Ольга Озерцова

Талисман Шлимана

Пролог

"Археологи – это детективы прошлого»

Агата Кристи

«Ведь говорят же, что история – это загадка, бессмысленная и кровавая? Но это неправильно, смысл в ней обязан быть».

Умберто Эко. Маятник Фуко

"Храни меня, мой талисман".

А.С.Пушкин

Что-то его мучило. Он открыл окно, но в такую погоду, казалось, даже асфальт плавится от жгучего солнца. Вспомнил о талисмане Шлимана, выпил вина, лег на диван и постарался уснуть. И тогда это снова пришло.

Жаркие камни дышали. Раскалялся воздух. Но дивный дворец был прохладным. Его цветы таили счастье в лепестках, таких прихотливых. Как морская пена. Там многое было создано будто из пены. Как богиня. И источники, и линии на стенах, и краски. Там. А здесь камни дрожали, горячие. Но скоро пришел вечер. Она потрогала их рукой. И теплота камней дала ей радость. Она поняла, что может сделать это благоговейно. Жрецы здесь относились к ней с трепетом. Как было и с ее бабкой при Хатшепсут. В этом было что-то сокровенное. Никто из людей рядом не знал, почему это так. Она тоже не знала. Но ей позволяли так много, и прихоти, и капризы тут в стране, где так величественно возносились храмы. И пирамиды, и даже сфинксы. Где Амон-Ра казался им богом, и фараон был для них богом. И была в их пустыне страстность. А смерть… один человек говорил ей – умирать не страшно, если меня похоронят в Египте, священного скарабея положат на сердце. И гробницу покроют яркими красками, где и боги, и цветы, и люди. Прочтут заклинания, споют священные песни. Коль солнце будет светить, не забудет мое Ка эту землю. Она улыбнулась, вспомнив того египтянина, и поправила браслет на тонкой руке. Он любил целовать ее руки. И любил, чтобы она его обнимала. Эти люди в Египте, у них своя странность. Их величественен сфинкс, но он улыбается, и его улыбка… Кто знает, может, потому, что так улыбается сфинкс, она и решила сделать то. А их жрецы ей всё позволяли. Она каждую ночь поднималась вверх на пирамиду Джосера. По камням, еще теплым от жара. И хранили горячую тайну святые ступени. Иногда с ней был и тот египтянин.

Он встал. Когда это началось? С тех пор, когда к нему стало приходить прошлое в своей первозданной красоте и жестокости? Когда он понял, что всё продолжается…

Выпить бы еще что-нибудь холодное. Он достал из холодильника еще бутылку вина, налил в бокал, подумал: «В такую жару трудно работать, как же они в Египте и на Крите всё это создавали? Хотя, наверное, именно в этом солнечном пекле приходит особая ясность. Я отпил терпкого красного вина. Какой, однако, острый и жгучий привкус у слова «тайна». Взглянул на ксерокопию рисунка на минойской гемме, лежащую рядом с компьютером, и вспомнил странного человека, подошедшего ко мне на конференции. Зачем он отдал мне такой необычный ксерокс? Да и его разговор, в котором причудливо соединялись коммерческий расчет и вера в таинственный талисман из Атлантиды, якобы найденный Шлиманом и помогший ему сделать археологические открытия в Трое и Микенах, тоже удивлял. Почему он обратился именно ко мне? Надеюсь, он не знает, что со мной происходит.

Я хорошо помню, что началось это раньше той странной встречи на конференции. Кажется, и ты что-то почувствовала. Вчера в твоем голосе слышалась тревога даже по телефону с другого конца Европы. Допишу письмо, постараюсь объяснить тебе что-то, еще не до конца понятное мне самому.

«Да ничего особенного не случилось. Не волнуйся. Кстати, я получил грант, о котором ты спрашивала. Всё-таки, я могу позволить себе кое-что необычное, моя научная репутация и не то выдерживала. Мне только на пользу то, что с нами, со мной и моими учениками, происходит. Если это действительно услышать, то можно найти просветление и очищение, если услышать».

Когда это началось? Старый жрец говорил, что я должна таить это.

Мой путь прихотливей, чем путь жрицы, о египтянин.

Не знаю, когда это будет,

не знаю, кто это,

но я вижу.

Я поднимался по черным ступеням. Я долго лежал. Боль как будто бы снилась.

Мне казалось в тяжелом бреду, что я какой-то мечущийся комочек нервов, который вся вселенная жжет и бьет своими вихрями, камнями, холодом, дождем…всем, что есть в ней.

И я живу, потому что я – чувство, последнее чувство жизни. Боль. Мне было невыносимо.

И вдруг в какой-то момент я вспомнил… И встал.

Я снова шел по черным ступеням, оставляя своими ногами в язвах кровь и гной.

Я шел… Я… шел.

Я уже не проклинал.

Внизу безбрежная темнота расползалась по пустыне.

И что-то неясное как призрак даже не светилось, а мерцало слабо в ней вдали. То ли свет каравана, костра… Может, мне казалось… тень ночи захватила ее пустую безбрежность.

Но понял я,

рассвет придет,

рассвет приходит,

он извечен.

И спокойно шел вдаль.

Мне нужно идти, я хочу встретиться с моими учениками – написал профессор и отпил из бокала, размышляя: «Лучше я не буду сейчас ничего рассказывать ни им, ни тебе. Может быть, позже, когда эта странная и загадочная история как-то разъяснится. Ученики мои отнеслись ко всему так же доверчиво и просто, как в давние студенческие годы, когда я предлагал им темы курсовых или дипломов. А если мои коллеги и станут замечать что-то непонятное, я постараюсь облечь то, что мы сейчас делаем, в привычные, традиционные формы: статьи, популярные издания. Я опять вспомнил, как тот странный человек с конференции, оказавшийся бизнесменом, говорил еще и о проклятии Эхнатона, Атридов, об ахейцах, дорийцах, шумерах, и, что интересно, он был уверен – это принесет ему финансовую выгоду, и был удивлен моим отказом. Конечно, лучше пока не писать тебе о том, что у нас тут творится. Моя поздняя любовь издалека, ты, пришедшая в мою жизнь, когда я уже так немолод. Пусть твоя жизнь будет безмятежной. И я добавил только: «Извини за сумбурное письмо. Надеюсь, ты простишь мой стиль, от этой жары у нас даже мысли путаются». Встречаемся мы с учениками за городом, в эту погоду мы решили обсуждать всё на природе..

Глава 1. Древний ужас

Окна машины были открыты, и сухой треск охватывал все кругом. Запах горячей травы, оглушительный стрекот кузнечиков были везде. Он вспомнил, как раньше любил приезжать на дачу. Покой здесь – ну, как в детстве снится, безмятежный. Тихо так. Будто и боли на свете не бывает. Казалось, чего же лучше, живи тут и живи, хорошо-то как. И статьи даже брал туда писать. А потом… Что же это было? Такая оборванная и странная мысль. Он никак не мог ее додумать. Что-то в ней важное и очень простое. И такая нестерпимая тоска…

И с той страстью, с которой люди строили пирамиды и высокие храмы, он пытался понять.

– Александр Владимирович, как Вам эта жара? -спросила у профессора Анна, его ученица.

– Хорошо, что мы вырвались из Москвы. Университет весь раскален. Посмотришь из окна, вдали даже голубая дымка, – сказал и Глеб, который, как и Анна, в свое время был аспирантом профессора. Втроем они шли по тропинке к реке. – Хочется куда-нибудь уехать. Да хотя бы в этот маленький городок Градонеж. Там, наверное, не так жарко. А еще и легенды про сокровище, камень и талисман.

Аня пожала плечами:

– А кто туда последним из наших коллег ездил, ты не забыл? Афанасий Никитич, смерть у него была все же странная, утонул в болоте. Что-то не верится, что несчастный случай. Может он что-то там нашел, но это ему не помогло. Уж не расследовать ли его гибель хочешь поехать?

– Да нет, Градонеж, это, скорее, история про сокровища. Впрочем, там, кроме болот и странных камней, и озеро есть, и речка.

– Речка – это хорошо, а то мне сегодня аудитория попалась на солнечной стороне. А уж как наши студенты стали изобретательны. Им удалось заговорить меня даже на экзамене, устроили дискуссию на тему, что чувствовал древнерусский книжник. «Вы знаете, Анна Георгиевна, мы же все равно не сможем понять, что они там себе представляли, думали в XII веке, когда писали». А другой с задней парты: «Так они для себя писали».

– Анечка, еще мой покойный учитель говорил, «если вас студент спросит, из скольких камней построен Успенский собор, совсем не обязательно отвечать».

– Он хотел что-то почувствовать, Александр Владимирович, ведь, действительно, знаем ли мы, что они ощущали в Средневековье и древности на самом деле?

– Думаю, Аня, что своего он добился, и ты поставила ему пять за живость чувств.

– Да, но он все-таки, Глеб, и тексты читал. И потом, как говорится, «так долго объяснял студентам, что сам начал понимать». А вам не кажется, что мы, правда, модернизируем сознание древних, может быть, по словам наших студентов, мы «по-современному объясняем то, что думал древнерусский мужик». А если еще раньше – египтянин, житель Крита…

– Кое в чем вы, Аня, правы. Пусть ребята пытаются что-то понять, уже одно желание похвально, пожалуй, и французская школа Анналов возникла, когда историки захотели объяснить, чем представления (те самые ментальности) древних отличались от наших. Иногда и мне приходит в голову: мы читаем рукописи, пишем диссертации, учим студентов, а можем ли мы, действительно, «их» услышать – как они чувствовали, любили…

И ее сладостно яркие губы все улыбались…

Вспыхнув, заблистали алтари и камни,

«Кто ты, скажи, я обнимаю богиню?»

«Разве у богини горячие губы?

Я могу рассказать,

где родилась и какого рода».

«Сладостен вкус твоих губ, будто

сок плода, что не насыщает. Ты уходишь?

Я хочу дальше знать песню твоего тела».

Благоуханная страстность страны у Нила.

Ветер шелестит в песках Египта.

Слышишь песню их уст —

поют уснувшие сфинксы.

Вам, живущим в песках, не понять тоску у моря.

Поцелуй волну, удержи ее чувственный трепет.

Он нежней, чем вздох груди от желанья.

Я иду по горячим пескам и растаял

вкус тех поцелуев.

О великий Озирис, научи не забыть

этот вкус перед смертью.

После гибели мира.

Храм разрушен, алтарь мой – песок и камни.

Я хочу увидеть, о друг мой дальний,

будешь ли ты о нас помнить.

– Да, в такую жару чего только не начинает казаться, а если еще и экзамены принимать… Как хочется к морю.

– А мне в Градонеж, – снова пожаловался Глеб.

– И об этом я тоже хотел с вами поговорить. Идите сюда, здесь тень. Кабинет у нас будет под теми двумя соснами. Между прочим, мы с вами сидим прямо на селище XII века, а вот тут у них была пристань.

– Смотрите, даже керамика.

– Какой черепочек!

– Насколько вещи долговечнее людей. Даже обидно, сколько поколений ушло, а какой-то кусок горшка остался.

Сосны шумели тихо, и кора у них золотистая, теплая от зноя. Птицы пели.

– Как они называли в летописях эту разноголосицу?

– «Птицы разноличные».

Земля таит в себе следы пепла, боли, разбитую посуду, украшения. И были «мужи мудри и смыслени»1, а кругом был лес и бор велик. По реке плыли ладьи к высокому берегу. Рубили лес, строили храм и ловили зверя. Пировали с князем и дружиной. Была жизнь.

– Семинар мы устроили на хорошем месте, Александр Владимирович, может быть, и мысли к нам придут гениальные.

Глеб относился даже к профессиональным разговорам с эпикурейской жизнерадостностью и юмором. Его волосы и борода, густые, с проседью, плотная фигура контрастировали с внешностью профессора, который был сед, подтянут, худощав. В красивом же лице Анны было что-то тревожное. Она с ожиданием смотрела на Александра Владимировича. На самом деле, зачем надо было встречаться в такую жару? Что случилось? Ее, по выражению Глеба, «высокопоставленный муж», относился к идеям профессора насмешливо, это ее хоть и раздражало, но иногда заставляло задуматься. Они с Глебом давно знали своего учителя и любили его. В натуре Александра Владимировича чувствовалось обаяние академизма старой школы, которое передалось ему еще от учителя его учителя в традициях России XIX века. В соединении с опытом существования в культуре советской эпохи это приводило к особой широте взглядов, так восхищавшей зарубежных коллег. Но иногда вспыхивала в его глазах огнем сдержанная эмоциональность, и во всем этом было что-то влекущее, что чувствовалось в его лекциях, работах, и было хорошо знакомо ученикам. А теперь появилось нечто неожиданное. Профессор отказался от курса лекций, добился гранта, сразу привлек их к своей работе, из эгоистических соображений последнему надо бы только радоваться, но очень хотелось понять, что все-таки за этим стоит.

– Итак, друзья мои, я хочу осмыслить гибель древних цивилизаций. И еще…А здесь тоже жарко, лучше пройдемся вдоль реки. Там хотя бы ветерок. – Они пошли по берегу.

– Вы знаете, я могу себе это позволить. У меня уже столько научных работ, вы тоже многое успели. Мы делали все как надо, вполне традиционно. Но есть еще что-то, сейчас я понял, что самое интересное происходит на грани. Существует же загадка тайны, такой литературный прием – тайна, что-то жгучее. И самое заурядное произведение влечет, если в нем есть эта закваска. Я хочу понять, что нас всех зовет.

Там, где кончается боль и начинается песок, мягкий и теплый. А потом шершавая подстилка из хвои. Где твои губы не язвят, а целуют. И летит песня твоя над фиалково-синим морем.

– Кстати, я получил под это не только грант, но нашел и спонсоров. К вопросу о море – хочу, чтобы мои ученики тоже увидели древние памятники своими глазами.

– Я понял, и нам надо написать бестселлер, чтобы жить в хороших отелях.

– А почему бы нет? Кто сейчас только ни пишет. Мы хотя бы исторические факты знаем.

– Подождите минутку, я, кажется, забыл мои записи на месте древней пристани.

Когда профессор отошел, Глеб сказал:

– Тема наша мне нравится, раньше таких у нас не было, широкая, занимайся, чем хочешь – «Влияние культур и цивилизаций древности на литературу и искусство XIX-XX веков», да и командировки. Хорошо. Люблю путешествовать.

– Во всем этом, знаешь, что радует? Я надеюсь, что наш шеф не предложит нам ехать хотя бы в Ирак.

