто в Леруме планирует и строит детские площадки, но этот человек точно лишен уважения к истории.

Шифр сообщил нам, что нечто находится «у корня Дуба ленсмана». Но где? Его корни тянулись в разные стороны метров на восемь. Похоже, дерево и вправду было гигантским! Мы не могли копать вокруг всех корней, это заняло бы несколько дней. Но тут Орест уселся на скамейке на площадке. Он развернул карту, достал из кармана компас, а потом стал вертеть карту, пытаясь выставить ее по компасу. Судя по всему, у него был план.

Я остановилась у дуба. Потрогала огромный корень. По-прежнему твердый и сильный – должно быть, уходил на много метров вниз под землю, куда пробивался сотни лет, снабжая могучее дерево питательными соками.

Если существует целая сеть земного излучения, находящегося прямо подо мной, неужели его нельзя почувствовать? А что, если можно ощутить тайны, спрятанные в земле? Например, если быть лозоходцем. Хотя тогда понадобится рамка или маятник. Я нащупала на шее свой кулон в виде рыбки. От тепла моего тела он нагрелся. Расстегнув металлическую цепочку, я сжала рыбку в руке. Почему бы не попробовать? Я быстро надела тоненькую цепочку на указательный палец и отпустила кулон, так что он закачался.

Я медленно двинулась вокруг дуба – в точности как это делала Мона, когда я помогала ей сажать в саду новые растения. Кулон медленно покачивался. Он был таким легким, что почти не ощущался, свисая с цепочки на пальце. Но если я делала шаг чуть быстрее, он начинал раскачиваться сильнее. Само собой, это не считалось, и я ждала, пока моя рыбка успокоится.

Я уже обошла почти весь дуб, но ничего особенного не произошло. Я чувствовала себя очень глупо. Маятники и рамки, возможно, работают, но не у всех – только у лозоходцев, таких как Мона. А у меня – нет.

– Ма-ин! – Электре надоело копаться в песочнице, и она погналась за голубем. Шапочка сбилась набок. – Ма-ин! – снова выкрикнула она и запрыгнула на пень. – Ма-ин. Ма-ин.

Она топала ногами по асфальту, но потом случайно наступила на корень и поскользнулась. Я кинулась вперед и удержала ее, когда она чуть было не плюхнулась на попу. Электра только рассмеялась и продолжила гоняться за голубем.

Цепочка от кулона каким-то образом запуталась. Она крутилась вокруг себя, что, вероятно, не так уж и странно, – но она не переставала вращаться! Цепочка дергала мой палец, пока кулон в виде рыбки крутился, крутился… Я почувствовала, как в ушах застучала кровь.

Тут Орест закончил свои измерения.

– Мне кажется, это именно там, где ты стоишь, – сказал он. – Корень Дуба ленсмана, а «ююз» означает юго-юго-запад. Эта точка и есть юго-юго-запад, если учесть погрешность компаса.

– Мне тоже, – проговорила я. – В смысле – мне тоже кажется, что это здесь.

Орест первым вогнал лопату в газон рядом с корнем дуба, а потом мы стали копать по очереди. Почти сразу же лопата уперлась в корень, и пришлось отойти чуть в сторону. Потом мы снова натыкались на корни. И опять уходили в сторону. «Ничего не выйдет, – подумала я. – Корни! Они тут везде!»

Но тут моя лопата ударилась обо что-то твердое, раздался скрежет металла по металлу.

Это оказалась труба. Длинная и тонкая, с маленькой шляпкой на одной стороне. Почти как ракета. Орест осторожно поднял ее и счистил с нее землю. Потрогал крышку. Она вся была покрыта ржавчиной.

– Давай, – сказала я. – Открывай.

– Крышка не поддается, – ответил он. – Давай лучше сделаем это дома.

Орест обернулся к коляске. Ясное дело, она была пуста. Ведь Электра играла в песочнице.

Проблема заключалась только в том, что и в песочнице тоже никого не было.

22

Я понимаю, что человек может испугаться, когда его младшая сестра пропадает, хотя у меня нет ни братьев, ни сестер. Однако я никак не могла взять в толк, почему Орест сразу так запсиховал. Мы ведь еще даже не начали ее искать.

Орест буквально побелел (то есть стал еще бледнее, чем обычно) и вел себя так, словно речь шла о жизни и смерти.

– Электра! Электра! Малин, ищи ее! Ищи!

Он помчался обратно к дороге, продолжая ее звать.

Я подумала, что это ужасная глупость – ребенок, в распоряжении которого целая площадка, вряд ли предпочтет скучную дорогу. Так что я стала искать возле лазалки. И оказалась права. Практически сразу я обнаружила Электру, которая сидела в одном из маленьких домиков под лазалкой и готовила пирожки из песка на маленькой воображаемой плите.

– Пилозок? – спросила она меня, когда я подошла. На самом деле в кучке песка, которую она протянула мне, лежал кусок настоящего пирожка. Мне пришлось сделать вид, что я его съела.

– Электра-а-а-а! – кричал Орест как на пожаре.

– Она здесь! – крикнула я ему. И протянула Электре руку, которую девочка взяла. Мы пошли к коляске, где столкнулись с полностью вспотевшим Орестом, несшимся нам навстречу. Он посадил сестру в коляску и особенно тщательно застегнул на ней белые ремни.

– А где же та трубка? – спросила я.

Ни у кого из нас ее не было.

К счастью, она лежала на краешке песочницы.

Грохот барабанов разносился по всей нашей улице Альмекэррсвеген, когда мы шагали по ней с лопатами, коляской и трубкой. Оставив все вещи в гараже, мы зашли в дом Ореста, чтобы посмотреть, что там происходит.

Там творилось что-то невообразимое! Дом и сад были заполнены людьми.

Большинство из них танцевали.

Большинство были босиком.

Большинство – в возрасте моих родителей.

А такие старые люди странно смотрятся, когда танцуют.

Барабанщики устроились на маленькой веранде сзади дома, где у Росенов стояла белая садовая мебель, а мама Ореста обычно держала горшки и ящики с рассадой. Должно быть, она их куда-то убрала.

В гостиной собралась целая группа, отрабатывавшая трудные упражнения из йоги: участники учились стоять на голове и всякое такое.

Орест кинулся к своей комнате и перевел дух, увидев на двери повешенную его мамой табличку «ЗАКРЫТО». Вероятно, танцующие в повседневной жизни были обычными людьми, уважающими таблички с запретами.

Папа стоял в кухне, наливая из фарфорового графина какой-то мутный напиток цвета чая. Он был вспотевший, с взъерошенными волосами.

«Что он здесь делает?» – успела подумать я.

– Малин! Как здорово! – воскликнул он. – Ты не поможешь мне?

Он кивнул на салатник с ядовито-зелеными листьями и пряно пахнущими стеблями.

– Это надо положить в каждый стакан. Поняла?

– А что это такое? – спросила я, послушно раскладывая зелень по стаканам.

– Укропная вода с мятой и лимоном, – ответил папа. – Тут так много всего происходит! А вечером будет пение на несколько голосов. Правда здорово?

Ну уж не знаю. Я как-то не привыкла к тому, что взрослые тети и дяди танцуют, хлопают в ладоши и звенят бубенчиками.

Я помогла папе раздать всем желающим укропную воду. Хотя на улице было пасмурно и холодно, многие танцующие в саду совершенно вспотели. Некоторые выглядели очень необычно – например, мужчина с перьями, которого мы видели на улице пару дней назад, или один из барабанщиков, загримированный как лев. Но большинство всё же казались самыми обыкновенными взрослыми, вроде моего папы.

Танцевали не все. Некоторые собирали ветки в большую кучу в дальнем конце сада. У грядок стояла мама Ореста, разговаривая с гостями, что-то им показывала и демонстрировала свой маятник.

На скамеечке у дома сидел кто-то, закутанный в мохнатую вязаную шаль, и, склонившись над цветочным горшком, бормотал: «Лаванда, лаванда, лаванда», – а потом он внезапно поднял лицо и выпалил: «Обожаю лаванду!» И хотя ее щеки были полосатыми от листьев лаванды, я увидела, что это директор школы. В смысле – наша директриса. Хотя выглядела она совсем не так, как в школе за своим письменным столом.

Оставив папу со всеми, я удалилась с Орестом и Электрой в комнату друга. Мы немного поиграли с его сестрой, стараясь не думать обо всех этих странных взрослых за дверью комнаты. С открыванием трубки мы договорились подождать. Никто не знал, когда какой-нибудь любопытный участник танцевального фестиваля может дернуть за ручку двери. Через некоторое время снаружи стало чуть потише.

– Давайте тихонько прокрадемся в кухню и посмотрим, нет ли там чего-нибудь поесть, – предложил Орест. Тут я почувствовала, насколько проголодалась, – но, как только мы вышли из комнаты, все мысли о еде вылетели у меня из головы.

Посередине кухни стояли два полицейских в голубой форме и беседовали с папой. Полицейские фуражки они не сняли. Электра была в восторге, чего никак нельзя сказать об Оресте.

Внутри у меня всё похолодело. Потому что в тот раз, когда произошел Инцидент с интернетом, тоже приехали полицейские.

Но папа вел себя невероятно спокойно. Он предложил полицейским напиток с укропом. А полицейские сказали, что просто хотят проверить, что тут происходит. И что если шум прекратится до 22 часов, то всё в порядке.

– Никаких проблем, – ответил папа. – Если я правильно понял, они закончат с заходом солнца.

– Они? – переспросил полицейский. – Разве не вы за всё это отвечаете?

И тут папа пояснил, что он просто сосед и помогает с организацией фестиваля.

Хорошо, что папа оказался там. Потому что он всем своим видом внушает уважение.

Если бы полицейские узнали, что на самом деле всё это организовала мама Ореста (которая как раз была занята тем, что выкладывала разноцветные камушки на головах десяти людей), возможно, разговор принял бы другой оборот.

Орест отказался от надежды найти в холодильнике что-либо съедобное, и мы пошли ко мне. Электру мы взяли с собой.

Я поставила ей старый мультфильм про чудо-зверят, и она буквально влюбилась в главных героев – черепаху, утку и хомяка. В кладовке я обнаружила пачку попкорна для микроволновки, и еще мы сделали себе бутерброды. В холодильнике в основном лежали странные коричневые бумажные пакеты с овощами, однако мне удалось найти большую бутылку колы.

Было непривычно, но приятно сидеть на диване перед телевизором с Орестом и Электрой, поедая бутерброды. Словно мы братья-сестры. По крайней мере, двоюродные.

Папа вернулся домой в половине десятого. Во́рот рубашки у него был расстегнут, а на лбу красовалось солнце, нарисованное хной.

К этому моменту Электра давно заснула на диване.

23

На следующий день после танцевального фестиваля папа проспал допоздна. Я могла спокойно сидеть на кухне в домашнем свитере и есть свои хлопья с йогуртом в полной тишине. Но через некоторое время мне начало казаться, что тишины слишком много. В конце концов мне пришлось подняться в спальню и проверить, действительно ли папа просто спит.

Папа лежал, свернувшись калачиком на своей половине кровати, как большая неровная куча. Мамина половина кровати была пуста и аккуратно заправлена. Не увидев, дышит ли он, я на цыпочках подкралась к кровати. Сердце у меня в груди сильно стучало. Папа лежал неподвижно с очень бледным лицом. Я наклонилась, чтобы посмотреть, шевелится ли он хоть чуть-чуть. Как раз в эту секунду он раскинул руки и перевернулся на спину, громко всхрапнув. Я сильно перепугалась и вылетела из спальни, скатилась по лестнице и вбежала в кухню.

Малин Берггрен, испугавшаяся собственного папы.

Кардиостимулятор – это такая крошечная штучка, которая следит за тем, чтобы сердце билось как положено, если оно само не понимает, что от него требуется. Он запрограммирован так, что всё время выпускает в сердце маленькие-маленькие электрические разряды, и тогда оно ритмично стучит. Я знаю, что папа почти поправился с тех пор, как ему поставили эту штуковину. Знаю, что кардиостимулятор не может отключиться сам – он безотказно работает несколько лет подряд. Но иногда мне всё равно хочется проверить его исправность.

Минут пятнадцать я просидела неподвижно в кресле на кухне, подтянув под себя ноги, пока не успокоилась. Всё это время я смотрела застывшим взглядом в окно. Никто не проходил мимо.

Около десяти в дверь постучал Орест. Он помахал трубкой, которую мы с ним выкопали из земли, и с надеждой спросил, осталась ли еще кола. Но она закончилась. Мы сели за кухонный стол.

Оресту удалось отковырять заржавленную крышку, и из трубки выпал продолговатый футляр. Шириной сантиметров пять и длиной в несколько дециметров. Сделанный из светлой кожи, совершенно твердой. Я и не подозревала, что кожа может от времени настолько задубеть – и стать прямо как дерево. На одном конце футляра виднелась крышка с небольшой пряжкой. Я попыталась открыть ее, но она оказалась слишком тугой. Кожаный хвостик ремешка никак не хотел сгибаться настолько, чтобы его можно было достать из пряжки. Но в конце концов всё удалось.

Из футляра выпали скрученные листы тонкой старинной бумаги. Доставая их, я почувствовала, что внутри что-то есть. Осторожно развернув листы, я обнаружила нечто вроде линейки. Но только толще обычной. Эту штуку украшало огромное количество насечек – множество черточек разной длины. Орест принялся крутить ее в руках, а я разглядывала листы.

Это оказалась та же пожелтевшая тонкая бумага, что и раньше. Большинство страниц покрывал отпечатанный на машинке текст – как и в прошлый раз. Один из листов выделялся среди остальных большим размером – он был скручен в несколько раз.

– О-о-о!

– Это Лерум, смотри! – сказала я. – Вот Аспен, вот церковь. Но домов почти нет!

Ясное дело, карта – старинная. С указанным годом – 1892. Тот же год, когда было написано первое письмо. Подумать только: когда кто-то рисовал эту карту, на дворе стоял 1892 год!

– А это что за линии? – Орест указал на карту линейкой, прямо как учитель.

– Не знаю, – ответила я. – На картах же всегда есть какие-то линии.

– Но не такие косые, – ответил Орест.

Только теперь я заметила, что вся карта покрыта волнистыми росчерками. В конце каждого из них стояла буква, но ведь на картах всегда так, разве нет?

– Может быть, надо измерить эти линии? – предположила я. – На линейке ничего не написано?

Со второго этажа до нас донесся скрип половиц, а потом звук спускаемой воды в туалете. Видимо, папа проснулся. Мы с Орестом переглянулись. Скоро папа явится в кухню, чтобы поставить варить кофе, и наверняка спросит, чем мы тут занимаемся.

– Давай я возьму вот это… – выпалил Орест, молниеносно запихивая под одежду линейку и футляр, – а ты почитаешь остальное.

Он тихо выскользнул за дверь.

Я быстренько скатала карту и письма в трубочку и спрятала за книгами в гостиной.

Папа спустился в кухню в своих обычных домашних штанах и футболке.

– Доброе утро, – сказал он и погладил меня по волосам. – Веселый вчера получился праздник, верно?

Он попытался смыть со лба хну, но ему это не совсем удалось.

– Веселый, веселый, – любезно проговорила я и продолжила сидеть в кухне, пока папа варил яйца – завтрак для него и обед для меня.

Пока папа принимал душ, я забрала письма и карту и ушла в свою комнату.

Рассказ начинался с того места, на котором Аксель прервал свое повествование в предыдущем письме. Он писал, что работы по прокладке железной дороги столкнулись с препятствиями – земля осы́палась в озеро.

Конечно же, я прочла письмо целиком. Но, если вам лень, можете изучить мой краткий пересказ, который я сделала потом.

В последующие дни трудности с прокладкой железной дороги продолжились. Стало очевидно, что ненадежная почва представляет опасность как для рабочих, так и для строительных материалов. Ходили слухи, что инженер Эрикссон уже придумал необычное решение. Говорили, что он владеет старинным измерительным прибором, ранее принадлежавшим самому Кристоферу Польхему[10]. При помощи данного инструмента можно сделать рисунок так называемых земных токов, идущих под землей. Кроме того, он помогает изменять направление этих токов, влияя на характеристики самой земли. Впрочем, считалось, что это связано с немалым риском.

Однако инженер Эрикссон, по слухам, был готов рискнуть и планировал использовать измерительный инструмент Польхема для улучшения стабильности почвы, чтобы прекратить опасные для жизни осыпания. Но этого можно было достигнуть, только если использовать инструмент в ночь после праздника солнцестояния.

Силы, которыми есть возможность воспользоваться только одну ночь в году, показались мне не более чем глупым суеверием. Я счел маловероятным, что человек с таким рациональным складом ума, как инженер Эрикссон, захотел бы иметь дело с такими материями, как земные токи.

Однажды особенно теплым летним вечером я предполагал, как обычно, встретить фрёкен Сильвию в салоне. Я уже привык слушать по вечерам игру на виолончели и ценил ее общество, особенно учитывая, что семья Экдалей в этот момент обычно оказывалась занята какими-то другими делами. Однако в комнате было пусто, в ней стояла лишь виолончель фрёкен Сильвии. Взяв в руки инструмент, я в задумчивости разглядывал мягкие изгибы дерева, так идеально приспособленные для создания в высшей степени одухотворенной музыки.

Безо всякого предупреждения передо мной вдруг выросла фрёкен Сильвия. Она появилась так неожиданно, что мои руки, державшие прекрасный инструмент, разжались. Он выпал и ударился об угловатый шифоньер, однако я успел подхватить виолончель, прежде чем она упала на пол. Какая чудовищная оплошность! Результатом моей неуклюжести стала длинная царапина на задней стороне виолончели, имевшая форму буквы S.

В полном ужасе я пустился в извинения перед фрёкен Сильвией. Впрочем, она восприняла произошедшее спокойно и заверила меня, что царапина никак не повлияет на своеобразное звучание инструмента.

«S – как первая буква в имени Сильвия», – пытался я пошутить. Между тем мне было очень стыдно, и я пребывал в смятении чувств. Фрёкен Сильвия, казалось, почувствовала мою тревогу, что побудило ее мягко обнять инструмент и начать играть. Как счастлив я был слышать неизменно звучный голос виолончели под ее руками! Фрёкен Сильвия запела странную песню. Голос ее был чист, как родник, и она пела, повторяя строки раз за разом, пока слова не отпечатались в моей памяти. Наконец на душе моей воцарился покой.

Я сидела неподвижно за письменным столом и читала это письмо, затаив дыхание. Там было написано, что Аксель уронил виолончель фрёкен Сильвии, оставив на ней царапину в форме буквы S!

Оторвав глаза от письма, я посмотрела на свою виолончель, которая стояла, как обычно, прислоненной к стене у балконной двери. Моя виолончель, у которой такое глубокое и прекрасное звучание! На негнущихся ногах, внутренне похолодев, я встала из-за стола. В кончиках пальцев пощипывало, когда я прикоснулась к виолончели. Взяла ее за гриф, прямо под изящной выточенной ракушкой, и повернула. Вот и царапина, пересекающая блестящую заднюю поверхность инструмента. Конечно же, я видела ее и раньше, но никогда не задумывалась, что она имеет форму буквы S.

Моя виолончель – это виолончель фрёкен Сильвии.

24

Возможно ли, чтобы фрёкен Сильвия и я играли на одном и том же инструменте? От этой мысли делалось жутко, словно кто-то нарочно предусмотрел, чтобы именно я стала первым человеком, прочитавшим это старинное письмо, зарытое много лет назад у Дуба ленсмана. Словно меня каким-то образом подводили к этому моменту.

Когда я поставила на место виолончель, то случайно задела одну из струн, так что нота «ля» зазвучала на всю комнату. Чистый звук всё еще звенел у меня в ушах, когда я снова вернулась к чтению. Сердце колотилось в груди.

На следующий вечер я допоздна изучал строительство железной дороги. Стало смеркаться, когда я пустился в обратный путь к вилле семейства Экдалей. Внезапно я увидел фигуру в белом одеянии, медленно идущую через луг к лесу. Я узнал неторопливые шаги фрёкен Сильвии и счел весьма странным ее намерение предпринять прогулку по лесу в одиночестве в столь поздний час. Могла ли госпожа Экдаль разрешить такое?

Я поспешил вслед за фрёкен Сильвией, но потерял ее из виду, когда лес сгустился вокруг меня. Однако я продолжал идти вперед. Временами мне казалось, что ее силуэт угадывается в темноте впереди. Тропинка пролегала мягкими изгибами вдоль большого ручья, текущего по лесу в сторону Альмекэрра. Меня не покидало ощущение, что из густых кустов вокруг меня слышны шуршание и шепот.

И тут я снова увидел фрёкен Сильвию. Она стояла посередине лесной лужайки, прямая, похожая на сказочного эльфа. Вокруг ее удивительно светлого образа порхали крылья – птицы парили кругами прямо вокруг нее.

Я услышал, что она поет всё ту же странную песню, которую исполняла вечерами в салоне:

То, что привыкли мы видеть вокруг,

Новой картиной сменяется вдруг.

Ныне пришел Рудокоп, а за ним —

Скрежет и грохот, гуденье и дым.

Это повсюду, до края земли

Сети блестящих дорог пролегли.

Скоро ль, дитя, что с лозою грядешь,

Силы заветной источник найдешь?

Самой короткою ночью, когда

Красная с желтой сойдется звезда,

Там, где людские скрестились пути,

Стрелка небесных часов привести

Сможет тебя непременно к тому,

Что не открылось досель никому.

Звездные вмиг развернутся поля.

Мощные токи извергнет земля.

Птицы вослед за тобой полетят

И о победе твоей возвестят.

Когда затихли последние звуки, фрёкен Сильвия обернулась ко мне. Казалось, она нисколько не удивлена моим появлением. «Аксель, – мягко проговорила она, – ты человек нового времени. И то, что придет, – это ты, но это… – добавила она и обвела всё вокруг широким жестом, включавшим, кажется, и лес, и птиц, и ее саму. – Это должно уйти».

В ту ночь фрёкен Сильвия поведала мне много странных вещей. Но когда она повествовала о них, странности казались такими простыми и ясными, что мне и в голову не пришло усомниться в ее словах.

То, что она говорила, походило на старые суеверия вокруг строительства железной дороги. Это правда, повествовала она, что под землей проходят подземные токи, влияющие как на живую, так и на мертвую материю. Но еще она рассказала, что есть звездные поля, связанные с движениями светил на небе. Силы земные и небесные вместе образуют ткань с постоянно меняющимся узором, который с незапамятных времен правит миром. (Вероятно, по замыслу Божьему?)

Но теперь, говорила она, люди возьмут судьбу в свои руки, невзирая на силы земные и небесные.

Она рассказала, что Нильс Эрикссон узнал о древней силе земли еще в детстве, когда рос среди шахт Вермланда. Он и есть Рудокоп, заявила она, явно имея в виду свою песню. Ему многое даровано, и он принадлежит тому времени, которое наступает сейчас, – эпохе овладения и покорения.

Она также описала старинный инструмент, которым владеет Нильс Эрикссон, называя его звездными часами. При помощи этого предмета можно разглядеть узор, складывающийся из взаимодействия сил земных и небесных, и даже, возможно, повлиять на них.

А это, говорила фрёкен Сильвия, огромный риск. Попытка управлять земными токами и звездными полями может привести к катастрофе. Только в отдаленном будущем, когда человек снова начнет искать новые пути, такое пойдет на пользу.

Она попросила меня помочь ей. Я – человек, принадлежавший, по ее мнению, новому времени, мог предотвратить нависшую угрозу и сохранить звездные часы для будущего.

Я всегда считал себя человеком рациональным. Тем не менее я позволил фрёкен Сильвии убедить себя. Вероятно, вся атмосфера этого теплого летнего вечера в лесу повлияла на меня – мне казалось, что сама земля, деревья и камни, звери и птицы, затаив дыхание, слушают фрёкен Сильвию.

Я возвращался по узкой лесной тропинке, а потом по полям в сторону Альмекэрра, держа в руке узкую белую ладонь фрёкен Сильвии, неся в сердце решение: сделать так, как она просила. Чего бы это мне ни стоило, я украду у Нильса Эрикссона звездные часы, так что его планам изменить течение земных токов в самую короткую ночь в году не суждено сбыться.

ПШВХРАИЦЯЬОАМССЖЙ… Я есть ключ.

Заметки Малин

1. Говорят, что у Нильса Эрикссона есть какой-то измерительный прибор, который он намеревается использовать, чтобы решить проблему с оползнями при строительстве железной дороги, хотя Аксель не верит в то, что это возможно.

2. Аксель случайно повреждает виолончель Сильвии, и на ней возникает царапина в форме буквы S. Точно такая же царапина есть и на моей виолончели! Означает ли это, что моя виолончель и есть инструмент Сильвии???

3. Аксель идет следом за Сильвией в лес.

4. Там Сильвия рассказывает Акселю, что существуют земные токи, которые вместе со звездными полями образуют узор.

5. Сильвия говорит, что у Нильса Эрикссона есть инструмент под названием звездные часы, при помощи которого можно повлиять на этот узор. Но Сильвия утверждает, что это опасно.

6. Сильвия хочет, чтобы Аксель украл звездные часы у Нильса Эрикссона, чтобы тот не смог воспользоваться ими в самую короткую ночь года.

7. В конце есть новый зашифрованный текст:

ПШВХРАИЦЯЬОАМССЖ… Я есть ключ.

Я ничего не поняла. Так это земное излучение грозится помешать планам Нильса Эрикссона по строительству железной дороги? Может быть, эти черточки на карте указывают направление земных лучей? Но тогда что такое звездные поля?

Как бы мне хотелось схватить Акселя за плечи и вытрясти из него что-нибудь еще! Что имела в виду Сильвия, когда говорила, что Нильс Эрикссон не должен воспользоваться звездными часами? Но что они, возможно, смогут быть применены в будущем?

А царапина на виолончели – на моей виолончели! Это же просто безумие какое-то! Не может быть! Или всё же может?

О, как мне хотелось поговорить с Орестом!

В тот же день я увидела у папы в телефоне сообщение, присланное по электронной почте. Оно было директору школы от мамы.

Кому: rektor@skola.lerum.se

Копия: fredrik.b@home.net

От: susanne.berggren@yahoo.com

Тема: Безопасность

Добрый день!

Обращаюсь к вам, поскольку меня беспокоит деятельность нового центра, возникшего на улице Альмекэррсвеген, в непосредственной близости от школы. Судя по всему, это своеобразное движение New Age, привлекающее к себе большое количество самых разных людей. Например, вечером в пятницу там проводился так называемый танцевальный фестиваль, в котором участвовало около ста разных странных личностей. Судя по сведениям в «Лерумской газете», там были как неосторожное обращение с огнем, так и спиритические сеансы.

Меня интересует, какие меры принимает школа, чтобы в этих условиях гарантировать безопасность детей. Каким образом ограничивается доступ посторонних на территорию школы? Проводятся ли с детьми тренинги о том, как следует вести себя с посторонними?

