Валерий Шарапов

Человек в безлюдной арке

Пролог

Москва; 16 сентября 1933 года

В будние дни большая квартира семьи Протасовых пустовала: Егор Савельевич трудился на оборонном предприятии, его супруга Лидия Николаевна преподавала в музыкальном училище. Дети, Анна и Михаил, посещали занятия в раздельных школах.

К вечеру в квартиру постепенно возвращалась жизнь. Правда, к позднему часу брат с сестрой успевали растратить излишки энергии и вели себя спокойно.

Зато в выходные и праздники все менялось: занятий в школах не было, и дети либо отправлялись во двор, либо носились по квартире. Во второй половине дня съезжались гости, квартира тотчас наполнялась шумом, смехом, весельем…

В субботу 16 сентября шумно стало с самого утра – Анне в этот день исполнялось тринадцать лет. Егор Савельевич отправился на рынок за продуктами, Лидия Николаевна суетилась на кухне. Именинница надела самое красивое платье и порхала между кухней и гостиной в приподнятом настроении.

Десятилетний брат Михаил ее веселья не разделял и, насупившись, сидел в своей комнате за столом. Он привык находиться в центре всеобщего внимания, быть объектом обожания и любви, а сегодня внимание, обожание и любовь были адресованы ненавистной старшей сестре.

Рисовать совсем не хотелось, тем не менее Мишка изобразил на листе бумаги фигурку с длинными распущенными волосами и стал энергично чиркать по ней карандашом.

– Вот тебе, Анка! Вот тебе! Получай!.. – твердил он.

Фигурка, конечно же, олицетворяла сестру Анну. Их отношения не заладились с момента Мишкиного осознания бытия на этом свете. При всем желании он не сумел бы припомнить случая, когда мысли о сестре вызвали бы у него прилив нежности и тепла. Только ненависть и желание причинить боль. Родители любили обоих, но младшему, как водится, любви доставалось больше. Однако ему все равно казалось, будто от него что-то скрывают, будто старшая Анька всегда на шаг ближе к отцу и к матери. Переборщив со злостью, Мишка порвал карандашом бумагу, отчего на деревянной столешнице остался длинный грифельный след. Это добавило еще одну порцию ненависти к сестре. И когда она заглянула к нему в комнату, он, не раздумывая, пульнул в нее карандашом. Фыркнув, Анна демонстративно развернулась и исчезла в коридоре…

* * *

Глава семьи – инженер Егор Савельевич Протасов – был потомком русского дворянина, действительного тайного советника, сенатора, масона Александра Павловича Протасова, жившего в Москве в первой половине девятнадцатого века. Предок Егора Савельевича слыл человеком знатным, влиятельным и богатым. Было бы странно, если бы карательные органы молодой Советской власти упустили бы из виду одного из представителей известного дворянского рода, странным образом уцелевшего и дожившего до 30-х годов двадцатого века.

На самом деле никто Егора Савельевича из виду не упускал. Напротив, за каждым его шагом, а также за каждым шагом членов его семьи осуществлялся постоянный контроль.

Поведение Протасовых нареканий не вызывало. Более того, Егор Савельевич состоял на должности главного инженера одного из важнейших оборонных предприятий столицы. Предприятие выпускало моторы для новейших самолетов страны Советов. Моторов требовалось много, предприятие справлялось и даже опережало поставленные Партией и Правительством планы. И покуда деятельности инженера Протасова сопутствовал успех, ворошить судьбы его предков никто не собирался.

* * *

Маятник больших напольных часов, стоящих в углу гостиной, равномерно отсчитывал секунды. Егор Савельевич давно вернулся из похода по магазинам. Лидия Николаевна приготовила несколько шикарных праздничных блюд, включая любимые детьми молочный кисель, творожную запеканку и пирог со сладкой черемухой. Именинница помогла маме накрыть большой овальный стол в гостиной и расставить вокруг него стулья. Стол вышел на загляденье: фужеры и белоснежные тарелочки разной величины, блестящие приборы на салфетках, вазочки с фруктами и конфетами, разноцветные бутылки с лимонадом, крюшоном, крем-содой…

Когда в прихожей раздался звонок, все было готово к началу торжества. Мама проворно сняла фартук и кивнула дочери:

– Встречай, Аннушка.

Та кинулась в прихожую, открыла дверь. И тотчас квартиру заполнили радостные голоса подружек и их родителей…

Вскоре эпицентр праздника переместился за стол. Именинницу наперебой поздравляли одноклассницы и подружки, им вторили их родители. И только брат Михаил, насупившись, ковырял ложкой праздничный салат. Изредка он поворачивал голову вправо и с завистью смотрел на приземистую тумбочку, стоящую рядом с высоким кожаным диваном. Тумбочка была завалена подарками, и все они предназначались сестре. Мишке не подарили ни одного. Хоть бы из жалости и сострадания кто-нибудь догадался преподнести ему кулек шоколадных конфет или железную машинку! Увы, все куклы, плюшевые игрушки, платьица и прочие девчачьи радости теперь принадлежали ненавистной Анке.

Мишка долго и старательно терпел несправедливость. А когда мама поставила перед ним тарелочку с куском пирога, тихо прошептал:

– Ладно, Анка. Когда-нибудь я это тебе припомню…

«Когда-нибудь» наступило совсем скоро. После застолья Лидия Николаевна и Анна по просьбе гостей сыграли на фортепиано несколько музыкальных произведений, после чего взрослые остались в гостиной, а дети переместились в комнату именинницы. Затем гости попрощались и стали расходиться…

* * *

– Что происходит?! Вы опять за старое?! Немедленно прекратите! – строго скомандовал Егор Савельевич.

Анна моментально подчинилась, а вот Михаила пришлось оттаскивать от сестры за шкирку. Он мычал и в бессильной злобе махал кулаками, пытаясь достать именинницу.

С кухни прибежала Лидия Николаевна. Вытирая о фартук мокрые руки, она испуганно уставилась на детей. Узнав об их очередной ссоре, мать без сил опустилась на диван и заплакала…

– Как вам не стыдно? – покачал головой Егор Савельевич. – Две недели назад вы дали нам слово, что больше не будете ссориться. И вот опять. Ненадолго же вас хватило.

– Я его не трогала, – всхлипнула расстроенная Анна. – Он весь день на меня злится непонятно за что!

– А чего она!.. – воскликнул было Мишка.

Но отец не стал слушать оправдания.

– Вот что. Приведите себя в порядок и через пять минут зайдите в мой кабинет, – отчеканил он. Тронув за плечо супругу, мягко добавил: – Лида, и ты, пожалуйста, зайди…

* * *

Руководство авиамоторной промышленности Советского Союза высоко ценило инженерный талант Егора Савельевича. Начинал он свой путь с ученика в небольшой жестяной артели, затем работал в токарном и кузнечном цехах большого завода, по вечерам учился. Блестяще сдав экзамены, стал инженером.

Егор Савельевич по-настоящему любил свое дело и отдавал ему все свободное время. Семья и ее благополучие, разумеется, находились на первом месте, а на втором и на всех последующих местах стояла работа. Пока молодожены снимали угол в коммунальной квартире, у Егора возле окна стоял письменный стол, где он изучал мудреную техническую литературу, где возился с чертежами и макетами моторов.

В маленькой комнатушке семья ютилась долго – даже рождение дочери не повлияло на решение жилищного вопроса. Но стоило Егору Протасову получить назначение на должность главного инженера моторостроительного завода, как власть тут же проявила к нему благосклонность. Семья переехала в отдельную квартиру, расположенную на третьем этаже старого добротного дома в тихом центральном районе столицы. По сравнению с прежним жильем это были царские хоромы. Квартира оказалась настолько удобной и просторной, что Егор Савельевич запросто разместил в ней рабочий кабинет. Помимо кабинета в ней были кухня, гостиная с новым фортепиано, спальня и две небольшие детские комнаты. Свой кабинет Егор Савельевич обустроил с любовью и даже с некоторым размахом. По одной глухой стене он соорудил от пола до потолка стеллаж и полностью заставил его книгами, хранившимися доселе в бесчисленных стопках. По другой стене стоял рабочий стол с зеленой настольной лампой и письменным прибором. А ближе к окну он притулил небольшой верстачок с тисками и необходимыми слесарными инструментами. Это было его хобби.

* * *

В другой раз Мишка ни за что бы не покинул свою комнату. Так и сидел бы, насупившись, за столом, рисуя ненавистную сестрицу и чиркая ее карандашом. Такие обиды, какую он вытерпел сегодня, он не прощал долго. Шмыгал бы носом, глотал бы собственные слезы, но оставался в гордом одиночестве вместо того, чтобы пить чай и уминать вкусный пирог со сладкой черемухой.

Но папа приказал привести себя в порядок и зайти к нему в кабинет. Деваться было некуда. Ополоснув лицо и надев чистую рубашку, Мишка поплелся в коридор…

– Смелее, смелее, – подбодрила его мама.

В кабинете друг за другом появились Анна и Михаил. Лидия Николаевна вошла последней, тихо притворив за собой дверь.

Егор Савельевич в задумчивости стоял возле верстака. Темный выходной костюм и белая сорочка с полосатым галстуком смотрелись на фоне слесарных инструментов несколько необычно. Он редко ругался и еще реже повышал голос на своих детей. Наверное, поэтому дети ужасно боялись его недовольства.

Одной рукой Егор Савельевич опирался на край верстака, другую почему-то прятал за спиной. Лицо его при этом оставалось спокойным и даже добрым.

– Анна, Михаил. И ты, Лидия, – начал он с той же торжественностью, с которой недавно поздравлял за столом дочь. – Я пригласил вас в свой кабинет, чтобы познакомить с недавно законченной работой.

Немного развернувшись к свету, глава семьи показал то, что было спрятано за его спиной.

– Ух ты! – зачарованно прошептал Мишка.

– Какая прелесть! – всплеснула руками Анна.

На ладони отца в лучах вечернего солнца сияла отполированной поверхностью бронзовая фигурка высотою сантиметров десять-двенадцать.

– Это же лев? – справилась супруга.

– Лев, – кивнул Егор Савельевич. – Но непростой.

– А можно посмотреть? – наперебой загалдели дети.

Отец остановил их твердым жестом:

– Я еще не закончил. Видите, на поверхности бронзового льва мелкий текст?

– Да, видим, – ответила за себя и за брата Анна.

– Его можно прочитать лишь в том случае, когда лев полностью собран.

– А разве он разбирается? – изумленно спросил Мишка.

Вместо ответа Егор Савельевич произвел несколько понятных только ему манипуляций, после чего красивый лев распался на отдельные бронзовые части. На каждой виднелся соответствующий вензель. Первую деталь с витиеватой буквой «М» он подал сыну. Вокруг буквы красиво рассыпались узоры из ветвей и листьев.

– Это спичечница – очень полезная для настоящего мужчины штука. Держи. Она твоя.

Дочери он протянул зеркальце с ручкой, на обратной стороне которого виднелась буква «А».

– Спасибо! Я давно о таком мечтала! – прошептала Анна, чмокнув отца в щеку.

– Тебе, Лидия, заколка для волос.

Приняв подарок с буквой «Л», супруга благодарно улыбнулась.

– Ну а мне достается зажим для галстука, – сказал Егор Савельевич и прищепил им свой галстук к белоснежной сорочке. На зажиме красовалась буква «Е».

Бронзовый лев настолько заинтересовал брата и сестру, что они напрочь позабыли о размолвке. Досконально изучив свои части, они принялись осматривать мамину заколку.

– Папа, а что написано на собранном льве? – наконец подняла взгляд Анна.

Отец спрятал зажим в карман и присел в небольшое кресло сбоку от верстака.

– Об этом я и хотел с вами поговорить.

Брат с сестрой поняли, что разговор еще не окончен, и, собрав волю в кулак, отвлеклись от только что полученных подарков.

– Вы уже не маленькие. Тебе, Миша, десять лет. Анне сегодня исполнилось тринадцать. Я могу с вами общаться, как со взрослыми людьми?

Папа впервые произнес подобные слова, это насторожило.

– Да, – снова за обоих ответила Анна.

– Тогда наберитесь терпения и внимательно послушайте меня…

* * *

Завладев вниманием детей, Егор Савельевич коротко, но очень красочно изложил историю дворянского рода Протасовых. Мишка с трудом понимал, что к чему. Зато Анна слушала, затаив дыхание.

– Я очень прошу вас никому не рассказывать о том, что вы – потомки знатного рода, – закончил отец. – Это очень серьезно и касается безопасности всей нашей семьи. Также лучше помалкивать и о бронзовом талисмане. Поняли?

Анна кивнула, а Мишка вдруг вспомнил про надпись.

– А что же написано на льве, па-апа? – заныл он.

– Во-первых, вам надлежит знать, что на гербе нашего рода изображен лев. Поэтому талисман изготовлен именно в таком виде. Во-вторых, надпись на бронзовом льве не простая. Прочитав ее, вы узнаете тайну дворянского рода Протасовых.

– Тайну?! – хором удивились дети. – Давайте его снова соберем!

– Мы обязательно соберем льва, но произойдет это в тот день, когда младшему из вас исполнится восемнадцать лет.

Мишка поначалу ничего не понял, а сестра его, быстро произведя в уме подсчеты, по-мальчишески присвистнула и разочарованно протянула:

– У-у-у… Это случится аж через восемь лет. В одна тысяча девятьсот сорок первом году…

– Да, не скоро, – согласился Егор Савельевич. – Однако тайна того стоит. И я очень надеюсь, что ожидание этого значительного события сдружит вас и заставит позабыть разногласия. Ну, как, договорились?

Дети дружно закивали и, взявшись за руки, покинули кабинет.

– Ты не поторопился с рассказом о дворянском происхождении? – тихо спросила Лидия Николаевна, оставшись наедине с мужем.

– Анна – разумная девочка и достаточно взрослая.

– Зато Миша взрослеть не торопится.

– Вот я и решил ускорить этот процесс.

– Как? – улыбнулась супруга.

– Мальчишкам в его возрасте очень важно знать о каком-нибудь секрете. Это добавляет серьезности, заставляет размышлять и контролировать себя.

– Дай-то бог…

Детей не было слышно до позднего вечера. Уединившись в комнате Анны, они изучали бронзовые зеркальце и спичечницу. Дважды Миша подходил к матери и просил на несколько минут ее новую заколку. Но, как и предупреждал отец, прочитать текст, не имея всех частей талисмана, было невозможно.

Глава первая

Москва; июль 1945 года

– …Ничего не понимаю. Ты же старший группы.

– Ну.

– Почему он вызвал нас двоих, а не одного тебя?

Постукивая тростью по ступеням центральной лестницы, Иван Старцев тяжело поднимался на второй этаж Управления Московского уголовного розыска.

– Думаю, приглянулась ему твоя работа, – предположил Иван. – Ты в группе без году неделя, а погляди, сколько хороших идей по нашим оперативным мероприятиям подкинул…

Да, Александру Василькову определенно везло в разработке нашумевших уголовных преступлений. Хотя, по правде говоря, дело было не в везении. Во-первых, Сашке помогал немалый опыт фронтового разведчика и сопутствующие опасной профессии черты характера: внимательность, вдумчивость, способность к анализу, богатая фантазия. Во-вторых, у Василькова имелся тот самый пресловутый «свежий взгляд» человека, пришедшего в закрытую систему со стороны. В МУРе, безусловно, работали лучшие московские сыщики, но даже они порой привыкали к штампам в работе, и глаз попросту замыливался. В-третьих, Александр имел огромное желание освоить новую профессию. После неудачного дебюта в слесарном цеху номерного завода работа сотрудника уголовного розыска показалась ему нежданно свалившимся счастьем. Не хотелось Василькову его терять, потому он и старался поскорее влиться в коллектив сыщиков.

– Побаливает? – заметил он гримасу боли на лице друга.

– Со вчерашнего вечера тянет, – кивнул Иван. – Будто жилы в щиколотке укоротились…

Не торопясь, они дошагали до кабинета комиссара Урусова, вошли в приемную.

– Вас ждут, – кивнул добродушный и довольно бестолковый капитан Коростелев.

Старцев заглянул в кабинет:

– Разрешите?

– Да-да, – оторвался от чтения блокнота комиссар. – Проходите, присаживайтесь…

Сотрудники оперативно-розыскной группы сели напротив большого начальственного стола. Иван привычно пристроил тросточку между колен. Все три окна большого кабинета были открыты; залетавший с улицы душный воздух, оглаживая, колыхал складки тяжелых портьер.

– Я вот по какому поводу вас вызвал, товарищи. – Урусов листал страницы своего пухлого рабочего блокнота. Отыскав нужную, он разгладил ее и спросил: – Убийством в Щипковском переулке вы занимались?

– Так точно, – по-военному ответил Старцев. – Два дня назад передали документацию по делу группе подполковника Фурцева.

– Каковы общие впечатления о преступлении?

Вопрос показался странным. С чего бы комиссару третьего ранга интересоваться заурядным убийством? Подобных преступлений в послевоенной Москве совершалось много. Слишком много.

Переглянувшись с Александром, Иван ответил:

– Обычное дело – убийство с целью ограбления. Совершено немногочисленной группой от одного до трех человек. Засели в подворотне, дождались одинокого прохожего и напали. Один из бандитов нанес жертве удар ножом в шею. Сверху вниз.

Иван коротким энергичным движением наглядно показал направление.

– Мы с Александром Ивановичем уверены: от такого удара жертва погибла мгновенно. Далее бандиты обшарили карманы убитого и были таковы, – закончил Старцев.

– Какие-то особенности при осмотре отметили?

Васильков дольше всех изучал убитого, поэтому ответил сам:

– Убитый мужчина был одет очень скромно. Обувь, брюки, рубашка, пиджак – все старое, сильно поношенное. Сам мужчина небрит, под глазом следы старой гематомы. И еще довольно сильный запах.

– Алкоголь?

– Так точно.

– Преступники никаких следов не оставили? – уточнил комиссар.

– Ничего, кроме нескольких окурков в подворотне.

– Что же они предпочитают курить?

И снова настойчивость Урусова озадачила оперативников. «Какого черта? – недоумевал Старцев, вопросительно посматривая на Василькова. – Если у комиссара появились свежие сведения по этой банде, так не проще ли поделиться ими?..» Васильков тоже не понимал странного интереса комиссара.

– Курят они овальные сигареты Московской табачной фабрики № 1, – ответил Иван.

– «Дукат»?

– Так точно.

– Знать, не бедствуют, негодяи, – проворчал Урусов и, перевернув несколько страниц блокнота, наконец перешел к делу: – Не совсем обычным, товарищи, представляется мне это убийство в Щипковском переулке.

Оперативники удивленно смотрели на начальство.

– Видите ли, – продолжал комиссар, – Щипковский переулок – лишь один эпизод из четырех всплывших за последние три недели. Изучая отчеты руководителей оперативно-разыскных групп, я заметил некие схожие детали. Вот, ознакомьтесь с недостающими, так сказать, звеньями…

Он пододвинул к краю стола три картонные папки. Старцев с Васильковым взяли по одной и принялись читать…

* * *

Оперативно-розыскная группа майора Старцева по праву считалась в Московском уголовном розыске одной из лучших. Ее костяк сложился еще накануне войны, когда в ее составе числились матерые сыскари, а руководил ими ветеран МУРа майор Прохоров. Иван влился в группу осенью сорок третьего, закончив лечение после тяжелого ранения под Рыльском. Так сложилось, что всего через год – после ухода на повышение Прохорова – он остался едва ли не самым опытным сотрудником. Недолго думая, Урусов назначил Старцева старшим группы.

Роста Иван был небольшого, но ловкость и силу имел немалые. Чуть простоватый, но хваткий, понятливый, практичный. Этакий «деревенский парнишка с широкой костью». Примерно так подумал о нем Васильков, впервые повстречав на фронте. Однако родился и вырос «деревенский парнишка» в Москве. Сначала семья жила на юго-западе в небольшом рабочем поселке, потом переехала поближе к центру, благодаря чему Иван стал учиться в хорошей школе. Получив аттестат с неплохими оценками, он с первой попытки поступил в Подольское военное артиллерийское училище.

Войну Старцев встретил с двумя кубарями в петлицах, командуя огневым взводом. При обороне Москвы его батарея стояла насмерть, в одном из боев он получил тяжелое ранение. После госпиталя, в суете и неразберихе, его определили в пехотный полк. Он пытался вернуться в родную артиллерию, да где там: время было жесткое – куда назначили, там и служи. Иван никогда не отчаивался, не падал духом и уже через несколько месяцев за проявленную отвагу и находчивость был переведен в разведку. Там судьба и свела его с Александром Васильковым.

В 1943 году темной летней ночью разведгруппа возвращалась после выполнения задания в тылу противника. До своих окопов оставалось совсем ничего – ползком преодолеть минное поле. Вокруг шарили лучи немецких прожекторов, позади басовито огрызались пулеметы. За сотню метров до первой линии советских окопов пулей зацепило бойца; катаясь и скрипя зубами от боли, тот задел растяжку. Бахнул взрыв, осколком серьезно повредило ногу Старцеву, бросившемуся на помощь товарищу.

В госпитале врачи хотели ампутировать покалеченную ступню, но один из хирургов взялся собрать ее по кусочкам. И у него это получилось. Два месяца Иван провалялся на госпитальной койке, ежедневно разрабатывая ногу и надеясь вернуться в строй. Однако при выписке строгая комиссия его все-таки забраковала.

Имея несгибаемую натуру, комиссованный из армии Старцев не сдался – не запил, в сторожа или кочегары не подался. Когда поджившая нога позволила поменять костыли на тросточку, он надел отглаженную форму с орденами, с двумя золотыми нашивками за тяжелые ранения и отправился на прием к начальнику Московского уголовного розыска. Тогда, в 1943-м, эту должность занимал комиссар милиции третьего ранга Рудин – умница, интеллигент и просто золотой человек. Иван объяснил ему ситуацию. Тот внимательно изучил документы, пролистал партбилет, расспросил, в какой должности и в каком звании воевал, в каких участвовал операциях. Не позабыл спросить и про ранения. Затем вызвал начальника отдела кадров и передал Старцева в его распоряжение. Таким незамысловатым образом Иван и попал на Петровку, 38. В Уголовном розыске он быстро набрался опыта, дорос до руководителя оперативно-разыскной группы, получил майорские погоны.

У Сашки Василькова судьба сложилась иначе. Он командовал дивизионной разведкой до Победы: отправлял группы разведчиков в тыл врага, готовил молодежь на замену выбывших из строя, да и сам продолжал хаживать в поиск за «языками». Закончил войну Александр в Германии. Командование уговаривало его остаться, предлагало поехать на учебу в академию. Все-таки высшее образование, огромный боевой опыт, безупречная репутация, партбилет, награды. Но он отказался, желая поскорее вернуться к мирной жизни и к своей сугубо гражданской профессии геолога.

Приехав в Москву, Васильков уже через пару дней наведался в Московское государственное геологическое управление, из которого призывался в армию. Но, увы, сотрудники управления еще не вернулись из Семипалатинска, куда были эвакуированы в начале войны. Пришлось искать другую работу. В итоге он устроился слесарем на крупный номерной завод.

Вероятно, Александр до сих пор стоял бы у слесарного верстака, точил бы детали. Но в один из вечеров после тяжелой рабочей смены он решил заглянуть в шумный и прокуренный пивной павильон. Среди пьяного люда, в сизой табачной пелене, к величайшему своему удивлению, он увидел Ивана Старцева.

В тот же вечер Васильков узнал о его госпитальных злоключениях, о службе в МУРе. Тогда же получил от фронтового товарища предложение попробовать себя в уголовном розыске. И тогда же, не раздумывая, дал согласие…

* * *

Ознакомившись с документами из трех картонных папок, Старцев с Васильковым были вынуждены согласиться: почерк преступников один и тот же. Суть оперативной информации состояла в следующем: за последние три недели совершено в общей сложности четыре странных преступления. Некто выслеживает и убивает с целью ограбления мужчин в возрасте от двадцати пяти до тридцати шести лет. Преступления осуществляются одним и тем же человеком или немногочисленной бандой в составе двух-трех человек. Все убийства – словно под копирку: нападают сзади и бьют ножом в шею сверху вниз. Фамилии погибших: Зайцев, Дробыш, Велично, Винокуров. География преступлений ограничена Москвой и ближним Подмосковьем. Убитые были одиноки, проживали в разных районах.

При осмотре тел оперативники обратили внимание на неопрятный вид и отчетливый запах алкоголя. По документам до 1942 года все погибшие находились либо на фронте, либо в эвакуации. Зайцев, Дробыш и Величко имели инвалидность. Точнее – «белые билеты» с категорией «Д» (не годен, освобожден от призыва и воинской обязанности навсегда). Первый страдал частыми припадками эпилепсии. У второго после серьезного ранения одна нога была короче другой на несколько сантиметров. У третьего на правой руке отсутствовали три пальца. Винокуров избежал призыва, так как был высококлассным токарем и обзавелся «бронью». Это объясняло их нахождение в тылу во время войны.

– Значит, банда действует уже три недели, – задумчиво проговорил Старцев, покручивая вправо-влево зажатую меж коленок трость. – А мы-то полагали, что это – дело рук залетного.

– Судя по всему, промышляет кто-то из местных. И почерк преступлений, как вы верно подметили, один и тот же, и везде фигурируют окурки овальных сигарет Московской табачной фабрики № 1.

Урусов машинально достал из лежащей на столе пачки папиросу и, глядя в распахнутое окно, принялся ее разминать…

Иван с Александром молча наблюдали за ним, не решаясь прервать образовавшуюся паузу. Выглядел Урусов уставшим, невыспавшимся. Будучи неплохим профессионалом, прошедшим все ступени от заведующего делопроизводством Тюменского окружного уголовного розыска до начальника МУРа, он держал в памяти все громкие преступления и контролировал проводимую по ним оперативно-разыскную работу. Помимо этого он несколько раз в неделю ездил на совещания к начальнику Уголовного розыска Советского Союза комиссару милиции Овчинникову, к начальнику УНКВД Московской области комиссару госбезопасности Журавлеву, в Московский горком партии, в Моссовет, в центральные партийные и советские организации… Дел хватало. А вот времени на отдых, на восстановление сил и лечение – увы.

Очнулся Урусов лишь после того, как лопнула тонкая папиросная бумага и табак просыпался на зеленое сукно. Вытащив другую папиросу, комиссар закурил. Собирая просыпанный табак в пепельницу, поинтересовался:

– Чем сейчас занята ваша группа?

– Капитан Егоров и старший лейтенант Горшеня готовят к сдаче документы по делу банды Елисеева. Остальные по вашему приказу занимаются сортировкой документов прибывших в Москву граждан, – отчитался Старцев.

Борьба с преступностью в послевоенные месяцы была значительно осложнена массовой миграцией населения. Люди ехали в столицу и через нее со всех концов – возвращались репатрианты, демобилизованные из армии, из эвакуации. Сотрудники милиции, уголовного розыска и госбезопасности работали по четырнадцать часов в сутки, чтобы просеять этот поток и не пропустить замаскированных преступных элемен– тов.

– Тогда вот что, товарищи, – подвел итог комиссар. – Берите-ка в разработку эту новую банду. Изучите все материалы и представьте мне план по ее нейтрализации и уничтожению…

Глава вторая

Москва; 21-22 июня 1941 года

В эту июньскую пятницу погода выдалась неважной: солнце лишь изредка прорывалось сквозь тонкий слой облаков, тащившихся из-за Москвы-реки; моросил мелкий дождь, порывистый ветер срывал с ветвей молодые зеленые листья.

Впрочем, Протасовым было не до погоды. Семейство с самого утра готовилось к большому празднику – завтра, в субботу, Михаилу исполнялось восемнадцать. По случаю предстоящего совершеннолетия своего сына постаревший на восемь лет Егор Савельевич уехал с работы на два часа раньше, чтоб заглянуть на рынок и закупить нужные продукты. Он продолжал трудиться главным инженером на крупном оборонном предприятии. За прошедшие годы в его жизни почти ничего не изменилось, разве что прибавилось седины в волосах да появился служебный автомобиль.

Лидия Николаевна, как всегда, суетилась на кухне. Она также не захотела менять свою жизнь и по-прежнему работала педагогом в музыкальной школе. Возраст не испортил ее внешность: самую малость раздавшись в бедрах, она по-прежнему была статной и привлекательной женщиной. Лидия настойчиво обучала своих детей музыке, но те оставались к искусству холодны. Несмотря на прекрасный музыкальный слух, Анна выбрала другую стезю и поступила в медицинский институт. Михаил вообще не подходил к фортепиано, предпочитая изредка бренчать в своей комнате на гитаре.

Повзрослевшая и похорошевшая Анна в этот день решила помочь матери с приготовлениями. Она накрыла скатертью большой стол в гостиной, вынула из серванта посудный сервиз на двенадцать персон, перемыла все предметы, расставила их на столе, разложила приборы…

Михаил по просьбе мамы прибирался в квартире. Он тоже возмужал, раздался в плечах. Ростом, правда, не вышел – макушка дотягивалась только до отцовского плеча, но мама говорила, что до двадцати пяти лет он обязательно вытянется до 170 сантиметров.

В школе недавно закончились выпускные экзамены. Учиться было непросто, педагоги были строги и требовательны – по результатам прошлогодних испытаний двух пацанов из класса оставили на второй год, а трех обязали пройти повторные испытания осенью. Мишка поднатужился, сдал все предметы с первого раза, и отныне сидеть в комнате за уроками ему уже не требовалось. Тем не менее до статуса «именинника» оставалось еще целых шесть часов. Так что воспользоваться им или сослаться на занятость не получалось. Пришлось вооружиться веником и подметать в большой квартире пол.

Завтрашний день – 21 июня – был примечательным. Во-первых, Мишке исполнялось восемнадцать. Во-вторых, в шестнадцать ноль-ноль в его школе начинался торжественный вечер выпускников. С одной стороны, юношу это здорово расстраивало – празднование дня рождения выходило скомканным и поспешным. Ведь гостей пришлось приглашать на полдень, словно это был утренник для сопливых карапузов. В-третьих, после многолетнего мучительного ожидания наступал заветный момент, когда в его руках окажется недостающая четвертая деталь – отцовский зажим для галстука. Получив его, Мишка тотчас соберет талисман и наконец узнает тайну дворянского рода Протасовых.

Поэтому злиться и не получалось. Подумаешь, заставили убираться. Подумаешь, гости соберутся раньше обычного. Подумаешь, через три часа он покинет их и в последний раз отправится в школу. Главным событием для него являлся полностью собранный талисман.

* * *

Егор Савельевич вернулся из похода по рынкам в восьмом часу вечера. Вскоре покончили с хлопотами на кухне и Лидия Николаевна с Анной. Ну а первым, конечно же, освободился от работы Михаил – наскоро пройдясь веником по комнатам и коридору, он сгреб горку пыли и мелкого мусора на совок.

– Готово, – показал он матери результат своего труда.

– Спасибо, сынок, – откликнулась она. – Отдыхай. А завтра утром Анна протрет полы влажной тряпкой…

Когда в прихожую вошел отец, Мишка первым метнулся к нему помогать: подал домашние тапочки, забрал и отнес на кухню тяжелые сумки. Сделал он это, конечно же, не просто так – в другой раз сидел бы в своей комнате и не повел бы ухом. Но сегодня у него была слабая надежда, что отец не устоит и отдаст зажим для галстука на несколько часов раньше оговоренного срока.

Дождавшись, когда тот помоет руки, переоденется и сядет в кресло со стаканом горячего чая, Михаил заканючил:

– Па-ап, а давай соберем талисман сегодня.

– Почему сегодня? Мы же договаривались в день твоего совершеннолетия.

– Ну какая разница, па-ап? До моего совершеннолетия осталось четыре часа.

– Нет уж, братец, – улыбнулся Егор Савельевич, – давай-ка по-честному. Уговор есть уговор.

– А если я дождусь двенадцати ночи, ты отдашь мне зажим?

– Давай дождемся твоего дня рождения.

– Но ведь он наступит сразу после двенадцати!

– И все-таки я вручу тебе его завтра. Как только проснешься, так и вручу, – стоял на своем отец.

– Ну почему-у?

– Да потому, что день у тебя завтра будет непростой. Очень непростой. И чтобы все успеть, ты должен встать пораньше. А значит, и лечь нужно часиков в десять.

Наморщив лоб, Мишка хотел возмутиться, но в прихожей внезапно раздался звонок.

Из спальни вышла Лидия Николаевна. На лице ее было написано недоумение – так поздно к Протасовым никто не приходил.

– Кто бы это мог быть? – насторожилась она.

– Возможно, поздравительная телеграмма от твоих родственников из Воронежа, – пожал плечами Егор Савельевич. И кивнул сыну: – Поди, Миша, открой.

Поднявшись, тот поплелся в прихожую, недовольно бурча под нос…

Ворчать юноша прекратил сразу, едва распахнул входную дверь. На лестничной клетке стояли несколько человек в военной форме. По цвету петлиц и околышей Мишка догадался: сотрудники НКВД. В школе и на улице он не отличался примерным поведением, поэтому сердце тотчас сползло в пятки. Ссутулившись и втянув голову в плечи, он словно уменьшился в росте.

– Протасовы здесь проживают? – низким голосом спросил один из офицеров со шпалами в петлицах.

Ответить нормальным образом Мишка не смог – горло моментально пересохло. Просто кивнул.

Этого было достаточно. Капитан Государственной безопасности отодвинул его в сторону и шагнул в квартиру. За ним проследовали остальные. Машинально прикрыв входную дверь, Михаил осторожно двинулся за страшными гостями…

В большой гостиной их встретила гробовая тишина. Побледневшая Лидия Николаевна и выглядывавшая из своей комнаты Анна смотрели на мужчин в форме с затаенным страхом. Глава семейства сидел в кресле и на первый взгляд выглядел спокойным. Однако стакан с чаем в его правой руке подрагивал, а пальцы левой крепко впились в подлокотник. Похоже, ничего хорошего от позднего визита сотрудников НКВД он не ждал.

Остановившись от него в трех шагах, капитан госбезопасности спросил:

– Вы Протасов Егор Савельевич?

– Я, – кивнул тот, поставил стакан с недопитым чаем на маленький столик и поднялся.

– Вот ордер на ваш арест, – в руках капитана зашелестела небольшая бумажка, на которой сиротливо пестрели несколько ровных строчек, чья-то подпись и печать. – Вам придется проехать с нами.

Егор Савельевич растерянно посмотрел на супругу. Потом двинулся было к выходу, но спохватился:

– Позвольте мне переодеться?

Капитан кивнул одному из подчиненных. Тот вместе с Протасовым удалился в дальнюю комнату. В гостиной снова повисла напряженная тишина… Минут через пять они вернулись. Егор Савельевич был в темном костюме, в каком ежедневно ездил на работу. Только вместо светлой сорочки он надел темную и не стал повязывать галстук. В гостиной он задержался, поочередно обнял и поцеловал супругу и детей.

Когда хозяина вывели из квартиры, Лидия Николаевна приглушенно застонала, но хорошо поставленный командный голос капитана заставил ее замереть:

– Всех родственников Протасова Егора Савельевича прошу оставаться в этой комнате. Мы приступаем к обыску…

* * *

На улице возле дома хлопнули дверцы автомобиля. Затарахтел и, удаляясь, стих мотор. Лидии Николаевне позволили присесть возле обеденного стола, а ее дочери сбегать на кухню за стаканом воды. Поначалу Мишка обосновался возле окна, но ему приказали сделать три шага в глубь комнаты. Он подчинился и застыл на полпути к несчастной матери.

Разом постарев на десять лет, она сидела на стуле. Руки ее были прижаты к груди, взгляд застыл на стоявшем рядом стакане. Лидия Николаевна не рыдала, не всхлипывала, лишь изредка по щекам ее скатывались крупные слезы.

Анна находилась рядом, положив ладонь на плечо матери. Ее лицо тоже лишилось живых теплых оттенков, но вместо страха в глазах были непонимание и ненависть к людям, только что забравшим отца и беспардонно роющимся в семейных вещах.

Понуро опустив голову, Михаил топтался на одном месте. Он тяжело и прерывисто дышал, мысли в голове путались, пальцы дрожали. Он был наслышан об арестах, о скорых судах и приговорах. Знал, что такое «десять лет без права переписки», знал, что многие граждане после ареста бесследно исчезали. На улице Михаил много раз встречал сотрудников Государственной безопасности, но там они отличались от обычных прохожих лишь формой. И только сегодня у себя дома он впервые увидел их за работой.

Всего в квартиру Протасовых пожаловало восемь человек. Двое увели главу семьи, остальные приступили к обыску. Капитан постоянно находился в гостиной, присматривая за Лидией Николаевной и ее детьми. Остальные разошлись по комнатам и рылись в шкафах, комодах, ящиках столов, в одежде… К капитану изредка подходил кто-то из подчиненных, шептал что-то на ухо или показывал найденную подозрительную вещь. Тот кивал или шептал в ответ…

Когда прошел первоначальный испуг, а волнение поутихло, Мишка начал соображать. И первая же мысль беспокойно завозилась в его голове, как, наверное, возится червяк в только упавшем с дерева яблоке. «А будет ли после сегодняшнего отмечаться мой день рождения? – заволновался он. Тотчас подоспевшая вторая мысль и вовсе бросила в жар. – Талисман! Бронзовый талисман! – едва не простонал юноша. – Отец обещал завтра отдать ему заколку для галстука. А что же теперь?!»

Теперь многое оказалось под вопросом. И вопросов этих набиралось множество. Скоро ли закончится обыск? Надолго ли забрали отца? Какие вещи изымут у семьи? Что будет дальше, после обыска?..

* * *

Обыск продолжался долгих шесть часов. Трижды Лидии Николаевне становилось плохо; Мишке разрешали сходить на кухню за водой, а старшая сестра копалась в тумбочке, где хранились лекарства.

Около двух часов ночи капитан положил на стол листок с описью изъятого имущества и приказал расписаться. Лидия Николаевна с трудом нащупала карандаш и, не читая, дрожащей рукой вывела подпись. Нагрузившись узлами и коробками, сотрудники Госбезопасности покинули квартиру.

Повисшую в гостиной тишину нарушил глухой и полный отчаяния голос матери:

Как же мы будем жить? Аня, Миша!.. Как же мы теперь?..

Дочь снова засуетилась вокруг нее, успокаивая и отпаивая водой.

Сын наконец решился покинуть назначенное ему на время обыска место. Причитания матери его раздражали. Что проку от слез, жалоб и проклятий?.. Все женщины любят поплакать и поголосить, если налаженное течение жизни вдруг нарушается, преподнося неприятные сюрпризы.

Ему захотелось осмотреть квартиру. Вначале он по привычке заглянул в свою комнату. И застыл на пороге.

Сам Мишка по своей воле никогда не содержал комнату в порядке, прибираясь в ней лишь после долгих препираний с матерью или старшей сестрой. Наведенный марафет держался день-два, а потом все возвращалось на круги своя: заваленный тетрадками и учебниками стол, разбросанная одежда, мусор на полу…

Сегодня, накануне дня рождения, он был вынужден сделать уборку, а сейчас, спустя несколько часов, от порядка не осталось и следа. Остановившись посреди комнаты, он растерянно смотрел на валявшуюся одежду, вытащенную из двустворчатого шифоньера, на выпотрошенные ящики письменного стола, на вывернутые карманы его новеньких брюк. В этих брюках он собирался предстать перед гостями и в них же отправиться на выпускной вечер. Теперь это было невозможно – кто-то «с мясом» выдрал подкладку одного из карманов.

Шум из гостиной, торопливые шаги и взволнованный голос Анны его не настораживали. Лидию Николаевну частенько подводило здоровье, особенно в последние годы мучили горло и легкие. Дети давно привыкли к ее хворям, но привыкли по-разному. Дочь всегда переживала за маму, всячески помогала, подбадривала, ухаживала и взваливала на себя все обязанности по хозяйству. Да и выбор будущей профессии врача она сделала в большей степени из-за слабого здоровья мамы.

У Мишки все складывалось наоборот. В те дни, когда Лидия Николаевна боролась с недугами, он получал свободу и бесконтрольность. Для него начинался настоящий праздник. Никто не заставлял его мыть руки после улицы, переодеваться в домашнее и надевать каждое утро свежую сорочку. Никто не стоял над душой, требуя делать уроки, съедать за обедом полную тарелку борща или ложиться спать в десять вечера. Так происходило год за годом, и в конце концов у молодого человека выработался рефлекс: чем хуже чувствовала себя его мама, тем вольготнее и радостнее становилось у него на душе.

Негромко выругавшись, он подобрал с пола свой перочинный ножик. Из-за небольших размеров он, вероятно, не заинтересовал сотрудников НКВД, и те бросили его на пол. Сунув нож в карман, Михаил вдруг вспомнил:

– Моя спичечница!

Его часть талисмана хранилась в одном неприметном месте, о котором не знал никто, ни одна живая душа. Присев на корточки возле дальней кроватной ножки, он поднатужился, приподнял ее над полом и выдернул круглую металлическую пяту. Пошерудив пальцем внутри открывшейся полости, он вытянул наружу сложенную трубочкой плотную бумагу. Следом вывалилась и заветная спичечница.

Мишка замер, прислушался…

Мать по-прежнему находилась в гостиной. Сестра крутилась в коридоре у телефона и пыталась куда-то дозвониться. Им было не до него.

Победно улыбнувшись своей хитрости (даже опытные энкавэдэшники не сумели отыскать тайник!), молодой человек развернул плотную бумагу. Это были фотографические картинки голых женщин. Мишка выменял их у одноклассника Генки Дранко на раскладное увеличительное стекло и два рубля в придачу. На тот момент для юного школьника такая сумма выглядела очень внушительной. Теперь она казалась мелочью, ведь семья не бедствовала: отец получал на секретном военном заводе около шестисот рублей в месяц, мать в музыкальной школе – более трехсот. Еженедельно ему от родителей перепадало от трех до пяти рублей, а к праздникам бывало и больше.

Михаил отыскал среди снимков свой любимый. Запечатленная на нем красотка сидела на старинной кушетке в очень вульгарной позе. Левым локотком она опиралась о резную спинку, а в правой руке держала веер. Карточка была до того затерта, что все мелкие детали изображения давно исчезли, а манящая похотливая улыбка красивой натурщицы осталась только в Мишкиной памяти.