– Кто знает.

Я смотрел на моих учеников, нарочно отойдя в сторону, чтобы еще раз обдумать, как с ними лучше сейчас говорить, не рассказывая всего, и не вовлекая во что-то, возможно, небезопасное. А ведь сначала тому человеку удалось заинтересовать меня, особенно копией необычного минойского рисунка. Случилось это на прошлой неделе, он сел рядом на конференции и несколько раз пытался со мной заговорить. Он был невысок, полноват, с острой короткой бородкой. Мне запомнились его улыбка и что-то в манере общения, какая-то скрытая то ли наглость, то ли развязность, которая не сразу проявлялась, когда он был в ком-нибудь заинтересован, как во мне тогда. Хотя даже и вначале он говорил с напором и странные вещи.

– Я читал ваши работы, в последнее время вы ведь что-то ищете?

Чтобы как-нибудь от него отвязаться, я неожиданно для самого себя произнес:

– Тайну Атлантиды.

Лучше бы я этого не говорил, похоже, он совсем не понимал шуток. Лицо его выглядело ошарашенным, брови поползли вверх. Но тут я отвлекся, докладчику задали интересный вопрос, когда я снова обернулся к моему собеседнику, он пристально смотрел на меня.

– Значит, так оно и есть. Он был прав. Вы и про Шлимана знаете?

– Вы, наверное, меня не так поняли, это была шутка, про Атлантиду.

– Но ведь вы, профессор, интересуетесь Шлиманом и крито-микенской культурой, а гипотеза о связи Крита с Атлантидой сейчас многими разделяется.

– Я смотрю на это несколько иначе, да и при чем тут Шлиман?

Объявили перерыв. Все поднялись и пошли в буфет. Я тоже хотел встать. Но тут он гордо положил передо мной лист бумаги, и я, озадаченный остался. На ксерокопии я разглядел два нечетких рисунка и две надписи. Изображения отличались изяществом линий и выразительностью фигуры лежащего мужчины и мелких деталей.

– Что вы об этом думаете?

– Похоже на копию рисунка на гемме или фреске минойской эпохи. Надписи напоминают: длинная -линейное письмо А, короткая – иероглифы на Фестском диске. Я не специалист конкретно в этой области, но из того, что я видел, не припоминаю подобного сюжета.

– Вы не могли это видеть, о нем знают очень немногие. А что вы скажете о лежащем воине? Там вдали, посмотрите, мелко изображен еще кто-то. Похоже, что здесь какое-то страшное преступление древности.

– Да, очень выразительное изображение. Не знаю, может быть, мужчина на первом плане действительно убит или принесен в жертву. Вот тут рядом с ним – четкий знак лабриса, священного топора. Скорее всего, это жертвоприношение. Но даже если это преступление, убийство, почему оно вас так интересует? Не собираетесь же вы расследовать то, что произошло более трех с половиной тысяч лет назад.

– Не расследовать, а искать. У меня есть другая версия, – глаза его как-то странно блеснули. – Это предупреждение, может быть, даже магическое предупреждение, убитый человек поплатился за то, что узнал или стремился раскрыть некую тайну – тайну, заключенную в этом слове, надписи. А почему бы и нет? Может быть, тайну Атлантиды.

Я разочарованно посмотрел на него.

– Я не говорил про Атлантиду. Но надпись действительно интересна. Откуда это у вас?

Он гордо взглянул на меня.

– От Шлимана. Мне пришлось проделать некоторые архивные разыскания и, как видите, небезуспешно. Не кажется ли вам, что это может быть чем-то вроде Розеттского камня для Шампольона. Билингва. Два языка.

– С той лишь разницей, что оба – и линейное письмо А, и иероглифы не расшифрованы. Объяснить одну загадку через другую невозможно.

– Разрешите подарить вам эту ксерокопию. Мы надеемся на сотрудничество с вами.

– В чем? Я специалист по средневековью, а та тема, которой я сейчас занимаюсь… – Я не договорил.

– Вы ученый, интересующийся и Шлиманом, и Критом. Кроме того, есть еще одна причина, я скажу о ней позже. Вы спросили, откуда это у меня. Мой шеф, весьма влиятельный бизнесмен, кстати, у него самые широкие интересы, в том числе и в области литературы, и культуры. Некоторое время назад он дал мне задание поискать документы по своей генеалогии и по всему, что с ней связано. Ну, знаете, сейчас многие такими вещами интересуются. Я поработал в архивах, но никаких документов о титулах или особых заслугах его предков не нашел. Но отыскал кое-что, что его очень заинтересовало. Мой шеф оказался потомком человека, скажем некоего господина N, близко знавшего Шлимана, а потом и его детей, живших в России. Господин N был не только знаком со знаменитостями, но и сам являлся яркой личностью, более того, возглавлял некое движение или скорее организацию, название которой вам знать не обязательно, назовем их условно «дорийцами». Она была довольно влиятельной, но даже вам, профессор, думаю, о ней неизвестно. Потому что, с одной стороны, они не афишировали свою деятельность, скорее конспирировались, а с другой, кто бы ее заметил, ведь Россия со второй половины XIX века буквально бурлила колоритными личностями и группировками, тут и нигилисты, и нечаевцы, и террористы, теософские общества, а там еще и Блаватская, все себя рекламировали в разных формах и весьма шумно. Так вот, деятельность организации господина N была как-то связана со Шлиманом. Я нашел воспоминания N, где он рассказывает, как пытался помешать Шлиману, остановить его, отговорить от занятий археологией, путешествий, развода с Екатериной, а вот впоследствии с детьми Шлимана, жившими в России, с его сыном Сергеем, господин N, кажется, сотрудничал. Однажды в его бумагах я и нашел этот рисунок, который передал ему Сергей Шлиман, получивший его от отца.

– Но если это не фальшивка, подобно открытой в 1912 году амфоре, в которой якобы находились предметы из Атлантиды, найденные Шлиманом и спрятанные, сохраненные его детьми, почему бы вам этот рисунок не опубликовать? – спросил я.

Глаза моего собеседника почти хищно блеснули.

– У нас другие цели, но как интересно, что вы упомянули о тех предметах из Атлантиды. Значит, он прав, и мой шеф не зря ему верит. Мы хотели бы сотрудничать с вами, у нас большие возможности и мы можем предложить такое финансирование, какое вам и не снилось.

– Но что вы, собственно, от меня хотите?

– Сейчас расскажу. То, о чем писали журналисты в начале XX века было, действительно, подделкой, но ее смогли сделать именно потому, что кто-то знал или предполагал, что где-то существует настоящий талисман Шлимана из Атлантиды, что-то вроде философского камня, в нем скрыто тайное знание древних. И, по словам господина N, сын Шлимана ему об этом говорил. Вы нам можете помочь в поисках его.

– Вы ошибаетесь, – ответил я с холодной вежливостью, – я не верю в талисманы из Атлантиды.

– Но подумайте сами. Ведь многие пишут, что удача Шлимана почти сверхъестественна. Он, как царь Минос, превращал в золото все, до чего дотрагивался. Два величайших открытия, два огромных клада, троянский и микенский – и это сделал человек, даже не имевший приличного образования, коммерсант, а не археолог. Так вот, возможно, в одном из своих путешествий еще до раскопок Трои, скорее всего в Египте, он и нашел это. Кстати, в Египет он ездил и в конце жизни. Правда есть версия, что Шлиман обнаружил талисман в России. Ваш коллега, Афанасий Никитич, искал его в Градонеже. Наверное, то был талисман с Крита, а Крит, как признают многие современные ученые, и есть Атлантида, или, как считают другие, наследник тайной мудрости Атлантиды наравне с Египтом. Обратите внимание – вся история с троянским кладом окутана мистической дымкой, начиная с того, как Генрих с женой Софией тайно вывозили сокровища из Турции в платьях Софии, потом в Греции прятали их в разных местах, в сарае, дупле смоковницы. Тут могло случиться что угодно. Кстати, и в XX веке – опять мистика, опять странная судьба у троянского клада, он исчез на многие десятилетия – и только сейчас выставлен в Музее изобразительных искусств. Тут много тайн. И существование талисмана все объясняет.

– В одном я с вами согласен, открытия Шлимана – это, действительно, загадка, которую мы не замечаем и мимо которой проходим. Почему именно ему удалось их сделать, почему минойская цивилизация, погрузившись в забвение, открыта только через три тысячи лет, и почему все же открыта? В этом есть тайна, но я подхожу к этой тайне совсем с другой стороны.

– Не важно. Наверное, так даже лучше. Вы знаете, экстрасенс, с которым мы работаем (Так, подумал я, уже близко к моему средневековью – теперь появляется придворный колдун, чего только нет у наших новых русских.) сказал, что именно вам и вашим ученикам что-то будет открыто, он даже предрек где. И если вы не верите в то, что мы ищем, пожалуй, еще удобнее. У нас свои цели. Но как относительно финансирования и сотрудничества? У нас есть разные проекты, которые могут вас заинтересовать.

Поначалу я воспринимал его с юмором, хотя он и не был похож на тех людей, увлеченных то Велесовой книгой, то поисками автора «Слова о полку Игореве» или Атлантиды, работы которых и мне приходилось рецензировать, но чем дальше, тем все более я чувствовал, что он был другой породы, здесь было что-то иное, и это начинало беспокоить меня.

А он вдруг предложил мне еще участие в своем новом издательском проекте.

– У господина N есть последователи даже и сейчас. Смотрите, какая интересная книжная серия, она будет просто притягивать успех. Наш отдел маркетинга просчитал, что тут возможна огромная прибыль.

Прочитав заглавие рекламного проспекта, который он мне дал, – «Проклятия и зло в истории человечества. Новый исторический проект» – я заметил:

– Извините, я готическими романами и романами ужасов не интересуюсь.

– Вы не поняли. Такие издания будут опираться на реальные исторические факты. Нужно только осветить их и вскрыть заложенный в них смысл.

Одна из тайн истории – а что если есть идущая из древности некая огромная разрушительная сила и эта энергия, эти флюиды разрушения действуют и сознательно, и бессознательно. Сознательно – как проклятие, жрецы, проклинающие Эхнатона и разбивающие его статуи, проклятие Атридов и многое другое. А бессознательно – дорийцы, гунны, готы…

Глаза его сверкнули.

– Эта сила древняя. Вы сами знаете, что в том периоде древней истории, которым вы сейчас занимаетесь, люди еще не придумали имени зла. Дьявола изобрели много позже. – И когда этот странный человек говорил о проклятии зла, меня не покидало ощущение, что он знает, о чем говорит.

Однако историко-культурные обоснования, которые он подвел под свой издательский проект, нельзя было назвать ни примитивными, ни безумными. Не ограничиваясь чисто коммерческими выкладками, он говорил о вещах, от которых мне становилось жутковато. Некое анонимное движение, организация разрушения, флюиды которого, по его мнению, распространялись на всю историю мировых цивилизаций, он обосновывал всем известными фактами. В его странной речи было все: проклятие жрецов и разрушенные шедевры Амарны, Атриды и дорийцы, уничтожившие микенскую культуру, готы и даже гибель археолога Маринатоса от несчастного случая на раскопках на Санторине. (О ней он так странно говорил, как будто сам там присутствовал). Он даже улыбнулся, нет, ухмыльнулся как-то удовлетворенно, от чего в его заурядной внешности мелькнуло что-то будто виденное мною раньше где-то совсем в другом месте. Он упомянул и разрушение церквей в советский период и даже почему-то предложил мне написать роман о дорийцах.

– Вы хотите, чтобы я писал о некой дьявольской силе разрушения?

Он настойчиво повторил:

– Начало этого зла, когда у него еще не было имени, Вам ли не знать, профессор, что дьявол – это позднее изобретение человечества.

Он говорил, а мне представился вдруг сияющий, светлый мир, которого лишилось человечество. Каким бы он мог быть, если бы все эти статуи Праксителя, Фидия, все чудеса света, дворцы, храмы, деревянные церкви встречались бы на каждом шагу, мы бы проходили мимо, и души наши были бы светлее. И я вдруг почувствовал то иное, что меня зовет.

Почему-то этот странный человек был уверен, что я соглашусь сотрудничать с ними, и когда я отказался, он резко изменился, тон его стал развязным, более того, он неожиданно стал мне угрожать. Выслушав его, я заметил:

– У каждого свой путь. Я предпочитаю возделывать свой сад.

– Какой сад?

– Это из Вольтера. Надеюсь, вы понимаете.

– Вы совершаете ошибку. У вас чересчур романтическое отношение к жизни – весьма несовременно.

– Кто знает. В каждом времени есть элемент вечности, когда изучаешь другие эпохи, это особенно чувствуешь. Однако для меня в нашем времени и в сегодняшней ситуации есть свои плюсы. Все кругом откровеннее. Знаете, что больше всего поражает меня в диалоге Платона, о котором мы только что говорили? Место, на которое почему-то не обращают внимание, а мне оно кажется интереснее даже легенды об Атлантиде из того же диалога. Это рассказ египтянина о том, что цивилизации много раз возникали и гибли, не оставляя следов и «как бы немотствуя». Так вот эта немота, именно она меня пугала. И теперь, когда заклятие немоты почти снято, я уже ничего не боюсь.

– А зря, профессор. Вы не очень хорошо понимаете ситуацию. Если раньше запрещали цензоры, редакторы, то теперь есть другие способы. Нам стоит только шевельнуть пальцем…

– Вы что, киллера ко мне подошлете? – спросил я с иронией.

– Возможно, тут хватит и домушника. Разные есть способы. С людьми ведь разное может случиться. Вот и ваш коллега, Афанасий Никитич, да еще в болоте, – я вздрогнул, в последнее время отношения с Афанасием у меня были не очень хорошие, но его внезапная смерть… Кстати, незадолго до этого он говорил что-то странное про какой-то талисман в Градонеже. Знал ли мой собеседник об этом? А он, между тем, закончил, – Ваш отказ – не только финансовая глупость, он опасен.

А сейчас я взглянул на подошедших учеников, услышал их смех, и воспоминание о том разговоре поблекло. Они спросили, не хочу ли я послать их на раскопки в Ирак.

– Придется, Анечка, ограничиться археологическими публикациями. И все же, представьте себе то, что раскопал Вулли: замурованные в могилу царицы прекрасные женщины – в драгоценностях, под звуки арф – выпивают яд.

– Мило.

– Я бы даже сказал круто.