С уважением,

Сюзанна Берггрен

(мама шестиклассницы)

Кому: susanne.berggren@yahoo.com

Копия: fredrik.b@home.net

От: rektor@skola.lerum.se

Тема: RE: Безопасность

Уважаемая Сюзанна!

Могу заверить вас, что безопасность детей является первейшим приоритетом школы. Сотрудники прошли соответствующее обучение, установлена электронная система, регистрирующая прогулы.

После того как осенью вы указали на пробелы в сетевой безопасности, мы ввели строгие ограничения на использование детьми планшетов и других устройств, позволяющих выйти в интернет. Кроме того, мы контролируем школьные электронные почтовые ящики детей.

Нам известно о новом центре вблизи школы, однако мы не заметили увеличения количества посторонних в помещениях школы и на школьном дворе. Несколько раз до нас доносились новые звуки. Однако дети восприняли это спокойно, а если кто-нибудь из детей будет выказывать признаки тревоги, педагоги окажут ему необходимую помощь.

Что касается большого мероприятия, проходившего в прошлую пятницу, я посетила его лично и сочла умиротворяющим и плодотворным.

С уважением,

Кристина Энгслюкка Брудин

Вероятно, у меня появились те самые «признаки тревоги» – во всяком случае, в тот вечер я долго не могла заснуть. В конце концов, совсем отчаявшись, я спустилась в кухню и налила себе стакан молока. Ночь стояла светлая. Я заметила косулю, жевавшую смородиновый куст, и открыла дверь веранды, чтобы спугнуть ее. И тут – клянусь! – до меня донесся голос из леса.

– Сильвия! – звал кто-то издалека. Имя я расслышала отчетливо: Сильвия.

Потом я услышала другой голос, гораздо ближе:

– Уходи отсюда, тебе говорят!

Косуля сделала изящный прыжок и исчезла. Я захлопнула дверь. С бьющимся сердцем я стояла и всматривалась в густые тени в лесу. Мне показалось, что за дубами на вершине холма что-то промелькнуло. Потом я увидела человека, идущего по тропинке. Орест. Это точно был он – никто другой не ходит, как Орест, совершенно прямо. Он возвращался домой. Я стояла неподвижно, следя за ним, пока он не скрылся в зарослях орешника.

Прошло очень много времени, прежде чем я заснула.

25

Орест ни слова не сказал о том, что делал поздно вечером в лесу. А я не спрашивала. Не хотела, чтобы он подумал, будто я за ним шпионю.

Он показал мне свой голубой блокнот для записей – и всё, что он узнал по поводу странной линейки, которую мы откопали возле Дуба ленсмана.

Оресту всё это показалось безумно интересным.

ЗАМЕТКИ ОРЕСТА

О ЛОГАРИФМИЧЕСКОЙ ЛИНЕЙКЕ

Изобретатель: Уильям Отред, 1622

Логарифмическая линейка состоит из нескольких линеек с различными шкалами. Для вычисления одна линейка движется относительно другой.

До повсеместного распространения калькуляторов в 1980-е годы логарифмическая линейка была важнейшим инструментом инженера.

На ней можно выполнять все математические действия, брать логарифмы и т. д.

Для того чтобы выполнить сложение, используем линейную шкалу.

Чтобы вычислить 3 + 5, сдвигаем первую линейку так, чтобы ее ноль оказался напротив тройки на другой линейке.

Ответ мы найдем на второй линейке, напротив пятерки на первой. Ответ: 8!

Для того чтобы выполнить умножение, нужно использовать логарифмические отметки…

В общем, у меня сюда просто не поместится всё, что Орест написал о логарифмической линейке! Это супердлинно! Хватит и этого!

Мы сделали вывод, что Аксель послал нам свою старую логарифмическую линейку. Но зачем он это сделал? Чтобы мы что-то сосчитали? Во всяком случае, это явно новая подсказка.

Орест был в восторге от логарифмической линейки. Мне же показалось, что это весьма неудобная штука. Но Орест, конечно, был прав, когда говорил: если зарыть в землю калькулятор или планшет, они ни за что не заработают, когда их откопают сто лет спустя.

– Просто не найдется подходящих батареек, а без них никто даже не догадается, что это калькулятор. А логарифмическую линейку – бери и пользуйся!

Даже не знаю, сколько часов Орест потратил, чтобы научиться на ней считать. Он всюду таскал ее за собой, и она прямо жужжала у него в пальцах. Думаю, он последний человек в мире, который научился такому делу, – последний «логарифмист».

– Так это и есть тот самый измерительный прибор? – спросила я. – Логарифмическая линейка? Это она «от самого Польхема», как пишет Аксель?

– Что? Не-а, – ответил Орест. – А может, и да. Но Польхем жил в начале семнадцатого века[11]. Кажется, логарифмическую линейку тогда еще не изобрели.

– А кто это – Польхем?

Орест снова кинул на меня взгляд с недосягаемых высот мудрости. Потом пояснил, что Кристофер Польхем – знаменитый изобретатель, живший в начале семнадцатого века. Ну да. Откуда я могла это знать?

– Так он занимался звездными полями и земными лучами? О которых сказано в письме Акселя? То есть их узорами? – спросила я. – Он умел их измерять?

– Да ну, – фыркнул Орест, подсчитывая что-то своей линейкой. – Ни один серьезный ученый не стал бы заниматься такой ерундой. Хотя, ясное дело, в те времена еще многого не знали. Сто двенадцать разделить на семь?

Орест пожужжал линейкой и сам ответил:

– Шестнадцать. Тринадцать в восьмой степени?

– Э… – пробормотала я.

– Восемьсот шестнадцать миллионов, – сказал Орест.

Меня происходящее дико раздражало. Я собиралась рассказать Оресту о виолончели и царапине, мне нужно было с кем-то всё обсудить. И о том, что случилось с Сильвией в лесу. И почему Сильвия назвала Нильса Эрикссона Рудокопом, который строил дороги, так что должен был подняться «скрежет и грохот». Но Орест, похоже, не желал говорить об этом, его интересовала только логарифмическая линейка.

– Хотя послушай, – сказала я. – Всё же я не понимаю.

– Чего? Логарифмов? – спросил он, с жаром глядя на меня: кажется, Орест надеялся, что сможет показать мне, как их высчитывать.

– Нет, – поспешно ответила я. – Я имею в виду, в чём разница для твоей мамы. Почему она не позволяет тебе пользоваться калькулятором? Сама она включает проигрыватель для CD-дисков. Я своими глазами видела.

Орест кивнул.

– Разница в том, что мама не умеет мыслить логически.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Глаза у него оказались темно-карими.

– А ты умеешь.

Он снова отвел глаза.

Ой! Кажется, я услышала комплимент от Ореста Нильссона!

Я не умею предсказывать будущее. Не чувствую таинственные земные токи и не читаю по звездам… Но еще до того как отправиться в школу во вторник тридцать первого мая, я уже знала, что́ меня там ожидает. Весь класс будет стоять на ушах! И все наверняка обсуждают одно и то же.

Вероятно, сенсационная новость еще вчера со скоростью света распространилась по классу. Теперь все ломали голову, как это могло произойти. И как теперь поведет себя Анте?

У нас дело происходит следующим образом: в Альмекэррской школе можно учиться только до шестого класса, так что перед седьмым нужно выбрать другую школу. Классы разбиваются учителями, и никто не знает, с кем из товарищей попадет в новый класс. Вчера пришли письма, в которых сообщалось о результатах распределения.

Увидев конверт с логотипом Лерума, я сразу же поняла, что это значит, и внутри у меня всё сжалось, однако я постаралась сохранять спокойствие. Я села, открыла конверт, осторожно достала бумагу и развернула ее.

Поначалу я увидела только свое собственное имя. В списке класса почти в самом верху было написано «Берггрен Малин». Затем я сделала глубокий вздох и продолжила читать дальше. Прямо под моим именем стояло другое – «Кермак Санна». А дальше – «Нильссон Орест». Орест и Санна. Я почти обрадовалась.

Но главная сенсация, которую обсуждал весь класс, не имела никакого отношения ни к Оресту, ни к Санне, ни ко мне. Нет, другое имя в самом конце списка заставило всех подпрыгнуть на месте. «Окессон, Антон».

Антон! Анте! Что он делает в моем классе? И почему вместе с ним не оказалась вся его банда? Я еще раз медленно прочитала весь список. Ну да, так и есть: из нашего класса в седьмом «Е» будем учиться только я, Санна, Орест и Анте. «Что за бред! – подумала я. – Словно кто-то нарочно выбирал одиночек. А под конец засунул туда еще и Анте в наказание остальным».

Всё происходило именно так, как я и думала. Все обсуждали, в каком классе оказались, с кем, почему и что теперь будет. И все суперудивились тому, что Анте оказался совершенно один с нами тремя. Мы ведь даже не дружим.

Единственным, кто воспринял эту новость совершенно спокойно, был сам Анте. Вообще с ним в последнее время происходит что-то странное. Он вошел в класс небрежной походкой, как обычно, и только пожал плечами, когда его дружки стали вздыхать и стонать по поводу того, как всё несправедливо… Иногда мне кажется, что Анте самому надоело быть Анте. Теперь он даже мегакрутые кроссовки не хочет. Хотя об этом, конечно, знаю только я.

Весь первый урок учительница не могла заставить нас угомониться.

Самое лучшее событие дня – я получила на адрес школьной почты письмо от мамы. Оно было отправлено накануне.

Кому: MaBe@skola.lerum.se

От кого: susanne.berggren@yahoo.com

Тема: Привет!

Привет, Малин!

Надеюсь, что у вас с папой всё хорошо. Сегодня я побывала в огромном магазине аниме и манги. У них там полно всяких штучек с Тоторо. Тебе по-прежнему нравится Тоторо? Столько времени прошло с тех пор, как мы с тобой впервые посмотрели фильм про него.

Чего бы тебе больше хотелось – кружку, пенал или халат, который похож на серого лохматого тролля?

Скучаю!

Мама

В ответ я написала, что по-прежнему люблю Тоторо и она может выбрать всё что угодно.

В этот день я принесла с собой виолончель, потому что мы с Александрой собирались порепетировать после уроков. Виолончель я поставила в конце класса, и каждый раз, когда оборачивалась и видела у стены черный футляр, по спине у меня пробегал холодок. Я всё время думала о Сильвии. Когда мы заиграли, мне почему-то полегчало. Словно бы я забыла обо всём, кроме музыки.

По пути домой я с трудом пробиралась по лесу со своей виолончелью – когда распускаются листья, тропинка становится такой узкой. Проходя мимо густых кустов, я услышала за спиной шаги. Сначала я подумала, что это Мона снова пошла собирать свои растения. Но это была не она. Это Анте бегом догонял меня. Его лицо покраснело и вспотело, а рюкзак он закрыть забыл, так что вид у Анте был совсем не такой крутой, как обычно. Но разговаривал он в своей привычной манере.

– Привет, – бросил он. – Ты здесь живешь, да?

Я даже не успела ответить, потому что Анте протянул руку и попытался схватить мою виолончель!

Я отпрыгнула назад и заорала:

– Что ты делаешь? Оставь меня в покое!

– Да я только хотел помочь! – крикнул в ответ Анте. Хотя и не так громко, как я, – он-то кричал обычно, а я заорала так, словно меня пытались убить. – Ты совсем без мозгов, – выпалил он и убежал вперед по тропинке.

Я хотела окликнуть его и спросить, куда он идет, но не стала.

26

В конце письма Акселя, которое мы обнаружили под Дубом ленсмана, было написано «ПШВХРАИ ЦЯЦЭЬВКЭСР» и далее: «Я есть ключ». Тут нам даже логарифмическая линейка не понадобилась, потому что шифр был совсем простым!

«Я есть ключ» – ясное дело, это означает «Аксель». Ведь это он написал письмо. Ключ: Аксель. Шифр: ПШВХРАИЦЯЦЭЬВКЭСР. Шифр Виженера, как в самом первом сообщении:

Стало быть, текст гласил: «Посреди моста Вамме».

А где находится мост Вамме, я точно знала – это старый каменный мост через речку недалеко от центра. По пути в библиотеку мы каждый раз переезжаем его на велосипедах. Проще простого! Значит, следующую подсказку надо искать у моста Вамме.

На этот раз шифр разгадала я, и, когда вдобавок смогла показать Оресту мост Вамме на старой карте Акселя, он не стал умничать.

И сейчас, когда он снова меня слушал, я воспользовалась случаем и рассказала Оресту про свою виолончель – что отметина на ней выглядит точно так же, как на виолончели Сильвии.

– Да ну! – отмахнулся он. – На всех старых инструментах есть царапины, разве нет?

– Да, но эта царапина имела форму буквы S, – сказала я. «S как в имени Сильвия», – написал Аксель.

– Да так выглядят все царапины! – заявил Орест. – В общем, у тебя ноль доказательств.

Ноль доказательств. Да, возможно, это так. Но не на всех виолончелях такие царапины!

Моя виолончель была куплена в музыкальном магазине в Гётеборге. Она живет у меня примерно год. До этого я играла на прокатном инструменте из музыкальной школы. Собственный появился после Войны за виолончель.

ВОЙНА ЗА ВИОЛОНЧЕЛЬ

КОНЦЕРТ ДЛЯ ДВУХ ГОЛОСОВ: 1. Мама. 2. Я.

Темп: vivace (живо)

CAPO (вступление): мама хочет купить мне новый компьютер.

Опять. Она говорит, что предыдущий уже устарел.

CRESCENDO (с нарастающей силой): я довольно иронично высказываюсь о компьютерах. Мама обижается. Я сержусь и объясняю, что вместо компьютера хочу виолончель. Затем в сердцах говорю, что компьютеры – самое ужасное из всего, что я знаю.

FORTISSIMO (очень сильно): мама в бешенстве.

DIMINUENDO (с уменьшающейся силой): мама успокаивается.

FINE (конец): мне покупают новую виолончель.

Мы перестали ругаться, и мама ходила необычно тихая (pianissimo) целый день, а потом неожиданно отвезла меня в магазин в Гётеборге, где полным-полно струнных инструментов. Скрипки, альты, виолончели, контрабасы. Блестящее дерево и мягко изогнутые контуры.

– Можешь попробовать любую, – сказал продавец. Я ходила по маленькому магазинчику и брала одну виолончель за другой. Все они были лучше, чем моя старая. Но вдруг, когда я начала играть на шестой или седьмой, произошло нечто удивительное. Как в «Гарри Поттере», когда он нашел нужную волшебную палочку. Всё сошлось. И мама – даже мама, самый безнадежный магл из всех – тоже это услышала.

Стоя и разговаривая с продавцом, она вдруг прервалась на полуслове. Обернулась и посмотрела на меня.

С тех пор она поняла, что виолончель для меня так же важна, как для нее компьютер. И теперь у меня есть виолончель с необыкновенно душевным звучанием. А компьютера так и нет.

– Царапина на ней уже была, когда мы ее купили, – объяснила я Оресту. – И это очень странно… Подумать только, я выбрала именно эту виолончель! И я живу в Леруме, в Альмекэрре – в том самом месте, где Аксель услышал, как Сильвия играет.

Орест посмотрел на меня скептически.

Поскольку мы заговорили о странностях, я решила сказать о том, о чём не переставала думать с тех пор, как Орест устроил мне скандал в библиотеке:

– Кстати, Орест, я его не придумала. Ну, того человека, которого встретила зимним вечером. Он был одет в точности так же, как Аксель – в той старой книге, которую ты нашел. И казался… на него ужасно похож!

Втайне я думала, что незнакомец, давший мне письмо, возможно, и есть Аксель, но мысль эта показалась мне такой безумной, что я не решилась озвучить ее Оресту. Он посмотрел на меня серьезно.

– Послушай, – проговорил он. – А что, если именно из-за виолончели тот посыльный нашел тебя и передал письмо? А вдруг он знал, что в письме речь идет об Акселе и Сильвии?

Примерно так же думала и я. Может быть, тот человек, который продал мне виолончель, потом принес письмо? Тогда это было бы как-то связано. Хотя всё равно непонятно, как и почему.

– Сомневаюсь, – ответила я. – Ведь он не мог знать, кто именно купит виолончель или что она снова вернется в Лерум. А если бы я выбрала другую виолончель? Или вдруг мама настояла бы на своем и купила мне вместо нее компьютер?

– Нет, я не это имел в виду, – сказал Орест. – Я хотел сказать: некто узнал, кто именно купил виолончель, а потом приехал сюда в Лерум, чтобы отдать тебе письмо.

– Это всё равно не объясняет, почему виолончель снова оказалась именно в Леруме!

– Само собой, если письма настоящие. Если нас не разыгрывают, – продолжал Орест. – Может быть, кто-то просто всё это выдумал?

Я знаю, что Орест очень умный, но тут он ошибался. Мы нашли старинное письмо, замурованное в здании станции, а потом второе, зарытое под Дубом ленсмана… Эти письма в самом деле были старинными! Такое не подделаешь!

Когда я вернулась домой, папы нигде не было. На моем письменном столе лежала записка.

Привет, солнышко!

Мама говорит, что она видит – ты заходила ночью в компьютерную комнату, то есть вчера во второй половине дня (ведь у нее это уже ночь, да?). Как ты знаешь, она не хочет, чтобы ты пользовалась компьютерами. Она говорит, что, если это повторится, она отключит нам интернет… Видимо, она может сделать это прямо из Японии. А тогда и телевизор вырубится – так что не делай так, пожалуйста!!!

Я пошел в лес собирать побеги дубков, а потом мне надо кое-что отправить по почте.

Увидимся за ужином!

Обнимаю, папа

Я ничего не поняла. В мамину компьютерную комнату я не заходила. Даже к двери не прикасалась.

Зато я заметила, что папа рылся в моих вещах. В каждом ящике письменного стола! Два из них стояли открытыми. Стол у меня такой старый и перекошенный, что ящики задвигаются очень плохо, поэтому у папы, наверное, не хватило сил их нормально закрыть.

Отлично. Если ему можно, то почему мне нельзя? Я спустилась в кухню и отыскала папин мобильник. Он всегда кладет его на одно и то же место – рядом с хлебницей. Я ввела пароль: 0314. Зашла в почту и нашла письмо от мамы.

Кому: fredrik.b@home.net

От: susanne.berggren@yahoo.com

Тема: Компьютерная комната

Фредрик!

Кто-то заходил в компьютерную комнату. Должно быть, это Малин! Хотя ей разрешено посылать мне сообщения с твоего телефона, ты должен проследить за тем, чтобы кроме этих случаев она в интернет не выходила. Или же ты должен сидеть рядом и смотреть, что она делает.

Я знаю, что это сурово.

Но тебя не было, когда всё это случилось, ты не видел всего этого, поэтому не знаешь, как капитально им удалось задурить ей голову. Я думала, что знаю, чем занимается Малин, но мне такое и в голову не могло прийти. Она скрывала свою тайну несколько месяцев! Так что я ничего не преувеличиваю. Сделай, как я прошу, пожалуйста!

Целую,

Сюзи

Однако мама ошиблась, это не я заходила в компьютерную комнату! Должно быть, это был папа. Хотя тогда почему он просит меня больше этого не делать? Меня охватила дрожь. Не мог же кто-то другой зайти в мамину компьютерную комнату? О ее существовании почти никто и не знает! Нет, наверное, маме в Японию пришли неверные сигналы – уж не знаю, как она тут всё настроила.

Я надеялась, что папа напишет ей и всё объяснит.

Папин телефон я положила на место и пристроила на нем две крошки хлеба, чтобы всё выглядело естественно.

«Завтра, – подумала я. – Завтра мне предстоит такое, о чём маме точно лучше не знать. И папе тоже».

27

В путь мы тронулись в четыре утра. Было еще сыро, но светло, и день явно намечался солнечный – конечно, после того как солнце взойдет по-настоящему. Шины велосипедов шуршали, когда мы ехали в сторону центра, а птицы распевали во всю мощь, как бывает только рано утром.

Всё было почти как в сказке, когда мы добрались до моста Вамме. Он сделан из больших каменных блоков. Они образуют опоры, стоящие в воде, и три дуги, или арки, между ними.

Серые камни моста казались такими древними на фоне свежей зелени над рекой. А вокруг – ни души. Мы с Орестом остановились посередине столетнего моста и стали смотреть на воду, которая быстрым потоком неслась под нами, образуя водовороты и узоры. Это река Сэвеон, она делит Лерум на две части – точно так же, как скоростная трасса. Но реку хочется фотографировать – она радует своей красотой до самого впадения в Аспен.

– Она довольно широкая, – пробормотал Орест, и я поняла, что он тоже думает о реке Сэвеон. Он был прав: река большая, а течение куда сильнее, чем я думала. Похоже, найти следующую подсказку будет не так просто.

Шифрованное сообщение в последнем письме Акселя гласило: «Посреди моста Вамме», – и это, к сожалению, означало, что нам придется лезть под мост и обследовать среднюю арку, никак иначе мы не смогли истолковать послание.

Сначала мы спустились к реке, где росли густые кусты, прошлогодняя трава и всякое такое. Я сняла кеды и закатала джинсы, прежде чем войти в воду.

Вода оказалась холодная как лед! Да еще здесь было глубоко! Я думала, что нам будет по колено, но Оресту, который шел впереди меня, вода уже доходила до бедер. Орест сообразил надеть свой тренировочный костюм. Его старые зеленые треники развевались в стремительном ледяном потоке, а мои джинсы тут же промокли и стали тяжелыми, как свинцовые.

Мы старались держаться поближе к мосту, чтобы опираться на него, пробираясь наугад в бурной реке.

«Привет тебе, мост Вамме», – подумала я, приложив теплую ладонь к холодному камню. Интересно, сколько лет прошло с тех пор, как кто-то прикасался к мосту именно в этом месте?

Орест нашел на берегу большую палку и использовал ее как шест. Он уже добрался до средней арки и стучал по сводам над собой.

– Эти камни словно приклеены намертво! – крикнул мне Орест, когда я догнала его. Голос едва пробивался через шум воды.

Пролет моста изогнулся над нами, словно свод. Отсюда он напоминал мозаику из шершавых камней со щелями, образовывавшими причудливую сеть…

– Они вставлены клиньями, – пояснил Орест. – На них и держится вся конструкция. Но где-то должно быть отверстие.

– Отверстие? – переспросила я, стараясь не стучать зубами.

– Люк, дверца, дыра, промежуток – всё что угодно! – крикнул мне Орест. – Давай быстрее!

Голос у него звучал нерадостно. Может быть, он замерз еще больше, чем я?

Я первой заметила ее. Щель между камнями в вертикальной части свода пролета расширялась, становилась больше, и в нее был забит маленький, совершенно круглый камень. Он был темнее остальных. На темной поверхности камня мне почудился знак, словно кто-то выдолбил на нем букву S, – или мне просто показалось?

– О нет, почему он так высоко! – застонал Орест. Он потянулся вверх и стал ковырять палкой вокруг камня, но тот, естественно, и не думал шевелиться.

– Эт-тот с-самый Ак-ксель, наверное, был оч-чень высоким, – выговорила я и стиснула зубы, чтобы они не стучали.

– Или дно реки углубилось, – пробормотал Орест. Потом бросил на меня оценивающий взгляд. – Тебе придется залезть мне на плечи.

Это был приказ, не предложение.

– Только быстрее! У меня уже ноги отваливаются от холода!

Звучит просто – залезть на плечи. А кто-нибудь пробовал проделать это в реальности?

Я ухватилась за плечи Ореста, он согнул колени, и я попыталась вскарабкаться. Ему приходилось поддерживать меня. Но кто-нибудь из нас постоянно терял равновесие, и приходилось начинать всё с начала.

Он прислонился к каменной стене, а я потянулась руками вверх. Мои пальцы скребли вокруг маленького камня, пытаясь ухватиться за края. Холодные, твердые, острые. «Я не упаду, – сказала я себе. – Я смогу». Но как раз в эту минуту Орест пошатнулся, упал на колени, а я снова рухнула в реку.

Три раза нам приходилось начинать всё с начала. И каждый раз мне удавалось проникнуть всё глубже за камень, прежде чем мы оба падали и оказывались в ледяной воде. Пальцы у меня кровоточили.

Но внезапно камень отвалился, поцарапал руку Ореста и с плеском упал в воду. Я покачнулась и тоже грохнулась. Вслед за мной в воду полетел какой-то продолговатый предмет.

Что это такое? Его тут же подхватило бурное течение. Я взвыла и кинулась следом.

Орест тоже пытался поймать плывущий предмет. Я услышала громкий всплеск, когда он бросился вперед, но я опередила его.

Отдаляясь от моста, я почувствовала, насколько сильно течение. Джинсы стали невыносимо тяжелыми, ноги подгибались. Плыть в ледяной воде не получалось. Но я пыталась то бежать, то плыть, не теряя из виду продолговатого предмета. Он плыл, крутясь в водоворотах, чуть впереди меня. Мне ни за что не удалось бы его поймать, если бы он не зацепился за камень у самого берега.

– Поймала! – крикнула я и сжала предмет заледеневшими пальцами.

Подняв его над головой, я обернулась к Оресту.

Но его не было.

Его не было в воде.

Его не было у моста.

Его не было на мосту.

Его не было нигде!

Можно ли утонуть в такой неглубокой речке? Уйти на дно в двух шагах от велосипедной дорожки в центре Лерума?

Тут на глаза мне попалась палка, внезапно вынырнувшая из водоворота. Лишь на мгновение – и тут она снова скрылась из виду. Я кинулась туда и нырнула.

Я схватила Ореста за руку, вцепилась в джемпер и тянула изо всех сил, пока его голова не оказалась на поверхности. Он закашлялся. Я волокла его за собой до самого берега, но, когда мы вышли из воды, мне стало слишком тяжело. Я рухнула в прошлогоднюю траву. Орест лежал рядом и откашливался.

Кашлял он очень долго. А потом замолк. Тогда я толкнула его. Он не шевелился. Я посмотрела на его бледное-бледное лицо, мягкие губы, закрытые глаза и мокрые волосы, и мне стало очень страшно.

Я трясла его, пока он не открыл глаза. Но тут я испугалась еще сильнее, потому что в глазах у него не было жизни. И он никуда не хотел идти. Просто лежал в своем мокром тренировочном костюме, словно никогда больше не собирался ничего делать. А если так лежать в мокрой одежде, можно заработать себе воспаление легких!

Пинками и тычками я всё же заставила его подняться, силой поволокла его к мосту и велосипедам.

Когда мы сели на велосипеды и поехали в сторону дома, я почувствовала, как по телу распространяется тепло. Орест ехал за мной. Я всё время оборачивалась, боясь, что он исчезнет.

Когда мы подъехали к дому, Орест начал нормально дышать и во взгляде у него появилась искорка. Всё вокруг изменилось и было не так, как тогда, когда мы выезжали. День стал светлее, птицы тише. Солнце припекало. Но мы тряслись от холода.

– Пойду переоденусь, – сказала я.

– Приходи потом ко мне, – сказал Орест.