Помимо карточек и спичечницы в тайнике лежало несколько десятирублевых купюр, накопленных за последние полтора года. Сначала он копил на велосипед, потом, взрослея, решил купить фотокамеру. Недавно вдруг понял, что и камера ему уже не нужна.

– Миша, подойти сюда! – послышался требовательный голос сестры.

– Чтоб ты сдохла! – вздрогнув, тихо выругался он и принялся распихивать по карманам свои сокровища.

* * *

Анна стояла возле телефона и пыталась дозвониться до ближайшей подстанции «Скорой помощи».

– Миша, я не могу понять, что происходит, – пояснила она, беспрестанно нажимая рычажок висящего на стене аппарата. – Днем наш телефон работал – я звонила в деканат и подруге. А теперь молчит.

Брат взял у нее трубку, приложил к уху… Аппарат действительно безмолвствовал: ни гудков, ни треска, ни привычного фона.

– Может быть, отключили? – пожал он плечами.

– Как отключили?! Почему?!

– Откуда я знаю? Наверное, из-за обыска. Чтобы мы никуда не звонили…

Предположение брата окончательно добило Анну. События последних часов: арест отца, обыск, мамины обмороки – навалились и буквально раздавили ее. Спокойная, размеренная жизнь, наполненная радостью, любовью родителей, мыслями о счастливом и благополучном будущем, померкла в одночасье. Тепло этих мыслей внезапно натолкнулось на что-то холодное, жестокое и очень сильное.

– Но как же так?.. Маме плохо. Давление, видно, подскочило, – бормотала она, машинально продолжая нажимать рычажок. – Нужно вызвать карету «Скорой помощи», а они отключили. Как же так?..

Мишка понял, что его дальнейшее присутствие в коридоре необязательно, и поспешил смыться в отцовский кабинет.

Все наиболее ценное отец хранил в старом металлическом сейфе, стоящем в кабинете рядом с высоким книжным шкафом. Секретные чертежи и документы, с которыми он работал ночами; незаконченные слесарные поделки; самые редкие и дорогие инструменты; наградной револьвер, ордена и медали.

Прошмыгнув по коридору, Мишка заглянул в отцовскую обитель. В комнате царил полнейший беспорядок. Вещи были разбросаны так, что складывалось впечатление, будто проверявшие их сотрудники нарочно старались насолить хозяевам квартиры. Стекло в правой фрамуге единственного окна зачем-то разбили, и осколки рассыпались по верстаку; врывавшийся в комнату ветерок безжалостно трепал светлую занавеску.

Перешагивая через валявшиеся на полу вещи, Мишка подошел к сейфу. От волнения сердце колотилось в груди, словно он только что пробежал три квартала. Тяжелая дверка была распахнута, внутри не осталось ничего, за исключением плоской коробки немецких карандашей. Бронзовый зажим для галстука отец тоже хранил здесь, на верхней полке сейфа. Он никогда не пользовался зажимами, и Мишка не понимал, зачем он вообще его сделал. Наверное, только для того, чтобы скреплять им другие детали талис– мана.

Кулаки сжались. В бессильной злобе юноша скрипнул зубами и огляделся по сторонам. Он не понимал, зачем сотрудникам Госбезопасности забирать с собой бронзовую безделушку, и потому надеялся, что они швырнули ее на пол, так же как сделали это с его перочинным ножиком.

Михаил облазил на четвереньках весь пол в кабинете: проверил пространство под письменным столом и верстаком, пошарил ладонью под книжными шкафами, заглянул под каждую из валявшихся вещей. Но зажима он так и не нашел.

* * *

Молодой человек пребывал в бешенстве. День его рождения наступил более двух часов назад. Он так ждал этого события, так долго представлял его в своих мечтах!

И вдруг – полное фиаско: отец арестован, мать в обмороке, в квартире обыск, главная часть бронзового талисмана исчезла вместе с другими изъятыми вещами. Остальные части талисмана проклятые энкавэдэшники, наверное, не тронули. Зачем им женские вещи: заколка для волос и крохотное зеркальце?

Впрочем, и Мишке они теперь стали без надобности. Он тысячу раз выпрашивал их у матери с сестрой, присовокуплял к ним свою спичечницу и часами пытался разгадать запрятанную в талисман тайну. Ничего не выходило.

Понурив голову, он покинул отцовский кабинет и поплелся по длинному коридору.

– Миша, ну помоги же наконец! – оторвал его от тяжких мыслей голос сестры. – Что ты мотаешься без дела?!

Проходя мимо Анны, он показал пальцем на перерезанный провод выше аппарата.

– Ты ослепла? Разве не видишь, что они специально оставили нас без телефона?

– А чего ж ты раньше молчал?!

– Я сам только что увидел…

– Подожди, – схватила сестра его за руку. – Надо вызвать врача для мамы.

– Так вызывай.

– Не могу же я одна среди ночи… – залепетала девушка. – Давай я останусь с мамой, а ты сбегаешь на подстанцию за каретой? Тут недалеко – кварталов пять или шесть…

– Да пошла ты! – не дал он договорить сестре.

Мишка попытался освободить руку, но Анна не сдавалась:

– А ну стой! – двинулась она на него с грозным видом. – Ты что себе позволяешь, мелкий негодник?!

«Мелкий негодник». Так Анна обзывала его во время стычек и потасовок, случавшихся много лет назад. В последнее время они не ссорились. Прохлада и неприязнь в отношениях никуда не делись, однако до открытого противостояния больше не доходило. Оба стали взрослыми, их интересы кардинально поменялись, точек соприкосновения не осталось. Жили каждый сам по себе.

Брат был шире в плечах и почти на голову выше Анны, но сейчас на ее стороне был праведный гнев. Она готова была растерзать Мишку за равнодушие, за наглость, за демонстративное нежелание помогать в тот момент, когда мама нуждалась в поддержке.

Поняв, насколько решительно настроена сестра, Михаил сделал шаг назад.

– Ладно-ладно, схожу я на твою подстанцию, – пролепетал он. – Что я должен там сказать?..

* * *

Ни на какую подстанцию Мишка, конечно же, не пошел. Чужих приказов он исполнять не любил – сестрица хорошо об этом знала и все же пыталась командовать. Дура!..

Обойдя кругом пару кварталов по ночному городу, он вернулся на свою улицу, тихо вошел в подъезд соседнего дома и так же тихо поднялся на последний этаж. С лестничной площадки пятого этажа он вскарабкался по металлической лесенке до люка, ведущего на чердак. Осторожно приподняв крышку, проскользнул в темное душное нутро, пахнущее пылью и опилками. Табачного запаха не ощущалось, значит, под крышей никого не было.

Несколько секунд Мишка стоял без движения, но глаза к темноте привыкать никак не хотели. Ночью на здешнем чердаке он оказался впервые и понял, что без спичек не обойтись. Днем сюда пробивался свет через узкие слуховые окна, и можно было передвигаться без риска упасть или стукнуться головой о деревянный брус. Вынув из кармана коробок, Мишка зажег спичку, осмотрелся и двинулся в глубь длинного черного тоннеля…

В этом доме жил его одноклассник и друг Геннадий Дранко. Это он обнаружил незапертый люк и предложил обустроить под крышей уютное местечко. Здесь хранились чья-то старая, пришедшая в негодность мебель, кухонная утварь, коробки и ящики с пожелтевшими книгами и полуистлевшей одеждой. В общем, все то, что практичные жильцы не хотели видеть в квартирах, но не решались отнести на помойку.

Отобрав наиболее пригодную мебель, пацаны соорудили у дальнего оконца нечто похожее на комнату. В свободное время они незаметно поднимались сюда, смолили собранные на тротуарах окурки, иногда баловались пивом или дешевым винцом. На улице или дома подобной вольности они себе позволить не могли, здесь же царила полная свобода. Правда, разговаривать приходилось вполголоса, а передвигаться на цыпочках, чтобы не услышали обитатели последнего этажа.

Догорая, очередная спичка обожгла палец. Мишка шепотом матюкнулся, плюхнулся в кресло-качалку и принялся шарить по нижним полкам этажерки. Где-то там хранился оплывший огарок старой свечки…

– Вот она, – он снова чиркнул спичкой по коробку.

Крохотный огонек покачался над воском, набирая силу, подрос и осветил «комнату» под изнанкой пологой крыши. Справа от вертикального окошка стоял древний платяной шкаф, отгораживающий «комнату» от остального пространства. В мальчишеской обители ничего лишнего не было, за исключением дырявого и давно не чищенного самовара. Продавленный топчан, кресло-качалка, столик, этажерка, деревянный ящик из-под боеприпасов. В нем Мишка с Генкой хранили самое ценное: папиросы, спички, вино, два стакана и кое-что из продуктов. Ящик плотно закрывался крышкой, и снедь не могли слопать мыши, которых на чердаке водилось в избытке.

Михаил залез в ящик, развернул газетный сверток и принялся жевать черствый хлеб. В животе урчало – в последний раз он перекусывал еще до того, как занялся уборкой квартиры. А потом нагрянули с обыском, и страх заставил позабыть о голоде. Теперь же в теплой тишине пустое брюхо напомнило о себе…

Покончив с хлебом, Мишка отыскал в ящике коробку папирос «Май». Дорогих «майских» в коробке давно не было, друзья складывали в нее табачок подешевле: «Беломорканал», «Нашу марку», «Боевые», «Гром». А когда совсем прижимало, то и собранные на улице окурки.

Целых папирос не оказалось – день назад друзья выкурили последние. Поковырявшись в коробке, Мишка выбрал самый длинный «бычок», подпалил его и с наслаждением затянулся…

Откинувшись на деревянную спинку кресла, он прикрыл глаза, вздохнул. И начал по порядку вспоминать сумасшедший день – 21 июня…

* * *

Под утро Мишка всегда спал чутко и неспокойно. Вот и сегодня, будто в продолжение вчерашних кошмаров, ему снились незнакомцы в форме с малиновыми петлицами. Они зловеще ухмылялись, обращались к нему неприятными скрипучими голосами, требуя показать тайник и отдать фотокарточки обнаженных женщин. Мишка дважды в ужасе просыпался, таращился в узкое оконце на занимавшийся рассвет и, успокоившись, снова пытался заснуть. Потом он наконец провалился в глубокий сон и не услышал тихих шагов по опилкам.

– Вставай, Миха! Да вставай же! – кто-то настойчиво тормошил его за воротник.

Вскрикнув, он ошалело посмотрел по сторонам и, наткнувшись взглядом на стоявшего рядом Генку Дранко, отпрянул. Но через секунду узнал друга и пролепетал:

– Ты… ты чего так рано приперся?

– Я вообще-то три часа как на ногах. А вот ты чего тут разлегся?

– Из дома вчера ушел…

Потянувшись, Мишка встал с кресла, потер ладонью затекшую шею.

– Из дома ушел? – удивленно переспросил приятель. – Чего это вдруг?

– Отца вчера арестовали. Потом обыск был до поздней ночи. Ну и с сестрой поцапался.

– Это за что же отца-то?

– Почем я знаю. – Мишка пожал плечами и вынул из папиросной коробки очередной окурок.

Забыв про осторожность, Генка воскликнул:

– Выходит, ты продрых здесь всю ночь и ничего не знаешь?!

– А что я должен знать?

– Война, Миха! Война началась в четыре утра!

– Какая война? С кем?

– С немцами! С фашистской Германией!

Новость не обрадовала, однако после вчерашних событий удивить Мишку было сложно. Досмолив окурок, он затушил огонек плевком и сказал:

– Нам-то что до этой войны?..

Генка повертел у виска пальцем:

– Ты ничего не забыл? Нам обоим по восемнадцать стукнуло! Мне в апреле, тебе сегодня…

С самого утра 22 июня 1941 года, невзирая на выходной день, все военные комиссариаты страны работали в авральном режиме. Одни сотрудники разбирались с нескончаемым потоком добровольцев, другие копались в документах и отбирали личные дела тех, кого комиссариаты должны были поставить под ружье в первую очередь. Третьи заполняли повестки и отправляли их по адресам.

Среди пришедших добровольцев мелькали и совсем юные пацаны явно непризывного возраста. Некоторые из них подправляли цифры в документах, некоторые надеялись убедить военкома, а кто-то намеревался использовать общую неразбериху. Этих героических мальчишек объединяло огромное желание попасть на фронт и вместе со старшим поколением дать отпор проклятым фашистам.

Мишка с Генкой принадлежали к другой породе. Оба росли в правильных советских семьях, но родители в их воспитании где-то просчитались, что-то упустили. Ребят не интересовали достижения страны, они не посещали кружков, в школе учились спустя рукава, да и дружили с такими же «отрезанными ломтями». Все их интересы сводились к одному: где раздобыть мелочи, чтобы купить папирос и винишко.

Генкин вопрос застал врасплох. Младший Протасов вспомнил о недавнем совершеннолетии, на минуту задумался и вдруг явно представил, как почтальон приносит домой под роспись грозную повестку с требованием немедленно явиться в военкомат. Эта сцена окончательно отогнала сон. Тряхнув головой, он твердо изрек:

– Я на войну не пойду. Больно надо!

– Так и мне неохота в окопы! – поддержал Генка.

– Что будем делать? Может, тут перекантуемся?

– Ага, перекантуемся! А если заваруха на полгода затянется? Зимой тут холодновато. И насчет жратвы надо где-то промышлять…

Приятели просидели на чердаке долгих два часа, после чего спустились во двор и расстались. Генке надо было появиться дома, а Мишка отправился в ближайшие магазины запасаться провизией, папиросами, свечками и прочими необходимыми вещами.

Ближе к вечеру они сговорились снова встретиться на чердаке.

Глава третья

Москва; июль 1945 года

Вечер в Москве выдался славный: невыносимый зной сменился приятной прохладой, с запада подул легкий освежающий ветерок. Высыпавшие на улицы горожане праздно прогуливались, наслаждаясь погодой и редким свободным временем. Особенно много народу гуляло по набережным Москвы-реки и Яузы. То тут, то там слышались громкие голоса, смех, переливы гармони, песни.

От большой компании, бродившей по Крымской набережной, отделилась стайка молодых девушек. Попрощавшись с друзьями, они свернули в Земский переулок и направились в сторону Большой Якиманки. Через полквартала во двор своего дома нырнула первая женщина. Взмахнув рукой, исчезла в подъезде вторая. Оставшаяся троица перешла на шепот, а через минуту и вовсе примолкла.

Кривой Земский переулок не имел освещения; на темный асфальт падали редкие желтые пятна из окон еще не спавших квартир. После светлой, оживленной набережной темный переулок выглядел пугающе.

– Мамочки, мне страшно, – вцепилась в руку подруги полная девушка по имени Раиса.

– Нужно поскорее проскочить переулок, – предложила та и оправила рукав темно-синего платья.

– Вам хорошо – всего-то до Якиманки топать, – прошептала высокая брюнетка. – А мне до Ордынки одной бежать по таким же переулкам…

Прижавшись друг к другу и пугаясь каждого шороха, девушки дошли до середины следующего квартала. Здесь зловещую тишину нарушили звуки патефона, доносившиеся из распахнутого окна на третьем этаже кирпичного дома. Пела Клавдия Шульженко. Песня называлась «Андрюша». Узнав ее, девушки слегка приободрились, расправили плечи и даже заулыбались.

И вдруг…

– Ой! – остановилась Раиса.

– Что опять? Чего ты постоянно пугаешь?! – возмутилась брюнетка. – И так все тело мурашками покрылось!

– Глядите, кто-то вывернул из двора…

Только теперь, повернув головы в указанном направлении, подруги рассмотрели спину удалявшегося мужчины. Шел он удивительно тихо и не посередине переулка, а с краю, почти касаясь правым плечом каменной стены.

– Давайте подождем, пока он уйдет подальше, – прошипела Раиса.

Покрутив головой, брюнетка возразила:

– Я не хочу оставаться в этом ужасном месте. Лучше потихоньку идти следом.

Стоять и спорить хотелось меньше всего, потому девушки двинулись дальше. Фигура незнакомого мужчины изредка появлялась в редком и слабом освещении. Он по-прежнему держался правой стороны; шел довольно быстро, но шагов его никто не слышал. Впереди уже маячил отрезок хорошо освещенной Большой Якиманки. Там, впереди, была совсем другая жизнь: мельтешили прохожие; сигналя и обдавая округу ярким светом фар, проезжали автомобили. Еще шагов сто, и девушки вольются в эту безопасную и привычную жизнь. Сбросят с плеч напряжение, перестанут прислушиваться к каждому звуку, забудут о страхе, заулыбаются.

Наверное, каждая из трех девушек думала именно так и подгоняла ползущее время. Но Раиса опять остановилась, будто наткнулась на стену, да еще схватила обеих подруг за руки.

– Ну что опять?! – приглушенно разозлилась брюнетка.

– Тс-с! Второй вышел – не видите, что ли?!

Из-под арки, до которой девушки не дошли метров пятнадцать, и впрямь выскочил невысокий мужичок. Пульнув обратно в черную пасть подворотни окурок, он стал быстро нагонять идущего впереди мужчину. Под козырьком подъезда дома напротив тлела слабая электрическая лампочка. И тут девушки заметили, как в руке догонявшего блеснул тонкий металлический предмет, как мужичок взмахнул им и коротко ударил сверху вниз…

Высокая брюнетка, казавшаяся самой сильной и выдержанной, ахнула и, лишившись чувств, осела на асфальт. Раиса завопила первой. Через миг к ее сопрано присоединился мощный контральто третьей подруги.

* * *

– Так вы говорите, лица его он не видел?

– Какое там?.. Темно же было. Как он мог его увидеть, стоя в подворотне? Это сейчас все вокруг светло, как днем. А тогда – хоть глаз коли.

– По-вашему, он поджидал первого попавшегося прохожего?

– Не знаю, – пожала плечами Раиса.

– Выходит, если бы не этот гражданин, под нож преступника могли угодить вы?

Последний вопрос заставил полную девушку вздрогнуть и заново пережить всю остроту страшного момента. Поднеся к губам ладошку и округлив глаза, она затаила дыхание.

Пока она обдумывала ответ, Василий Егоров оглянулся на других свидетелей нападения. Крупная, высокая брюнетка понемногу приходила в себя после глубокого обморока на заднем сиденье служебной легковушки, на которой прикатили сыщики. Третья девушка, одетая в темно-синее платье, стояла рядом с распахнутой дверцей и совала под нос подруги ватку, смоченную нашатырным спиртом. Подле свидетельниц дежурили лейтенант Ким и пожилой водитель.

– Знаете, товарищ капитан, я часто хожу этим переулком – на работу, с работы, – затараторила Раиса. – В этой подворотне вечно собираются алкаши. Курят, пьют вино, матерятся, шуточки разные непристойные отпускают. Может, и в этот раз какой-нибудь дурной пьянчуга голову потерял?

– Возможно, – кивнул Егоров. И, понимая, что больше ничего путного свидетельница сообщить не сможет, предупредил: – Завтра в девять утра попрошу прибыть в Управление Московского уголовного розыска на Петровку, 38. Свободны…

* * *

Сигнал в дежурную часть милиции поступил через несколько минут после нападения на мужчину в Земском переулке. Крупная темноволосая девушка грохнулась в обморок, а две ее подруги подняли такой визг, что неизвестный, пытавшийся убить мужчину ножом, поспешил скрыться. И правильно сделал, потому что через несколько минут к месту происшествия начали стекаться люди.

Прибыв на место, милицейский наряд сразу вызвал карету «Скорой помощи» и связался с МУРом. Дежурил в этот день опытный сотрудник – один из заместителей комиссара Урусова. Быстро разобравшись в почерке преступления, он направил в Земский переулок оперативно-разыскную группу майора Старцева. Тот распределил обязанности еще по дороге: опытный Вася Егоров допрашивает свидетельниц, штатный фотограф Игнат Горшеня выполняет свою работу, Александр Васильков осматривает прилегающую местность, Олесь Бойко и Ефим Баранец опрашивают местных жителей.

Сам Иван Харитонович Старцев взялся сопровождать пострадавшего в карете «Скорой помощи».

– Боюсь, не доживет до утра, – негромко поделился он с товарищами результатом первичного осмотра. – Пока он в сознании, попробую задать пару вопросов…

* * *

До рассвета оставалось менее часа. Группа продолжала работать на месте преступления. Бригада врачей давно уехала, увезя с собой пострадавшего. Жильцы окрестных домов и запоздавшие любопытные прохожие разошлись. Чуть поодаль курили три патрульных милиционера, получившие приказ дожидаться окончания работы сыщиков.

– …Да разве можно было разобрать, как он выглядел? Темнота же кругом была – хоть глаз коли!

– Вы же сказали, что оконце справа горело на втором этаже.

– Горело. Сейчас погасло. И лампочка светила у дома напротив.

– Вон та? – Егоров указал на желтоватый огонек над дверью подъезда.

– Она самая, – кивнула брюнетка. – Да что толку-то от нее…

Показания давала последняя свидетельница из трех. Она пришла в себя после обморока, чувствовала себя нормально, хотя и жаловалась на непослушные «ватные ноги». Две другие девушки ушли домой после того, как Егоров пообещал доставить их подругу на автомобиле до места жительства.

– Светит тускло. Одно название, что лампочка, – согласился Василий. – Но вот, к примеру, ваша подруга по имени Рая заметила, что нападавший был небольшого роста и в кепке.

На миг задумавшись, девушка кивнула:

– Да, росту он был небольшого, а про кепку ничего сказать не могу. Затылок вроде такой…

– Какой?

– Коротко стриженный. Или выбритый.

– Умница. Постаралась, и сразу память включилась, – похвалил Егоров. – Продолжай.

– Да чего продолжать-то? Ну… в брюках был. В широких. И, по-моему, в пиджаке нараспашку.

– А обувь?

– Нет, обувь я точно не разглядела.

– Шаги его было слышно?

– Нет. Я слышала шаги первого. Ну того… которого ножом ударили.

– Значит, на ногах нападавшего было что-то мягкое. Например, сандалии.

– Этого я не знаю. Правда, не знаю. Отвезли бы вы меня домой, товарищ следователь, – жалобно попросила брюнетка. – Голова раскалывается от всего, ей-богу.

– Хорошо. Последний вопрос. Куда он убежал, когда вы подняли крик?

Этот вопрос Егоров поочередно задавал всем девушкам. Их ответы разнились, и это настораживало оперативника. Раисе показалась, будто нападавший прошмыгнул в следующую подворотню по правой стороне переулка. Свидетельница в темно-синем платье настаивала на том, что тот забежал в подъезд дома по левую сторону. Для оперативного расследования важна была каждая деталь, поэтому Василий и мучил несчастных девиц.

– Простите, товарищ следователь, но у меня помутнело в глазах гораздо раньше. Он только ножом замахнулся, а я уж ног под собой не чувствовала и на землю повалилась. Так что не обессудьте.

Вздохнув, Егоров кивнул в сторону служебной легковушки:

– Садись в машину. Минут через пятнадцать мы закончим…

* * *

Группа завершала работу в узком переулке. Оставшийся за старшего Егоров попросил коллег собраться у одной из служебных машин.

– Никто из живущих поблизости ничего подозрительного не заметил, – доложил первым капитан Бойко.

– Даже те, чьи окна выходят в переулок?

– Тут на первых этажах в основном старички проживают, – пояснил Олесь. – Сам знаешь: если они приметят что-то странное – не отобьешься. Все расскажут, да еще и приукрасят. Мы всех опросили, полезной информации – ноль.

– Ясно. Игнат, ты закончил?

Штатный фотограф паковал в футляр аппарат.

– Закончил. Отснял две кассеты, – ответил тот.

– Отлично. А где Саня?..

Васильков словно почувствовал, что его потеряли, – вынырнул из-под арки.

– Здесь я.

– Нашел что-нибудь интересное?

– Только это. – Майор раскрыл ладонь и показал штук пять свежих окурков.

– Дукат?

– Он самый.

– Поехали, товарищи. Завезем на Ордынку свидетельницу и рванем в Управление. Иван нас, верно, заждался…

Глава четвертая

Москва; июнь – июль 1941 года

Беспрестанно озираясь по сторонам, Мишка шел по тенистой стороне Малой Коммунистической. Родная пятиэтажка находилась на соседней Ульяновской улице, где с некоторых пор он предпочитал не появляться. Здесь он тоже мог нарваться на знакомых или соседей, поэтому осторожничал и всматривался в каждую появлявшуюся впереди фигуру.

Повезло. На всем пути от магазина до желтой трехэтажки повстречались только две пожилые тетки. Одна тащила на горбу мешок, наполненный то ли картошкой, то ли брюквой. Другая вела за руку внучку лет четырех. Впрочем, младшего Протасова вся эта мишура не интересовала. Ближайшую ночь он решил провести в подвале этого дома. Когда-то они прятались там с Генкой Дранко от милиции, разбив камнями окна у наглого и злого дворника Кармягина. Дверь в подвал запиралась на большой висячий замок, но за кустами над тротуаром имелось неприметное оконце, через которое можно было пролезть внутрь.

Дойдя до торца здания, он оглянулся в последний раз – никого.

Быстро свернул к зарослям, протиснулся через кусты и… в растерянности остановился у стены. Оконце, сквозь которое друзья десятки раз проникали в подвал, было заложено кирпичом. Кладка выглядела совсем свежей – раствор схватился дня два или три назад.

Присев на корточки, Мишка провел ладонью по теплым кирпичам, ковырнул застывшую каплю раствора.

– С-суки… – Он смачно плюнул на стену и направился в сторону Верхней Таганской площади.

* * *

С момента ареста отца и бегства из дома прошло полмесяца. За это время случилось столько разных событий, что у Мишки порой мутнело в глазах и закипали мозги. Последние две недели в корне отличались от довоенного времени – беззаботного, спокойного, безопасного.

Первые десять суток Михаил прожил на чердаке Генкиного дома и теперь вспоминал о них с теплотой и сожалением. Днем он осторожно выбирался на улицу и бежал в дальний магазин за продуктами, вином и папиросами. Запас накопленных денег позволял покупать не только самое необходимое, но и баловать себя излишествами. К примеру, однажды он купил кило шоколадных конфет, а в другой раз кулек печенья. Пока еще на прилавках магазинов было все: мясо, рыба, овощи, хлеб белый и черный, сладости. По ночам Мишка опять спускался с чердака, но уже с другой целью: забравшись в заросли сирени, он справлял нужду.

Трижды во время дневных вылазок Мишка сталкивался с милицией и наводнившими город военными патрулями. Но всякий раз ему фартило: патрули занимались взрослыми мужиками, а милиционеры попросту не обращали на пацана внимания.

На шестой день закончились невеликие денежные накопления, и на помощь пришел друг Генка, который приносил каждый вечер ломоть хлеба, пару яблок, бутылку с простой водой и пяток папирос. Его большая семья всегда жила бедно, а потому роптать на скудность гостинцев было бессмысленно. Что имел, то и нес.

А на одиннадцатый день произошла катастрофа.

Перед визитом на чердак Генка по заведенному обычаю выходил из своего подъезда и несколько минут курил на лавочке, внимательно наблюдая по сторонам. Улучив момент, когда двор опустеет, он быстро шел к подъезду с заветным люком. Поднявшись на чердак, отдавал товарищу провизию; пока тот утолял голод, делился новостями, которых после 22 июня появилось с избытком. Потом они зажигали свечку и перекидывались в картишки. Мишка изнывал от одиночества и просил приятеля побыть с ним подольше.

На третий день войны Геннадий Дранко получил повестку, но в военкомат не пошел. Отца у него не было, мать драила полы в трех магазинах и получала жиденькую зарплату. После школы Генка удачно устроился в железнодорожные мастерские за Рогожским валом в надежде пособить семье. Поначалу дело пошло, и он был доволен. А потом настал одиннадцатый день.

Ближе к вечеру Мишка в ожидании друга заснул в кресле-качалке. Проснулся он от резкого короткого звука, долетевшего со двора. И сразу понял: стреляют!

Вскочив, бросился к узкому оконцу. Во дворе слышались крики, ругань…

Сквозь крону растущей во дворе осины он увидел страшную картину: стоящего с пистолетом в руке офицера и трех солдат, заламывающих руки лежащему на асфальте Генке. Рядом плакала и причитала Генкина мать. Из глубины двора доносился пьяный мат мужиков, поносивших офицера за стрельбу посреди двора жилого дома.

– Загребли, с-суки, – процедил Мишка. – Все-таки загребли!..

И спрятался от греха подальше. Не дай бог, офицер поднимет взгляд и заметит его. Раз патруль наведался во двор и выследил Генку, стало быть, разыскивают и его.

Через минуту он выглянул снова и увидел лишь спину товарища. Держа Генку под руки, солдаты выводили его со двора на улицу.

Упав в кресло, Мишка трясущимися пальцами закурил последнюю папиросу и принялся обдумывать, как жить дальше. С чердака следовало уходить. Но куда?..

* * *

Затея с подвалом провалилась. Больше на Малой Коммунистической делать было нечего, и расстроенный Мишка направился на пустырь, расположенный на полпути к Верхней Таганской площади. Пустырь этот издавна был необитаем – горожане старательно обходили его стороной, и зеленый ковер из разнотравья оставался нетронутым до глубокой осени, до первого снега.

Посередине обширного участка блестела на солнце огромная непересыхающая лужа, давно превратившаяся в дурно пахнущее болото. Повсюду росли деревья, дикий кустарник, разлапистые лопухи. С восточного края темнели заброшенные постройки с разбитыми окнами, с облупленными стенами и щербатой крышей. Поговаривали, будто московские власти намеревались расчистить это место и разбить здесь парк, да только дело с места не трогалось. А уж с началом войны о парке и вовсе следовало забыть.

Это Мишку устраивало. По крайней мере, в одном из заброшенных домов он мог перекантоваться несколько ночей, пока не отыщется местечко получше. О возвращении на чердак Генкиного дома он и думать боялся. Вдруг товарища так возьмут в оборот, что он расколется и сдаст Протасова. Подобный вариант был вполне вероятен, и не брать его в расчет осторожный Мишка не мог.

За тяжкими раздумьями он не заметил, как дошел до конца улицы. Проезжая часть с единственным тротуаром резко уходила влево и через сотню метров соединялась с Большой Коммунистической. Чтобы попасть на пустырь, нужно было войти во двор деревянного двухэтажного барака, протиснуться между сараями и перелезть через забор.

* * *

Весь день светило яркое солнце, было безветренно и жарко. Вечером похолодало, подул ветер, небо затянуло тучами. А ночью по худой крыше заброшенного дома забарабанил дождь.

Мишка сидел на мягких опилках в углу того, что раньше называлось чердачным помещением одноэтажного дома. Строению было не меньше сотни лет; последние жильцы давно его покинули, прихватив не только вещи, но и половицы, оконные стекла, электрические провода, розетки и выключатели… Здание насквозь провоняло человеческими испражнениями и выглядело настолько ветхим, что порой казалось, будто навались на него ветер сильным порывом, и рухнет оно со стоном и скрипом. Один из углов кто-то поджег, и он почернел, обуглился. В крыше зияли огромные дыры.

Обхватив руками худые коленки, Мишка с тоской вспоминал обустроенный чердак Генкиного дома. Вспоминал его тепло и уют; вздыхал по хранившемуся в зеленом ящике запасу продуктов и папирос. На здешнем чердаке не было ничего, кроме холодного ветра и залетавших через дырявую крышу мелких капель ледяного дождя.

В животе посасывало от неприятной пустоты. Раньше ему голодать не приходилось, более того, мама частенько баловала его всякими вкусными блюдами: молочным киселем, творожной запеканкой, клюквенным муссом, малиновым сорбетом, пирогом со сладкой черемухой…

Он припомнил, как не любил борщ или отказывался от гречневой каши с молоком. Сейчас он умял бы за обе щеки и то, и другое. Да еще попросил бы добавки.

Когда закончились деньги, он научился перебивать чувство голода табачным дымом. Бывало, выкурит возле узкого чердачного оконца «бычок» или даже целую папиросу и на время угомонит бурчащий от недовольства желудок. Сейчас в его карманах гулял такой же ветер, как и снаружи заброшенного дома. Ни куска хлеба, ни папирос, ни мелочи, чтобы затариться в магазине. Только фотографические карточки с голыми бабами да бронзовая спичечница со вставленным в нее коробком.

Поежившись от холода и пронизывающего влагой сквозняка, Мишка отогнал мысли о жратве и постарался переключиться на что-нибудь другое. Для начала восстановил в памяти, как ему пришлось покидать обжитое на чердаке место…

Он ушел оттуда через час после ареста Генки. Сначала долго сидел в кресле-качалке – раздавленный, потрясенный, напуганный. Размышлял, перебирал различные варианты. Наперед знал только одно: оставаться под крышей этого дома опасно. Едва стемнело, Мишка собрал нехитрые пожитки, тихо спустился в подъезд – и был таков.

Людных мест, наподобие вокзалов, он избегал, поэтому первую ночь провел на лавке в небольшом сквере на углу Добровольческой и Трудовой. Ночь выдалась нервной: он просыпался от каждого шороха, от каждого дуновения легкого ветерка и шелеста листвы. Дважды вдоль сквера проезжали конные милицейские патрули. Мишка вздрагивал от громкого цокота копыт, скатывался с лавки, уползал ужом под кусты и тихонько лежал, затаив дыхание… Утром, злой и помятый, он дал себе слово, что на улице ночевать больше не станет, а найдет для этого надежное, спокойное место.

И вот его занесло на чердак заброшенного дома под дырявую крышу. «Нет, здесь я тоже ночую в первый и последний раз, – забился он в самый угол и улегся на опилки. В углу было посуше, не так сильно сквозило. – Завтра прошвырнусь по сараям в глубине Дровяного переулка…»

С этими мыслями младший Протасов провалился в сон.

* * *

Поспать удалось часа четыре. Сон из-за накопившейся усталости поначалу вышел крепким. Ближе к утру дождь прекратился, однако заметно похолодало. Просыпаясь от бившего его озноба и пытаясь согреться, Мишка все глубже закапывался в опилки. На некоторое время это помогло, но потом опилки попали под одежду, и началась другая напасть – неистово зачесалось все тело…

Едва забрезжил рассвет, он вновь проснулся и вздрогнул. Под стеной дома, тяжело дыша и ломая кусты, кто-то пробежал. На несколько секунд вернулась тишина, и вдруг снова торопливые шаги по слякоти и лужам, голоса…

– Где эта падла? Куда он рванул?

– А я почем знаю? Кажись, туда! Вон, погляди, там кусты примяты!..

Голоса принадлежали взрослым парням, и намерения, судя по всему, у них были серьезные. «Если догонят – верняк убьют, – подумал Мишка. – Интересно, за кем это они в такую рань?..»

Раннее происшествие стало коротким, как всплеск упавшего в воду камня, и юноша вскоре снова задремал. А спустя минуту его сердце едва не выпрыгнуло из груди от испуга. Кто-то вбежал в заброшенный дом и заметался по комнатам, разделенным печью и тонкой перегородкой из неструганых досок.

Мозг младшего Протасова в аховых ситуациях всегда врубал полные обороты. Кто-то трусил, тушевался или вообще переставал соображать, кому-то требовалось хотя бы несколько секунд для осмысления. Мишка же всегда находил верное решение очень быстро.

«Если беглеца здесь обнаружат и порежут, то не поздоровится и мне», – осторожно ступая по опилкам, он подошел к пролому.

Рассвет понемногу окрасил небо, крыши городских построек, листву деревьев. Первый свет проник сквозь дыры и в заброшенный дом.

Присев на корточки, Мишка заметил внизу мечущуюся фигуру. То ли мальчуган, то ли щуплый дедок – понять было сложно.

– Эй, слышь! – негромко позвал Мишка.

Незнакомец шарахнулся в сторону, словно ему в голову угодил кулак, и испуганно замычал:

– Ы-и-и!..

– Да не бойся ты! Лезь сюда!

Времени на раздумье не было, и незнакомец протянул руку.

Он оказался на удивление легким, Мишке даже не пришлось сильно напрягаться.

– Прячься! – подтолкнул он незнакомца в угол.

Оба распластались на опилках и затихли…

Вскоре послышались шаги и шорохи – внизу по комнатам кто-то ходил. Несколько раз вспыхивали спички, доносились приглушенные голоса.

Потом неизвестные приблизились к пролому, опять посветили спичками, пошептались. После нескольких секунд возни над проломом медленно поднялась чья-то голова.

Наблюдая за ней одним глазом, Протасов перестал дышать.

Из-за недостатка освещения лица разглядеть он не сумел. Догадался лишь, что голова лысая и принадлежит немолодому мужику. Лет тридцати пяти – сорока.

Поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, мужик осмотрел пространство под крышей и хриплым голосом произнес:

– Опускай. Нет его тут…

* * *

– Ну что, Миха, еще по цыбарим?

– Давай. Последний «бычок» вечером скурил. А ночью без толку искать – все под дождем промокло.

– Верняк…

Пацаны закурили по второй папиросе.

– А ты давно тут кантуешься? – спросил только что спасенный паренек.

– Первую ночь.

– Тут же говном воняет.

– Знаю. Самому противно. Не по вокзалам же шляться!

Знакомец согласился:

– Не, на бане (бан – вокзал, пристань)  кантоваться не резон. Там сейчас мусоров с патрулями больше, чем блох у дворняги…

Настоящего имени нового знакомца Мишка не знал. Амбал – так он представился, когда миновала опасность. Росту он был маленького, весил килограммов сорок, вот кто-то из воровского мира и пошутил, дав ему такую кличку. На вопросы, от кого убегал и почему, он деловито объяснил: «С пайзой (пайза – лысина), что чердак оглядывал, – анархист ( Анархист – бывший вор в законе, изгнанный из организованного сообщества за несоблюдение воровских норм.)Васька Швед. Он разок штопор (штопор – налет, вооружённый грабеж) затевал на Ордынке, а я там же ходил на особняк (ходить на особняк – воровать в одиночку). Короче, случился шухер – мой фраерок запел ( фраерок запел – крик одинокого о помощи) и поломал Шведу дело. За это Швед пообещал мне протаранить чичи» ( протаранить чичи – выколоть глаза).

Протасов никогда не общался с шантрапой, однако кое-что из воровского жаргона знал и с горем пополам ухватил смысл рассказа. Правда, не вник в последнюю фразу про «чичи».

– …Я вообще в людные местечки – ни ногой, – заверил Мишка. – Вот солнце чуток прогреет – пойду другой угол искать. Может, сарай какой разыщу или голубятню.

– Верняк, так и надо. Я б тебя на Малую Андроновскую свел – там моя алюра ( алюра – девушка)проживает, – сказал Амбал, – да не могу. Ее папаша больно злой на меня…

Солнце поднималось все выше, освещая вымытые дождем улицы посвежевшего города. Пацаны спустились с чердака, осторожно выбрались из заброшенного дома. Оглядываясь и прислушиваясь, прошли пустырем к Дровяному переулку. Тут решили попрощаться.

– Ну, держи краба, – протянул руку Амбал, – ты, Миха, теперь мой корень.

Тот пожал руку и, прежде чем направиться в свою сторону, спросил:

– Слушай, а мелочи у тебя не найдется?

Вопрос был необычным. Юный бандит нахмурился.

– Я не просто так прошу, – поспешил объясниться Протасов. Вынув из кармана фотокарточки, он показал их новому приятелю.

– Вот. Могу продать задешево.

Амбал усмехнулся и принялся рассматривать голых женщин.

– Старые. Затертые, – оценил он через минуту. – На трешке сойдемся?

Цены после начала войны начали расти. Однако на три рубля можно было затариться ржаным хлебом и еще прикупить папирос.

Мишка быстро согласился:

– Давай!

– Не шурши граблями, а шелести рублями. – Амбал с улыбкой протянул ему трешку.

Получив деньги, Протасов помчался в ближайший магазин…

Глава пятая

Москва; июль 1945 года

Короткая июльская ночь заканчивалась, над восточной окраиной столицы занималась заря. Появились дворники в светлых холщовых фартуках и в таких же рукавицах, за углом прогрохотал первый трамвай. Простые горожане в этот ранний час еще спали, а в окнах Управления Московского уголовного розыска уже горел свет.

Ивана Харитоновича ждать не пришлось – он прибыл в Управление почти одновременно с основной группой. По его мрачному лицу подчиненные поняли: жертва нападения не выжила.

– Помер. Едва доехали до больницы, стали выгружать носилки, тут он и отошел. Крови много потерял, – пояснил Старцев. И попросил: – Чайку бы испить, а, братцы?..

Схватив пустой чайник, молодой Ким бросился в коридор.

Вася Егоров коротко доложил о результатах осмотра места преступления и опроса проживающих поблизости граждан.

– Я догадывался, что у него есть мотив, – негодовал Старцев, расхаживая по кабинету и оставляя за собой клубы табачного дыма. – Чуяло мое сердце, что вторая версия слабовата. Уж больно, сукин сын, хитер и осторожен!..

После изучения материалов недавних убийств у сыщиков появилось две версии происходящего. Первая предполагала похождения матерого убийцы, скрупулезно готовящего свои преступления. Подготовка заключалась в поиске жертвы и слежке за ней, в выборе места и времени нападения. Мотивы, побуждающие преступника к убийству определенных людей, пока были не ясны – над этим предстояло поработать. Вторая версия отличалась чрезвычайной простотой, однако сбрасывать ее со счетов никто не собирался.

В январе и в апреле 1945 года муровцы задержали двух убийц; один орудовал на юго-востоке столицы в районе Ленинской слободы, другой – на юго-западе, у Воробьевского шоссе. Оба к моменту задержания успели отправить на тот свет в общей сложности девять граждан.

При первых же контактах с задержанными оперативники поняли, что перед ними абсолютно невменяемые люди, что позже подтвердили и медики. Так что в «общении» с новым убийцей следовало быть готовым ко всему. На этот раз группе Старцева повезло. Девушки, ставшие случайными свидетелями нападения на мужчину в Земском переулке, спугнули своими криками убийцу, и у того впервые дрогнула рука. Жертва носила фамилию Зиновьев – в кармане несчастного лежали документы. Лезвие ножа попало ему в шею под углом, по касательной траектории. Тем не менее рана оказалась смертельной – Зиновьев скончался спустя минут сорок. Врач «Скорой помощи», сопровождавший потерпевшего в больницу, протестовал, но Старцев все-таки успел задать ему несколько вопросов.