Наступил вечер. Мы разулись, шли босиком, и травы, высокие и влажные, тихо опутывали ноги. Теплый песок мягко щекотал их.

– Хорошая мысль – гулять и разговаривать. Не зря они в Древней Греции такое придумали.

– Греки, ахейцы, минойцы… В идее о связи Атлантиды и минойской цивилизации на Крите что-то есть. Знаете, когда я читал Жака Кусто, мне запала одна фраза: «Я охвачен страстью. Это не костерок из сухотравья, а глубокий интерес к истории, который овладевает и разумом, и сердцем. У меня создается впечатление, что едва изученная минойская культура зовет меня из глубины веков. Мне кажется, меня как магнитом притягивает она».

– Между прочим, один знакомый археолог рассказывал мне, иногда ему кажется, что археологические открытия не случайно происходят в какой-то определенный момент – древние как бы хотят, чтобы их раскопали.

– А у вас нет чувства, что Атлантида, минойская культура так влекут нас, потому что это – «проблема «Титаника». Я как-то слышал, как Чингиз Айтматов говорил: «Главное, чтобы с человечеством не произошло того же, что с «Титаником». А ведь он прав – такая гибель, когда ничего не останется, пугает больше, чем конец света и Страшный суд. Словно предупреждение – зла так много, что мир может погибнуть.

– Цивилизации уже много раз возрождались и гибли, «как бы безмолвствуя». Помнишь – в рассказе египетских жрецов у Платона.

– Да, в безмолвии для потомков. Может быть, это страшнее всего.

Странно, оказывается, мои ученики тоже обратили внимание на то место из диалога «Тимей».

– Но осталась же легенда Саисских жрецов об Атлантиде. И сквозь немоту прошлого что-то доходит.

– Знаешь, по мне минойская цивилизация была красивее, чем описание Атлантиды у Платона, как живой цветок лучше философского софизма. Насколько я помню, оно довольно сухое…

– Сухое или нет, оно многих волнует. Только книг и статей по Атлантиде насчитывается несколько тысяч.

– Да, кстати, я недавно встретился на конференции с одним атлантоманом и подумал – очень интересно, почему вдруг некоторые явления, легенды, сюжеты начинают вызывать у всех такой жгучий интерес. Они могут быть самыми разными: от Атлантиды до современных бестселлеров. Помните, Глеб, мы с вами говорили, любопытно было бы посмотреть структуру бестселлеров в нашем российском варианте. Для начала напишите мне, пожалуйста, эссе или статью на эту тему.

– А потом по твоему рецепту, Глеб, и еще что-нибудь. Я уже поделилась вашей идеей, Александр Владимирович, с друзьями. Они сразу спросили: «А труп будет?».

– Да, как же с трупом, Александр Владимирович? Без него не обойтись.

Почему-то мне вдруг вспомнился человек, изображенный на минойской гемме.

– Относительно жертв преступлений, попробуйте сравнить, Глеб, современные бестселлеры с древнегреческой трагедией.

А потом я вспомнил Афанасия и его гибель в болоте. До древнегреческой трагедии тут было далеко.

– И назовем статью «От древнегреческой трагедии до бестселлеров».

– Хорошо бы, – предложил Глеб, – еще приправить это каким-нибудь родовым проклятием, чем древнее, тем лучше. Вроде проклятия рода Атридов или фараонов.

– А вы знаете, почему всегда только проклятие? Почему не благословение – благословение, посланное сквозь века?

– Интересная мысль. Об этом надо подумать.

– Раз бестселлер, нужны еще голые женщины, обнаженные, я хотел сказать.

– Ну, уж это по твоей части, Глеб.

– Кстати, то, что сейчас крутят по телевизору, никого уже не волнует. Должно быть что-то запретно-трепетное, как, например, в Средние века – даже туфелька из-под длинной юбки их очень возбуждала.

– Глеб, не заменяй нам эротики башмаками. Уж лучше какие-нибудь магические обряды, их совершали нагими.

– Аня, идея – критянки, длинные, широкие юбки и обнаженная грудь…

– Пожалуй, вы правы, Глеб, даже я прочувствовал, в чем тут дело.

– А назовем это, Александр Владимирович, мистико-магическим эротизмом.

– Ну, с этим, я думаю, у нас будет все в порядке. Но нам еще надо постараться понять и услышать, ведь самое интересное происходит на грани. Надо быть свободными. Мы дадим себе полную свободу в чувствах, стилях, в восприятии древних цивилизаций, хотя почему-то даже мне чуть страшно.

– Скажи мне, чего ты боишься?

– Отпусти мою руку, о египтянин. Я не боюсь, с чего ты взял, я спокойна, но покой этот странен, как будто я что-то сейчас услышу.

– Что ты можешь услышать, красивая дева? Как к лицу тебе наше платье. Все же странен другой твой наряд, привезенный с Кефтиу[1]. Дай мне руку. Одно в вашем платье дивно красиво. Ваши девы открывают грудь ветру и нашим взорам.

– Ты смеешься надо мной, египтянин. Мы раскрываемся звездам, богам и солнцу. Наше сердце, дыханье и кожа открыты миру. Если и вы вдруг взглянете – это случайность. Но я сегодня не хочу шутить. Ты пойдешь со мной по ступеням Джосера? У меня чувство, будто когда я поднимаюсь по ним, то иду ввысь, к небу, еще ступень, и сейчас услышу.

– Что услышишь?

– Не знаю. Какой-то ветер.

Ты слышишь?

Тихо и жарко. Пошли.

Тихо и жарко в Фестосе. И ветер тысячелетий шумит. Когда мы приехали на экскурсию, солнце пекло нещадно. Но если отойдешь от королевского дворца, туда к руинам покоя принцессы – то ветер крутил, срывал шляпу, жаркий. Что это было?

Письма нашего учителя становятся все непонятнее. С ним творится что-то странное.

– Мне тоже так показалось, с тех пор как он уехал в турпоездку на Крит. Я думала, он поедет отдохнуть, а он…

– Он хочет понять загадку.

– Этот южный климат не для него. Вместо того чтобы купаться в море, он стал ездить по раскопкам. А знаешь, со мной тоже что-то такое случилось.

– С тобой? Что?

– Да так. Я шла в университет, смотрела, как шевелятся, шелестят ветви деревьев у дороги и вдруг в душе возникло давнее, дальнее чувство, какая-то огромная внутренняя наполненность мира. Синий вечер, тонкие ветви, фонари, врезающиеся в глубь неба. Большое здание (чтобы обойти его, надо минут десять) темнеет неровной причудливой громадой, ярко-желтые окна призывно горят. Там тысячи смехов, объятий, боли. И тут, как поется в студенческом фольклоре, «на фоне величественного здания МГУ появляется мятущаяся фигура студента». Я поднимаюсь по ступеням в главное здание и вдруг вижу нашу студентку со второго курса. Она бежала торопливо, споткнулась, упала, быстро вскочила, подобрав со ступенек выпавшую из сумки хрестоматию. Глаза у нее светлые и тревожные – спешит на свидание, а завтра экзамен. Наверное, эти ступени не забыли и мои глупые шаги, такие же юные. Послушай, Глеб, ты помнишь эту жгучую жажду счастья? Казалось, умрешь без него, любишь всех людей, и будто чувствуешь – счастье на земле…

– Что я помню из нашей студенческой жизни? Встать, что ли на ту же ступеньку, что и ты… Вот, очень ясно вижу, как утром не хочется просыпаться – нет ничего противнее пробуждения во время сессии. Натягиваешь на голову одеяло, будто это может спасти от экзамена или удержать в голове исчезающие знания. За завтраком пытаешься впихнуть в себя еще сто страниц, а потом плюешь и думаешь, вдруг на экзамене осенит. И ведь осеняло.

– Ты что хочешь сказать, что никогда не бегал на свидание, вместо того, чтобы готовиться к сессии?

– Знаешь, а я ведь действительно не забыл свое чувство на первых курсах. Сейчас мало кто поверит, что со мной могло быть такое. Странно, прошло много лет, и иногда мне хочется вспомнить мою первую боль, понять ту юную любовь.

Сколько народу. Хоть бы на минуту ее увидеть. А зачем, собственно, она отвернется, я за ней не побегу, может быть, только поздороваемся. Я начинаю сомневаться, что она существует, и в то же время всматриваюсь, ища за пуховыми воротниками ее, хоть эти встречи нам ничего не дают, мы чужие… И неизвестно, кто еще больше виноват. Я иду на лекцию, поднимаюсь по лестнице, боюсь, и хочу случайно ее встретить. Мне кажется, стены от этого желания должны растопиться и она почувствует. Вернее я не ищу, не жду. Но эта бесконечная толпа, эти люди, среди них ведь может быть она…

– В общем, Аня, ты права, в студенческой жизни есть что-то волнующее, как хорошее вино. Кровь слегка шумит, хочется петь «Гаудеамус» – «Возрадуемся». Друзья мои, осторожнее!

– Ой, извините – сказал поднимавшийся по лестнице студент.

– Чуть не выбил у меня из рук дипломат, между прочим, с материалами для Александра Владимировича. Куда это они бегут? – спросил Глеб, провожая взглядом шумную ватагу студентов.

– Думаю, в буфет или на дискотеку. Сомнительно, чтобы на лекцию.

Ступенька – подъем, ступенька – паденье. Нас много, мы живем, мы разные, нас очень много… Поднимемся по ступенькам ко входу… Кто мы, что мы, куда мы идем?

Жизнь в трепете веток, чувстве голода и ветра, развевающего волосы, перехватывающего дыхание, в ошибках, в звездах, отраженных в грязных лужах.

Ступени стираются человеческими шагами и все помнят.

Странный, страстный дождь, холодные капли падают на лицо, как ожоги. Такое чувство, будто надо вырваться куда-то, будто голод, и душа словно полна до краев какой-то прохладной чудной влагой. Говорят, что нельзя жить без хлеба, воздуха, воды, но разве человек может жить без счастья?

Ожидание встречи, непонятость, лихорадка, жизнь, сладостью, горечью, ожогом на губах, в изменчивости, в измученной вопросами молодости. Я жарко люблю твою боль, и горе, и грязь под ногами. Идешь из читалки, и горячо и ярко блистают в темноте огни университета, а в лужах – звезды.

Звезды словно грозди, грозди винограда,

налились прохладным соком,

и прольются.

В глубине земли перестоявшись,

он поднимется…

Море бьется о теплые скалы.

Жрицы пели в высоких горах, собирали цветы наши девы. Здесь могла зародиться радость. Наша песня о жизни.

– Как у нас весело было! Я помню, как бегала по пригорку в Фестосе. Я еще вернусь в тот дворец. А море у Кносса! Дочь моя уезжает на Кефтиу.

– Как, уже? Послушай меня, вы весело живете, я знаю вашу красоту, она такая прихотливая и светлая, – он улыбнулся. – Но вы не ведаете бессмертия, вы слишком легко живете. Только здесь в Египте мы знаем… Ты хочешь лишить ее бессмертья? Мы века, тысячу лет думали об этом.

– От того, что вы сохраните мертвое тело, от того, что создадите эти высокие пирамиды и храмы, может и вы еще не нашли цветок бессмертья. В нашем роду не все решают мужчины. Девочка едет на Кефтиу, а я за нею, но позже.

– Когда?

– Не знаю, что-то меня позовет, быть может, ветер. Я уеду, ваша песня о смерти, у нас о жизни, как могла зародиться радость.

На горячие камни летит прохладная пена.

И святая ласка моря.

Волны, словно губы бога.

Как только входишь в воду…

– Вы все купаетесь, уже пора в Кноссос.

Играть у берега опасно, тут много тайн. Вдруг выйдет из вод горячий бык. Дыхание его страстно. А взор безбрежен …и ласков.

– Ты все шутишь.

– Скажи, когда ты уезжаешь в Египет?

– Говорят, там очень жарко.

Прохладная пена летит на горячие скалы.

И дотрагивались волны, словно губы бога молодого, как только входишь в воду.

Тогда ей казалось, счастлив ты – значит, ты бессмертен, умрешь – рассыпешься песком, исчезнет все, но счастье… Ты улыбаешься, египтянин

Она снова вспомнила свою юность, то, что было перед ее отплытием в Египет.

И воды теплые, и словно в небо плывешь. Юный воин в иноземной одежде, но с волосами, сплетенными по критской моде, засмотрелся, как она купалась. Одна из девушек намочила букет лилий в пене прибоя и обрызгала его, воткнув ему в волосы лилию. Две другие тоже подошли, и, пока он удивленно смотрел на цветок, дружно столкнули его в воду со скользкого камня, на котором он стоял.

– Страсть становится легкой, если ее окунуть в воду.

– Что вы все смеетесь? Я поймал быка, я прыгаю через него лучше ваших воинов.

Самая веселая из них, та, которую подруги звали Игруньей, насмешливо повторила:

– Лучше многих мужчин… Да знаешь ли ты, чужестранец, может быть, бог ее целовал. Даже жрецы говорят о ней странно. Где уж тебе.

Он вылез из воды и растерянно стоял, пытаясь отжать могучими руками набедренную повязку, изукрашенную драгоценными бляхами. Его мощная фигура в сочетании с недоуменным выражением лица вызвала новый взрыв смеха у девушек, в то время как Игрунья, передразнивая, пыталась одернуть свою широкую юбку такими же неловкими движениями, как воин.

– Ты знаешь, что такое счастье, как оно пахнет, какой у него вкус и где оно? Почему ты опять улыбаешься, египтянин? Я не буду тебя целовать, пока не скажешь.

– Рассказывай и пой мне дальше ваши песни. Они так же прекрасны, как твои волосы в прихотливой прическе и дивные глаза, и вся ты.

– Нет, не все расскажу я тебе, египтянин.

Тогда она подошла к берегу, обойдя камни, но у воды уже стоял иноземный воин.

– Победитель быка, ты и сам, как бык, только есть ли у тебя кроме силы – его высокий божественный дух? Дай мне выйти.

– Расскажи, как целуют боги.

– Как волны.

И вдруг он схватил ее. Горячие руки и глухие удары сердца. Он поцеловал ее. Она резко вырвалась, оттолкнула его и быстро пошла прочь. Она шла, не оглядываясь, думая, что скоро уедет и такого больше не повторится. Но его поцелуй горел на ее обожженных губах.

Игрунья подошла к воину.

– Нам пора, хоть и хороша эта вилла у моря.

– Я найду ее в Кноссе.

Игрунья покачала головой, улыбнувшись.

