Макс Далин

Терапия

Пищит коммуникатор — и через секунду я слышу в наушнике голос Клодии:

— Пришёл Фред, босс. Очень хочет с вами поговорить.

Фред — один из наших немногих спонсоров. Приятно видеть.

— Привет ему, — говорю я. — Предложи ему кофейку, я сейчас буду.

— Пожалуйста, поторопитесь, босс, — говорит Клодия. — Он печален, подавлен, давление понижено, похмелье. Мне не приходилось видеть его в таком состоянии.

Однако. Мне тоже.

Фред — весьма преуспевающий бизнесмен. У него великолепная сеть универсальных магазинов, славных милыми пустяками для удобства покупателей — вроде индикаторов спелости на фруктах, калькуляторов, встроенных прямо в тележку для покупок, и удобных, освещённых и отапливаемых боксов для собак, которым приходится ожидать хозяев у входа в магазин. За это его универсамы любят — и его самого любят, он молод, не старше тридцати, обаятелен и улыбчив.

С ним случилось что-то скверное.

— В таком случае ему просто необходим кофе, — говорю я и закрываю трёхмерный чертёж коленного сустава, очень хорошее колено. — Сейчас я приду, бегу.

От Галатей невольно учишься бегать — они бегают всюду, где можно. Бег по ряду причин экономичнее для них, чем медленная размеренная походка. Мы им подражаем не меньше, чем они нам — и вся команда «Пигмалион-М» бегает, как олимпийская сборная по лёгкой атлетике.

Через четыре минуты я уже в кабинете, где обычно принимаю старых друзей.

Фред сидит в кресле и держит чашку кофе, как чашу с цикутой. Одет в отличный костюм с белоснежной рубашкой, но на его физиономии, помятой и бледной, под покрасневшими, как от бессонницы или слёз, глазами — чёрные пятна. Наверное, похмелье — но выглядит, как тяжёлая болезнь.

Клодия, выходя, переглядывается со мной. Слышу в коммутаторе её голос:

— Ему нужна ваша помощь, босс.

Но и сам вижу.

— Господь мой Азимов, — выдыхаю я потрясённо. — Фред, что с тобой? Случилась беда?

— Робби, — говорит Фред глухо, — я оплатил вам аренду земли на год и кинул на ваш счёт денег на покупку этих самых… редкоземельных… как ты говорил, они называются?

— Спасибо, дружище, — говорю я. — Но если тебя это так подкосило, может, не стоило вкладывать столько денег?

— Не это, — Фред мотает головой. — Просто я должен сделать для тебя как можно больше хорошего. Я на тебя надеюсь, как на родную мать, Робби. Если ты мне не поможешь, я… я не знаю, что. Вернее, знаю. Помру я очень плохой смертью. И вопрос только в том, посторонние меня укокошат или сам я наберусь храбрости. Попробую сам. Но — слабак я, Робби.

— Что за ужас с тобой творится? — спрашиваю я. Всё больше дёргаюсь. — Ты не вздумай что-нибудь предпринимать раньше, чем мы придумаем средство…

Фред поднимает на меня взгляд, влажный и безнадёжный, как у замученного пса:

— Средство я уже давно придумал, — говорит он с трудом. — Затык в том, согласишься ты помочь или нет. Я очень опасаюсь, что не согласишься. Более того: прямо отсюда и позвонишь в полицию. И уведут меня в наручниках прямо из твоего кабинета — и правильно сделают, потому что с их точки зрения тварь я опасная.

— Послушай, — говорю я, — не пугай и не накручивай. Я не священник и не психоаналитик, я обычный инженер, поэтому выкладывай без страшных прелюдий. Коротко и ясно: в чём проблема?

Фред вдыхает и выпаливает:

— Я — педофил!

Скажи он, что задумал теракт — я бы меньше удивился. И вообще — было бы как-то легче пережить. У меня шок, и мне стыдно. За то, что брал деньги у Фреда — теперь у меня такое чувство, что это грязные деньги. Мне впрямь хочется тут же позвонить в полицию; я с невероятным трудом беру себя в руки.

— Так, — говорю я. — И давно это с тобой?

Фред вздыхает, как всхлипывает:

— Всегда.

Час от часу не легче.

— Ты насиловал детей? — спрашиваю я как можно бесстрастнее, но получается неважно.

Фред смотрит дико:

— Нет! Как ты мог подумать?! Я сказал — педофил, а не маньяк! Да будь я маньяк — я бы давно уже сидел, если бы не удавился в камере! При чём тут?

Я слегка выдыхаю.

— А если нет, с чего ты взял, что педофил?

Фред криво усмехается:

— Ну, я, как будто, могу себе представить, чего хочу. Все знают, чего они хотят, правда? Я — именно этого и больше практически ничего. Такие дела.

Я перевожу дух.

— А почему ты решил рассказать мне? Может, врачу? Или уж пойти с повинной в полицию?

Лицо Фреда становится жутким.