Я кивнула. Предмет, выпавший из тайника в пролете моста, был заткнут за пояс моих джинсов.

28

Дома я забросила мокрую одежду в стиральную машину, напялила спортивные штаны, футболку и джемпер с капюшоном, а также самые теплые носки, которые нашла. Папа по-прежнему спал – еще не было шести!

В поисках чего-нибудь съестного я засунула голову в холодильник.

Там снова обнаружилась масса странных коричневых пакетов. Я открыла один из них. Фу, гадость! В нем оказалось что-то зеленое и мягкое, похожее на сено.

Помимо пакетов, я обнаружила только:

1. Брокколи.

2. Арахисовая паста (откуда бы ей взяться, подумала я, но тут же сообразила, что она осталась с прошлого месяца, когда мама пекла бисквит, и я почувствовала, что мне ужасно не хватает мамы).

3. Два коричневых банана.

4. …и еще немного тостов из морозилки.

5. Не самый идеальный набор для завтрака, однако я сложила всё это в пакет вместе с продолговатым предметом, выпавшим из моста, и пошла к Оресту.

Когда Орест открыл дверь, я увидела, что он одет в обычные брюки от костюма. Волосы причесаны, поверх рубашки – коричневый вязаный джемпер. Привычный Орест вернулся, и я с удивлением отметила, что меня это обрадовало.

Во многих отношениях Орест – необычный друг. Например, если тебе нужен человек, с которым можно пойти на школьную дискотеку, то с этим точно не к нему. Но Орест хорош в другом. Иногда он как взрослый, который решает проблемы. И знает ответы. Например, как приготовить пристойный завтрак из тех странных вещей, которые обнаружились в моем холодильнике.

Вот что он сделал:

1. Снял коричневый вязаный свитер через голову и аккуратно повесил его на спинку шаткого кухонного стула.

2. Расстегнул крошечные пуговки на рукавах рубашки и медленно засучил рукава до самых локтей.

3. Открыв кухонный ящик, достал длинный передник темно-красного цвета. Надел его и завязал на спине.

4. Положил на сковородку медного цвета кусочек масла и растопил его.

5. Ржавым ножом мелко порезал брокколи.

6. Пожарил брокколи на масле. (Это правда! Жареная брокколи! Я даже не знала, что ее можно жарить!)

7. Посыпал брокколи перцем, солью и какой-то зеленой приправой.

8. Добавил еще масла и пожарил хлеб для тостов.

9. Сделал бутерброды из жареного хлеба, арахисовой пасты и бананов.

Пока Орест занимался едой, я расковыряла продолговатый предмет – деревянную трубку цилиндрической формы, очень похожую на ту, что мы выкопали под Дубом ленсмана. Внутрь попало немного воды, однако мне всё же удалось достать свернутые трубочкой листы и развернуть их не повредив. На этот раз нам досталось несколько страниц машинописного текста. Я начала читать их Оресту вслух.

Фрёкен Сильвия сказала мне, что инженер Нильс Эрикссон на следующий день будет на постоялом дворе возле Аспенеса. Посему мне пришлось проделать весь путь пешком, так что, придя на место, я был премного уставшим и страдал от жажды.

Инженер Нильс Эрикссон находился в обеденном зале. Несмотря на все трудности с оползнями, выглядел он вполне благодушно. Человек с сильным характером, с волей крепкой, как сталь. Я уселся рядом с ним в самом мрачном расположении духа. Моя задача заключалась в том, чтобы лишить его старинного измерительного прибора, при помощи которого он намеревался устранить все свои горести.

Инженер Эрикссон обратился ко мне, и вскоре у нас завязался разговор о строительстве железной дороги. Я испытывал глубочайшее уважение к этому человеку – вне всяких сомнений, одному из ярчайших умов страны. Поэтому я постарался выбросить из головы свое обещание, данное фрёкен Сильвии. Не могу же я что-то украсть у инженера Эрикссона!

Но вскоре у меня возникли совсем другие мысли.

Инженер Эриксcон собирался вернуться в Лерум, и у ворот наготове стояла коляска для его путешествия. Он щедро предложил подвезти меня. Однако, когда мы подошли к коляске, лошади отказались трогаться с места. Они стояли неподвижно, словно связанные невидимой силой. Когда мы стали подгонять их, они заупрямились настолько, что чуть не сорвались. Лошади брыкались, вставали на дыбы, и в какой-то момент я даже испугался, что они разобьют коляску.

Наконец впрягли новую пару лошадей. Вероятно, первых охватил неведомый людям ужас.

Новые лошади послушно дали подвести себя к лестнице постоялого двора. Однако там и они встали как вкопанные. Они отказывались двигаться с места.

Инженер Эрикссон всё больше сердился. Он попросил подвести ему оседланную лошадь, чтобы верхом отправиться по своему делу. Это чуть не закончилось для него очень плохо. Верховая лошадь также отказывалась везти инженера Эрикссона – между всадником и животным началась борьба. Несколько раз я всерьез опасался, что инженер Эрикссон вылетит из седла.

Я наблюдал эту сцену с лестницы постоялого двора, где стояла часть багажа инженера Эрикссона. Среди прочего там был его кожаный портфель. Одному Богу известно почему, но, повинуясь случайному импульсу, я открыл портфель, и мой взгляд сразу же упал на старинный пурпурный футляр. Без секундного колебания я вытащил его и засунул под шинель.

В это самое мгновение взбудораженная лошадь остановилась и позволила инженеру Эрикссону погладить ее. Животное стало кротким, как овечка, и легко повиновалось.

Это событие глубоко потрясло меня.

Вернувшись в Альмекэрр, я заперся в своей комнате и бережно раскрыл футляр. Его содержимое потрясло меня. Это и были те самые звездные часы, о которых говорила фрёкен Сильвия. Измерительный прибор самого утонченного вида, назначение которого оставалось для меня загадкой.

В тот вечер совесть не давала мне покоя. Странное поведение лошадей, но в первую очередь мой бесстыдный поступок постоянно вертелись у меня в голове. Пытаясь развеять тревогу, я пошел прогуляться по полям, глубоко погруженный в свои мысли.

Внезапно рядом со мной возникла фрёкен Сильвия. Должен признать, что ее присутствие оказывало на меня, тогда молодого мужчину, сильное воздействие. Она поблагодарила меня и заверила, что честность должна отступить ради общего блага. И мой поступок будет иметь решающее значение. Затем она положила свои узкие ладони на мое лицо, и я внезапно ощутил прилив бодрости.

К тому же она настойчиво просила меня спрятать украденные звездные часы – так, чтобы их нашли тогда, когда настанет время.

«Звездные часы предназначены лишь для избранного – ребенка-лозоходца», – поведала мне она. По словам фрёкен Сильвии, это дитя появится в отдаленном будущем, когда человек осознает свою ограниченность и снова проникнется уважением к старинным узорам. Только тогда, и с большой осторожностью, звездные часы можно будет использовать во имя добра. Фрёкен Сильвия поведала мне имя этого ребенка, а также место, где дитя сможет использовать астролябию, когда настанет нужный час.

Она попросила меня запомнить это имя и это место, а также позаботиться о том, чтобы и звездные часы, и текст ее странной песни в будущем передали ребенку-лозоходцу.

«Когда придет решающий час, – сказала она, – астролябию следует настроить в руках у этого ребенка, и тогда она покажет узоры, связывающие землю и небо». А до того она наказала мне зарыть астролябию, чтобы та не попала в чужие руки. Она призвала сделать это немедленно и нежно пожелала мне доброй ночи, прежде чем растаять в полях.

Пока фрёкен Сильвия шла рядом со мной, я верил в разумность ее требований. Но когда позднее я должен был выполнить ее завет и опустить астролябию в землю – в этот миг я заколебался…

Это был инструмент, способный считывать неизвестные силы. Силы, не являвшиеся суеверием, раз сам гениальный инженер Эрикссон собирался ими воспользоваться. Только представьте себе, какая власть таится за этим открытием! А что, если я – Аксель Острём – стану человеком, приручившим новый источник энергии! Довольно скоро я выяснил, что обещание, данное фрёкен Сильвии, не перевешивает моего желания опробовать астролябию. Поэтому я не спрятал инструмент вместе с песней, не сделав ничего для того, чтобы он попал в руки ребенку-лозоходцу. Вместо этого я унес его в свою комнату.

Фрёкен Сильвию мне больше не удалось увидеть. На следующий день я искал ее по всему дому, но безрезультатно. Снова и снова я выкрикивал ее имя. Виолончель стояла на своем месте в салоне и, как оказалось, принадлежала семье Экдалей. Когда же я спросил госпожу Экдаль, куда подевалась фрёкен Сильвия, то получил весьма сбивчивый ответ. Можно было подумать, что госпожа Экдаль и понятия не имела о том, что фрёкен Сильвия находилась у них в доме. Словно все воспоминания о ней из памяти госпожи стерлись.

Вскоре после этого я вернулся назад в Гётеборг и целиком посвятил себя учебе, которая увенчалась успешно сданным экзаменом на звание гражданского инженера.

Скоро после описываемых событий инженер Эрикссон дал понять, что намерен отказаться от попыток проложить рельсы вдоль берега озера. Вместо этого он решил использовать для растущей железной дороги старый земляной тракт! Такого человека ничто не остановит!

Меня же так и не покидали мысли о странном измерительном приборе фрёкен Сильвии и инженера Эрикссона. Всеми возможными способами я пытался разгадать, как пользоваться астролябией, чтобы получить доступ к земным токам и звездным полям. Но все мои попытки закончились неудачей. Со временем я поселился в окрестностях Лерума в надежде, что географическое положение окажет свое влияние на инструмент, но успеха в этом деле так и не достиг.

В поисках земных токов я предпринял попытки исследования их иным образом, в первую очередь при помощи лозы и маятника.

Все эти измерения в высшей степени ненаучны. И всё же они говорят нам, что земное излучение можно доказать, однако его сила постоянно меняется. На месте, где в один день земное излучение измеряется сильно и отчетливо, оно на следующий же день может совсем затухнуть.

Все результаты своих измерений я отмечал на карте. Таким образом, она показывает те пути, которые были регулярно активны все эти годы.

Я пришел к выводу, что изменчивым узором управляют планеты и звезды. Подземные пути излучения совокупно с звездными и планетными полями на своде небес могут, таким образом, рассматриваться как ткань, узор которой переменчив, как и намекала фрёкен Сильвия.

Изучив траектории движения планет относительно Земли, я могу констатировать, что летом 1857 мы приближались к встрече Марса и Венеры – она должна была произойти в самые светлые сутки лета. По моему глубокому убеждению, именно это подразумевается в песне фрёкен Сильвии о будущем – вероятно, особенно сильное земное излучение может возникнуть под землей именно в таких редких случаях.

По моему мнению, звездные часы предназначены для того, чтобы доказать существование этой странной ткани и, возможно, управлять ее узорами. Однако совершенно очевидно, что в моих руках инструмент бесполезен.

Сейчас, по достижении почтенного возраста, я всё меньше думаю о славе и признании, которых мечтал добиться открытием земного излучения. Вместо этого мои мысли всё чаще обращаются к фрёкен Сильвии.

Несколько лет назад, когда семья Экдалей переезжала из этих мест, я купил у них ту виолончель, на которой давным-давно играла мне фрёкен Сильвия теплыми летними вечерами. Внешняя красота инструмента теперь всегда со мной, но я не умею извлекать из него звуки – как не могу заставить работать астролябию.

Почему я мечтал когда-то раскрыть секрет земного излучения и небесных полей? Может быть, на самом деле я искал фрёкен Сильвию?

Ныне я принял решение отказаться от собственных измерений и выполнить свое обещание, данное фрёкен Сильвии, – обеспечить, чтобы звездные часы попали к избранному ребенку, когда пробьет час.

Сам же я намереваюсь, без астролябии и маятника, искать фрёкен Сильвию, пока мои дни не будут сочтены.

Она ключ.

УТЩЙШНОЦЩШД

ДЩЩЗПЮЯЗНЫЖДР

ЕНКЦДРЛВАРЕОМУ

– Как грустно, – сказал Орест, когда я дочитала письмо.

Он всё еще резал брокколи. «Чик, чик, чик!» – ударялся нож о разделочную доску.

– Что именно? Что он украл эту вещицу? – переспросила я. – Теперь мы так никогда и не узнаем, что намеревался сделать Нильс Эрикссон. Неужели он собирался изменить силы Земли, чтобы продолжать строить свою железную дорогу? Хотел попытаться управлять пересечениями силовых линий, о которых говорится в песне Сильвии? Мне кажется…

– Нет, я не то имел в виду, – ответил Орест. – Я говорил об исчезновении Сильвии – что Аксель так никогда больше и не встретился с ней. Что никакого земного излучения не существует, мы уже знаем, или как?

– Угу, – промычала я. Не потому, что думала так же. – Она была совершенно мистическим существом. Как она могла просто взять и исчезнуть? И свет в лесу… Мне кажется, она… она не совсем человек.

На самом деле я представляла себе Сильвию как эльфийку из «Властелина колец». Светлую, прекрасную и загадочную. Но сказать об этом Оресту я не решилась.

– Ясное дело, она человек, – сказал Орест.

– А как ты думаешь, почему она исчезла? – спросила я.

– Аксель стал ей не нужен, когда выполнил ее просьбу. Или же она догадалась, что он не сделал того, о чём она его просила. Когда он отказался закопать эту штуку… Тогда она рассердилась и исчезла навсегда.

– А свет в лесу? Что ты скажешь об этом?

– Я скажу… – начал Орест и порезал брокколи еще мельче, хотя кусочки и без того уже были маленькими. – Я скажу, что Аксель был влюблен. Когда люди влюблены, они иногда ведут себя очень странно. Мне приходилось про такое слышать.

Голос у него звучал как-то странно, и я подумала, что ему, наверное, кусочек капусты в горло попал. Пока брокколи шипела в масле, я написала краткое содержание письма Акселя, не упоминая никаких сказочных эльфов.

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ

ПИСЬМА АКСЕЛЯ № 3, СОСТАВЛЕННОЕ МАЛИН

1. Аксель встречается с Нильсом Эрикссоном.

2. Аксель передумал и не собирается красть инструмент, но, когда лошади Нильса Эрикссона упрямятся, Аксель всё же похищает звездные часы.

3. Сильвия хочет, чтобы Аксель спрятал инструмент. Она называет его астролябией и говорит, что он предназначен ребенку-лозоходцу! Она даже сообщает ему имя ребенка и место, где он появится. Она просит Акселя спрятать астролябию и ее песню для этого ребенка.

4. Аксель НЕ выполняет просьбу Сильвии – он не прячет измерительный инструмент. Вместо этого он пытается использовать его сам.

5. Сильвия исчезает.

6. Акселю не удается заставить инструмент работать.

7. Аксель измерял земное излучение и отмечал его пути – их мы видим на старой карте. Но он не знает, как связать это с воздействием звезд.

8. Особенно мощные силы возникают, когда Венера и Марс встречаются в самые светлые сутки года.

9. Аксель говорит, что отказывается от своих измерений. Он передаст астролябию и песню избранному ребенку, как хотела Сильвия. А сам он собирается отправиться на поиски фрёкен Сильвии.

Потом я расшифровала шифр. Она и есть ключ. Всё оказалось очень просто! Ключ – Сильвия.

Я сразу это прочла: первая строчка значит – «в конце песни». Я продолжила:

Получилось «у солнца церкви». Но потом была третья строчка:

Тут получилась какая-то бессмыслица!

Я перепроверила несколько раз, но это не помогало. Должно быть, последняя строчка была зашифрована несколькими шифрами.

«В конце песни», «У солнца церкви»… Может быть, Аксель имел в виду песню Сильвии? По крайней мере, церковь – отчетливая подсказка. Я покончила с шифром как раз тогда, когда Орест справился с приготовлением еды.

– Станция, дуб, мост, церковь, – перечислила я Оресту, помогая ему накрыть на стол.

– Он выбирал такие места, которые мало изменяются со временем, – ответил Орест. – Надеялся, что они сохранятся на долгие годы.

Я задумалась, какое место выбрала бы для тайника я, чтобы сохранить загадку на сто лет вперед.

– Спортивный зал в школе, – предложил Орест. – Там в ближайшие сто лет ничего не изменится, уверяю тебя!

– Да ну! – отмахнулась я и подумала о нашем доме, в котором прожила всю свою жизнь. Останется ли он на прежнем месте через сто лет? И кто будет в нем жить?

Орест сел за стол, не снимая передника, и мы принялись есть бутерброды с арахисовой пастой и бананами, заедая их жареной брокколи. Самый странный завтрак в моей жизни! Но и самый вкусный.

Было еще так рано, что из комнаты Моны и Электры не доносилось ни звука.

Тонкие белые руки Ореста по-прежнему торчали из рукавов, пока мы ели. Я покосилась на них.

На его левой руке, на внутренней стороне, ближе к локтю, я увидела это.

Там у него темнели родимые пятна – много маленьких темных точек на белой, как мел, коже. Расположенные очень близко друг к другу, они образовывали полоски. А из полосок складывался знак. Он выглядел как стрела – вернее, стрелка, указывающая вверх, в сторону плеча. Стрелку перечеркивала маленькая черточка – крест-накрест. Знак чернел на руке Ореста как татуировка.

Этот знак я видела раньше. Много-много раз.

Знак Оракула.

29

Сама не знаю, как я вернулась домой от Ореста. Даже не припомню, что я ему сказала. Наверное, что у меня болит живот, – раз я оставила всю грязную посуду и просто встала и пошла. Или что меня тошнит…

Помню, папа что-то крикнул мне вслед из гостиной, а я взбежала вверх по лестнице, зашла в свою комнату и кинулась на постель. Но потом меня реально затошнило, и я бросилась в туалет. Долго сидела на полу, пытаясь унять стук в голове. Но вырвать меня так и не вырвало.

Я пыталась не думать об Оракуле – с тех пор как это произошло. Никогда больше не думать об этом. Но теперь мне придется объяснить вам всё – то, о чём мне хотелось бы говорить меньше всего на свете. Почему мама не разрешает мне завести собственный компьютер, планшет или даже обычный мобильник. Почему мама следит за каждым моим шагом… И почему у нее есть на это очень веские причины.

ИНЦИДЕНТ С ИНТЕРНЕТОМ

23 сентября (прошлого года)

Когда я вернулась из школы 23 сентября прошлого года, возле нашего дома стояла полицейская машина. Я сразу же подумала: папа умер, у него остановилось сердце. Хотя почему приехала именно полиция, если папа умер, – об этом я тогда как-то не подумала. Внутри у меня всё похолодело, заходить в дом не хотелось, так что я развернулась и пошла обратно к школе и еще подумала: если кто-нибудь спросит, что я здесь делаю, навру, что что-то потеряла. Я просто ходила кругами вокруг школы. В конце концов мне всё же пришлось вернуться домой, но тогда полицейская машина уже уехала.

Мама сидела на кухне. Лицо у нее было белое, как простыня. Внутри у меня всё сжалось. «Сейчас она скажет, что папа умер, – подумала я. – Вот сейчас она скажет, вот сейчас…» Мне показалось, что мое сердце тоже остановилось. Но тут мама сказала:

– Как ты могла вляпаться в такую историю?

Я ничего не поняла. Я что, каким-то образом убила папу?

– Вот в это, Малин, – проговорила мама с отчаянием в голосе. Она кивнула на кухонный стол перед собой. Там веером лежали какие-то бумаги. Распечатки, в которых было много-много слов – строчка за строчкой. Я шагнула ближе.

На бумаге слова выглядели иначе, чем на экране, однако я узнала их. Все до одного. Это были мои слова – я написала всё это, лежащее теперь холодным сугробом на столе. Но ведь это адресовалось не маме. Я писала своей подруге Оракулу Сивилле. Сивилле, которая должна остаться моей тайной.

«Пиши обо всём, – призывала меня Оракул Сивилла, когда я нашла ее в интернете. – Расскажи обо всём, что тебя тяготит. Я помогу тебе. Я спасу тебя. Я знаю всё».

И я писала.

Рассказывала о том, как мне одиноко в школе, что, хотя все неплохие, у меня не получается завести друзей. Делилась переживаниями о папиной серьезной болезни. Говорила о том, что меня очень тревожит – вдруг он умрет. Я описывала и свои самые обычные мысли: например, как так получилось, что единственное, что у меня получается хорошо, – это играть на виолончели, но до этого всё равно никому нет дела.

«Ты особенная, – писала мне Оракул. – Ты не такая, как все. Поэтому у тебя такое чувство. Я знаю, кто ты. Послушай меня, и я помогу тебе. Ты нужна нам».

Эти слова утешали меня – что правда, то правда. По вечерам я сидела за планшетом и писала Оракулу Сивилле, а она отвечала мне, что я совершенно особенная. И она понимает меня. Может быть, она единственная на свете, кто понимает меня? И что я всегда могу прийти к ней, оставив позади всё остальное. Если я захочу. Если доверяю ей.

И вот теперь всё то, что я писала, лежало на столе перед мамой. Все мои самые сокровенные мысли.

Мама крепко обняла меня и расплакалась. И сказала, что считала меня умнее.

– Никакого Оракула не существует, – объяснила она. За этим именем скрывается кто-то другой – человек, хорошо умеющий обманывать. Полиция рассказала, что другая девочка – всего на пару лет старше – переписывалась с Оракулом несколько месяцев. И теперь она пропала. Две недели назад. Никто не знал, куда она делась, но когда полиция обыскала ее компьютер, то обнаружила кучу писем Оракулу. А потом они нашли меня.

Это было ужасно. Полный кошмар! Страшно было видеть маму такой напуганной и расстроенной, и ужасно то, что она прочитала все мои письма, ей не предназначенные. А еще хуже то, что всё это время меня пытались обмануть.

Но самое жуткое – мама спросила, как же это получилось, и я знала ответ. Потому что я вела себя как Самый Глупый человек на земле. Мама раз за разом повторяла, что взрослые, которые этим занимаются, очень хитрые, так что произошедшее – не моя вина. И всё же в голове у меня вертелась одна-единственная мысль.

Как я могла оказаться настолько невероятно – умопомрачительно – глупой?

После того как к нам домой приезжала полиция и рассказала об Оракуле и пропавшей девочке, мама, разумеется, стала следить за тем, чтобы я больше не выходила в Сеть одна. Ведь именно там, в интернете, был Оракул.

А тот знак – та отчетливо видная метка, которую я увидела на руке у Ореста… Она выглядела точно так же, как символ, который использовал Оракул, – им заканчивались все письма от нее. Косая стрелка с маленькой чертой поперек. Я-то думала, что это логотип Оракула. Но теперь я увидела этот знак на руке у Ореста.

30

Весь день я просидела дома. Трудно выйти на улицу, если хочешь избежать встречи с человеком, живущим в доме напротив. Весь день я думала об Инциденте с интернетом и Оракуле. И об Оресте. И что-то у меня совсем ничего не сходилось.

Письма от Оракула Сивиллы приходили каждый день. «Расскажи мне обо всём, – писала она. – Расскажи, как выглядит твоя комната, кухня, прихожая, когда ты приходишь из школы. Расскажи о себе до малейших деталей. Тогда я буду видеть тебя перед собой и лучше понимать. Тогда я узнаю, кто ты такая».

И я делилась всем. Я писала Оракулу Сивилле о маме, ее делах, работе и компьютерной комнате в подвале. Описывала Войну за виолончель, и свою новую виолончель, и то, что я играю. Рассказывала о школе, учителях и одноклассниках. И о папе тоже. Как всё было, пока он был здоров, и как стало, когда он заболел. Я доверяла Оракулу всё.

Оракул Сивилла внимательно читала мои письма и писала длинные вдумчивые ответы. Казалось, она хорошо меня знает и прекрасно понимает, что я испытываю. Перечисляла всё, что я не люблю. Злые глаза и грохочущие дороги, одинокие сердца и грустных родителей… Никогда не знаешь, что с тобой случится в следующий момент. Она написала мне, что я особенная, обладаю даром и для меня уготована особая миссия. Написала, что ей нужна именно я. Малин.

Вы наверняка скажете, что было ужасно глупо с моей стороны купиться на ложь Оракула Сивиллы. Да, не спорю. Но иногда мне недостает этой переписки. Когда у меня что-то случалось, я могла, придя домой, рассказать об этом Сивилле. На мои тайны у Сивиллы всегда находилось время. Сивилла отвечала мне моментально.

У меня есть миссия, огромная и важная. Так всё чаще писала мне Сивилла. Важнее любви родителей. На самом деле мое место – рядом с ней. Потому что она знает, для чего я рождена. Если я приду к ней, она расскажет, для чего именно. Эх, как же я не врубилась, что всё это ложь!

Теперь, увидев на руке Ореста знак Оракула, я подумала, что Орест имеет к ней какое-то отношение. Это наверняка не просто совпадение – этот символ не случайно снова появился в моей жизни! Я поверила Оресту, почти не подумав. Так же как Оракулу Сивилле! Но сейчас мысли стремительно завертелись в голове, и я вспомнила, как он пытался разгадать шифр без меня. Вспомнила, как он тайком крался позади нашего дома поздно вечером – вскоре после того, как в лесу кто-то звал Сильвию. Подумала о том, как он всё время внушал мне, что земное излучение – глупости и что письма ненастоящие. Старался ли он всерьез мне помогать?

Суббота тянулась невыносимо долго. Я пыталась читать любимые книги, даже совсем детские, но это не помогало. Так бывает, когда кружится голова. Куда ни пойдешь, всё какое-то странное.

Вечером папа заглянул ко мне в комнату.

– Хочешь составить мне компанию в одном приключении? – спросил он.

Я кивнула. Что угодно, лишь бы подальше от Альмекэррсвеген.

Вскоре выяснилось, что приключение начинается в гараже. Папа обзавелся палаткой. Подумать только! Я и не подозревала, что он умеет ставить палатку. И еще он купил спальные мешки.

– Ночь на природе, – произнес он. – Что скажешь?

Я промолчала – слишком меня всё это поразило.

– Будет здорово, – продолжал папа. – Положись на меня!

По правде говоря, я не знала, можно ли полагаться на папу. Но решила в любом случае поехать с ним.

Папа сложил в большой зеленый рюкзак туристическую горелку, еду и теплую одежду, а мне пришлось отнести в машину пенки. Затем мы куда-то ехали – часа полтора, наверное. Я не могла понять, зачем отправляться так далеко, только чтобы переночевать в палатке. Ле́са у нас и возле дома достаточно. Но я обрадовалась. Чем дальше от Ореста, тем лучше.

Ставить палатку папа умел. И разводить огонь тоже. Мне повезло – ничего не пришлось делать. Я сидела на подстилке и наблюдала, как он возится. Закончив, он растянулся во весь рост на земле и закрыл глаза.

– Послушай, Малин… Послушай! – сказал он.

Я прислушалась, но не заметила ничего особенного. Только потрескивание головешек в костре и шелест ветра в кронах деревьев.

– Слушай! – снова сказал папа.