– Тебе не пробраться к нам во дворец, иноземец. Лучше возьми наш цветок. Но целуешь ты, видно, не так, как боги.

Он шел один по долине между гор к Кноссу. Больно и страстно стучало сердце, отдаваясь во всем теле. Хотелось глубже вздохнуть, и в то же время будто не хватало воздуха. Все, что случилось здесь с ним в последние дни, слилось в одно безудержное желание. Он еще ощущал, как сжимал ее в своих руках, будто обнимал и все то, что так дивило его здесь. Это такое непонятное, далекое, и чужое – завораживало. Он вспомнил, как первый раз еще дома увидел их вазу. Она стояла в мегароне, заметив, как он разглядывает причудливое переплетение извивов то ли линий, то ли цветов и водорослей, старый воин отца со странным ужасом схватил его за руку.

– Бойся! Твой отец не послушал меня и поставил здесь этот пифос. Он слишком гордится своим богатством и любит заморские дары.

– Чего тут бояться, она прекрасна, как наваждение.

– То-то и оно. Это опасная тайна, страшно их колдовство, вот и ты, юноша, ей поддался. Кое-кто и у нас говорит, что перед ней и меч воина, и золото бессильны. Не для того я тебя учил сражаться, чтобы и ты, как многие, что жаждут ее узнать, возжелал ее. Не думай об этом.

И уже тогда он захотел к ним поехать. Теперь он победил быка, а потом… Мягкие склоны гор поросли деревьями. Он смотрел, как ветви шевелятся, шелестят и чуть поблескивают листвой. Глядя на них, хотелось услышать, как боги шепчут слова любви. Он вспомнил чудные фрески, увидев их в первый раз, он подошел и, словно завороженный, легко дотронулся до прекрасной нарисованной девы, подававшей цветы богине. Он водил пальцами по руке и по нежной груди и вдруг услышал смех Игруньи, которая смотрела и смеялась, а рядом стояла она. Но самая жгучая и прекрасная тайна, которая притягивала его, была во дворце, запретном для иноземцев. Там он ее найдет и, прижав к себе, почувствует все это колдовство в своих руках… И какая-то дикая, страстная нежность, от которой хотелось кричать, родилась в нем.

«Эвое» – шептали губы,

«Эвое» – кричали руки,

Звонко звезды в небе

Отвечали – «эвое».

«Эвое» – земля прекрасна

Я пьяна и без вина.

«Так это же их песня», – неужели ему удастся подглядеть их праздник? Крадучись, прячась за деревьями, он подбежал к роще, где слышались песни и смех, мелькали факелы. Вот редкая

удача. При лунном свете девушки в широких юбках плавно двигались, подняв руки к звездам. Он видел их замысловато заплетенные косы, сверкали камни в волосах, круглые серьги, иногда вдруг белела грудь. Они подбрасывали в воздух цветы и ловили их. Он задохнулся от неутоленной жажды.

Кисти винограда звонко

отвечали – «эвое».

«Эвое» – земля прекрасна.

«Эвое» – она пьяна.

И цветы и наши губы

все сладки и без вина.

Проливают звезды сладость.

И цветы, и пена моря

отдают святую силу в эту ночь.

– Этот наш танец, как он кружит! Тянешь руки вверх… Я помню это чувство, мне казалось, кто счастлив – тот бессмертен. Может, в счастье люди, как боги? Ты опять улыбаешься, египтянин.

Благословенна земля, коль ты так прекрасна. Голоса удалялись, девушки, наверное, уходили в Кносс. А иноземец, так и не посмев к ним подойти, остался в роще, сел в траву, облокотившись

о дерево. И вдруг услышал – что-то еще происходит.

– О боги. Это они разбудили своим танцем.

Тишина ночи дрогнула. Все кругом полно страстным вздохом – цветы, листья, травы. Звезды набухли живительным соком, пролились в черноту земли. Он кожей ощутил с листьев истекающую таинственную силу. И познаешь великую тайну обнаженного естества «Как боги шепчут слова любви?»

Вздох ширился, разрастался в ночи, и в нем он услышал слова:

Я воздух, которым дышишь.

Дыхание мое ветер – вдохни меня,

тепло мое – солнце,

ветвями деревьев обниму тебя.

Болью моей стань, кровью моей стань,

песней моей стань.

Жжет меня вечная страсть земли,

не разрубить пополам плоть, что срослась в ночи.

Жжет меня вечная страсть земли,

не разрубить пополам плоть, что срослась в ночи.

Губы мои – твои, тело мое – твое,

счастье мое с тобой.

Иди ко мне, землей заклинаю черной,

рождающей, вечной.

Водой заклинаю – иди.

Между деревьев он увидел Игрунью. Она шла, дотрагиваясь рукой до яркого ожерелья на груди, а в другой несла большую охапку цветов.

– Что это? Я слышал песню или заклинанье?

– Ну, может быть, это пел бог.

– Бог или пастухи в горах? Скажи, а ее любил бог или пастух? Ваши принцессы ведь могут встречаться с кем угодно.

Игрунья лукаво пожала плечами.

– Кто может запретить красавице встречаться с богом или пастухом в такую чудную ночь?

– А где она? Я хочу ее найти.

– Ищи, – Игрунья побежала туда, где громадою чернел дворец, и он тоже медленно пошел к нему. Он даже не видел стражей, им будто и не надо было охранять дворец снаружи, ведь разве кто-нибудь, кроме него, осмеливался на это? Луна то показывалась, то скрывалась за облаками. Причудливый дворец возвышался перед ним так странно: террасы с колоннами, портики, балконы неровно то поднимались, то опускались; плоские крыши громоздились одна над другой, освещаясь лунным светом или вдруг темнея. И не в силах побороть влекущее волнение, воин вступил на лестницу. Он поднимался И вот он встал перед дворцом. Он еще колебался. Ему страстно хотелось пробраться вглубь этих покоев, запретных для иноземцев. Он не сомневался в силе своих рук, не боялся же он быка, но тайна… по тихим ступеням дороги процессий и вдруг подумал, что тем путем, которым пускали в тронный зал всех, и иноземцев тоже, не найдет то, что ищет. Сбоку он увидел широкую террасу с колоннами и прыгнул на нее. Каждая колонна расширялась кверху, и только с его ловкостью можно было залезть на крышу террасы. Рядом был балкон и еще одна крыша, на которой виднелись каменные рога, которым здесь так страстно поклонялись. Он пробрался к ним и на мгновенье замер. Дотронулся до рогов и испуганно отдернул руку. Они зашевелились и стали горячими. Тогда воин вынул из волос цветок и положил его на рога. Они вновь были прохладны и неподвижны. Даже их священный бык любит цветы, или то почудилось, померещилось? Но глубина дальних комнат уже властно его манила. Ухватившись за рога рукой, он раскачался и прыгнул. И оказался на другой террасе. Сейчас он попадет в самое сокровенное место. И вправду терраса вела в маленькую комнату, а за ней была широкая лестница, откуда доносился странный горячий запах. Он побежал по ступеням. Внезапно лестница кончилась – перед ним был большой зал, в конце его еще несколько ступеней вниз и… Это было их тайное святилище. Такую же комнату он видел в тронном зале. Тогда он заметил, как человек спускался по лестнице вниз, но что там происходило, осталось ему неведомо. Иноземцы называли это – бассейн для очищений. Он увидел сосуд чудной красоты, в нем еще курились какие-то благовония, их загадочный запах он почувствовал еще на лестнице. На возвышении стоял лабрис. Ему захотелось дотронуться до этого священного топора, но, вспомнив рога, он удержался. Постоял, не зная, что делать и чего ждут от него боги, и, подумав, что сюда могут прийти жрецы, поднялся по ступеням, прошел по залу, потом снова по узкому коридору, по маленькой боковой лестнице и очутился в новом месте. Тут спал слуга и храпел безмятежно. Им совсем не приходило в голову, что кто-то может пробраться в этот дворец-лабиринт. А может быть, они были уверены – оказавшись здесь, чужестранец никогда не выберется обратно? («Из нашего лабиринта ты не найдешь выхода», – говорила Игрунья.) Однако что же этот спящий тут охраняет? Коридор был довольно длинным. И вдруг сверху просочился лунный свет. Сквозь дыру в потолке, словно из колодца, он увидел небо, не удивившись: они здесь много чего диковинного придумали, он вошел в маленькую комнату. «Так это же ванна». На полу еще было мокро и как-то ароматно пахло. В той вилле, где он остановился, тоже была подобная, правда, не столь красивая. Вообще-то как воин он не понимал таких изысков. Но сейчас, почувствовав, что уже взмок и ему жарко от круженья по запутанным переходам, он зачерпнул воду, еще остававшуюся на дне, и обмыл лицо, пригладив руками волосы. Ах, надо сказать, чарующий аромат у их дев, на его родине такого не почувствуешь. Какие-то лепестки плавали в воде, он ощутил их запах на своей коже. Однако же не за тайной изысканных запахов он сюда пробрался. А вокруг стояли маленькие вазы, кувшины. В один он засунул палец, поднес к носу и будто целый луг цветов пахнул на него.

Он пошел дальше. Впереди увидел огонек… А вдруг это она разожгла? Лунный свет сверху иногда прорывался и здесь. Огонек светился впереди. Даже если и она зажгла, для него ли? Неужели она любит бога? Он остановился. То был светильник, освещавший фреску – эта грациозная богиня среди цветов и зверей чем-то неуловимо была похожа на нее… Может быть, странными чудными глазами. Или этим легким жестом. Девы в его стране не умеют так подать ожерелье… У них бы это получилось либо слишком величественно, либо неловко. Неужели Игрунья права, и ее в горах обнимал бог? И он еще юный воин, ощутил в груди огромную силу, он пылал возмущением, был готов пробить стены, чтобы овладеть той, что так беспечно уезжала в Египет! Жгучее раздражение против этой певучей красоты охватило его, когда он смотрел на богиню в цветах. Найти, схватить, подчинить эту неуловимую беспечность, этот смех… И он бросился бежать со всей своей, как говорила Игрунья, иноземной силой по темному коридору, с размаху ударился о каменный выступ, вновь побежал, петляя по переходам, в своем юном нетерпении натыкаясь на стены, какие-то кладовые, и ему все казалось, что он видит, как впереди что-то светится. Дворец таил неведомое. Вот лестница, она шла вниз, все вниз, а там… на возвышении стояли темные священные статуэтки. Жены или девы держали змей, те обвивали их руки. Эти маленькие богини показались зловещими, будто что-то пророчат, может быть, великое или страшное? Он не жрец, ему не понять, что они хотят сказать, и их черные тайны были не нужны ему сейчас. Жаркая кровь стучала в его юном сердце, он снова ощутил, как прижимал к себе ее грудь под тонкой мокрой рубашкой. Когда он ее целовал… что за трепет был в ее губах? Вот что он хотел узнать у темной богини, это было ему сейчас важнее тайны недр земных, что выпытывают здесь жрецы. Ему нужна она, лишь она, и он снова спешил по извилистому коридору. Комнаты, лестницы, переходы попадались ему по пути. Неужели она не чувствует его желания? Может, все же она разожгла огонь, что вновь так странно мерцает вдали. Дворец таил неведомое.

Он внезапно ощутил, что потерял путь, запутался. Будет позором, когда утром они его найдут, и так презрительно посмотрят на него, которому недавно рукоплескали после игр с быком, на него, который не захотел примириться с тем, что не подарили ему добровольно, а ночью пробрался как вор, чтобы добиться этого силой… И дворец не отдал ему своих тайн, заморочил. Он представил себе лица жрецов и ее недоуменный взгляд. Это было хуже казни, хуже, чем смотреть в глаза дикому быку, и все же он не чувствовал себя виноватым, ибо страсть, казалось, давала ему право добиться этой красоты так, как он хочет. Но утренний позор страшней быка-прародителя, который, говорят, бродит здесь по ночам. Лучше встретиться с ним, чем дать себя заморочить этому дворцу. Он отбросил уже не нужный меч, сел на холодный пол, обхватив голову руками, и почувствовал дрожь. Тогда вспомнил вдруг беспечную богиню на фреске и ее беспечно-щедрую, не ведающую терзаний улыбку. Взмолился: «Помоги мне ты, которой поют в цветах и травах у моря. Я могу сражаться с быком – голыми руками, с мечом – против воина, а какое против тебя есть оружие? Ты заколдовала этот дворец. Может, здесь нужны те топорики, которым поклоняются в лабиринтах? Чем мне сражаться?» И тут, желая поднять отброшенный меч, он нащупал что-то мягкое на скользком полу, а сквозь пробившийся сверху лунный свет увидел, что это лилия… чуть дальше впереди лежали другие лепестки. Схватив цветок, побежал по этому зыбкому следу. Он вспомнил, как часто гадали их девы, обрывая лепестки у цветов – вон еще один.

вспомнил, как часто гадали их девы, обрывая лепестки у цветов – вон еще один. При слабом свете разглядел развилку коридора, на миг засомневался, куда идти, но лепесток лежал по правую руку. И он поблагодарил эту беспечную богиню. Пройдя несколько шагов, вдруг снова увидел ее изображение, у которого уже был раньше, она, казалось, смеясь, шептала: «Вот оно, мое оружие. Держи его. Оно легче, чем твой меч, но, право, его запах лучше, а вид приятней». Он осмотрелся, все еще не веря, что избежит позора и найдет выход. И тут заметил Игрунью, она обрывала последние лепестки у цветов. Еще один букет лежал около богини.

– Что с тобой? Где ты нашел мою лилию? Ты очень рискуешь. В самом деле, если вдруг тебя обнаружат здесь… – Она подошла ближе и, посмотрев ему в лицо, расхохоталась. – Видел бы ты себя, великий воин: зубы скрежещут, глаза горят, а лицо красно.

Он отвернулся, а она вдруг с жалостью взяла его за руку.

– Ты так ничего не поймешь и не узнаешь счастья. Посмотри, что за ожерелье подарил мне друг. Он не бегал за мной в закоулках дворца. Я сама подала ему руку.

Ожерелье и вправду ярко блестело на ее шее. Но еще ярче казались ее веселые губы и счастливые глаза.

– Послушай, Игрунья, мне кажется, ты можешь быть добра и понять чужеземца. За что все это со мной происходит? За что мне такое униженье? Ее вправду любил бог?

– Пойдем, я выведу тебя отсюда, мы все добры… Ты когда-нибудь поймешь. Ты нашел путь к богине по случайным цветам. Эта ночь к тебе благосклонна. Ты скоро почувствуешь это. Что нас ждет, кто знает? Ты уедешь, она уедет в Египет. Но вокруг Кносса цветут цветы. И меня ждет мой друг. Пойдем поскорее, любитель лилий.