— Врачи даром деньги берут! — рявкает он. — Не могут они меня вылечить! Они могут — химическую кастрацию! Возможностей не будет, а либидо останется! То есть — будет ещё хуже, чем сейчас! Спасибо, конечно… А в полицию… Робби, ну за что ты меня? Они ж меня просто посадят. За то, что я есть. А сокамерники меня прикончат. И всё.

Я потихоньку начинаю кое-что понимать.

— А если ты всегда, то почему пришёл именно сейчас? И если тебя посадят, значит, ты уже совершал преступления? Уж начал говорить, так говори до конца.

Фред вздыхает. Ставит чашку — но тут же хватается за неё снова, как за стезю добродетели. Я вижу, как у него трясутся руки.

— Понимаешь, — говорит он тихо, — детскую порнографию я смотреть не могу. У меня желудок скручивает при мысли о том, каково этим несчастным детям. Поэтому я, понимаешь, раньше искал в Сети картинки… ну… где просто девочки. Купаются, там… или ещё что… И жил как-то.

— Ну?

— Запретили, — режет Фред безнадёжно. — Считается, что фотка любой девочки младше восемнадцати, если на ней мало одежонки — уже порнография. То есть такие, как я, возбуждаются же, гадство! И весь этот контент стал так же криминален, как натуральное порно. Уголовная статья. Но я боюсь тюрьмы, Робби!

— И?

— Начал скачивать нарисованных деток, — устало говорит Фред. — В Японии, в Корее — хорошо так рисуют, с душой. Есть роскошные модельки — вообще как живые. Я даже обрадовался, думал: что ж я раньше-то зевал, дурак! Даже видеоролики попадались, сплошь компьютерное моделирование.

— Так вот!

— Не вот! — в отчаянии мотает головой Фред. — Запретили! И распространение и хранение — теперь тоже уголовная статья! А гайки-то — всё туже: уже не пять лет, уже семь дают, за картинки. Как за натуральное порево. Кое-что, что есть у меня — храню на компе, отключенном от Сети, но всё равно ведь живу в страхе! Уже параноиком стал — и с картинками теперь не то… Я — законопослушный трус.

Я молчу. Мне не по себе. Фред продолжает:

— Видел в Сети, понимаешь, статью о корейском мастере каком-то, который кукол делает… или мехов… в общем — ну, как настоящих, во всех местах. Там пара фоток была — очень хорошенькие. И я уже подумал: дай, закажу такую! В своём роде даже лучше, чем картинки. И заказал бы, да ведь запретили! И изготавливать запретили, и продавать запретили, и к нам в страну ввозить… Ну была бы у меня эта кукла… вот кому бы мешало?

Никогда не смотрел с этой стороны. А ведь и впрямь — кому бы? Но… кукла для секса в виде ребёнка… вроде как-то не очень чисто… И тут меня осеняет.

— Да ты что?! — чуть не ору я. — Ты что, Галатею хочешь заказать? В виде ребёнка?! Прямо вот — Маленькую Долли под школьницу?! Чтобы её трахать?! А не рехнулся ли ты?

Одну Долли мы уже продали психопату. А она за неделю поняла, что имеет дело с серийным убийцей, и нашла у него маньячные трофеи: мизинцы убитых, ни много, ни мало. Он сел, а полицию мы еле-еле убедили не обнародовать участие в этом деле Галатеи — скандал бы был невероятный. Как бы то ни было, тайну частной жизни наша машина разгласила, в полицию донесла…

Хорошо, Рамон подсказал выход: Долли конфисковали как вещественное доказательство — и ребята оставили её себе, в качестве, как в отчёте написали, «оборудования для проведения криминалистического анализа обстановки»: на улики у неё чутьё оказалось, как у ищейки.

Но всё равно ещё одно такое дело — это перебор. Мы все сыты по горло.

Фред мотает головой.

— Нет, — говорит он печально. — Маленькая Долли — старая уже. Она будет, как старшеклассница, а я бы хотел, чтобы лет на одиннадцать выглядела. Или лучше на десять. Никак?

Ещё чище.

— Ты зря это затеял, — говорю я. Еле сдерживаюсь. — Шёл бы ты отсюда, Фред. А твои деньги я тебе на счёт переведу.

В глазах Фреда появляются настоящие слёзы.

— Робби, — говорит он умоляюще, — ну за что? Разве я приношу кому-то вред? Что, жизнь сломаю кому-то, если на картинку погляжу? Или — если с куклой пообжимаюсь? Это я ребёнка обижу, так, что ли? А мне ведь уже совсем ничего нельзя, ни смотреть нельзя, ни куклу… куда ни кинь — всюду тюрьма… Я зверею, дурею от этого. Сны снятся мерзкие. Я превращаюсь в маньяка, Робби! — чуть не орёт уже он. — Я же, в конце концов, стряхнусь с ума — и чёрт знает что натворю! Себя угроблю — и ещё кого-нибудь, не дай Бог…

— ИскИн, — говорю я, пытаясь взять себя в руки. — В виде маленькой девочки. Ты сам-то посуди!