Пока Костя Ким заваривал чай, Иван делился полученными сведениями:

– Сразу после нападения Зиновьев в шоковом состоянии повалился на асфальт. Убийца услышал женский визг и заметался: то ли хотел добить жертву вторым ударом, то ли не знал, куда бежать. В этот момент он и выронил зеркальце.

– Какое зеркальце? – перебил Бойко.

– Женское. Небольшое такое.

– Но мы не нашли там осколков!

– Все верно. Оно не разбилось, потому что было заключено в бронзовую оправу. Этакую… «резную, с гравировкой в виде разных завитушек и буквой «А» в середине», – как сказал покойный Зиновьев. Упало оно перед его носом с характерным звоном. Он хоть и с дыркой в шее был, не заметить зеркальца при таком раскладе не мог.

– Там же было темно, – не сдавался Бойко.

Во время войны он нарвался на немецкую мину-ловушку в виде автоматического карандаша и лишился пальца. С тех пор подвергал сомнению любой факт и перепроверял его по три раза.

– Брось! – отмахнулся Иван Харитонович, – пары светящихся неподалеку окон было достаточно, чтобы заметить блестящий предмет.

– И что же дальше? – поторопил Егоров.

– А дальше Зиновьев умер. Но перед смертью успел прошептать, что раньше видел этот предмет, а потому точно знает человека, которому он принадлежал.

– Что же это за человек?

– Вор, карманник и бандит по кличке Амбал.

Егоров нахмурил брови, вороша свою память. Но через несколько секунд уверенно мотнул головой:

– Никогда не слышал о таком.

* * *

Группа приступила к работе. Никто из сотрудников минувшей ночью не спал – дежурный по Управлению начал обзванивать их сразу же после убийства, случившегося около полуночи. Собравшись вместе в кабинете, сыщики посовещались, распределили обязанности и разошлись каждый по своим делам.

Самое простое поручение досталось Косте Киму.

– Народ вернется голодный, поэтому сооруди что-нибудь пожрать, – распорядился Старцев.

Прихватив с собой фотографа Игната Горшеню, Вася Егоров снова отправился в Земский переулок. В МУРе давно прижилась традиция повторного осмотра места преступления, если таковые происходили ночью. Во-первых, поутру при дневном свете можно было найти то, что не заметили ночью в слабых лучах электрических фонариков. Во-вторых, через час или два на месте преступления уже не собирались толпы зевак, мешающих спокойной и вдумчивой работе. И, в-третьих, иной раз случалось так, что к сыщикам подходили местные жители, припомнившие новые детали происшествия и спешащие ими поделиться.

Олеся Бойко и Ефима Баранца Старцев отправил в архив с наказом найти хоть какое-то упоминание о человеке по кличке Амбал.

Сам Иван остался в кабинете. Он хотел совместно с Васильковым «подбить бабки» и подготовиться к докладу. Каждое утро комиссар Урусов начинал с того, что собирал в своем кабинете всех заместителей, начальников служб, руководителей оперативно-разыскных групп и выслушивал их краткие доклады. Сегодняшнее утреннее совещание Урусов определенно начнет с вопроса:

– Чья группа занималась убийством в Земском переулке? Прошу доложить по существу дела…

* * *

Старцев вернулся в кабинет, сильно хромая на искалеченную ногу. Сел, прислонив трость к стене, задрал брючину и принялся массировать старую рану. Васильков наблюдал за ним, докуривая у раскрытого окна папиросу. Он преотлично знал привычки товарища. Когда тот был рассержен или чем-то взволнован, то либо вращал зажатую между коленок трость, либо растирал покрытую шрамами щиколотку.

– Подгоняют? – Александр затушил окурок.

– Не то слово, – проворчал Иван. – Четвертое убийство, а мы ни сном ни духом. Топчемся на одном месте…

– Нашей вины здесь нет. Комиссар отлично это знает.

– Может, и знает. Да мне от этого не легче…

Александр Михайлович Урусов был умницей, разносторонне образованным человеком, прекрасным профессионалом. Умел зарядить людей на стахановскую работу, умел указать на ошибки, умел поставить на место. Он отлично ладил с подчиненными, никогда не повышал на них голос. И пользовался огромным уважением. А как было не уважать, если комиссар третьего ранга (по сути, генерал-майор) с момента назначения на высокую должность появлялся на службе либо в мундире, либо в старом перелицованном костюме, вместе со всеми стоял в столовке в очереди к раздаче, а из дома на Петровку зачастую приходил пешком. Работал от зари до зари, делился с молодыми сыщиками опытом, помогал им в оперативных расследованиях. И если уж он кому-то указывал на недостатки в работе, то этому «кому-то» следовало быстренько засучить рукава и так же быстренько исправлять положение.

Васильков понимал, утешать товарища бесполезно. Лучшее утешение в данной ситуации – дело или толковая идея. И такая идея у него была.

– Слушай, Иван. Я тут припомнил один интересный случай на фронте. Как-то раз в Польше…

В этот момент дверь шумно распахнулась, и в кабинет ворвался счастливый Баранец.

– Нашел! Нашел, Иван Харитонович! – он размахивал тонкой картонной папкой.

– Чего нашел? – оживился Старцев.

– Два стеллажа перерыл! – Ефим положил перед Иваном папку с наклеенным желтым прямоугольником. – В третьем наткнулся на личное дело этого распроклятого Амбала!

Иван Харитонович взял в руки папку, разгладил желтый прямоугольник и прочитал на нем надпись:

– Сермягин Николай Никанорович, 1921 года рождения. Кличка Амбал. Рост 154 сантиметра, вес 60 килограммов.

Уставшее, серое лицо Старцева растянулось в улыбке.

– Что скажешь, Саня? – посмотрел он на друга.

– Кличка совпадает. Приметы – во всяком случае, рост – тоже. Возраст подходящий. Надо полистать.

– Верно говоришь! Полистать и понять, где этого гада сподручнее схватить за горло. Давай, Саша, а я сгоняю и поговорю с соседями убиенного. Вот адресок мне его подкинули.

Васильков еще раз попытался завладеть вниманием Ивана, но тот, сунув в карман бумажку с адресом, спешно захромал к выходу из кабинета…

Глава шестая

Москва; июль – август 1941 года

Мишка не заметил, как пересек Таганскую и забрел в район Крестьянской Заставы. В себя он пришел только после грозного окрика мужика-старьевщика. Отскочив в сторону, юноша проводил взглядом телегу с запряженной в нее худой лошаденкой, плетущейся под перезвон колокольчиков.

Старый возница, развалившись, лениво подергивал поводья. Позади него покачивался ворох барахла, в котором Мишка разглядел драную телогрейку и связанную шнурками пару сбитых ботинок.

В начале века старик наверняка дорос до вершины кучерской иерархии, до так называемых «голубчиков» – лихих извозчиков, гонявших по Москве на статных рысаках в дорогих упряжках с колокольцами. А сегодня, по прошествии многих лет, он походил на «ванька» – представителя самых низов частных извозчиков. «Ваньки» приезжали в столицу из ближайших деревень на своих лошаденках и телегах, брали за извоз по тридцать копеек и обслуживали простых работяг, мастеровых, небогатых мещан и приказчиков.

Остановившись, Протасов попытался понять, куда его занесла нелегкая. «Новодубровский переулок», – прочитал он табличку на угловом доме. Название заставило боязливо оглянуться по сторонам – в этом переулке проживали некоторые пацаны из «заставских», лютых врагов Мишкиной компании. И хоть с началом настоящей войны мальчишеские баталии поутихли, испытывать судьбу все равно не хотелось. Развернувшись, он быстрым шагом пошел обратно…

На широкой Марксистской улице Мишка приметил хвост длинной очереди, выстроившейся в хлебный магазин. Сам того не замечая, он сбавил шаг, призадумался…

В карманах опять гулял ветер. Помимо бронзовой спичечницы позвякивало несколько мелких монет, купить на которые можно было разве что спички или небольшой кулек дешевой махры. А ему хотелось жрать. Очень хотелось!

Монеты он отобрал у двух малолетних пацанов, которых заметил вчера на Школьной улице. Догнал их, припугнул и заставил вывернуть карманы. Увы, улов оказался таким мелким, что денег не набралось даже на пачку папирос. Пришлось снова рыскать по тротуарам и собирать обмусоленные окурки.

Как же он жалел, что продешевил, продавая фотокарточки голых баб! Ну почему он отдал их Амбалу за трешницу?! Ведь перед тем как расплатиться, тот достал из кармана несколько скомканных купюр. Помимо рублей и трешек там было несколько пятерок и даже червонец. А он согласился на такую малость…

Те деньги закончились еще третьего дня, когда Мишка купил четвертинку ржаной буханки. Какой же она показалась вкусной! Он планировал съесть хлеб за гаражами, где облюбовал удобное местечко для ночлега. Но голод так одолевал, что через пару минут от той четвертинки не осталось и следа. Ни единой крошки.

Поравнявшись с очередью, Протасов зачем-то спросил у пожилой тетки:

– Вы последняя?

– Я, сынок, – кивнула она.

– Хлеба много привезли?

– Говорят, дюжину лотков. Вот не знаю, хватит ли нам…

За последние полуголодные дни Мишка узнал много нового. К примеру, подсчитал, сколько буханок хлеба умещается на деревянном лотке. Вот так же стоял в очереди перед распахнутыми магазинными дверями, ждал, когда грузчик перетаскает с машины лотки, и считал. Шестнадцать буханок формового хлеба. Ровно шестнадцать. Сегодня машина привезла в магазин на Марксистской дюжину лотков. Значит, всего…

Он задумался, решая в уме задачку из начальных классов. Мозги от недоедания и плохого сна соображали туго.

«Сто девяносто две, – наконец справился он. – В очереди человек сорок. Должно хватить, даже если на руки будут давать по три буханки». Мишка приободрился, но радость была недолгой. Что толку от расчетов, если мелочи не хватит даже на четвертинку?

Он потоптался на месте, не зная, как поступить. Вздохнув, Мишка хотел было покинуть очередь, но позади вдруг кто-то проскрипел:

– Последний?

– Да, – обернулся он.

К очереди неслышно подошел седой старик в очках. Поковыряв палкой асфальт, будто проверяя его на прочность, он занял место в хвосте. Потом вытянул из кармана помятый платок, снял очки и принялся протирать толстые стекла…

Очередь продвигалась медленно. Каждые пару минут из дверей магазина спешно выходил счастливый покупатель, обнимая одну, две, а иной раз и три буханки темного хлеба. Вместе с очередью двигался и Мишка. И чем меньше оставалось до заветной двери, тем сильнее он злился на самого себя.

Зачем он подошел к магазину? Зачем побеспокоил бабку и встал за ней? С какой целью шаг за шагом приближается он к прилавку?

Протасов понимал, что совершает глупость, но поделать с собой ничего не мог. Чем ближе он подходил к магазину, тем сильнее и соблазнительнее становился запах свежеиспеченного хлеба. Воображение рисовало живую картинку: как он отламывает от буханки ломоть с хрустящей корочкой, как подносит его ко рту… Мишка вздыхал, давился тягучей слюной и упорно двигался вслед за бабкой…

Оказавшись в магазине, он уже точно знал, что без хлеба отсюда не выйдет. Либо схватит с прилавка буханку и убежит, либо… Еще на улице его взгляд привлекла висевшая на бабкиной руке хозяйственная сумка. Старая дерматиновая сумка с облупившимися боками и истертыми до суровых нитей ручками. Ни молнии сверху, ни замков. Стоило выбрать подходящий момент, осторожно просунуть между ручек ладонь, нащупать бабкин кошелек и так же осторожно его вытащить.

Обстановка была подходящей. Тесная утроба хлебного магазинчика освещалась единственной электрической лампочкой, висевшей аккурат над прилавком; еще немного света проникало через небольшое окошко, забранное ржавой решеткой. Тем не менее здесь было настолько темно, что едва различались хмурые лица покупателей. Очередь была плотной лишь до порога, а дальше разряжалась, и в самом магазине народу толкалось немного – человек пять или шесть. Регулировкой занималась сама продавщица.

– Не набивайтесь, кому сказала! Самим же дышать здесь нечем! – изредка покрикивала она. Народ безропотно повиновался, волна нетерпеливых откатывала назад за порог.

Дождавшись удобного момента, Протасов чуть повернул голову и осмотрелся. Очкастый старик топтался позади, за ним недавно нырнула в магазинную темень молодая женщина неприметной наружности. Она тоже не обращала внимания на молодого человека и упрямо пялилась на прилавок.

«Пора», – решил Мишка и потянулся к бабкиной сумке…

* * *

Раньше ему уже приходилось красть, но только делалось это по-другому – не в присутствии хозяев, втихаря. К примеру, однажды они с Генкой украли из общего коридора коммунальной квартиры велосипед. Для кражи они выбрали удачное время: утром, когда большинство жителей квартиры разошлись по делам. В тот же день они продали велик на Волочаевской, за железной дорогой.

В другой раз они вскрыли сарай в соседнем Пестовском переулке. Тогда разжились мешком картошки и столярным инструментом. Дело происходило ночью, сработали быстро и без шухера. Ни одна живая душа так и не догадалась, кто это сделал.

Сегодня жизнь заставила лезть в сумку, висящую на руке хозяйки. И при большом стечении народа. От страха подрагивали коленки, а от волнения стали влажными ладони.

Кошелек он нащупал. Тот лежал на самом дне пустой сумки. Мишка осторожно зажал его двумя пальцами и потащил…

Добыча оказалась тяжеловатой – видать, вместо бумажных денег бабка таскала с собой одну мелочь. Скорее всего, торговала семечками на базаре или сидела на паперти возле церкви.

Он почти вытащил свой улов. Матерчатый кошель с массивной металлической застежкой уже показался над сумкой – оставалось приподнять его чуть повыше и незаметно сунуть за пазуху. План дальнейших действий созрел в Мишкиной голове заранее. Сразу после кражи он намеревался предупредить стоявшего сзади старика, что на минуту отлучится. Сам же покинул бы магазин и скоренько нырнул за угол. А там ищи ветра в поле!

Но все обернулось иначе. Когда кошелек окончательно покинул дерматиновую сумку, в запястье Протасова кто-то вцепился. Да как вцепился – мертвой хваткой!

– Ты что же это, шельмец, вытворяешь? – проскрипел возмущенный мужской голос.

«Дед!» – пронеслось в голове. Мишка рванулся было в сторону, но вторая дедовская рука ухватила его за воротник рубахи.

По полу поскакали оторванные пуговицы. Бабка запричитала, народ отпрянул в стороны. Как показалось Мишке, все вокруг пришло в движение – не только люди, но и прилавок, стены, висевшая под потолком лампочка…

– Кошель-то мой! Кошель! – закричала бабка, пока Протасова волокли к выходу из магазина.

– Вы только поглядите на него! – визжала вслед другая тетка, помладше.

– В милицию его немедля! – советовал инвалид на костылях. – Тама из него живо дурь-то вышибут!..

Оказавшись на улице среди людей, которые не видели момента кражи, Мишка решил давить на жалость и заканючил:

– Отпустите! Я ничего не сделал! Чего вы ко мне привязались?

Но где там! Разговор с воришками в Москве всегда был коротким. Тут же выискалась добровольная помощница – голосистая толстуха, повисшая на другой его руке. Какой-то доброхот подробно объяснял, как сподручнее – дворами – добраться до ближайшего РОМа. (РОМ – районный отдел милиции)

Обалдевшего Мишку и впрямь поволокли к ближайшему двору. Он совершенно растерялся, обмяк и поплелся, не сопротивляясь. Грудь ходила ходуном, мутный взгляд бездумно скользил по округе, в голове рождались картинки одна страшнее другой. «Для чего я зашел в этот проклятый район? Зачем остановился около магазина? Почему занял очередь и полез к этой чертовой бабке?» – костерил он себя.

Его тащили ко двору, вход в который находился справа от хлебного магазина. А слева от крыльца и людского скопления вдруг раздался громкий свист. Обычно так свистели пацаны, сунув в рот пальцы.

Народ разом повернул головы к заклеенной старыми афишами тумбе. Возле нее стоял шалопай в широких штанах, в порванной рубахе и в кепке-малокозырочке. Жуя папиросный мундштук и нахально улыбаясь, он крикнул:

– Чего рты раззявили? Там на углу Маяковского речную рыбу задешево дают!

Мгновенно позабыв о незадачливом воришке, очередь взволновалась. В паре кварталов от хлебного действительно был рыбный магазин. Народ загудел, стал обсуждать новость.

Мишка всего этого не слышал – уши словно заложило, заткнуло пробками. Завернули за угол. И тут в действительность его вернул сильный толчок. Встрепенувшись, он увидел, как висевший на его руке дед неловко взмахнул палкой и повалился наземь; по асфальту поскакали его очки. Голосистая толстуха взвизгнула и шарахнулась в сторону.

Внезапно Протасов понял, что свободен, что на руках у него никто не виснет, никуда его не волокут.

– Чего вывеску (вывеска – лицо) вытянул? – послышался знакомый голос. – Дергай за мной!..

Рядом, как из-под земли, вырос Амбал, за ним маячил плечистый парень – Мишкин ровесник. Амбал схватил дедову палку, разломал ее об колено, обломки забросил в кусты. А плечистый с разворота отвесил толстухе смачного пинка под зад. Взвыв от боли, та начала звать на помощь.

Но троица пацанов уже неслась дворами в сторону Таганской…

* * *

– …Удачно мы тебя вырвали (вырвать – освободить задержанного, напав на конвой) – улыбался Амбал, шагая по тротуару Малой Андроновской.

С момента неудавшейся кражи прошло минут десять, а Мишка все еще не верил в свое чудесное спасение.

– Как ты вообще там оказался? – разводил он руками.

– Случайно. Мы с корешами с Покровского вала топали. Марку там гнали (гнать марку – ездить на автобусе, с целью кражи у пассажиров-попутчиков). Глядим, у магазина буза…

В компании с Амбалом были его дружки: светловолосый Степка-свисток – складный конопатый парнишка среднего роста и Чуваш – коренастый крепыш с простоватым крестьянским лицом и с фиксами из белого металла. Представляя их, Амбал коротко пояснил, что глазастый, быстрый и осторожный Степка всегда стоит на шухере, может вовремя предупредить или привлечь к себе внимание. Что тот и сделал залихватским свистом возле хлебного магазина. Чуваш ценился за бойцовские качества: был безрассудно смел, крепко стоял на ногах, мастерски орудовал кулаками, а при случае мог и «пощекотать перышком».

Разметав возле магазина «конвой», пацаны несколько минут петляли бесконечными лабиринтами дворов между Марксистской и Таганской. Бежали так, что дыхание сбивалось на хрип. И только свернув на Андроновскую, перешли на шаг. Топали они на хату, где проживала девушка Амбала – Зойка.

– А как же ее папаша, который злой на тебя? – припомнил недавний разговор Протасов.

На что приятель с ехидной улыбочкой ответил:

– Нету папаши.

– Как нету? – чуть не поперхнулся Мишка. – Помер, что ли?

Посмеявшись, дружки рассказали, как привели пьяного Зойкиного папашу на железную дорогу за Рогожский Вал. Как вскрыли товарный вагон с ящиками алкоголя, как напоили его до беспамятства и оставили лежать в обнимку с пустыми бутылками.

– Упекли мужика. Целый «червонец» позавчера нарисовали! – с гордостью доложил Амбал. – Так что Зойкина хата теперь наша.

Они подошли к двухэтажному кирпичному дому.

– Ты не подумай, тут у нас не гарем ( гарем – притон разврата), – Амбал по-хозяйски толкнул скрипучую дверь. – Проходь…

* * *

Дом почти не отличался от соседних. В прошлом столетии окраинные кварталы активно застраивало благополучное московское купечество и мещанство. Дальше за Рогожским Валом шли неопрятные переулки, где обитали простолюдины.

На Добровольческой, на Большой и Малой Андроновских жилые здания возводились по различным проектам, однако имели много общего. Первый этаж мог быть каменным, в нем размещались парадный вход, прихожая, коридор, кухня, гостиная, подсобные и кладовые помещения. Во втором этаже, чаще деревянном, находились спальни, детские, кабинет.

Мещане победнее обходились строением в один этаж. Богатые купцы строили двух– и трехэтажные дома с архитектурными изысками по фасаду, с лавками внизу и ведущими во двор арками. Во дворах возводились навесы для выезда и конюшни для лошадей. После октября 1917 года все пригодные для жилья строения уплотнили, заселив их рабочими с ближайших фабрик и заводов. Теперь каждый этаж бывшего купеческого или мещанского дома занимали по несколько семей.

Ребята прошли длинным мрачным коридором, по обветшалым стенам которого висели дырявые тазы, веники, раскуроченные примусы и керосиновые лампы; на веревках сушилось полинялое белье. В коридоре стоял тяжелый запах из смеси плесени, перегара, подгоревшего сала и туалетной вони. Из первой комнаты доносился детский плач, в общей кухне кто-то переговаривался, гремел посудой.

Зойка, ее пьющий отец и престарелая бабка проживали в комнате, расположенной в конце коридора. Много лет назад большую комнату разделили пополам перегородкой. Зойка с бабкой занимали дальнюю половину, папаша до ареста ночевал в проходной передней.

Амбал, Чуваш и Степка-свисток вошли в Зойкину обитель первыми. Мишка перешагнул порог последним, тихо прикрыв за собой дверь.

– А это еще кто? – встретила его хамоватым возгласом крутобокая девица.

– Знакомься – тот самый кореш, который спас меня на пустыре от Шведа. Тогда он помог мне, а сегодня мы его спасли от палача. (палач – прокурор)

Девица окинула гостя придирчивым взглядом, кивнула и протянула руку:

– Зоя.

– Михаил, – представился молодой человек.

Амбал бросил на стол какой-то предмет.

– Держи. Сегодня фартовый день – гомонец (гомонец - кошелёк) подрезали.

Девушка схватила кошель. Пересчитав купюры, расцвела. Моментально из ее голоса исчезли недовольные нотки.

– Садитесь, мальчики, сейчас я вас кормить буду…

Когда на середине стола появилась большая тарелка с только что сваренной картошечкой, а рядом Зойка поставила блюдо с кусками жареной курицы, Протасов жадно сглотнул слюну и понял: черная полоса в его жизни закончилась.

* * *

Спустя месяц Мишка Протасов настолько освоился в компании новых друзей, что ни о чем не жалел, а свою прошлую жизнь в добропорядочной семье и благоустроенной квартире вспоминал все реже и реже. Жил он сытно, вдоволь спал на мягкой кушетке, не перерабатывал.

Помимо ближайших корешей Амбала – Степки-свистка и Чуваша – на Зойкиной квартире изредка появлялись и другие колоритные персонажи: Куцый, Вася-киевлянин, Ермолай, Глиня. Они тоже промышляли воровством и карманными кражами в общественном транспорте. А Куцый к тому же подрабатывал пакетчиком. (пакетчик – мошенник, обманывающий покупателя с помощью денежной «куклы») Появляясь у Зойки, они падали в долю и чувствовали себя, как дома: пили, ели, отдыхали, набирались сил перед следующими вылазками на дело.

Престарелая больная бабка под ногами не мешалась, глаза не мозолила. Весь день она спала в дальней комнате, в передней появлялась раза три за сутки для того, чтобы дойти до уборной. Возвратившись, съедала несколько ложек тыквенной каши и снова ложилась спать.

Зойка оказалась отменной хозяйкой, и если парни исправно снабжали ее деньгами, то она с той же исправностью бегала по ближайшим рынкам, затаривалась харчами, готовила, прибиралась, стирала… А ночами еще и одаривала лаской Амбала, настоящее имя которого было Николай Сермягин. Правда, по имени называла его только Зойка.

Они были созданы друг для друга. Подвижная, энергичная Зойка имела симпатичную мордашку, большую грудь и завидную фигуру, однако ростом не вышла. При любом другом раскладе это стало бы заметной неприятностью, но только не в их отношениях с Амбалом. У того с ростом и вовсе вышла форменная трагедия. Со спины он выглядел мальчуганом от силы лет тринадцати-четырнадцати: неказистый, щуплый, метр с кепкой. На ловкости, смекалке и умении обчистить карманы зевак это не сказывалось – тут он давал фору любому, за что и был у корешей в почете.

Возраст выдавало его лицо. Стоя перед ним, человек понимал, что «подростку» отнюдь не четырнадцать, а все двадцать. Или даже двадцать два. Он сызмальства курил, почти ежедневно выпивал по бутылке вина или по паре стаканов самогона, отчего кожа его потемнела, а вокруг глаз завязались мелкие морщинки.

* * *

Старый, скрипящий рессорами автобус катил по своему обычному маршруту: от площади Маяковского мимо Белорусского вокзала до Авиационного переулка и обратно. Это был старый двухдверный «ЗИС-8», намотавший по столичным дорогам многие тысячи километров.

На привокзальной площади в салон автобуса втиснулся взмыленный пожилой дядька. Свободных мест не оказалось, и он обосновался в проходе, поставив на пол фибровый чемодан, а рядом набитый чем-то вещмешок из выгоревшего на солнце брезента. Отдышавшись, он вытер мокрый лоб платком, заплатил кондуктору за проезд и с любопытством поглядел на проплывающие за окном дома. Видимо, боялся проехать нужную остановку.

Автобус трясся по Ленинградскому шоссе. Где-то возле Старой Башиловки гражданин почувствовал странные прикосновения к своей спине. Недоуменно обернувшись, он увидел опрятно одетого юношу. Тот осторожно отряхивал пиджачок его старого костюма.

– Вы где-то испачкались. Побелка, что ли… – пояснил юноша и показал белую ладонь.

Секунду назад дядька готов был возмутиться, поскандалить и даже отпихнуть обидчика. А тут – такая приятная забота!

– Видать, на вокзале обтерся, – кивнул он. – Спасибо…

И извернулся, пытаясь заглянуть через собственное плечо. Скоро, стянув набок пиджак, он уже сам отчищал остатки побелки и не обратил внимания, как юноша бесследно исчез. Также исчезли и два его помощника, стоявшие в проходе между сидений.

– О черт… чемодан! – очистив пиджак, воскликнул дядька. – Где чемодан-то?! Эй, кондуктор! Водитель! Немедленно остановите, пропал мой чемодан!..

Мишка, Степка-свисток и Чуваш выскочили из автобуса у стадиона «Динамо». На Скаковой аллее они повстречались с Амбалом.

– Ну как? – сплюнул тот в кусты.

– Вот. – Степка показал чемодан. – Мишка – молоток, красиво сработал.

– Вскрывай…

Щелкнули замки, скрипнула крышка.

Внутри чемодана оказалась всякая ерунда: пара кальсон и маек, кулек мелкой сушеной рыбы, кусок сала, банка свежего меда, новое женское платье…

Дельце не выгорело, однако Амбал не расстроился. Хлопнув приятеля по плечу, он поздравил его с почином и велел не расстраиваться:

– Рыбу и сало сожрем, а шмотки Зойка выменяет на самогон. Зато ты теперь обстрелянный, знаешь, что и как…

Глава седьмая

Москва; июль 1945 года

Никаких особенных новостей Старцев от соседей убитого не привез. Зиновьев жил один в маленькой съемной квартирке, работал часовщиком. Мастерская располагалась в пяти кварталах от дома, и путь лежал аккурат через тот переулок, где на него напали. Жил тихо, иногда соседи видели его в слабом подпитии.

Егоров с Горшеней вернулись в Управление только к обеду. Голодные, невыспавшиеся, уставшие, что было неудивительно, так как группа занималась нападением на Зиновьева с начала суток. На этот случай Старцев и приказал Киму позаботиться о товарищах. Тот расстарался: к привычному чаю раздобыл в ближайшем коммерческом магазине комкового сахару, большой кулек ржаных сухарей, три банки рыбных консервов и полкило развесной квашеной капусты.

– Осмотрели все: каждый закоулок, каждый двор. Игнат сфотографировал все дома и дворы переулка… – хрустел Василий капустой, запивая ее сладким чаем. За полуголодные военные годы сыщикам, как и многим другим гражданам, пришлось позабыть о правильных вкусовых сочетаниях – ели все, что удавалось купить в магазинах, выменять на толкучках. – Больше никаких следов не обнаружили, кроме окурков овальных сигарет Московской табачной фабрики. Там все подворотни ими усыпаны. Еще разок опросили всех, кто проживает поблизости от места нападения. И тоже ничего нового: не видели, не слышали, ничего не знаем…

Слушая отчет подчиненного, Старцев все больше мрачнел. Заметив это, Вася подбросил обнадеживающий факт:

– Есть и приятная новость. Подошла к нам бабуля лет семидесяти пяти – Краснова Варвара Николаевна, участница Гражданской войны, член партии с двадцатого года. Сама подошла и давай рассказывать.

– И? – встрепенулся Иван. – Она слышала что-то конкретное?

– Нет, со слухом у нее как раз плохо. Зато зрение – будь здоров. Оконце ее кухоньки на первом этаже удачно выходит в переулок. Короче, заприметила бабуля чужака, который за несколько дней до нападения шлялся по Земскому переулку, стоял в подворотне, курил, высматривал кого-то, поджидал. Делать-то ей нечего, вот и сидит возле окошка – чаи гоняет.

– Внешность описала?

Василий достал из кармана сложенный пополам блокнот, отыскал нужный листок.

– Крепкий, но росту небольшого. Волосы вроде темные (на голове постоянно была кепка), на затылке короткие. Взгляд рыскающий, волчий…

– Волчий? – переспросил Бойко.

– Да, это ее выражение. Дальше про одежду. Черные в полоску широкие брюки, светлая рубаха. Поверх рубахи однотонный пиджак. На ногах матерчатые штиблеты. Часто останавливался в тенечке и курил, зыркая по сторонам. Кого-то высматривал.

– Это все? – спросил Старцев.

– Все, что касалось дела. Так-то бабуля была не прочь поговорить – видать, одна живет, соскучилась по людям. Еле распрощались.

– Молодец бабушка, – допил свой чай Васильков. – Еще раз подтвердила наши предположения.

Свежая информация порадовала. Расставшись со своей тростью, Иван уселся на подоконник, вынул из пачки папиросу, основательно ее размял.

– Что ж, приметы сходятся. Как говорится, один в один, – чиркнул он спичкой. – И поведение Амбала укладывается в нашу версию: следил, вынюхивал, выбирал удобное место для нападения на Зиновьева.

– Осталось выяснить, с какой целью он охотился на Зиновьева и расправился с предыдущими жертвами, – вздохнул Васильков. И хлопнул ладонью по принесенной Баранцом папке: – Потому как в этих материалах соображений по этому поводу не нашлось…

* * *

Из собранных в архивной папке материалов следовало, что Сермягин Николай Никанорович по кличке Амбал родился в Москве осенью 1918 года. Семья была неблагополучной: отец подрабатывал в скобяной артели, но чаще пил и лютой зимой 1919 года замерз в сугробе; мать ребенком почти не занималась, бродяжничала, побиралась на московских вокзалах и через некоторое время пропала без вести.

Николай часто болел и до пяти лет воспитывался бабушкой. После ее смерти остался круглым сиротой и был определен в детский дом, а позже – в интернат, из которого совершил несколько побегов. Последний оказался удачным, больше в интернат Сермягин не вер– нулся.

На пару лет он полностью исчез из поля зрения сотрудников советской милиции. Следующее упоминание о нем датировано в документах 1933 годом, когда мелкий оголец (оголец - несовершеннолетний вор) со смешной кличкой Амбал попался на карманной краже в большой базарный день.

Денег он украсть не успел, ранее кроме мелкого хулиганства и побегов из интерната ни в чем особенном замечен не был, поэтому, помурыжив его по камерам с месяц, следовать подписал постановление об освобождении. И с этого момента парень натурально пошел вразнос. Стопка пожелтевших бумажных листов, исписанных мелким почерком, повествовала о довольно однообразных, но регулярных уголовных деяниях.

Кража через форточку в окне первого этажа жилого дома в Грузинском переулке. Арест, следствие, побег во время пересылки.

Мошенничество при покупке-продаже голубей. Арест, побег при перевозке из РОМа в следственную тюрьму.

Участие в групповой драке подростков в парке на Каланчевской улице. Ножевое ранение средней тяжести. После четырех дней лечения – побег из больницы.

Кража в автобусном маршруте № 22. Арест. Уголовное дело успешно доведено до суда, где малолетнему воришке впаяли с учетом всех предыдущих «заслуг» шесть лет лагерей по трем статьям УК РСФСР от 1926 года.

После трех лет отсидки снова свобода. И снова мелкое хулиганство, кражи, мошенничество, побеги…

Подобное однообразие в преступной деятельности Николая Сермягина продолжалось до осени 1941 года.

В первые дни войны Главное милицейское управление НКВД перевело РОМы и другие подразделения милиции на режим военного времени. Это означало двухсменную работу по двенадцать часов, казарменное положение, отмену отпусков и полное отсутствие выходных дней.

Охрана общественного порядка значительно усложнилась. С каждым днем рос поток беженцев и эвакуируемых лиц, появились дезертиры, активировался преступный мир. Помимо обычных задач сотрудникам приходилось выявлять паникеров и мародеров, бороться с хищениями на транспорте, ловить вражеских корректировщиков, шпионов и провокаторов, помогать в эвакуации гражданского населения, советских предприятий и учреждений. Все это происходило на фоне снижения реальных возможностей милиции, ведь на фронт отправлялось большое количество молодых, здоровых и наиболее подготовленных милиционеров. На смену им приходили комиссованные после тяжелых ранений военнослужащие, а также женщины.

До июня 1941 года в московской милиции работало чуть более сотни женщин, во время войны их численность возросла до четырех тысяч. Этим и спешили воспользоваться осмелевшие криминальные элементы.

Следующий документ, подшитый в папке с желтым прямоугольником на серой обложке, гласил: «22 сентября 1941 года банда во главе с Николаем Сермягиным совершила вооруженный налет на продуктовый магазин на Большой Пионерской улице в момент инкассации денежной выручки».

Это уже было серьезно. Подобное преступление даже в мирное время расценивалось как тяжкое, и все его участники запросто могли схлопотать высшую меру.

* * *

Ознакомившись с материалами, Егоров (он был последним, кто не успел их прочесть) захлопнул картонную папку, откинулся на спинку стула и устало произнес:

– Писанины много, а толку мало. Обычный путь от огольца до матерого уркагана. ( уркаган – матерый преступник-рецидивист, занимающий лидирующее положение в банде). Хоть бы какой намек, где его искать. И жив ли он вообще…

Опытный и рассудительный Егоров, как всегда, был прав. Он лишь подвел итог изучения данных из архива МУРа, высказал то, о чем думали все остальные.

В большом кабинете стало тихо, лишь в открытые окна врывались звуки с улицы. Старцев слез с подоконника, взял трость. Прихрамывая, прошелся вдоль рабочих столов. Он опять был сильно расстроен – это читалось и по выражению лица, и по долгому напряженному молчанию, и даже по походке. После ранения Иван почти излечился, но если сильно переживал и волновался, то снова начинал хромать.

Наблюдая за другом, Васильков некоторое время сдерживался. Потом отодвинул банку с тлевшей папиросой и сказал:

– Ваня, я с самого утра хочу рассказать одну историю.

Тот любил и уважал боевого товарища, дорожил дружбой с ним, но сейчас одарил его странным взглядом. «Саня, давай повременим с историями», – читалось в его печальных гла– зах.

Васильков развел руками:

– Но эта история о такой же вещице.

– О какой вещице? – не понял Старцев.

– О бронзовой. Ну… нападавший на Зиновьева выронил зеркальце в бронзовой оправе. А я однажды на фронте видел изумительной работы бронзовую спичечницу. Тоже, как ты выразился, «резную, с гравировкой и завитуш– ками».

– Мало ли на свете таких штуковин, – пожал плечами Старцев. Но, подумав, все же подошел к столу Василькова, приставил сбоку стул, оседлал его и выдохнул: – Рассказывай. Все одно на месте топчемся – вдруг что-то дельное проско– чит…

* * *

Польша; август 1944 года

Начштаба дивизии полковник Хроменков ставил задачу быстро, впопыхах. Сам прикатил на «Виллисе» вместе с начальником оперативного отдела в расположение дивизионной разведки, сам отыскал землянку Василькова и сам показал расклад на собственной карте. Потом отдал ее командиру разведчиков, чтобы тот не тратил время на подготовку.

– Живее, братцы, живее, – не подгонял, а уговаривал он. – Уходят немцы с позиций. Не драпают, как хотелось бы, а аккуратно снимаются, чтобы, значит, обосноваться на новом месте. Надо бы узнать, где у них эти новые места…

Задача не представлялась слишком сложной. Такие задачи за несколько лет службы в разведке Василькову доводилось выполнять не единожды. Переправившись в темное время суток на западный берег Вислы, группа должна была разыскать в прилегавших к реке лесах полевой штаб немецкой пехотной дивизии и попытаться захватить секретную документацию.

– Ну а ежели вдобавок к документам приволокете с собой офицера – лично подпишу представления на ордена, – пообещал Хроменков и пожал на прощание каждому руку.

Отобрав двенадцать человек, Васильков дождался полуночи и без приключений переправился с группой на другой берег. Противник отступал, но пока еще контролировал эту территорию. Приходилось быть максимально осторожными. Углубились метров на шестьсот в лесочек, обсохли, дождались рассвета. И тихонько двинулись к указанному на карте квадрату…

Шли без задержек, лишь в одном месте командир жестом приказал остановиться. Пришлось переждать несколько минут, пока по грунтовке проследовала пара грузовиков в сопровождении мотоциклистов.

В квадрат прибыли к одиннадцати часам и с ходу принялись его прочесывать. Вскоре наткнулись на небольшую полянку, изучая которую Александр понял, что штаб дивизии размещался именно здесь: вытоптанная трава, светлые прямоугольники сопревшей от палаток зелени, брошенные деревянные ящики из-под продуктов и боеприпасов, мусор, окурки, следы от автомобильных и мотоциклетных покрышек. Ни о каком минировании местности речи быть не могло, так как снимались и уходили немцы очень быстро.

– Опоздали, – сокрушенно покачал головой Васильков.

– Не наша вина, командир, – попытался успокоить его старшина Петренко. – Припозднилось начальство. Надобно было на сутки раньше почесаться…

Все это Александр преотлично понимал. Но понимал он и то, что сведения все равно нужны. От них в том числе зависели успех будущего наступления и количество потерь.

Группа прочесала полянку и прилегающую к ней местность. Не нашли ничего, кроме… еще не остывшего трупа немецкого капитана. Тот лежал в обнимку с несгораемым ящиком с маркировкой на металлической крышке «ИОН» (ИОН – (Инсургенция Ост Норд – повстанчество в странах Востока и Севера) – наиболее засекреченный отдел в структуре Абвера). Крышка была откинута в сторону, внутри ветерок гонял клочки пепла – остатки сожженных документов.

Капитан был убит ударом ножа в шею. Оружия при нем не было. Александр обыскал труп и выгреб из карманов мундира личные документы, зажигалку, расческу, платок и несколько писем из Германии. Спрятав находки в вещмешок, Васильков собирался было отдать приказ двигаться дальше в поисках исчезнувшего штаба, но тут к нему подошел глазастый старшина:

– Погляди-ка, что лежало под кустом, – и протянул блестевшую в лучах солнца находку.

– Знатная спичечница, – осмотрел командир бронзовую вещицу.

– Необычная, с узорами и вензелями. Видать, мастеровой человек сработал.

На верхней пластине прямоугольного предмета в витиеватые узоры, состоящие из ветвей и листьев, была вплетена красивая буква «М».

– Где, ты говоришь, ее нашел?

– Да вон, под тем кусточком.

Васильков с Петренко еще раз осмотрели примятую траву под кустами, но больше ничего не обнаружили. Прибавив спичечницу к изъятым вещам убитого немецкого офицера, Александр приказал группе сниматься и идти дальше на запад…

* * *

Москва; июль 1945 года

– Знаешь, Саня… при всем уважении к тебе и к нашей дивизионной разведке историю эту никаким боком к расследованию не пришьешь, – с сожалением констатировал Старцев. – Мало ли таких вещиц ходило по рукам? Тысячи! Десятки тысяч! Пройди по «блошке» – у кустарей много точно таких же встретишь. Спичечницы, зажигалки, зеркала, шкатулки, портсигары…

– Не скажи, Иван Харитонович, – подал голос Бойко. – Простеньких вещиц из жести или латуни – хоть отбавляй. А бронзовых, да еще с такой гравировкой – немного. Я, к примеру, и вовсе не встречал.

– Как не встречал? Ты на Преображенском рынке разве бывал?

– Туда не добирался. Зато Бутырский с Даниловским вдоль и поперек облазил. Нет там такого – точно говорю.

Сыщики обсуждали рассказанную Васильковым историю несколько минут. Не принимали участия в обсуждении лишь сам Васильков да еще Егоров. Александр задумался, вспоминая детали того давнего дня в польских лесах. Размышлял о чем-то и Василий, глядя в распахнутое окно и позабыв о потухшей папиросе.

Потом вдруг спросил:

– Саня, а куда ты дел вещи того офицера?

– Когда вернулись к своим, сдал начальнику штаба. Все, кроме спичечницы.

– Значит, она у тебя?

Тот вздохнул:

– В моем вещмешке она пробыла ровно два часа.

– Потерял, что ли?

– Хуже.

Разговоры в кабинете стихли. Все снова с интересом уставились на бывшего разведчика…

* * *

Польша; август 1944 года

Вывезти штабное имущество немцы могли только по узкой грунтовке, уходящей от полянки куда-то на запад. Это подтверждали и следы колес автомобильной техники.

После переправы и до обозначенного на карте квадрата движением руководил старшина Петренко. Идти первым всегда непросто: слух, зрение и внимание напряжены до предела. Опять же – ответственность. В общем, подустал мужик, потому дальше от поляны Васильков повел разведчиков сам, велев старшине занять место замыкающего. Тоже не самая простая обязанность, но все ж полегче.

На исходе второго часа Васильков объявил привал. Надо было перекусить, подсушить портянки, да и просто отдышаться. Устали.