Когда он выбрался на террасу, с наслаждением вдохнул этот воздух, напоенный цветами, вдруг, несмотря на все, почувствовал радость.

По вечерам был темный густой воздух, звон цикад.

А сегодня за обедом Таня, очаровательная молодая девушка (ей пятнадцать лет, она радует всех в нашем отеле у моря) сказала:

– Что это меня глюки мучат? Мне кажется, что такое уже было, мы так же сидели, о том же говорили…

– Это бывает, это что-то типа реинкарнации, когда вспоминаешь прошлое, – заметила светловолосая дама, моя соседка, пробуя терпкое местное вино.

– А я вот думаю, ей видится то, что будет.

– Пророчица.

– Не совсем.

– Александр Владимирович, а здесь были свои вещуньи?

– Наверное. Мы мало знаем. Минойская цивилизация существовала тут еще раньше, чем Кассандра и пифии в Дельфах.

– Про Кассандру рассказывалось в мифах, что она после взятия Трои жила с воином?

– Да, стала наложницей царя Агамемнона. Их потом обоих убила жена Агамемнона, Клитемнестра.

– Я бы не хотела такого конца, как у нее, я бы убежала.

– Я чувствую, что наша пифия уже совсем перегрелась на солнце, – заметила Танина мама.

– Александр Владимирович, а у вас тоже плечи покраснели. Пойдете завтра с нами на пляж или опять на раскопки?

– Смотрите, дождь.

– Говорят, здесь это редкость.

– Вы куда, Александр Владимирович?

– Пойду погуляю, посмотрю на дождь, он и правда здесь редко бывает.

Дорожку, ведущую от отеля к морю, окружали кусты, цветы. Наверное, меня тоже начали здесь мучить эти самые глюки. Я смотрел, как на хрупких ветках сверкают капли, как драгоценные камни в волосах самой тонкой большеглазой девушки. И мне вспомнилась какая-то юношеская мечта. Когда я это представлял себе -еще в школе, в университете? Я смотрел на мокрые листья и чувствовал: у нее должны быть таинственно глубокие, мерцающие, как эти капли, глаза. И хотелось задать детский вопрос: «Как твое имя?» В таком расслабленном состоянии я вышел к морю. Дождь внезапно кончился. Море у ног осторожно, мягко дотрагивалось до берега, как женские руки. Я сел на лежак у самого прибоя, он шумел, пена разлеталась. Что-то странное пришло на ум: «Ты, море теплое и доброе. Ты, начало цивилизации. Ты, создавшее красоту. Дай нам…»

Пришло чувство нежности. Оно было пугающе тихим. И снова приобрело свой смысл все в мире. И боль, и ложь, все вокруг, начальники, деньги, мой давний безрадостный брак, одиночество, дальняя поздняя любовь, редкость встреч с ней и с моей внучкой… И я впустил в себя это море, цикад, серебристую пену на волнах, ступени разрушенных дворцов, музыку по вечерам – они захлестнули весь осадок непонимания. В душе шаг за шагом стало восстанавливаться какое-то разрушенное единство. Гармония мира, его взаимосвязь возвращалась трепетно-живой, юной. Я вдруг ощутил, что мир ко мне добр, величественно добр, как это море. Более того, великодушен и щедр. Оно истинно, и все истинно. И все ошибки, горе и обиды, как старые листья на

стебле, были такими до боли человеческими ошибками. А значит, и в них истина. Потерянная в шуршании машин, в крике, сплетнях, гармония оказалась истинной и существующей.

Обрести и услышать.

И я иду.

Иди и слушай —

Обрести и найти.

Слышишь?

– Александр Владимирович, а знаете, какое вино мы сегодня с вами пили перед дождем? Нам наш официант рассказал.

Мои новые знакомые приносили мне такую же беспечную радость, как моя маленькая внучка. Особенно пятнадцатилетняя Таня, севшая со мной рядом на лежак.

– Говорят, что из Архан. Это самое знаменитое у них здесь красное. Туда даже есть экскурсия с дегустацией. Вы чувствуете, как действует?

– Кажется, да. А вы знаете, Танечка, я завтра собираюсь как раз в Арханы, только без экскурсии, продегустировали мы и здесь отлично.

– С кайфом.

– Вот именно. А там святилище на горе Гюхте и древнейшие могильники – толоссы. Они такие круглые, таинственные. Не хотите со мной?

– Ой, я лучше пойду на пляж. А вечером вы все расскажете, хорошо? И купите нам еще арханского.

На следующий день с утра на небе еще были облака, но пока я добрался до Архан, снова стало жарко. Проезжая мимо Кносса, я решил хотя бы на обратном пути еще раз заглянуть во дворец. Почему-то в Арханах все ближайшие магазинчики были закрыты, и я с трудом купил заказанного мне знаменитого местного вина. В результате все получилось достаточно бестолково. Я не успел в музей, а чтобы поехать в святилище, надо было специально договориться с кем-нибудь из его сотрудников, попросить открыть решетку, окружавшую раскопки. Я решил вначале идти к гробницам. Их священная гора Гюхта слева от дороги казалась мягкой при ярком солнечном свете. Служитель у входа показал мне книгу о святилище, я мельком увидел иллюстрацию, очевидно, реконструкцию какого-то известного события, может быть землетрясения 1450 г. до н. э. На рисунке храм разрушается, испуганный человек падает на землю. Но книга не продавалась, а расспрашивать было некогда, я спешил. Не задерживаясь, я поднялся на холм и бродил между могильниками. Один полностью уцелел. Я спустился в это черное пятитысячелетнее помещение. После яркого солнца здесь было темно и почти холодно. Держась за чуть влажные стены, я ощупью добрался еще до одной дыры, вошел в совсем темную погребальную камеру и дотронулся до ее влажно холодных камней. Странное ощущение возникло у меня, похожее на предчувствие и непонятное. Был ли это страх, что я делаю что-то кощунственное или иной трепет?

Сколько же еще ждать?

И сотню лет,

и тысячу лет,

и еще тысячу…

Когда ты услышишь?

Я стоял, держась рукой за холодный камень, и в душе было что-то тихое и напряженное, как струна. И только одно я шептал: «Как имя твое? Я хочу почувствовать, как твое имя?»

Выйдя на ослепительно яркое солнце, я понял, что уже не успеваю в святилище. Я все же заехал в Кносс и еще раз рассмотрел на фреске этот тонкий профиль с расширенными безбрежными глазами и тою улыбкою.

И когда я купался вечером в море, он мне все вспоминался.

Я стою пред началом времен.

После гибели мира.

Страшный суд совершили боги. Прекрасный остров погрузился в море, нахлынули волны, сотряслась земля, разрушилось все, дивные дворцы и храмы. Появились чужеземные воины, оскверняя кровью руины.

Люди. Они слышали песню бездны.

И кровь проступила на солнце,

и медленно едкою тьмою покрылся

извечный свет.

Зло и разрушенье охватили мир. Зло – от людских сердец, разрушенье – это плачут боги? Горы колебались. Дрожала земля. Конец.

Это нельзя пережить,

Это нельзя понять.

Она приходила часто к древней гробнице и, прижав руки к камням, подолгу стояла. Душа ее каменела.

Как пережить то, что увидела она, вернувшись из Египта… Люди рассказывали и о новых страшных слухах, будто и Египет скоро ждет гибель, а те, кто успели уплыть с острова Феры, вряд ли спаслись. Остров Феру все любили, там жили веселые, искусные мастера. Зловещим было, когда он погрузился в волны.

Так прошло много времени с той поры, как она вернулась на Крит. Проходили долгие месяцы. Люди не знали, ради чего жить.

Знакомые горы таинственны.

Вдали шумит море.

Когда прошел тот ужас, меня стало мучить одно. Я попытаюсь рассказать о том, как учил меня жрец.

И вспомнив все, что увидела здесь на Крите – изуродованную землетрясением землю, разрушенные чудные города, где теперь пировали чужеземные воины – замерла, стояла долго, недвижно.

И вдруг упала на колени.

Она поняла, почему жрецы не давали ей посвящения ни в храме Изиды, ни в храме Великой Богини.

И сокровенным было то, что ей открывалось:

В какой-то момент, пройдя через ад, на грани безумья и горя, человек находит тишину.

Упасть на колени и почувствовать животворящую нежность травы, шелест листьев над головой.

Тишина наполнила весь мир, мягкая и хрупкая на ощупь.

И красота была неистребима. В ней бог раскрывался до того, как родился на земле.

На грани безумья и боли, ты все поймешь. Где красота становится бессмертьем.

Она встала и шла по камням, их было много – острых, разбросанных везде, похожих на страшные развалины колон в Фестосе.

Так вот зачем она вернулась из Египта. «Что тебе еще осталось, только дочь твоя и пепел».

Что тебе еще осталось…

Старый жрец приютил девочку в горах. В том святилище, о котором эти новые воины еще не знали.

Вот что ее так звало сюда.

В один злосчастный день и роковую ночь погиб наш мир.

Что тебе еще осталось, только дочь твоя и пепел. Она шла по мертвой земле, где раньше цвели сады, к Кноссу. Там стоял полуразрушенный и поруганный дворец, и в оскверненных святилищах чужие воины насиловали жен и дев.

Она остановилась у дороги процессий, поднялась на первую ступень и смотрела на святую гору Гюхту.

За что земля дрожала от боли? Старый жрец незаметно подошел к ней и встал рядом. Его гордый взор был тих. И она сказала:

– Наша песня была о жизни. Здесь рождалась радость. Не так в Египте. Мы не были готовы к смерти.

Неужели они о нас не вспомнят?

– Кто они?

– Те, кто будут после.

Глава 2. Весеннее убийство

Глеб уехал в маленький город Градонеж, а я решил дописывать статью, давно обещанную в сборник, за городом и теперь смотрел на нашу уютную речку, золотистую кору сосны, и мне вспомнилось «О пена морская, святая пена морская…» А здесь у нас все по-другому, даже жара в Подмосковье поселяет в душе какое-то томление. Откуда-то из лесу слышались песни, смех – наверное, туристы. Слабый ветерок приносил дым костра. Я прислонился к сосне. Мне было хорошо в этом месте. Им в XII веке оно тоже нравилось, раз они построили тут деревню и пристань. Как все-таки наша жизнь отличается от жизни людей древности. Им бы многое сейчас показалось либо чудом, либо бредом. Вот я вчера еще смотрел на море, был на Крите, а сегодня уже здесь. Такие путешествия они представляли себе возможными разве что только верхом на бесе, как в одной древнерусской повести. А как же иначе летать по небу? Облако отражалось в реке. А вот небо… Много сотен лет назад, наверное, было такое же небо. Интересно, люди, которые смотрели на него были как мы или другие?.. Странные мысли приходят ко мне, когда пишу эту статью, и как-то некстати. Хотя, может быть, наоборот? Наверное, мне просто трудно переключиться с моей поездки на Крит и минойской древности на средневековые тексты. Меня волнует загадка этой культуры, исчезнувшей и вновь открытой только в XX веке.

Эта красивая цивилизация была внезапно разрушена в XV веке до нашей эры, скорее всего из-за землетрясения на острове Санторине (бывшей Фере)[2]. Часть его погрузилась в море. По одной из теорий это отразилось в легенде об Атлантиде. За что рок был так безжалостен к минойцам? Пути культуры… Случайность?

… И с той страстью, с которой жители страны песков строили свои пирамиды, он пытался понять…

Разрушенный Крит захватили воинственные ахейцы, их поход на Трою (в XIII в. до н.э.) будет воспевать Гомер. А потом пять веков молчания: исчезли письменность, искусства, люди разучились строить не только дворцы, но и дома. И вдруг вновь – Гомер, Эллада… Но потом почти две тысячи лет поэмы об ахейцах казались поэтическим вымыслом, и люди жили, не зная о красоте критской, микенской культуры до Шлимана, Эванса, раскопок города Акротири на Фере (уже в пятидесятые годы XX века).

Но сейчас передо мной было совсем другое время и другая история. Я пытался вчитываться в летописные формулы. У них был простой, ясный и величественный слог: «О велика скорбь и велика беда на всех человецех», – и вдруг мне почудилось что-то общее между строками древнерусской летописи, тем, что было на Крите и чем-то еще, совсем близким к нам. Это было так неуловимо… Я всегда раньше любил это чувство: вчитываешься в древний текст иной, дальней эпохи и приходит забытая ясность, похожая на ясность прошедшей любви, только еще яснее. И боль, и радость давно живших людей встают передо мной, и мне будет понятна их жизнь, хоть так мало понятно в своей. Странное чувство. Иногда оно приходит, как наважденье. Их слова жгут, они как сгустки крови или несбывшихся надежд… Все, что им не удалось умершим под мечом, в плену, в огне…

Мы, с беспомощностью наших теорий и великим прозрением нашего поиска, когда старое забытое слово вдруг начинает оживать, и мы в наших статьях, диссертациях, лекциях возвращаем его.

Я раздвинул траву, дотронулся до земли. Она была горячей.

«Леса горели так, что птицы задыхались от дыма и падали на землю, потому что не могли лететь. И люди уходили и не знали куда. О великая скорбь и великая беда на всех человецех. И текла кровь по земле, как река сильная, грех ради наших». Эта странная боль, это странное ощущение, будто я что-то должен людям, которые прожили и останутся в безмолвии (по Платону – «немотствуя»). Нет, я скорее не должен, я вглядываюсь с той теплотой и нежностью, которую чувствуешь к ребенку или любимой женщине – были же там, тысячи лет назад, и красота, и великие страсти, и боль – и все это для нас в безмолвии?

И чей-то ответный взгляд, ждущий и тихий…

С тем же чувством я всматривался во фрески и картины, и среди разрушенья на картине Бакста «Античный ужас» иной женственный лик виделся мне, легкий и беспечный, как профиль, что мелькал на фресках в Кноссе, безымянный. «Имя твое, я хотел бы услышать твое имя».

… И с той страстностью, с которой создается все великое, от пирамид до песен, он пытался понять…

Я снова вчитывался в цитату из летописи:

«В лето 6748 … Везде был дым и гарь, и люди не знали, куда брели».