— Я всё обдумал, — говорит Фред. Слеза катится по его щеке, капает на безупречный воротник, он не замечает. — Галатея же — не ребёнок… не человеческий ребёнок… в смысле… Я хочу сказать, что мозг-то ты вставишь такой же, как у Клодии или Герды. У неё детского будет — только тело, а остальное — здравый разум ИскИна. Ведь ты сам знаешь, что можно любить меха. Я ведь в курсе, что у тебя старый роман с Клодией. И какая, ну вот какая разница, какой у неё корпус? Вот ты скажи: я хоть раз, хоть одну Галатею обидел?

Я отвожу глаза: с нашими машинами он ладит очень хорошо.

— Не надо никак модифицировать базовую программу, — говорит Фред. Моё молчание его чуть-чуть ободряет. — Пусть будет, как все. Вы же им всё равно эротику прошиваете. С разумной машиной — любовь можно… не просто так… по-настоящему… ну и что, что в корпусе ребёнка? Ведь соглашаться-то, если что, будет машинный разум! Не деточка наивная! Это ведь не обман будет, правда? Не растление?

Я молчу. В горе и тоске Фред выглядит красноречиво, логично и искренне.

И он замолкает. Ждёт. Замечает, что глаза мокрые, трёт их салфеткой, скатывает её в шарик. На лице — безумная надежда.

— Ладно, — говорю я. — Надо посоветоваться с командой.

— Я подожду? — с той же сумасшедшей надеждой спрашивает Фред.

Ну жди. Я вызываю в кабинет Маму-Джейн и Алика-Хамло. Кратко ввожу в курс дела.

К моему удивлению, Алик вообще не видит проблемы.

— А какая вообще разница, какой корпус? — говорит он удивлённо. — Ну хочет человек Галатею-школьницу — да и на здоровье. Мы вот йети делали — если в такого кто-нить влюбится, это что ж, зоофилия получится? Смешно, ей-богу, босс! Галатеи же не люди, для них внешность — только внешность… к тому же можно сделать сменные модули.

Мама-Джейн задумчиво слушает. Выслушав, неторопливо говорит:

— А ведь это терапия, джентльмены. И профилактика. Фред, дорогой, вы совершенно правильно сделали, рассказав Робби и нам. Вы в большой беде — и мы вместе найдём выход, вот увидите.

Ага. Моя команда — люди очень свободных взглядов, а я — ханжа. Или они от меня уже сухую выжимку этого всего получили, без лишних эмоций. Но в любом случае решение мы приняли.

И начали работу на заказ. По виду — младше Маленькой Долли, назвали — Крошка Ло.

* * *

Фред у нас практически поселился. Похудел, под глазами синяки, но глаза горят: смысл жизни появился. И Крошку Ло он проследил от каркаса из облегчённого сплава — девчонка же, делали лёгонькую, как пушинка — до псевдодермы. Мы думали, всякие малоэстетичные машинные подробности его оттолкнут или шокируют, но ничего подобного не вышло: по лицу Фреда было видно, что он сам бы её схемы паял или устанавливал мимический контур, если бы был компьютерщиком, а не экономистом. Что ни увидит — всем восхищался; как-то Жан-Южанин его застукал, когда он металлический скелетик её ладони целовал — и мешать, вроде, было грешно.

Видно: крыша у нашего товарища Фреда, конечно, течёт знатно, но зато он полностью с живых детей переключился на механических.

И никакие непристойные картинки из Сети ему уже были не нужны. Совершенно ошалел. Свет его жизни, огонь его чресел — ещё на стадии чертежей у нас выяснил, какой у Крошки Ло планируется размер одежонки, и в каморке, где он останавливался, если зависал в «Пигмалион-М», через некоторое время можно было небольшой магазин детской одежды открыть. Самой стильной — аж из Франции заказывал, по каким-то супермодным каталогам. Видно было, что это его тоже цепляет.

Уходил от нас только по рабочим делам. А питался, как наша команда: бутербродами и кофе, заваренным до состояния «ложка стоймя стоит».

Личики мы ему предлагали сменные, но Фред отказался. Однолюб, подумаешь! Притащил глянцевый журнал для девчонок, на обложке — хохочущая пигалица, этакая солнечная зайка: на носу десяток веснушек, передние зубы, как у кролика, и ямочки на щеках. Его самая романтическая страсть, судя по дате выхода журнала, уже лет десять тому.

Модель рассчитывала Клодия. И потом ещё коррективы вносила: мол, динамический стереотип, который на всех Галатеях-девушках стоит, не годится: в таком возрасте полагается бегать вприпрыжку. Так что походка у Крошки Ло вышла вполне девчоночья. И голосок, как у диснеевской принцессы в школьные годы.

Фреду ничего, кроме корпуса и разума ИскИна, не требовалось, но Алик-Хамло перестраховался, на всякий случай навесил на Крошку Ло медицинские датчики, диагност и пяток телохранительских примочек. Закачали, помимо того, наши стандартные секретарские программы, курс по экономике и курс по юриспруденции, на всякий случай. А что, мол, ей даром энергию потреблять? Подарок старому другу от фирмы.