– Что? – спросила я наконец. – Я ничего не слышу!

– Вот именно! – сказал папа. – Никаких поездов, никакой трассы… Вообще ничего!

Мы долго сидели молча и слушали.

– Давненько я не выезжал вот так на природу, – проговорил папа. – Чудесно!

– В смысле? – переспросила я. – Ты что, и раньше ночевал в палатке?

Возможно, это прозвучало немного иронично.

– Еще бы! – воскликнул папа. – Постоянно ходил в походы, когда был моложе. Не совсем в таком возрасте, как ты, но… в общем, в юности.

А я об этом и понятия не имела.

– Я всегда надеялся, что мы будем ходить в походы вместе, – продолжил он. – Но… всё никак не получалось. Тебе нравится выезжать вот так на природу?

Я не знала. Вообще-то у меня не возникло ощущения, что мне это так уж безумно нравится. Мы просто сидели с ним вдвоем – я и он. И я не знала, что сказать.

– Всегда возникало так много других дел, – продолжал папа. – В основном работа. Я был в стрессе. В постоянном стрессе! У меня не оставалось сил ни на что, кроме работы. Даже на то, чтобы быть с тобой.

Папа всё еще лежал на земле. Он смотрел прямо в небо.

– А потом я заболел… В общем, я очень хочу, чтобы теперь всё стало по-другому. Мне хотелось бы, чтобы мы больше времени проводили вместе, занимались чем-то интересным.

Он повернул голову и взглянул на меня.

– О чём ты думаешь?

Казалось, он ждет от меня, что я сейчас скажу нечто большое и важное. Типа «Что сделано, того не воротишь, но теперь всё будет хорошо». Но в тот момент я вовсе не была уверена, что всё будет хорошо. Так что промолчала.

– Скучаешь по маме? – спросил папа.

Я кивнула. Если бы мама была здесь, я рассказала бы ей про Ореста и знак у него на руке. Но с папой мы никогда не разговаривали об Оракуле. Когда всё произошло, папа болел, и сейчас у меня не было ни малейшего желания начинать этот разговор.

– Я тоже! – сказал папа. – И по ее сахарному печенью.

– По меренгам, – сказала я.

– И по клубничному пирогу, – подхватил он.

После этого мы заговорили о маме, и тут дело пошло куда лучше, чем когда папа хотел, чтобы мы поговорили о нас с ним.

Заснуть в палатке мне так толком и не удалось. Подстилка казалась слишком твердой, а ночь – чересчур светлой, и отовсюду доносились звуки. Трассы тут и правда не было, зато из леса слышались ночные шорохи, которые в тишине звучали слишком отчетливо. Но в звуках леса я нашла один плюс – я настолько боялась их, что совсем забыла думать об Оресте и Оракуле в ту ночь.

Домой мы вернулись в воскресенье вечером. И хорошо, что было уже так поздно, – я могла пойти и лечь спать, не отгоняя многочисленные непрошеные мысли. Но потом я всё равно расстроилась, потому что услышала, как Орест кидает мне в окно мелкие камешки, – а я сделала вид, что не слышу. Прошло минут десять, прежде чем Орест сдался и наступила тишина.

31

– Там змея! Я ее видела! Точно видела!

Санна завопила в голос, и Эмилия остановилась как вкопанная. Пошевелиться они не решались, потому что никто из них не знал, куда поползла змея.

Кому пришла в голову эта светлая мысль – каждый год устраивать нам спортивное ориентирование? Видимо, так просто заведено – как и обязательное исполнение танца шоттис в честь национального дня Швеции или факельное шествие на Рождество.

Ясное дело, Орест давно всех обогнал, так что я могла не бояться столкнуться с ним. Наверняка он был озабочен тем, как обойти Анте и других спортивных парней.

– Где вы ее видели? – спросила я Санну и Эмилию.

– Она уползла туда, – сказала Санна, показывая пальцем в сторону плоских камней у тропинки.

– Ну, значит, ее уже нет, – сказала я. Поскольку всерьез никто не испугался, мы потоптались на месте.

– Ох, как я устала! – вздохнула Санна.

– Я сейчас умру, – простонала Эмилия. Она прислонилась к большому камню. – Где этот дурацкий контрольный пункт?

Всегда одно и то же. С кем бы мне ни выпадало бегать на ориентировании, кончается тем, что мы теряем контрольные пункты и еле находим дорогу обратно к школе.

Я попыталась выяснить, не вышли ли мы вообще за пределы карты. Вроде бы мы должны быть совсем неподалеку от контрольного пункта на полянке. Но что тогда шумит справа от нас? Я сделала несколько шагов в кусты возле тропинки, чтобы посмотреть, что там. Ветки били меня по ногам. Земля мягко шла под уклон, и шум воды стал сильнее. Кусты расступились, и я увидела несколько плоских камней – сложенных как лестница. А рядом шумел широкий ручей! До меня сразу дошло, что мы понятия не имеем, где находимся, – на карте никакого ручья вообще не было!

Плоские камни, которые я обнаружила, покрылись мхом и почти вросли в землю. А рядом с ними я разглядела цветущую бело-розовую ветку… Да это же яблоня!

Тут я поняла, что эти камни – всё, что осталось от дома, стоявшего когда-то на этом месте. Хутор в самой чаще леса. И кто-то здесь жил. Каждое утро он просыпался и прислушивался к журчанию родника, а иногда сидел на каменной лестнице, подставив лицо солнышку.

В кустах затрещало, и я услышала голос Санны:

– Ты идешь не в ту сторону!

Снова треск, и я увидела, как она выходит из кустов.

– Эмилия говорит, что нам надо идти в обратном направлении!

– Да ладно, – сказала я, чувствуя себя ужасно глупо. – Просто тут камни… как лестница… мне захотелось рассмотреть их поближе.

– Окей, – сказала Санна и засмеялась, но не злобно. – Лестница и камень. Жутко интересно!

Она пошла по лужайке мне навстречу, но вдруг остановилась.

– А тут еще один! – крикнула она. – Четырехугольный. И на нем что-то написано.

Она раскидала носком ботинка старую листву.

– Ильви… что же это за надпись?.. Сильвия! – воскликнула она. – Тут имя: Сильвия.

Внутри у меня всё похолодело.

«Этого не может быть», – подумала я, но побежала, спотыкаясь, к Санне, чтобы проверить.

Но так и было. Плоский четырехугольный камень, частично вросший в землю. Санне удалось убрать почти весь мох, который его прикрывал.

«Старинная могила», – подумала я, и холодок пробежал по спине. Выбитые на камне буквы сильно истерлись, но вполне различались: СИЛЬВИЯ.

И тут я жутко испугалась. Буквально почувствовала, как вся кровь отлила от рук и ног и собралась в животе. Дышать стало трудно. Санна вопросительно уставилась на меня.

– Это… это не то место, – выдавила я. – Бежим отсюда!

Я кинулась обратно в кусты, оттуда на тропинку и пробежала мимо Эмилии – им с Санной пришлось попотеть, догоняя меня. Мне хотелось бежать – прочь, как можно дальше, туда, где деревья редеют и я смогу вздохнуть. Сердце отчаянно колотилось.

Когда учителя наконец-то собрали и пересчитали всех учеников – даже тех, кто стер ногу или заблудился, – очередной школьный день закончился.

Я поспешила домой и залезла под душ. Папа тоже ходил на прогулку – в прихожей заметила его грязные кроссовки.

В моей комнате в углу, как всегда, стояла виолончель. Изгибы дерева переливались оттенками золотисто- коричневого цвета, напоминая о стволах деревьев у ручья. Окно было приоткрыто, за ним пели лесные птицы. Струны виолончели натянуты на грифе. Молча, словно в ожидании.

Я стала играть на ней гораздо меньше, чем обычно, – с тех пор как узнала, что моя виолончель принадлежала Сильвии. Что-то мне мешало. А теперь я обнаружила могилу Сильвии – одинокую и заросшую в густом лесу!

Как такое вообще возможно? Как я могла найти ее, отправившись на школьное ориентирование? Если только не существует ткани с таинственным узором – той самой, о которой писал Аксель в своем письме: древнего переплетения небесных и земных сил, которое отвечает за всё, что происходит. Того, которое приводит меня прямиком на нужное место в лесу и заставляет из разных инструментов выбрать именно виолончель Сильвии. Но почему всё это порождает только новые загадки? И ткань ли виновата, что Орест оказался связан с Оракулом?

Меня всё это так достало, что я жутко разозлилась. Больше не хочу никаких тайн! Не желаю, чтобы мною управляли невидимые линии. Пусть всё станет как обычно. Мне так хотелось, чтобы мама поскорее вернулась домой, и – ходить в школу, играть на виолончели, вести довольно скучную жизнь. Через несколько дней нам с Александрой выступать, а репетировала я явно недостаточно.

Это моя виолончель. Она красивая, замечательная, и я люблю на ней играть. Я положила руку на корпус, погладила царапину в форме буквы S. «Принадлежала она когда-то Сильвии или нет, – подумала я, – эта виолончель должна петь!» Я села на стул с виолончелью в руках и взяла смычок – скорее, пока не передумала. Провела им по струнам – и они ответили теплым вибрирующим звуком. И я почувствовала, как истосковалась по своему инструменту.

Для разминки я сыграла простую мелодию, которую разучила много лет назад. Она начинается будто с фанфар – нужно трижды проиграть две ноты: фа-диез и до. Fiss и C, как они записаны в учебнике по нотной грамоте. FISS-C, FISS-C, FISS-C. В детстве, исполняя это вступление, я думала, что это – как сказать «доброе утро». После такого вступления ощущение чего-то чужого отпускало и я могла начать играть по-настоящему.

Когда я исполнила концертный номер три раза, мне показалось, что открылось второе дыхание. Я так рада, что играю на виолончели, – потому что иначе непонятно, что бы я делала, когда голова заполняется всякими разными мыслями, с которыми мне не справиться. Я прислонила виолончель к руке и случайно взглянула на ракушку.

Для тех, кто не знает, как устроена виолончель, скажу: она похожа на большую скрипку. На самом верху грифа, в качестве украшения, приделана такая деревянная загогулина. Это головка грифа. Ее еще называют ракушкой – вероятно, потому что она на нее немного похожа.

Я заметила, что на ракушке есть мелкие-мелкие царапины. Совсем крошечные… Я посмотрела поближе. Тут что-то написано? Неужели здесь и вправду какая-то надпись? Я затаила дыхание. Потом пошла и принесла лупу. Там было одно только слово, одно-единственное: ФИДЕС.

На следующий день мне на школьный почтовый адрес пришло два сообщения.

Кому: MaBe@skola.lerum.se

От: susanne.berggren@yahoo.com

Тема: Привет!

Привет, солнышко!

Сегодня напишу кратко. Надеюсь, у тебя всё хорошо?

Я так рада, что приехала сюда. «Проект Пи» продвигается, всё больше информации. Мне предстоит лично встретиться с Акио Мураками – помнишь, я тебе о нем рассказывала? Он очень знаменит, потому что создал просто невероятно крутые программы (а еще он главный руководитель всего здесь). Он хочет встретиться со мной, чтобы я рассказала ему о ходе проекта. Так любопытно! Я уже научилась говорить по-японски «Вы гений».

Но всё равно очень скучаю по тебе! Купила печенье из водорослей для тебя.

Надеюсь, концерт пройдет прекрасно, – думай только о музыке, тогда всё получится. Скоро летние каникулы!

Обнимаю крепко!

Мама

Кому: MaBe@skola.lerum.se

От кого: OrNi@skola.lerum.se

Тема: Сегодня

Малин, вчера я несколько раз стучал к тебе, но тебя не было дома. Ты что, уезжала?

Я хочу снова прочесть письмо Акселя.

Увидимся на улице в пять?

Орест

Теперь, по крайней мере, я точно знала, где абсолютно не хочу оказаться в пять часов вечера.

32

Хотя мама оставалась на другом конце земного шара, день нашего выступления всё равно наступил. Александра даже не упала в обморок, хотя так крепко сжимала ноты, что ужасно их помяла. И сыграли мы хорошо, просто отлично. Голоса́ пианино Александры и моей виолончели сливались воедино, образуя нечто совершенно особенное – более величественное, чем когда мы играли каждая сама по себе. Как посоветовала мне мама, я слушала музыку – а в такие минуты у меня вылетает из головы, что я всего лишь тринадцатилетняя девочка из Лерума и на меня все смотрят, потому что виолончель делает меня уверенной, сильной и как будто бессмертной.

Папа сидел в первом ряду, и я видела, как он утирает слезы, хотя и пытается это скрыть.

После концерта мы пошли к нам домой пить чай. Папа купил пирожные, положил их на красивые тарелочки с салфеточками – всё как положено. А потом он весь вечер просидел в своем кресле, читая книгу по экодинамике. Я забралась на диван рядом с ним, тоже с книгой, но не читала, а всё думала об Акселе и Сильвии.

Неужели тот камень, который мы видели в лесу, – и вправду могила Сильвии? Тогда она, по крайней мере, существовала. Но где же Аксель? Он ведь тоже должен быть где-нибудь похоронен. Может, пойти завтра на кладбище и поискать? И заодно выяснить, что означает фраза «у солнца церкви», получившаяся после расшифровки. Однако у меня не возникало ни малейшего желания ехать туда одной. Не хотелось в этом признаваться, но мне очень не хватало Ореста.

Меня крестили в лерумской церкви. Есть фотография, на которой мама несет меня по проходу, а рядом идет папа в черном костюме. На мне белое крестильное платьице, почти достающее до земли, потому что мама у меня невысокая. Мои глаза открыты, видно, что мне любопытно, но я крепко держусь за мамино платье маленькой пухленькой ручкой. С тех пор я в этой церкви вроде бы и не бывала. Но теперь мы едем туда – папа и я.

Я задыхалась, потому что папа ехал на велике слишком быстро. Чувствовал он себя, похоже, прекрасно, но на всякий случай я то и дело отставала, чтобы ему приходилось останавливаться и ждать меня. Он едва успел одеться, а уж тем более прийти в себя от изумления, когда я прервала его завтрак заявлением, что мечтаю отправиться на велосипедах к лерумской церкви. Подозреваю, что, если бы я предложила поехать и ограбить продуктовый магазин «Ика», он удивился бы куда меньше.

Между тем день выдался солнечный – прекрасная погода для прогулки, что я и сказала папе. Купола церкви сияли на солнце, а на белой церковной стене виднелась дата – 1681 год. «Отлично», – подумала я. Стало быть, эта церковь достаточно старая, чтобы Аксель мог в ней побывать. Под цифрами, в дверях церкви, стояла пастор и любезно улыбалась.

– Добро пожаловать! – поприветствовала она нас и протянула руку.

– Э-э-э… – пробормотала я. – Я просто хотела зайти внутрь и посмотреть…

Пастор посмотрела на меня долгим взглядом, словно пытаясь решить, шучу я или нет.

– Пожалуйста, – ответила она. – У нас сегодня семейная служба.

* * *

Мы уселись в самом заднем ряду.

Сначала детский хор спел очень красиво, потом взрослый хор спел очень фальшиво, а затем пастор говорила о том, как летняя погода похожа на жизнь (или это жизнь похожа на летнюю погоду).

Я же сидела и разглядывала потолок, потому что на нем красовалась роспись, изображавшая голубое небо с курчавыми облаками. Посередине виднелась красная звезда с лучами как у солнца. Я вспомнила фразу, которая получилась, когда мы расшифровали послание Акселя: «У церковного солнца». Вокруг звезды парили три серьезных ангела в светящихся нарядах. Один из них держал в руках толстую книгу, на которой было что-то написано! Сощурившись, я разобрала причудливые буквы: «Upend Cap 14 Vers 6».

Что это могло означать?

Когда служба закончилась, пастор остановила нас и стала говорить про встречи, проходящие в церкви, и группу для подростков. Папа включил свою суперсилу под названием «Тотальная Вежливость» и так долго беседовал с пастором, что мне удалось прошмыгнуть впереди него к выходу и заглянуть на кладбище. Я долго бродила среди могил, но мне так и не удалось найти камня с надписью «Аксель Острём» до прихода папы.

* * *

Мы уже отъехали от церкви, но папа был в таком восторге от того, что мы вместе катаемся на велосипедах, что предложил поехать домой кружным путем.

Возле реки мы проехали мимо таблички, которая гласила:

КРАЕВЕДЧЕСКИЙ ПАРК

Вход свободный

Кафе

– Тормозим! – крикнул папа и затормозил. Запирая велозамок, он слегка закашлялся, и я решила, что сделаю вид, что жутко устала, и буду едва тащиться на последнем крутом подъеме перед Альмекэррсвеген.

В краеведческом парке стояло несколько старинных деревянных домов с открытыми дверями. Однако заходить внутрь мы не стали. Вместо этого нашли столик, покрытый цветастой скатертью, на котором стояли разноцветные чашки. Мы сели на скамейку и заказали кофе и сок, которые нам принесли в милых маленьких чашечках.

Не только дома тут выглядели старыми – все находившиеся люди были похожи на пенсионеров. За исключением одного парня в приспущенных шортах с ярким узором и с наушниками, висящими на шее, который вышел из дома, неся поднос с термосами и чашками. Следом за ним ковыляла пухленькая старушка в платье с большими цветами.

– Антон! – кричала она. – Не урони кофе!

Анте пожал плечами, так что чашки зазвенели.

Тут он заметил меня и дернул головой, откинув челку с глаз, не выпуская при этом подноса (думаю, он долго тренировался!).

– Привет, – буркнул он и поставил поднос с кофе на столик.

– Привет, – ответила я. Мне тоже захотелось выглядеть крутой, так что я даже почти не посмотрела в его сторону.

– Я тут помогаю прабабушке, – сказал Анте и кивнул в сторону старушки, которая тем временем уселась в одно из садовых кресел.

– Понятно, – сказала я.

– А ты? Что ты тут делаешь? – спросил он.

– Я с папой, – проговорила я и указала на папу, который, правда, всё еще сидел рядом со мной на скамейке, но уже так увлекся беседой с тремя пенсионерами, что едва заметил появление Анте. Я слышала, как он сказал нечто похожее на «посевы огурцов» и все дедульки засмеялись.

Анте потрогал свои наушники.

– Хочешь посмотреть на одну штуку? – спросил он.

– Давай, – ответила я.

Анте повел меня за собой в один из домиков. Я смогла войти с прямой спиной, а вот ему пришлось согнуться – дверной проем был очень низким.

Мы оказались в какой-то боковой комнате с потертым дощатым полом и обоями в мелкий цветочек. Там стоял письменный стол – такой же старый, как тот, что у меня дома, – из темного дерева, с почерневшими от времени металлическими деталями. Посередине стола стоял небольшой аппарат из блестящего металла. На нем кто-то выгравировал ряды цифр. Кое-где торчали кнопки и регуляторы, а с одного боку виднелась серебристая ручка.

Анте постучал по кнопкам и покрутил ручку, прежде чем дал мне попробовать.

– В общем, ты любишь математику и всё такое… – проговорил он. Потом еще пару раз откинул челку со лба.

– Да, – ответила я. – Симпатичная штука.

Если бы с нами был Орест, он наверняка описал бы эту штуковину во всех подробностях в своем блокноте, указав все важные детали. Но если я попытаюсь объяснить, как она выглядела, то получится примерно так.

АРИФМОМЕТР ОДНЕРА[12]

Он очень тяжелый.

У него есть маленькие кнопочки, которые можно переставлять, и вращающаяся ручка сбоку.

При помощи ручки можно складывать числа, которые выставлены на маленьких кнопочках в самом верху.

Результаты видны на маленьких колесиках в самом низу.

Если повернуть ручку в обратном направлении, вместо плюса получится минус.

Грохочет он ужасно, но крутить ручку забавно. На нем есть еще масса других кнопок, но я не знаю, зачем они.

С помощью таких штук считали, когда еще не было кассовых аппаратов.

Рядом с арифмометром стояло фото в рамке. На нем несколько человек расположились перед домом. Все девочки и женщины в длинных платьях, а у мужчин и мальчиков на головах фуражки с козырьком.

– Вот это и есть моя прабабушка, – сказал Анте, указывая на маленькую девочку в широком белом платье, стоящую впереди всех.

Я вспомнила, что во втором классе, когда у нас была тема «Знай и люби свой край», к нам в школу приходила бабушка Анте и показывала старинные фотографии Лерума.

– Прабабушка переехала из своего старого дома совсем недавно. Стала забывать выключить плиту и всё такое, не могла больше жить одна. А самые старинные вещи попали сюда. Хотя это всё старый хлам.

Он улыбнулся и покрутил ручку аппарата.

– Так арифмометр ее? – спросила я.

– Что? Да нет! У нее был дядя, который что-то там рассчитывал. Прабабушка говорит, что он не дружил с головой. Целыми днями бродил по лесу, а по вечерам записывал миллион каких-то цифр. Однажды он просто не вернулся из леса. Все думали, что он еще придет, и сохранили его вещи. Но он так больше и не появился.

– Как его звали? – спросила я, чувствуя, как сердце заколотилось в груди.

– Не знаю, – пожал плечами Анте.

– А как имя твоей прабабушки?

– Герда, – ответил он. – Герда Бенгтссон.

– Не Острём? – спросила я вслух. Фамилия Акселя была Острём.

– Что? – переспросил Анте, с удивлением глядя на меня. – Нет, не Острём.

– А еще есть какие-то вещи? В смысле – принадлежавшие тому странному дяде?

– Да, почти всё, что в этой комнате, – оттуда. Мы привезли их сюда зимой, когда помогали прабабушке переезжать. Да еще и кучу всего выбросили – всякие бумаги с цифрами…

Последние слова Анте я едва расслышала, потому что теперь я увидела кое-что. Вот оно!

На стене рядом с дверью, почти скрытая за ней, висела вешалка.

С вешалки свисало темное пальто.

А поверх него – еще что-то темное.

Мохнатое, меховое.

Меховая шапка.

Надеюсь, Анте не обратил внимания на то, как дрожат мои руки, когда я отгибала толстую шерстяную ткань пальто. От него пахло затхлостью. На полоске, вшитой внутри чуть ниже воротника, я увидела надпись: «А. Острём».

* * *

– Встречалась ли я с ним? – переспросила прабабушка Герда, всё еще сидевшая в кресле в саду. Она взглянула на меня как на сумасшедшую. На коленях у нее сидела толстая маленькая собачка – думаю, мопс. Собачка посматривала вокруг с таким видом, словно прабабушка принадлежит ей, а не наоборот. К счастью, ни папы, ни пенсионеров, с которыми он разговорился, не было видно. Наверное, пошли в сарай, чтобы посмотреть на старые косы или что-нибудь в таком же духе. – Ясное дело, я с ним не встречалась! Не такая уж я старая!

Она похихикала себе под нос и покачала головой, словно мой вопрос показался ей ужасно забавным.

– Нет-нет, не такая я древняя! – повторила она.

Один глаз у нее казался немного мутным и смотрел в сторону, куда-то мимо меня. Но второй глаз был внимательный и ничего не пропускал. Он уперся прямо в меня, когда она снова заговорила:

– Но я слышала о нем всякие разговоры! Да еще и эта его комната в доме, которая так и стояла нетронутой после его исчезновения – все вещи в неприкосновенности. Он ведь так и не женился, этот Аксель. Жил в доме моего дедушки и его семьи. До того момента, как исчез. Думаю, они даже его не искали – просто считали, что он сам вернется. Потому что он всегда возвращался! Несколько дней побродит по лесу, а потом всегда придет назад. Хотя, когда я родилась, все уже поняли, что Аксель пропал навсегда! Мы, дети, иногда заходили в эту комнату, крутили ручку арифмометра и примеряли его старую одежду. Ой как мама нас за это ругала! Дома у дедушки ничего не разрешалось брать без спроса.

– Так Аксель даже нигде не похоронен?

– Похоронен? Нет. Единственная, кто упокоился в земле, – это Сильвия.

Сильвия! В груди у меня всё сжалось от волнения.

– Кто это? О ком вы говорите? – с недоумением спросил Анте.

– Антон, мальчик мой, открой ящик стола, принеси коробочку с фотографиями.

Анте исчез в доме и вернулся с металлической коробкой. Какое-то время Герда возилась с ней своими морщинистыми руками, прежде чем удалось открыть. В коробке лежало множество черно-белых фотографий. Герда погрузилась в нее, доставая одну за другой и разглядывая каждую с обеих сторон.

– Кстати, вот и Аксель, в самом расцвете сил, – сказала она после того, как, прищурившись, проверила надпись на обороте. Она протянула мне черно-белую фотографию молодого мужчины. Он стоял в застывшей позе, опершись одной рукой на спинку стула. Во второй руке он держал круглую шляпу. Одетый в светлый костюм, с цепочкой от часов на жилете, с узенькими усиками на лице. Взгляд у него был светлый, мечтательный.

Герда подержала снимок перед своим здоровым глазом.

– Странно, что он так и не женился. Такой красавец! – Она снова засмеялась. – А вот Сильвия. – Она достала фотографию, на которой была изображена белая собака с длинными лапами. Лежа на земле, та смотрела прямо в камеру. – Сильвия, – проговорила прабабушка. – Так звали собаку. Любимая собака Акселя, она повсюду следовала за ним по пятам. Помню, дедушка рассказывал, что Аксель назвал ее в честь своей первой любви. Собака осталась у нас, когда ее хозяин исчез, но бедняжка недолго прожила. Поговаривали, будто она умерла от горя. А дедушка так расстроился, что похоронил ее у заброшенного дома и поставил камень с ее именем. Боже мой, как это ужасно выглядело! Можно было подумать, что там похоронен человек! Детьми мы часто туда бегали, играли в привидения и пытались напугать друг друга.

С тех пор у нас в семье всегда держали собаку по кличке Сильвия, – продолжала Герда, поглаживая толстого мопса, сидящего у нее на коленях. – У нас это стало своего рода традицией. Вот это – Сильвия семнадцатая.

Мопс уставился на меня.

Сильвия? Мопс? Да они все тут спятили, что ли?

Герда продолжала рассказывать мне о собаке.

– И еще малыш Антон, такой добрый, он каждый вечер ее выгуливает, – добавила она и похлопала Анте по руке. Анте надел наушники.

Пальто и шапка Акселя. Его письменный стол и арифмометр. Мне стало очевидно, что он в самом деле существовал. И мы с ним жили в одном месте, только в разное время.

– Я вижу, ты о чём-то задумалась, моя дорогая, – проговорила Герда и погладила меня по руке. – Что-то приходит, что-то уходит… Такова жизнь, – продолжала она, устремив мутный взгляд к небу. Я подумала, что она слегка не в себе.

В эту самую минуту с другой стороны сада донеслись радостные возгласы папы, который с кем-то прощался. Герда схватила меня за руку и прошептала:

– Между верой и знанием есть много всего! Помни об этом, Малин!

Затем она совершенно нормальным голосом поприветствовала моего папу, который подошел к нам, неся в пакете помидорную рассаду.