Когда боль, это еще не так страшно. Страшно, когда не знаешь, куда идти. Что они искали тогда, когда все погибло, уж не этот ли Градонеж, куда уехал сейчас Глеб. Забавный такой городок. Его жители считают, что все катаклизмы русской истории их почти не затронули. Что они сумели сохранить то, что другие не сберегли. Легенда эта – плод местного патриотизма, но то, что в Градонежском музее хранятся интересные рукописи начала XX века, это точно. А когда я рассказал Глебу еще и о том, что там некоторое время снимал дачу сначала Шлиман, а потом и его сын Сергей, Глеб сразу туда и поехал. Особенно когда узнал, что мой коллега Афанасий писал мне перед смертью тоже из Градонежа. А ведь многим эта внезапная смерть кажется странной. И человек с конференции упоминал моего утонувшего коллегу. Я почему-то стал волноваться из-за Глеба, тем более связь там плохая. Вот, наконец, смс.

«У меня все хорошо, есть интересные находки. Связь исчезает, если получится, завтра напишу подробнее»

Глеб отослал, как ему показалось, успокоительное смс Александру Владимировичу и задумался о том, что только что произошло, и о чем он по совету местного краеведа Вадима решил пока никому не рассказывать, даже профессору и Ане. И даже о том, что их коллегу может быть убили прошлым летом, и это не было несчастным случаем. Кстати, ведь Александр Владимирович предупреждал, что здесь может быть опасно. Но все складывалось удачно до вчерашнего дня. Глеб посмотрел вдаль. Он стоял на высоком холме. Внизу блестела речка, а справа дальнее озеро. В этом простом пейзаже была странная притягательность. Когда он только приехал и впервые вот так же вышел сюда, то почувствовал, что, если не хочет, чтобы это чудное место стало ему потом постоянно сниться, он должен остаться здесь подольше и погрузиться в это дурманящее наваждение запахов липы, трав, золотистого меда. Впрочем, археолог Николай Бугров мечтал тут об иных ароматах. «Запах гнили, Глеб, вот это да, – это то, что обычно связано с находками берестяных грамот». Потом по просьбе Николая Глеб начал собирать здесь фольклор, и тихая красота этого места стала обрастать легендами, преданиями. Некоторые из них странным образом были похожи на разговоры о талисмане Шлимана, которые последнее время ему часто приходилось слышать. Да, он не ошибся, приехав сюда. Становилось все интереснее и интереснее.

Археологи сейчас жили в сельской школе, находившейся в деревянном здании бывшей усадьбы XIX века. Летом здесь хранили и найденную ими керамику. Двое студентов разбирали её, из окна слышалось их пение с радостным припевом «Опа, опа, ноги из раскопа». Пахло липой, разнотравьем.

Николай целыми днями пропадал на раскопе и ночевал в школе, а Глеб жил то здесь, то в гостинице городка Градонеж, находившемся в трех километрах отсюда. Там был неплохой ресторан.

Гостиница располагалась в каменном особняке, который представлял собой замечательный образец русского модерна начала ХХ века. В нем причудливо сочетались древнерусские мотивы (наличники, крыльцо) и готические башенки, балконы, что делало его похожим то ли на средневековый замок, то ли на дворец какого-то сказочного города.

А всё же Глебу больше нравилось в школе с археологами. Деревянный дом, запущенный сад, костры по вечерам, печеная картошка, шашлыки, терпкий вкус местных напитков – настоек, медовухи. Песни под гитару, и разговоры… В такие вечера Глебу думалось, зачем люди создают легенды о поисках таинственных городов, вроде местных преданий о Третьем Китеже, когда прямо здесь бывает так просто и хорошо.

А потом случилось первое из череды событий и убийств, о которых он не хотел писать профессору и Ане. Рядом с разрушенной ротондой, у больших камней, над обрывом…

Но с утра все начиналось очень хорошо. Ему, наконец, удалось достать часть подлинника исторического романа начала XX века, которым многие так интересовались и даже медальон (или его копию), может быть принадлежавший неизвестному автору романа. По сведениям Вадима все это, в том числе и роман, связаны с находками клада XII века, хранившегося в одной из местных усадеб, но пропавшего во время Гражданской войны.

Именно об этом Глеб всё время думал, возвращаясь из города в школу, чтобы посоветоваться с археологом. Ему нравилась тропинка у озера, по которой он шел. Идёшь по высокому берегу, поросшему вековыми соснами, а внизу под обрывом лежат огромные камни, сверху над ними причудливо торчат корявые корни деревьев, и Глебу виделась в этом суровая красота северной сказки. Но пройдешь несколько шагов и берег понижается в болотистую топь. Там, где в озеро впадает быстрая речка – омуты и бурливый поток. При лунном свете здесь было ещё таинственней. Река вдали блестела загадочно и странно. Но вот луну закрыли тучи и пошел дождь.

Пока Глеб пробирался между мокрых кустов по тропинке, он всё время думал об авторе романа и вдруг понял, что его убили, иначе бы он успел все опубликовать и свои находки тоже. Глеб так ясно себе это представил, ощущение было таким острым, что он внезапно остановился. Это его и спасло. Что-то тяжелое ударило по плечу, хотя, очевидно, метили в голову. От неожиданности и пронзительной боли он поскользнулся. Ливень полил ещё сильнее. Кажется, нападавших было трое. Глеб успел ударить одного, когда другой сорвал с плеча спортивную сумку. Земля скользила под ногами, и не удержавшись, Глеб чуть не упал с обрыва, в последний момент успев ухватиться за корень дерева правой рукой. Вниз что-то посыпалось, с неприятным звуком ударяясь о камни. Да, сорваться с такой высоты – безрадостная перспектива. Хорошо, что хоть нападавшие на него убежали. Лил дождь, дул сильный ветер, дерево скрипело, и каждую секунду корень мог обломиться. В темноте было плохо видно. Но Глеб не зря любовался живописной природой. Он вспомнил, что здесь левее берег должен понижаться, и начинается болотистое место. Надо только достать рукой до корня другого дерева, а потом вон до того кустарника. Корень его выдержал и до куста сначала удалось дотянуться, а вот как только он, с трудом ухватившись за ветки, попытался повиснуть на них, то сразу полетел вниз вместе с отвалившимся куском берега. И оказался в болотной жиже. Сел. Кажется, кроме плеча ничего не болело, только весь он был перемазан грязью. Ливень вдруг кончился, из-за туч выглянула луна. Рядом валялся большой ком земли, оторвавшийся от берега, и сильно пахло гнилью. Да уж, зато падать было мягко. Можно сказать – спасительный аромат. Недаром его так любит Николай, для него он – аромат археологических открытий. Вот, кстати, и венчик, то есть горлышко от горшка торчит, рядом ещё что-то интересное, возможно лунница, древнерусское женское украшение. Он попытался разглядеть, что ещё там есть, но это оказалось бесполезным, слишком грязно и плохо видно. Наверное, здесь было селище, вроде тех, что Коля уже раскопал недалеко отсюда. Пусть сам и разбирается. Глеб положил весь комок земли с торчащими из него находками в карман испачканной куртки и вечером отдал его Николаю, и перед сном решил перечитать часть текста романа, которую успел сфотографировать, в надежде понять, что за тайны в нем скрыты. Листы рукописи остались в сумке, которую у него отобрали. Интересно, почему на него напали? Не из-за этого же романа?

Речь там шла о двух отроках и калике Вавиле, о Древней Руси ХII-XIII века, о «самой веселой корчме», о мастерах и о каком-то странном камне.

«Все, как завороженные, слушали одного мужа, которого многие называли мастером. Большой, с круглыми, как румяные яблоки, щеками и маленьким носом, он рассказывал, взмахивал толстыми руками с сильными распухшими пальцами

–Ну что же, друзья мои, думаю вам ведомо, а кому нет, тот сам виноват, что на перекрестке тех трех дорог, где стоит та корчма придорожная, было тогда самое веселое место на нашей земле, а может быть и на всем свете. Почему оно так, и самому старому колдуну неведомо, а только то истинная правда. И вот там-то творились вещи небывалые. Однажды проведал о том один добрый человек, по прозвищу…,как бишь его звали, я и забыл, потом вспомню. Так вот, был он нрава веселого, но и дерзкого. Гийом, – прервал он свою речь. –Что ты там увидел?

Во время их разговора отрок склонился над столом, пытаясь рассмотреть диковинного зверька с выпученными и добрыми глазами, выделанного по краю чаши.

– Как дивно. На той церкви, у которой я родился, тоже были такие, только страшнее. Мне еще про них наш пресвитер рассказывал.

Мастер долго и серьезно поглядел на отрока.

– Любы тебе они? Где-то теперь Збыслав? – Он тяжко вздохнул. – Добрый был мастер, таких рук вряд ли еще найдешь. Помнишь его, Гюрята? – обратился он к корчмарю. Насмешливые глаза того будто затуманились, когда он проговорил:

– Добрый, это правда. Как не помнить. Задолжал он мне однажды, сидит, а из-под рук у него такой чудный зверек выходит, будто плачет. Я ему говорю, подари мне его и никаких кун мне от тебя не нужно. А я, все вы знаете, люблю красу да дивность. «Добро у тебя в корчме, – отвечает он, – да и я так просто сидеть не могу, коли хочешь, я тут у тебя с радостью разных диковинок исхитрю». И вправду, вон сколько всего вырезал. Да и не он один. Многие мой мед мне узорами отплатили. А мне то любо, посмотрите, сколько тут чар, да дивностей, будто колдовство, – и он гордо обвел руками избу. – Да, многие у меня мастера побывали, но у Збыслава, не в обиду другим будь сказано, в руках вещая мудрость была. И душа – чиста, как родник. А вот судьба его тяжкая. Где-то он теперь, жив ли, кто знает…

– Дивный был мастер, – проговорил и муж с красивым лицом, сам делавший чудные украшения.

– Да, подобный ему вряд ли когда родится, – повторил и тот, кого все самого называли мастером.

– Ну уж, – обратился к нему скоморох, – не он один, есть у нас и другие. – Да вот и ты, из твоей души и твоими руками такое создалось, всем городом тому храму дивуемся. А слышал ли ты… я тут был на пиру у князя, – при этих словах скоморох гордо обвел всех взглядом – и там узнал я, что князь новую церковь хочет ставить. Да какую-то дивную. Не такую, как раньше. Не поймешь, что он надумал, но слушать о том любо. А кому, кроме тебя, по силам такое чудное исхитрить?

– Я теперь только языком строю, – мастер показал свои распухшие пальцы и, словно желая отряхнуть что-то, снова обратился к Гильому.

– А вот этого вот зверька, что тебе понравился, Збыслав на корабле варягов увидел.

– Да Гильом может спеть нам и песни скальдов

– О, его стоит послушать, он много знает, – сказал гость в иноземной одежде. Гильом смотрел на говоривших как-то тихо, но пристально.

– Что я знаю, только то, что слышал от скальдов, когда был еще мал. Хоть иногда я пытался те слова повторять, но все они как-то по-другому складываются у меня.

– Да как хочешь, так и расскажи, – заметил золотых дел мастер.

Увидев, что его слушают, отрок заговорил, его лицо стало ясным и голос вдруг таким неожиданно звонким, что все обернулись к нему.

– Пришли варяги из заморья. Море было суровое, то серебристое, то черное. И когда оно пенилось, сердясь, корабли, как щепки, гибли в нем. И потому люди, что рисковали плавать по нему, были дерзки, смелы и находчивы. Они любили битвы, добычу.

– А жен? – заинтересованно спросил калика Вавила.

– Жен? Любовь викингов, как и их море, есть в ней суровость. Про жен чудные песни слышал я в других странах.

– А как же Харальд, что пел о нашей Елизавете, сказывают хороша была княжна и нравом гордая.

– Елизавета, то особая песня.

– Дай, Вавила, отроку досказать, – вмешался корчмарь, – кроме жен, на свете еще много чего есть дивного. Мы хотим про викингов послушать.

Отрок продолжал.

– Холодно было в краю их, и много крови лилось. И пришли они в южный край, а потом на остров.

– И там-то слышал ты уж другие песни и чудные сказки, мнится, они и поманили тебя в дальние края. Расскажи-ка их, – сказал гость в иноземной одежде.

– Да, поют там про любовь, про белокурую Изольду и Тристана, их и после смерти не смогли разъединить, вдруг вырос терновник из его могилы, и как его не рубили, все склонялся к ее гробу. А кто слышал, будто над ними два дерева переплелись ветвями. А еще чудно поют про Грааль.

– Ну, про него ты видать много слышал, – и гость, вдруг словно пораженный внезапной мыслью, воззрился уже хмельными глазами на отрока. – Уж не собрался ли ты его искать, Гильом? Уж не затем ли ты так хотел добраться в Гардарику? Будешь ли ты с нами возвращаться, как отплывем отсюда?

– Еще не знаю, я потом решу.

– Вот оно… А глаза-то у тебя как блестят. Такие-то его и ищут. О, я много видел, – иноземный гость от крепкого меда корчмаря был уже хмельным, и страстная речь его была сбивчива. – Везде люди ищут… Что они ищут… Грааль… камень то, или чаша, по-разному говорят. А в нем либо мудрость, либо счастье. А некоторые думают, что его вообще нет. Вы посмотрите на Гильома, на его глаза. Расскажи-ка ты братии про Грааль.

– Да я вправду слышал. Про рыцаря. Он шел длинной дорогой, он усомнился в Боге. Но вот однажды увидел Грааль. В том чуде предвечная сила. Будто бы кто его видит, тому тайна откроется. Там вечная юность, краса, истина. И яства неземные.

– Какие яства?

– Разные, какие кто пожелает.

– Вот это по мне, – Вавила отхлебнул меду. – Такое и я пошел бы искать. А знаешь ли, Гильом, я тебе скажу, наш хозяин тоже одну ворожбу знает, вроде как от твоего Грааля. Что это вы мало пьете? В этой вот чаше, может, тоже тайная сила.

И под взглядами всех окружающих они выпили, и золотистый крепкий мед чудно завораживал их непривычные к тому головы. И в этой светлой дымке Гильом, для которого тайна Грааля и вправду блестела вдали как манящая песня, слышал кругом пьяные и задорные голоса.

– Вот вы смеетесь над отроком, – заметил красивый золотых дел мастер. – А может, этот Грааль и вправду у нас. Краев-то глухих у нас много. И чего только люди про них не рассказывают.