И первыми, кого увидала Крошка Ло, когда осознала себя, были не только мы с Мамой-Джейн, но и Фред. Не мог же он пропустить такое событие — рождение своей малютки!

Мама Джейн его гнать не стала: впервые целенаправленно мы делали эротическую игрушку — надо было ИскИна познакомить с будущим владельцем, чтобы характерами сошлись, подогнались друг к другу психологически. И они таки подогнались, лучше, чем мы ожидали.

Фред Крошку Ло настолько обожал, что она просто не могла это игнорировать. Он ей задачу поставил: быть человеческим ребёнком — и Крошка Ло принялась решать с азартом. В бадминтон её Фред учил играть, через скакалку прыгать — Мама-Джейн, а прыгать к Фреду на шею — Крошка Ло сама освоила, по видеороликам из Сети, по личной инициативе. Потом Клодия с блокнотом наблюдала, как Крошка Ло перед зеркалом вертится, рожицы корчит — и сравнивала со своей видеокартотекой, куда для этого случая занесла поведение подростков. Чтобы, если понадобится, мимику поправить.

И вышел в итоге уникальный мимический контур: нос морщить, язык показывать, облизывать мороженое и всё в таком духе — провозились с мимикой лишний месяц. Но вышло знатно.

Когда Фред Крошку Ло забирал, клялся, что сделает для нас всё. Вообще всё, что нам в голову придёт попросить. И по нему было видно: он впрямь готов и всё состояние нам отдать, и с себя последнее снять, оставить себе только Крошку Ло. Она была — его воплощённая мечта, несбыточное счастье, чудо, которого не бывает.

И понимала Фреда лучше, чем мы все вместе взятые. Говорила нам с Мамой-Джейн:

— Уязвимости личности Фреда — не там, где у большинства людей, с которыми работают Галатеи. Его самоконтроль запредельно высок, но прожив столько лет в состоянии внутренней самодисциплины, граничащей с самоистязанием, он, скорее всего, в итоге закончил бы либо тяжёлым нервным срывом, либо распадом личности. Я вижу цель своей работы в том, чтобы помочь ему скинуть постоянное напряжение; кроме того, наш контакт — это прецедент. Возможно, выход для людей с тяжёлыми и неприемлемыми в обществе сексуальными перверсиями.

А ему она говорила:

— Дядя Фред, а мы в парк с каруселями пойдём? — и у него заметно дух захватывало от нежности и восторга.

Он забирал от нас Крошку Ло, счастливый до последнего предела. Мы пытались его предостеречь, попросить, чтобы он был поосторожнее с общественным мнением — но Фред только рукой махнул:

— Да подумаешь! У меня может быть мех-секретарь? Ну так кому какое дело, как он выглядит!

В общем, если я и сомневался поначалу в правильности решения сделать Галатею-ребёнка, то сейчас у меня все сомнения отпали. Только какой-то непонятный червячок меня потихоньку грыз, а я никак не мог рассмотреть физиономию этого червячка.

Но речь точно шла не о безнравственности.

Кажется, я беспокоился за Фреда.

И вскоре понял, что дельно.

Спустя пару месяцев мы с Аликом-Хамлом сидим в моём кабинете далеко за полночь: дорабатываем программу по заказу полиции. И меня отвлекает неожиданный писк коммутатора.

Я думаю, что это Клодия вышла на связь или кто-нибудь из наших ребят. Но в наушнике с удивлением слышу голосок маленькой диснеевской принцессы:

— Босс, Фред задержан полицией, а меня пытаются конфисковать. Мы с Фредом вынуждены были вместе с его водительскими правами показать мой технический паспорт. Он не в состоянии мне помочь, поэтому было бы замечательно, если бы вы, босс, приехали на улицу Пекарей, к памятнику павшим героям.

Ничего не оставалось, как всё бросить и бежать выручать этих бедолаг — если я мог что-нибудь сделать, надо было делать. Машину ведёт Ланс-Аристократ; мы с Клодией пытаемся проанализировать видео, которое ей передала Крошка Ло. Запись начинается с того момента, как патрульный освещает фонариком лобовое стекло автомобиля, в котором Крошка Ло целуется с Фредом. Это чудовищно неосторожно… но я не могу взять в толк, почему это неосторожно.

Мы подъезжаем к скверу, в котором стоит памятник: ночная темнота вокруг него — сине-красная от маячков полицейских автомобилей. Машину Фреда освещет прожектор. Он сам сжался в комок на переднем сиденьи, закрывая руками лицо; Крошка Ло пытается заслонить его от света и суровых стражей порядка своим миниатюрным корпусом.

— Ваше поведение нарушает конституционные права моего владельца, — повторяет она уже десятый раз. — В уголовном и административном кодексах нет ни одной статьи, запрещающей человеку какие-либо манипуляции с принадлежащим ему механическим модификатом.

— Ты изображаешь ребёнка! — режет хмурый коп в фуражке, сдвинутой на затылок. — А развратные действия с детьми преследуются как педофилия.