Назначив двух бойцов в дозор, старшина соорудил самокрутку и уселся на травяной бугорок. Васильков устроился рядом, скинул с плеч вещмешок, уложил на него автомат. Достав из кармана сухарь, молча принялся грызть. Отхлебнул из фляги, откинулся на спину и долго смотрел на проплывавшие в небе облака. Потом задремал…

Объявленный часовой привал использовался бойцами по максимуму. Быстренько перекусив, каждый старался хоть немного отдохнуть, расслабить уставшие мышцы. Никто толком не знал, сколько еще предстояло намотать километров, прежде чем разведгруппа вернется в расположение своей дивизии.

– Командир, пора двигать дальше. Слышь, командир…

Голос старшины пробился сквозь обволакивающий сон. Васильков с невероятным трудом разлепил веки, вспомнил, где находится, и, вздохнув, принял сидячее положение. «Когда закончится война, первым делом по-человечески высплюсь, – в который раз поклялся он сам себе. – Трое суток буду спать, и хрен кто меня разбудит!»

Петренко поднимал остальных разведчиков, незлобиво поругивая, поторапливал.

Ополоснув прохладной водой лицо, Александр намотал на ноги портянки, натянул на опухшие ноги сапоги. Подтянул за ремень автомат, похлопал ладонью по траве в поисках вещмешка и… не нашел его.

– Что за черт? – оглянулся он по сторонам.

Вещмешок валялся метрах в четырех под стволом молодого деревца.

– Старшина, ты мой мешок не трогал? – спросил Васильков.

– Нет, командир. На кой он мне?

– Странно.

Поднявшись на ноги, Александр подошел к дереву, подобрал выцветшую торбу, взвесил на руке… Вроде тяжелый. Такой же он был и прежде. Но лямки развязаны, горловина расправлена.

Это еще сильнее насторожило: он хорошо помнил, что только снял мешок с плеча, но внутрь не лазил. Озадаченно наморщив лоб, Васильков принялся проверять содержимое…

Патроны, пара гранат, перевязочные пакеты, вторая фляжка с водкой для бойцов, сухари, папиросы. Вещи убитого немецкого капитана.

– Спичечница! – замер Васильков. И снова стал копаться в мешке…

Бронзовой спичечницы не было. На всякий случай Сашка проверил все свои карманы – вдруг сунул туда?

Не было ее и в карманах.

– Потерять не мог?.. Нет, брезент целый – ни одной дырочки, – Петренко по-хозяйски изучал пустую торбу. Вернув ее командиру, внимательно посмотрел на собиравшихся бойцов.

– Думаешь, кто из наших? – поймал его взгляд Александр.

– Всех как родных знаю. Из новеньких только Зайцев, да и тот мужик правильный – сибиряк, член партии. Не станет он мараться такими выкрутасами.

– А Ярцев? В штрафбате три месяца чалился.

– Не, за этого сорванца башкой ручаюсь. Исподнюю рубаху последнюю отдаст товарищу. За-ради правды и справедливости головушки своей не пожалеет. За то и загремел в штрафные…

Впервые за многие месяцы войны Васильков оказался в крайне неприятном положении. Вокруг все были в доску свои, проверенные боями – люди, которые пошли бы за него на смерть и за которых он сам, не раздумывая, положил бы свою жизнь. И вдруг какое-то мелкое и позорное воровство!

Между тем старшина действовал.

– Эй, Гафаров! Поди-ка сюда! – позвал он бойца, дежурившего в дозоре.

Тот подошел, на ходу оправляя помятую гимнастерку.

– Ты ничего такого не приметил, покуда народ отдыхал? – поинтересовался Петренко.

– Ничего. Тихо вокруг было. Птицы разок в сотне метров дружно крыльями задробили. А так спокойно. Ни души.

– В сторону лагеря не поглядывал?

– Ну, так… иногда. Сон всех сморил – чего заря пялиться? А что случилось-то?

– Ничего. Иди, готовься к выходу. Стоявшим в дозоре разрешается занять место в середине…

Пожав плечами, Гафаров отошел. А старшина внезапно замолк, будто в его голове промелькнула важная догадка. Да такая, что глаза округлились. Придвинувшись к Василькову, он тихо зашептал:

– Слушай, командир, а я ведь, когда замыкал опосля поляны, пару раз кое-что слышал.

Александр невольно скользнул взглядом по густому кустарнику:

– Что ты слышал?

– Ветка, что ли, сухая хрустела за спиной. И еще шорох – будто кто-то поддел ногой пласт прошлогодней листвы.

– Почему сразу не доложил? – насупил брови Васильков.

– Так я подумал: чего наводить тень на плетень? Уставший я шибко был – может, показалось.

– Полагаешь, кто-то следил?

– Ну, ежели вещь из торбы пропала, стало быть, и такую страсть предположить можно.

«Час от часу не легче, – поморщился Сашка. Последнее предположение Петренко совсем уж не укладывалось в голове. – Какому чудаку понадобится вести наблюдение и скрытно преследовать группу разведчиков ради какой-то несчастной бронзовой спичечницы?»

Если бы по пятам шли егеря элитной дивизии вермахта, чтобы захватить кого-то живьем, а остальных уничтожить, то все стало бы на свои места. А тут спичечница!

– Может, она не бронзовая была, а золотая? – отвлек его от раздумий старшина. – Как думаешь, командир?..

– Я уж и не знаю, что думать, – отмахнулся Васильков и стал быстро собирать вещи. – Хватит об этом. Посчитаем, что я ее потерял. Назначь дозор и выходим…

* * *

Москва; июль 1945 года

Домой Александр возвращался в девять вечера совершенно разбитый. Отдохнуть сыщикам Старцева за прошедшую неделю не довелось, а за последние сутки они и вовсе не спали ни минуты. Медленно поднимаясь по ступеням лестницы, он попытался припомнить, когда так же уставал и не высыпался.

– Наверное, под Берлином в районе городка Фюрстенвальде. Мы тогда вскрывали с мужиками линию немецкой обороны. Жуткая была неделя… – пробормотал он и усмехнулся. – А я по простоте душевной думал, что после победы буду по-человечески высыпаться…

Молодая супруга Валентина сегодня подменяла дежурного врача и должна была возвратиться еще позже. Войдя в коммунальную квартиру, Александр прошел коридором до своей комнаты, полученной от Управления МУРа сразу после свадьбы с Валентиной. Комната была небольшой, но уютной; в ней имелся даже балкон, выходящий на улицу с зеленым бульваром. Днем в большой квартире было шумно: соседки готовили на общей кухне обед, по коридору бегала детвора, работало радио… К вечеру шум стихал.

Васильков притворил за собой дверь комнаты и первым делом подошел к висевшему на стене отрывному календарю. Из-за ненормированного рабочего времени молодожены частенько задерживались: муж – на службе, жена – в больнице. Общаться помогал календарь: на его верхнем листке они оставляли друг другу сообщения. «Привет, мой дорогой! – прочитал Александр. – Подмена заканчивается в девять. Надеюсь, к десяти вернуться. Ужин на столе. Люблю. Целую. Твоя Валя».

Улыбнувшись, он переоделся, ополоснулся в ванной и отправился на кухню греть ужин…

* * *

Через час супруги сидели за столом в своей комнате. Посвежевший Александр с удовольствием уминал жареную картошку с селедочкой под растительным маслом и репчатым луком. Рядом с тарелкой стояли початая бутылка водки и граненая рюмка на тонкой ножке. Валя отламывала от буханки ржаного хлеба кусочки прожаренной корки, ела их и с улыбкой смотрела на Александра.

– Устал, мой милый Пинкертон? – спросила она, когда муж махнул вторую рюмку.

– Есть немного. Еще бы вздремнуть часиков пятнадцать, да никто такой мне роскоши не позволит, – ответил он.

– Завтра к восьми?

– Да. Если опять не поднимут раньше.

– Тогда ложись и отдыхай…

Пока Валя мыла посуду, супруг курил у открытого окна и глядел в опустившуюся на город ночь. Затушив окурок, он машинально вытащил из коробки другую папиросу, чиркнул спичкой…

Он никогда столько не курил. Молодую женщину это встревожило.

– Что случилось, Саша? – Она подошла сзади и обняла мужа.

– Дело одно распутываем, будь оно неладно.

– Сложное?

– Запутанное. Натворил преступник много чего, а толком и ухватиться на за что…

Сама Валентина с расспросами к мужу о его новой работе не лезла. Не было у нее въедливого бабского любопытства, да и понимала она: служба у Александра такая, что распространяться о ней он не может. Не имеет права. Однако если его самого вдруг прорывало, то она оставляла все свои дела и выслушивала с вниманием.

– …Сегодня воспрянули духом, обрадовались, когда случайные свидетели описали внешность преступника, а потерпевший рассказал о выпавшем зеркальце. Да только не выгорело у нас – рано обрадовались. Все бестолково. А начальство теребит, поторапливает. Иван чуть не каждый день получает нагоняй.

Выговорившись, Александр все же закурил вторую папиросу.

– Значит, и описание внешности не помогло? – спросила Валентина.

– Мы практически выяснили личность преступника, но не знаем, где его искать. После сегодняшнего неудачного нападения он наверняка спрячется, притихнет.

– Да… плохо дело. Постой, а зеркальце? Ты сказал, что у него выпало какое-то зеркальце!

– Преступник обронил зеркало, когда наносил удар ножом. Перед тем как сбежать, он подобрал его, но потерпевший опознал вещицу. А по ней догадался о личности нападавшего.

– Как же он сумел это сделать? – не поняла Валя. – Или зеркало какое-то необычное?

– Еще какое необычное! Женское зеркальце в бронзовой оправе с гравировкой. Ты, может, встречала такие вещицы: посередке однобуквенный вензель, а вокруг – ветки с листочками.

Валентина задумалась. Тонкий указательный пальчик несколько раз скользнул по правой щеке.

– Я встречала похожее зеркальце, – наконец сказала она. – Какая буква была изображена на оправе?

– Буква «А».

Девушка удивленно вскинула брови и прошептала:

– Ты не поверишь, Саша! Я много раз видела зеркальце именно с этой буквой.

Глава восьмая

Москва; сентябрь 1941 года

Красная армия понесла огромные потери и уступила врагу обширные западные территории. К осени советское руководство сумело организовать массовые работы по строительству укрепрайонов и оборонительных линий. Дойдя до них, гитлеровские войска забуксовали, крупные наступательные операции по всему фронту теперь проводились без нахрапа и надменной лихости. Не сбавляли оборотов и сотрудники наркомата внутренних дел - в конце октября 1941 года было покончено с паникой и суматохой, царившими в первые недели войны. Осмелевшие, в период всеобщей неразберихи, криминальные элементы получили отпор и стали действовать осторожнее.

***

Пройдя проверку на московском транспорте Протасов окончательно закрепился в компании Амбала, отныне он вместе с другими корешами участвовал во всех делишках и кутежах. Покуда он считался начинающим карманником или фраиндом - помощником карманного вора, тем не менее воровские законы, по которым жили его новые друзья, позволяли ощущать себя наравне с другими. Дома Мишка больше не появлялся, хотя частенько вспоминал о родителях, о беспечной и комфортной довоенной жизни. В такие моменты он доставал из кармана бронзовую спичечницу, рассматривал её узоры и мечтал о том счастливом моменте, когда завладеет всеми частями талисмана старинного дворянского рода Протасовых. Гораздо реже ему вспоминалась родная сестра, к которой никаких чувств, кроме ненависти у него никогда не было. Анна была слишком правильной, слишком занудной девчонкой. Если отец с матерью даже сквозь нравоучения и ругань не скрывали своей любовью к сыну, то старшая Сестра обходилась без сантиментов.

Среди новых знакомцев Мишку всякой ерунда не учили, здесь преподавали самое необходимые для выживания предметы - где сподручнее и без лишнего риска разжиться монетой, как безошибочно распознать в толпе будущую жертву, как выбрать подходящий момент для этого общения, как чисто обобрать её и как незаметно унести ноги. Помимо всего прочего, Мишка неплохо изучил блатной жаргон, обычаи, свод правил и уклад воровской жизни.

- Погодь Миха, - любил по пьяни говаривать Амбал. - Через годок - другой оформишься в настоящего артиста. (артист - опытный аферист, шулер)

В новой компании Протасову нравилось все, больше всего его, конечно же, привлекала свобода, а также то, что его никто не воспитывал, никто не ругал даже когда он совершал ошибки. Основным местом добычи денежных средств у дружков Амбала оставался Московский транспорт, на дело они выходили через день или два, это зависело от объёма предыдущего улова. Подрезов карман или сумку в восточной части Садового кольца, следующий раз они начинали охоту на западной, потом в районах Октябрьской или Добрынинской площадей, а завершался цикл между Горького и новой Басманной. Подобная осторожность увеличивала шансы остаться неузнанным.

В июне июле 1941 года магазины ещё ломились от продуктов и других товаров, но никто не предполагал, что война продлится так долго. К осени того же года запасы начали истощаться, цены стали расти, появился дефицит продовольствия, банда пыталась подстроиться под новые реалии. Три недели подряд Амбал с корешами срывался из Зойкиной квартиры во время ночных бомбардировок. Москву накрывал истошный вой сирен, в небо поднимались заградительные аэростаты, устремлялись сотни прожекторных лучей, а компания устраивалась в укромном местечке и высматривала дома, из которых народ высыпал к бомбоубежищу. Когда поток иссякал Амбал стучал в какую-нибудь квартиру и не дождавшись ответа приказывал ломать дверь. Несколько раз везло - снимали хороший куш, прихватывая ценные вещи, деньги, продукты. А потом засветились и чудом унесли ноги. Оказалось, что светловолосый Стёпка Свисток был не единственным головастым парнем, другие банды тоже не сидели сложа руки - выходили поживиться в опустивший ночной город. Количество грабежей квартир во время бомбёжек угрожающие росло и Московской милиции пришлось спешно реагировать, увеличивая число патрулей. Во время ночных тревог они ходили по улицам и специально всматривались в окна жилых домов - если находились светящиеся или замечали мечущийся луч электрического фонарика, тот сейчас поднимались в квартиру. Так компания амбала нарвалась на неприятности, благо квартира, которую они чистили находилась на втором этаже - по выскакивали в окна и рассыпались по тёмным переулкам.

Немец всё ближе подбирался к Москве, бои становились всё ожесточённее, но банда Амбала этим не интересовалась, точнее весь интерес корешей укладывался в простой вопрос: насколько усложнится при новой германской власти их воровская жизнь?

Как-то, ближе к середине сентября, компания засиделась за столом, организованным Зойкой, обед сам собой перешел в ужин, спиртное лилось нескончаемым потоком, опустевшие бутылки тотчас заменялись полными, престарелая бабка, как всегда, спала в дальней комнате и не слышала разговоров, громкого смеха, бренчания на гитаре. Передняя комната была насквозь прокурена, открытое настежь окно не спасало - дым стоял такой плотный, что щипало глаза.

- Хорошо играешь, Миха! - обнял Амбал Зойку, та мечтательно потянулась и положила голову возлюбленному на плечо.

Амбал и сам неплохо владел гитарой, немного бренчал Стёпка Свисток, но в их руках инструмент звучал слишком просто, без глубины, без душевности. Протасов же, исполнив, однажды, давно заученную мелодию Цфасмана «мне грустно без тебя», сразу вырос в глазах новых дружков. После, уже никто из них не мнил себя музыкантом. А Мишка, всякий раз вооружаясь инструментом, благодарил про себя мамашу за нудные и мучительные уроки музык.

- Хочу серьёзное дельце провернуть, - закуривая папиросу, мимоходом обмолвился Амбал.

Чуваш был исполнителем и редко встревал в обсуждение будущих дел. Мнение новичка Мишки тоже никто не спрашивал, зато Стёпка Свисток оживился:

- Выкладывай!

- Есть у меня одна наколочка - если выгорит месяц будем бабками сорить.

- От кого наколка?

- От Коли Битушного. Коля не бесогон, так что дело верняк. (битушный – вор, безукоризненно соблюдающий воровские законы, а также способный разрешать воровские споры), (Бесогон – 1е – дурак, 2е – лицо, говорящее неправду)

- Что за дела-то?

- Продуктовый магазин на большой Пионерской знаешь?

- Между Строчинским и Стременым?

- Верняк. Короче, магазин там большой, не лавка какая-нибудь, и выручка за день серьёзная, в обслуге одни бабы, на инкассацию приезжает плюгавый мужичок инкассатор в сопровождении красули (красуля – женщина-милиционер)

- Вооружённый налёт? - Стёпка влил в себя глоток портвейна, хрустнул сочным желтобрюхим яблоком. – Кумекаешь, что за такие выходки отправляют на вышку?

- Я же не предлагаю угомонить красулю с инкасатором, так, припугнуть. Там же рядом бан, народ шляется. (бан – вокзал)

- Не, это на Дубининской шумно, - встрял в разговор куций. - На пионерке тихо.

- Так их, говоришь, всего двое ?

- Водила ещё из вольнонаёмных - дедок лет под шестьдесят.

Стёпка снова глотнул вина и отвалившись на спинку дивана лениво произнёс:

- Оно того стоит? Всё путём - масть идёт дукаты шелестят. Чего дёргаться? Красули кстати, тоже стрелять обучены, так что неровен час загремим на свидание с крестным. (дукаты – деньги. крестный – прокурор, обвинитель)

- Не каркай! - недовольна оборвал Амбал. - Коля правильно базарит по нашим харям.

- А чем его не устраивают наши хари? - оскалившись сверкнул фиксами Чуваш.

- Ему наша банда заднего места, а вот по поводу того, что мы примелькались на транспорте он тысячу раз прав. Обозлятся на нас легоши, устроят посадку и перещёлкают как в тире.

Такой расклад Чуваша вообще не устраивал:

- Как это перещёлкают, протолкнул он застрявший в горле ком.

- А я почём знаю? По одному перещёлкают или скопом. Мы же каждую неделю карманы и сумки в примусах подрезаем. (примус -старый автобус). Нас уже каждый шоферюга знает как облупленных. Побритве ходим, а если упакуем магазинную выручку, то, как говорится, «взяв в банке куш - езжай подальше в глушь».

Росточком Амбал не вышел, но умел красиво и образно выражаться, напористо убеждать. В общем через полчаса компания в полном составе была согласна на штурм продовольственного магазина. Будущее дельце перетирали до поздней ночи.

На следующий день решили проветриться до большой Пионерской, понюхать воздух, поглядеть что и как, потом уж определиться с днём налёта и распределить обязанности. До назначенного дня компания в разном составе побывала у продуктового магазина пять раз: то прогуливалась мимо, непринуждённо базаря о всякой ерунде и приглядываясь к округе, то толкаясь внутри магазина в длинных очередях. Худо-бедно сведений собрали достаточно.

К двадцать второму сентября, именно на этот день Амбал назначил дельце, кореша знали в котором часу закрывается магазин, сколько времени занимает подсчёт выручки, какой автомобиль используют инкассаторы, и когда он появляется на большой Пионерской. Осторожный Стёпка Свисток несколько раз предлагал попытать счастье и ворваться в магазин до приезда потрёпанной Эмки, жутко не хотелось ему связываться с вооружёнными служаками. Мало было желающих нарваться на пулю и среди остальных дружков. Но после того, как они поближе поглядели на окна и входную дверь, поняли - не выгорит. Каждое окошко было забрано решёткой. Не сказать что крепкой, но повозиться с любой из них пришлось бы пару тройку минут, за это время заведующая успеет позвонить в ментовку, а те от вокзала домчатся за полминуты. Дверь же и вовсе показалось налётчикам неприступной - деревянный массив толщиной в три пальца, оббитый снаружи листовым металлом. Спецов, способных быстро справиться с таким препятствием, в банде не было.

***

На дело решили идти впятером: Амбал, Стёпка, Чуваш, Куций и Мишка. Двадцать второго, около пяти вечера они пообедали на квартире без выпивки и гитары, молча, сосредоточенно. В шесть начали собираться, не торопились - магазин работал до восьми. Амбал сунул за пояс единственный на всю банду ствол - старый итальянский револьвер Карла Будео образца 1889 года. Оружие досталось ему почти даром, год назад он выменял его на какую-то безделицу только потому, что редких патронов к нему было не достать. На мокруху Амбал ходить не собирался и заимел револьвер на всякий пожарный случай, потому небольшой боезапас его вполне устроил. Остальные вооружились ножами, Чуваш спрятал под полу пиджака увесистую фомку, Мишка положил в карман штанов подаренный Амбалом костят, а спичечницу засунул поглубже в правый носок - так было надёжнее. Разделившись на две группы, отправились к цели разными, заранее выбранными, маршрутами. Прибыли на место, атасники прошлись по району, осмотрелись.(атасник – наблюдательный, внимательный вор) Вокруг всё было спокойно, со вчерашнего дня ничего не поменялось. Амбал вытащил из кармана серебряные часы, откинул крышку - до приезда Эмки оставалось несколько минут. Стоя в подворотне выкурили по папиросе, нервишки у всех были натянуты, а Мишку вовсе бил озноб - не успел он ещё толком освоиться в мелких делишках на транспорте, а тут такое. Закурили по второй.

- Едет! - Стёпка первым углядел вывернувший из-за угла автомобиль.

Они отошли вглубь арки, прижались к кирпичной стене. Эмка прогудела по улице и остановилась у закрытых дверей магазина, шофёр, как обычно, остался в машине, инкассатор - суетливый мужичок небольшого роста, в сопровождении молодой женщины в милицейской форме, проследовал к крыльцу, там его ждали. Дверь сразу же открылась. Наблюдая за инкассацией все предыдущие дни, Амбал уяснил главное - сдача выручки внутри магазина происходит быстро, не более трёх - четырех минут. Снова глянув на часы, он засёк время, когда секундная стрелка проползла два полных оборота он скомандовал:

- Погнали!

Банда вновь разделилась на две группы. Трое во главе с Амбалом остались в подворотне, двое побежали дворами, чтобы вынырнуть на Пионерской по другую сторону, стоящей у магазина, Эмки. Этими двумя были Стёпка с Чувашом. Амбал, Мишка и Куций остались в подворотне.

- Не тушуйся Миха, - подбодрил кореш. - Главное не зевать. Сдернем сумку с бабками и брызнем в разные стороны. Усёк?

Протасов кивнул и вновь почувствовал как у него трясутся коленки. Поначалу всё шло как по маслу - большая Пионерская пустовала - ни прохожих, ни машин, ни патрулей. Оббежав длинный дом дворами, Стёпка Свисток с Чувашом выскочили из следующей подворотни, вид у них, как и уговаривались, был простецким, расслабленным. Сунув руки в карманы, болтая о чем-то своём и не обращая внимания на Эмку, они направились по тротуару в её сторону.

Покинула свое укрытие и троица во главе с Амбалом. Теперь им позарез требовалась удача, чтобы оказаться у входа как раз в тот момент, когда инкассатор выйдет из магазина - не раньше и не позже. Это было, пожалуй, слабейшее звено в добротно сработанном плане, но в этом случае, как говаривали верующие старики, «вся надёжа оставалась на Бога». Пока Мишка плёлся между Амбалом и Куцим его так прошибло пОтом, что рубаха приклеилась к спине, а парочка капель предательски поползла по лбу и застряла в густых бровях. Впрочем нервничали и его бывалое кореша - они отлично преуспели в кражах и всякого рода мошенничествах, но на серьёзное дело решились впервые.

Преодолев два десятка метров, Амбал зашептал:

Осаживаем, братва, осаживаем!

Пошли чуток медленнее, яростно жестикулируя Куцый рассказывал историю ограбления богатой вдовушке годичной давности, Мишка слышал её много раз, но всё равно делал вид будто ему смешно, улыбка выходила глупой. Прошли ещё метров тридцать, Эмка была уже совсем рядом - рукой подать. Сидевший за рулём дедок лениво протирал ветошью переднее стекло, а магазинная дверь, по-прежнему, оставалась запертой.

- Вот сука! - негодовал Амбал. - Ещё осаживаем.

При подготовке дела сговорились, что останавливаться поблизости от крыльца типа закурить или завязать шнурок - слишком рискованно. Этот финт привлечёт внимание шоферюги и может всё испортить, поэтому, в крайнем случае, две компашки должны были пройти мимо друг друга, а там уж наверняка лязгнет засов, откроется дверь и на крыльце появится инкассатор.

Но тут удача начала воротить свой нос. По прикидкам Амбала инкассатор оставался внутри магазина очень долго - около пяти минут, а дверь так и не распахнулась. Шофёр хорошо видел шагавших по тротуару двух парней, но это его не смущало, однако стоило ему заметить троицу, приближавшуюся с другой стороны, как спокойствие сменилось тревогой. Он заёрзал на сидении, завертел крупной седой башкой. Между тем, обе компашки, не задержавшись у магазина, протопали мимо, это видать его успокоило. Промокнув ветошью взопревшую шею, шофёр принялся оттирать боковое стекло.

Обитая металлом дверь, скрипнула ржавыми петлями в тот момент, когда обе группы разошлись в разные стороны и находились шагах в семи - восьми от ступенек крыльца . Такой вариант, при подготовке дела, тоже учитывался. Не делая резких движений, налётчики шли дальше. Амбал, чуть повернув голову вбок, наблюдал за дверью и крыльцом - из тёмного магазинного нутра появилась красуля, за ней семенил сутулый мужичок - в левой руке он держал брезентовую инкассаторскую сумку. Судя по её объему, выручка в этот день была немалой.

- Гоп! - громко выкрикнул Амбал.

Кореша мгновенно развернулись и одновременно, с двух сторон, бросились к мужичку и женщине милиционеру. Сложно предположить насколько эта пара была подготовлена к подобным ситуациям, скорее всего оба работали в инкассации недавно. Завидев опасность, мужичок бросился бежать к машине, пытаясь на ходу выхватить из кобуры револьвер - не успел. Мощный удар по хребту фомкой уложил его на асфальт, он вскрикнул и затих. Перепуганная женщина вытащила револьвер, но после мощного толчка отлетела в сторону, ударившись головой об асфальт. Сидевшего в машине шофёра, налётчики в расчёт не брали - слишком стар, чтобы оказать сопротивление молодым, крепким и ловким пацанам.

Главные пункты плана были выполнены, Кто-то подхватил валявшуюся рядом с инкассаторам брезентовую сумку, кто-то крикнул - «ноги!» и все бросились врассыпную. Это тоже было оговорено, каким бы боком не повернулось дело все должны бежать в разные стороны и собраться в условленном месте только оторвавшись от погони.

И тут удача окончательно отвернулась от Амбала и его дружков. Протасов успел отбежать оттенки метров 10-12, как вдруг сзади защёлкали выстрелы. «Кто? Почему? Ведь всех, кто мог полить уложили», - пронеслось в Мишкиной башке. Он бежал рядом с Амбалом, они должны были домчаться до Стремянного переулка, дальше Амбал поворачивал налево - в сторону большой Серпуховской, а Мишка исчезал в направлении вокзала. Не вышло. Амбал вдруг вскрикнул и рухнул, как подкошенный, а через секунду охнул и Мишка - левую ногу будто отдали крутым кипятком. Хромая он сделал десяток шагов и осознал, что нога больше не хочет слушаться. Остановившись, он оглянулся, Амбал лежал без движения, уткнувшись лицом в асфальт, и неловко поджав под себя правую руку.

В их сторону решительно направлялся седой шоферюга, которого кореша посчитали немощным и не способным к сопротивлению. Старик с большой седой головой приближался довольно бодро, перезаряжая на ходу револьвер. Мишка уже не мог стоять - сильная боль пронизывала ногу, она становилась ватной, и, словно чужой. Тяжело дыша он опустился на колено, нащупал лежащий в кармане кастет.

- Всё не угомонишься? - послышался рядом незнакомый голос – строгий, резкий и сильный.

Таким голосом обладали армейские офицеры и школьные учителя. Протасов даже не успел поднять голову и посмотреть на того, кто говорил крупные тень, приблизившись вплотную полностью заслонила ещё светлое небо и что-то тяжёлое со всего маха рухнуло на его голову.

Очнулся мишка от назойливых прикосновений чьих-то холодных рук.

- А ну лежи смирно! - отреагировал женский голос на его попытку оттолкнуть ото лба чужую ладонь.

Башка жутко болела, особенно в районе темечка - там ныло так, словно нарвал огромный, размером с кулак, чирий. Он приоткрыл глаза, наведя резкость разглядел женщину в белом халате, деловито обматывавшуюся бинтом его бедную голову.

- Это, слышишь, где я? - шёпотом спросил Протасов.

- Потом узнаешь, - также резко ответила она. – Лежи.

В памяти постепенно восстанавливались последние события: налёт на инкассатора, бегство от магазина, стрельба, крик и падение Амбала., обжигающая боль в ноге. «Потом что-то двинуло по башке, - припомнил Мишка, - А, так вот почему темечко ноет. Так, а что там у меня с ногой?» . Левая нога, будто ошпаренная кипятком возле магазина тоже побаливала, однако не так сильно как голова. Видно револьверная пуля повредила мышцы не задев кость. Глаза окончательно приспособились к полумраку незнакомого помещения - сырые каменные стенные, когда-то белённый и тоже ставший серым потолок, над распахнутой дверью тусклая лампа под округлой решёткой, в дверном проёме играет связкой ключей здоровяк в милицейской форме, за ним маячит другой, за тёткой - врачихой упёрся в стену руками какой-то мужик - стоит неподвижно, морщится, вздыхает. Что было справа и позади Протасов не видел, голову развернуть не позволила бы орудовавшее бинтами тётка.

« Господи, да я же в тюрьме! - обомлел он. - Амбал рассказывал, как здесь всё устроено. Точно! Тюремная камера. Значит допрыгался!»

Догадка не порадовала, тюрьмы он жутко боялся, даже несмотря на то, что Амбал повествовал о своих тюремных приключениях весело и с удивительной лёгкостью. «Он привычный, он всю жизнь шарахался по приютам, детским домам, да интернатам, - с горечью подумал Мишка. - А мне то каково? Я с рождения проживал в пятикомнатной квартире, с отдельной кухней, с ванной, с правым отоплением.»

Но сильнее всего под ложечкой сосала вовсе не от резкой смены условий жизни. Его прихватили на месте вооружённого налёта на инкассатора и сотрудника милиции, а это вам не мелкая кража - это уже очень серьёзная статья. Если банда Амбала случайно прибрала сутулого мужичка или красулю, то… Протасов не хотел даже предполагать какой ему за это вынесут приговор.(прибрать - убить человека)

И тут он вспомнил о спичечнице, которую перед выходом на дела запрятал в правый носок.

«Чёрт, если я в тюряге, легавые, наверняка, меня обыскались. Неужели отобрали?» - Закрыв глаза, он терпеливо дождался пока врачиха закончит бинтовать его разбитую голову.

- На сегодня всё, - непонятно кому объявила она, щелкнул замок медицинского саквояжа.

Приоткрыв один глаз Мишка заметил как врачиха выпорхнула из камеры, как бугай в милицейской форме затворил дверь. Пока скрежетал механизм дверного замка, дал о себе знать стоявшие у стены мужик. С трудом распрямившись, он упёрся руками в поясницу и с тихим стоном прогнулся назад, пару раз наклонился влево, вправо. Закончив физкультурные упражнения он уселся на свои нары, и глядя на молодого соседа сказал:

- Ну что, вихрастый, давай знакомиться. Я Евстигней – посонник. Слыхал о таком? (посонник – вор, работающий только по ночам)

Мишка приподнялся на локте, огляделся - вокруг штанина, на раненой ноге, была разрезана аж до бедра, от щиколотки до колена белела бинтовая повязка. Приняв сидячее положение, он первым делом ощупал забинтованную ногу, потом правую щиколотку, на который собрался сползший носок и с превеликой радостью обнаружил, что спичечница на месте. То ли легаши не удосужились его обыскать, то ли сделали это кое-как.

- Мишкой меня кличут, - представился он соседу.

- Блатной?

- Да какой я блатной. Так, из дома сбежал и тут прихватили, - он хорошо помнил наставление Амбала, предупреждавшего о том, что откровение с малознакомыми людьми могут стоить жизни. «Базарь молчком - целее будешь» - любил говаривать опытный дружок.

- За что прихватили то? - допытывался сосед по камере.

- С пацанами вчера познакомился в сквере на Калужской, - начал излагать Протасов, придуманную корешами легенду. - Нормальные пацаны, угостили портвейном, по базарили о том, о сем. Расспросили что, да как. Предложили взять легких деньжат, я согласился. А чего не согласиться? Как утёк из дома, так и скитался по чердакам, подвалам. Три месяца на вольных хлебах и ни разу нормально не пожрал. Видал, - он задрал рубашку, показывая торчавшие рёбра. – А раньше я упитанный был.

Мишка врал, потому что был худ от природы, даже в те сытые годы, когда мама кормила его от пуза, да ещё баловала сладостями, он всё равно смахивал на доходягу.

- Так на чём сковырнулись то? - пытал Евстигней.

- Сумку с бабками у инкассаторов отобрали.

Бывалых урка от удивления аж подался вперед:

- Вот те хрен без редьки! Неужто на мокруху пошли?

- Не, какая там мокруха? Двоих раскидали, сумку подхватили и рвать в разные стороны.

- И где же вы маху дали?

- Шоферюга, гад, из машины выскочил и давай с револьвера шмалять. Вот, - кивнул Мишка на забинтованную ногу и шмыгнув носом добавил. - А ещё одного, не запомнил имени, кажись вообще застрелил.

Как и предполагал Мишка, сосед по камере оказался подсадным. Первые три дня на допросы водили только его - Евстигнея посонника. Там, видать, он и докладывал о том, что удалось вытянуть из раненного паренька. А паренёк, между тем, грамотно окопался и упрямо держался, заранее придуманной легенды.(окопаться - придерживаться одинаковых показаний на допросах).

Раз в сутки, в камеру наведывалось врачиха, сняв старые повязки она осматривала швы, обрабатывала их, накладывала вонючую мазь и заматывала свежими бинтами. Евстигней, при этом, торчал с поднятыми руками у стенке, а в дверях позвякивали ключами два бугая в форме.

Так ничего и не выведав Евстигней пропал из камеры через неделю - ушёл на допрос и не вернулся. Тот день для Мишки случилась вторая победа, такая же маленькая и такая же приятная. Врачиха сняла обе повязки, голову она решила больше не беспокоить, а ногу из мазала йодом, и обойдясь без мази, обернула двумя слоями марли.

- Можешь ходить и понемногу нагружать ногу, но не усердствуй, - сказала она на прощание. - Оставшийся бинт снимешь через сутки.

С бронзовой спичечницей Протасов не расставался ни на минуту. Во-первых, в камере её попросту невозможно было спрятать, во-вторых, он мог точно так же уйти отсюда и больше не вернуться - мало ли какие сюрпризы готовили ему московские легаши, переведут в одиночку или перевезут в другую тюрягу. На следующий день Мишка впервые покинул камеру. Хромая, он шёл длинным прямым коридором на допрос, позади, изредка подавая команды плёлся охранник.

В небольшом кабинете, обставленным скромной, казённой мебелью, сидел милиционер с двумя кубарями в бирюзовых петлицах. Желая казаться добрячком, он пригласил Мишку присесть, пододвинул пепельницу и коробку хороших папирос, а после, вооружившись ручкой задавал всё те же вопросы, которыми, несколько днями ранее, мучил его Евстигней. Мишка, в свою очередь, повторял те же ответы: сбежал из дома, скитался по сараям, чердакам, подвалам, случайно познакомился с четырьмя пацанами, которые угостили вином и предложили лёгкое дельце, согласился потому, что устал голодать и нищенствовать, имена двоих подзабыл, у двух других были клички - Экибастуз и Серый.

Легавый с кубарями тщательно записал его ответы, заставил расписаться, вызвал охранника и велел вернуть задержанного в камеру. Через рез некоторое время Протасова снова повели на допрос, нога слегка расходилась, боль исчезла, чирияк на голове и вовсе перестал ныть, в душе появился лучик надежды на снисхождение. А почему бы и нет? Основных заводил, придумавших и подговоривших остальных напасть на инкассатора, он не знает, по уголовке попался впервые. С этими мыслями он уверенно вошёл в кабинет, в надежде увидеть там следователя добряка. И остолбенел. За столом, сдвинув густые чёрные брови, сидел грозного вида здоровый мужик. У этого в петлицах было по три кубаря, он не предложил присесть, не пододвинул пачку папирос. Он вообще не высказывал намерения казаться добрым.

- А ну встал ровно! - рявкнул он громовым голосом. - Развернись ко мне лицом.

Мишка поспешил выполнить приказ. Первые полчаса допроса легавый только и делал, что орал и долбил кулаком по столу, подавляя напором. Но Мишка держался, из раза в раз повторяет заученную версию.

- Что ты плетёшь? Какой ещё Экибастуз? Нет в нашей картотеке никакого Экибастуза, - Все сильнее распалялся следователь.

- Почём я знаю, гражданин начальник? - ныл в ответ Мишка. - Может он и не Экибастуз вовсе, только что я сделаю, если он так назывался.

После очередного Мишкиного ответа, легавый не выдержал, с грохотом отбросив стул, он подскочил и врезал ему кулачищем. Мишка отлетел в дальний угол, схватился за ухо и начал скулить.

Допросы с избиениями продолжались две или три недели, точнее Мишка сказать не мог, потому что потерял счёт дням, проведённым в проклятый тюряге. Он не знал о том, что в октябре фашисты вплотную подошли к столице, что в городе начиналась паника, на вокзалах кипело людское море, поезда были забиты под завязку, а шестнадцатое октября стал единственным днём, когда не работало метро. Не знал он и о том, что для поспешного бегства в Москве, в эти страшные дни было угнано около ста автомобилей, украдено около полутора миллионов рублей, а из Микояновского комбината пропала пять тонн колбасных изделий. Он даже не предполагал в каких количествах и с какой скоростью из Москвы бежало партийно-хозяйственная элита, как на специальных постах бойцы НКВД останавливали их автомобили, вытряхивали прямо на дорогу чемоданы и узлы, высаживали на обочину домочадцев, тут же конфисковали машины и отбирали партбилеты, лишая струсивших беглецов высоких должностей. Впрочем, если бы Протасову об этом рассказали, ничего, кроме злорадства, в ответ бы не услышали.

После каждого допроса, охранники заволакивали избитого Мишку в камеру и бросали на пол. Полчаса он просто лежал, не двигаясь, потом медленно переворачивался на спину, ощупывал ссадины и шишки. Тихо матерясь, поднимался и усаживался на нары, поправив сползший правый носок, убеждался в целости спичечницы и радовался тому, что до следующего допроса оставались ещё целые сутки. Это время Протасов лежал на нарах или медленно прохаживался по пустой камере. Глядя в потолок, или считая шаги от двери до стены с крохотным, оконцем, он невольно вспоминал свою короткую жизнь и каждый раз, с удивлением, подмечал, что восемнадцать спокойных лет, до побега из дома, занимают в его воспоминаниях гораздо меньше места, чем несколько месяцев, проведённых в банде Амбала. Дело было не в свежести тех или иных событий, дело было в их яркости и в их количестве. За время учёбы в школе он прогулял полсотни уроков, тихоря курил в дальнем углу школьного двора. Однажды подрался из-за порванной на перемене рубахи, гонял в футбол, изредка бил стёкла, ещё периодически ссорился сестрой Анной. А в последний год, совместно с Генкой Дранко, обустроил укромное местечко на чердаке. На этом все, остальные события были столь незначительны, что забывались через день или два.

А в банде Амбала жизнь заиграла новыми красками, там было по взрослому и пахло настоящей волей. Да, кореша занимались рисковыми делами, но это было интересно, азартно и за каждое успешное дельце все его участники гарантированно получали призы в виде приличных бабок. Остановившись посреди камеры, Мишка подолгу смотрел через оконце на клочок неба и восстанавливал в памяти черты этих новых друзей. Мелкого Шустрова, энергичного Амбала, заводилу и безоговорочного лидера банды Стёпку Свистка, умного и приятного общении малого, способного состряпать план любой сложности, невозмутимого и безобидного силача Чуваша, а также остальных корешей: Куцего, Ермолая, Глиню, появлявшихся в банде время от времени.

Амбал звал их, когда в задуманном деле, требовалось участие пяти и более человек, потом Протасов валился на нары и мечтал о том счастливым миге, когда вновь повстречается с корешами. Однажды, на допросе, он осмелился спросить у злого легаша живы ли инкассатор с женщиной милиционерам.

Скривившись в ухмылке, тот ответил:

- Если бы кто-то из них скончался, тебя, сосунок, давно бы расстреляли без суда и следствия.

Это добавило веры в то, что большого срока, за участие в налёте, ему не дадут. Как-то погожим, октябрьским днём Протасова снова привели на допрос. И, к своему превеликому удивлению, в кабинете за столом он увидел доброго следователя, с двумя кубарями в бирюзовых петлицах. От радости Мишка едва не бросился ему на шею.

- Садись Протасов, - кивнул тот на табурет.

Мишка скромно присел на краешек деревянного табурета и покосился на пачку папирос. Последний раз он курил здесь же, на допросе у добряка, но в этот раз подымить не предложили.

- Следствие по твоему делу завершено, - спокойно проинформировал следователь, и проведя ладонью по закрытой картонной папке, заверил. - Прокурорская проверка и суд сейчас много времени не занимает, завтра узнаешь приговор.

Мишка шумно сглотнул:

- И что же мне светит, гражданин начальник?

- Полагаю, десятка плюс - минус пара лет.

- Да за что же? Я же в этой компании случайный и женщина с инкассаторам не пострадали. Так за что же десятка, гражданин начальник?

От обиды и ужаса Мишка готов был расплакаться, исподволь он конечно понимал, что отделался легко, ведь в военное время и вправду за нападение на государственного инкассатора запросто могли поставить к стенке. Однако, твердя на допросах одну и ту же выдумку, со временем он и сам в неё поверил. Теперь же, узнав о грозившем наказании, по настоящему расстроился.

Следователь молча выслушал его истерику, поковырял в зубах спичкой, поглядел в забранное решёткой окно, вздохнул и вдруг сказал:

- Ладно, есть один вариант. Если не хочешь загреметь на десятку в лагеря - ознакомься и подпиши вот это… - выдернув из планшетки лист бумаги с напечатанным текстом, он подвинул его Протасову.