И только когда мы уже сели на велосипеды и тронулись в путь, я сообразила, что не говорила Герде, как меня зовут.

33

Снова настал понедельник, и весь школьный день я чувствовала спиной тяжелый взгляд Ореста. Похоже, он совсем забыл, что мы с ним в школе не общаемся, и весь день открыто не сводил с меня глаз. Анте же поздоровался не так небрежно, как обычно. То есть между нами по-прежнему ощущалось астрономическое расстояние, но теперь как между Землей и Марсом, а не между Землей и Плутоном.

Когда закончился последний урок, я постаралась задержаться в классе как можно дольше. Общаться с Орестом по-прежнему не хотелось – стоило мне подумать о знаке Оракула у него на руке, как у меня по всему телу начинали бегать мурашки. Поэтому я надеялась, что Орест уйдет раньше меня.

Папа сказал, что отправится с Моной собирать дубовые листья и вернется только вечером. Мама была на другом конце Земли. Виолончель, мой верный друг, казалась не совсем моей, к тому же и концерт уже прошел.

Я не знала, куда мне деваться, когда учительница заперла класс и ушла. Так много всего еще предстояло сделать с загадками, с письмами. Но теперь мне не с кем поделиться новыми сведениями. Например, тем, что Аксель – дальний родственник Анте. Или что Сильвия – толстый мопс. Мне очень не хватало Ореста. Но встречаться с ним не было абсолютно никакого желания.

Когда я вышла на школьный двор, на душе у меня полегчало: стоял теплый солнечный день, такой весенний, что всё буквально пело. Я решила пойти по обычной тропинке, но не в сторону дома, а в обратном направлении, в лес. Мне хотелось спрятаться среди деревьев, в тишине, остаться наедине со своими мыслями. Тропинка вилась огибая лиственные деревья. Никакой хвои и елок, только светло-зеленые листья, сквозь которые просвечивает солнце, образуют желто- зеленое марево между стволами и над тропинкой. Ручеек журчит, перекатываясь по камешкам, словно стремясь куда-то вперед – как всё живое весной, как я сама… Только я не знаю, к чему стремлюсь, а просто чувствую, что мне чего-то не хватает.

Пройдя некоторое время по тропинке и зайдя глубже в лес, где ручеек немного успокоился, я заметила, что всё как-то изменилось. Чириканье птиц стихло. Я остановилась.

Вдоль тропинки лежало поваленное дерево с зеленым стволом, поросшим мхом. Рядом находилась плоская каменная плита, странным образом показавшаяся мне знакомой. Наклонившись, я провела ладонью по нагретому солнцем камню. Тут я заметила яблоню – маленькие бледно-розовые бутончики на черных узловатых ветвях. Сама того не осознавая, я прошла весь путь до могильного камня, который мы с Санной обнаружили на соревнованиях по ориентированию. Могилка собаки по кличке Сильвия. Теперь у меня не возникло такого жуткого чувства. Наоборот, мне показалось, что это так красиво – быть похороненным в лесу. Если ты собака.

Я села на ствол дерева, спиной к ручью, лицом к могильному камню. Солнце согревало мне затылок и спину. Внезапно меня разморило. Я закрыла глаза, ощущая под ладонями шершавый, нагретый солнцем ствол. Ручеек тихо журчал у меня за спиной.

Ни о чём конкретном я не думала, так что даже не знаю, как долго так просидела.

Но внезапно солнце перестало меня согревать. Волоски у меня на руках встали дыбом. Я почувствовала присутствие другого человека!

Когда я открыла глаза, Орест сидел на дереве рядом со мной. Я вздрогнула и, скорее всего, свалилась бы в ручей, если бы Орест резким движением не схватил меня за руку.

– Что ты здесь делаешь? – заорала я и оттолкнула его руку, вскочив со ствола. Сердце у меня билось так отчаянно, что казалось, это заметно сквозь свитер.

– У меня к тебе тот же вопрос. А ты что здесь делаешь? – крикнул он в ответ.

– Ничего, – буркнула я и отвернулась.

Мы помолчали, понимая, что надо начать с начала – всё пошло наперекосяк.

Я покосилась на Ореста. Солнечный свет, просачивающийся сквозь листву, освещал его лицо. Теперь он не выглядел как Орест-ботаник с портфелем и в свитере с катышками. Он казался совсем другим. С глазами черными как ночь, горевшими на белом лице, Ореста было не отличить от эльфа – как и его маму.

Мне вспомнились слова из письма Акселя: «…ее удивительно светлая фигура». Может быть, в поисках своей Сильвии Аксель прошел по той же тропинке, что и я?

– Я просто вышла прогуляться, – ответила я. – Мы с Санной нашли это место на ориентировании.

Сама не знаю, как мне это удалось, но мой голос прозвучал почти буднично.

– Но ведь здесь нет контрольного пункта? – удивился Орест.

«Вот именно, я заметила, – подумала я. – В соревнованиях на местности я никогда не блистала».

– Почему ты не хочешь со мной разговаривать? – спросил Орест. Тонкие намеки – не его тема.

– А почему ты меня преследуешь? – спросила я.

– В смысле? – спросил он. – Что ты имеешь в виду?

Он шагнул ко мне, и я невольно попятилась.

– Ты преследуешь меня, – вырвалось у меня. – И еще я видела, как ты тайно бродишь вокруг нашего дома поздно вечером, и…

Мой взгляд упал на его руку – этого невозможно было избежать. Орест схватился за левую руку ладонью правой руки, словно знак жег его под рубашкой.

– Я знаю, кто ты! – выкрикнула я, отступая назад.

Вы себе представить не можете, как рассвирепел Орест. Он словно вырос у меня на глазах. И не только он увеличился – всё вокруг стало больше: звук ручейка, ветви яблони, и даже сам камень словно поднялся мне навстречу из земли.

– Ты ни-че-го не знаешь! – прорычал Орест.

Тут я развернулась и кинулась прочь.

Убежать от Ореста – невозможно. Но я всё же побежала. Рванула изо всех сил.

Когда я пришла домой, папа еще не вернулся. Мама, разумеется, всё еще сидела в своей Японии. А виолончель молча стояла у стены, отвернувшись от меня. Я осталась совершенно одна, а в кухне было так пусто, что я спряталась в своей комнате и закрыла дверь.

Мне сразу же бросилось в глаза, что ящики моего стола выдвинуты. Странно: я уверена, что утром, уходя, я их тщательно закрыла. Я попыталась задвинуть один из них, но он не поддавался. Что-то мешало. Я вытащила его и пошарила рукой в куче, что находилась внутри. Пальцы мои коснулись чего-то твердого и шершавого. Я сжала в ладони серую каменную пирамидку.

Никогда раньше я не видела этого предмета.

Это могло означать только одно: кто-то побывал здесь…

Кто-то побывал здесь! А значит…

Я бегом кинулась вниз по лестнице в подвал и распахнула дверь, которая не открывалась с тех пор, как уехала мама. На пороге я остановилась. На роутерах и серверах горели в режиме ожидания красные диодные лампочки, компьютеры ровно гудели. Всё было как обычно. Пульсирующее электрическое спокойствие.

Но в следующую секунду я увидела ее, частично скрытую запутанными проводами под шкафчиком, в котором находился сервер. Серая каменная пирамидка – чуть больше той, которую я обнаружила у себя в столе и по-прежнему сжимала в руке.

В тот момент, когда я протянула руку, чтобы взять вторую пирамидку, до меня донесся голос:

– Малин! Мали-и-ин!

Я точно знала, что заперла входную дверь.

34

Посередине нашей кухни стояла мама Ореста. Прямая, как статуя, всё в тех же белых одеждах, в которых я увидела ее в первый раз. Она и вправду напоминала королеву эльфов в тот момент, когда поток света из окна мерцал в ее диадеме. Раз за разом она выкрикивала мое имя «Ма-лин!» таким образом, что эти два слога превращались в музыку, мелодию из двух нот.

– Прекрати! Ты не можешь вот так входить в чужой дом!

Это был голос Ореста, менее всего походивший на музыку. Его голова просунулась в приоткрытую дверь веранды.

– Все двери были открыты, – мягко ответила мама Ореста.

– Но, мама!

Орест шагнул в кухню, схватил маму за руку и потянул, чтобы вывести ее наружу, но тут они заметили меня.

– Малин! – воскликнула Мона и улыбнулась. Щеки Ореста порозовели.

– В общем, мы… – пробормотал он. – Дверь стояла нараспашку. Мама… она…

Выражение лица Ореста показывало, что ему больше всего на свете хотелось бы провалиться сквозь землю, прямо в подвал.

– Мы искали тебя, Малин, – сказала Мона.

Она шагнула ко мне и просияла.

– О, Малин, я смотрю, ты нашла мой оргонит! Тебе он нравится?

Она взяла в ладони мою руку, сжимавшую каменную пирамиду. Руки у нее были теплые и мягкие. Она ласково улыбалась мне, но я по-прежнему была совершенно сбита с толку.

– Так ты и тут уже побывала! – прорычал Орест и грубо выдернул камень у меня из рук. Его лицо пылало. – Не здесь, мама! Только не здесь!

Орест беспомощно тряс пирамидку, словно в надежде, что она исчезнет.

– А что это такое? – спросила я, кивнув на пирамиду.

Орест вздохнул.

– Мама, тебе придется объяснить.

* * *

Оргонит, как мне стало известно, – это кусок пластика, в который запаяна масса осколков стекла. Или «кристаллов», как называет их Мона. Если пластик серый, оргонит будет выглядеть как камень. Если пластик имеет какой-то другой цвет, то он выглядит – хм, как раскрашенный камень.

По словам мамы Ореста, оргонит обладает способностью преобразовывать негативную энергию в позитивную.

– Они бесценны, – сказала она. – Помогают от всего. Делают людей здоровыми и гармоничными. Обезвреживают негативные энергии, которые постоянно исходят от перекрестий силовых линий или от электрических аппаратов. Можно один носить с собой, а еще несколько держать дома. Их также полезно выкладывать на природе или в саду.

Мона бережно положила маленький оргонит на кухонный стол и провела над ним ладонью, словно разгоняя невидимый дым. Подозреваю, что она хотела распространить положительную энергию.

– Ты не имеешь права раскладывать их в чужих домах! Я говорил тебе об этом сто раз! Достаточно того, что ты расставила свои оргониты вокруг их участка!

Орест всё еще кипел от негодования.

– Но им это необходимо! – возражала его мама. – Посмотри на бедного Фредрика, ему так нужна дополнительная энергия! И Малин с ее серо-голубой аурой!

Я даже не стала спрашивать, что такое серо-голубая аура.

– Я положила только несколько штук, – продолжала она. – Возле этих ужасных компьютеров. И в письменный стол Малин, чтобы они находились рядом с ней и защищали ее.

– Где-то еще есть другие? Кроме этих? – спросил Орест.

Мона тихо улыбнулась. Она протянула руку к цветку здоровья, горделиво стоявшему посередине стола. Осторожно достала внутренний горшок из кашпо, так что стала видна серая пластина, лежащая на дне.

Мама Ореста погладила листья растения, так что лимонный запах распространился по кухне, и поставила горшок обратно в кашпо.

– Но сегодня я пришла не поэтому, – сказала она, обращаясь ко мне, и заглянула в мои глаза. – Я видела ваши движения. Твои и Ореста. Они меня встревожили.

Она медленно покачала головой.

Достав что-то из складок белого платья, она положила этот предмет мне в руку. Это был тонкий плетеный ремешок с пуговицей на конце. Браслет.

– Тебе, – сказала она. – Чтобы исцелить вашу дружбу.

Ремешок был сплетен из тонких шерстяных нитей – белых, красных и черных. Черная полоса выглядела куда уже, чем остальные. Я потрогала ремешок пальцем.

– Спасибо, – выдавила я из себя.

– Туда вплетены младенческие волосы Ореста, – с довольным выражением лица проговорила она.

Я положила браслет на стол.

После этого в кухне повисла тишина. Полагаю, Орест не лучше моего знал, как теперь выпутываться из этой ситуации…

Его мама начала хлопотать на нашей кухне. Аккуратно положила оргонит возле стеклокерамической плиты, убрала с цветка здоровья несколько засохших листьев, и тут Орест выдавил из себя, что ему надо поговорить со мной с глазу на глаз. Тогда она наконец ушла.

И мы остались одни, Орест и я.

Орест, ботаник.

Орест, мой друг.

Орест с тем знаком на руке.

Я нервно сглотнула.

– Орест, мне надо тебе кое-что рассказать, – начала я. – Только обещай держать это в секрете.

Настало время поделиться с Орестом своей историей об Инциденте с интернетом. Избегать этого разговора стало невозможно. Мне хотелось оказаться за тысячу миль от самой себя.

Самое ужасное, что мне пришлось сознаться Оресту, какой я оказалась дурой. Сам-то он такой умный.

Поднимать на него глаза я не решалась, боясь сбиться. Вместо этого я смотрела на край стола, на котором красовалась небольшая выемка от острого ножа – как раз в том месте, где я сидела. Рассказала о своих письмах Оракулу Сивилле, которые писала каждый день, неделю за неделей. Поделилась тем, как к нам в дом пришли полицейские и сообщили, что Оракул специально заманивает детей, – и Орест меня ни разу не перебил.

Потом я сделала глубокий вдох.

– Я вынуждена говорить про всё это, потому что у Оракула есть особый знак, который стоял в конце каждого сообщения. Как стрелка, немного скошенная… Примерно как… то есть… в точности как то пятно у тебя на руке.

Ну вот, теперь эти слова произнесены вслух. Я покосилась на Ореста и увидела, как он провел правой рукой по рукаву левой – в том месте, где находилось пятно.

– Мое пятно выглядит как знак Стрельца, – медленно проговорил он. – Если уж быть до конца точным.

Я никак не ожидала, что он скажет такое. Скорее я надеялась, что он ответит: это случайное совпадение и он не знает Оракула.

– Но ты ошибаешься в одном. Не я ношу знак Оракула. Это Оракул использует мой.

35

Орест медленно отвернул рукав на левой руке, обнажив свое родимое пятно. Я не ошиблась, оно действительно выглядело как стрела. Орест потер его другой рукой, словно надеясь стереть. Вид у него был печальный. Я поняла: ему тоже есть что мне рассказать.

– Я родился с этим пятном на руке, – проговорил наконец Орест. – А Оракул, как ты говоришь, сделал его своим. Присвоил.

– Он?

– Его зовут Эйгир.

Я похолодела. Жутко было даже от того факта, что Оракул, писавший мне, существовал в реальности и имел имя. Орест торопливо продолжил:

– Но я совсем не такой, как он; то есть я хочу сказать…

И Орест поделился своей историей.

Когда он был маленьким, они с Моной без конца переезжали с места на место. Она всегда вела себя как сейчас. Искала новые способы познавать мир, помогать людям и ни в чём не видела ничего странного.

Потом она встретила мужчину по имени Эйгир.

– Они были знакомы раньше, – пояснил Орест. – Думаю, общались еще до моего рождения. И Эйгир… он действительно сумасшедший. Самый настоящий псих.

Орест рассказал, что Эйгир, как и Мона, верил во всякую паранормальность, но повернулся на разных силах. Ауры, земное излучение, знаки зодиака – всё подряд. Он постоянно искал людей и предметы, которые помогли бы ему подчинить эти силы. Умение предсказывать будущее, находить золото, да всё что угодно.

Эйгир очень заинтересовался, обнаружив на руке у Ореста это родимое пятно. Он заметил, что оно напоминает знак Стрельца, а поскольку Орест родился именно в ноябре, под знаком Стрельца, Эйгир истолковал это так, что Орест – избранный ребенок и обладает каким-то даром. И, разумеется, Эйгир захотел воспользоваться его талантом.

В отличие от Моны, Эйгир не имел ничего против техники. Наоборот. Он охотно пользовался интернетом, где находил и факты, и сплетни. Там он мог использовать всю свою хитрость, чтобы выведывать у людей их тайны. По всему миру он установил контакты с единомышленниками, с которыми обсуждал различные теории о мистических силах. И у них возникли свои соображения по поводу знака Ореста – и насчет того, кто он такой.

Ситуация складывалась в пользу Эйгира, поскольку Орест был ребенком и жил у него в доме. Эйгир смог воспользоваться этим, чтобы управлять другими. Он начал использовать знак как свой символ, собирая вокруг себя других людей.

– В конце концов, – вздохнул Орест, – образовалась масса народа, вообразившая себе, что я избранный. Хотя они меня никогда в глаза не видели! И каким-то невероятным образом им удалось всё вывернуть наизнанку: внезапно получилось, что я родился с их символом, а не наоборот… Они сделали мой знак своей меткой после того, как Эйгир обнаружил его у меня на руке и придумал по этому поводу кучу всякой ерунды.

– Стало быть, это Эйгир писал мне под именем Оракула, – пробормотала я.

– Да, я почти уверен, что это он. То, что ты описываешь, – вполне в его стиле. Он лжет и запугивает, пытаясь заставить людей делать то, чего они на самом деле не хотят, – проговорил Орест, уставившись в стол.

Потом он рассказал, что происходило, пока Мона была вместе с Эйгиром. Мона ждала ребенка, и однажды она серьезно заболела. Орест обнаружил маму дома – она бредила от высокой температуры. Но Эйгир отказался вызывать скорую.

– Как? Почему?

– Он сказал, что в этом нет необходимости. Поскольку есть я. Я смогу ее исцелить – так он думал. А если ничего не выйдет – значит, так предначертано, что ребенку, которого она ждет, не суждено родиться.

Тогда Орест сам побежал за помощью. Они жили в деревне, и ему пришлось бежать очень далеко – больше двадцати километров, а ведь ему тогда было лишь десять лет.

– Потом у меня несколько дней болели ноги, – сказал Орест, поморщившись. – Но мне удалось спасти маму и Электру. Она родилась, когда маму привезли в больницу, а после этого мама поправилась. Эйгир был в бешенстве, что я осмелился ему перечить. Он хотел, чтобы мама вернулась к нему, и приехал в больницу, чтобы ее уговорить. Но она сказала «нет». Догадалась, что Эйгир не моргнув глазом дал бы ей умереть. Возможно, мама не верит в таблетки, но, когда дело принимает серьезный оборот, в ней всё же находится капля здравого смысла.

Орест покосился на браслет, лежавший между нами, и вздохнул.

– Совсем чуть-чуть, – продолжал он. – Так что, выйдя из больницы, она бросила его. С тех пор он нас разыскивает. В первую очередь ему нужен я и мое родимое пятно. Он считает меня избранным, а знак – своим.

– Но почему? – спросила я. – Зачем ему всё это? Чего он добивается?

Орест заерзал на стуле.

– Ему нужна власть. Он обожает, когда другие слепо следуют за ним. А он решает, кто из людей важен, а кто нет, на основании своего понимания гороскопов, исходя из того, как вращается маятник, или магической комбинации цифр, вычисленной из твоего имени. Говорит, что мечтает создать порядок. Неважно, чего ты сам хочешь или кем мечтаешь стать, – он уже всё о тебе знает. По крайней мере, он так думает. Ты должна бросить родителей, своих друзей и всех, к кому привязана. Он захочет, чтобы ты отказалась от всех своих мыслей, от своего собственного «я». В точности выполняла его приказы. И ты должна стать как он. И таким образом он хочет поглощать всё новых и новых людей… Все должны стать частью Эйгира. Тогда в мире воцарится гармония. Он постоянно ищет способы укрепить свою власть. Исследует любые силы, которые могут ему в этом помочь. Иногда он проверял меня.

– В смысле – проверял?

– Он всё пытался выяснить, какие во мне суперсилы. Ведь они у меня обязательно должны быть, как ты понимаешь, поскольку я отмечен знаком, и стану его преемником, и всё такое. Но у меня ничего такого нет! А он всё настаивает, чтобы мы вернулись – по крайней мере я. На случай, если во мне всё же найдется хоть какая завалящая суперспособность…

Орест нахмурил лоб. Потом закрыл глаза и начал водить перед собой руками, говоря низким сиплым голосом:

– Магические силы, повинуйтесь мне! Дайте колы, дайте мне колы, большой стакан колы!

Я кинулась к холодильнику и швырнула на стол пакет молока, потому что кола закончилась.

– Вот всегда так! – сказал Орест и покачал головой, глядя на пакет с молоком.

И тут я начала хохотать и не могла остановиться. Похоже, здесь всё-таки не обошлось без колдовства…

36

Я поняла, что должна кое-что объяснить Оресту подробнее, конкретно три вещи:

1. ПАЛЬТО И МЕХОВАЯ ШАПКА

– Это всё объясняет, – уверенно заявил Орест, когда я рассказала ему об исчезновении Акселя Острёма, прабабушке Анте, старом пальто, меховой шапке и других вещах, которые семья Анте столько лет хранила. – Тот человек, который отдал тебе письмо, просто взял и надел на себя старое пальто Акселя и его шапку.

– Хм…

Само собой, я тоже думала об этом. Однако маленькая деталь: пальто, висевшее в старом доме в краеведческом парке, выглядело старым, потрепанным и пахло плесенью. А то, в котором я видела зимой странного незнакомца, вовсе не казалось потертым – оно было совершенно крепким, из толстой блестящей ткани. Хотя, конечно, я не разглядывала его тогда в темноте.

– Но почему он отдал письмо мне, как ты думаешь? Кто же этот человек, который явился зимней ночью в пальто и шляпе, и почему он вручил письмо именно мне, а не кому-то другому?

На это Орест не мог ответить.

2. ВИОЛОНЧЕЛЬ

– Как ты сказала? ФИДЕС? – Орест, прищурившись, рассматривал мою виолончель.

– Ну да, ты что, не видишь? Вон там, на ракушке, почти посередине.

– Но тут очень тонкие линии. Их почти не видно.

– Но ведь они там есть! – Я просто не понимала, как он может их не замечать. – Кстати, эту виолончель у меня пытались украсть!

Я рассказала Оресту про случай на Центральном вокзале Гётеборга, про странного глухаря и всё остальное.

– Ой, – сказал вдруг Орест. – А ты рассказала Оракулу о письме? О том, самом первом?

– Нет, конечно нет! С Оракулом я перестала переписываться за несколько месяцев до того, как получила первое письмо.

– Тогда это не мог быть Эйгир. Он вряд ли пытался украсть у тебя инструмент, – заключил Орест. – Скорее всего, это обычный вор. Ведь музыкальные инструменты стоят кучу денег, так?

Так-то оно так, но всё же…

3. CAP 14 VERS 6

Во всяком случае, надпись «Upend Cap 14 Vers 6» заинтересовала Ореста.

– Так это было написано на потолке в церкви? – с любопытством переспросил он.

– Ну да, – ответила я. – Роспись на потолке – небо, со звездой внутри. И там написано «Upend Cap 14 Vers 6». Внутри книги, которую держит в руках один из ангелов. Cap 14 Vers 6, – продолжала я размышлять вслух. – Четырнадцать и шесть. Что имеется в виду? Может быть, это какое-то место в сборнике псалмов? Или в Библии?

– Это семь третей. То есть ровнехонько два и одна треть, – пробормотал Орест.

Ха! «Cap 14 Vers 6» означает «четырнадцать разделить на шесть», то есть семь третей, говорит этот математический гений. Здорово! В смысле – нет.

Орест достал из заднего кармана логарифмическую линейку и принялся двигать ее части вперед-назад.

– Четырнадцать разделить на шесть – это будет две целых три три три три… Малин! Смотри-ка!

Его словно подменили. Теперь в голосе звучал энтузиазм – и ни капли скуки. Он показал мне свою логарифмическую линейку.

– Ну, – сказала я. – Логарифмическая линейка. И что дальше?

– Ты разве не видишь буквы? С-Ц-Е-Н-Т-И-Я. Сцентия!

Ну вообще! Только что он не желал видеть надпись, которая отчетливо видна на моей виолончели. А теперь вдруг обнаружил буквы на логарифмической линейке! Я почти надеялась, что Орест пошутил. Но буквы там и вправду были. Крошечные, вырезанные по краям двух линеек, которые Орест передвигал взад и вперед друг относительно друга. И теперь, когда он выставил «четырнадцать разделить на шесть», то есть две целых и одну треть, кусочки, вырезанные на двух линейках, образовали слово «СЦЕНТИЯ».

– Похоже, это что-то значит, – сказал Орест.

Он тут же попробовал применить слово «сцентия» в качестве ключа к последней строке шифра Акселя.

– Тьфу! – пробормотал он через какое-то время.

А я подумала о подсказке Акселя: «В конце песни, у солнца церкви». «В конце песни» – это могло быть слово, написанное на виолончели, ФИДЕС. А «у солнца церкви» – это то, что Орест обнаружил на логарифмической линейке, когда принялся делить между собой числа с потолка церкви: СЦЕНТИЯ.

Поставив слова одно за другим, я попробовала применить их как ключ: ФИДЕССЦЕНТИЯ.

Получилось: «Пересечение линии М и линии Д».

Мы разгадали шифр! Орест и я – мы вместе раскололи этот орешек! К тому же мы мгновенно сообразили, что линия М и линия Д – это, должно быть, линии на старой карте, которую мы обнаружили раньше, вместе с логарифмической линейкой. Линии были начерчены поверх карты и помечены различными буквами. Должно быть, именно там находится следующая подсказка.

Как раз тогда, когда мы вовсю планировали, как доберемся до места, где пересекаются линии М и Д, до нас донесся звук открывшейся входной двери.

– Малин, ты дома? – раздался из прихожей голос папы. – Извини, что я задержался! Пришел домой из леса и решил заехать в магазин купить еды. Но тут машина забарахлила, мне пришлось завернуть в автомастерскую и…

Он продолжал говорить, двигаясь в сторону кухни.

– Но вам тут, похоже, не скучно! – выпалил он, увидев нас с Орестом. – Ужинать будете?

* * *

Папа нажарил котлет, и Орест съел их целую кучу. После ужина мы еще долго сидели, разговаривая обо всём на свете, к примеру, о книгах, которые мы читали, или о том, что лучше – спагетти или феттучини, и Орест ушел домой только после девяти вечера.

После его ухода у меня мелькнула мысль, что теперь, по крайней мере, доказано: моя виолончель раньше принадлежала Сильвии. На любом инструменте может быть царапина в форме буквы S, а вот вырезанная на ракушке надпись ФИДЕС – только на ней! Может быть, именно поэтому кто-то пытался ее украсть? Поежившись, я еще раз убедилась, что входная дверь в прихожей и дверь на веранду закрыты, прежде чем мы с папой отправились спать.

На следующий день, когда нам в школе выдали планшеты, я проверила, что обозначают слова ФИДЕС и СЦЕНТИЯ. Они на латыни.

«Фидес» – это «вера». Поэтому раньше собак часто называли Фидо – «верный», «преданный».

А «сцентия» означает «наука». Так что ключевое слово ФИДЕССЦЕНТИЯ переводится «вера и наука».

– Что ты делаешь? – спросил Анте, пробегавший мимо моей парты как раз в тот момент, когда у меня была открыта картинка с кучей цитат на латыни.