— Но ведь я не ребёнок, — терпеливо возражает Крошка Ло. — Я ИскИн, способный осознать себя. Действия Фредерика Клера нельзя назвать растлением: сексология и физиология человека знакомы мне на уровне учёной степени. Попробуйте понять: ваше поведение вызывает у моего владельца тяжёлую душевную травму, усугубляя сексуальный невроз. Как секретарь и адвокат господина Клера должна сообщить о том, что будет подан иск…

— Да какой ты адвокат!..

— Эй, — говорю я. — Что происходит, офицер?

— Офицер Шарп, — говорит хмурый. — Представьтесь.

— Пигмалион, — говорю я. — Офицер Шарп, очнитесь, вы очарованы! Наша фирма сотрудничает с полицией, мы принимаем участие в инновационной программе «Шерлок». Эта машина — часть профилактической программы. Что вы творите?

— У неё детализированные гениталии есть? — спрашивает коп.

— Да, — говорю я. — Галатеи — анатомические копии людей.

— Значит, она — сама по себе детская порнография, — режет коп. — Непристойное изображение ребёнка, которое используется в противоестественных целях.

— Куклы и мехи не признавались и не могут быть признаны порнографией, — возражает Крошка Ло. — В законе не прописано, прецедентов нет.

— Значит, будут, — раздражённо возражает коп.

— Вот когда будут… — начинаем мы с Крошкой Ло хором — и я продолжаю один. — Если будут. Если. Если какая-нибудь кукла будет признана порнографией — только в том случае. А сейчас, видимо, стоит извиниться и отпустить Клера.

Но отпускать его не хотят. У полицейских — кровожадные мины. Вроде возразить нечего, но все уже поняли, что Фред — извращенец. По лицам копов видно: они думают, что — вот так, начинают-то с кукол, а чем заканчивают? Нам удаётся вырваться из лап правосудия только к утру, оставив в них пух, перья и данные наших документов.

Фреда трясёт, он рыдает в плечо Крошки Ло:

— Они всё равно не дадут нам жить спокойно! К нам цепляются на улице, даже если мы просто идём мимо! Мне устроила скандал консьержка в нашем доме! Я так устал, Робби… вот увидишь, что завтра будет в газетах! Владелец сети магазинов «Угощения Клера» — мерзкий извращенец, хитрая сволочь, его застукали с механическим ребёнком… Я не знаю, не знаю, что делать!

— Поехали к нам, — говорю я. — Пока что. Придумается что-нибудь… Может, копы одумаются?

— Вряд ли, — печально говорит Клодия. — Не стоит ждать от людей разума и логики.

— Тогда дадим Фреду политическое убежище, — говорю я. — Как педо-технофилу. Все мы, в конце концов, извращенцы.

* * *

Жить спокойно нам, конечно, не дали.

Фреда приходили арестовывать ещё несколько раз, но самое ужасное — кто-то стукнул журналистам. И эти типы устроили около парадного входа в «Пигмалион-М» форменный пикет, кидались на каждого выходящего с видеокамерами и микрофонами:

— Подтвердите, правда ли, что Робби Пигмалион поощряет педофилию?

— Что вы думаете о педофильском лобби?

— Вы считаете, что такие, как Клер, могут разгуливать на свободе, да ещё и удовлетворять свои гнусные наклонности?

Бизнес Фреда, конечно, накрылся медным тазом. За три дня во всех средствах массовой информации на него вылили столько грязи, что отмыться можно было уже и не мечтать. Хуже всего, что сам он дать интервью просто не может: у него начинают трястись руки, перехватывает горло — да он их просто боится. Я думаю, что этот его дикий крен в сторону детей — именно потому, что наш бедный Фред панически боится взрослых. И боится, и не доверяет.

И взрослые его ожиданий не обманывают — всё время делают ему ужасно больно.

Если бы не Крошка Ло, он бы точно попытался что-нибудь с собой сделать. Но с ней ему легче: она ему даже пить запретила — он на антидепрессантах, нажраться в хлам, запивая такие колёса — это довольно эффективное самоубийство.

Через три дня у нас всех кончается терпение — и интервью мы даём: я, Мама-Джейн и Крошка Ло. Фред, накормленный транками досыта, просто сидит рядом с замученным и отрешённым видом, крутит в руках брелочек с золотыми рыбками. Вид у него — ну совсем не соответствует расхожему облику нувориша, зажравшегося до лютых извращений.

Но жаждущих крови журналистов это не расхолаживает. Они всё равно хотят Фреда перед камерами живьём сожрать. Ладно.

— Так вот, — говорю я, — глубокоуважаемые акулы пера и шакалы общественного мнения. Есть Фред Клер, у Фреда — психосексуальное расстройство. Врождённое или приобретённое — мы не в курсе, но клиент говорит, что накрыло ещё в старшей школе. Клиент участвовал в четырёх реабилитационных программах, посещал группу «Анонимные сексоголики», на учёте у сексопатологов в шести клиниках — двух наших и четырех за рубежом. Одна — в Австрии вообще. На родине Фрейда. Но результат нулевой: как он был педофилом, так и остался. Отсюда вопрос: что ему делать? В смысле, когда он должен был, по мнению почтеннейшей публики, нажраться снотворного, застрелиться или сигануть с крыши? Когда его накрыло, после первой неудачи или когда он понял, что лечение не приносит облегчения?