Схватив листок, Мишка повернулся к свету и принялся быстро читать. По мере ознакомления с написанным, Мишкино лицо становилось серым, огонёк надежды в глазах понемногу мерк. Дважды прочитав, он поднял на следователя тоскливый взгляд и неуверенно спросил:

- А что такое отдельная рота, гражданин начальник?

- Командование десятой армии, при поддержке московского руководства, решило дать шанс таким как ты – зелёным, глупым, не в меру горячим, - ответил он. - Чтобы не отправлять вас в лагеря, собрать в отдельной роте и дать возможность исправиться и стать нормальными людьми. В роте будет человек двести, из постоянного состава восемь офицеров, четыре сержанта, остальные – бандиты, уголовники, воры. Служба тяжёлая, не буду врать. Роту поставят на самый опасный участок фронта.

- И долго мне в ней кантоваться?

- Месяца три, потом переведут в обычное подразделение, но это если повезёт.

- А если нет?

- Тогда до гибели или до ранения. Как сказано в этом документе - ты должен искупить свою вину кровью. Ну что, ставишь подпись или в камеру до завтрашнего суда?

Подумав пару секунд, Мишка схватил ручку, макнул перо в чернильницу и вывел под документом свою фамилию.

Глава девятая

Москва; июль 1945 года

Старцев примчался домой к Василькову через полчаса после звонка, уселись за стол. Пока Валентина сооружала чай, Васильков изложил суть дела.

- Так, понятно, - потирал руки довольный Иван, хотя по лицу его было видно, что пока ничего не понятно.

- Слушай, ну вот первая мысль, которая на поверхности - а не могло ли случиться так, что это дамское зеркальце изготовлялось массово? К примеру, артелью какой-нибудь или механическим заводом, а?

Замечание показалось дельным, но Александр его отмёл:

- Нет, Ваня, исключено.

- Почему ты так считаешь?

- Судя по той спичечнице, которую я тогда держал в руках, больно уж сложная вещица. Над такой неделю надо трудиться, на поток ставят что попроще, чтобы копеечка в карман капала.

- Это верно. Что же, полагаешь, это оно и было? - с надеждой посмотрел на фронтового друга Старцев.

- Чего гадать? Надо отработать эту версию.

Три чашки с чаем уже стояли на столе, Валентина принесла ложечки для варенья, села рядом с мужем.

- Валя, расскажи подробнее об этой девушке, - попросил Иван.

- Зеркальце принадлежало моей подруге - Ане Протасовой. Весной 1943 года её направили в нашу инфекционную больницу, на практику, - почему-то вздохнула Валентина. - Очень красивая была девушка, умненькая, скромная, опрятная, из хорошей семьи, прекрасно играла на фортепиано. Она была молодая, но наше больничное начальство уважало её за глубокие знания.

- Ты сказала была. С ней что-то случилось?

- Она погибла в декабре 1943 года. Возвращалась поздно вечером домой после дежурства, какие-то подонки подкараулили ее и напали.

- Ограбление?

- Ударили по голове и забрали все, что при ней было. У неё и было-то - несколько рублей мелочью, документы, да это зеркальце в бронзовой оправе.

- Откуда оно у нее, не помнишь?

- Она что-то говорила про отца. Вроде бы он, в свободное от работы время, возился в домашней мастерской, делал всякие интересные вещицы. Отца накануне войны, кажется, арестовали. А кем он был я не знаю. Анна предпочитала не говорить на эту тему.

Напившись чая, Старцев простился с хозяевами и уговорился с Александром встретиться завтра на работе на час раньше обычного.

***

Двухэтажное здание Московского уголовного розыска абсолютно тёмным никогда не бывало. Дюжина окон обязательно светились даже глубокой ночью, работали несколько дежурных офицеров, телефонисты, водители дежурных автомобилей, ответственные заместитель начальника МУРа и оперативно-розыскные группы, занимавшиеся наиболее важными, горящими делами. Появившись на службе ранним утром, Старцев с Васильковым распределили обязанности и разошлись по разным этажам. Александр отправился в архив, Иван же надолго засел у телефонистов. Встретились часа через полтора, в кабинете, когда все сотрудники группы были в сборе.

Передав вчерашний рассказ Валентины, Старцев кивнул товарищу:

- Начнём с тебя, Саня. Что удалось выяснить по убитой девушке?

- Протасова Анна Егоровна, двадцатого года рождения, - Васильков раскрыл блокнот и принялся зачитывать убористые строчки. - Коренная москвичка, окончив среднюю школу, поступила в медицинский институт. Весной 1943 года была направлена на практику в Сокольническую инфекционную больницу. Поздно вечером, двадцать седьмого декабря 1943 года, по дороге домой была убита тремя ударами тупого предмета по голове. Труп Протасовой Анны Егоровны, утром следующего дня, обнаружил участковый дворник Есипов Иван Афанасьевич. При убитой ничего, кроме документов, не обнаружено. Расследованием убийства занималась группа старшего оперуполномоченного МУРа майора Феофанова…

Васильков закрыл блокнот, достал из кармана папиросы:

- Группа Феофанова копала две недели.

- И ничего? Ни одного следа?

- Да, из журнала приёма больных, которые вела Анна Протасова, бесследно исчезла страница с последними записями - как раз за двадцать седьмое декабря, кто-то её вырвал. В общем дело закрыто.

- Да… - побарабанил пальцами по столешнице Старцев. - Я надеялся информации будет побольше.

- Тут ещё общие сведения о её матери и младшем брате. А у тебя получилось узнать об отце?

- Кое-что выяснил. Да толку с этого ноль. Обзвонил с десяток номеров Главного управления исправительно-трудовых лагерей, с горем пополам выяснил судьбу инженера Егора Савельевича Протасова.

- Живой? - с робкой надеждой спросил Вася Егоров.

Иван мотнул головой:

- Увы, после ареста и следствия был осуждён по статье 58 1А - измена родине. Приговор к высшей мере в последний момент заменили десятилетним сроком. Отбывать его Протасов отправился в северо-восточный и ИТЛ, то бишь на Колыму. Там, в 1944 году, при переводе из одного лагеря в другой, он скончался от остановки сердца.

- На кой нам сведения о старшем Протасове? - проворчал пессимист Бойко. - Они что, приведут нас к Амбала?

- Ну ты как всегда, Олесь, - вскипел Старцев. - Люди хоть что-то делаю, т хоть какие-то подбрасывают мысли, отрабатывают версии. А ты знаешь, критику наводишь.

Тот почесал затылок:

- Ладно, что шуметь то. Что там о матери и младшем сыне?

Васильков снова раскрыл блокнот:

- Супруга Протасова Егора Савельевича - Протасова Лидия Николаевна, 1899 года рождения. До войны преподавала в музыкальном училище, после постановления суда имущество инженера Протасова было конфисковано и взамен пятикомнатной квартиры, на Ульяновской улице, Лидие Александровне и дочери Анне, выделили комнату в коммунальной квартире, в Хомутовском тупике.

- А куда же подевался сын?

- О сыне я нашёл всего несколько строчек. Михаил Егорович Протасов, родился в Москве двадцать второго июня 1923 года, сбежал из дома в день ареста отца, объявился ровно через три месяца – двадцать второго сентября. В этот день, в составе небольшой банды он пытался ограбить инкассатора - водитель инкассаторского автомобиля застрелил одного из нападавшего, а двоих, включая Протасова ранил. Протасов арестован…

- Стоп! - воскликнул Старцев. - Это же нападение на инкассатора банды Амбала! Верно?

- Точно! -удивлённо повёл головой Егоров. - Как же это я упустил дату? Это последнее громкое дело Амбала, после которого он бесследно исчез.

Сотрудники воодушевились. Совпадение означало, что Протасов и Амбал хорошо знали друг друга.

- Так, что там дальше о Протасове? - спросил Иван.

Васильков продолжил зачитывать:

- После следствия Михаил Протасов дал согласие - отправиться на фронт в составе сформированной под Москвой, отдельной роты. Через два месяца, в декабре 1941, во время Белевско-Казельской наступательной операции погиб.

- А где конкретно?

- В Тульской области. Больше документах о нём ни слова.

- Где же Егоров найдет, конфискованные у Протасовых, вещи? - удивился Васильков.

- Начнётся склада конфисканта, есть такой в имущественной службе МУРа, - пояснял Старцев. – Закончит в ломбарде.

- Что за ломбард?

Сунув в карман пиджака пачку папирос и поправив, торчащую из-за пояса брюк, рукоятку пистолета, Иван подтолкнул Александра к выходу из кабинета.

- Пошли, пошли, по дороге объясню.

***

Друзья покинули управление, сели в служебный автомобиль и покатили в сторону Хомутовского тупика, где проживала вдова инженера Протасова.

Полностью опустив стекло своей дверцы, Иван закурил и продолжил прерванный разговор:

- Первые годы войны преступники часто грабили квартиры эвакуированных граждан. Когда воришек ловили, всё украденное ими, а точнее то, что они не успели реализовать на барахолках и через барыг, отправлялась на специальный склад. (барыга - скупщик краденого) Мы называем его ломбардом. Представь, возвращается из эвакуации целая семья, а квартира пустая, люди в ужасе бросаются к участковому, а тот направляет их в ломбард, где они пишут заявление с перечислением пропавших вещей.

- И они находились?

- Почему же нет? Всё, что ворюги не успевали сбыть, спокойненько лежало на складе, дожидалось своих хозяев.

- Здорово, - улыбнулся Васильков.

По Садовому кольцу, от Петровки до Хомутовского, было недалеко, доехали быстро. Без труда нашли обветшалые двух подъездный дом, похожий на барак, поднялись на этаж, постучали.

Открывший дверь мальчуган, проводил их коридорам до комнаты Протасовой. По документам Лидии Николаевне исполнилось сорок семь. Когда открывшая дверь женщина, подтвердила, что она и есть вдовай Егора Протасова, сыщики оторопели. Перед ними стояла совершенно седая женщина. Шестьдесят, а то и шестьдесят пять, столько дал бы ей любой из них, повстречай на улице.

Узнав по какому поводу пожаловали гости, Лидия Николаевна пригласила их войти. Обстановка в небольшой комнате была скромной, если не сказать бедной. Слева, от единственного окошка, стояла тахта, накрытая побитой молью покрывалом. Справа односпальная кровать, впритык к ней стоял узкий шкаф, а за ним начиналось зона крохотной прихожей.

- Мне и посадить вас некуда, - с горечью призналась вдова. - Устраивайтесь на тахте, раньше на ней спала дочь, а теперь она пустует.

***

Старцев с Васильковым просидели у Лидии Николаевны около двух часов. Прощаясь, оставили женщине номер рабочего телефона. Из барака на улицу вышли молча. Отойдя от подъезда, сели на самодельную скамейку у палисадника, закурили. После общения с вдовой говорить не хотелось, на душе остался горький осадок. Обоим было почему-то не по себе. Жила в Москве обыкновенная советская семья, счастливо жила, спокойно, с уверенностью в будущем, родители трудились на благо страны, парадный пиджак отца украшали два ордена, дети учились. И вдруг, за день до войны, всё пошло под откос: главу семьи арестовали, сын исчез, в конце 1941 года на него пришла похоронка, через два года, от рук каких-то негодяев, погибла дочь.

Рассказывая о крушении своих надежд, Лидия Николаевна не уронила ни одной слезинки. Видать к этому дню уже успела выплакать всё, только дважды её голос слегка дрогнул, когда показывала семейный альбом с фотографиями и когда вынимала из седых волос бронзовую заколку. И всё же оперативное расследование не терпело сантиментов, оно требовало решительных и быстрых действий.

Первым пришёл себя Старцев:

- С делом Егора Савельевича мы разберёмся. Образуется пара свободных часов, пошлю в архив Костю Кима, пусть разузнает за что его по пятьдесят восьмой.

Это была одна из двух просьб несчастной женщины.

- Пожалуйста, ради бога! Объясните мне: в чём его обвинили? - умоляла она. - Он ведь так искренне верил в социализм, в дело товарища Сталина. Не мог он совершить подлость против своего народа, против своей страны, не мог.

Вторая просьба касалась сына. С пришедшим, с большим опозданием похоронным извещением, значился стандартный печатный текст «в бою за социалистическую родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был…». Далее тёмно-синими чернилами районный военный комиссар приписал «на фронте и погиб 24 декабря 1941 года». О сыне Лидия Николаевна тоже ничего не знала: где воевал, при каких обстоятельствах погиб, где искать могилу.

- Данные по Михаилу, я попрошу раздобыть Олеся с Ефимом, - Иван поднялся со скамейки и направился к автомобилю. – Ну а нам, совместно с Васей Егоровым, необходимо проанализировать новые факты.

***

Новых фактов, после визита к Лидии Николаевне, появилось несколько. Во-первых, сыщики узнали о некоем талисмане ввиде бронзового льва, сделанном инженером Протасовым, в домашней мастерской. Вдовствующая супруга инженера подробно описала эту сложную в техническом исполнении вещицу и даже показала одну из четырех составных частей - бронзовую заколку с вензелем виде буквы «Л». Помимо заколки, талисман состоял из зеркальца с буквой «А», спичечницы с буквой «М» и зажимом для галстука с буквой «Е». В собранном виде Лидия Николаевна и её дети видели талисман лишь однажды - когда Егор Савельевич показал им свое произведение, а затем разобрал и раздал каждому по одной, именной части.

Второй факт заключался в загадочном тексте, прочитать который можно было только полностью собрав талисман. По словам вдовы, текст содержал тайну древнего рода Протасовых, по крайней мере, заявлял её покойный супруг.

Третий факт вскрылся едва Васильков услышал про спичечницу. С горящим взором он описал ту красивую вещицу, которую нашёл в польском лесу старшина Петренко. И как ни странно, Лидия Николаевна её узнала.

- Это определённо она, та самая спичечница! - воскликнула женщина, душу её освятил новый лучик надежды, - боже.. - приезжала она к груди ладони. - Неужели мой Мишенька жив?

Сыщики не стали развивать эту тему, догадываясь, что спичечницу, скорее всего, кто-то вынул из кармана убитого штрафника.

Четвертым фактом стала бронзовая заколка, которую вдова достала из прямоугольной жестяной баночки из под чая и показала гостям.

- Моя заколка и зажим для галстука - самые простенькие части талисмана, - с улыбкой призналась она. – А для детей Егор расстарался - зеркальце и спичечница выглядели куда интереснее.

Старцев внимательно изучил заколку, затем передал её товарищу.

- Глядя на эту заколку, - сказал тот. - Я припоминаю и спичечницу. Узоры выполнены в одном стиле.

Наконец последний факт выяснился, когда женщина с горечью призналась, что они с Егором Савельевичем так и не смогли примерить своих детей, не воспитали в них тёплых чувств друг другу и взаимной привязанности. Михаил с Анной часто ссорились по пустякам, иногда доходило и до драк. Возможно эта неприязнь, наряду с арестом отца, и стала причиной бегства Михаила из семьи.

Долгий разговор с Лидией Николаевной Протасовой убедил сыщиков в том что направление, в котором они двигаются, может принести плоды. Вернувшись в управление они с новой силой взялись за дело.

Глава десятая

Москва – Тульская область – Польша; сентябрь – декабрь 1941 года

Остановившаяся было жизнь, внезапно завертелась, увлекая Мишку в новой опасный водоворот. После того, как в кабинете следователя он обозначил подписью свой выбор, в опостылевшую камеру его больше не вернули. Один из охранников, прихватив запечатанный пакет с документами, сопроводил Протасова до тюремного двора, где стоял грузовик с брезентовым кузовом. Прагматичный младший лейтенант принял пакет, окинул придирчивым взглядом пополнение и коротко приказал:

- В кузов!

В лавках под тентом уже сидели человек двадцать, таких же как Мишка, полу уголовных элементов. Всю крайнюю лавку, отрезая ураганам путь к отступлению, занимали два огромных сержанта с автоматами и служебной овчаркой.

Протасов отыскал свободное местечко и принялся ждать, осторожно поглядывая на соседей. Однако хорошенько рассмотреть их не вышло, спустя несколько минут, затарахтел мотор, хлопнула дверца кабины. Взвизгнули петли открывшихся створок тюремных ворот и грузовик, вырулив на прилегавшую улицу, покатил куда-то на Юг столицы.

Штрафные роты и батальоны появятся в Красной армии лишь в июле 1942 года, после выхода знаменитого приказа N 227, неофициально именовавшегося «ни шагу назад».

В начале войны таких подразделений ещё не было, а задачи перед командованием фронтов и армий ставились нешуточные. Личного состава, для их выполнения, катастрофически не хватало, военные комиссариаты призывали в строй всех способных держать в руках винтовку: пожилых мужчин, женщин и даже семнадцатилетних пацанов. Приходилось выкручиваться, экспериментировать, рисковать. Одним из таких экспериментов стало формирование в составе десятой армии отдельной роты, состоящей из криминальных элементов возрасте от 17 до 22 лет. Отбор в роту происходил по самым строгим критериям. Главными из них были первая и единственная судимость, а также отсутствие обвинений в тяжких преступлениях.

Первая неделя показалось Мишке адом - одному богу было известно сколько раз за эти семь дней он проклинал свое решение променять исправительно-трудовой лагерь на полевой лагерь ускоренной военной подготовки. В первый же день его, вместе с остальными, вновь прибывшими, отправили в баню, выдали новое обмундирование, ботинки, обмотки, шинели. И тут же усадили изучать винтовку Мосина. Каждое утро начиналось с построения и проверке личного состава, затем физическая зарядка завтрак и снова занятия. Бывшие хулиганы, воры и карманники маршировали строем, кололи штыками мешки с соломой, бросали муляжи гранат, ползали под колючей проволокой, учили световые и звуковые сигналы, оказывали друг другу первую медицинскую помощь, окапывались, стреляли по мишеням.

У непривычной к дисциплине шпаны не было ни минуты свободного времени. В течении дня занятия прерывались лишь на обед, ужин и на 2два, три перекура. Курящие получали по упаковке махорки на трое суток. В 9:30 опять объявлялась построение с проверкой, после чего горнист трубил долгожданный отбой. Спали в палатках по десять человек. В шесть утра всё начиналось сначала.

Со второй недели Протасов начал привыкать к новой жизни и вдруг обнаружил, что она не такая уж и невыносимая, как казалось поначалу. По истечении второй недели военная подготовка была завершена, на торжественном построении каждый новобранец зачитал текст присяги и поставил под ним свою подпись. Этим же вечером роту погрузили в эшелон и под покровом темноты перебросили под Тулу, где она должна была окончательно влиться в состав десятой армии.

В это время, на левом крыле Западного фронта, полным ходом шла подготовка к белецко-казельской наступательной операции и армии требовалось свежее пополнение. В процессе выгрузки из эшелона случился неприятный инцидент, едва выпрыгнув из вагона теплушки, в размокший от ноябрьской непогоды грунт, четверо новобранцев юркнули под соседний вагон и стремглав бросились наутёк, видно знали друг друга и заранее сговорились о побеге. Встречавшее роту командование было готова к такому повороту, эшелон по прибытии на станцию сразу оцепил взвод НКВД, несколько предупредительных выстрелов в воздух заставили беглецов остановиться и поднять руки, а дальше произошёл показательный урок. Личный состав роты построили недалеко от пыхтящего паровоза. Руководивший встречей начальник штаба армии тут же произнёс короткую приветственную речь, а в конце, добавив в голос металла, приказал:

- Расстрелять негодяев и трусов, пытавшихся позорно бежать с фронта!

Бойцы НКВД привели четверых дезертиров, со связанными руками, поставили их перед строем. Капитан с краповыми петлицами назначил расстрелянную команду. Восемь бойцов встали в ряд, клацнули винтовочными затворами и по команде того же капитана дали дружный залп.

После этого случая бывшие карманники и хулиганы уяснили, что шутить с ними в Красной армии не намерены. Все разговоры о бегстве с передовой и возвращении в криминальную столицу как-то сами собой утихли.

Мишку спасло чудо. Всю дорогу, от Москвы до Тулы, он тоже вынашивал план побега и намеревался сделать это похожим способом - нырнув под вагон, рвануть в сторону от железки. Четвёрка отчаянных сделала это на несколько секунд раньше, отведя от него смертельную опасность.

«Нет это слишком просто и опасно» - решил он после показательной казни. Подобные способы не годятся, как говаривал Амбал. В серьёзных делах пороть горячку не гоже, надобно всё хорошенько обмозговать и подготовиться.

Под утро, ещё по темноте, бойцы штрафной роты заняли участок на переднем рубеже. Два длинных окопа, в форме изломанных линий, здесь же их покормили не то запоздалым ужином, не то ранним завтраком. Потом раздали винтовки, дали по тридцать патронов, по одному перевязочному пакету и начались для них новые испытания.

***

До начала контрнаступления Красной армии под Москвой, рота безвылазно сидела в изломанных окопах, отражая регулярные, но малокровные атаки фрицев. Неудавшийся блицкриг поубавил у немцев пыла, набиравшей обороты мороз отрезвил, а отсутствие свежих резервов окончательно застопорило наступление группы - армий Центр.

Боевые действия на подступах к Москве на некоторое время приобрели позиционный характер. Пятого декабря началась активная фаза наступление на широком участке от Калинина на севере, до Ельца на юге. Очередь десятой армии в этой битве настала через две недели.

Двадцатого декабря, совместно с Первым гвардейским кавалерийским корпусом, бойцы десятой армии поднялись в атаку. Сходу мелкий городишко Одоев взять не удалось - фашисты закрепились в нём намертво, окольцевав позициями противотанковой артиллерии и долговременными огневыми точками. Отдельной роте дважды приказывали форсировать речку Упа, но оба раза, под шквальным огнём противника, она прижималась к мёрзлой земле. Когда блёклое зимнее солнце коснулось горизонта, штаб дивизии организовал третью атаку. Перед этим была проведена массированная артподготовка - две наших батареи вспахали юго-западный берег реки.

Ротный поднял бойцов, едва разорвался последний снаряд. Протасов бежал с винтовкой наперевес намеренно петляя, словно спасавшийся от хищника заяц. Он полагал, что немецкие пулемётчики бьют прицельно а в мечущуюся цель попасть будет сложнее. Однако пули свистели и впивались в грунт без всякой системы. Бежавшие в атаку бойцы падали и справа от Мишки, и слева, и за его спиной. Одна пуля ударила в приклад его винтовки расщепив верхнюю часть. Совсем обезумев от страха Протасов не заметил, как все его товарищи залегли, прекратив атаку.

Пробежав ещё с полсотни метров, он вдруг понял, что весь огонь противника сосредоточился на нём. Не мешкая, он свалился в ближайшую воронку, расстегнул сдавившую грудь шинель, отдышался. Небо быстро темнело, с севера сильным ветром тянуло низкие облака. Через четверть часа Мишке стало холодно, он застегнулся, достал из кармана, оставленный про запас, ржаной сухарь и принялся его грызть, раздумывая над тем, как поступить дальше.

Ещё до того, как городок, речушку и её берега окончательно накрыла темень. Протасов подполз к краю воронки и осторожно высунул голову. Напряжённо всматриваясь в изрытые воронками поле, он заметил несколько шевелящихся тёмных пятен - это были выжившие в атаке товарищи, ползком возвращавшиеся на свои позиции в окоп, в виде изломанной линии. В Мишкиной груди защемило, с некоторыми из них он уже успел сойтись и подружиться, а теперь не знал спаслись они от пулемётного огня или навсегда остались на этом холодном поле.

Он посмотрел в сторону другого берега, где в чёрном пролеске засел неприятель, там у него друзей не было. Опустив голову и прикрыв глаза, Мишка припомнил первый день на передовой: как нырнули под вагон четверо бывших блатных, как их выловили, как привели со связанными руками и поставили перед строем, как капитан НКВДшник махнул рукой и мощный винтовочный залп раскидал по земле их мёртвые тела. « Нет, - решительно мотнул головой Протасов, - да простят меня кореша, но в Красную армию я больше не вернусь».

***

Дождавшись темноты, он оставил в воронке свою винтовку, выбрался наружу и пополз к реке. Передвигаться в шинели было неудобно, он быстро устал, начал задыхаться, ужасно хотелось пить. Приходилось останавливаться, жевать снег и ждать пока восстановится дыхание. Изредка, с немецкой стороны, в небо взлетали осветительные ракеты, на середине реки ему попалась, ещё не схватившаяся морозцем, полынья, оставшаяся от разрыва снаряда или авиационные бомбы. Шинель на животе быстро намокла, зато Мишка, наконец, вдоволь напился.

Юго-западного берега реки Упа он достиг в начале ночи, сил ползти дальше совершенно не осталось. Наткнувшись на первую попавшуюся воронку он съехал в неё и свернулся клубком, пытаясь согреться, очень скоро сознание стал обволакивать сон, его колотило от холода, пальцы немели, осознание постепенно уплывало. Протасов знал, что засыпать нельзя - сон на морозе это смерть, но он ничего не мог с собой поделать. Из последних сил Мишка перевернулся на спину, разомкнул холодные губы и выдавил из себя протяжный стон.

Долгое время Мишкино сознание балансировала между реальностью и глубокой тёмной пропастью - то ему слышалась чья-то речь и ощущались болезненные прикосновения, то он срывался с обрыва и бесконечно долго летел в пугающую бездну. Неопределённость исподволь беспокоила и выматывала. Наконец в глаза ударил яркий свет, кто-то похлопал его ладонью по щеке и сказал на ломаном русском языке:

- Эй зольдат, пора подъём! Ми очинь долго тибя ждать.

***

Мишка открыл глаза и сначала увидел бревенчатой потолок, с двумя подвешенными электрическими фонарями, слева стоял высокий немец в очках, на плече его висела санитарная сумка, справа, чуть склонив голову набок улыбался второй фриц с погонами фельдфебеля.

- Ти можешь гаварить? - спросил он довольно любезным тоном.

Протасов в этот момент был занят другими мыслями: «где моя спичечница, куда они подевали мою спичечницу?» - негодовал он про себя.

Он лежал совершенно голый, на чем-то холодном, бронзовая спичечница была завёрнута в платок и покоилась в правом кармане солдатских галифе. «Надо с ними поговорить, - кивнул он немцу. - И выяснить, где я и куда подевалась спичечница.»

- Кто ти и зачем пришёл к нам? - спросил тот.

Голосовые связки не слушались и Мишка ответил шёпотом:

- Рядовой Протасов, пришёл потому, что не хочу воевать в Красной армии.

Ответ порадовал немцев, оба заулыбались, закивали, помогли подняться и сесть на деревянном настиле, покрытым толстым брезентом. Мишка посмотрел на свои руки и ноги - они были целы, только кожа почему-то горела и играла розовым оттенком, вероятно его чем-то растёрли, чтобы избежать обморожение.

Помещение оказалось блиндажом, приспособленным под санитарные нужды, вдоль стен были сооружены два настила для раненых, полки с медикаментами и перевязочным материалом, в углу гудела небольшая металлическая печь, труба от которой тянулась в сторону и ныряла в земляную стену. Внутри блиндажа было чисто, стоял острый запах касторового масла.

- У меня в кармане лежала спичечница… - начал Протасов.

Подав ему тёплое нижнее белье, длинные носки, штаны и солдатские сапоги, фельдфебель пояснил:

- Отивайся. И я проводить тебя к оэффисер. Всэ тваи вещи там. Офисер желает задавать тебе много вопросов.

Мишка оделся, обулся, с помощью немцев встал на ноги, сделал пару шагов. Странно, но мышцы слушались, озноб больше не бил. Вместо советской шинели немцы предложили ему немецкую, на голову выгрузили суконную зимнюю пилотку с орлом над длинным козырьком. Покинув вместе с фельдфебелем блиндаж Протасов с удивлением обнаружил, что уже наступило утро, погода улучшилась, ветер стих, облаков стало меньше, в их разрывах проглядывало солнце. «А вдруг это знак, - с надеждой подумал Мишка, - должно же мне когда-нибудь по фортить?».

Поначалу Мишка считал, что находится на переднем крае немецкой пехотной дивизии, напротив которой стояли части советской десятой армии. Однако следуя за фельдфебелем в офицерскую палатку, расположенную в пролеске, он с удивлением обнаружил, что до переднего края далеко, сюда доносились лишь отголоски канонады, здесь не было ни окопов, ни свойственной для передовой суеты. Мишку это обрадовало. «Чем дальше от советов, тем лучше, - подумал он, - а немцы? Что немцы? Они же не звери, не расстреляют, я ведь к ним сам пришёл».

По левую сторону от протоптанной в снегу тропинки стояла техника: несколько танков, бронетранспортёров, грузовиков, некоторые из них ремонтировала обслуга в чёрных технических комбинезонах. Справа обустраивали новые позиции артиллеристы - расчищали снег вокруг, только что установленных, орудий, таскали ящики со снарядами, натягивали светлые маскировочные сетки. Чуть глубже, в лесочке, дымили полевые кухни - там повара готовили завтрак, там же Мишка заметил несколько палаток из белого с коричневыми разводами брезента - к ним и направился фельдфебель.

Вскоре его завели в штабную палатку, это стало понятно по трём столам, сооружённым из снарядных ящиков. На одном пестрела расстеленная карта, за вторым приготовился записывать ход допроса нижний чин в очках с круглой оправой, за третьим сидели два офицера – тот, что помладше возрастом, с одной стороны звёздочкой на гладком серебристом погоне, был одет в обычную серо-зелёную форму и такую же шинель. Офицер постарше - лет тридцати пяти, был в чёрной форме с одним витым погоном на правом плече. Оба потягивали из кружек горячий кофе. Доложив, фельдфебель удалился из палатки, а офицеры, в довольно доброжелательном тоне, приступили к допросу.

Вопросов было много, офицер в чёрной форме неплохо говорил по-русски и, по видимому, служил в контрразведке или в какой-то иной службе безопасности, поэтому говорил в основном он. На столе, перед ним, лежали Мишкины вещи, среди которых он с превеликой радостью заметил тусклый бронзовый отблеск спичечницы. Назвав фамилию и имя, а также звание и номер воинской части, Мишка понадеялся на то, что отделается пятнадцатиминутной беседой, но он ошибся - допрос длился более часа.

Немцев интересовало буквально всё - даже злой легавый из Московской тюрьмы не был таким любопытным и въедливым задавая вопросы, касавшиеся нападения на инкассатора.

Здесь всё обстояло по-другому. Штабной офицер выспрашивал детали, связанные с наступательной операцией Красной армии: номера частей и соединений, численный состав, наличие тяжёлый и средней техники, количество артиллерийских орудий и грузовиков, звания и фамилии комсостава.

Офицер службы безопасности больше интересовался личностью самого Протасова: где родился, проживал, где учился, кто отец с матерью и где они работали, круг знакомых, как Мишка попал в армию, где проходил военную подготовку, когда подразделение перебросили на фронт.

Протасов отвечал на вопросы старательно и подробно, если не знал ответа, то ничего не выдумывал, а прямо в этом признавался. Похоже немцам понравилось его спокойное поведение, желание поделиться сведениями, а также то, что он рискнул перейти линию фронта для добровольной сдачи в плен. Возможно поэтому обращались они с ним неплохо, заметив что пленный устал стоять на неокрепших ногах, предложили присесть. Чуть погодя, один из офицеров кликнул денщика и приказал принести перебежчику горячего кофе. Мишка мало смыслил в кофе- в его семье предпочитали чай. Но когда он взял в руки кружку и вдохнул аромат тёмно-коричневого напитка, голова закружилась от восторга. После трёх месяцев лишений и жутких непривычных нагрузок он наконец расслабился, ощутил блаженство.

- Ну что ж, господин Протасов, - подвёл итог офицер в чёрном. - Нам понадобится некоторое время, чтобы проверить рассказанное вами.

С этими словами он забрал у нижнего чина несколько исписанных листов, пробежав взглядом последние строчки, положил листы в папку и поднялся:

- Пока идёт проверка вы будете находиться под строгой охраной, - сказал он, и, собирая разложенные на столе вещи перебежчика, добавил. - Мне очень хотелось бы, чтобы всё это имущество вернулась к своему хозяину, то есть к вам.

Поднявшись из-за стола, офицер водрузил на голову фуражку, пожал руку коллеге из вермахта и направился к выходу из палатки. Отдёрнув полу, огляделся на застывшего Протасова:

- Что же вы стоите? Следуйте за мной.

После допроса мишку покормили, посадили в крытый тентом кузов грузовика и под охраной двух солдат куда-то повезли. Солнце поднималось над горизонтом позади автомобиля. «Значит едем на Запад» - догадался он. И вновь порадовался тому, что с каждой минутой он всё дальше уезжал от линии фронта.

***

Ехали долго, дорога была разбитая - машина то и дело подпрыгивала и петляла, объезжая воронки и перепаханный танками грунт. Мимо проплывали остывавшие от боёв города, сёла, крохотные деревушки. Многие постройки были разрушены, выгоревшие пепелища продолжали дымить. Отступая, наши войска взрывали мосты через небольшие реки, немцы не занимались их ремонтом, а просто налаживали свои временные переправы. По двум таким грузовик осторожно проехал, разгоняя в стороны тонкие полупрозрачные льдины. Они остановились в лесной глуши, на краю деревни. Мишку заставили спрыгнуть на утрамбованный снег, поправляя слетевшую с головы суконную пилотку, он увидел того же офицера в чёрной шинели. Поговорив с кем-то, тот махнул ему рукой, Протасов послушно подбежал.

- Унтер-офицер проводит вас до гауптвахты, вам придётся пожить там некоторое время, - сказал немец и ободряюще похлопал Мишку по плечу. - Не беспокойтесь, мы работаем быстро, так что скоро увидимся.

Немецкая гауптвахта представляла собой старую деревянную баню, во дворе одного из деревенских домов. Сам дом занимал штаб какого-то подразделения, в соседних домах квартировали солдаты и унтер-офицеры, на заснеженных улицах стояло несколько автомобилей и мотоциклов. Оба маленьких помещения бани были выстужены. Пригнув голову, Мишка осмотрел гауптвахту и вопросительно глянул на сопровождавшего его унтера. Изо рта у обоих валил густой пар, тот понял чем взволнован русский и показал в угол, где стояла аккуратно сложенная стопка дров, затем что-то сказал по-немецкий и двинул сапогом по краю печной пасти, потом, тряхнув коробком спичек, протянул его Мишке. На том и распрощались - унтер вышел из бани, захлопнул дверь и надёжно её подпёр.

Протасов остался один. Чтобы быстрее привести жилище в божеский вид он принялся разжигать печь. Перед войной родители дважды отправляли его в подмосковный пионерский лагерь «Коммуна», где ему пришлось научиться делать многое: ставить палатки, определять стороны света, чистить картошку, разводить костры. Поэтому Мишка знал, что делать - он притащил несколько рыхлых полешек, набрал с пола для розжига соломы и прочего мусора, надрал от одного из поленьев щепы.

Через полчаса, когда прогрелся дымоход и появилась тяга, в печи весело затрещали дрова и загудело пламя. Баня прогревалась быстро, Мишка лежал на полке, расстелив под собой свою новую немецкую шинель. В общей сложности в бане ему пришлось прожить четверо суток, его регулярно и довольно сносно кормили, трижды в день вы вводили во двор до деревянного туалета, а во второй половине четвертого дня за ним пришёл унтер и жестом приказал следовать за ним.

***

В штабной избе было тепло, горела электрическая лампа, питавшаяся от урчащего в сарае генератора, в горнице его ждал знакомый офицер в чёрном мундире и светловолосый мужчина лет тридцати в штатском костюме.

Офицер кивнул, предложил сесть:

- Мы проверили сведения, полученные четыре дня назад, - сказал он, угощая перебежчика сигаретой. - Подтвердилась практически всё, за исключением некоторых деталей, но это объяснимо - вы были в Красной армии рядовым и вы многого не знали. Вам не полагалось много знать. Не так ли?

Мишка с удовольствием затянулся хорошим табачком:

- Я рассказал вам всё, что знал, господин офицер.

- Вы плохо разбираетесь наших званиях?

- Совсем не разбираюсь.

- Плохо, господин Протасов, моё звание штурмбанфюрер СД, соответствует майору вермахта. Запоминайте, это вам пригодится. Знаете почему?

- Нет.

- Потому что мы хотим, чтобы вы поступили к нам на службу и не в простое армейское подразделение, а в Абвер. Вы что-нибудь слышали об Абвере?

- Никогда не слышал.

Офицер в чёрной форме переглянулся с мужчиной в штатском костюме и засмеялся:

- Неудивительно, это засекреченная структура, занимающаяся сбором информации о противнике, о них знают далеко не все даже в рейхе. И так, согласны ли вы послужить интересам Великой Германии?

Вопрос был с подвохом, ответ «нет» был равносилен смертельному приговору.

- Я согласен служить Германии, господин офицер, иначе не решился бы пересечь линию фронта, - ответил Михаил. - Но хотелось бы подробнее узнать о службе в этом, Абвере.

- Разумеется, о будущей службе вам расскажет Александр, - майор кивнул на сидящего рядом мужчину. – Кстати, он ваш соотечественник, а ныне офицер Абвера.

Светловолосый растянул в улыбке тонкие губы кивнул и приятным бархатным голосом спросил:

- Да вы ведь коренной москвич, Михаил. Не так ли?

***

Примерно через час, переодетый в гражданскую одежду Протасов ехал вместе с Александром на тёмно-сером легковом опеле, вслед за клонившимся горизонту солнцу. Он был почти счастлив - побег из отдельной роты смертников удался, немцы его не расстреляли ,не отправили в лагерь для военнопленных, а приняли весьма доброжелательно. Отсидка в банный гауптвахте закончилась, его везут не куда-нибудь, а в школу Абвера. Всё лучше, чем бегать под пулемётным огнём в атаку. Правда, когда он думал о своём будущем, в груди всё же холодело: скоро ли оно наступит и каким будет, удастся ли выжить после окончания разведшколы.

Отвечая на вопросы Мишки в штабной избе, светловолосый Александр Эфлинг был красноречив и убедителен, сулил хорошие условия в школе, не сложную работу после её окончания, продвижения по службе, хорошие суммы в рейхсмарках за каждое выполненное задание. Но несмотря на свою молодость, Протасов давно уяснил - говорить всегда легче, чем делать.

Слушая обещания Александра, он вспоминал, как Амбал с корешами готовились к очередному делу: долго балаболили за столом, расписывали всё по минутам, старательно учитывали всё, что могло спугнуть фарт и даже чертили мудрёные каракули в ученической тетради. А когда доходило до реального исполнения, то всё шло кувырком, они порой с трудом уносили ноги.

***

Служебный Опель Александра Эфлинга въехал в Польшу, где в маленьком местечке под Варшавой, располагалась разведшкола Абвера. За остаток дня они миновали две области, въехали в Белоруссию и остановились на ночлег в резервный пехотной дивизии вермахта, расквартированной на окраине Могилева.

Утром, плотно позавтракав, отправились дальше и за день успешно добрались до пригорода Варшавы. В Польше было теплее, а снега гораздо меньше, чем под Тулой и в Белоруссии. Насыщенный влагой воздух имел странный, незнакомый запах. Машина свернула в густой лес и с километра проехала по ровной грунтовой дороге, впереди показался забор из колючей проволоки.

- А вот и наша школа, - Александр провёл подбородком в сторону зелёных металлических ворот. - Надеюсь ты не забыл о моем предупреждении?

- Не забыл, - вздохнул Протасов.

- От двух до четырех недель тебе придется провести в предварительном лагере за колючей проволокой, - рассказывал Александр подробности дальнейшей службы Михаила, когда тот дал согласие сотрудничать с Абвером. - Там тебе промоют мозги, очистят их от Сталинской пропаганды, будешь заниматься строевой и военной подготовкой, получишь общее представление о разведывательной и диверсионной работе. Разумеется, пройдёшь ещё несколько проверок. Придётся постараться, Михаил, иначе тебя отчислят и отправят в Гехаймест лагерь - это отдельная зона концлагеря для военнопленных, где содержатся неудавшиеся агенты, посвящённые в тайны разведслужбы. Если ты успешно пройдёшь все проверки и начальную подготовку, то тебя переведут в разведшколу.

Зелёные ворота открылись, Опель остановился. От небольшой деревянный будки к ним подошёл дежурный унтер-офицер, взглянув в раскрытое удостоверение Александра козырнул:

- Fahren! (с немецкого - проезжайте)

Машина побежала дальше по многочисленным узким и чисто выметенным дорожкам остановилась она у длинного деревянного барака, рядом с которым работала группа военнослужащих - четыре человека размельчали молотками, сваленный в строительные носилки, битый красный кирпич, двое потом посыпали им дорожки. Старшей группы, сунув руки в карманы, курил в сторонке, наблюдая за работой.

- Приехали, - Александр открыл дверцу. - Это санблок, здесь ты пройдёшь полную санитарную обработку, прежде чем наденешь новую немецкую форму. Прошу.

К автомобилю подошёл младший офицер, Александр представил его Михаилу:

- Начальник медицинской службы, лейтенант Нойман, поступаешь в его распоряжение. После санобработки тебя отведут в казарму.

- Господин офицер, а как же мои личные вещи? - заволновался Мишка. - Майор пообещал, что мне их вернут.

- Вернут, не беспокойтесь.

Александр вновь уселся в тёмно-серый Опель, а Протасов, в сопровождении немецкого лейтенанта, поплёлся к бараку. На крыльце он внезапно остановился, мгновение назад его взгляд, бездумно скользивший по дорожке из кирпичной крошки и работавшем курсантом, случайно наткнулся на курившего в сторонке старшего. Мужичок был маленького роста, немного сутулый. Смоля сигарету, он почему-то смотрел на новичка с хитрым прищуром, козырёк суконной пилотки отбрасывал на его лицо густую тень и всё же, цепкая зрительная память Мишки, с небольшим запозданием, определила знакомые черты.

«Амбал?» - изумлённо прошептал он, но военный врач не дал ему задержаться на крыльце.

- Вам нужно поторопиться, рядовой, - сказал он по-немецки и потянул Мишку за рукав. - Через час вы должны стоять в строю.

Глава одиннадцатая

Москва; июль 1945 года

- Особистов, Костя, мы недолюбливали. Они это видели и к нам в разведку нос не совали - не проходили их хитрые фокусы, потому что у нас была круговая порука, в хорошем смысле слова.