– Да так, ничего, – ответила я, хотя меня так и подмывало рассказать ему.

После школы Орест должен забрать Электру из садика, но потом придет наш час! Едва настанут сумерки, мы пойдем разыскивать следующую подсказку на пересечении линий М и Д на карте Акселя.

37

Я сидела и делала английский, когда папа взбежал по лестнице. Он бежал! «Бум, бум, бум» – звучали его шаги. Давно не слышала, чтобы папины шаги были такими: «бум, бум, бум». Обычно они звучат как «шарк, шарк…». Поэтому я уставилась на него, когда он открыл дверь в мою комнату.

– Малин, – выпалил он. – Ты видела полицейскую машину? К дому Ореста и Моны подъехала полицейская машина. С ними ведь ничего не случилось?

Полицейская машина? Что могло произойти? Я сидела, уставившись на папу.

– Пойду посмотрю. Может быть, им понадобится помощь.

Он исчез за дверью, и в следующее мгновение я услышала, как он спускается по лестнице.

– Нет! Это неудобно!

Вскочив со своего места за столом, я понеслась следом с такой скоростью, что врезалась ему в спину на нижней ступеньке лестницы. Папа чуть не упал лицом вниз на твердые плитки, которыми выстлан пол в прихожей.

– Что с тобой, Малин? – спросил он.

– Папа, не ходи туда! – выкрикнула я. – Ты наверняка будешь только мешать!

– Глупости, – ответил папа.

Он натянул синий дождевик и засунул ноги в свои самые худшие кроссовки – они настолько разношены, что ему не приходится их завязывать. Я решила пойти с ним и надела ботинки.

На дорожке, ведущей к дому Ореста, стояла пустая полицейская машина. Никто не открыл нам, когда мы постучали в дверь. Я хотела пойти обратно, но папа настаивал на том, что нужно обойти дом с другой стороны. Ясное дело, там все и стояли.

Полицейские беседовали с мамой Ореста, которая как раз демонстрировала им один из своих горшочков с зелеными листиками. Темные мундиры полицейских резко контрастировали с серебристым полупрозрачным платьем Моны. Рядом стоял Орест, державшийся за ручку коляски. В коляске спала Электра – виднелась только шапочка, торчавшая над зеленым комбинезоном.

Орест не поздоровался с нами. Подозреваю, что в этот момент он желал послать нас куда подальше. И я его прекрасно понимала. Приезд полиции – уже само по себе неприятное событие, а когда к тому же приходят соседи, становится еще хуже.

Папа поздоровался со всеми.

– Что тут происходит? – спросил он.

– Ничего особенного, мы просто проверяем, – ответила ему сотрудница полиции с длинным хвостом.

– Проверяете что? – продолжал папа.

– А вы кто такой? – спросил другой полицейский, мужчина с коротко подстриженными волосами. Видимо, он решал, кому тут позволено проявлять любопытство. Папа сказал, что мы соседи и что я учусь с Орестом в одном классе, – уж не знаю, какое это имело отношение к делу.

– Вам мешала деятельность, проводимая здесь? – спросила сотрудница полиции с хвостом, обводя рукой все предметы, расставленные вокруг дома и по всему саду.

– Нет, – ответил папа. – Нам ничего не мешало. Хорошо, что в нашем квартале появляется что-то новое. Нам только приятно.

– Спасибо, мы поняли. Тогда прошу вас вернуться к себе домой, – сказал полицейский, но папа не пошевелился.

Сотрудница полиции пошла к переднему фасаду дома, где стояла их машина, и вернулась с большой овчаркой.

– Бруно, рядом, – сказала она.

Бруно и его хозяйка несколько раз прошли вдоль растений, посаженных в саду Моны. Бруно казался довольным, по-собачьи безмятежным. Пес вилял хвостом и фыркал, тыкаясь носом в сухую землю возле табличек Моны и стеклянных шаров.

– Ну что ж, тогда мы проверили всё, что должны, – сказал через некоторое время коротко подстриженный полицейский. Он посмотрел на коллегу – та только пожала плечами.

– Всегда находятся люди, которые пугаются, когда в их районе появляется что-то новое, – продолжила говорить сотрудница полиции Моне, – и они обращаются к нам. Но теперь мы можем ответить, что им не о чем тревожиться. Извините за беспокойство.

Полицейские как раз собирались уходить, когда Мона спросила, не хочет ли собака воды. Полицейские посмотрели на Бруно, который тяжело дышал, вывалив язык.

– Зайдите, пожалуйста, в дом, – сказала Мона. – Может быть, собаке пойдет на пользу, если я добавлю в воду чуточку корицы?

Сотрудница полиции в ужасе покачала головой, однако они с псом поднялись вслед за Моной по лестнице.

Когда они снова вышли наружу, лицо у сотрудницы было суровое. Она перекинулась парой слов с коллегой, и тот положил руку на плечо Моне.

– Что вы делаете? – спросил папа, когда полицейские повели Мону к машине.

– Для начала мы вынуждены будем допросить Мону, – сказала женщина. Она посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Ореста, стоящего рядом со спящей в коляске Электрой.

– Мы справимся сами, – поспешно заверил ее Орест.

– Я позабочусь о них! – сказал папа. – Не волнуйся, Мона. Скоро увидимся, – добавил он, явно нервничая.

Я ничего не могла понять. Почему отношение полицейских внезапно изменилось? Что произошло, пока они находились в доме?

Позднее Орест рассказал мне, что Бруно, выходя из дома, нес в зубах предмет – большой кусок органита.

После того как полицейская машина уехала, увозя Мону, папа попытался убедить Ореста и Электру пойти к нам. Но Орест отказался.

Тогда папа предложил им прийти к нам, если Мона не вернется до вечера. Орест сердито посмотрел на него. Папа настаивал, не желая оставлять двоих детей одних.

Но когда папа увидел, как Орест кормит, переодевает и укладывает Электру, то вынужден был признать, что Орест держит ситуацию под контролем.

– Ну ладно, вы знаете, где нас найти, если что-то понадобится, – сказал он на прощание, и я потрусила по дорожке вслед за ним.

Казалось, папа испытал большое облегчение. Думаю, он не очень знает, как ухаживать за маленькими детьми. Или всё же?.. Возможно, он постоянно заботился обо мне, когда я была совсем маленькая. Просто я этого не помню.

Придя домой, мы обнаружили сообщение от мамы.

Кому: fredrik.b@home.net

От: susanne.berggren@yahoo.com

Тема: Фудзияма

Привет!

Доклад на прошлой неделе прошел хорошо, даже очень хорошо, и теперь Акио Мураками хочет, чтобы на днях я поехала с ним и представила проделанную работу на конференции руководящей группы неподалеку от Фудзиямы. Кроме того, меня пригласили участвовать в восхождении на Фудзияму со всей группой! Подумать только! Это самый прекрасный национальный парк Японии.

Так что, если завтра со мной будет немного трудно связаться, знайте: я брожу по горам!

Чем вы заняты? Всё ли спокойно на нашей улице? Думаю о вас!

Целую!

Мама/Сюзи

Папиного ответа на это письмо я не видела.

38

В среду утром Орест отвел Электру в детский сад и пришел в школу позже, чем обычно, почти перед звонком.

Когда мы вешали куртки, я вопросительно посмотрела на него. Поймав мой взгляд, он отрицательно покачал головой. Взгляд у него был мрачнее некуда. Я поняла, что Мона пока не вернулась домой.

Когда нам раздали планшеты, я увидела, что на мой адрес школьной почты пришло сообщение. В надежде, что это опять от мамы, я кликнула на него, даже не подумав. Когда я открыла его, было уже поздно.

На сердце у меня похолодело.

Кому: MaBe@skola.lerum.se

От: nn@nobi.net

Тема: ХХ

Ты давно мне не писала, но я тебя помню. Я никогда не забуду тебя, Малин. А ты помнишь обо мне?

Родители иногда исчезают. Некоторые исчезают, ты заметила?

Кто-то сейчас в Японии. Я вижу ее сообщения. И твои ответы.

Но я всегда рядом. И всегда буду с тобой. Может быть, тебе лучше сделать как я хочу? Я хочу, чтобы ты отдала мне старые письма.

Твой друг Оракул Сивилла

Руки у меня тряслись, когда я поспешно удалила сообщение. Скорее, пока никто не заметил.

Оно было от Оракула. Того человека, с которым я переписывалась во время Инцидента с интернетом. И он, по мнению Ореста, – Эйгир, отец Электры, от которого они уехали.

Что ему известно обо мне? Откуда он знает, что мама уехала? Он что, читал все наши письма?

«Родители иногда исчезают» – кого он имел в виду? Мону? Или мою маму? Он что, намекает на то, что мама может исчезнуть на Фудзияме?

Но откуда ему известно о старых письмах? Я точно знаю, что ничегошеньки не писала об этом Оракулу.

В тот самый ясный звездный зимний вечер, когда загадочный незнакомец в меховой шапке вложил мне в руку старое письмо, он сказал, что это очень важно. «Речь идет о будущем», – такими были его слова. Поэтому я решила не рисковать и сняла с зашифрованного письма три копии. Одну носила в рюкзаке, вторую засунула за фотографию, висящую у меня на стене, где мы с папой несемся по водяной горке, а третью спрятала в подвале, прилепив скотчем к задней стенке стиральной машины. Ту, которая лежала в рюкзаке, я показала Оресту, и он забрал ее с собой в тот раз, когда мы пытались разгадать шифр. Та, что спрятана за фотографией в рамке, у меня. А вот третья, за стиральной машиной, – точно ли она на месте?

Во время большой перемены я понеслась со всех ног домой, хотя нам это и не разрешают. В доме было пусто. Едва войдя внутрь, я кинулась по лестнице в подвал, споткнулась и кубарем скатилась по ступенькам. Я больно ударилась пяткой, но думать об этом было некогда. Мои пальцы шарили в темноте за стиральной машиной. Я обыскала всё, но ничего не обнаружила. Тайник оказался пустым.

Я должна была с кем-то поговорить. Мне срочно надо поделиться с человеком, которому я могу доверять.

Нужно найти Ореста!

Стресс толкает человека на странные поступки. Большая перемена еще не закончилась, и я поволокла Ореста в дальний конец школьного двора, не заботясь о том, что нас могут увидеть.

– Успокойся! – сказал мне Орест.

Я только что рассказала ему, что Оракул – или, вероятно, Эйгир – прочел мои письма, заходил к нам домой и выкрал копию письма, спрятанную за стиральной машиной, и это из-за него Мона оказалась в тюрьме, и он угрожает мне, что моя мама исчезнет в Японии. Если он не получит старых писем.

– Успокойся, – повторил Орест. – Ты не знаешь, что и как. Да, возможно, он читал твои письма. Это на него очень похоже: обманывать других в интернете, вскрывать чужую электронную почту и всё такое, а потом манипулировать людьми, заставляя их делать то, что он хочет. Но ты не можешь знать наверняка, что он побывал в вашем доме. Может быть, скотч отклеился, и письмо упало! Или его забрал твой папа… Не думаю, что Эйгир стал бы звонить в полицию, чтобы они приехали за мамой. Привлекать к своим делишкам внимание полиции – этого ему точно не нужно. И, ясное дело, он не может навредить твоей маме! Он просто пытается тебя напугать. Что он сделает? Поедет в Японию, что ли?

В глазах у меня стояли слезы. Орест увидел это и подался ко мне, словно хотел меня обнять, но потом снова шагнул назад. Вместо этого он похлопал меня по спине. Хлоп, хлоп, хлоп.

– Всё наладится, – сказал он. – Моя мама скоро вернется домой, поверь мне. Эйгир к этому никакого отношения не имеет. И твоя мама скоро приедет. Эйгир пытается тебя напугать. Не позволь ему этого сделать!

Орест сказал, что существует только два варианта.

1. Ты воспринимаешь Оракула всерьез. Тогда ты должна позвонить в полицию.

2. Ты не воспринимаешь Оракула всерьез. Тогда ты ничего не предпринимаешь.

Всё остальное нелогично.

«Спокойно, спокойно, спокойно», – думала я. Снова и снова. «Спокойно, спокойно, спокойно». Весь день, на протяжении всего урока шведского и занятия музыкой. Идя домой, я громко повторяла вслух: «Спокойно, спокойно, спокойно…»

Хотя, вероятно, я всё же позвонила бы в полицию, если бы дома папа не показал мне заметку на сайте «Лерумской газеты».

Лерумская газета. СРЕДА, 15 июня

ЖИТЕЛЬНИЦУ ЛЕРУМА ДОПРОСИЛИ ПО ПОВОДУ ДИВЕРСИИ

Вчера полиция допросила жительницу Лерума, подозреваемую в соучастии в диверсии против работ, проводимых муниципалитетом, по прокладке волоконно-оптического интернет-кабеля. Однако на сегодняшний день все подозрения с женщины сняты. Подозреваемая считала, что улучшает экологическую обстановку, выкладывая так называемый оргонит в определенных точках сети.

– Улучшилась ли от этого экология – даже не буду комментировать, – говорит Стефан Бенгтссон из фирмы «Шведская оптоволоконная связь». – Однако эти действия, по крайней мере, не причинили никакого вреда.

Так вот почему полиция допрашивала Мону! Из-за оргонита, который нашла полицейская собака, когда заходила в дом попить. Такой же оргонит лежал вокруг оптико-волоконных кабелей, и рабочие испугались, что кто-то пытается устроить диверсию против прокладки новой сети. Но Мона наверняка разложила свои пирамидки из лучших побуждений, чтобы защитить всех от опасного излучения интернет-кабелей. Бедная Мона!

Как хорошо, что она уже снова дома. К счастью, оргонит не запрещен законом.

А папе пришло новое сообщение:

Кому: fredrik.b@home.net

От: susanne.berggren@yahoo.com

Тема: Фудзияма

Привет, мои дорогие!

Прогулка на Фудзияму прошла просто потрясающе! Природа невероятно красивая. А на самой вершине стоит автомат с напитками! Приеду домой – угощу вас колой с Фудзиямы!

Совещание руководящей группы тоже прошло хорошо – Акио Мураками очень доволен моей работой. К тому же он весьма приятный в общении. Думаю, мы получим дополнительное финансирование нашего проекта.

Надеюсь, что вы с Малин отлично проводите время вместе. Не пропустите схождения планет в самую короткую ночь года! На этот раз встречаются Марс и Венера.

А потом и я вернусь!

Целую,

мама/Сюзи

Орест был прав. Наши мамы чувствуют себя хорошо, хотя я не ответила на сообщение Оракула и не отдала ему никаких старых писем. Оракул – он же, возможно, Эйгир – сумел прочесть мою электронную почту. Но не более того. А потом использовал то, что узнал, желая напугать меня! Я больше не позволю Оракулу себя обмануть.

39

Теперь, когда Мона вернулась и взяла на себя заботу об Электре, мы с Орестом смогли заняться загадкой Акселя. Папа очень воодушевился, когда услышал, что мы собираемся в лес. Он пытался дать нам с собой подстилку и бутылки с водой, но, к счастью, не стал напрашиваться с нами сам, потому что ему надо было находиться дома, чтобы дождаться какого-то важного сообщения.

Орест аккуратно перенес все странные линии со старой карты, которую мы обнаружили под Дубом ленсмана, на современную, где были обозначены нынешние дома и улицы. Это напоминало обычную карту для ориентирования, только вместо указания высот на ней расположились длинные волнистые линии, похожие на потоки воды.

Пересечение линий М и Д Орест обозначил крестиком.

– Мы как искатели сокровищ, – сказала я.

Крестик оказался в лесу позади наших домов. Я обратила внимание на ручеек, извивавшийся на карте: тоненькая голубая линия.

– Отлично, что это в лесу, – добавила я. – Ведь, если нам придется копать, мы сделаем это подальше от посторонних глаз.

– Угу, – промычал в ответ Орест. Я тащила в рюкзаке компас и карту, поскольку портфель Ореста совсем не подходил для вылазок на природу. Зато он нес на плече лучшую лопату, какую нашел в саду у Моны.

Поначалу мы шли по дорожке вдоль ручья, где обычно бегают по вечерам любители кроссов, но, когда мы перешли через небольшой мостик на другую сторону, дорожка превратилась в узкую тропинку. Мы всё время слышали журчание ручья – весной тот становится полноводным.

– Но ведь… мы тут уже бывали раньше!

Орест остановился. Мы ушли с тропинки и приблизились к берегу ручейка, поскольку пересечение линий М и Д, судя по карте, находилось там. Чуть выше на холме рос сосновый лес с красно-коричневой хвоей, но здесь, возле ручейка, нам пришлось пробираться среди деревьев и кустов, усыпанных светло- зелеными листьями.

Я тоже сразу узнала это место. Увидела шиповник, обступивший камни лестницы, и старую яблоню. Да ведь это камни, оставшиеся от старого дома! А вон там, в стороне, могила собаки по кличке Сильвия. Здесь несколько дней назад Орест напугал меня своим неожиданным появлением.

Я сказала Оресту, что уже дважды побывала на пересечении линий М и Д, сама о том не подозревая, и что это очень странно, но он лишь пожал плечами.

Он уже попытался пометить место, ткнув пару раз лопатой в землю под большим деревом – возможно, буком. (Я не очень разбираюсь в деревьях, если это не дубы, елки или березы.)

– Ну вот, – сказал он.

– Ага, – сказала я.

И мы принялись по очереди копать.

На глубине чуть больше полуметра мы обнаружили ящик. Сделанный из дерева – темный и немного подгнивший. Я вся перепачкалась в земле, отряхивая его. Старые петли заскрипели, когда мы подняли крышку.

Внутри ящика лежал футляр, завернутый в ткань – вероятно, в прошлом такого же белого цвета, как простыня. Темно-красный футляр закрывался сбоку на маленькую пряжку.

Орест медленно открыл крышку. Содержимое футляра блеснуло на солнце, которое очень кстати вышло из-за туч.

На бархатной подушке лежал предмет, напоминавший большие часы. Большой и круглый, с несколькими стрелками, под которыми виднелись круги – как шестеренки, только красивее. Прибор отсвечивал золотом. Возможно, не настоящим. Наверное, это они, «звездные часы» Нильса Эрикссона, – и это самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видела. Понятно, почему Акселю трудно было с ней расстаться.

Орест достал инструмент с шестеренками и взвесил в руке. Я внимательно осмотрела пустой футляр. На внутренней стороне крышки виднелась какая-то надпись – буквы были выведены с такими же завитушками, как и в первом письме Акселя.

– Ты ключ, – прочла я. – Но где же код? – Тут же возник вопрос.

– Смотри-ка! – прошептал Орест.

Обычных цифр на часах не было, зато имелось нечто другое. Маленькие загогулинки, буквы, знаки и символы, точки и черточки теснились на обеих сторонах диска и на колесиках. Плоскость, лежащая как бы поверх остальных, образовывала рисунок, напоминающий ветки дерева с сидящими на них птицами.

В одном месте, на краешке часов, находилось кольцо, за которое их можно было держать. Там я разглядела гравировку из двух слов. Первые две буквы в каждом слове казались больше остальных, так что поначалу я решила, что там написано ФИСЦ, но потом разобрала, что это ФИДЕС СЦЕНТИЯ.

Вера и наука! Как и предыдущий пароль! Я как раз собиралась сказать об этом Оресту, когда обратила внимание на одну из трех стрелок прибора. Она выглядела как стрела – и верно, на другом конце виднелась палочка, идущая поперек и пересекающая стрелу- стрелку. Точно такая же, как знак на руке Ореста! Он снова нас преследует.

– Послушай, – сказала я Оресту. – Ты видел?..

Прежде чем он успел ответить, за моей спиной раздалось странное постукивание. Мы оба замерли. Звук был такой, будто кто-то стучал в дверь.

Орест ловко кинул мне прибор, и я поспешила закрыть коробочку. Тук-тук-тук! Опять! Всё тот же нетерпеливый стук.

Орест пристально уставился на что-то – или кого- то? – за моей спиной. Потом он вдруг улыбнулся. Я обернулась и поняла почему.

Дятел! На дереве, под которым мы копали, сидел дятел и стучал клювом по стволу. Сильно и так часто, что красная полоса на его голове мелькала быстро-быстро. Но рядом с дятлом мы увидели нечто совсем другое… Черные линии на коре, словно обожженные: угловатые буквы! На дереве виднелась надпись. Сделанная криво, она казалась очень давней, а буквы расплылись и почернели:

СВЖБХРЪМ

Ведь это, наверное, и есть шифр? Такая странная комбинация букв может быть только новым зашифрованным сообщением.

Я становлюсь экспертом по шифру Виженера. Я не колебалась ни секунды.

«Ты ключ», – написал Аксель. Ты. Я вспомнила, что все письма адресованы избранному ребенку. Сильвия говорила, что звездные часы должны достаться ребенку-лозоходцу. И, что бы там ни считал Орест, я знала, кто этот ребенок. «Ты» – это может быть только Орест.

Я использовала в качестве ключа буквы его имени: ОРЕСТ.

Получилось ГТБРГВКЗ.

Предельно просто и ясно.

Есть только одно место, которое сокращается как ГТБРГВКЗ.

Сейчас, тогда и, вероятно, всегда.

Гётеборгский вокзал.

40

На следующий день Орест полдня просидел в библиотеке, пытаясь выяснить, что же мы такое нашли. Я с ним пойти не смогла – у меня был последний в этом году урок по виолончели, а мой учитель после завершающего занятия всегда угощает чаем.

И вот – держитесь! – Орест выяснил, что звездные часы называются астролябией. Астролябия. Подумать только, что существует предмет, который так называется. По-настоящему. Не в «Гарри Поттере».

Возможный изобретатель – Гипатия, ок. 400 г. н. э.

Астролябия – астрономический инструмент. Используется в первую очередь для того, чтобы вычислять положение звезд. Но с ее помощью можно также прокладывать направление к какой-либо географической точке. Раньше астролябию широко применяли в астрологии.

Стоя в определенном месте в определенное время и направляя стрелки астролябии в определенном направлении, можно узнать, где располагаются различные географические объекты. (И это было очень удобно, когда не было навигаторов и системы GPS.)

Стоя на определенном месте и поворачивая стрелку в сторону определенной звезды, можно вычислить время. (И это было очень полезно, когда не было надежных часов.)

Чтобы настроить астролябию, надо повернуть различные колесики.

Старинные астролябии очень ценные!

Внешнее колесико астролябии, которую мы нашли, образует девять птиц, собаку и рыбу. Вероятно, клювы птиц и остальные фигурки должны показывать положение различных звезд.

На внутреннем колесе написано: Mirac, batnachaythos, menkar augetenar, aldeboran, alhayok, rigil, elgueze, alhabor, algomeyza, markeb, alfard cor leon, edub, algorab, alchimek, benetnac, alramek, elfeca, yed, alacrab alhae, taben, wega, altair, defin, aldigege, cor corvi, aldera, musida equi, cenok hum ehui, skeder.

Похоже, это названия звезд.

На внешнем колесике – названия знаков зодиака на латыни.

Ничего, что поясняло бы текст на обратной стороне, я не нашел.

Мы сидели на кровати Ореста, прямо на ровном покрывале, пока он рассказывал об астролябиях.

– Эта астролябия, должно быть, старинная, – сказал Орест. – То есть очень-очень старая. Семнадцатого века или около того. И очень дорогая…

– Но что Нильс Эрикссон собирался с ней делать? – Я не могла оторвать глаз от астролябии, она казалась такой невероятно красивой. – Для строительства железных дорог такая штука вряд ли сгодится…

– Ты права. – Орест еще не всем со мной поделился. – И я выяснил еще одну вещь. Это не обычная астролябия. На одной стороне изображено звездное небо, как и положено. А вот на другой… – он повернул астролябию. – Здесь нарисовано нечто иное. И я не могу понять, что именно.

На задней стороне астролябии виднелась паутинка из тонких линий.

– Ясное дело, это земные лучи, – сказала я. – Аксель об этом говорил! Он сказал, что измерительный инструмент нужен, чтобы найти «узоры между земными токами и звездными полями»! Аксель считал, что земные токи сами по себе слабые и ненадежные. Но если объединить эффект земных токов и звездных полей – наверное, имеется в виду движение звезд, – то возникают мощные силы, которые, вероятно, можно использовать по-настоящему. Особенно в тех местах, где эти лучи пересекаются. Но еще Аксель сказал, что только определенные люди – дети-лозоходцы – могут правильно настроить астролябию! Чтобы найти узоры земных токов и звездных полей.

Я говорила с таким увлечением, что не сразу заметила странное молчание Ореста.

В голове у меня звучали строки песни Сильвии:

То, что привыкли мы видеть вокруг,

Новой картиной сменяется вдруг.

Ныне пришел Рудокоп, а за ним —

Скрежет и грохот, гуденье и дым.

Это повсюду, до края земли

Сети блестящих дорог пролегли.

Скоро ль, дитя, что с лозою грядешь,

Силы заветной источник найдешь?

Самой короткою ночью, когда

Красная с желтой сойдется звезда,

Там, где людские скрестились пути,

Стрелка небесных часов привести

Сможет тебя непременно к тому,

Что не открылось досель никому.

Звездные вмиг развернутся поля.

Мощные токи извергнет земля.

Птицы вослед за тобой полетят

И о победе твоей возвестят.

– Согласись, что всё сходится! – продолжала я. – Сильвия сообщила Акселю место, где дитя-лозоходец должен использовать звездные часы, и имя ребенка. Место – Гётеборгский вокзал, а имя – Орест! Вот о чём говорит шифр на дереве. И это совпадает с песней Сильвии – «там, где людские скрестились пути». Вокзал в Гётеборге! На нем скрещиваются все дороги, я имею в виду железнодорожные пути, рельсы.

Но когда тебе нужно быть на вокзале с астролябией? Хотя нет, знаю. «Когда красная с желтой сойдется звезда».

Мама говорит, что Марс и Венера подойдут друг к другу вплотную в самую короткую ночь года и произойдет встреча планет – как будто планеты встречаются на небе.

И в полночь дня солнцестояния, если ты будешь на вокзале в Гётеборге, произойдет следующее: «Стрелка небесных часов привести сможет тебя непременно к тому, что не открылось досель никому». Это, должно быть, стрелка астролябии, она похожа на стрелу. Ты ведь заметил, что стрелка астролябии выглядит как твое родимое пятно? Это наверняка что-нибудь да значит.

– Ну и что? – проворчал Орест. – Думаешь, Сильвия считала, что я могу использовать астролябию, в отличие от Нильса Эрикссона?

– Мне кажется, Нильс Эрикссон мог эксплуатировать ее опасным образом. Он собирался прибегнуть к этим силам толком не подумав… Сильвия говорила, что в те времена люди желали только покорять… В общем, не знаю, но в то время верили, что все проблемы можно разрешить за счет паровых машин и новых дорог…

Орест посмотрел на меня мрачным взглядом. Он-то считал так же.