Яростный вопль из зала:

— А что, лучше детей насиловать?! — и шум.

— Так, — говорю я. — Сразу отметим: тут никто и никогда не насиловал детей. Клиент вообще старался не общаться особенно с детьми, чтобы случайно кого-нибудь не испугать и не обидеть. По этой же причине он не женат: и женщины не привлекают, и не ручается он за себя. В общем, его вина только и исключительно в том, что он об этом думает. Думает — и всё. Ну, там, плюс всякие интимные штучки, которые случаются со взрослыми людьми, которые думают о чём-то цепляющем наедине с собой. Повторяю вопрос: когда он должен был убиться об стену, понимая, что не может об этом не думать?

Зал молчит.

— Если кто-то из вас хочет, но не может шикарную блондинку или знойного брюнета, — говорю я, — вы фотки в Сети рассматриваете. Клиент не имеет права — это дело подсудное. А он, дурак, не хочет нарушать закон. И боится его нарушать — тюрьмы боится, как Страшного Суда, потому что не переживёт он тюрьму, всем известно, какая там у педофилов репутация. И сам себя считает злом во плоти, но не может он изменить свою природу, хоть заненавидь себя до психушки. Выхода нет, выходит?

Суровая матрона из какого-то семейного журнала встала:

— А что, по-вашему, таких людей можно оставлять на свободе? Боролся-боролся с собой — да и не выдержал! Что, скажете, не было таких случаев?

— Были, — говорю. — Даже и не подумаю спорить. Сам Фред мне говорил, что боится сорваться с нарезки. Ну так и что? Посадить человека в тюрьму за преступление, которое он в принципе может совершить?

— Это выход, — отвечает. С каменным лицом.

— Вы, мадам, машину водите? — спрашиваю.

— Конечно, — пожимает плечами. — А причём тут?..

— А при том, — говорю, — что давайте посадим вас в тюрьму за сбитого пешехода. Что, скажете, ручаетесь за себя? Гарантируете, что никогда и ни при каких обстоятельствах не собьёте человека?

Растерялась тётка:

— Э… я, вообще-то, вожу аккуратно…

— А что, — спрашиваю, — не было случаев, что даже очень аккуратные и опытные водители в какой-то особой ситуации сбивали людей?

Задохнулась. Задумалась. И зал на неё смотрит.

— Но я же ещё не сбила… — говорит. — Но я же… если только… если обстоятельства…

— Вот именно, — говорю. — У каждого из нас могут случиться обстоятельства. Может, у Клера — легче, чем у других. Но запирать в клетку человека только за то, что может быть, когда-нибудь — не слишком ли круто? Ну, давайте дойдём до того, что начнём сажать по подозрению, от страха…

— А мне вот страшно! — выкрикнула девушка в очках. — Да вот, страшно! И что? И за детей страшно! И я бы перестраховалась! Потому что это жизни!

— Ага, — говорю. — Синдром Умной Эльзы: если родится у меня ребёночек, пойдёт он в погреб и на него мотыга упадёт. Бывает. Я понимаю. Но ведь мы и предлагаем обществу страховку.

Вот такого поворота они не ожидали.

— Страховку?! — рявкает мрачный мужик из какой-то религиозной организации. Встаёт, отшвыривает стул, подходит к нам. — Так теперь секс-игрушки для извращенцев называются?!

Крошка Ло встаёт со стула и выходит ему навстречу:

— Я хотела бы уверить вас лично и всех людей, которые здесь присутствуют, что, во-первых, умею отличать противоправные действия от обычных человеческих действий, — говорит она с чудесной детской улыбкой, — а во-вторых — что я могу пресечь любое преступление.

— Ты — мелкая механическая шлюха! — рычит мужик. — На тебя порядочному человеку и смотреть противно, тьфу! — и замахивается.

Лучшего и желать нельзя. Ударить он не успевает, ей хватает доли секунды — мужик только ухнул — на выполнение безупречного болевого захвата. В следующую секунду драчун уже стоит буквой «зю», Крошка Ло его очень аккуратно держит. Красивая поза, хрупкое равновесие.

— Пусти, — говорит он на удивление вежливо.

— Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, которая не угрожает безопасности и жизни людей, — говорит Крошка Ло. — Но главное — робот должен заботиться о безопасности людей. Вы хотели драться, или мне показалось?

— Я не собирался, — вымучивает мужик, и Крошка Ло немедленно его отпускает.

Мужик садится на место, глядя на неё, как на атомную бомбу.

— Люди, — говорит Крошка Ло, — вы ведёте себя скверно. Бесчеловечно, я бы сказала.

И зал — в шоке: заговорила Валаамова ослица. Никто из Галатей напрямую к людям, без заданных им вопросов, до сих пор не обращался.