Свободных легковушек в этот будний день в управлении не оказалось, все разъехались по срочным делам. Василькову, Егорову и Киму пришлось загружаться в скрипучий тарантас, так МУРовцы называли автобусы «ЗИС 8» довоенного производства. В жару и в холод ездить на них было тяжеловато: если в жару спасали сдвижные стёкла в окнах, то зимой тепла от слабенького мотора едва хватало для обогрева одного водителя.

Распределив обязанности, сотрудники группы Старцева рыли землю, перелопачивали архивные материалы по второму, а то и по третьему разу, встречались со свидетелями, обсуждали различные версии, строили предположения и никакого проку. Из скудного списка идей, самой перспективной или, по правде сказать, единственной рабочей оставалась та, которую подбросил майор Васильков. Никаким другим способом выйти на Амбала им не светило. Егоров с Горшеней даже смотались в пару московских тюрем и переговорили со старыми знакомцами из авторитетных блатных. Васю Егорова блатные уважали за его справедливость, за человеческое отношение, платили тем же - выручая нехитрой информацией, если, конечно, это не шло вразрез с воровским кодексом.

Но в этот раз не помогли и ураганы - один сказал будто знал Амбала и встречался с ним до войны, с тех пор сведений о нём не имел, другие вообще о таком не слышали.

- В конце 1944 года подкатил ко мне один капитан из особого отдела, хотел завербовать, - ты, дескать, ротный, заслуженный разведчик, коммунист, мы на тебя надеемся, - продолжал отвечать Васильков на вопросы Кима. - Отшил я его, сразу сказал - если чего заметим, без вас разберемся, сами.

- Ого! - уважительно покачал головой молодой лейтенант. - Лихо вы с ним. И он это стерпел?

- Спокойно отвалил, потому что ожидал подобный ответ. В разведке, Костя, хватало отчаянных голов, способных на что угодно. Мои ребята не смотрели ни название, ни на должности. Как-то, в Польше, по нашим тылам гонял на Виллисе пьяный генерал, заместитель командира корпуса, известный самодур и матершинник, порядки наводил. Нарвался на сержанта из моей роты, которого я отправил в тыл за боеприпасами. Генерал остановил нашу полуторку, выхватил пистолет и давай брызгать слюной: - Да я тебя, суку, этакую! Какого х.. драпаешь в тыл? Разворачивай или пристрелю, как собаку! Сержант поднял автомат, передёрнул затвор и такими же матюгами в ответы: - Ты что, смерти захотел? Совсем страх потерял, морда генеральская?

Ким восхищённо прошептал:

- Вот это я понимаю. Что же было потом? Небось, наказали того сержанта?

Васильков усмехнулся:

- Чёрта с два его наказали. Генерал тот мигом протрезвел, нырнул свою машину и умчался в сторону штаба, а моему сержанту ничего за это не было, хотя об этом случае узнали многие. Похоже генерал сам не желал поднимать шум, чтобы не прослыть идиотом.

***

Олесь Бойко и Ефим Баранец, по заданию Старцева, пытались раздобыть дополнительную информацию о погибшим на фронте, Михаиле Протасове. В архивах новыми сведениями разжиться не удалось, Протасов был новичком, слишком мелкой и незаметной сошкой в криминальном мире, чтобы заводить на него отдельное архивное дело.

Тем не менее, Бойко кое-что отыскал, а именно встретился с подполковником запаса Скрябиным, командовавшем в 1941 году отдельной ротой. То, что этот израненный майор еле ходивший на костылях выжил, было настоящим чудом. Протасова он, конечно же, не помнил, через отдельную роту таких прошло несколько тысяч, а вот штурм Одоева запомнил хорошо.

- В дивизию пришла директива – завтра, двадцать первого декабря, в честь дня рождения товарища Сталина, овладеть Одоевым, - рассказывал он. - Десять раз мы поднимались в атаку, пытаясь форсировать узкую реку. Немец в ответ открывал шквальный огонь из пулемётов и орудий, народу там полегло не счесть. Одоев взяли двадцать второго декабря, погибших потом хоронили в общих могилах: кого опознали, от кого только руки ноги остались.

Повторно изучая материалы, оперативники отметили одну интересную особенность, касающуюся главаря банды: как было известно, двадцать второго сентября 1941 года, банда молодых парней, под предводительством Амбала, среди бела дня напала на инкассатора и его охрану возле продуктового магазина на большой Пионерской.

Водителю Петренко – орденоносец, участник гражданской войны, удалось отбить нападение - одного он уложил на месте и двоих ранил. Одним из раненых оказался Протасов, вторым сам Амбал то бишь Сермягин Николай Анатольевич. Так вот, этот проныра Сермягин вторично за свою криминальную карьеру использовал трюк с побегом из больницы. Рана была опасной - пуля застряла в правом лёгком и поэтому в больнице подранка серьёзно не охраняли полагали, что он и встать то не сможет. Выставили сменный пост у палаты, где Сермягина готовили к операции и принялись ждать, пока доктора его выходит. А он возьми да у дери через окошко - связал две простыни с пододеяльником и втихаря спустился со второго этажа. Только его и видели…

Сегодня оперативники спланировали очередное посещение одной из дальних московских тюрем. Васильков, Егоров и Ким, по просьбе Старцева, отправились туда, где осенью 1941 года, во время следствия, содержался Михаил Протасов. В ходе розыскных действий группа выяснила, что обоих следователей, раскручивавших дело по нападению на инкассатора нет в живых. Первый добился отправки на фронт и погиб под Сталинградом, второй скончался годом позже, в конце 1943, когда в Москве и во многих других городах бушевала страшная эпидемия гриппа.

Зато остался в живых некий Евстигней Посонник, иногда использовавшийся сотрудниками НКВД в качестве подсадного. Он отбывал пятнадцати летний срок за целый букет ночных краж.

В силу преклонного возраста и слабого здоровья Евстигней стал ссученным, согласился работать на администрацию тюрьмы, а также снабжать следователей информации в обмен на то, что его не отправят в лагерь - всё таки пребывание в Московской тюрьме было несравнимо с тяжелейшей лагерной работой.

К этому персонажу, захватив гостиницы, МУРовцы и приехали.

***

- В камере-то не бось дымить не разрешают? – спокойно, по домашнему интересовался Егоров, будто знал сегодняшнего собеседника много лет.

- Не разрешают, гражданин начальник, - наслаждался табачным дымом Евстигней. - А мне страсть как хочется, только тут душу и отвожу.

- Ну кури, кури, не стесняйся.

Встреча происходила с глазу на глаз, в специальной комнате для свиданий. Тюремная охрана привела сюда Евстигнея по просьбе оперативников и удалилась в коридор. Разговор поручили опытному Егорову - он лучше всех умел общаться со здешним контингентом. Ким торчал у двери, Васильков прогуливался вдоль стены под узким оконцем, расположенным под самым потолком. На столе, помимо папирос, перед старым ураганом, лежал объёмный кулёк чая и три куска комкового сахара - гостинцы ценившиеся в неволе превыше всего остального.

- Как же так получается, Евстигней, - закидывал Василий вопросы. - Он вроде как простачок, неумеха, подстрелили на первом же деле, а расколоть ты его не сумели

- Не сумел, начальник, отпираться не буду. Он, как заладил свое, так ни на шаг в сторону.

- А что конкретно он говорил?

- Накануне, стало быть нападения, познакомился с блатными в каком-то сквере.

- В каком сквере?

- Извиняй начальник, запамятовал. Пять годков уж минуло. Нормальными, говорит, пацаны показались, угостили винцом, по базарили, ну и предложили срубить лёгких бабок.

- И он так сразу согласился?

- Сказывал, что изголодался сильно, даже рёбра свои показывал. Потому и дал слабину.

- Что говорил о банде? продолжал Василий

- Двоих назвал Экибастуз и… - Евстигней наморщил лоб. - Серый что ли. Всего то их пятеро было, вместе с Мишкой, двоих он не упомнил, а двоих, стало быть, назвал.

- Ну и как он тебе?

- Крепкий малый, я неделю его по всякому пытал, ни шиша не добился. И на допросах его опосля здорово обрабатывали, а он молчал, никого из своей компании не сдал. Так что, ежели пошёл по воровской стезе, то нервишек вашему брату попортит.

- А ты, случаем, ничего про него больше не слыхивал?

- Не, - крутанул плешивой башкой Евстигней. - Не видал, не слыхал.

Как Егоров и ожидал подсадной Евстигней ничего нового в расследовании не привнёс. Подтвердил лишь некоторые предположения, относительно личности Михаила Протасова, не более того.

***

Поблагодарив тюремное начальство, мюМУРовцы загрузились в тарантас и поехали в управление. Покачиваясь и поскрипывая рессорами, автобус не спеша катил в сторону Петровке. Сыщики молчали, лишь водитель тарантаса - пожилой Павел Гордеевич крутил баранку, да что-то напевал в пышные седые усы. Расположившись в середине салона, где меньше трясло, МУРовцы молчали, потом Егоров, припомнив давешний разговор по дороге в тюрьму, очнулся:

- Да, про разведку много ходит легенд.

- Так ведь и у нас тут, в тылу, порой такие казусы случались, что волосы дыбом. Вы про кражу шифровального аппарата слыхали?

- Нет, - хором ответили Васильков с Кимом.

- Рассказать?

- Давай. Гордеич, я закурю? - крикнул Василий водителю.

- Кури, - отмахнулся тот.

- В сорок первом это случилось, зимой, - капитан до предела отодвинул половинку форточки и достал беломорину. - К нам в МУР заявились товарищи из СМЕРШа и сразу в кабинет Рудина. (Рудин Касриель Менделевич 1898 - 1945 - комиссар милиции третьего ранга, начальник Московского уголовного розыска с 1939 по 1943 годы): - Так мол и так, товарищ комиссар, беда у нас, выручаете. При транспортировке из кузова грузовика пропал трофейный шифровальный аппарат. В кабине, помимо шофёра, сидели двое конвойных солдат и теперь, за утерю особо ценного имущества, грозит расстрел.

Рудин был сыщиком от Бога, недаром в угро работал с 1921 года, попросил доставить к нему этих горе-солдатиков. Те перед ним едва не на колени: - Христом Богом клянемся, не крали аппарат, не знаем куда он подевался. Тогда Рудин отобрал десять оперативников и приказал проследить весь путь грузовика…

Пристроившись в хвост длинной пробке, тарантас остановился, навстречу двигалась длинная колонна техники с солдатами, прицепленными орудиями, полевыми кухнями.

- С учений что ли каких? - предположил Павел Гордеевич.

- Из Европы возвращаются, - сказал Васильков. – Видите, на бортах белой краской написаны буквенные обозначения?

- Есть такое дело. Последние буквы «П», «Л», значит пересекали Польско-советскую границу. На расформирование небось едут, потому никакой секретности.

При ближайшем рассмотрении, техника действительно выглядела неважнецки – пробоины, вмятины и сколы от пуль, щитки на некоторых орудиях вырваны, от заводской тёмно-зелёной краски почти ничего не осталось.

- А я полагал наших бойцов по железке возвращают, - подивился водитель.

- Возвращают, только на всех эшелонов не хватает. С мая месяца по репарации с Германии вывозят технику, станки, стройматериалы, десятки грузовых эшелоннов в день. Вот и приходится кому-то дорожную пыль глотать.

Помолчав, Павел Гордеевич вздохнул:

- Много их кажись, цельная дивизия, придётся обождать.

Делать было нечего Костя Ким попросил Егорова продолжить рассказ.

- …Мне тоже пришлось заниматься поиском того аппарата, - затушил Василий окурок о каблук ботинка. - Изучили мы маршрут грузовика и в одном из городских кварталов заметили ватагу пацанов, цеплявшихся крюками за проезжавшие машины. Самые отважные и ловкие запрыгивали в кузова и сбрасывали дружкам различные вещи. Одного поймали, припугнули судом военного времени, ну он раскололся. Сказал, что некий Ванька на прошлой неделе вытащил из грузовика непонятную машинку, нашли этого Ваньку, тот особо и не отпирался - ну вытащил какую-то ерунду, поиграл, покрутил и выбросил за ненадобностью в подвал, пустующего магазина.

- Во дают сорванцы, - подивился Костя. - Отыскали аппарат?

- Отыскали, в том самом подвале, под магазином. И спасли, между прочим, конвоиров от смерти, - засмеялся Егоров.

Это была не вся история, он хотел было продолжить, но тут у правого борта тарантаса мелькнула тень. В ту же секунду в проём сдвинутого окошка, влетел тёмный предмет, вскользь задевший голову Василия. Тот вскрикнул, схватился руками за темечко и начал заваливаться в проход между сидений. Предмет же, изменив направление, поскакал по полу в переднюю часть салона. Никто, из сидящих в тарантасе не понял, что произошло. Никто, кроме Василькова. Резким толчком, он уложив на сиденье Костю, прыгнул к Егорову, схватил его за пиджак и рванул назад, подальше от, крутившейся под ногами Павла Гордеевич, гранаты.

Глава двенадцатая

Варшавская разведшкола – Москва; декабрь 1941 – июнь 1942 года

- Да уж, в Польше всяко поспокойнее, чем Сталинском лагере под названием СССР. Не, мне тут нравится, - улыбаясь зимнему солнышку, рассказывал Амбал. - Зима тёплая, продукты хорошие, яблок хоть обожрись. Я решил тут остаться.

- Как же ты здесь останешься? Окончишь школу и забросят куда-нибудь, - возразил Мишка.

Старый кореш хитро прищурился:

- А я попытаю счастье. Способ один имеется, говорят работает.

- Поделишься?

- Тебе скажу. На самом деле никаких секретов нет, я хожу на занятия вместе с группой, но успехов в учёбе не выказываю, во всём разбираюсь, всё понимаю, даже получше остальных разбираюсь, но делаю вид, что туповат…

После санобработки, коротко стриженный, начисто вымытый в душевой и осмотренный с ног до головы пятью медицинскими специалистами, Мишка получил по своим размерам нижнее белье, немецкую полевую форму, сапоги, головной убор и даже два носовых платка. Всё было новеньким, пахло вещевым складом.

Переодевшись, он предстал перед лейтенантом, тот оглядел его, поправил пилотку, затянул потуже ремень и кивнул:

- Good, folgen sie mir. (с немецкого – хорошо, следуйте за мной).

И лично отвёл новичка в предварительный лагерь, где передал командиру, только что сформированного подразделения.

- …Но тебя могут отчислить из школы и отправить в концлагерь, - напомнил корешу Протасов.

- Хрена с два меня туда отправят, - засмеялся Амбал и показал треугольную нашивку на рукаве. – Видал!?

- Что это?

- Месяц назад меня назначили старшим учебной группы, а не так давно дали ефрейтора и всё потому, что я выкладываюсь по полной на хозяйственной работе, ну и дисциплина в группе что надо. Усёк?

Мишка на пару секунд задумался, пожал плечами, предположил:

- Думаешь им нужны в тылу хорошие младшие командиры?

- Верняк, в этой школе есть несколько тёплых должностей: кладовщики, заведующий санитарным блоком, начальник столовой, в самый край санитаром или во взвод внутренней охраны. Все эти фанфароны постоянно при деле, их никуда не отправляют.

- А они из бывших курсантов?

- Верняк, почти все. Я уже наводил справки, в этой школе только администрация, офицеры и инструкторский состав из немчуры, остальные из наших - из курсантов. Вообще мало охотников возвращаться на родину - человек пять идейных наберётся из сотни, а прочая шобла согласилась пройти эту школу, чтоб не чалиться в лагере на жидкой баланде.

***

Амбал сам нашёл Протасова в предварительном лагере, внутренняя охрана его хорошо знала и пропустила без лишних вопросов. В лагере проныра-недоросток ориентировался как в своём родном Московском районе - от Таганки до Волочаевкой, потому сыскать новичка в свежем подразделении ему не составило труда.

Дождавшись окончания построения, он угостил помощника командира взвода сигаретами и забрал на полчаса своего кореша. Обосновавшись в ближайшей курилке они принялись наперебой рассказывать друг другу о том, что произошло после налёта на инкассатора.

Протасов был буквально сражён внезапным появлением Амбала, которого он считал погибшим. Даже разговаривая с ним, он ещё с четверть часа не верил в реальность происходящего.

- Как же так? Мы же бежали рядом, я же видел как ты запнулся, грохнулся плашмя и лежал неподвижно. Пока меня, с раненой ногой, не огрели наганом по жбану, - горячился он.

- Было, было, - усмехался в ответ кореш. – Про Куцего знаю точно, помер там же, у магазина, а меня в спину пуля ужалила, да так, что дышать не мог, кровь хлынула горлом, воткнулся мордой в асфальт. Понимаю, что уйти не смогу, в общем, взяли меня тёпленького…

***

После Амбал поведал, как легавые его обыскали, вместе с санитарами погрузили в карету скорой помощи и отправили в больничку. Там его одежду покромсали на лоскуты, осмотрели, перебинтовали, сделали укол. В палате он слышал, как врачи говорили о застрявшей в лёгком пуле, как обсуждали сроки проведения операции.

В первый день Амбал чувствовал себя хреново - с трудом дышал, постоянно харкала кровью, а от навалившейся слабости еле двигал пальцами. Потом до него дошло - это от потери крови и для того, чтобы быстрее восстановиться, нужно больше жрать. На второй день боль в груди поутихла, кровь горлом больше не хлестала, молодой организм боролся за продолжение жизни.

Бандит притворялся умирающим, но изо всех сил налегал на скудную больничную пищу, просил добавки. Персонал шёл навстречу, так как важную персону охранял сотрудник милиции. Все три дня на больничной койке Амбал напрягал извилины, решал как поступить дальше: дождаться операции, чтобы здоровеньким предстать перед пролетарским судом и подыхать потом на лесоповале или попытаться сбежать на волю с пулей в правом лёгком? На волю страсть как хотелось, но было боязно – вдруг, с проклятым свинцом в теле, он через неделю загнётся. Помирать молодым не хотелось, он только обрёл нормальную житуху, только намеревался перейти от мелких краж к серьёзным делам.

В трудным выборе помог случай. Менявшая под ним утку нянечка - пожилая сварливая баба Груня, на третий день его пребывания в палате, проворчала:

- Чего прикинулся юродивым? До уборной дойти не может, антихрист. Мой Степан с Первой Мировой с осколком в грудине возвернулся и ничего, здоровее прежнего был - и уголь заготавливал, и мебель починял, и на работу в артель пристроился. А этот лежит и лежит. Ух, деспот малахольный.

Упрёк больничный няньки воодушевил Амбала и подтолкнул к действию. Поздно вечером, он притворился спящим, заодно усыпив бдительность сидящего за дверью палаты легавого, потом медленно сел на кровати, ощупал повязку на груди и прислушался к своему состоянию - голова кружилась, но в целом, он чувствовал себя сносно. Амбал поднялся и мелкими шажками до топал до окна, правая створка легко открылась - стоило приподнять шпингалет. Третий этаж, выглянул он наружу, вернувшись в кровать, Амбал принялся вязать из простыни и пододеяльника подобие верёвки. Через пять минут бесшумно перевалившись через подоконник, начал спускаться.

- Что-то я ни хрена не понимаю, - Мишка качнул стриженой головой. - Как же ты оказался здесь? Ведь я на допросах никого не сдал, не про тебя, не про Стёпку, не про Чуваша и Куцего легавые не знали. Я на всех допросах лепил им про Экибастуза и Серого.

- Ты держался молодцом, Миха, - похлопал Амбал кореша по спине, потом взглянув на часы поднялся. - Тебе пора возвращаться в барак. А о том, каким дурным ветром меня сюда занесло расскажу в следующий раз.

***

Протасов угодил в престижную разведывательную школу Абвера. Размещалась она в двадцати километрах восточнее Варшавы, в местечке Сулеювек, на бывшей даче Пилсудского и имела номер полевой почты 57 219. (Пилсудский Юзеф Клеменс 1867 - 1935гг. – военный, государственный и политический деятель Польши, первый глава возрождённого польского государства, основатель польской армии, маршал).

Густой лес, тишина, пешие патрули вокруг глухого периметра из колючей проволоки. Лишь в пятистах метрах к югу, по железке, каждые двадцать минут грохотали поезда. Школа была образована в октябре 1941 года и подчинялась непосредственно штабу Валли. (штаб Валли – специальная, разведывательная структура управления Абвера заграницей, созданная в июне 1941 года, основными задачами являлись разведывательная, контрразведывательная и диверсионная работа против Советского Союза).

Тщательно подобранные преподавательский и инструкторский состав готовил здесь агентов-разведчиков и радистов. На территории располагались фотолаборатория, мощная радиостанция, мастерская по изготовлению фиктивных документов, а также общежитие офицерского состава. Начальником школы числился майор Моус, которого почему-то называли Марвец. Одним из заместителей работал, уже знакомый Михаилу, оберлейтенант Александр Эфлинг.

Из десятка, расположенных поблизости концлагерей, сюда привозили завербованных советских военнопленных младшего и среднего командного состава со средним и высшим образованием. Не брезговали немцы и вербовкой бывших уголовников - этого добра в школе также хватало, около 40% курсантов, в процессе обучения, отсеивались и возвращались в лагеря. Оставались наиболее способные и трудолюбивые.

Одновременно в Варшавской школе обучались до трёхсот пятидесяти человек, срок обучения зависит от способностей контингента и потребности в агентуре, но не превышал полугода. Курсантам запрещалось покидать территорию школы и общаться с местным населением.

Варшавская школа являлась Центральной и во многом,ю показательный по методике подготовке квалифицированной агентуры Абвера. Одним из местных изобретений была психологическая подготовка агентов путем метода взаимного допроса. Курсантам разрешалось употреблять слово товарищ, разучивать и петь советские песни, читать советские газеты, чтобы, как выражались немецкие сотрудники, «не отрываться от придуманного большевистскими пропагандистами реализма» .

На специальных макетах советских городов курсанты учились ориентироваться, следить за объектами, маскироваться. Раз в месяц практиковались письменные работы, в которых будущее агенты обосновывали собственные планы борьбы с большевизмом. Помимо идеологических целей эти откровения ещё крепче привязывали агента к здешним немецким шефам. В школе каждый курсант имел псевдоним, свои настоящие имена и фамилии упоминать категорически запрещалось. Амбала теперь величали Сербом, Протасов стал Пичугой.

***

Закончив полный курс обучения разведчики, радисты и диверсанты переводились в специальный лагерь, где получали самые свежие данные по работе в Советском тылу, а также фиктивные документы, радиостанции, шифры, советские деньги, оружие и снаряжение. Через 7—10 дней агенты перебрасывались во фронтовые подразделения Абвера, а те переправлялись их в советский тыл.

За первые дни в предварительном лагере Протасов вымотался так, что едва передвигал ноги. Рано утром его учебная группа в составе подразделения бежала два круга вдоль периметра из колючей проволоки, затем занималась на снарядах. После завтрака ефрейтор вёл курсантов учебные классы, где офицер преподаватель, рассказывал им на свежую голову об ужасах коммунистического режима. Потом группа отправляли на уборку территории, затем следовал час строевой подготовки, после обеда разрешалось десять минут покурить и снова в класс - изучать основы диверсионной работы.

Свободного времени, у будущих агентов, практически не было, если не считать получаса между вечерним построением и отбоем. Впрочем подобие выходного дня в распорядке недели всё же имелось - воскресный день начинался с той же зарядки, однако после завтрака, курсантов не отправляли убирать территорию, и не заставляли маршировать на плацу. До обеда все занятия проходили исключительно в классах после обеденного перекура курсантов ждала баня, смена нательного и постельного белья и свободное время до ужина. А после ужина в деревянном бараке с вывеской «Зольдатен ферейн» демонстрировались кадры немецкой кинохроники, предварявшие художественную киноленту. (Зольдатен ферейн - с немецкого солдатский клуб )

***

Протасов с нетерпением ждал ближайшего воскресенья в надежде повидать Амбала, однако тот появился только через неделю. Мишка успел помыться в бане, сменить белье и тут дежурный выкрикнул:

- Курсант Пичуга! На выход!

У входа в барак прохаживался Амбал с новенькими нашивками на рукавах. Со стороны картина выглядела комично - высоченный дежурный стоял навытяжку перед заморышем, на три головы ниже ростом.

- Держи, это тебе, - Амбал протянул Мишке гостиницы: пачку немецких сигарет. - Всё получше ядрёной советской махорки.

В курилку они не пошли - она была полна отдыхавших от работы и занятий курсантов, решили прогуляться по дорожке вдоль бараков.

- У тебя уже две нашивки? - покосился Мишка на рукав кореша.

- Позавчера на вечернем построении зачитали приказ, - довольно заулыбался тот. - Теперь я оберефрейтор.

- Рассказывай, как ты попал в Польшу.

Почесав выбритый затылок под пилоткой, Амбал признался:

- Случайно вышло. Я и ведать не ведал, что так сложится. После того, как убег из больнички, первым делом вскрыл замок какой-то коммуналки. В тамошнем коридоре снял с верёвки сушившуюся одежду, подобрал обувку, прихватил ватник - по ночам-то, в конце сентября не жарко. Кое-как доковылял до Зойкиной квартиры, а там хорошо остерёгся, сначала глянул в окно,а не на приемки в дверь вломился…

Несколько шагов они шли молча, лицо Амбала стало серым, каменным, лишь желваки на скулах ожили и беспрестанно натягивали загоревшую кожу.

- Что же ты там увидел? - сгорал от нетерпения Мишка.

- Наши кореша спелись с Анархистом Шведом. Помнишь такого?

Васька Швед, от которого ты накрылся в ту ночь?

- Ну, вор мать его, чтоб его на перо посадили. Представляешь, сидит за нашим столом, жрёт водяру, Зойка у него на коленях прыгает, что-то щебечет, смехом заливается, как бановая бикса, ей богу. Меня в камеру не успели определить, а её уже другие за литавры мациют. Рядом Чуваш и Стёпка Свисток, с перевязанной башкой. (бановая бикса - вокзальная проститутка. Литавры - женские груди)

- Как же так? - подивился Протасов. - Они же корешами твоими были.

- Были, да сплыли. Стёпке, как я выяснил позже, у магазина пулей ухо отшибло, ну и с инкассатором дело не выгорело. Вот и затаили они на меня обиду. А тут ещё этот Швед нарисовался. Стою у оконца, слушаю как он их подзуживает: - какого хрена вы под Амбалом ходили? Он же пропащий, неудачник. Он выше карманника никогда не подымится. Ай-да под меня! В рыжье купаться не будете, но красивые бабки на кармане не переведутся, зуб даю. (рыжьё – золото)

- И что же?

- Они ударили по рукам, а закончился базар тем, что Швед пообещал достать меня через своих корешей даже в торбе. Суки позорные, была бы при мне моя волыня, угомонил бы всех, не раздумывая. (торба – тюрьма)

Дойдя по дорожке до соседнего барака, они завернули в пустующую курилку, присели на лавку, закурили.

- И тогда ты решил свалить из Москвы? - предположил Мишка.

- Что мне оставалось делать? Слухи о моем побеге из больнички мигом дошли бы до Шведа. Имелась у меня на примете надёжная хаза, где можно было залечь и не дышать, но про неё знали Стёпка с Чувашом…

Рассказывая о своих злоключениях, Амбал будто заново переживал события трёхмесячной давности - он тяжело дышал, скрежетал зубами, отпускал ядрёные матюги. Затушив в сердцах окурок продолжил.

- …Короче, остался я не при делах и с пулей в лёгком, на кармане пусто, жрать охота, грудина побаливает. Добрёл до хлебного магазина, дождался фургона под разгрузку, дёрнул три буханки и рванул к ближайшей железке. Там залез в стоявший бочкарь и укатил из Москвы. (Бочкарь - товарный поезд с цистернами)

- Куда же?

- Мне тогда так хреново было, что я поначалу и не понял куда чухает поезд, - рассмеялся Амбал. - Под утро гляжу - на юго-запад. Бензин что ли вёз или соляру, тут и вояк с техникой стало побольше, суета вокруг, всё грохочет. Сиганул я с поезда в лесочек, забрел поглубже затаился. А часа через три немцы начали наступление и тут такое закрутилось: снаряды рвутся в небе, самолёты гудят, наши улепётывают. Один прямо на меня выскочил, так от страха чуть в штаны не намочил. Ещё через час, лесок тот, прочесали немцы, ну и взяли меня под белы рученьки. Поначалу в военнопленные определили, а я свою линию гнул: - не был никогда военным и всё тут, приврал конечно, что ненавидел советскую власть, потому и в урки поддался, что не желал жить по их законам. Пару недель проверяли, а когда всё подтвердилось положили в госпиталь, вынули из меня пулю и предложили поехать сюда - под Варшаву. Вот так я и оказался здесь.

***

Пребывание в предварительном лагере длилась ровно три недели. На итоговом построении офицер зачитал список курсантов, прошедших испытания и проверкию. Их ждал перевод в основную разведшколу, остальные, а таких набралось процентов тридцать, должны были вернуться в концлагерь.

Услышав свою фамилию, Мишка облегчённо выдохнул – в концлагерь ему совсем не хотелось, не для того он в кабинете советского следователя согласился отправиться на фронт.

Сразу после построения будущих агентов перевели на территорию школы. Здешние бытовые условия тоже не походили на санаторные, но слегка отличались от лагерных в лучшую сторону. К примеру - вместо общей бане, в каждом бараке имелся свой душ, а в столовой к завтраку подавали по стакану молока и по кусочку сливочного масла.

Утром следующего дня курсантов заставили принять присягу на верность Рейху. А дальше закрутилось ещё более насыщенной учёбой и тренировками жизнь. Свободного времени, по прежнему, не хватало, зато занятия стали интереснее, строевая подготовка из распорядка исчезла, уборка территории сократилось вдвое. Несколько часов в неделю курсанты изучали боевые искусства: борьбу, бокс, обращения с холодным оружием, добавились радиодело, топография и картография, ориентирование на местности, методика сбора информации, подрывное дело, особенности поведения в Советском тылу и при задержании, огневая подготовка.

В предварительном лагере Протасов показал неплохие результаты и при распределении попал в группу разведчиков глубокого тыла. Этих агентов в разведшколе обучали по шесть месяцев.

На территории школы он часто пересекался с Амбалом, тот уже щеголял с нашивками штабсефрейтора, а в марте 1942 года, после окончания полного курса, поменял и погоны став, как и все выпускники унтерофицером. Этот проныра всё таки осуществил свой хитрый план - командование Варшавской разведшколы посчитала его недостаточно сильным агентом, но по достоинству оценила исполнительность, организаторские способности, строгость и требовательность. В итоге его оставили в разведшколе, назначив на должность старшины курса.

Амбал ликовал. Протасов тоже продвинулся по службе - через 3ютри месяца занятий в его учебной группе были сформированы две команды по девять человек. Позже десятым членом команды становился радист. Одну из них возглавил Мишка. За оставшиеся три месяца подготовки, по задумки Абвера эти команды должны были стать спаянным коллективом, которому предстояло работать в глубоком Советском тылу.

- И запомните. У тех, кто часто пользуется пистолетом или револьверам на пальцах всегда остаются следы от сгоревшего пороха. Так что в гостях у большевиков не советую демонстрировать свои руки.

***

Амбал расхаживал перед строем, только что набранных курсантов, чуть поодаль стоял Протасов, дожидаясь когда курешь закончит наставление и распустит строй.

Мишка только что окончил полный курс обучения в Варшавской разведшколе и будучи старшим команды получил звание фельдфебеля. С минуты на минуту он с подчинёнными должен был отбыть спецлагерь для получения свежих данных по работе в Советском тылу.

Наконец послышалось зычная команда «Разойдись!» и Амбал направился к Протасову:

- Ну что, Миха! Вот ты и обогнал меня по службе - от фельдфебеля до офицерских погон два плевка, - хохотнул и хитро прищурился. - Собрался проведать родину? Не сыкотно туда возвращаться?

- А у меня есть выбор? - усмехнулся тот. - Ты занял последнюю тёплую должность в школе.

- Это точно. Успел вскочить на подножку.

Рядом никого не был,о но Амбал, на всякий случай, огляделся по сторонам и не громко спросил:

- Куда, если не секрет?

- Москва, только это между нами!

- Само собой.

- Сегодня в спецлагерь, через недельку в прифронтовую зону, а там через линию фронта и…

Что последует за этим «И» они не знали. Заброска группы и агентов одиночек в СССР производилось без назначения конкретного срока возвращения. Сколько агентов успешно выполнили задание и вернулась, а сколько погибли или сгинули без вести в застенках НКВД можно было только догадываться.

- Ну, держи кардан, - подал Амбал руку. - Фарта тебе, авось свидимся.

Пожимая крепкую ладонь, Мишка замялся:

- Слушай, такое дело. Помнишь мою спичечницу?

- Бронзовую? Верняк, помню. Я сегодня был у майора Марвеца на итоговом инструктаже и попросил вернуть её мне, а он сучара, с такой ухмылочкой отвечает: - нам стало известно, что вы очень дорожите этой вещицей, она останется здесь до вашего возвращения.

Амбал развёл руками:

- Накой она тебе сдалась? Прикупишь на Московской блошке другую.

Мишка и вправду не очень верил в свое возвращение. Нет, погибать он не собирался, равно как и рисковать жизнью в Москве, ради выполнения полученного в разведшколе задания. Не порывая связи с немецкими шефами вернуться к привычной криминальной жизни - вот о чём мечтал он, затевает долгую игру после того, как загремел в камеру Московской тюряги. Большинство из его команды придерживались того же мнения. За три месяца совместной подготовки он неплохо узнал подчинённых и их мысли, намерения. Все они думали примерно одинаково - обосноваться в Москве и ждать как будут дальше развиваться события на фронте. Если попрут немцы - придётся форсировать работу в Советском тылу и выслуживаться перед новыми хозяевами. Если возьмут верх Советы - группа уничтожит всё, что связано с Абвером и станет обычной Московской бандой. Второй вариант - возвращение в Рейх не предусматривал, а значит ставил жирный крест на Мишкиной спичечнице, на его мечте узнать тайну рода Протасовых и отыскать несметные богатства своего известного предка, сенатора, действительного тайного советника масона Александра Павловича Протасова.

Немного помедлив, Мишка решился и рассказал Амбалу - почему он так дорожил этой бронзовой вещицей.

Глава тринадцатая

Москва июль 1945 года

Прогремевший взрыв разворотил переднюю часть автобуса, вынес стёкла и поразил осколками водителя. Никто из сыщиков, благодаря отменной реакцией Василькова, не пострадал, а Павел Гордеевич, что-то шепча посиневшими губами, умер у Егорова на руках. Через пятнадцать минут, после звонка дежурному, к замершему посреди улицы автобусу прикатило несколько машин из МУРа и НКГБ, приехал даже сам комиссар Урусов. Разбирались долго: измеряли, фотографировали, опрашивали свидетелей.

В управление Васильков, Егоров и Ким вернулись только к вечеру. Все были мрачные, уставшие, голодные. Заварив по кружки крепкого чая, устроили короткий разбор полётов. Каждый оперативник, в течение двух - трёх минут, докладывал чем занимался в течение рабочего дня и что сумел накопать.

Сам Старцев до взрыва был на совещании руководства МУРа, но особенно по этому поводу не горевал. Помочь товарищам в оперативном расследовании всё равно было нечем, оно лишь называлась «оперативным», а на деле не сдвигалась ни на йоту, а тут ещё это чёртова граната.

- Забросить её в окно автобуса мог кто угодно, - настаивал Бойко. - И малолетний дурачок из хулиганских побуждений, и взрослые рецидивист в качестве мести за прошлые расследование, а может и кто посерьёзней.

- Посерьёзнее это кто? - не понял Старцев.

- Кто-то из бывших диверсантов-разведчиков. Протасова, как мы выяснили, мертвым никто не видел. Поднялся вместе со всеми в атаку и не вернулся, а когда взяли Одоев, по словам ротного Скрябина, погибших хоронили в братских могилах: кого опознали, от кого только руки ноги остались. Протасова среди опознанных не было.

Иван Харитонович скрасил кислую мину:

- Понимаю к чему ты клонишь. Ну и ты пойми, Олесь, нужны веские доказательства его бегства к немцам. Если мы получим хотя бы один факт его измены, то моментально подключим к расследованию контрразведку, а там глядишь у нас и вовсе забрали бы это гиблое дело с убийствами, только нет у нас на руках таких доказательств.

- А спичечница Протасова, которую Саня нашёл в Польше?

- Олесь, ты первый день в угрозыске? Контрразведка нас на смех поднимет, услышав о Саниной находке в Польском лесу. То могла быть очень похожие вещица или та самая, но изъятая каким-нибудь фрицом у погибшего в Тульской области Протасова. Так что извини, пока одни предположения.

После взрыва гранаты в МУРовском автобусе, комиссар Урусов приказал подчинённым усилить бдительность и быть предельно осторожными. А группе Старцева выделил на ближайшую неделю легковой автомобиль с водителем, чтобы тот развозил сыщиков по домам после рабочего дня.

***

Василькова высадили из машины возле дома последним. В свою комнату, в большой коммунальной квартире он попал около девяти вечера. Супруга Валя в этот день дежурила и возвращалась со смены только в восемь утра.

«Привет мой дорогой, - прочитал Александр послание на листке календаря, - ухожу на дежурство, в белой кастрюльке тушёная капуста, в сковородке кусочек жареной рыбы. Не скучай. Люблю, целую! Твоя Валя»

Улыбнувшись, он закинул на плечо полотенце и отправился в ванную. Ужиная в одиночестве Васильков продолжал размышлять над ходом расследования, думал он над этим и на общей кухне, споласкивая тарелку с вилкой и дымя папиросой в комнате у открытого настежь окна. Умывшись перед сном, он вернулся в комнату и опять остановился у календаря. Вторично прочитав послание супруги, Александр оторвал листок и устало произнёс, «Ну вот и ещё один день закончился, тяжёлый и бесплодный. Что нас ждёт завтра?»

Расстёгивая на ходу рубашку, он направился к кровати и вдруг остановился посередине комнаты. Быстро вернувшись к календарю, стал внимательно рассматривать свежий лист с завтрашней датой. Пространство рядом с входной дверью было плохо освещено, Василькову пришлось снять гвоздя календарь и поднести его под оранжевый абажур. «Точно! - пробормотал он. - Как же я раньше не сообразил?»

Бросив календарь на стол, он отправился к висевшему в коридоре телефонному аппарату, набрав номер дежурного врача Сокольнической инфекционной больницы услышал голос супруги.

- Валюша, привет, - сказал он почти шёпотом, чтобы не беспокоить соседей.

- Саша ты? - обрадовалась она звонко мужа.

- Я. Ты не занята?

- Нет, у нас пока всё тихо. Что-то случилось?

- У меня к тебе один важный рабочий вопрос: где хранится журнал приема больных, которые вела Анна Протасова?

- Журнал? - супруга на пару секунд задумалась. - Наверное он сдан в наш больничный архив. А зачем он тебе?

- Хотелось бы на него взглянуть.

- Это Сашенька только завтра, потому что ключи от архива у главного врача.

- Спасибо, Валюша. Ты меня очень выручила, обнимаю тебя, до скорого.

Александр нажал на рычаг аппарата и услышал гудки, набрал номер дежурного по управлению МУРа…

***

Через час два фронтовых друга подъехали на служебном автомобиле к дому номер шесть, по улице Мещанской. Поднявшись на второй этаж старого дореволюционного дома позвонили в квартиру.

- Кто там? - послышалось из-за двери

- Уголовный розыск, - привычно ответил Старцев.

- Ох, и чего же так поздно? Неужели до утра невозможно дотерпеть? - доносились стенания, покуда в скважине ворочался ключ.

Открыла сгорбленная старушка с тёмным морщинистым лицом.

- Здравствуйте бабушка, - Иван показал удостоверение. - Нам нужна Круглова Екатерина Фёдоровна.

- Так спит уж небось, проходите.

Вскоре в прихожей появилась заспанная женщина в застиранном врачебном халате. На вид ей было лет сорок – усталая, с растрёпанными волосами. Узнав зачем к ней пожаловали гости из уголовного розыска, пошла одеваться.

Спустя ещё полчаса служебное авто тормознуло у главного входа в инфекционную больницу. Сыщики и главный врач подошли к запертой двери, позвонили. Открывшая Валентина очень удивилась позднему визиту начальства, но увидев мужа и его старого друга всё поняла.

Круглова направилась прямо к архиву, погремев связкой ключей отперла замок и несколько минут перебирала корешки однотипных журналов на полках высокого стеллажа. Васильков со Старцевым терпеливо ждали, переминаясь у двери.

- Держите, - наконец нашла она нужный журнал.

Иван бережно принял его, нашёл место, где была вырвана страница и, включив электрический фонарь, направил луч на предыдущий исписанный, сверху донизу, лист. Его товарищь, вооружившись лупой, принялся этот лист изучать.

- Есть! - воскликнул он. – Есть, Ваня! Несколько фамилий одним столбцом, - оба с облегчением выдохнули.

Внезапно осенившая Василькова догадка сработала.

- Вы здесь по работаете с журналом или заберёте его с собой? - вернул их в реальность усталый голос Кругловой.

- Заберём Екатерина Фёдоровна, но потом обязуемся вернуть в полной сохранности.

- Не возражаю, только напишите, пожалуйста, расписку - это документ и я за него отвечаю.

Глава четырнадцатая

Москва; июль 1942 – декабрь 1943 года

Пробыв в спецлагере всего пять дней команда Протасова ознакомилась со свежими данными, по обстановке на фронте и внутри Советского Союза, получила фиктивные документы, простую, неброскую, гражданскую одежду, радиостанцию и шифры, советские деньги, оружие, снаряжение.

По новым документам Мишка стал Михаилом Петровым, новые фамилии получили и девять членов его команды. Из лагеря их перебросили в одно из прифронтовых подразделений Абвера, сотрудники которого, выбрав удобное время, переправили диверсантов на Советскую территорию в районе Ржева.

Проделав двестикилометровый пеший марш лесами Калининской и северо-московской области, команда добралась до окрестностей населённого пункта Лобня. Здесь предстояло разделиться и по одному - два человека, в разное время, проникнуть в Москву.