– Как ты сказал – Грааль? – Кузнец нахмурился, что-то припоминая, подняв отяжелевший взгляд от чаши. – Уж не про него ли те двое говорили. Пришли подковать коня, а я, прости Господи, хмелен был, толком их не разглядел, так голова болела. Однако ж за дело взялся. А они вроде мужи-то, как все, и кони хорошие, а между собой такую безлепицу молвят, точно помешанные или юродивые. И вот про камень какой-то… Может он и здесь, говорит один, может его увезли, спрятали, а живущие здесь называют Бел-горяч камнем. Уж зачем он им был нужен, не помню, однако заплатили хорошо.

– Это правда, всякое говорят. Будто есть у нас такие места на земле, где черти, что творится, то ли колдовство, то ли такое, что и сказать о том не знаю как, – заметил корчмарь.

– И я от нашего пресвитера тоже об этом слышал, тогда, еще давно, в моем дальнем краю. И с тех пор очень хочется мне узнать об этом. – И Гильом вопросительно посмотрел на бражников.

– А вот как вы пришли, мастер про одно такое и рассказывал. Про самое веселое место, про ту корчму, да про многое другое.

Тут в избу вошли четверо. Трое несли гусли, за ними высокий однорукий человек, сразу молчаливо усевшийся в углу.

Дверь они так и оставили приоткрытой. Старший из гусляров проговорил:

– Ух, и жарко тут у вас, братия. И изба натоплена, и вы видать все тут очень горячи, или слова ваши, как огонь. Или мед у тебя корчмарь особенный. – Корчмарь поставил перед ними чаши.

– В меде у меня есть свой жар, что верно, то верно. Посмотрите-ка на них всех. И сами попробуйте.

– Еще бы к твоему меду потешили бы вы странников забавной какой сказкою.

– Истинно говорят, дай премудрому вина, премудрее будет, – проговорил мастер. – Отроки, налить вам еще? Выпьем, Гильом, и ты, Влас.

А Гильом и вправду следил за их речами сквозь сладкую мглу. Мед корчмаря оказался для него дивным напитком.

– А вот еще, что про ту корчму сказывают, – проговорил мастер. – Шел к той корчме муж, в одной руке нес уголья, а в другой воду. «Что это у тебя? – его спросили. «А вот хочу я залить ад и поджечь рай. Чтобы творили люди добро не из страха перед геенной, и не ради рая, будто ради награды, а из любви, ведь любовь есть Бог, а Бог есть любовь».

– И чего только в моей корчме не услышишь. – сказал корчмарь.

–Это верно. А я знал человека, который тот камень видел. Хотя, он, думаю, погиб в плену.

– Будет тебе врать-то, – Вавила оглядел скомороха,– ты ещё скажи, что до Ярилиной веси доходил и до Бел-горюч камня, и даже до разноцветного рая.

– Ну, там я не был. Хотя, может, и догадываюсь, где туда пролегает дорожка..

– Ну, и где же? – спросил золотых дел мастер.

– Будто ты и не знаешь. К тебе много народу ходит, небось ты и сам слышал.

– Кабы догадывался, то не спрашивал бы, – пожал плечами золотых дел мастер. Во всем его облике, казалось, так и отразилась красота тех тонкими искусно сделанных вещей, от женских безделушек до церковной утвари, которые ценились не только в их городе, но и в иных краях. Он не был одет роскошно, но и фибула на корзно, гривна, перстни на гибких пальцах были полны той простой изысканностью, что часто сопутствует божьему дару.

– Я думаю – та диковинная корчма, о которой мастер рассказывал, стоит по пути к Ярилиной веси.

– Ох, Местята. Ты как меду набираешься, так всякую безлепицу и несешь, – заметил толстый мастер.

– Ну, я бы так сразу ругаться не стал. И коли не все принимаете, то хоть половину, а коли не верите, то зачем спрашиваете? А я вот еще слышал, что тот городок Третий Китеж, что Изяслав основал, стоит по дороге туда же – к Бел-горюч камню и Ярилиной веси. А тебе-то самому про Ярилину весь кто говорил? – обратился Местята снова к золотых дел мастеру.

– Как и всем, разные люди. Да вот хоть однажды, помню, боярышня, зашедшая в мастерскую, про нее помянула. Увидела у меня одно изделие и говорит, что за чудный камень у тебя? Уж не из Ярилиной ли веси, такие только там и бывают. А он и вправду попал ко мне по случаю, а откуда – не знаю. Зашел под вечер человек в корзно, разбудил меня, я даже и лица его не рассмотрел. «Не можешь ли ты, – говорит, – мастер, оценить эту безделицу? И можешь ли сделать еще такую же?» И протянул мне. Странная была вещица, а сам камень и того дивнее. «Дозволь спросить, откуда он у тебя?» – «А не все ли тебе равно, – говорит, – считай, что достал я его в Ярилиной веси». – «Не могу я, – отвечаю, – брать его у тебя, коль не хочешь сказать откуда, а лишь сказки рассказываешь». – «Ты что, – говорит незнакомец, – боишься он краденый?» – «Не хочу тебя обидеть, но Бог его знает, все на свете бывает, зря ты пришел ко мне, да и не могу я его сейчас рассмотреть, темно». – «Ну, тогда я оставлю его до утра». Сказал, и пошел прочь, а от двери крикнул: «А если не вернусь я завтра, делай с ним, что хочешь».

– Ну, а дальше что? – спросил корчмарь.

– Хоть и темно было, только одна свечка тогда у меня горела, но очень хотелось мне его разглядеть. Всё на нем переплелось, узоры разные. Ну, очень уж плохо было видно. А тут вдруг входит эта боярышня. Заглядывают они ко мне по моему ремеслу часто, но на эту я про себя чертыхнулся. Вот, думаю, принесло не ко времени. И стала всякие мои изделия смотреть, попросила и тот, и ну вертеть, к двери поднесла, открыла ее, луна была яркая, а у девок глаза-то острые, видать что-то и разглядела. Хорош, говорит, прямо, как из Ярилиной веси. И как она это сказала, запало мне что-то в ум, будто заноза, и что это, не пойму, и словом не скажешь. Да и странно мне как-то в тот вечер томно было, в дверь, что она раскрыла, соловьи поют и еще что-то, и какая-то нить, сначала неясная, появилась… Ну, однако, виду я не подал, от этих девок, думаю, одно наважденье. «Мне, отвечаю ей, какая разница, хоть из Ярилиной веси, хоть из Вырья, только бы все по-честному». Ушла она скоро. И ведь не пришло мне тогда в голову, отчего это они все про Ярилину весь поминают, и лиц их не было видно, боярышня та тоже закутана была. А может и не боярышня-то вовсе, кто ее знает, что за девица. Ночью я все о том думал, и потом мне сны какие-то чудные снились. А утром, глядь, а камня того уже нет. Но и человек тот тоже не пришел. Хоть я и прождал его целый день.

– Один тать принес, другой и украл, – заметил кузнец, – сам говоришь, дверь раскрытая была.

– А может, это боярышня, уж очень он ей понравился? – предположил Местята.

– He может того быть.

– Ну, не скажи. Жены у нас такие, что Бог их знает, что у них на уме. Может и не эта, а какая-нибудь другая утащила, как сорока. Много их к тебе ходит. А от всех этих твоих узорочий, каменьев и хитрых безделиц у них у всех будто ум мешается, – вздохнул Вавила. – Принесешь ей перстенек, и слова такие ласковые сразу наговорит, ты и свет очей ее, и как видит тебя, словно обмирает, ну прямо сейчас на землю упадет. Нет, чтобы мужа так, без подарка приветить. А уж коли нет ничего, как вот сейчас у меня, то лучше к ним и не соваться.

– Ну, Вавила, ты опять про жен. Если и девица утащила, думаю, не из простого любопытства,-сказал толстый мастер задумчиво,– может то был камень Шамир, который нашел Соломон, чтобы построить храм Господень, говорят, такой камень особо мастерам помогает, когда они ищут свой путь, или может, то был тайный змеевик, что по новгородскому пророчеству поможет, когда придет погибель на нашу землю. Но мастера спасутся и спасут камень

Мы не умолчим, а скажем:

И тому чуду дивуемся,

как иные мудрые

ищут тайный камень

и знаки на его пути.

А имени его не знают, кто говорит, Бел горюч камень, кто – Синь камень, а франки по -другому называют…

После этих слов другими чернилами и другим почерком очень неразборчиво было приписано:

Камень, что хранится здесь, и предсказание о том, что мастера спасутся и спасут камень, ложь то или правда, не ведаю.

И это было так, нам дано было подняться перед тем, как великие бедствия придут на нашу землю.

И с той силой, как некие мудрецы ищут камень, так и я мечусь в своей жизни.

И если ты прикоснешься к этому, древние тайны начнут тебя преследовать, они будут тебе сниться. Потому и многие из наших путешествуют: кто в Египет к пирамиде Джосера, кто на Крит к Эвансу, открывшему минойцев. Но прежде найди тот лесной монастырь. И то, что там осталось…

На этом отрывок обрывался. Глеб подумал, что разбираться с этим лучше на свежую голову, и лег спать. Ночью ему приснился странный сон: два мастера, старик и мальчик, идут по пепелищу к сожженной деревне.

А утром… Это было замечательное утро в начале ужасного дня: удивительное открытие и убийство (или несчастный случай, так похожий на убийство).

В восемь утра к нему стремительно вбежал Николай. Николай был высоким, белокурым, таким Глеб представлял себе, например, русского богатыря Микулу Селяниновича (тем более, что тот получил свою силушку от земли, а археолог тоже часто в ней копался). Он нес в руке бутылку травяной настойки. И у него было странное выражение лица.

– Глеб, ты не представляешь себе, что ты нашел!

– Думаю то, чем вы забили уже полдома, – вашу любимую керамику XII века.

– Какая керамика? Где ты подобрал то, что вчера мне принес?

– Да там же, куда свалился, под обрывом.

– Вместе с лунницей и черепком ты принес берестяную грамоту. Не зря я говорил, что дерево здесь сохраняется не хуже, чем в Новгороде. Но дело не только в этом. Грамоты сейчас находят во многих местах, но эта довольно легко читается. Ты знаешь, что там написано? Это тебе не перечисление долгов или товаров, как на большинстве из них.

– Судя по твоему сияющему виду – кусок «Слова о полку Игореве».

– Почти! Второго по красоте и загадочности произведения того времени.

– Неужели «Слова о погибели Русской земли»?

– Вот именно.

– Если это так, то, в самом деле, это не менее таинственно, чем «Слово о полку Игореве». Существуют только два его списка, и все оборванные, там только начало. Меньше только «Поучение Мономаха» – один, и «Слово о полку Игореве», списка которого вообще нет.

Поставив бутылку на стул, Коля бережно протянул Глебу два кусочка стекла, между которыми лежала грамота. Он смог только так обработать ее в походных условиях. Но грамота оказалась такой хорошей сохранности, что можно было разобрать часть текста.

– Смотри, почти точная цитата из «Слова о погибели». А вот это тебе ничего не напоминает?

– Очень похоже на предложение из исчезнувшего романа.

Глеб принес из комнаты стаканы, разлил в них настойку.

– За это надо выпить. Ты понимаешь, что получается? Ведь все списки «Слова о погибели» так же, как и сгоревший «Слова о полку Игореве», – поздние, не раньше XVI века. А тут очевидный XIII век.

– Похоже открытие, и какое!

– И это еще не всё. В романе герой говорит фразу, которой нет в списках «Слова о погибели». Но она есть в той берестяной грамоте, что мы нашли. Кроме этой фразы, в берестяной грамоте еще есть цитата из “Слова о погибели".

– И это значит, что автор не всё выдумал, а использовал неизвестные нам источники “Слова о погибели", утерянные рукописи, предания. И тогда многое, про что упоминается в романе, может оказаться не фантазией, а реальными фактами.

– И про Бел горюч камень, и про талисман, и про клад … Самые ценные найденные в России клады – домонгольские. Это и понятно: люди их спрятали, а потом не смогли взять. Я в музее рядом с рукописью романа видел страничку какого-то местного краеведа с записью о кладах. Там упоминается рассказ "Киево-Печерского патерика" о том, как варяжский клад монахи Феодор и Василий не отдали князю Мстиславу даже под пытками. Там же, по его мнению, возможно, хранились древние славянские источники «Повести временных лет». Из Константинополя привозили в Киев ценности и книги и иноки греки, жившие в Киево-Печерском монастыре, и мать Владимира Мономаха, византийская принцесса. Все это оказалось у Андрея Боголюбского после взятия Киева, и в 1174 году его убийцами, или иными, приходившими грабить, людьми было увезено, как сказано в Ипатьевской летописи «прочь». А неизвестный краевед предположил, что «прочь» – это как раз сюда в Градонеж. Он еще писал, что по якобы достоверным местным преданиям был там и особый камень, или змеевик, который был копией греческой геммы, попавшей сюда то ли с греческим митрополитом, то ли с матерью Мономаха. Будто бы его видел Шлиман. И в ХIX в. местные любители истории сделали уже со змеевика копию, которую у тебя вчера и отняли вместе с рукописью.

– Как у тебя глаза странно блестят, – сказал Глеб. – Я недавно смотрел передачу про заколдованные и проклятые клады, про археологов, убитых из-за скифского золота. Возможно, это объясняет, почему вокруг происходят эти странные события, кто-то очень хочет нам помешать, прогнать отсюда. Понятно даже, почему на меня напали.

– Мне, например, непонятно, – заметил Николай, – ведь не было же известно, что такого таинственного в этой рукописи?

– Значит, те, кто нападали, догадывались . Традиция здесь такая – верить в легенды.

– Очень может быть

. – Кто бы это ни был – черные археологи, криминальные элементы, бизнесмены, секты или кто-нибудь еще, они случайно помогли нам. Не спихнули бы они тебя с обрыва, не попала бы к нам эта берестяная грамота.

– Но теперь хоть можно предположить, почему рукопись украли. Кроме всего прочего там могли быть приписки на полях о каких-то средневековых источниках романа, и о том, где был спрятан клад. Антонина, хозяйка гостиницы, говорила, что сокровища там еще остались.

– – Разгадать бы таинственные намеки романа. И про Грааль тоже.

– Не так уж и странно, что автор романа про него упоминает. Между прочим, моя гипотеза про Грааль вполне приемлема. Впервые она пришла мне в голову, когда я ещё в студенческие годы был в фольклорной экспедиции. Легенды возникают из многих устных сказаний, потом их записывают, подобно тому, как в образе Владимира Красное солнышко смешались представления о Владимире I и Владимире Мономахе. В средневековье и фольклоре не могло быть иначе. Их просто было много, того, что потом назвали Граалем. И впоследствии совместились в одну легенду. Грааль, это не отдельный предмет, а явление, и у него есть варианты. И тогда исчезает вся эта путаница: чаша, камень… И один из них по Вольфраму фон Эшенбаху был где-то по пути на Восток. И возможно на Руси. О чем-то похожем и Николай Рерих писал. А еще была здесь легенда о разноцветном рае и о камне, привезенном оттуда новгородцами в XII веке.