— Вместо того, чтобы помочь мне спасать одного из вас, вы мешаете, — продолжает Крошка Ло. Её голос жёстче, чем обычный голосок диснеевской принцессы, и не особенно соответствует внешности. — Фредерик Клер — человек в беде, в постоянной затяжной беде. И я не сексуальная игрушка, я — его куратор, адвокат, психотерапевт и телохранитель. Мои обязанности заключаются в том, чтобы защитить от его опасной сексуальной перверсии и его самого, и других людей. Я не понимаю, чем вы все недовольны.

Зал шелестит тихими голосами. Фред очнулся, смотрит на Крошку Ло с нежностью и тоской, на лице написано «ну вот зачем она?!»

— Видишь ли, — наконец, говорит серьёзный парень из первого ряда, — ты просто ужасно похожа на хорошенькую жертву маньяка… а Клер — на этакого довольного жизнью Гумберта, наконец, укравшего Лолиту…

— Я выгляжу приятно, а Фредерик не должен быть счастливым, потому что вам не нравится видеть счастливым человека с такими сексуальными проблемами. Я верно вас поняла? — спрашивает Крошка Ло.

Все молчат. Даже шушукаться перестали.

— Я поняла верно, — говорит Крошка Ло грустно. — Вы все понимаете, что я — отличный выход из положения, но я делаю счастливым человека, который, с вашей точки зрения, должен страдать. Я читала то, что вы пишете в социальных сетях. Всё это «гори в аду», «пожизненно в тюрьму» и «пусть убирается из страны». Фред совершенно безопасен для вас, безопасен для детей, когда я рядом с ним, ему спокойно и хорошо — но он вам не нравится, и то, что ему хорошо, вам не нравится. Именно поэтому выхода нет. Я учла все обстоятельства?

— Это не так! — возмущённо кричит девушка в очках. — До его счастья и несчастья никому дела нет! Просто он ходит в обнимку с ребёнком… ну, с тобой, а ты выглядишь, как ребёнок… и всякие подонки смотрят, возбуждаются и, быть может, хотят сделать то же самое!

— Разве ходить в обнимку — преступление? — спрашивает Крошка Ло.

— Это намекает… на всякое! — выпаливает девушка в очках.

— На худой конец — если бы было видно, что ты — мех, ещё было бы терпимо, — замечает матрона. — Если бы ты не была так похожа на настоящего ребёнка.

— Хорошая идея, — говорит серьёзный парень.

— Как я должна выгядеть? — спрашивает Крошка Ло.

— Как робот! — уверенно говорит девушка в очках. — Как обыкновенный робот.

— С терапевтической точки зрения это не сработает, — говорит Крошка Ло.

— Ты отлично сможешь следить за ним сутками, если будешь выглядеть не так субтильно, — говорит мужик, которого она помяла. В его тоне — заметное злорадство.

— То есть, мы снова приходим к тому, что Фредерику нужно ограничить свободу, а я должна стать не терапевтом, а охранником передвижной тюрьмы? — спрашивает Крошка Ло. — Вы по-прежнему настаиваете на том, что ему нельзя радоваться?

И кого-то в зале срывает. Орут: «Ну и нельзя!», «Пусть утрётся!», «Нечего его ублажать!» — и лица у них просто дикие. Фред съёживается на стуле, обхватив голову руками.

— Между прочим, — ледяной голос Крошки Ло перекрывает вопли, — вы говорите о человеке, который никому и никогда не причинил никакого зла. Вы это не забыли?

— Он думает о детях всякие мерзости! — выкрикивает матрона с побагровевшим лицом. — Да я бы за одно это убивала!

— А что если я прочту ваши мысли и вслух скажу, о чём вы думаете? — насмешливо спрашивает Крошка Ло. — Разу уж вы решили, что нужно наказывать за мыслепреступления. Если хотите, могу вывести на экран образы из ваших сексуальных фантазий. Кто первый? Вы, госпожа?

Дама срывается с места, почтеннейшая публика вскакивает, роняя стулья, журналисты несутся к выходу, будто их разгоняют полисмены со слезоточивым газом — а Крошка Ло звонко хохочет им вслед:

— Куда же вы? Это же шутка! Я не умею читать мысли, никто не умеет!

Но наши интервьюеры, красные, как варёные раки, толпятся в дверях, им стыдно смотреть друг на друга. Крошка Ло обнимает Фреда и гладит его по голове, он цепляется за неё, как за соломинку.

— Сильно, — качает головой Мама-Джейн. — Не в бровь, а в глаз. Мы обзавелись целым букетом врагов.

— Я ошиблась? — печально спрашивает Крошка Ло. — Я хотела им показать, что дурные мысли бывают у всех — как же можно нападать на кого-то только за то, что он откровеннее других?

— Они не поймут тебя, — глухо говорит Фред, уткнувшись в её живот лицом. — В конце концов, меня всё-таки арестуют. Выхода нет.

— Не падай духом, дядя Фред, — говорит Крошка Ло. — Мы не дадим им тебя обижать.