С этой задачей они также справились - обошлось без потерь но нервишки патрули им всё таки пощекотали, задержав для проверки документов Мишкиного заместителя Абрамова и долговязого подрывника Величко. Но документы были сработаны на совесть и обоих вскоре отпустили.

Родная Москва, после долгой разлуки показалось Мишке другой - она по-прежнему была военной, но уже не такой ощетинившийся и мрачный, людей в форме стало меньше, почти все гражданские ходили с противогазами на плече, во многих местах велись работы по восстановлению домов, улиц и предприятий после бомбёжек. Горожане стали спокойнее - в их лицах появилась уверенность.

В середине июля команда обосновалась в трех квартирах, адреса которых перед заброской им сообщили сотрудники Абвера. Квартиры находились в разных районах Москвы, на приличном удалении от центра. Пару недель спокойно обживались, присматривались к соседям, изучали прилегающие районы, наблюдали за транспортом и общей обстановкой.

Прошло несколько месяцев, выданные перед заброской деньги понемногу таяли, пятеро из десяти устроились на работу, пятеро имели эффективные или фактически инвалидности и встали на учёт для получения небольших пенсий. В числе фиктивных инвалидов были Мишка, его заместитель Абрамов по кличке Абитуриент и радист Зайцев по кличке Задор.

Согласно инструкциям Абвера они не должны были отвлекаться на работу, им предстояло заниматься разведкой объектов, планированием диверсий и поддержкой связи со штабом Валли. И они занимались, но в основном не тем, чему учили их в Варшавской школе, а тем, что было по душе и чем промышляли в довоенное время - грабили по ночам запоздалых прохожих. Несколько раз вскрывали склады: продовольственные, скобяные, промтоварные. Организовали налёт на кассу обувной артели, где работали инвалиды и старики.

Мишка купил на рынке почти новый патефон и дюжину пластинок ногинского завода. Прослушав вечернюю сводку совинформбюро, о положении на фронтах, работе тыла и о партизанском движении, он выключил радио, вставил пластинку Петра Лещенко или Александра Вертинского, заводил пружину и наслаждался.

Раз в неделю, во вторник или в пятницу, радист принимал зашифрованное послание от майора Марвеца. Как правило, тот указывал на определённый объект в Москве или ближнем Подмосковье, приказывая его уточнить.

***

Обстановка на фронте в конце 1942 года и вначале 1943 было неопределённой - линия фронта двигалась то в одну сторону, то ползла в другую, не позволяя Протасову и его команде сделать окончательный выбор между Рейхом и Советами. Приходилось вертеться подобно ужу на сковородке.

Задания Марвеца, связанные с добычей разведданных, больших хлопот не доставляли. Мишка отправлял к указанному в шифровке объекту одного из инвалидов и тот за три – четыре дня вынюхивал нужную информацию.

Через некоторое время Марвец присылал благодарность за качественно выполненную работу. Больше всего Мишка опасался, что его команде прикажут провести громкую диверсию. Во-первых, организация и подготовка такого задания сложна и очень рискованна. Во-вторых, последствия не заставят себя ждать, ибо любой диверсией занимались ни какие-нибудь легаши из РОМа, а сотрудники контрразведки или СМЕРШ - эти товарищи умели распутывать самые сложные клубочки. Об этом курсантов не раз предупреждали инструкторы Варшавской школы. Но и с диверсией фартовому Протасову повезло, да так, что он почти поверил в Бога.

В апреле 1943 от Марвеца пришёл приказ - подорвать пути на восточном участке Московской кольцевой железной дороге - от станции Черкизово до Угрежской. Там, по днесениям других команд, ежедневно скапливалось на комплектовании до полусотни воинских эшелонов. Михаил отправил туда двух «инвалидов» и приступил к подготовке операции. Когда всё было готово и команда вышла к выбранному месту закладки взрывчатки, в паре километров от него вдруг загорелись и начали взрываться цистерны с бензином. Мишка мгновенно отменил операцию и приказал отходить, а следующим утром отправил инвалидов в тот район понюхать воздух. Вернувшись они рассказали, что товарняк на повороте сошёл с рельсов, перевернулось и полностью сгорело двадцать две цистерны, среди работников железки и жителей ближайших кварталов ходят упорные слухи о диверсии. Посовещавшись с подчинёнными, Мишка отправил Марвецу шифровку о выполнение его приказа с указанием участка путей и характера диверсии. Через девять дней, вероятно проверив информацию, Марвец прислал ответ: «Поздравляю с отличной работой, все участники операции представлены к наградам. Пичуге, Абитуриенту и Задору присвоены очередные воинские звания.»

***

Как то летом, 1943 года, Мишка возвращался со станции Лефортово, где, по заданию Марвеца, следил за крупным железнодорожным узлом, и вдруг на улице соколиной горы заметил, как навстречу ему, по другой стороне дороге, куда-то спешит сестра Анна – в простенькой, лёгкой одежде, с небольшой сумкой и белым халатом в руке. Она почти не изменилась, разве что сделала другую причёску – покороче. Ни одна клеточка его тело не возрадовалась встрече с родной сестрой, ничего нигде не ёкнуло, не защемило. По матери и отцу он действительно, иной раз, скучал, а по Аньке нет.

Сам не зная зачем Протасов проследил за ней – Анна дошла до главного входа Сокольнической инфекционной больницы, где встретила подружку, радостно разговаривая, они исчезли за дверью больницы.

- Там тихая улочка, но по ней часто шастают патрули, - напомнил Абрамов. - Или ты подзабыл, что у легавых приказ - охранять продуктовые магазины?

- Помню я об их приказе, они везде шастают, абитура. Так что же нам теперь, с голодухи загибаться? Ни денег, ни жратвы не осталось, - стоял на своем Протасов. - Двое лежат с жаром, еле языками ворочают, а дёрнем магазин - разживёмся продуктами.

***

В середине 1943 года команда пообтёрлась и чувствовала себя в Москве как дома, почти как в довоенное время. В июне Мишка встретился с прибывшим, через линию фронта, связным. Он снабдил команду свежими аккумуляторными батареями для рации и приёмника, передал новые шифры и приличную сумму денег. Однако командование штаба Валли не учитывало растущие цены на продовольствие, «инвалиды» и официально трудоустроенные члены Мишкиной команды получали продуктовые карточки и отоваривались в государственных магазинах, где цены росли не так заметно. Остальные вынуждены были закупать продукты на рынках и в коммерческих магазинах, а там цены кусались, да ещё как. Своего пика цены достигли летом 1943 года, когда за килограмм свинины на московских рынках просили до шестисот, за литр подсолнечного масла до семисот, за десяток яиц до двухсот, а за пол литра пятидесятиградусной водки до четырёхсот рублей. Потому привезённые связным деньги закончились осенью, а к зиме команда начала голодать. Трижды Мишка, в своих донесениях сообщал Марвецу о плачевном финансовом состоянии и трижды получал ответ – ожидайте, к концу года связного.

В этот день между Протасовым и Абрамовым возник спор - заместитель ратовал за ограбление какой-нибудь квартиры, это с его точки зрения было безопаснее, чем дёргать магазин.

- Ну посуди сам, - убеждал его в обратном Мишка. - Москвичи бедствуют, живут по карточкам, всё ценное давно выменяли на продукты, запасов не имеют. Сколько ты возьмёшь в квартире? В лучшем случае полкило сухарей и какой-нибудь крупы - за один присест всё сожрём и на завтра придётся вскрывать другую квартиру.

- Да лучше вскрывать по одной каждый день, чем рисковать и подставляться под пули.

- Какие пули, абитура? Дед же доложил, что улица, после закрытия магазина, вымирает...

***

За неделю до разговора с Абрамовым, Мишка отправил на разведку Дробыша - рядового агента по кличке Дед. В 1941, при отступлении, сержант Дробыш серьёзно повредил ногу и попал в плен. В концлагере его ногой никто не занимался, кость срасталась неправильно, плоть начинала гнить и когда он исподволь прощался с жизнью, рядом нарисовался вербовщик из Абвера, пообещавший, что врачи в разведшколе непременно поставят его на ноги. Дробыш согласился, так как других вариантов выжить у него не оставалось. Ногу прооперировали, она почти полностью восстановилась, но стала на три сантиметра короче здоровой. Благодаря приметному увечью и хромоте, московские патрули только однажды остановили его для проверки документов.

- Чёрт с тобой! - сдался Абрамов после долгих споров. - Но знай, не лежит у меня душа к этому делу.

Состояние двух заболевших агентов ухудшалось, подкашливали и гундосили нездоровыми голосами ещё двое. Мишка списывал это на плохое питание и поторапливал товарищей с подготовкой к грабежу магазина.

Наконец наступило двадцать третье декабря. Он намеренно выбрал этот день - середина недели, четверг. Дополнительные патрули, вышедшие на улицы в день рождения Сталина, исчезли. До новогодних праздников ещё целая пропасть времени.

Едва небо стало меркнуть, один из «инвалидов» дважды прошёлся по району - ни патрулей, ни подозрительных гражданских лиц - всё спокойно, как и несколько дней назад. Стемнело, причём не только небо над головой, но и в уличных лабиринтах города. Из-за строжайшей светомаскировки уличные фонари не включались, автомобили ездили со специальными нафарниками, окна квартир закрывались плотными шторами или драпировались тёмным материалом.

Всего в операции Мишка задействовал шесть человек: «инвалид» Дед и заместитель Абрамов стояли на стрёме по обе стороны от магазина, а четверо, вместе с ним, должны были проникнуть в магазин. Протасов рассчитал, что вчетвером они смогут вынести продуктов на несколько дней. Магазин проработал последние два часа, именно в это время его нутро заполнялось до предела и даже снаружи выстраивалась очередь из, возвращавшихся с работы, граждан.

В восемь вечера крыльцо опустело, двери закрылись, к магазину на четверть часа подкатил милицейский автомобиль – инкассатор в сопровождении вооружённой охраны снял кассу. Памятуя о том, как закончилась охота за инкассаторской сумкой два года назад, Мишка в самом начале исключил повторение эксперимента.

Наконец из магазина вышли последние сотрудники, заперев несколько замков, они опечатали закрытую дверь и отправились по домам. Морозец становился крепче, но Мишка не торопился и для верности выждал ещё минут двадцать. Когда большая стрелка доползла до девяти, он скомандовал:

- Погнали!

Дельце выгорало, замки в кромешной темноте ловко сорвал фомкой здоровяк Винокуров по кличке Вальс, долговязый Величко по кличке Вяз остался на крыльце караулить, остальные юркнули внутрь. Подсвечивая фонариками, выбирали самое жирное: мясные и рыбные консервы, мороженого судака, колбасу, сливочное масло, сыр, колотый сахар, хлеб.

Нагрузившись под завязку выскочили из магазина и, как уговаривались, повернули налево. В эту сторону, до края длинного здания, было ближе, но оттуда вдруг послышался короткий свист - Дед предупреждал о появлении прохожих.

Повернули назад, пробежали по протоптанной в снегу тропинки метров тридцать. И тут из дворов вывернул мотоцикл, освещая узким лучом заледеневшую дорогу.

«Легавый, мотоциклы только у них и у военных, что по связи. Здесь, в такое время, военные шастать не будут» - сообразил Мишка и закрутил башкой в поисках спасения. Деваться им было некуда - сзади шли какие-то люди, спереди приближался мотоцикл, не обратно же нырять в магазин.

Если легаши заметят, то там же и накроют. Положение спас Абрамов, с чьей стороны тарахтел чёртов мотоцикл. Выхватив ТТ, он выпустил половину обоймы - жёлтый луч дёрнулся влево, вправо, мотоциклет завалился на бок, секунды через три раздался ответный выстрел и на улицу вернулась тишина.

Все шестеро успешно покинули опасный район, не потеряв ничего из украденного в продовольственном магазине. И только через пару кварталов, тяжело дыша и еле поспевая за товарищами, Абрамов признался:

- Братва, чуть помедленнее, чуяла моя душа, что добром не кончится.

- Что с тобой? - подхватил его под руку Мишка.

- Кажись подстрелили…

***

В середине декабря 1943 года, в стране разразилась сильнейшая эпидемия гриппа. В больницах Москвы выделили семьсот дополнительных коек для госпитализации граждан с тяжёлой формой заболевания. Больницы, поликлиники, амбулаторные пункты и медицинские консультации принимали без очереди всех, кто чувствовал недомогание и повышение температуры. Городское аптечное управление с невероятным трудом, но всё же обеспечивало аптеки противогриппозными препаратами.

Ограбление магазина удалось, команда обеспечила себя продуктами на пять - шесть дней. Правда не обошлось без неприятности - Абрамов был подранен в левый бок - пуля прошла по касательной, оставив в боку глубокую борозду, но это была ерунда по сравнению с тем, что шестеро из десяти свалились с гриппом. В их числе был и раненый Абрамов. Больной радист из последних сил отправил Марвецу шифровку с докладом о тяжёлом состоянии шестерых агентов. В этот же день поступил ответ: « Связной уже в пути, скоро будет в Москве, о точном времени прибытия сообщу дополнительно».

Мишка пока держался, на оставшиеся деньги он купил в ближайшей аптеке уротропин, аспирин, кальцекс, таблетки от кашля и головной боли. Разделил всё это поровну, по трём квартирам и через день интересовался состоянием подчинённых. А оно ухудшалось, самыми тяжёлыми был агент Саркисян по кличке Саба и Абрамов - то ли рана в боку заместителя, то ли грипп стали причиной очень высокой температуры. Не помогало ни обильное питьё, ни аспирин, ни обтирание водкой.

Двадцать пятого декабря Саба умер. Из карманов его одежды изъяли все вещи, глубокой ночью тело отнесли в соседний квартал и, сунув в руку пустую бутылку из под водки, оставили в снежном сугробе. На следующий день недомогание ощутили Михаил и казах Хакимов по кличке Хан. Здоровым оставался один Гарин по кличке Газолин.

В ночь на двадцать седьмое декабря скончался Абрамов - он метался в жару на кровати, бредил, часто заходился в сильном кашле, а в два часа ночи затих. Вытаскивать из квартиры труп не стали, потому что ни у кого на это не хватило бы сил.

Впервые за полтора года Мишка столкнулся с ситуацией, когда опускались руки. Он не понимал что делать и как спасать положение. Он ещё верил в то, что команда ему понадобится, несмотря на перелом в войне и отступления немецких войск. Обстановка на фронтах оставалась сложной. В одной из развёрнутых шифровок Марвец сообщал, что мощная германская армия, подмявшая под себя всю Европу, не может проиграть Красной армии, немцы выполняют стратегический отход для перегруппировки и подготовки сокрушительного удара.

У Протасова не было оснований не доверять начальнику Варшавской разведшколы, владевшему гораздо большей информацией, чем рядовые агенты. Мишка твёрдо знал одно - если Германия начнёт брать в войне вверх следует активизировать подрывную деятельность в Советском тылу, а для этого необходимы люди. Тяжело больных в команде больше не было, но кто знает, как развивается эта проклятая болезнь - Саба и Абитуриент сгорели всего за несколько часов. После их смерти Протасов по настоящему испугался за свою жизнь.

***

Холодная зимняя ночь тянулась невыносимо долго, он плохо спал, возился в постели, кашлял, размышлял, а утром принял решение и во второй половине дня приказал всем, за исключением здорового Гарина, разными маршрутами выдвигаться в сторону Сокольнической инфекционной больницы. До конца рабочего дня оставалось около часа. В отдельном коридоре, на первом этаже больницы, ожидали приёма полтора десятка человек - все кутались в тёплую одежду, тяжело дышали, кашляли. Из кабинета врача вышел пожилой мужчина и, с трудом передвигая ноги, направился к вестибюлю.

- Следующий! - послышался знакомый голос.

Переглянувшись с товарищами, Протасов вошёл в кабинет. Анна что-то писала в журнале, посмотрев на вошедшего, она прищурилась и, уронив ручку, резко встала. Мишка от неожиданности попятился, но подбежавшая сестра обняла его и роняя слёзы быстро заговорила:

- Ты жив, Миша? Да куда же ты исчез? Где ты был? Мы с мамой обошли всех знакомых, куда только не обращались, нам сообщили, что ты под следствием, а потом попал на фронт.

- Тише Ань, не шуми, - Мишка воровато оглянулся на дверь. - Так уж вышло, ранили меня на фронте, долго лечился, недавно вернулся и сразу заболел этим… гриппом, словно в подтверждение сказанному он разразился кашлем.

Продолжая расспрашивать, Анна усадил его на кушетку, пощупала лоб, сунула подмышку градусник. Она буквально светилась от радостного удивления, представляя как будет счастлива мама, ведь они обе считали Михаила погибшим в конце 1941 года.

Он почти не выказывал эмоций, делал вид будто доволен, что повстречал сестру, хотя потухший взгляд выдавал безразличия. Загорелся он лишь однажды - когда задержался на лежащим на столе зеркальце в бронзовой оправе.

Измерив брату температуру и давление, осмотрев горло и кожные покровы, Анна тут же дала ему две таблетки и налила стакан воды.

- Пей, это сильное средство должно помочь и вот тебе ещё три упаковки, пей по две таблетки, три раза в день. Он проглотил их, запил водой. Дальше сговорились, что он подождёт в коридоре, а когда Анна освободится, они вместе пойдут домой.

За оставшиеся полчаса врач приняла и осмотрела всех ожидавших в коридоре больных,. Мишка остался сидеть на одном из потрёпанных, скрипучих стульев.

- Сбегаю к заведующей отделением, доложу что закончила приём, - выпорхнула сестра из кабинета.

Михаил кивнул. Дождавшись, когда стихнут её шаги, он юркнул в кабинет, подошёл к столу, отыскал в журнале запись с его настоящей фамилией и вымышленными фамилиями подчинённых. Вырвав страницу он смял её, сунул в карман и быстро вернулся в коридор. Спустя десять минут они с сестрой покинули приёмное отделение Сокольнической больницы и вышли через распахнутые, чугунные ворота на улицу.

- Нет, нам не туда, - грустно улыбнулась Анна, повернув в другую сторону пояснила. - После ареста папы, нас с мамой выселили из большой квартиры, теперь мы живём в бараке в Хомутовском тупике, занимаем маленькую комнату в коммуналке.

- В Хомутовском? Где это?

- Между новой Басманной и Карла Маркса, наш барак стоит недалеко от железной дороге. Сначала проходящие поезда не давали спать, а потом мы привыкли. А знаешь, мы даже перевезли все твои вещи, ничего не выбросили и не оставили…

В ведя брата в новое жилище, Аня радостно рассказывала обо всём, что произошло с ними за два последних года. А тот, опустив руку в карман, поглаживал отполированный боёк короткого сапожного молотка, прихваченного из квартиры. Пройдя мерзким проездом, они повернули на пустынную улочку, без единого огонька. Где-то вдали она упиралась в железнодорожный переезд, через который неторопливо проплывал эшелон, с зачехлённый техникой. «Подходящее местечко – темно, тихо, даже собаки не лают» - отметил про себя Мишка и потянул из кармана молоток…

***

Новый 1944 год Протасов встречал в приподнятом настроении. Причин этому было несколько. Во-первых, выданные сестрой таблетки здорово помогли - он сам и все его подчинённые скоро пошли на поправку, озноб пропал, температура нормализовалась, кашель почти не беспокоил. Во-вторых, в его кармане теперь лежали две составные части талисмана - спичечница и, принадлежавшие ранее сестре, зеркальце. Оставалось найти ещё две. В-третьих, из Польши прибыл долгожданный связной - помимо батареи и новых шифров он привёз внушительную сумму советских рублей - на эти деньги, слегка приделавшая группа, могла безбедно прожить несколько месяцев. Четвертая причина оказалась самой неожиданной - прибывшим связным оказался Амбал.

***

- Ты просекаешь какое поганое дело? - сидя вечером за столом объяснял он свое неожиданное появление. - Нарисовался в школе один злобный хохол, западной Украины. Тарас Пилипчук. Такая сука! Нет, сучище! Быстро стал старшим группы, дорос до штабсефрейтора…

Далее последовал рассказ о том, как хохол невольно воспользовался хитрым способом Амбала, чтобы остаться в спокойной Польше. Но если Амбал искусно прикидывался туповатым, то Пилипчук тупицей был от рождения, зато брал голосом, нахрапом инициативой.

- Да ещё как брал, гнида, - возмущался старый кореш. - Я курсантов тоже гонял на территорию и строевую, но давал вечером пол часика отдохнуть, а этот действовал по принципу: чем бы курсант не занимался, лишь бы зашивался. Короче, чувствую метит, гад, на моё тёплое место старшины курса. Пошёл к Марвецу, так и так, говорю: - двум револьверам в одной кобуре завсегда тесно, я же вас устраиваю на этой должности, а он в ответ: - мы в курсе вашего противостояния и уже приняли решение.

В итоге Пилипчук стал старшиной курса, а чтобы Амбал не остался в обиде командование Варшавской школы присвоило ему чин фельдфебеля и отправило в Москву.

Сидя за столом, во время вечерней попойки корешь сообщил ещё одну новость:

- Вообще-то меня прислали сюда непростым связным, меня прислали старшим твоей команды.

Мишка замер с вилкой в руке и вдруг со звоном бросил её на стол:

- Не понял. Это в чем же я провинился?

-Не пыли! - остудил его Амбал. - Марвец наоборот - доволен твоей работой. Даст небольшую передышку, а после сосватает новое задание. Усёк?

Это меняло дело, Протасов давно мечтал о нормальном отдыхе, не в этой, провонявшей табаком и алкоголем квартире, не в этом городе, где в любой день его могли арестовать и поставить к стенке и не в этой полуразрушенной стране, где шла тяжёлая, затяжная война. К тому же, у майора Марвеца оставалась его спичечница. И Михаил изначально планировал вернуться за ней в разведшколу, он плеснул в стаканы водки, подцепил вилкой кусок рыбы из консервной банки и сказал:

- Ну тогда давай выпьем - за твоё повышение и за мою лёгкую дорогу до Польши.

Глава пятнадцатая

Москва; июль 1945 года

Для заполнения журнала Анна Протасова пользовалась перьевой ручкой, писала она старательно и весьма красивым почерком. Прописывая такие буквы как: «и», «а», «н», «д», «ц», «ш», перо хорошо проминало бумагу и оставляло заметные бороздки на следующем листе. С другими буквами было сложнее: «а», «о», «в», «е», «з» и прочие, имеющие округлые формы, прописывались Анной без нажима и с ними пришлось повозиться.

К моменту открытия лаборатории Старцев с Васильковым разобрались с двумя фамилиями - Протасов и Хакимов. По остальным имелось много неясностей, пришлось ждать, когда откроется лаборатория на первом этаже управления.

В девять утра, один из специалистов лаборатории вернул Старцеву журнал с результатами расшифровки отпечатков. Результаты представляли собой отдельный лист бумаги, являвшийся, по сути, точной копией, вырванного из журнала, листа. Работа была выполнена филигранно, оценив её, сыщики искренне поблагодарили молодого лаборанта, а когда тот ушел, склонились над столом.

- Протасов Михаил, двадцать третьего года рождения, - прочитал Васильков. – Ну этого мы сразу вычислили.

За именем и фамилией, каждого пациента, следовало краткое описание жалоб, результатов осмотра, диагноз, а также назначенное лечение.

- Зайцев! - обрадовался Иван. - Следующий Дробыш.

- Величко и Винокуров, - вторил ему Александр.

Наслаждаясь кульминацией радостного момента Иван произнёс последнюю фамилию, растягивая каждый слог:

- Зи-но-вьев!

Это были фамилии пятерых недавно убитых в Москве мужчин. Таким образом подтвердилось, что Протасов выжил в декабре 1941 при штурме городка Одоев и, либо был взят немцами в плен, либо перешёл к ним сам.

Поднявшись на второй этаж управления Старцев с Васильковым дождались, когда освободится комиссар Урусов и, зайдя к нему в кабинет, рассказали о ходе оперативного расследования нашумевших убийств. Основной причиной, приведшей сыщиков на доклад к высокому начальству, стал приказ, изданный наркомом внутренних дел в начале войны. Приказ касался деятельности оперативно-розыскных групп, следственных отделов и органов дознания. Он гласил, что «при выявлении фактов сотрудничества любых лиц: подозреваемых, потерпевших, свидетелей с немецкими разведслужбами, сотрудники обязаны немедленно сообщить об этом органам контрразведки».

- Хорошая работа, товарищи! - похвалил Урусов и сразу оговорился. – Но, ликовать рано. И тем более, рано говорить о передаче этого дела в контрразведку.

Старцев напомнил:

- Протасов, товарищ комиссар, с декабря 1941 года, официально числится погибшим, а в конце 1943 каким-то образом оказался в Москве. У нас есть все основания подозревать, что он побывал у немцев…

- Прошёл у них подготовку и с группой таких же отщепенцев был заброшен в наш тыл, - продолжил мысль комиссар.

- Примерно так.

- Добротная версия. А вдруг он заурядный дезертир? Шмыгнул во время неудачной атаки в лесок или в воронку, дождался ночи, бросил винтовку и драпанул тыл. Допускаете такое развитие событий?

- Вполне! - согласились сыщики.

- Потом добрался окольными путями до родной Москвы, влился в такую же гоп-компанию дезертиров и уголовников. Он же состоял до войны в банде, верно?

- Так точно!

- Ну вот и другая версия, тоже между прочим, рабочая. Возможно есть и третья.

Старцев с Васильковым с немым вопросом уставились на комиссара.

- Поясняю, - сказал тот. - Документы убитого в 1941 Протасова попали к нечистому на руку бойцу, нашему бойцу. Вернувшись с войны, он влился в банду и начал куролесить. А заболев с дружками гриппом, подался в больницу, где прикрылся фамилией Протасова…

- Но сестра Протасова, наверняка, сообщила бы об этом в милицию, - возразил Васильков.

- Сообщила бы, да видать не успела.

Крыть было нечем - опытный Урусов сходу накидал пару, вполне жизнеспособных версий. Сыщики молчали.

- А вы собрались в контрразведку. Рано товарищи, рано, - по отечески улыбнулся Урусов. - Для передачи дела контрразведке нужны чёткие доказательства причастности хотя бы одного из этой группы к шпионажу в пользу Германии. Пока таких доказательств нет работайте по другим направлениям - ищете убийцу, выясняйте причины убийств. И ещё… - он надел очки и вторично взял в руки принесённый сыщиками листок, пробежав его цепким взглядом, положил на стол и ткнул пальцем в последнюю фамилию. - Настоятельно советую заняться Хакимовым. Из всей мутной истории пока очевидно одно – кто-то избавляется от этих персонажей - пятерых уже устранили, а последний, по фамилии Хакимов, насколько я помню, в наших сводках пока не мелькал.

Глава шестнадцатая

Польша; август 1944 года

В августе 1944 года советские войска полностью захватили восточный берег Вислы. Немецкие войска терпели поражение и отступали. Проиграл свою войну и знаменитый Абвер. После нескольких громких провалов разведывательных операций его вывели из состава Верховного командования Вермахта и починили главному управлению имперской безопасности, лишив тем самым автономного статуса.

На лесистом, западном берегу Вислы немцы спешно эвакуировали полевой штаб пехотной дивизии. Соединению предписывалось отойти на заранее подготовленную позицию и закрепиться на ней. При дивизии состояло фронтовое подразделение Абвера, занимающиеся переброской агентов через линию фронта и их встречей. Секретная документация подразделения, а таковой набирался целый несгораемый металлический ящик, находилась при штабе дивизии. Вывести её имели право только представители штаба Валли или руководство, ближайшей разведывательной школы.

По узкой лесной грунтовке, часто останавливаясь и пропуская встречные автомобили, ехал тёмно-серый Опель. За рулём сидел капитан Александр Эфлинг, справа от него ехал Протасов, одетый в новенький офицерский мундир с лейтенантскими погонами. Добравшись до поляны, где раньше располагался штаб дивизии, Опель остановился рядом с небольшим грузовиком, в кузов которого солдаты загружали оборудование и остатки имущества, генераторы, свёрнутые палатки, маскировочную сеть, мотки верёвок, ящики.

Выбравшись из машины Эфлинг подошёл к руководившему эвакуацией майору и представился:

- Капитан Эфлинг, заместитель начальника Варшавской разведшколы, прибыл для вывоза секретные документации.

- Документы, - буркнул усталый майор и промокнул платком вспотевшую шею.

Александр подал посстановление сотрудника Абвера. Рассматривая его, штабной офицер поинтересовался:

- Лейтенант с вами?

- Так точно! Мне сказали, что ящик довольно тяжёлый.

- Тяжёлый. Вон он стоит, последний остался. Мы со своим имуществом закончили, забирайте.

Офицеры направились к стоящему в сторонке ящику

- Он? - справился Мишка.

- Да, это наш.

Эфлинг присел возле ящика и провёл ладонью по крышке, на которой белой краской была нанесена маркировка ИОН. Сорвав свинцовую пломбу Александр достал из кармана ключ и дважды провернул его в замке, откинув крышку проверил лежавшее внутри документы.

- Всё в порядке, - сказал он. - Предлагаю выкурить по сигарете и приступить к погрузке.

Эфлинг достал из кармана кителя пачку сигарет, Протасов бронзовую спичечницу. Закурили, посматривая вокруг на густой лиственный лес – величавый, таинственный кажущийся вечным.

Укатят со своими штабными палатками немцы, придут русские, уйдут они - вернутся поляки, а лес так и будет стоять, шелестя зеленой листвой, поскрипывая кряжистыми стволами.

- Сюда бы мирное время с ружьишком и собачкой, - вздохнул Александр. - Надоело до чертиков эта война.

- Капитан! - послышался голос майора.

Эфллинг обернулся:

- Слушаю вас.

- Мы закончили и уезжаем и вам советую поторопиться, русские уже рядом.

- Благодарю вас, майор. Через пять минут нас тут не будет.

Хлопнули дверцы, выпустив клуб дыма, грузовик заурчал мотором и медленно укатился с поляны. Александр бросил окурок в траву, присев на колено он закрыл крышку ящика и начал шерудить ключом в замке, а через секунду охнул и уткнулся лицом в траву.

Вытирая о его мундир лезвие ножа Мишка усмехнулся: «Умирать не больно, больно выживать. Да, Александр?». Он ударил его ножом коротко, почти без замаха и точно в шею, ровно как учили в Варшавской разведшколе.

***

Вначале 1944 года, когда Мишка удачно пересек линию фронта и вернулся в Польшу, Великая Германия потеряла последние шансы на победу во Второй Мировой войне. Силы её таяли с каждым днём, а Советский Союз напротив - наращивал давление по всем фронтам. Марвец тепло встретил Протасова в школе, когда руководитель Московской разведгруппы отмылся после долгой и трудной дороги, оделся в свою форму с погонами оберельдфебеля и пришёл на доклад, тот даже встал из-за стола, сделал несколько шагов навстречу и долго тряс Мишке руку.

- Поздравляю, вы проделали отличную работу, - приговаривал он. – Поздравляю.

Мишка про себя усмехался: «Видать совсем плохи ваши дела, если моё безделье в Москве считается отличной работой».

Майор лично вручил ему медаль за взорванные железнодорожные пути и уничтоженый поезд с горючим. Также сообщил, что Мишка отправляется на отдых в Варшаву, а после возвращения его ожидает приятный сюрприз.

Ответив на множество вопросов и написав кучу отчётов, о проделанной в Москве работе, Протасов впервые поехал в Варшаву, где его ждал оплаченный номер в небольшой гостинице. Несмотря на значительные разрушения, город ему понравился колоритом, красивыми зданиями, старой брусчаткой на улицах. А вот жители нет – запуганные, во всём готовые услужить оккупационной власти, но вместе с тем затаенной ненавистью во взглядах.

Он провёл в Варшаве целую - неделю гулял по центру, по многочисленным паркам и набережной Вислы, зашёл в единственный действующие кинотеатр и почти каждый вечер ужинал в ближайшем к гостинице кафе. А однажды решил прокатиться на необычном Варшавском трамвае и едва удержался, чтоб не подрезать, у стоявшей рядом женщины, сумочку. «Нет, - сказал он себе прощаясь с Варшавой, - в Москве получше будет. Она без краёв, суетная и бестолковая. Воровать там сподручнее, да и погода здесь не кисель, не ряженка».

Возвратившегося в разведшколу Мишку на ближайшем общем построении вывели из строя и Марвец зачитал приказ о присвоении ему первого офицерского звания – лейтенант. Новоявленный офицер выказывал довольство, источал радость, но внутри оставался невозмутим. Ему, в отличие от Амбала, всякого рода побрякушки и регалии были безразличны, равно как и регулярные поездки в Берлин, куда с марта месяца вывозилась вся секретная документация Варшавской разведшколы.

Содержимое несгораемого ящика с маркировкой ИОН было последним из огромного перечня документов, подлежащего срочной эвакуации. Забрав его из штаба пехотной дивизии Эфлинг с Протасовым имели приказ на всех парах мчаться в Берлин и там же остаться, ибо Варшавская школа, из-за наступления советских войск, перебрасывалось с места на место и в данный момент находилась южнее Берлина, в городке Цвиккау.

По сути этот приказ и стал приговором несчастным Александру. Мишке он ничего плохого не сделал, напротив поддерживал, протежировал, помогал, но ехать в Берлин и оставаться в гибнущей Германии новоиспечённый лейтенант не желал. С Рейхом ему было не по пути, план побега Мишка готовил весь последний месяц и вот сегодня настал наконец удобный момент. Расправившись с Эфлингом, Мишка забрал его оружие, пачку сигарет, рейс марки, сжег секретные документы - вдруг в них есть что-то и про него, уселся в тёмно-серый Опель и поехал прочь стой поляны.

***

Через четверть часа ему захотелось покурить и он обнаружил пропажу своей спичечницы. Остановив машину, он обшарил карманы, осмотрел пол кабины, зеркальце в бронзовой оправе, лежало на месте, а спичечницу он где-то выронил. Протасов не мог смириться с потерей, потому что уплывала возможность собрать отцовский талисман ,и, тогда спрятав машину в кустах, он отправился к поляне пешком. Он легко нашёл её, идя лесочком вдоль не широкой грунтовой дороге.

Врождённая осторожность спасла - ещё издали, между древесных стволов, Мишка заметил снующие на поляне фигуры. Достав из кобуры пистолет и немного приблизившись он догадался - советская фронтовая разведка, кому ещё понадобится с такой тщательностью обследовать, оставленную немецким штабом, поляну. Затаившись под кустом, на приличном расстоянии, он принялся наблюдать. В какой-то момент сердце пустилось вскачь, а сквозь сжатые зубы вырвалось непристойное ругательство - в руках одного из разведчиков блеснуло в солнечных лучах его бронзовая спичечница.

Чтобы вернуть свою часть талисмана ему пришлось здорово попотеть, битых два часа призвав максимальную осторожность, он следовал за группой советских разведчиков, те, видать, шли не первые сутки. Выбившись из сил устроили привал в густой чаще, поснимали сапоги, ремни, гимнастёрки, напились воды, пообедали и разлеглись на мягкой травке. Всё бы ничего, да опасливый командир, тот что сунул найденную спичечницу в брезентовый вещмешок, выставил два дозора - пришлось рисковать.

Мишка скинул китель и светлую рубаху, оставшись в тёмной майке, сунул пистолет Эфлинга в карман офицерского галифе, свой взял в правую руку и пополз.

Дважды он едва не выдал себя: первый раз задел коленкой чью-то ногу - боец завозился, обратился по имени к лежащему рядом товарищу, перевернулся на другой бок и снова затих, второй раз, когда утянул в сторону вещмешок командира – какие-то предметы в вещмешке стукались друг о друга и Протасову снова пришлось вжиматься в траву.

Распутав лямки и верёвку он сунул внутрь мешка руку, аккуратно ощупал лежавшие там вещи и, к своему счастью, среди прочего барахла нашёл спичечницу.

Обратно, с бивака советских разведчиков, он выбирался по кратчайшему пути, держа в уме местоположения сидевших в дозоре бойцов. Выбрался, нашёл свой китель, оделся и быстрым шагом отправился искать тёмно-серый Опель.

Протасов мечтал вернуться в Москву и других вариантов не рассматривал, не в Берлин, не в Варшаву, не в столицу любого другого государства перебираться страсть как не хотелось. В Москве всё было знакомо, там обитала его команда, из которой при удачном раскладе, он слепит спаянную банду, там есть где жить, там понятно как добывать средства для вольготной жизни, а здесь - в Европе, здесь он всего лишь лейтенант разгромленного Абвера, не знающий местных традиций и уклада, с трудом изъясняющейся на немецком языке и совсем не владеющий Польским. Он отработанный материал, он выполнил свою миссию и в лучшем случае сгодится бонзам Рейха в качестве пушечного мяса. «Нет уж господа, теперь уж каждый сам за себя, каждый печётся о своей шкуре самостоятельно», -приговаривал он, мчась на тёмно-сером опеле на Юг от польской столицы. В той стороне, рядом с небольшим городком Ожарув, способные части вермахта пока ещё удерживали свои позиции, а в самом Ожаруве ещё функционировало фронтовое подразделение Абвера, в любой момент готовые перебросить через линию фронта разведчиков или диверсантов.

Комплекты немецких и советских документов у Мишки имелись, было и оружие с боеприпасами. До появления близ линии фронта следовало разжиться гражданской одеждой, обувью и запасом продуктов дней на пять – семь. Для этого в его карманах лежала приличная сумма рейхсмарок, а для покупки провизии на территории СССР он вёз с собой пачку настоящих советских денег. Разъезжая в прифронтовой зоне Протасову приходилось часто останавливаться по требованию военной инспекции, комендантских патрулей и нарядов дорожных блокпостов. После проверки документов и специального пропуска дежурные унтерофицеры отдавали честь, а шлагбаум неизменно взлетал вверх.

По пути во Ожарув Мишка завернул большой город Островец, где нашёл центральный рынок. Пройдясь по его рядам, он выбрал по своей ноге пару, слегка поношенных ботинок, и не броскую одежду --две льняные рубахи, широкие брюки, пиджак и кепку, не забыл прикупить старый вещмешок и нижнее белье, так как на нём были трусы и майка со штампами немецкой мануфактуры. В продуктовых рядах он разжился консервами, салом, колбасой, сухарями, хлебом, яблоками и литровой бутылью молока.

Вернувшись к машине, Протасов сложил все съестные припасы в мешок, долил из канистры в бак бензина и поехал дальше. До городка Ожарув оставалось двадцать пять километров.

- Я готов перебросить вас ближайшей ночью, но мне никто вас не сообщал, - удивлённо пожал плечами командир подразделения, когда Мишка обрисовал ему задачу.

Местной командой Абвера командовал моложавы лейтенант - на полевой форме ни одной награды, ни одного знака отличия, ни одной нашивки. «Новичок», - отметил про себя Мишка.

- И что вы предлагаете - отменить или задержать мою переброску? - напирал он. -Вы ставите под угрозу операцию ради которой меня готовили два месяца.

- Извините, мне необходимо связаться с начальством.

- Звоните лейтенант, только сделайте это побыстрее - уже темнеет.

За спиной Протасова ярким заревом полыхал закат, а на востоке, откуда доносилось далёкая канода, небо и в самом деле угасало. Лейтенант исчез в сельском доме, над крышей которого покачивалось антенна радиостанции, чуть поодаль, возле мотоцикла с коляской, возились два унтера - один копался в моторе, другой чистил установленный на коляске пулемет.

Мишка курил возле крыльца и размышлял над возникшей проблемой. В лишившемся былого статуса Абвере царил хаос, легендарного Вильгельма Канариса давно сняли с должности. Сменивший его Георг Хансон находился в должности всего пять месяцев, а потом был арестован. Нынешний руководитель - Вальтер Шелленберг больше интересовался политической разведкой, разведшколы перебрасывали в тыл и расформировывали, людей переводили в другие структуры. И вот въедливый моложавый лейтенант мог испортить всё дело. Если ему удастся выйти на связь с Марвецом или с кем-то из его окружения, то моментально выяснится, что никакой переброски через линию фронта, на участке данного подразделения, незапланированно.

За деревянной дверью сельского дома послышались шаги, Протасов выбросил окурок и поспешно сунул руку в карман галифе, где лежал небольшой Вальтер ПП убитого Эфлинга. Поднимать шум не пришлось.

- Связь стала отвратительной, - проворчал вышедший на крыльцо лейтенант. - Наверное это из за близости фронта, забивают помехами, до наших можно докричаться только рано утром.

Мишка молча смотрел на него, ожидая решения, тот медлил, не хотел брать на себя ответственность. Выручил один из унтеров возившихся у мотоцикла.

- Лейтенант, я помню этого агента, - сказал он, вытирая ветошью промасленные руки. - В январе встречали его с стой стороны северо-восточнее Варшавы.

В тот же миг сработало и Мишкина память.

- Ты Гюнтер!? - воскликнул он. - Ну точно, Гюнтер.

Тот заулыбался:

- Он самый.

Эта сценка всё разом поменяла - лейтенант оттаял и, глянув на часы, предложил:

- Переодевайтесь, через полчаса мы накормим вас ужином и в десять вечера проводим по одному из оставшихся коридоров.

Глава семнадцатая

Москва; июль 1945 года

- …Первая версия выглядит более правдоподобно, - зевнул Егоров.

- А вот вторая… - Старцев разлил остатки водки по кружкам, пустую бутылку завернул в газету и положил на соседний стол. – Согласен, вторая версия чересчур - ни разу на фронте не слыхивал, чтоб кто-то прикарманивал документы, убитых бойцов.

Васильков возразил:

- Ты, Ваня, не забывай из какого контингента формировали эту отдельную роту. Мы-то с тобой воевали в окружении нормальных людей, а Протасов, сам понимаешь…

Изредка, когда усталость и напряжение доходили до предела Иван Харитонович дожидался вечера, отправлял молодёжь по домам, а ядру группы из опытных и возрастных сыщиков предлагал ослабить нервы. Егоров, Бойко, Васильков и он сам усаживались за стол, доставали бутылку водки, нехитрую закуску, папиросы и, понемногу выпивая, продолжали работу.

Вот и сегодня организовали ужин, чтоб отвлечься, проветрить мозги, а через несколько минут снова заговорили о деле.