– …и это правда хорошо, когда есть скорая помощь, и пенициллин, и то, что ты говоришь… – спасла я положение. – Но, может быть, это еще не всё! Наверное, можно зайти слишком далеко… Эти земные и небесные силы – наверное, их надо использовать… с осторожностью…

Орест сидел молча. А я не могла толком объяснить свои мысли. Просто есть разница между людьми из прошлого, которые хотели построить железные дороги, чтобы легко везде добираться, и живущими сегодня, у которых над ухом круглосуточно грохочет трасса. Поступили бы люди так же тогда, в девятнадцатом веке, если бы знали, что из этого выйдет?

– Мне кажется, если ты возьмешь астролябию в руки на том самом месте в указанное время, то точно произойдет нечто особенное. Мы должны проверить, так это или нет! Поедем на вокзал Гётеборга с астролябией в полночь дня солнцестояния и посмотрим, что будет.

Орест по-прежнему молчал. Ему всё это явно не нравилось.

Он не хотел быть избранным ребенком-лозоходцем. Не желал власти над перекрестьями силовых линий, узорами земных лучей, и звездных полей, и чего-то там еще. Он сидел рядом со мной, весь сгорбившись, и его мысли были далеко.

– А иначе я поеду без тебя! – вырвалось у меня. – Возьму астролябию и поеду туда сама. Может быть, она и без тебя прекрасно работает! Наверняка! Ведь ты же не избранный ребенок, так ведь?

Я ткнула его локтем в бок, чтобы немного взбодрить. Он едва заметно улыбнулся.

– Нет, конечно.

– Это случайное совпадение, что получилось ГТБРГВКЗ, если вставить в шифр твое имя, – продолжала я, – и в полночь дня солнцестояния там ничего особенного не случится. Стало быть, ты можешь спокойно поехать со мной. Я не против, если ты составишь мне компанию.

– Стало быть, вот где ты собираешься праздновать день солнцестояния? – усмехнулся Орест. – Только потому, что у тебя возникла масса сумасшедших идей?

– Да, вот именно, – ответила я. – Всё это полное безумие.

Орест улыбнулся. Сначала с сомнением, но потом от души.

На том и порешили.

Мы проверили и убедились, что встреча Марса и Венеры действительно состоится в полночь дня солнцестояния, как и говорила моя мама. Так что всё сошлось! И в этот момент я, астролябия и Орест будем находиться на Центральном вокзале Гётеборга!

В тот же день папа получил еще одно сообщение от мамы.

Кому: fredrik.b@home.net

От: susanne.berggren@yahoo.com

Тема: Re: Фудзияма

Привет, Фредрик!

У меня всё отлично, проект идет хорошо. И еще мне предложили работу мечты.

Акио Мураками хочет, чтобы я осталась в Японии надолго для развития и совершенствования разработанной мной системы. Это потрясающее предложение, я так горжусь им. А как было бы здорово постоянно находиться в такой творческой среде! Но, как бы прекрасно я ни чувствовала себя в Японии, вы ждете меня дома в Леруме… Ведь вы с Малин вряд ли захотите переехать сюда?

Так что ничего не выйдет. Но я еще какое-то время порадуюсь тому, что мне предложили такое.

Обнимаю крепко!

Сюзи

«Некоторые исчезают», – писал Оракул в своем письме.

Конечно, люди могут пропадать по-разному. Но ведь мама не осталась бы в Японии без меня и папы, на какую бы отличную работу ее ни позвали?

Хотя в данный конкретный момент было очень здорово, что мама далеко от Лерума. Будь она дома, мне никогда не удалось бы вырваться на Центральный вокзал Гётеборга в полночь дня солнцестояния. С папой всё по-другому. У него свои планы на празднование середины лета.

– Мона устраивает ночные бдения в ночь середины лета. На берегу в местечке Флуда, рядом с замком Нэс. Я собирался туда пойти. Если хочешь, сходим сначала вместе на обычное празднование. Поводим хоровод вокруг столба и всё такое?

Каждый год в Нэсе проходит гигантское празднование Дня середины лета, с музыкой, народными костюмами и танцами вокруг украшенного зеленью столба.

– Что скажешь, Малин? – продолжал папа.

– Не-а… я хотела бы остаться дома. По телеку будут показывать… марафонский забег. Мы с Орестом хотели посмотреть его у нас.

В общем, мой папа… Как ему могло прийти в голову, что меня хоть на минуту интересует марафонский забег? Он и правда совсем меня не знает! Но он лишь ответил:

– Ну ладно, хорошо, тогда смотрите марафон.

Я почувствовала, как в животе у меня защекотало от нетерпения.

Полночь самой короткой ночи… До дня солнцестояния оставалось всего восемь дней. Но сначала – до драматичной встречи Марса и Венеры – нам предстояло пережить окончание учебного года.

41

Наконец наступило время окончания учебного года, первый день летних каникул и последний в школе Альмекэрр. Я надела платье и леггинсы, но, конечно же, мне пришлось накинуть сверху куртку, потому что празднование, как всегда, проходило на улице, и все, как всегда, мерзли. Как же иначе – ведь лето!

Странно было, что со мной нет мамы, которая обычно рядом. На этот раз вместо нее – папа. Не уверена, что он до этого хоть раз приходил в школу. Последние годы он, кажется, в основном провел в больнице. А до того? Всё время работал? Во всяком случае, сейчас он увлекся на полную катушку. Стоял в толпе родителей впереди всех, так что его не составляло труда разглядеть откуда угодно, и подпевал каждой песне! Кроме песни о школе, конечно, потому что ее пел только наш класс. А это, между прочим, было лучшее выступление!

Потом мы попрощались с учителями. Санна и еще некоторые девчонки плакали, а я нет. Не потому, что не люблю учителей, – очень даже люблю! Но мое сердце отстукивало: «Вперед, вперед». Здесь для меня всё закончилось.

После завершения учебного года мы с мамой обычно идем домой пить чай с булочками. Но у папы на сегодня были другие планы: настоящий ужин в ресторане в Алуддене. И главное блюдо – филе трески. Строго говоря, я не люблю треску, но приготовлено было вкусно. Потом мы долго шли пешком вдоль озера. Ветер был легким, а небо надо мной – светлым.

Начались летние каникулы.

Новыми сандалиями я натерла себе ногу. Придя домой, я тут же натянула на себя вместо платья любимый джемпер и джинсы.

На моем письменном столе лежал планшет из школы. Поскольку мы переходили в другую школу, его можно было выкупить. И папа это сделал. Мой чудесный папа!

Я тронула экран – просто чтобы проверить, подключен ли планшет. Оказалось, что да.

На иконке в виде конверта в углу экрана мигала единичка. Кто-то прислал мне письмо.

Я открыла его.

Кому: MaBe@skola.lerum.se

От кого: nn@nobi.net

Тема: Без темы

Малин, я по-прежнему жду писем, по-прежнему жду того, что мне необходимо. Я тебя знаю, не забудь об этом! Я чувствую тебя лучше, чем кто бы то ни было другой. Помнишь, как ты делилась со мной всем?

Вспомни вот это:

«4 сентября. Папа по-прежнему в больнице. Я начинаю желать, чтобы он никогда больше не возвращался, чтобы мы с мамой остались вдвоем. Так было бы спокойнее».

Малин, желать своему папе смерти – плохой поступок. Не такие желания обычно появляются у любящей дочери. Может быть, мне стоит рассказать ему об этом? Если я не получу того, что мне нужно, то, возможно, так и придется поступить. Если ты будешь мешать моей встрече с маленьким лозоходцем, то я, возможно, так и сделаю.

Отдай мне всё. Письма и инструмент. Спрячь их на школьном дворе, под камнями на полянке, и положи сверху что-нибудь красное, чтобы пометить место.

Никому об этом не рассказывай.

Никому не пиши.

Я слежу за тобой. Днем и ночью.

Твой друг Оракул Сивилла

Это неправда! Неправда! Неправда! Я не желала, чтобы папа умер. Просто хотела, чтобы всё это закончилось.

Так тяжело было то надеяться, то бояться – и так без конца. Я не хотела, чтобы папа приходил из больницы на время, потому что начинался полный кошмар: папа чувствовал себя уставшим, всё время сердился, мама боялась и плакала… Дня через два ему всё равно приходилось возвращаться на скорой в больницу. Я не хотела видеть, как мама рассыпается у меня на глазах. Под конец у нее уже и на меня почти не осталось сил. Мне не хотелось ни слова больше слышать о больнице! Хотелось оттуда сбежать со всех ног!

Мне было стыдно за свои мысли. Но я не желала, чтобы папа умер! Такого я никогда в жизни не хотела!

Хотя, вероятно, именно так всё и выглядело – в моем письме Оракулу, которое я написала очень давно, полвечности назад…

– Я сейчас вернусь! – крикнула я папе и выбежала в дверь.

Вечер был такой же светлый, и птицы щебетали так же весело, как совсем недавно, когда мы с папой вернулись после окончания учебного года и долгой прогулки вдоль озера. Но сейчас всё легкое и светлое внутри меня словно испарилось. В груди кололо, словно в меня всадили что-то острое.

Я даже не подумала о том, что будет, если меня заметит Орест, – я вбежала по дорожке к дому Ореста и вошла через боковую дверь в гараж. В гараже у Моны, само собой, никакой машины не было – только нераспакованные коробки, старая мебель, засушенные растения и книги, много книг… И велосипед Ореста.

Футляр с астролябией мы спрятали за одной из коробок. Пытаясь открыть замок, я порезала себе палец; царапина ныла и кровоточила, когда я взяла астролябию. Старую карту я тоже достала из трубочки. Взяла все письма. Логарифмической линейки там не было – ее Орест всё время носил с собой. Но остальное я взяла. Всё то, что мы обнаружили, пытаясь разгадать загадку Акселя. Теперь я решила сделать так, как требует Оракул – или Эйгир. Лучше отдать ему то, что он хочет, чтобы он оставил меня в покое.

«Оресту всё равно плевать», – подумала я и кинулась, держа всё это в руках, через участок к лесной тропинке. Большой голубь взлетел с места, когда я пронеслась мимо, но не сделал никакой попытки мне помочь, как глухарь на Центральном вокзале или дятел в лесу. Это был всего лишь перепуганный лесной голубь.

Я бежала по тропинке, думая о каменистых скалах за школой. Там на деревьях есть оранжевые пометки, показывающие ученикам, где заканчивается школьный двор, – заходить за помеченные деревья категорически запрещено. Потому что в том месте кое-где очень крутые уступы. Именно туда я сейчас и направлялась. Вверх по откосу, мимо помеченных деревьев. Наконец я обнаружила между камней небольшую полость.

Там я всё и спрятала.

«Эйгир сейчас где-то поблизости? – подумала я. – Где-то здесь следит за мной?»

Потом я быстрым шагом вернулась, не оборачиваясь, через школьный двор. Подумать только: всего несколько часов назад я стояла здесь, на асфальте, и пела песни!

Я кинулась бежать со всех ног. Влетела в лес, понеслась по тропинке. То и дело спотыкалась, чувствуя, как у меня щиплет везде: в ранке на пальце, в легких, в глазах…

Папа вышел в прихожую, когда я вернулась в дом. Я с грохотом захлопнула за собой дверь и заперла ее на замок. Папа чуть не уронил тарелку с попкорном, которую держал в руках.

– Девочка моя, что случилось? – спросил он.

Я начала реветь еще до того, как сняла кроссовки.

42

В тот вечер я заснула, положив голову папе на колени. Он долго говорил со мной о том, как тяжело бывает что-то оставлять позади. Как сложно расти, но потом, со временем, всё налаживается. Обо всём новом, что ждет меня впереди.

Он думал, я плачу из-за того, что закончилась школа.

Папа и не подозревал, что я – худший человек на Земле.

В какой-то момент я сказала папе, что не хочу, чтобы он умирал. А он ответил, что прямо сегодня умирать не собирается. Но я точно не помню.

Когда Орест заглянул к нам на следующий день после окончания учебного года, я попросила папу сказать, что я больна. Папа вопросительно посмотрел на меня.

– Голова болит, – сказала я.

– Понятно, – ответил папа, и я увидела, что он действительно понял.

На следующий день Оресту снова пришлось уйти ни с чем. Папа сказал, что вид у него был слегка расстроенный. Стало быть, Орест не знает, что я сделала. Пока не знает.

Но на третий день он принялся стучать в нашу дверь как сумасшедший. Папы не было дома. Более всего мне хотелось спрятаться под кроватью и сделать вид, что меня тоже нет дома. Но я всё же открыла.

Орест обнаружил пропажу.

– Астролябия! – закричал он, едва дверь приоткрылась на пару сантиметров. – Она пропала!

Я ничего не ответила.

И опять ничего.

И снова ничего.

Словно у меня напрочь пропал голос.

Но в конце концов я выдавила из себя:

– Знаю.

Я повернулась и пошла в кухню – Орест последовал за мной.

Я села за кухонный стол – Орест устроился напротив.

Глубоко вздохнув, я начала рассказывать.

– Что, ты сказала, ты сделала? – переспросил Орест после того, как я выложила ему, как оставила всё среди камней на склоне за школой.

– Отдала астролябию и всё остальное Оракулу. Эйгиру.

– Что?

– Я всё ему отдала.

– Всё?

– Всё.

Я рассказал о письме, которое получила, о тех ужасных словах, которые написала, когда папа болел, и о том, почему я была вынуждена сделать, как сказал Оракул.

– Ты всё ему отдала, потому что получила письмо?

И снова я повторила, что написала такие вещи, которые невозможно простить, и что…

– Да ты что, правда не замечаешь, как твой папа смотрит на тебя? Он простил бы тебе всё на свете, неужели ты не понимаешь? – Орест буквально всхлипывал. – Какое значение имеют письма Эйгира? У тебя всё хорошо, а ты сама всё портишь!

Я знала, что Орест прав. На самом деле я поняла это еще в день окончания учебного года, когда заснула, положив голову папе на колени. Что он простит мне всё на свете.

– Но почему ты так злишься? – выдавила я из себя.

– Почему?!

Он и вправду был очень зол.

– Ты ведь во всё это не веришь. Для тебя не существует никакого земного излучения и никаких звездных полей. Ты не считаешь, что астролябия обладает какими-то особыми свойствами. По-твоему, бессмысленно ехать на Центральный вокзал Гётеборга в самую короткую ночь. Ты уверен, что всё это выдумки. Тогда пусть Эйгир получит то, чего он так хочет. Чем ты недоволен?

– Разве я не говорил, что астролябии очень ценные?

«Кому есть до этого дело?» – подумала я.

– Ужасно ценные.

– Ну и что?

– Очень, просто невероятно суперценные. И знаешь, что это означает для меня?

– Э… нет.

Меня всё это начало тревожить.

– Продав астролябию, я мог бы съехать из дома в тот день, когда мне исполнится восемнадцать. Я мог бы купить себе квартиру. Да нет, пять квартир! А потом я бы делал что захочу, читал что хочу, купил самый мощный компьютер на свете и сто штук этих трижды проклятых калькуляторов. А ты просто взяла и отдала всё – Эйгиру!

Об этом я как-то не подумала.

– И теперь, – продолжал Орест, – я должен получить ее обратно. Мне придется разыскать этого психа, которого я надеялся никогда больше не увидеть. Только потому, что ты сотворила такую глупость! Я должен забрать назад астролябию, потому что не собираюсь отдавать ее Эйгиру! Она нужна мне! Я должен забрать ее. Сам!

Он буквально кипел от злости.

«Ну и давай, вали», – подумала я. Ехать с ним я всё равно не собиралась.

Наша ссора состоялась двадцатого июня, всего за четыре дня до солнцестояния.

43

День солнцестояния я с удовольствием проспала бы совсем, но сделать это оказалось невозможно, потому что с пяти утра в окна спальни ярко светило солнце.

После всех холодных и дождливых дней солнцестояния прошлых лет именно этот праздник, как назло, выдался самым теплым, солнечным и прекрасным. Говорят, хорошая погода на день солнцестояния бывает раз в десять лет. Может быть, это первый погожий день летнего солнцестояния в моей жизни? Всё как всегда.

Папа тоже сиял как солнце.

Он бродил по дому, напевая себе под нос. Поливал цветы, прибирался…

И вот – у меня был шок! – зашел ко мне в кухню и покрутился передо мной, одетый в какую-то ночную рубашку с солнцем на груди.

– Ну, что скажешь? – спросил он.

Боюсь, мои округлившиеся глаза говорили сами за себя. Невозможно было представить себе, что этот человек – мой папа! – раньше каждый день уходил на работу в сером пиджаке и начищенных ботинках.

– Как ты знаешь, я собираюсь сегодня вечером пойти с Моной и ее друзьями на ночные бдения, – сказал он. – Будем праздновать всю ночь возле Аспелонген – знаешь, это озеро возле Нэса. Приходится и одеваться соответственно.

Он улыбнулся чуть смущенно, провел рукой по волосам и похлопал по солнцу на груди.

Я много чего могла бы сказать по поводу его костюма, но вместо этого подошла и обняла его.

– Ух ты, – сказал он. – Неужели я настолько прекрасен в своем солнечном одеянии?

Это было не совсем так, но он был большим и теплым – и прежде всего моим папой, который вовсе не собирался умирать.

Чуть позднее кто-то постучал в дверь. Я спряталась в туалете, опасаясь, что это Орест снова пришел на меня орать. Но, когда папа открыл, я услышала, что это кто-то другой, и решилась выглянуть в прихожую.

Там стоял Анте. Что ему здесь понадобилось? Он стоял на нашем крыльце с мопсом по кличке Сильвия, которая смотрела на меня таким же суровым взглядом, как и раньше.

– Привет! – сказал Анте, увидев меня. Он хотел откинуть со лба челку, но, поскольку на нем была кепка, надетая козырьком назад, ничего не вышло. Тогда он стал вертеть в руках поводок.

– Привет, – сказала я.

– Я только хотел спросить… э-э-э… что ты сегодня делаешь?

– Ничего особенного, – ответила я.

– Я хотел сказать – вечером? – Анте потянул за поводок. – Мы пойдем в Нэс жарить сосиски на костре. То есть… сначала я должен побыть с родственниками, но потом мы встретимся у озера, вся наша компания из класса. Хочешь с нами?

Как мило, что он спросил меня! Исключительно приятное приглашение. Настал самый прекрасный день солнцестояния в моей жизни, и кто-то только что позвал меня пожарить сосиски. Но я точно не могла никуда пойти. Невыносимо было бы сидеть среди других людей и делать вид, что тебе весело, когда все мысли только о мерзком Оракуле, о том, как рассердился на меня Орест и почему я всегда всё порчу. Вечно я всё делаю не так, и люди, которые мне дороги, начинают волноваться, злиться или расстраиваться. Почему я не умею сохранять друзей? Я чувствовала себя ужасно.

– Не-а, – сказала я. – У меня высокая температура, я совсем не могу никуда пойти.

– А, ну ладно, – сказал Анте.

Я попыталась выглядеть бледной и ослабленной. Похоже, мне это даже удалось, потому что я чувствовала себя очень несчастной.

Анте повернулся и ушел, волоча за собой собаку. Сильвия смотрела с недоумением.

Я осталась стоять в прихожей.

Папа осторожно приблизился ко мне.

– Высокая температура? – переспросил он.

– Ох, – вздохнула я и ушла наверх к себе в комнату.

Вечером папа пытался уговорить меня пойти с ним. Но поскольку он думал, что перемены моего настроения связаны с «делами сердечными», то не слишком волновался.

Я соврала, сказав, что Орест появится чуть позже. И тогда папа сдался.

За ним пришла Мона и еще несколько человек. По крайней мере, на этом празднике папа будет не единственным человеком в ночной рубашке! Хотя сам он называл свой наряд кафтаном!

Я смотрела на них из окна, когда они уходили. На Мону в чём-то светло-зеленом, на Электру рядом с ней. Электра была одета не в обычную одежду, в которой она ходит в детский сад, а во что-то белое и воздушное. Она выглядела как маленький эльф, когда гонялась за дроздами на нашей улице. Директриса школы тоже пришла, в голубой тунике и сандалиях. Увидев папу, она кивнула ему.

Когда вся компания скрылась из виду, на улице стало тихо и пустынно. Совершенно ничего не происходило. Сидя в своей комнате, я наблюдала за солнцем на ясном голубом небе и в конце концов задернула шторы.

Я немного посмотрела телевизор.

Попыталась читать.

Съела чипсы и выпила колу, которую папа купил нам с Орестом.

Мне хотелось проверить, не пришло ли новое сообщение от мамы, но я не решалась, до смерти боясь, что найду в почтовом ящике письмо от Оракула.

Я подумала о маме. Сейчас она сидит в самолете из Осаки и завтра вернется домой. И всё станет как обычно.

Всё чаще я невольно косилась на часы. Половина десятого. Интересно, Орест уже сел на поезд, идущий в Гётеборг? Сегодня, в праздничный вечер, поездов, вероятно, немного – может быть, он уже там? Может быть, уже ходит кругами, высматривая Эйгира с астролябией? Как, собственно говоря, он собирается ее отобрать?

КЛЮЧ: ОРЕСТ

КОД: СВЖБХРЪМ

ТЕКСТ: ГТБРГВКЗ

То, что привыкли мы видеть вокруг,

Новой картиной сменяется вдруг.

Ныне пришел Рудокоп, а за ним —

Скрежет и грохот, гуденье и дым.

Это повсюду, до края земли

Сети блестящих дорог пролегли.

Скоро ль, дитя, что с лозою грядешь,

Силы заветной источник найдешь?

Самой короткою ночью, когда

Красная с желтой сойдется звезда,

Там, где людские скрестились пути,

Стрелка небесных часов привести

Сможет тебя непременно к тому,

Что не открылось досель никому.

Звездные вмиг развернутся поля.

Мощные токи извергнет земля.

Птицы вослед за тобой полетят

И о победе твоей возвестят.

«Красная с желтой сойдется звезда» – это сегодня. «Там, где людские скрестились пути» – Гётеборгский вокзал. Дитя с лозой в руке – Орест.

Всё совпадает.

Но тут в голове у меня возникла одна мысль.

А если использовать какой-нибудь другой ключ? Например… Малин! И при помощи него попытаться прочесть надпись на дереве?

Получилось: ХИСХЦХХФ

Бессмысленный ответ, ясное дело, поскольку не я же избрана для особой миссии. Я даже не расстроилась. Даже не знаю, зачем попробовала это сделать.

И тогда я вписала имя Электра.

Получилось: Линиикид.

Слово «линии»? И еще «К и Д»?

Тут я сообразила, что у меня осталась карта Ореста, на которую он перенес всё со старой карты Акселя. Там были линии, помеченные буквами К и Д. И они пересекались неподалеку от Нэса, у озера. «Там, где людские скрестились пути» в песне Сильвии – может быть, это место рядом с Нэсом? И как раз туда направляются сейчас Электра, и Мона, и папа, и все остальные участники ночного бдения. Я вспомнила, как она только что прыгала среди дроздов перед нашим домом в своем облачно-белом платье. «Птицы вослед за тобой полетят». Птицы! Электра всегда бегает за птицами! За сороками, дроздами, голубями… Она всегда с птицами! «Маленького лозоходца», – написал мне Оракул. Маленького…

И тут мне всё стало ясно. Орест поехал не на то место. Не он избранный ребенок и никогда им не был. И Эйгир об этом знает! Я должна что-то сделать – всё что угодно, пока Эйгир не… Сердце забилось так, словно хотело вырваться из груди!

44

Электричка до Гётеборга, уходившая в 22:10, оказалась почти пустой. Ничего удивительного. Какой сумасшедший попрется в город в ночь празднования солнцестояния?

Я села в дальнем конце вагона, пытаясь рассмотреть в окно, насколько близко сошлись на небе Марс и Венера. Но было еще слишком светло, звезды на небе были не видны. Электричка, во всяком случае, прибудет на место в половине одиннадцатого – за полтора часа до полуночи.

Поезд с гудением несся сквозь лес, мимо озер и полей, высотных зданий в Партилле в сторону города. С каждым километром небо становилось всё темнее. Синева исчезла. Когда я вышла из вагона, в воздухе пахло грозой – казалось, мир давит на меня со всех сторон.

Ореста нигде не было видно.

Я находилась там совершенно одна.

* * *

Перроны выглядели пустыми. Беспокойный ветер гонял бумажки и прочий мусор.

Ореста я нигде не увидела. Его не было возле киоска. Нигде. Время шло. Я кинулась в здание вокзала – в огромный зал ожидания со сводчатой крышей. Мои шаги по каменному полу отдавались гулким эхом. Где Орест? Я побежала в одну сторону, потом в другую. Время шло.

Посредине зала каменный пол уложен в форме розы ветров. Я заметила, что стою как раз посредине. В центре компаса. Еще немного – и будет поздно. Я должна найти Ореста. Пора действовать решительно.

– Оре-е-ест! – крикнула я. – Орест Нильссон! Орест Нильссон! Оре-е-е-ест!

– Какого лешего ты тут делаешь? – прошипел Орест, появляясь из ниоткуда. Он был так зол, что буквально кипел. – Я нашел такое прекрасное укрытие! Теперь Эйгир догадается, что мы здесь!

– Орест, – прокашляла я. Мне пришлось несколько раз вдохнуть, чтобы перевести дух. – Эйгир сюда не придет. И не ты… избранный… не ты… Электра!

Что может быть ужаснее ситуации, когда надо срочно переместиться в пространстве, чтобы спасти того, кто тебе дорог, – но у тебя нет другого выбора, кроме как усесться в полупустую электричку, отходящую через пятнадцать минут?

Будь мы взрослыми – вернее, будь у нас деньги, – мы могли бы кинуться к такси у Центрального вокзала и крикнуть: «Поезжайте как можно быстрее, на карту поставлена жизнь!»

Или мы могли бы догнать поезд, который уже начал двигаться, и запрыгнуть в него на ходу. Всяко лучше.

Но просто сидеть и ждать в поезде, неподвижно стоящем у перрона, было невыносимо.

Единственное, что я могла сделать, – попытаться дозвониться папе и попросить его присмотреть за Электрой, чтобы Эйгир ее не украл. Но папа не отвечал. Я звонила снова и снова, каждую минуту. Он не брал трубку.

У Ореста даже не было мобильного телефона. Он вертел в руках свою логарифмическую линейку и возил левой ногой по полу, пока я прислушивалась к звонкам в трубке, на которые никто не реагировал.

Наконец минутная стрелка сдвинулась еще на шаг вперед, и поезд невыносимо медленно тронулся с места. Никогда ранее электричка между Гётеборгом и Лерумом не двигалась с такой черепашьей скоростью. По крайней мере, со времен Нильса Эрикссона. Каждая остановка казалась немыслимо долгой, каждый разгон – ужасно медленным, каждое торможение – ненужным.

«Давай, вперед… дава-а-ай!» – думала я. В вагонах есть экстренный тормоз, но нет экстренного газа. Ах, как бы он нам с Орестом сейчас пригодился!

Когда поезд миновал станцию Аспедален, часы показывали 23:27. Тридцать три минуты до полуночи. Мы должны успеть!