Фред поднимает голову, улыбается — и разражается рыданиями.

* * *

Это интервью имеет, как говорится, широкий общественный резонанс. Нас тягают по ток-шоу и круглым столам, Фред даже привык — психует поменьше. У Крошки Ло берут отдельное интервью — и это уже прецедент: её перестают воспринимать как неразумную деточку и как говорящую сексуальную куклу… не все, конечно, но многие. После того, как из нас месяц тянули жилы и мотали нервы — за Фредом, скрепя сердце, законодательно признают право на мех-секретаря, который выглядит, как маленькая девочка.

За это время он успевает продать бизнес; теперь он штатный сотрудник «Пигмалион-М», тестировщик. И его деньги большей частью вложены в наш проект — так ему кажется безопаснее.

Потому что он просто видеть не может то, что малюют на стёклах его ухоженных и красивых супермаркетов. Закон законом, но слишком многие люди остались при своём мнении. В нашей крепости ему безопаснее.

Мы боялись, что кто-нибудь опознает в Крошке Ло ту девочку, которая лет пятнадцать назад снималась в рекламе и стала прототипом для внешности машины, но никто не опознал: Фред и Крошка Ло очень здорово изменили исходник. Хоть в этом-то нам повезло.

Но не успели мы вздохнуть после всей этой нервотрёпки, как к нам потянулись всякие и всяческие бедолаги. Люди, которые весь этот нестерпимый скандал восприняли как рекламу в чистом виде.

Потому что теперь по закону было можно иметь мех-секретаря любой наружности. Любой вообще. И никому нет дела.

Педофилов мы, в какой-то степени, ждали. Во всяком случае, Мама-Джейн не исключала, что они появятся, когда поймут, что нашёлся некий выход из их положения. Но педофилов в этом шествии фриков оказалось не так уж много — и среди них было довольно мало в половину настолько же здравомыслящих, как Фред. Впрочем, у большинства этих несчастных придурков был такой же больной и загнанный вид, как у Фреда — и Мама-Джейн списалась со своими друзьями-психиатрами, чтобы они её хоть немного разгрузили и приняли часть наших пациентов.

Этим нужна была другая терапия — чтобы разобрались в себе.

Но кроме этих — у нас толпа других.

Нас навещает забавнейший тип — русский гей, который не гей, а ему просто нравятся мехи, изображающие мужчин. И он хочет мех-секретаря, только чтоб у Галатеи была наружность чуть больше робота и чуть меньше — человека. Чтоб никто ничего не подумал. Потому что он же не гей, он технофил, ему ужасно нравятся разумные машины — и он сам оплатит таможенные пошлины и всё это оформит. И в продолжение разговора этот бедолага смотрит на Ланса Рыжего горящими и жадными глазами: вот, вот, именно такую машину он и хочет, только что-нибудь такое сделайте, не знаю — снимите псевдодерму с одной руки, как у Терминатора, или пусть будет заметно, что линзы глаз прикрывают камеры… А в остальном — всё пусть так и будет, потому что просто замечательная машина.

Человек ведь не может считаться геем, если ему до дури нравятся разумные машины, изображающие мужчин, а? Это ведь всё равно, что влюбиться в мотоцикл, правда?

Он уморительно говорит по-английски и вообще очень обаятельный. И психологическая защита у него мощная, как танковая броня. Мы принимаем у него заказ, Галатея ему поможет.

Этот шкодный парень — далеко не самый фриковатый.

Потому что после него приходит наш соотечественник. Он долго мнётся и гнётся, и в конце концов выдаёт, что у него есть детская мечта: как-нибудь познакомиться с цирковой карлицей. Но это невозможно же…

Карлица — в принципе, не самая сложная задача, думаем мы.

Но появляется мужик с глазами маньяка и с отчаянной надеждой спрашивает, можем ли мы сделать ему мех-секретаршу, у которой будут съёмные руки и ноги? Жар в его голосе нас пугает, потому что даже Алик-Хамло понимает: рядом с сексуальными проблемами этого мужика проблемы Фреда — всё равно что детская боязнь Буки под кроватью.

Мы знакомим нового клиента с очередным однокурсником Мамы-Джейн и надеемся, что он у нас последний такой, но не тут-то было!

Потому что следующий — некрофил. Приветики.

И надеется на нас, как на бога, потому что мех-секретарша — это просто идеал, потому что она не живая, но при этом разговаривает и движется, вот только мы напрасно научили их дышать.

Клодия приносит ему кофе, а он смотрит на неё и цокает языком:

— Совершенная красота! Жаль, слишком похожа на живую… но ведь можно чуточку другой цвет псевдодермы, посветлее, правда?

— Босс! — слышу я в наушнике голос Ланса-Аристократа, — у нас в приёмной очередь. Что им сказать?

— А что им скажешь… Говори, что примем всех. Отказать — так чёрт знает что может произойти. А вы — надежда этой части человечества: кто-то ведь должен решать по-настоящему сложные проблемы.

Content

Макс Далин
Терапия