- А мне обе версии не по нраву, - признался вечный скептик Олесь. - Зиновьев перед смертью назвал убийцу – Амбал, то бишь Сермягин. Приметы по описанию свидетелей совпадают. Откуда взялся этот Протасов?

Васильков, изучавший материалы уголовного дела о нападении на инкассатора напомнил:

- Протасов тоже невысокий ростом - ниже ста семидесяти.

- Что без толку вспоминать Амбала, если его след простыл, - пахнул водку Старцев, похрустывая свежим огурцом добавил. - Не от хорошей жизни мы взялись распутывать этот клубок с Протасова. Нет у других концов, понимаешь!

Остальные последовали примеру Ивана и допили содержимое кружек. Егоров переместился к открытому окну, достал из коробки папиросу, чиркнул спичкой:

- Да, версий многовато. И Протасов мог закосить под старого дружка Амбала, и сам Амбал мог объявится в Москве после долгих гастролей по стране, - задумчиво изрек он. - Одно скажу - комиссар тысячу раз прав, советую поискать последнего из списка. Если Хакимов в жив и обитает в Москве, то следовало бы его осторожно прощупать. Кто? Откуда? Чем занимался и занимается, а после ловить убийцу на живца.

С этим выводом согласились все. Кем были люди, из полученного сегодня списка? Кто и за что их убивал, сыщики пока не знали. Они лишь предполагали. И наиболее стройное предположение, опять таки, вытекало из версий Василькова.

Ужиная, он предложил её подкорректированный вариант - по его мнению Протасов не погиб в декабре 1941 года, а перебежал после неудачной атаки к немцам. Некоторое время спустя, его, в составе разведывательной или диверсионной группы, перебросили через линию фронта для работы в Москве. В конце 1943 года Михаил Протасов внезапно столкнулся с непредвиденной проблемой - с повальной эпидемией гриппа. Вероятно несколько человек из его группы умерли и он решился на отчаянный шаг - привёл оставшихся шестерых в больницу к родной сестре, Анне.

- Зачем он это сделал? Ведь можно было обратиться в любую другую поликлинику или больницу, и не встречаться сестрой, которая считала его погибшим.

- Видимо, основной причиной стало зеркальце в бронзовой оправе. После того, как Анна оказала больным медицинскую помощь Михаил расправился с ней по дороге домой и завладел её частью талисмана.

По окончанию войны, группа Протасова прекратила подрывную деятельность, бывшие агенты залегли на дно, поменяли место жительства, устроились на работу, приняли вид мирных москвичей. И вот тут произошло нечто серьёзное, возможно Протасов получил какой-то приказ из-за кордона, ведь расформирование Абвера в 1944, как и полное поражение в войне, вовсе не означали ликвидацию разветвлённые разведывательной сети. Не выявленные советской контрразведкой агенты, которых оставалось несметное множество, затаились, замаскировались. Кто-то из них больше не хотел работать против победившего СССР, а кто-то напротив - горел желанием продолжить опасную игру. Протасов, возможно, испугался за свою шкуру и решил замести следы, уничтожив свидетелей своего сотрудничество с немецкими разведслужбами.

Всё это предстояло выяснить, а пока, покончив с ужином, сыщики собирались разойтись по домам. Бойко прихватил свёрток с мусором, Егоров сунул подмышку завёрнутую в газету пустую бутылку, все направились к двери и вдруг на столе Старцева зазвонил телефонный аппарат.

- Майор Старцев, - поднял он трубку, лицо его удивленно вытянулась. - Добрый вечер, Лидия Николаевн. Нет, нет не занят… слушаю вас.

***

Отдых пришлось отложить на неопределённое время. Взяв служебную машину, все четверо понеслись по вечерней Москве в Хомутовский тупик к вдове инженера Протасова.

Голос у неё был не испуганный, а какой-то потерянный, обиженный, дескать, как же так можно - забирать последние у нищих. Передавал по дороге подробности телефонного разговора Старцев.

- А что ещё украли помимо муки и хлеба? - спросил Егоров.

- Выгребли все остатки продуктов. Ей хранить-то их было негде – лежали, завёрнутые в газету на столе и на подоконнике. Сволочи!

От Петровки до Хомутовского, по пустынным улицам ночной Москвы, доехали быстро, отыскали барак, ближе других домов стоящий к железной дороге, светя фонариками под ноги, поднялись в коммунальную квартиру.

Женщина была очень расстроена, едва сдерживала слёзы.

- По врачам сегодня ходила в районную поликлинику, просидела там в очередях, - рассказывала она, ведя сыщиков в свою маленькую комнату. - Устала очень, сил совсем не было. Кое-как дошла до дома, прилегла, вечером решила приготовить ужин, а продуктов то и нет. Тут и заметила, что некоторые вещи не на своих местах.

Сыщики вошли в комнату.

- Я не трогала вещи, которые лежат не на своих местах, - продолжала Лидия Николаевна. - Вот столовый ножик, почему то на подоконнике, шерстяная кофта - она очень старая, я в ней только дома хожу - висит на кроватной каретке, я её всегда вешаю на плечики, а плечики на гвоздик.

После беглого осмотра комнаты, окна, двери и старенького дверного замка, стало ясно, что в отсутствие хозяйки здесь кто-то побывал. Дверное полотно не пострадало, значит замок открыли дубликатом ключа или отмычкой.

- Соседей хорошо знаете? - поинтересовался Егоров.

- Да, кивнула женщина. - Все порядочные люди, семейные, работают. Пьющих и гулящих нет.

Постукивая тростью по деревянному полу, Старцев прошёлся по комнате:

- Продукты утащили все подчистую? - спросил он.

Вдова без сил опустилась на тахту, на которой когда-то спала её дочь.

- Все, - еле слышно ответила она.

- И много у вас их было?

- Откуда же быть-то многому? В начале месяца отоварила карточки, кое-что уже подъела, остальное лежало на столе и на подоконник.

- Лидия Николаевна, кроме продуктов, что-нибудь ещё пропало? - вмешался Васильков, аккуратно упаковывая в свой чистый платок столовый нож, чтобы отвезти его в лабораторию для снятия отпечатков. – Деньги, фотографии, кухонную утварь, одежу, вещи оставшиеся от дочери, сына?

- Да я всё не проверяла, как поняла, что в комнате кто-то побывал, так сразу Ивану Харитоновичу позвонила. Денег у меня нет, фотоальбом не тронули. И ещё, мне кажется, что мои вещи воришек не интересовали.

- А не могли бы проверить - на месте ли ваша бронзовая заколка?

Она поднялась, нашла прямоугольную жестяную баночку из под чая, открыла её и в ужасе прошептала:

- Её тоже нет! Украли!

Когда сыщики, попрощавшись со вдовой, шли коридором коммуналки Васильков вдруг шлёпнул себя ладонью по лбу:

- Чёрт, столовый ножик позабыл на подоконнике, я сейчас.

Развернувшись он поспешил обратно, и нагнал товарищей уже на улице, возле машины.

Обратно ехали молча, в тягостных раздумьях. Всем четверым было понятно, что под видом банального грабежа кто-то влез в комнатушку, чтобы завладеть составной частью бронзового талисмана. И скорее всего это был сын Лидии Николаевны – Михаил.

Да, пока действовала карточная система распределения, продукты питания оставались в большой цене, их тоже безбожно крали, более того, в городах действовали криминальные группировки, специализирующиеся на воровстве продовольствия. Они воровали его на всех этапах - во время производства, при транспортировке по железной дороге, с баз и складов, из магазинов и квартир граждан.

Однако в конкретном случае с Лидией Николаевной Протасовой становилось ясно, что главной целью взлома двери её комнаты были всё таки не продукты, ни один воришка не позарился бы на потускневшую от времени женскую заколку, красная цена которой, в базарный день, не больше мятой трёшницы.

Первым служебный автомобиль забросил домой Егорова, следующем стал Бойко. Покуда ехали к дому Василькова выкурили по папиросе, потом Иван, подставляя лицо врывавшемуся в кабину ветерку, вдруг спросил:

- Сколько отдал вдове, Саня?

- Чего отдал? прикинулся тот, будто не понимает вопрос.

- Будет тебе ей богу! Я и сам хотел вернуться, да ты опередил. Сколько?

Помявшись тот признался:

- Сотню, карточки она отоварила, значит пойдёт в коммерческий или на рынок, а там цены будь здоров. На сотни хоть молока хлеба и крупы какой купит.

Порывшись в кармане, Старцев сунул руку товарищу купюру:

- Считай, что скинулись по полтиннику.

Глава восемнадцатая

Москва; 1944 - 1945 годы

Удачно перейдя линию фронта в районе городка Ажарув, Мишка оказался захваченный Советами в восточной Польше. Здесь, вблизи действующего фронта, да ещё в чужой стране, следовало быть предельно осторожным. У него имелись заготовленные легенды на случай задержания, но все они обретали смысл на территории СССР. Объяснить же свое пребывание в Польше он не сумел бы при всём желании.

От восточного берега Вислы Мишка шёл густыми лесами растянувшимися на сто восемьдесят километров - до самого Львова. Недалеко от этого города он впервые вышел к людям и в небольшой деревеньке пополнил съестные припасы, расплатившись советскими рублями. И сразу взял курс на северо – восток.

В местечке Стоянов, Протасову подфартило - запрыгнув в медленно катившийся порожний товарняк, он за ночь проехал несколько сотен вёрст и оказался в Ровно. Потом снова топал пешком, избегая населённых пунктов и автомобильных дорог. Наконец добрался до Чернигова. Здесь, по одной из своих легенд, он трудился с конца 1943 года на восстановлении клинкерного завода, поэтому легализовавшись в этом городе, он смело появился на железнодорожном вокзале и купил билет на ближайший поезд, следовавший в Северо - Западном направлении.

Добравшись до Москвы, Мишка побродил по ней пешком, и, убедившись в отсутствии слежки, отправился на одну из конспиративных квартир, где должны были проживать Амбал с радистом Зайцевым.

***

Дверь открыл радист, узнав Протасова он расплылся в пьяной улыбке и кинулся его обнимать, при этом не мог внятно произнести ни слова. Пришлось в спешке заталкивать его в квартиру и приводить в чувство над кухонной раковиной, под струёй холодной воды.

Квартира была в ужасающем состоянии - на полу валялся мусор, окурки, пустые бутылки, воздух был пропитан жуткой смесью из табачного дыма, мочи и испорченных продуктов, постельное бельё на диване и двух кроватях не менялась несколько месяцев. Мишка рассчитывал помыться с дороги и плотно перекусить, но ванная тоже была завалена мусором, а из провизии нашлась только сушёная рыба, чай, да полбуханки чёрствого хлеба.

- Амбал исчез, месяцев через шесть после того, как ты отправился в ПоГ Гльшу, - икая рассказывал Зайцев, на его мокрой голове висело несвежее полотенце, на столе стоял стакан крепчайшего чая.

- Амбал? - насторожился Протасов. - Откуда ты знаешь его воровскую кличку?

- Так он сам назвался и предложил уйти в блатные.

- Ясно, значит он исчез в июне 1944. Ты сообщил Марвецу о его исчезновении.

- В мае сели аккумуляторные батареи, а связные с стой стороны больше не появлялись. Ты первый. Рацию я уничтожил, так что мы без связи.

«Странно, - подумал Мишка, - Амбал мечтал остаться в Польше, но он совсем не дурак, чтобы срываться туда перед вторжением Советов. Поменял свои планы и рванул через Германию куда-то дальше? Но в какую страну и зачем?».

Вопросов было много и, по мере беседы с радистом, меньше их не становилось.

- Завязывай икать, глотни ещё чаю, - приказал он, Себе же плеснул в стакан водки из найденной непочатой бутылки.

Выпив, занюхал хлебом и принялся чистить рыбу. Пустой желудок требовал хоть какой-то жратвы. - Как наши? - спросил мишка, вгрызаясь в твёрдую солёную плоть подлещика.

Зайцев скривил кислую мину.

- Худо, спиваются мужики, а Газолин, тот вообще.

- Что вообще?

- Того, застрелился.

Протасов от неожиданности чуть не выронил кусок рыбы:

- Как застрелился? Вы что тут охренели?

- А чего сразу мы? Мы его не трогали, ему НКВДшники повсюду мерещились, на улицу боялся нос высунуть. Махнул стакан водки, заперся в ванной и бахнул висок…

Зайцев в красках описал, как хромоногий Дробыш и здоровяк Винокуров выносили ночью из квартиры труп Гарина, как тащили его переулками к водоёму, как пихали под одежду камни и прикапливали у заросшего берега. А потом три дня беспробудно пили.

- Значит настроение дрянь!? - не то спросил, не то констатировал очевидный факт Мишка.

- Дрянь, - подтвердил трезвеющий радист. -Величко уговаривал всех залечь на дно, я предлагал разбежаться по разным городам и забыть друг дружку, Зиновьев по пьяни хотел идти с половиной, еле удержали, а Винокуров вообще грозился выпустить кишки любому, кто появится стой стороны.

- Тоже по пьяни?

- По трезвому.

- Чего же вы так быстро спеклись? Я рассчитывал на вас, потому и вернулся.

Зайцев снял себя полотенце, тряхнул ещё сырыми волосами:

- Немчура проиграла войну и работать на Абвер мужики не хотят. С грабежами тоже завязали - никому со своим прошлым неохота светиться. Попадёшься на ерунде, угрозыск потянет за ниточку и выяснится вся подноготная. А с нашей подноготной сам знаешь. Только к стенке.

Прожив пару дней в одной квартире с радистом, слушая его рассказы о последних месяцах пребывания в Москве, Протасов мучительно размышлял - что делать дальше и постепенно начинал понимать, почему исчез Амбал. Тот умел неожиданно и бесследно исчезать, равно как и неожиданно появляться, но если в сентябре 1941 он канул безвестность, спасаясь от следствия суда и лагерей, то в 1944 он бросил ни на что не годную пропащую компанию спивавшихся скотов. С каждым месяцем страх всё сильнее сковывал их тела и сознания. Вместе со страхом в них поселялась злоба и ненависть ко всему окружающему. Они попросту становились опасными, потому что нервы могли сдать в любую минуту.

На третий день Мишка передал через Зайцева подчинённым по небольшой денежной сумме и приказал им навсегда забыть о двух вещах: о своей работе на немцев и о существовании друг друга. Утром четвертого дня он собрал пожитки и отправился искать другое жилище.

***

Протасов прибыл в Москву во всеоружии, имея при себе документы, сработанные в лучшей лаборатории Абвера - нарочно потрёпанный паспорт образца 1932 года в серый тканевой обложке с чёрным гербом СССР, военный билет с отметкой категории «Д», дающий полное освобождение от призыва и воинской обязанности, несколько медицинских справок - справка о снятии с довольствия Черниговского строительного управления номер два, грамота, выданная Черниговским городским исполкомом за стахановский труд на восстановлении клинкерного завода и даже настоящие, прокомпостированные железнодорожные билеты с одной пересадкой от Чернигова до Москвы.

***

Квартирку он подыскал в самый раз – небольшая, чистая в длинном одноэтажном доме, разделённом на четыре отдельные секции. В каждой квартире имелся свой вход через огороженный забором палисадник. Вокруг много зелени, запах сирени, тишина. Ближайшая ментовка далеко, зато по соседству продуктовый, вино – водочный, автобусная остановка.

Хозяйкой квартиры была древняя бабуля, ушедшая в мир иной в 1943. Живущая в центре, племянница долго искала постояльцев, но охотников не находилась - народу во время войны в столице сильно поубавилось. И тут ей на радость объявился Протасов. Из новой квартиры было удобно, никем не замеченным, уходить по ночам на работу и, по ночам же, с неё возвращаться.

Мишка тут же занялся хорошо знакомым делом - подрезАл в транспорте карманы и сумки, вскрывал пустующие квартиры, не брезговал и грабежами, встречая припозднившихся прохожих. Правда делал это в одиночку, мечтая в будущем сколотить крепкую банду. Бабки на кармане не переводились, однако ходить на особняк - воровать и грабить в одиночку, было сложнее опаснее и не так прибыльно. Не забывал Мишка и о главной своей мечте - собрать отцовский талисман и узнать тайну дворянского рода Протасовых.

Он был уверен на все сто, нет на двести процентов, что в надписи содержалось название их родового гнезда и указывались точные координаты, спрятанных фамильных драгоценностей. Как же он хотел до них добраться. Но для этого, сначала, требовалось выкрасть у матери её бронзовую заколку, а потом приступить к самой трудной задаче – разузнать, где хранятся конфискованные у отца вещи. Он очень надеялся, что бронзовый зажим для галстука не прилип к рукам какого-нибудь следака или опера, а лежит среди прочего отобранного имущества на одном из материальных складов НКВД.

«После ареста папы, нас с мамой выселили из большой квартиры, теперь мы живём в бараке в Хомутовском тупике, между новой Басманной и Карла Маркса, наш барак стоит недалеко от железной дороге», - Протасов накрепко запомнил сказанное старшей сестрой в последние минуты её жизни. Он постоянно держал в уме адрес, готовясь отправиться туда и начать слежку за бараком, но прочие задумки и текущие дела отвлекали, отнимая силы и время.

А в 1945, когда дни Третьего рейха были сочтены, Советская контрразведка начала сразу несколько масштабных операций на освобождённых территориях и в глубоком тылу. Прорывавшиеся из окружения или бежавшие из фашистского плена, военнослужащие проходили многочисленные фильтрационные лагеря и кордоны, а в больших промышленных центрах начались повальные проверки и аресты подозреваемых в связях с немецкой разведкой. Мишка затаился и пару месяцев прожил в своей квартирке почти безвылазно.

О Хомутовском тупике, примыкавшем к Садовому кольцу и находящемуся в опасной близости от центра Москвы, пришлось на время забыть. Находясь в вынужденном заточении, он дозрел до необходимости избавиться от бывших подчинённых. Их расшатанные нервы, трусость, слабая воля, неуёмная тяга к алкоголю, и, как следствие, болтливость могли привести к фатальному исходу.

И Мишка начал обдумывать план действий. Немного выждав после окончательного разгрома Германии, он отправился навестить радиста. Тот жил на прежней конспиративной квартире, подрабатывал дворником. В его жизни мало что поменялось – та же вонь и мусор в доме, те же пустые бутылки, тот же похмельный вид с опухшим лицом и трясущимися руками. Посидев с ним на кухне и прикончив гостинец - бутылку водки Протасов узнал, что остальные агенты расползлись по разным квартирам: хромоногий Дробыш обзавёлся костылями и попрошайничал у вокзала; здоровяк Винокуров работал в котельной, мучился с больным желудком, но продолжал выпивать; Величко калымил, меняя в окнах разбитые стёкла и починяя мебель; Зиновьев пристроился в часовую мастерскую; казах Хакимов тоже где-то добывал средства, но скрытничал и ничего не рассказывал.

Получив исчерпывающие сведения, Мишка стал прощаться. Зайцев вышел с ним на улицу проводить…

А утром его холодный труп с ножевым ранением в шею обнаружила женщина из соседней квартиры. Пользуясь, полученными в Варшавской разведшколе навыками, Протасов выслеживал бывших агентов и убивал их по схожему сценарию. Он не видел смысла разнообразить расправу. Зачем? Криминальная обстановка в Москве была напряжённая, сотни тысяч неучтённых стволов, столько же демобилизованных из армии солдат, сержантов и офицеров, огромное количество наличных денег на руках - всё это способствовало росту преступлений и убийств в том числе.

Второй жертвой стал Дробыш, третьей – Винокуров, четвертой – Величко, а с Зиновьевым вышла накладочка. Протасов подготовился, проследил маршрут, по которому тот ходил в часовую мастерскую и обратно, выбрал подходящий денёк и, внезапно заметил, что кто-то ещё выслеживает агента по кличке Зима.

Это был Амбал. Мишка сразу узнал его по маленькому росту и мешать не стал - к чему проявлять инициативу, рисковать, если есть желающий выполнить за тебя грязную работу. Старый кореш неплохо справлялся с задачей, покуда в решающий момент не помешала стайка девиц. Заметив потасовку, те стали истошно орать, на крики сбежались люди с прилегавших улиц.

- Иыы, - приглушённо замычал Амбал, когда Протасов схватил его за руку и уволок в темноту под арку двухэтажного дома.

- Тихо! - приказал он. - Рви за мной.

- Миха ты!? - обалдел корешь. – Фух, напугал до усрачки. - Ну ты даёшь, второй раз с плахи поднимаешь.

Оказавшись в тёмном дворе Протасов безошибочно вышел к прогалу между сараев, протиснулся в него, перемахнул через забор и оказался во дворе дома по соседней улочке.

- Шустрее! - поторапливал он, покуда за спинами слышались возбуждённые голоса.

Соседнюю улочку они, также, перебежали поперёк и опять нырнули во двор, а на спокойный шаг перешли лишь тогда, когда почувствовали себя в безопасности.

Амбал немного раздобрел, стал менее ловким и проворным.

- А ты как думал? Вот ежели я остался бы с твоим пропитым сбродом, то сдох бы с голоду или спился вместе с ними, - посмеивался он, разливая по стаканам самогон. - А я всё сделал по масти - спрыгнул из под Абвера, залёг на дно, осмотрелся, выследил Ваську Шведа и посадил его на пику. Ага, Миха, я за всё с ним поквитался. Видел бы ты его перекошенную рожу. Пока этот тюльпан хлебал собственную кровь я обканал ему тесаком уши и сопатку (тюльпан – недоразвитый)

После удачного побега из Земскова переулка кореш привёл Мишку на хату, в которой отсыпался и отдыхал после нервных, утомительных делишек. Усадил за стол, соорудил простенький ужин из сала, варёной картошки, хлеба, чеснока и, конечно же, любимого им самогона. Среди закусок на столе лежали две пачки овальных сигарет «Дукат» - Московской табачной фабрики номер один. Оба пристрастились в Польше к хорошим немецким сигаретам. В Москве больше других на немецкие походили именно эти сигареты. За ужином Амбал принялся рассказывать о себе.

Ппосле того, как был обнаружен обезображенный труп Шведа, Стёпка Свисток и Чуваш сами притащились к Амбалу, повинились и предложили оформить старую бражку (бражка - компания единомышленников)

Тот зла на них не держал и согласился. Начали добывать тугрики, хорошо известными, отработанными способами.

- А этих фраеров я давно приговорил, - мотнул головой в неопределённую сторону. - Такие свидетели, верняк, приведут под расстрельную статью. Начать решил Зиновьева, а ты оказывается шёл с другого конца. Сечешь как обернулось? Мы и тут с тобой сработали в один карман.

Потом, влив в себя очередную порцию самогона, кореш стал расспрашивать Мишку: чем занимался в Польше, как перебрался в Москву, что поделывал тут до сегодняшней встречи. А перед тем, как завалиться спать ненароком поинтересовался о талисмане: сколько собрал частей, не при нём ли спичечница. Протасов ответил, что недосуг пока заниматься бронзовым Львом на том и разбрелись по разным комнатушкам.

Давние дружки прожили на тихой хате несколько дней – пили, ели, дымили сигаретами, вспоминали 1941 год и время проведённое в Варшавской школе.

Амбал, конечно же, позвал друга в свою банду. Мишка согласился, но попросил отсрочку в пару недель.

- Долги надобно закрыть, - пояснил он, когда прощались.

- Хакимов?

- Он самый. И мамане пора наведаться.

На том и порешили.

***

Однако Протасов, хорошо зная хитрого кореша и нутром чувствуя подвох, поступил наоборот - первым делом отправился в Хомутовский тупик. Барак он отыскал быстро, осмотрел издали со всех сторон, выбрал местечко для безопасного наблюдения. В идеале следовало выяснить - в какой комнате живет мать и дождаться когда она уйдёт по каким-нибудь делам.

Но сейчас перед Мишкой задача стояла другая - он следил не столько за бараком, сколько за его окрестностями. «А вот и мой дружок», - криво усмехнулся он, заметив мелькнувшую вдали знакомую фигуру.

Оглядываясь по сторонам, Амбал прошёлся по Хомутовскому, смачно харкнул под ноги, остановился, достал сигареты. Пыхнул дымом, уселся на ступеньке крыльца дома, стоящего чуть наискосок от барака.

«Вот проныра, - подивился про себя Михаил. - Всё успел выяснить - и адрес, и наверное внешность матери, но я об этом не проронил ни слова».

Кореш и впрямь всё это знал. Мишкина мать появилась на кольце барака часа через два. Повязывая платок на седой голове, она куда-то спешила. Провожая её взглядом, сын вздохнул, почесал небритую щеку и снова принялся следить за Амбалом. А тот проворно соскочив с крыльца и сунув руки в карманы широких брюк, направился к бараку. Он знал, что выскочив из подъезда, кореш не пойдёт к центру, он рванёт через железку, поэтому заранее пересёк её и нашёл укромное местечко между сараями. Вынув из кармана Вальтер покойного Эфлинга, передёрнул затвор и завернул правую руку с пистолетом в полу пиджака.

Амбал шустро обчистил комнату и появился на горизонте с двумя торбами в руках минут через пятнадцать. Железка, в районе Хомутовского, проходила внизу, по овражку. Перебежав полотно Амбал вскарабкался по насыпи, юркнул к сараям и резко остановился, словно налетел на преграду.

Протасов не стал разыгрывать сцену, не стал ничего говорить. Пиджак и стены сараев превратили выстрел в еле слышный гулкий хлопок. Обе торбы шлёпнулись на землю,

И-ы-ы, - схватился за грудь Амбал.

Вторым выстрелом Мишка размозжил ему затылок. Убрав пистолет, он ощупал карманы убитого и нашёл заколку матери. Накинул на плечи пиджак и исчез в узких лабиринтах дворов.х

Глава девятнадцатая

Москва июль; 1945 года

Группа Старцева сбилась с ног в поисках человека по фамилии Хакимов. Сыщики поставили на уши милицию, военный учет, паспортные и адресные столы. Горшеня, Баранец и Ким мотались по ЗАГСам и поликлиникам, где собственноручно рылись в картотеках. Бесполезно, о Хакимове никто не слышал. Спас опыт и сыскной талант Егорова. Понимая, что фамилия Хакимов имеет тюркские корни и искать нужно человека с соответствующей внешностью. Он отправился по московским рынкам. Не по всем подряд, а по тем, где помимо славян издавна торговали представители разных национальностей, в том числе татары, башкиры, казахи чуваши, выходцы с Алтая.

Он надеялся, что Хакимов хотя бы изредка появляется на таких рынках. Ведь представители малых народов обожают окунуться в свою диаспору, поговорить на родном языке с соплеменниками, отоварится привычными с детства продуктами.

На Дорогомиловском рынке, что рядом с Киевским вокзалом, ему удалось прихватить продавца башкира на обвесе пожилой подслеповатой женщины. Предъявив удостоверение, он отвёл его в деревянное здание с табличкой администрация, где разыграл нехитрое представление.

- Плохи твои дела, Эльдар, - сокрушался Егоров, поглядывая на скуластого, семнадцатилетнего парня. – Понимаешь, что тебе за это светит?

За небольшой обвес, на самом деле наказание было скромным - штраф или до двух лет лишения свободы, ну это в крайнем случае, при рецидиве.

Эльдар, видимо, это знал и не особо раскаивался, тогда Егоров пошёл по другому пути.

- Я сейчас вызову по телефону свою оперативную группу и мы задержим не только тебя, но и всех твоих родственников, друзей и соседей по прилавку, а заодно конфискуем весь товар.

К такому повороту башкир готов не был. Переменившийся в лице, он тут же сник, точно проткнутый мяч, и заныл:

- Гражданин начальник, я заплачу штраф, сколько скажете. Неужели из-за такой ерунды вы нас посадите? Хотите я бесплатно отоварю то старушку?

- Я хочу, чтоб ты ответил на несколько моих вопросов.

- Пожалуйста, отвечу хоть на сто вопросов!

- Но имей в виду, обманешь или утаишь правду - задвину тебя в самый дальний лагерь без права возвращения в Москву.

- Спрашиваете, гражданин начальник.

***

Башкир поклялся здоровьем отца и матери, что фамилию Хакимов никогда не слышал, но с готовностью объявил, что знает пару человек, которых здесь, на Дорогомиловском рынке, называют созвучными то ли именами, то ли прозвищами Хан и Хаким.

Егоров тут же позвонила управление, через полчаса в кабинет администрации ввалились Старцев с Васильковым.

- Начальник, ты же обещал! - не на шутку испугался башкир.

- Оаз обещал, значит слово сдержу. Ты пока посидишь здесь, как закончим, отпущу.

Хана задержали, проверили прямо на рынке. Это определённо был не тот человек, которого разыскивала группа Старцева - возраст за шестьдесят, весь больной, едва передвигавшийся по территории рынка медленным шагом. Он работал весовщиком последние лет пятнадцать, ни в каких тёмных делах замешан не был. Всё это могли подтвердить не только работники администрации, но и любая приблудная дворняжка.

Взялись за Хакима, его внешность и повадки, по описанию нескольких человек, вполне встраивались в один ряд с жертвами из списка Анны Протасовой - лет тридцати, среднего роста, крепкий, неразговорчивый, скрытный, не приятен, любит выпить. Он появлялся на Дорогомиловском рынке время от времени, предлагая продавцам мясного ряда по оптовым ценам небольшие партии баранины. В случае заключения сделки, разделанные тушки, Хаким таскал в мешке на собственном горбу. Продавцы догадывались, что он ловко пристроился к какому-то мясному магазину и, в сговоре с его руководством, перепродавал баранину на рынке.

День пролетел в сплошных заботах, под вечер стали выяснять: где он живёт и какими ходит маршрутами. Картина понемногу прояснялось и тут из управления примчался Костя Ким.

- Час назад, в трёх кварталах от Дорогомиловского, произошло убийство, - доложил он, отозвал в сторонку Старцева.

Тот скрипнул зубами:

- Поехали посмотрим, - и направился к машине.

***

На месте уже работала группа из местного РОМа, заправлял осмотром усатый старший лейтенант. Иван представился, глянул на труп, задал несколько вопросов, хотя и так было ясно - лежащий в луже крови человек, последний из списка Протасова по фамилии Хакимов, потому, как убит он был одним отработанным ударом ножа - в шею.

Никаких следов на месте преступления сыщики не обнаружили, за исключением трёх окурков овальных сигарет «Дукат», валявшихся в ближайшей подворотне.

Почти весь следующий день сыщики работали над задачей, решение которой давало последний шанс в поимке неуловимого убийцы.

- Протасов мечтает собрать бронзовый талисман! - уверенно заявил Васильков на утреннем совещании. - В его руках уже три составных части и он сделает всё, чтобы завладеть последний.

- Где же её искать? - задал справедливый вопрос Бойко.

Равномерно постукивая тростью, Старцев отмерял шаги вдоль закрытых окон кабинета, погода испортилась - моросил дождь, дул прохладный для июля ветер:

- Это единственная зацепка, больше у нас ничего не осталось, - сказал он. - Не найдём убийцу - полетят наши головы. Если не ваши, то моя точно.

- Что предлагаешь?

- Начнём с изучения дел осуждённого Протасова Егора Васильевича. Глядишь и выясним - куда подевался зажим для галстука.

Узнать это оказалось непросто. Ивану пришлось снова идти на поклон к комиссару Урусову. Дела по 58 статье Уголовного кодекса РСФСР поручали вести далеко не рядовым следователем. Большая часть уголовных дел, лиц осуждённых тройками НКВД, военной коллегии и в особом порядке, попадала под гриф «секретно».

Только после звонка Урусова каком-то высокому начальству, майору Старцеву позволили приехать в центральный архив и ознакомиться с материалами дела инженера Протасова.

- Собирайтесь товарищи! - радостно скомандовал он, вернувшись после обеда из архива. - Я выяснил, где хранятся конфискованные у семьи Протасовых вещи.

Отобранное у врагов народа, имущество сортировалось и направлялась по разным адресам: деньги, облигации, ценности, золото, серебро, драгоценные камни, произведения искусства, а также часы сдавались по описи в финансовый отдел НКВД. Другие вещи: техника, мебель, одежда, обувь, столовая утварь подлежали реализации через специальные магазины. А то, что реализовать не удалось сдавалось на склад административно - хозяйственного управления НКВД, построенный в 1941 году в железнодорожной петле, на юго-востоке столицы.

Туда группа Старцева и направилась. Ничего ценного на этом складе давно не хранилось, охрана была немногочисленной. Прямоугольная территория примыкала к железнодорожной ветке, поэтому устроенный по периметру заборчик больше походил на декорацию для честных людей. Во время войны у хозяйственного управления хватало других забот и территория основательно поросла кустарником и невысокими деревьями. Сам склад представлял собой длинное двухэтажное здание, окна которого закрывали решётки, внутри оба этажа выглядели одинаково - длинный коридор, по обе стороны которого помещения со стеллажами от пола до потолка.

На первом этаже имелась комната с картотекой, с помощью систематизированных там документов можно было за четверть часа разобраться в каком помещении находятся те или иные вещи.

***

МУРовцы прибыли на место во второй половине дня. Объект ещё не был сдан под охрану. Иван представился начальнику склада и сообщил о грядущей секретной операции, на вверенной ему территории. Пожилого капитана предупредили звонком из управления - возражения с его стороны не последовало, напротив - он уважительно поинтересовался, чем может быть полезен.

Первым делом сыщики осмотрели хозяйство, после этого Старцев задал несколько вопросов.

- Фёдор Андреевич, при осмотре я заметил, что решётки на дальних торцевых окнах открываются. Это так?

- А как же, по требованию ГУПО всё обустроено, чтоб, значит открыть замки и спасать имущество, если что. ( ГУПО- Главное Управление Пожарной Охраны)

- Ключи от замков у вас?

- Завсегда при мне, - капитан показал внушительную связку ключей.

- Тогда у меня к вам две просьбы… - приобнял его Иван Харитонович и повёл к одному из торцевых окон.

***

Распределив обязанности и разделившись на две группы Старцев и его коллеги ещё засветло заняли места, на выбранных позициях.

Старцев, Васильков и Егоров находились на первой позиции - метрах в тридцати от торца здания, отсюда отлично просматривалась коридорное окно в нижнем этаже, решётчатые створки на котором по забыли закрыть на замок.

Вторая позиция – Бойко, Баранец, Горшеня и Ким, была немного оттянута к дыре в жиденьком заборе, чтобы перехватить Протасова, если тот задумает ретироваться.

- В засаде никому не курить, стрелять только по ногам, - напомнил напоследок Старцев.

- Было бы в кого стрелять, Харитоныч, - поправил торчащий за поясом пистолет Бойко. – Сомнительно, что Протасов дознается, где хранится конфискат. Мы и то узнали через комиссара.

Егоров хлопнул его по плечу:

- Олесь, поверь, эти хлопцы знают гораздо больше, чем нам хотелось бы.

- С чего ты взял?

- С того, что мелких людишек, способных за деньги продать любые сведения, как дерьма вон затем дырявым забором. Или ты до сих пор считаешь, что в наш автобус швырнули гранату из хулиганских побуждений?

Василий имел в группе большой авторитет и спорить с ним никто не брался, даже известный скептик Бойко.

***

После дождя земля промокла, ночь выдалась влажной и прохладной. Часовой, кутаясь фуфайку, согласно приказа Фёдора Андреевича, ходил взад вперёд у дальнего торца, едва освещённого качавшийся электрической лампой. Не смыкая глаз, сыщики отдежурили от зари до зари. На территории склада никто не появился.

В восемь утра они загрузились в прибывший за ними тарантас и поехали на несколько часиков по домам – подкрепиться, вздремнуть и подготовиться ко второй ночи.

***

Следующую полночь, от забора к складу, скользнула чья-то тень, через секунду за ней последовала другая.

- Их двое!? - удивлённо прошептал Старцев.

- Сам не пойму, - ответил Васильков. - Может Протасов работает с Амбалом?

Иван поднял пистолет и прицелился в пробегавший неподалёку силуэт, но товарищ пихнул его в бок:

- Давай на обратном пути.

- Ты прав, Саня, пусть возьмут то, зачем пожаловали.

Оба неизвестных подбежали к ближнему торцу здания, заглянули за один угол, за другой. Часовые, как и в первую ночь, стерегли дальнюю часть здания, где располагался вход и у ближнего торца не появлялись.

Покуда один налётчик стоял на стрёме, второй разобрался с окном. После они поменялись ролями - первый забрался в проём и исчез в тёмном коридоре, второй принялся глядеть по сторонам.

Наблюдая за окнами, сыщики заметили, как на втором этаже, в одном из помещений стало немного светлее.

- Фонарь, - прокомментировал Старцев. - Рыщет по стеллажам.

Прошло несколько долгих минут, отсветы на потолке помещения, за которыми наблюдали МУРФовцы, исчезли.

- Приготовиться! - скомандовал Старцев. - Я беру на мушку того, кто побежит первым. Саня ты крутишь второго. Вася - на подстраховке.

По ногам ночных гостей должны были стрелять находящиеся на первой позиции, вторая позиция открывала огонь если Протасову всё же удастся прорваться к дырявому забору - такова была изначальная задумка. Но гостей оказалось двое, это несколько усложняло задачу, приходилось перестраиваться на ходу.

- Возвращается! - первым заметил движение Егоров.

***

Из тёмного оконного прямоугольника, с распахнутыми створками, высунулась голова, второй подал ему знак – «всё спокойно». Грабитель выскользнул наружу, оба, пригнувшись побежали к забору.

- Стоять! - крикнул из темноты Старцев и пальнул в воздух.

Гости шарахнулись в другую сторону - один поскользнулся на сырой траве, упал, но тотчас вскочил и бросился бежать. Почти одновременно бывшие офицеры разведчики произвели по одному выстрелу, дело было сделано - оба налётчика катались по траве и поднывали от боли, держась за простреленные ноги.

- Ну вы даёте уголька, ребята! - восхитился Егоров, поднимаясь из высокой травы. - Не хотел бы я стреляться с кем-нибудь из вас на дуэли.

Первый, так называемый, горячий опрос всегда был самым ценным элементом в оперативно-следственной работе. Если провести его правильно, то от задержанного можно услышать намного больше, чем на всех последующих этапах следствия.

- Кто из вас Протасов? - с металлом в голосе начал Старцев, стоя над поверженными бандитами.

Горшеня с Баранцом обыскивали карманы, Ким побежал звонить дежурному по управлению, Бойко, с пистолетом в руке, поглядывал по сторонам, Егоров с Васильковым топтались рядом, готовые оказать раненым первую помощь.

Задержанные отвечать на вопросы не спешили, боль одолевала - одному пуля перебила кость ниже колена, второму прошила бедро.

Егоров медленно распаковывал перевязочный пакет и будто в пустоту рассуждал:

- Можете молчать, тогда и мы не поторопимся с первой помощью. Кровь-то вон как хлещет, чуть припозднишься жгутом и - здравствуй саквояж. (саквояж – гроб). Сейчас ночь, склад на выселках, когда ещё «карета скорой» приедет.

- Ладно начальник, - сдался светловолосый. - Нет среди нас Мишки Протасова.

Иван нахмурился:

- А кто же вы, соколики? Ну ка назовитесь!

- Стёпка Свисток.

- Я Чуваш, - буркнул здоровяк с фиксами из белого металла.

- Не знаю таких. Под кем ходили?

- Под Амбалом. Помоги начальник, потом всё расскажем! - умолял светловолосый.

Но тот был непреклонен:

- Где сам Амбал?

- С валыны Амбала продырявили, пол башки с несли.

- Кто?

- Протасов, больше некому.

- Протасова давно видели?

- Кончили мы его.

МУРовцы переглянулись.

- Как кончили? Когда? - не поверил Старцев.

- Не пыли, начальник, сейчас скажу, - скривился от боли светловолосый. - Выследили мы его, недалеко от Дорогомиловского рынка, он пришил своего корешка, а мы его.

- Убитого корешка я там видел, а где же труп Протасова?

- В канализацию сбросили, там же - на первой извозной. Поможешь - покажу где конкретно.

Тем временем закончили обыск. Ефим Баранец показал Старцеву и Василькову два ножа, небольшой браунинг, связку отмычек, удобную фомку. Горшеня протянул бронзовый зажим для галстука.

Старцев спросил:

- Откуда узнали про талисман?

- Амбал сказывал.

- Ладно поверю. Последний вопрос: где остальные части – спичечница, зеркало, заколка.

Помолчав Стёпка Свисток буркнул.

- На квартире у Зойки припрятаны. Малая Андроновская 7.

Эпилог

Первое августа 1945 года

Визит к Лидии Николаевне дался тяжело. Оба шли к ней как на эшафот, испытывая жалость и стыд, хотя к трагедии несчастной женщины не имели ни малейшего отношения. Но не исполнить своего долга перед ней они не имели права.

- Дело вашего мужа - Протасова Егора Васильевича в июне 1944 года было пересмотрено, - рассказывал Старцев. - Все тяжкие обвинения с него сняли, 58 статья из обвинения убрана. За халатность при исполнении служебных обязанностей ему предстояло отбыть в заключении всего четыре года, три из которых он к этому моменту уже отбыл. При переводе из одного лагеря в другой, в августе того же года, он скончался от остановки сердца.

Плотно сжав бледные губы и глядя на угасавший день, вдова молчала. Васильков вынул из кармана клетчатый платок, шагнув к Лидии Николаевне, он развернул его - на ладони лежал бронзовый лев.

Заиграв в лучах заходящего солнца, талисман заставил женщину очнутся словно не веря в происходящее, она бережно приняла его, удивлённо осмотрела со всех сторон, затем нащупала на столе очки, надела их и медленно прочла, начертанный на льве, девиз старинного дворянского рода Протасовых: «Отечеству принесу славу и богатство, себе же оставлю только имя». Прижав талисман груди, она снова повернулась к окну - по лицу её текли слёзы.

***

Покинув барак, друзья шли по Хомутовскому в сторону Садового кольца.

- Эх, Ванька, давно хотел тебе сказать, - приобнял Старцева Васильков.

– Что?

- Если ты случаем помрёшь, мне будет очень скучно на этом свете.

- А мне будет скучно там! - задрав голову Иван посмотрел в темнеющее небо. - Но нам ещё рано об этом, потому что работы здесь, Саня, непочатый край.

Content

Валерий Шарапов
Человек в безлюдной арке

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Эпилог