23:29 Станция Лерум

23:32 Станция Стенкуллен

23:34 Полный стоп!

В громкоговорителе затрещало.

– Дорогие пассажиры, всех с днем солнцестояния! К сожалению, в данный момент движение поездов полностью остановлено по причине обрыва провода в районе Флуды. Пока мы не располагаем сведениями о том, когда движение будет восстановлено. Мы сообщим вам, как только получим информацию.

Мы кинулись к дверям. Я раз сто нажала на кнопку открытия дверей, но ничего не произошло.

И тогда Орест потянулся к красной ручке над дверями. Той самой, которую абсолютно НЕЛЬЗЯ трогать, пока не начался пожар. Орест изо всех сил дернул за ручку.

Двери зашипели и медленно разъехались в стороны. Орест протиснулся между ними, едва там возникла щель. Я услышала глухой звук, когда он приземлился на насыпь.

Я кинулась вслед за Орестом. Когда я уже собралась прыгнуть, то услышала за спиной, как в вагон вбежал кондуктор и закричал:

– Прекратите немедленно! Это опасно для жизни! Стой!

Я прыгнула.

45

Мы кинулись бежать. Орест несся как никогда раньше. Я всё больше отставала от него, хотя бежала изо всех сил. В груди ломило, из горла вырывался хрип. На такой скорости я точно долго не продержусь, мне надо сбавить обороты. Орест кинул взгляд через плечо. Я подняла руку, желая крикнуть ему: «Беги, Орест! Скорее к Электре!» Но мне не удалось выдавить из себя ни слова. Однако он всё понял, наподдал и исчез далеко впереди за изгибом железной дороги.

Замедлив скорость, я как могла быстро пошла вдоль рельсов. Рядом, а не посредине, – очень боялась, что сорванный провод скоро починят и меня переедет электричка.

Добравшись наконец до станции Флуда, я поднялась на перрон. Но в какую сторону мне двигаться теперь? Карту я отдала Оресту, что, конечно, хорошо, потому что теперь он не заблудится. А вот куда идти мне?

– Сильвия! – позвал кто-то невдалеке. – Си-и-ильви-и-ия!

Толстый мопс выбежал на перрон и двинулся мне навстречу, волоча за собой поводок. Я наклонилась к собачке и схватила поводок. Собака облизала мои руки, радостно виляя хвостом и задом.

Потом я услышала на гравийной дорожке быстрые шаги. Когда я подняла голову, передо мной в своей кепке задом наперед стоял Анте.

– Это самое… – сказал он. – Праздник уже давно закончился.

Я поспешно объяснила Анте, что мне нужно в Нэс, чтобы найти Ореста, его маму и младшую сестренку, да и моего папу бы неплохо. Анте не проявил энтузиазма. Но тогда я рассказала, что там может появиться сумасшедший отец Электры, и тут он сообразил, что надо спешить.

– Хорошо, – сказал он. – Идем!

Анте схватил собаку на руки, и мы побежали к парковке.

На ней стояла старушка с шалью на голове, в длинной юбке и переднике. Выглядела она как волшебница из сказки. Она протянула к нам руки и улыбнулась слегка беззубой улыбкой, произнеся:

– Она уже пописала?

Рядом со старушкой топталась женщина помоложе в туфлях на высоких каблуках, с накрашенными губами и в коротком платье. Она нетерпеливо потянула старушку за руку.

– Пойдем, бабушка! Садись в машину, поехали домой! Сильвии больше не надо сегодня гулять, точно тебе говорю.

Это были мама Анте и его прабабушка Герда.

Когда все наконец уселись в машину, Анте пояснил, что нас нужно подвезти в Нэс, прежде чем доставить домой прабабушку Герду (которая «уже прогуляла больше, чем позволяет ее здоровье», по словам мамы Анте). К счастью, ему удалось уговорить маму.

– А как ты теперь доберешься домой? – спросила она Анте после прибытия на место, когда мы с ним выскочили из машины в Нэсе.

– Не волнуйся! – ответил Анте и захлопнул за собой дверь машины.

Сильвия с изумлением смотрела на нас через заднее стекло машины, которая тронулась дальше.

В Нэсе на пустом лугу стоял одинокий разукрашенный зеленью столб. Все хороводы вокруг него давным-давно закончились. Вокруг бродили несколько человек в народных костюмах, как у прабабушки Анте. В тяжелых юбках и тканевых жилетах они выглядели весьма странно. Словно совершили путешествие во времени. Интересно, так происходит каждый год в день солнцестояния?

– Там обычно танцы под открытым небом до полуночи, – сказал Анте. – А потом факельное шествие. Этой традиции уже лет сто, наверное, очень красиво.

Он с тревогой покосился на меня.

– Понимаешь, это всё прабабушка, она всегда тащит нас сюда.

«Спокойно, Анте, – могла бы я ответить. – Я никому не расскажу, что каждый год ты кружишься на полянке в народном танце».

– А куда нам на самом деле нужно? – продолжил Анте.

Маленькая проблемка заключалась в том, что я этого точно не знала. Линии Д и К встречались где-то у озера, это я помнила. Кажется, на северной стороне.

Было около полуночи, однако стояла самая короткая ночь года. Небо переливалось красно-розовым, и солнце до конца не исчезло. Лес ощетинился макушками на фоне светлого неба. Неподвижный и тяжелый воздух словно бы застыл в ожидании.

– Кажется, сюда, – указала я на тропинку, которая, похоже, спускалась к озеру.

Мы побежали прочь от шеста, дальше от звуков скрипки, доносившихся от того места, где продолжались танцы. Я слышала лишь звук наших шагов по гравию и собственное сопение. Внезапно на тропинке прямо перед нами выросла фигура, одетая во что-то длинное с широкими рукавами.

Я резко остановилась. Но потом разглядела, кто это.

– Ученики! – выкрикнула она. – Так приятно видеть своих учеников! Но не поздно ли вы гуляете?

Директриса школы! Последние лучи солнца сверкнули в огромных стеклянных бусах у нее на шее.

– Вы должны нам помочь! – выпалила я. – Вы знаете, где папа? И остальные? Мона и Электра?

– А, так вы идете на праздничное бдение?

Я кивнула.

– Пойдемте со мной, – продолжала директриса. – Я покажу вам дорогу.

Она взмахнула руками, так что широкие рукава затрепетали в сумерках.

Директриса сошла с тропинки и повела нас в лес между дубами. Я хотела поторопить ее, но ноги так устали, что я едва плелась за ней, спотыкаясь о корни и камни. Куда она нас ведет?

Внезапно по лесу разнесся резкий крик. Что-то зашуршало в кустах совсем рядом. Сердце в груди подскочило, Анте вцепился мне в руку.

– Что это было? – прошептал он. Я услышала его быстрое дыхание.

– Птица, – ответила я. Я слышала свист крыльев, когда птица взлетела в воздух. Внезапно у меня возникло острое чувство, что тут что-то не так.

Папа сказал, что праздничное бдение будет у озера. У озера. Не в лесу.

Директриса остановилась и обернулась к нам.

Я инстинктивно отступила, потянув за собой Анте.

– Нет, – строго сказала директриса. – Вы должны идти за мной.

Она схватила меня за руку. Анте по-прежнему держал меня за другую. Его пальцы сжались крепче.

«Он тоже с ней заодно?» – успела я подумать, но тут Анте шепнул:

– Беги… Давай!

«Давай» он уже выкрикнул во весь голос, одновременно пнув директрису. Я вырвалась и кинулась прочь через поляну. Позади меня Анте боролся с директрисой. Анте силен, но ему всего двенадцать. Он дал мне несколько секунд форы, но не больше.

46

Ноги едва меня слушались, а в легких жгло. Чувствуя привкус крови во рту, я всё же не останавливаясь бежала обратно к тропинке и дальше к озеру. Между деревьями уже виднелась черная гладь воды. Я увидела отражение в ней огромных серых туч, приближавшихся с запада.

Тропинка вышла на открытое место, здесь проходили рельсы. И тут я увидела тех, кого искала!

СЦЕНА: самая короткая ночь лета. Грозные тучи, ползущие по небу над лесом и лугами Нэса. Пейзаж перечеркнут рельсами, которые проходят здесь с 1857 года – с тех пор как закончилось масштабное строительство железной дороги под руководством инженера Нильса Эрикссона.

С одной стороны от дороги озеро. С другой – лес.

Поперек рельсов лежит упавший столб со сломанными проводами.

Рядом с лежащим столбом – четыре огромных, в человеческий рост, рулона кабеля с надписью «Шведская оптоволоконная связь».

Падая, столб увлек за собой высоковольтные провода, и теперь они извивались на земле рядом с рулонами, как огромные черные змеи.

На одном из рулонов стоит человек в черном. Он прижимает к себе нечто белое и воздушное: Электру.

Две фигуры стоят перед ним, словно оцепенев, и смотрят на него. Одна светлая, с блестящими волосами, спадающими на плечи, словно фата: Мона. Вторая – темнее и выше ростом, с блестящим знаком в виде солнца на груди: папа.

За одно мгновение я охватила взглядом всю эту сцену, но потом время словно бы остановилось. Я не могла оторвать глаз от черной фигуры мужчины на рулоне кабеля.

Эйгир. Оракул. Это он стоял на рулоне, в этом я была совершенно уверена. Крепко прижимая к себе Электру, он поднял к небу какой-то блестящий круглый предмет.

Астролябию.

Полночь еще не наступила, оставалось несколько минут до двенадцати. Марс и Венера пока не встретились на небе. Но они подошли уже совсем близко друг к другу! Теперь я могла разглядеть их – две светлые точки на небе.

До того как планеты сойдутся, Эйгиру придется настроить астролябию. Затем, как я поняла, он заставит Электру – настоящего ребенка-лозоходца – держать инструмент, чтобы стрелка с крестом загадочным образом устремилась в правильном направлении. Тогда он узнает, где находится пересечение силовых линий, и сможет использовать его. Во всяком случае, если оставит у себя Электру.

Я должна была немедленно что-то предпринять, но что? Я быстро подкралась сзади к рулонам кабеля. Меня никто не заметил.

Ноги у меня дрожали, легкие по-прежнему горели. Однако мои ноги нашли опору, и я вскарабкалась на другой рулон прямо позади Эйгира. Он по-прежнему не заметил меня.

– Отпусти девочку! – крикнул папа. – Это опасно для жизни!

Сначала я даже не поняла, что он имеет в виду под «опасно для жизни». Папа ведь ничего не знает о земных токах и звездных полях. Но потом до меня дошло, что он говорит о проводах. Высоковольтный провод от железной дороги, сорванный упавшим столбом, лежал теперь вокруг рулонов кабеля. К таким проводам нельзя приближаться – можно получить удар током, и тогда наступит неминуемая смерть. Я похолодела, когда подумала, что проскользнула от него всего в нескольких шагах.

Но Эйгир не собирался отпускать Электру. Нет, она была нужна ему, ведь именно она – ребенок-лозоходец. Единственный человек, который может использовать астролябию так, чтобы обрести власть над перекрестьями силовых линий в запутанном узоре земных и небесных сил. «Стрелка небесных часов привести сможет тебя непременно к тому, что не открылось досель никому», – говорится в песне Сильвии.

Эйгир приготовился. Он разжал руки, державшие Электру, и направил звездные часы на небо, подкручивая колесики. Секунда проходила за секундой.

Я стояла как зачарованная. Что я должна сделать? Я не знала, как достать до Электры так, чтобы она не упала вниз на высоковольтный провод. Я помахала рукой, чтобы привлечь ее внимание, но она не сводила глаз с астролябии в руках Эйгира. Внезапно она опустила глаза вниз и покачнулась. Внизу что-то двигалось.

Черная тень вынырнула из кустов рядом с рулонами кабеля. Она подлетела к Эйгиру и взмахнула рукой. Какой-то длинный предмет полетел в Эйгира. Прорезав воздух по прямой, он с силой врезался в астролябию, так что раздался звон металла. Чудесный инструмент вылетел по дуге из рук Эйгира и полетел к небу.

Тень превратилась в Ореста. Он обернулся ко мне. Блеснув и перевернувшись в воздухе, астролябия начала падать. Как раз в то место, где стояла я на своем рулоне.

Мои руки сами протянулись вперед. Пальцы рефлекторно поймали в воздухе звездные часы, сжали теплый металл. Я крепко прижала инструмент к груди. Теперь все заметили меня. И Эйгир тоже.

В эту самую минуту небо грозно загрохотало и первая молния разрезала небо. Воздух затрещал. Что-то начало гореть рядом с гигантскими рулонами, на которых мы стояли.

Затрещали искры, они понеслись по кругу вдоль провода, завертелись вокруг рулонов, всё быстрее и быстрее. Языки пламени поднялись выше, искры утонули в них. Вскоре вокруг нас образовался голубоватый огонь. Мы оказались в кольце зеленовато-голубого пламени – Эйгир, Электра и я. За пределами круга я видела Ореста, Мону и папу. Их лица так странно освещались – как будто они стояли вокруг большого трескучего костра. Откуда-то появились Анте и директриса. Они уже не боролись, а молча застыли, глядя на огонь. Огонь, внутри которого находились мы.

Лицо Эйгира было обращено ко мне.

– Дай сюда астролябию, – сказал он.

– Нет! – крикнула я. – Я ее выкину!

Я подняла руку, чтобы показать, как легко могу швырнуть астролябию в огонь, пылающий вокруг нас, чтобы навсегда ее уничтожить. Но у меня ничего не вышло! Она как-то запуталась в цепочке с рыбками у меня на шее.

Я тянула, дергала цепочку, пытаясь ее освободить, но ничего не получалось.

– Отдай мне астролябию! – снова прошипел Эйгир.

– Нет! – крикнула я. – Лучше я прыгну вместе с ней!

Я стояла на краю рулона с астролябией, прочно запутавшейся в моей цепочке. Всего один шаг, всего один прыжок – и я вместе с астролябией окажусь в пылающем пламени.

Эйгир. Оракул. Мне показалось, что он улыбается. Его лицо было подсвечено снизу зеленовато- голубым огнем.

Он знал меня. Понимал, что я не прыгну. Не стану рисковать жизнью и не отправлюсь в электрическую топку ради астролябии или чего бы то ни было другого. Через несколько секунд я сниму цепочку и протяну ему астролябию. Эйгир чувствовал меня – и знал, что я трусиха. И я тоже это знала.

Но я совсем забыла, что есть еще один человек, который об этом не знает.

– Малин, не-е-е-ет!

Папа издал дикий вопль и кинулся под ноги Эйгиру. Перелетев через опасные искры, он каким-то образом сбил Эйгира с ног. В следующую секунду раздался мощный разряд, оба отлетели назад, и стало темно. Огненный круг погас. Две тени неподвижно лежали на земле.

У меня заложило уши.

В следующее мгновение Орест взлетел на рулон и схватил в охапку Электру.

Я спрыгнула со своего места и кинулась к папе. Эйгир неподвижно лежал рядом с ним.

Папа упал лицом вниз. Мона помогла мне повернуть его. Лицо у него было бледное и перепачканное сажей. Поначалу он совсем не шевелился. Но потом я почувствовала, как его рука чуть заметно дрогнула.

47

Встречу Венеры и Марса в самую короткую ночь года я так и не увидела. Я даже не заметила, что солнце исчезло за горизонтом и снова взошло. И факельное шествие, освещающее Нэс уже сто лет подряд, меня не волновало. Я видела только синие мигающие огни скорой. Я крепко держала папу за руку, пока машина приближалась.

Домой мы с папой вернулись на следующий день. Мне разрешили переночевать рядом с ним в палате, а потом врачи сказали, что с ним всё в порядке. Они объяснили, что папин кардиостимулятор отреагировал на электрический разряд и папа получил мощный импульс в сердце. Они сказали, что ощущение было – как от удара лошадиным копытом. Но теперь врачи всё проверили и убедились, что кардиостимулятор снова работает как положено. Я могла следить за биением папиного сердца на мониторе рядом с его кроватью. Тонкая зеленая линия, пульсируя, то поднималась вверх, то опускалась вниз, образуя пики и равнины. Пик для каждого удара сердца. Тук, тук, тук… Просыпаясь среди ночи, я каждый раз смотрела на монитор и зеленую линию.

Лерумская газета. ВОСКРЕСЕНЬЕ, 26 июня

ДИВЕРСИЯ ПРОТИВ ПРОКЛАДКИ ВОЛОКОННО-ОПТИЧЕСКОЙ ЛИНИИ

Скандальная диверсия произошла на берегу озера Севелонген в самую короткую ночь года. Полиция подозревает, что мужчина и женщина на много часов нарушили движение поездов и навредили прокладке сети, сорвав провода железной дороги как раз в том месте, где находится склад волоконно-оптических кабелей.

После предшествующих диверсий склад был перенесен в пустынное место неподалеку от Нэса, на берегу озера Севелонген.

Из-за неосторожного обращения с высоковольтными проводами подозреваемый получил мощный электрический разряд и впал в кому. Мужчина находится в больнице, однако врачи воздерживаются от каких-либо прогнозов по поводу того, когда он придет в сознание. Женщина подозревается в вандализме, а также в избиении несовершеннолетнего. В связи с этими обвинениями она была незамедлительно отстранена от своей должности в администрации школы Лерума.

Еще один человек, 46-летний мужчина, пытавшийся воспрепятствовать акту вандализма, получил травму, так как электрический разряд вызвал нарушение работы его кардиостимулятора. Однако в настоящий момент мужчина уже выписан из больницы.

На месте происшествия находились несколько свидетелей, однако мотивы диверсии пока не установлены.

Когда мы вернулись домой, в прихожей стояли два больших чемодана. Вернулись на место и туфли со стоптанными каблуками, и бежевое пальто, небрежно переброшенное через перила лестницы.

– А вот и вы! – крикнула нам мама из кухни. – Что же вы меня не встретили?

Мама! Мама, мама, мама!

Я обняла маму так крепко, что половина кофе из ее чашки выплеснулась через край.

Думаю, мама никогда до конца не поймет, что произошло, пока она была в Японии. Я рассказала ей массу всего, но мои истории обычно следуют не по порядку, и человек, который сам этого не пережил, подозреваю, просто не может сложить их воедино. Может быть, когда-нибудь она прочтет всё это и поймет?

Папа долго описывал ей то, что растет у Моны в саду. Ее овощи, судя по всему, полны витаминов и минералов и прочих полезных вещей. «Это просто суперовощи!» – сказал папа. И показал маме результаты из биологической лаборатории, куда он отправил образцы на анализ.

– Выдающиеся экземпляры, так они сказали, – хвастался папа. – Их можно использовать как биологически активные добавки, почти как лекарства. Я абсолютно уверен, что именно они поставили меня на ноги!

Папа твердо решил не возвращаться на свою прежнюю работу. Вместо этого он собирается открыть вместе с Моной ферму по выращиванию экологической продукции. Поначалу мама громко покашливала и поднимала глаза к небу, но, когда папа обнял ее, такой здоровый и счастливый, она сдалась. И сказала, что хочет еще раз посмотреть на лабораторные результаты анализов этих суперовощей.

Летние каникулы продолжаются, и случилось Неизбежное. Пока я тут сидела, записывая всё, что произошло весной и летом, мама и Орест познакомились. Заметно, что им нравится находиться в обществе друг друга – они часами сидят вместе в компьютерной комнате, их клавиатуры трещат в такт.

Мона не возражает, что Орест пользуется нашими компьютерами, при соблюдении следующих условий:

1) он не приносит домой ничего электронного;

2) всегда носит в кармане кусок оргонита;

3) проходит по лабиринту, который она начертила в саду, чтобы очиститься, каждый раз после работы на компьютере (хотя именно этот пункт Орест обычно пропускает).

Электра ведет себя как обычно. Она не подозревает, что она – избранное дитя, ребенок-лозоходец, единственный человек, способный управлять астролябией и найти пересечения силовых линий между земными и небесными силами. По-прежнему шалит и бегает за всеми птицами, которых видит. Даже не знаю, заметно ли будет в будущем, что она какое-то необычное дитя, как сказано в песне Сильвии.

– Чушь собачья, – говорит Орест. Но я всё равно ломаю голову.

Ясное дело, Орест бросил в Эйгира логарифмической линейкой, так что тот уронил астролябию. От этого логарифмическая линейка треснула, поэтому теперь Орест ею не пользуется. Кстати, Орест прибрал к рукам астролябию уже тогда, в самую короткую ночь. Теперь он ее куда-то запрятал и не говорит куда. Да я, собственно, и не спрашиваю.

При помощи маминых компьютеров Орест сделал массу расчетов по поводу ионизации воздуха в грозу в связи с тем сорванным проводом. Он говорит, что световой круг представлял собой плазму. Физический феномен, который может возникать, когда воздух подвергается воздействию мощного электрического разряда при особых условиях. Должно быть, пылающая плазма образовалась вокруг упавшего провода, потому что началась гроза. Как говорит Орест, невероятно, но не невозможно.

Должно быть, директриса следила за нами в течение долгого времени – к такому выводу пришли мы оба. Вероятно, она преследовала нас с того времени, как мы пошли по следам Акселя, – начиная с момента, когда увидела нас на станции Лерума. И всё время сообщала обо всём Эйгиру! Мы думаем, что она познакомилась с Эйгиром – или с Оракулом, как он себя называл – в интернете и поверила каждому его слову. Мне стало ее жаль. Наверняка она мечтала чувствовать себя избранной, получить важное задание – в точности как я.

В полиции она много чего рассказала про Эйгира. Но, поскольку Эйгир всё еще в коме, полиция не может его допросить. Кома – это когда человек как будто очень крепко спит. Врачи сказали, что такая кома, как у Эйгира, может продолжаться несколько лет.

Однако не директриса дала мне первое письмо в ту холодную зимнюю ночь – в этом я совершенно уверена. Может быть, это был кто-то другой из последователей Эйгира? Обрядился в пальто и шляпу Акселя и дал мне письмо. Так думает Орест.

Кроме того, он считает, что всё это выдумка – якобы Эйгир всё придумал, чтобы добраться до Ореста и Электры. А письма и всё, что с нами произошло, – фейк.

– Да брось, – обычно отвечаю на это я. Достаточно вспомнить письма стотридцатилетней давности и прочие предметы, которые мы нашли замурованными в здании станции и под мостом, а также в ящичке под Дубом ленсмана. Или дерево в лесу, на котором кто-то вырезал буквы. (Примечание! Заметно было, что буквы вырезаны не вчера, а очень-очень давно.) Разве мог Эйгир всё это устроить?

Думаю, он каким-то образом узнал о существовании писем Акселя. И, вероятно, именно директриса украла ту копию письма, которую я хранила за стиральной машиной. Эйгир пытался раскрыть тайну, о которой говорилось в письмах, понять связь между земным излучением и звездными полями и подчинить их своей воле. Но для того, чтобы это осуществить, ему требовалась помощь Электры.

– Может быть, – отвечает обычно Орест. – Но если всё это придумал не Эйгир, то какой-то другой псих. Вероятно, Аксель? Он же верил в земное излучение! – фыркает Орест. – Подумать только! Неважно, когда всё это было придумано – сейчас или сто пятьдесят лет назад, – это в любом случае неправда. Нет никаких линий земного излучения и никаких небесных сил, управляющих нами!

Однако есть несколько моментов, которые Орест не может объяснить.

1. Как получилось, что я выбрала виолончель с царапиной в форме буквы S среди всех других? Тот самый инструмент, когда-то принадлежавший Сильвии. Почему именно эта виолончель привлекла меня после того, как я попробовала играть на многих других?

2. И почему Орест переехал в дом напротив моего, а не куда-нибудь в другое место, – через много месяцев после того, как мне купили виолончель?

3. Последнее и самое необъяснимое: как так вышло, что мы нашли закопанную в земле старинную астролябию со стрелкой, которая выглядит в точности так же, как родимое пятно у Ореста на руке?

Как ты всё это объяснишь, Орест?

Тут он обычно просто пожимает плечами, улыбается и смотрит на меня своими темными глазами. Хотя он и не может этого объяснить, для него это ничего не меняет.

А я – я сижу за своим дубовым письменным столом и пишу, пытаясь вспомнить всё, что нам с Орестом пришлось пережить за последние месяцы, до мельчайших деталей. Доски стола широкие и чуть перекошены. Странно даже подумать: когда они были маленькими желудями, Аксель еще не родился, и Сильвия тоже, и даже Нильс Эрикссон – никто из нас. Годовые кольца образуют на досках темные узоры.

СВЖБХРЪМ и Орест – получается ГТБРГВКЗ.

СВЖБХРЪМ и Электра – получается ЛИНИИДИК.

СВЖБХРЪМ и Малин – получается ХИСХЦХХФ.

Это ничего не значит.

Но Аксель писал: «Пусть последние будут первыми». Если поставить последнюю букву в начале, то получается ФХИСХЦХХ.

«Все неизвестные прочь», – писал Аксель в своем письме.

Если убрать все Х, то в конце концов получается ФИСЦ. Как если посмотреть на большие буквы в надписи на фоторамке с рыбами: Fun In Sunny California. ФИСЦ как сокращение от ФИДЕС СЦЕНТИЯ. Вера и наука.

Вот и попробуй объяснить это, Орест!

1

Дубравница – многолетнее травянистое растение с мелкими белыми цветами. Цветет ранней весной. В России ее иногда ошибочно принимают за подснежник. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, – примеч. ред.)

2

Вальборг – старинный праздник в честь прихода весны, который в Швеции отмечают 30 апреля. (Примеч. пер.)

3

Отдых в солнечной Калифорнии (англ.).

4

Лассе и Майя – герои книжной серии «Детективное агентство „Лассе – Майя“» Мартина Видмарка. (Примеч. пер.)

5

Блез де Виженер (1523–1596) – французский дипломат, криптограф и алхимик. В «Трактате о шифрах» описал методику шифрования текста, которую в XIX веке назвали его именем. Чарльз Беббидж (1791–1871) – английский математик, изобрел аналитическую вычислительную машину – прообраз компьютера. Фридрих Вильгельм Касиски (1805–1881) – немецкий военный и шифровальщик, создал метод криптоанализа – взлома зашифрованного текста.

6

Так в Швеции называют пеларгонию ароматную. (Примеч. пер.)

7

В Швеции девятилетняя общеобразовательная школа разделена на ступени по три класса. Нередко они располагаются в разных зданиях и даже местах.

8

Густав Васа (1496–1560) – король Швеции.

9

Ленсман – представитель полицейской и налоговой служб в пригородах и сельских местностях Швеции и Финляндии.

10

Кристофер Польхем (1661–1751) – знаменитый шведский ученый и изобретатель. (Примеч. пер.)

11

Тут Орест ошибается: шведский учёный и изобретатель Кристофер Польхем жил на столетие позже.

12

Арифмометр Однера – распространенная разновидность арифмометров, разработанная российским механиком шведского происхождения В. Т. Однером.

Content

Мария Энгстранд
Код Ореста

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

1