Археолог допил настойку и покачал головой.

– Я уже запутался: и Бел-горюч камень, и Грааль, и талисман княжича Изяслава, и талисман Шлимана, да еще и разноцветный рай.

– Так, пока на нас еще кто-нибудь не напал, будем искать. Начнем вот с чего. Отнесем грамоту в сейф в гостиницу. Лучшего места для нее пока не найти.

Археолог осторожно положил стекла с положенной между ними грамотой в контейнер. Если бы Глеб знал, как будет потом жалеть о своем решении. Но в тот момент мысль показалась ему очень удачной. С Антониной, хозяйкой гостиницы и соседкой Вадима, явно надо было наладить контакт. На встречу с этой малоприятной женщиной, крикливой и вздорной, он возлагал большие надежды.

Она что-то знала, Вадим был уверен в этом. И про забытый монастырь или его руины, и про клад… Даже, может быть , и про камень. Ее двоюродная тетка, от которой Антонина получила наследство, ей много всего рассказала. Но у Вадима с Антониной Евгеньевной был затяжной соседский конфликт в гоголевском стиле, похожий на то, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем. В чем суть их взаимных претензий Глеб так до конца и не понял. Речь шла о каком-то ручье, протекавшем через их соседние участки. Но может быть , дело не только в соседских разборках. Глеб вчера в ресторане наблюдал, как Антонина флиртовала с бизнесменом из Москвы. Он тоже расспрашивал ее о местных преданьях ,о кладе, о таинственном лесном монастыре, о старообрядцах, о тайнах Градонежа, который он считал Третьим Китежем.Антонина улыбалась собеседнику. Ей было около сорока. Она, наверное, могла бы быть привлекательной женщиной, немного полноватая, с пухлыми губами. Но ее портил нервный и какой-то напряженный взгляд. Глядя на нее и попивая местную настойку, Вадим сказал:

–Я пытался кое-что узнать у двоюродной тетушки Антонины, Татьяны Федотовны, пока та была жива, но наша пиковая дама рассказала все только Антонине. И сразу потом умерла. А ты не ретьимхочешь приударить за нашей хозяйкой гостиницы? Так проще всего узнать тайны Градонежа.

–Что-то не особенно, давай соблазним ее лучше каким-нибудь деловым предложением. Она же еще не знает, что я нашел копию талисмана, которую правда потом украли. Я постараюсь договориться о встрече с ней и попытаюсь что-нибудь выяснить.

И вот теперь был хороший повод поговорить с Антониной. И еще ему хотелось взглянуть поближе на кабинет. Что в нем находилось в особняке начала XX века-непонятно, будуар или какая-то особая комната. Судя по прихотливой архитектуре этого здания, могло быть что угодно. Номер Глеба находился рядом, и проходя по коридору мимо приоткрытой двери, он часто видел интересные вещи, оставшиеся от предыдущих хозяев. И когда Антонина пригласила его в кабинет, он зашел и неожиданно увидел над книжным полкой сбоку от стола с ноутбуком гравюры , изображавшие пирамиду Джосера и Кносский дворец, а на самой полке рядом с книгами медальон, похожий на копию минойской геммы.

Стараясь наговорить побольше комплиментов, Глеб спросил:

–Сувениры из Египта и Крита, у вас чудесный вкус.

_- Почти,– Антонина пожала плечами,-причуды моей тетушки или ее богатых предков. Вы, наверное, слышали, что у нас тут был в начале XX векак некий дельфийский клуб или как его еще называли клуб любителей пирамид.

Так как Глеб слышал об этом от Вадима, он предпочел не рассказывать об этом Антонине.

–_Почти ничего

– Да, тетя тоже считала, что они в Градонеже должны скрывать многое из их истории и легенд. Но я думаю по-другому. Эти легенды могут привлечь сюда туристов и инвесторов.

Но, так как тетя всеми этими безделушками очень дорожила, уберу пока их в сейф. Или в то, что мы называем сейфом.

Он действительно оказался просто ящиком, который закрывается на ключ. Ключа было два: один у Антонины, другой – у Глеба. Но в школе ничего не закрывалось вообще, замки были сломаны. И Глеб передал Антонине берестяную грамоту, запрятанную в специальный контейнер, не уточняя, что это такое. Он договорился с Антониной встретиться вечером, поднялся к себе в номер, а потом, проходя мимо ее двери, увидел ее взгляд. Он потом его и вспомнил, узнав о ее смерти.

Перед встречей с Антониной Глеб испытывал странное чувство. Необходимость любезничать с женщиной, которая ему не очень нравилась, как-то не радовала. Но то, что случилось, превзошло все его ожидания. Он подошел к кабинету, постучал, никто ему не ответил. Приоткрыл дверь. В недоумении остановился. Кругом был жуткий беспорядок. Глеб сразу подумал о сейфе, взглянул на него: он был открыт и пуст. Прежде чем позвонить в полицию, Глеб позвал Вадима, который ждал в номере Глеба.

–– Что ты об этом думаешь? Мы тут ничего не должны трогать. У меня на мобильнике опять нет сигнала. Надо пойти к администратору, пусть вызовет полицию.

–– Мы и не будем ничего трогать, кроме одной вещи. Не знаю, что эти бандиты искали и откуда у них ключ, ваши находки или ценности Антонины. Но одного они возможно не нашли.

Вадим подошел к книжной полке, взял томик Гомера издания прошлого века и достал оттуда несколько сложенных листов.

–– А теперь к администратору.

Хорошенькая администратор Елена только начала свою смену и не знала, где сейчас Антонина:

–– Может, поехала провожать московского бизнесмена, который только что выселился.

Елена долго не могла дозвониться в полицейский участок. Но как только там сняли трубку, события стали развиваться с удивительной быстротой. Когда она сообщила о разгроме в кабинете, там ответили, что час назад нашли тело утонувшей Антонины. Все в том же таинственно красивом месте. Внизу у камней, рядом с разрушенной ротондой. Глеб с Вадимом побежали на место преступления. Когда из-за спин зевак они с трудом разглядели труп Антонины, только сегодня такой живой и энергичной, Глеб вспомнил тот ее случайный взгляд.

–– Да, ее многие не любили, но такого ей никто не желал, – сказал Вадим.

Вечером Глеб пришел в школу, чтобы не оставаться после случившегося одному в номере гостиницы. На археолога было жалко смотреть. Если бы не целительная местная настойка, которую Глеб предусмотрительно принес ему в нужном количестве, он бы совсем пал духом. Мало того, что грамота исчезла, но то место, где она была найдена и где археолог собирался начать раскопки, теперь оказалось местом, где нашли труп. Чтобы как-то его утешить, Глеб указал в сторону озера, на видневшиеся вдали лес и болото:

–– А почему бы тебе не поискать этот тайный лесной монастырь, где потом, по преданиям, жили старообрядцы? Может быть там тоже что-то можно найти? По рассказам местных жителей, и клад, и то ли змеевик, то ли талисман Шлимана возможно оттуда.

Вадим подошел к крыльцу, где они сидели:

–– Ты что, расстроен, что Шлимана из тебя здесь не получилось? – спросил он у археолога. – А он и не здесь искал Трою. Или ты хочешь найти новый Китеж?

–– Кстати, это интересная мысль. Градонеж может быть и есть Третий Китеж после Городца и того, что на Светлояре. В этом странном романе пересказывается местная легенда о том, что княжич Изяслав, сын Андрея Боголюбского, заложил городки: Китеж, Малый Китеж и Третий Китеж. В одном из них будто бы спрятан дивный камень, что носил на гривне Изяслав. После убийства Андрея Боголюбского, во время мятежа, многие бежали туда с сокровищами. Потому и был здесь клад XII века. Может быть Градонеж и есть Третий Китеж.

–– Ну насчет того, чтобы искать в Градонеже Третий Китеж, не знаю. Но таинственный Свирельск хотелось бы поискать. Но, наверное, ты прав, не сейчас. Кстати, меня приглашают принять участие в раскопках на Крите… А что ты узнал про смерть Антонины?

–– Наш начальник полиции в отпуске, а областные власти, похоже, решили замять это дело. Тут еще один бизнесмен думает устроить у нас туристический центр. И новое убийство никому не нужно.

–– Что за бизнесмен? А не связана ли ее смерть с бизнесом? И тот делец, кто с ней вчера разговаривал, срочно уехал.

–– В полиции пока считают, что это был несчастный случай. Глеб, ты ведь знаешь, место там опасное, скользкое.

–– Да, если тебе помогут поскользнуться, – напомнил Глеб.

–– Ты же об том,что с тобой случилось не заявлял?

–– Мы же сами решили разобраться.

Вадим кивнул:

–– В общем, сейчас в полиции считают, что она поскользнулась, ударилась о камень и упала в воду. И даже нашли того, кто ее обокрал. Кольцо Антонины оказалось у охранника гостиницы, которого она перед этим со скандалом уволила. Правда он утверждает, что шел мимо, увидел, какой там был разгром и взял кольцо и деньги только в счет выходного пособия.

–– И ты считаешь, что так оно и было? И Антонина тоже случайно сорвалась с обрыва?

–– Совсем не думаю. Тем более, что ваш коллега Афанасий Никитич погиб недалеко от этого же места. Казалось бы, тоже несчастный случай. Шел неопытный человек искать какой-то заброшенный монастырь и клад и случайно утонул в болоте. Но есть еще одно обстоятельство: он, скорее всего, был любовником Антонины.

–– Еще того не легче. Ты знаешь, его смерть наделала много шума. Почему-то многие из наших коллег не верят, что она была случайностью.

– В Градонеже об этом тоже много говорили. Называли это «весенним убийством».

– Правда, это было весной.

– Прямо в его день рождения. Ходят слухи, что он специально в этот день и пошел. Весной убийство всем показалось как-то особенно странным и символичным. Солнце, все оживает, а человек гибнет. Вспомнили легенду, что наши камни весной имеют особую силу. Получается, что его гибель связана с камнями. Теперь вот и Антонина у них же погибла. Она ведь хоть и не жила в Градонеже, но корни ее отсюда. И к Татьяне Федотовне приезжала. Но мы их почти не знали.

Тут Вадим вспомнил:

– Я как-то разговор между ними двумя наблюдал. Он к ней обращался «Клитемнестра моя».

– Ну да, он же считал, что он потомок Шлимана. Тот тоже к своему семейству обращался по именам древнегреческих героев.

– А она была замужем?

– Она не особо рассказывала о себе, вроде бы разведена. А что, думаешь, она первого мужа..?

– Я бы не удивился, характер у нее еще тот, – с желчью сказал Вадим. – Но и якобы путь к монастырю весной легче найти. Но кто додумался ему такую дорогу указать, да еще в разлив?

– Неизвестно. Но сейчас нам лучше понять, что произошло с Антониной и что нам делать?

–– Ну да, очевидно, что ее кто-то подтолкнул, а, может быть, ударил и оглушил. Подозреваемых очень много. Этот бизнесмен, с которым она вчера разговаривала. Почему он так кстати уехал? Еще говорят, что кто-то хотел перекупить ее гостиницу. Ну и наверное вы замечаете еще одну странную традицию этого городка: раньше мы не рассказывали наши истории чужакам. Только Антонина это нарушила. Или ее друг-любовник постарался.

–– И ты подозреваешь, что кто-то из ваших местных энтузиастов отомстил за нарушение традиции? Слушай, Вадим, проклятье фараонов в городе Градонеж звучит как-то странно. Может ваши местные патриоты и грамоту украли?

–– Но мы же о ней никому не говорили.

–– А лучше бы и сказали. Тогда бы она хоть на черном рынке появиться могла.

–– А ты слышал, чтобы продавали грамоты? Это тебе не золото.

–– Ну и кто же знал, что так получится? – попытался утешить его Глеб.

–– Но ты же, Глеб, говорил, что Александр Владимирович предупреждал, что здесь может быть опасно.

–– Не хочу сыпать соль на рану, но нашел я грамоту не на раскопе, очень уж похоже на Шлимана, не задокументировано, – заметил Глеб. – А что если это вообще подделка начала ХХ в.?

Коля отставил стакан в сторону, взял кружку, из которой археологи пили чай, налил туда настойку и выпил залпом.

–– Только не надо мне еще про Велесову книгу и дощечки, а то срочно уеду на Крит.

–– Это же не водка, а особая настойка, ее надо пить маленькими глотками! Не нарушай традицию! – обиделся Вадим. – Да и что за книга?

–– Поддельные дощечки, якобы найденные в разрушенном имении во время Революции. Был хаос, война, никто не знал, откуда взялась книга, но это никого и не удивляло.

–– А между прочим, похоже, – задумчиво сказал Глеб, – разрушенная усадьба, гражданская война…

–– Не подливай масла в огонь, Глеб.

–– Так берестяные грамоты же открыли гораздо позже, как они могли их подделать в начале ХХ века? – удивился Вадим.

–– В том-то и дело, что могли, – Глеб пил настойку правильно, по местному этикету: маленькими глотками и из стакана. Закончив ритуал, Глеб достал телефон. – Вот, нашел! Это у Янина в книге”Я послал тебе бересту”

“Вскоре после того, как были открыты берестяные грамоты, один пожилой человек, бывавший в детстве в Новгороде, – а это было еще в начале нынешнего столетия, – и посещавший тогда частный музей новгородского краеведа и коллекционера В.С. Передольского, сообщил, что он видел в этом музее и грамоты на бересте. Под впечатлением этих необычных писем, вспоминает мой собеседник, он с другими мальчиками, своими товарищами, даже затеял игру в берестяную почту. Вряд ли это ошибка памяти. Нет ничего необычного в том, что берестяные грамоты могли оказаться в собрании любителя новгородских древностей еще в начале нашего столетия"

–Значит, автор нашего романа тоже мог уже знать про бересту. Расскажи еще раз про тот текст, что вы нашли на украденной грамоте. В чем загадка этого “ Слова о погибели”

– Тайна “Слова о погибели”– почему оно так оборвано? Мало таких неоконченных произведений в средневековой литературе. На ум сразу приходит “Персеваль, или повесть о Граале” Кретьяна де Труа. Кстати, любопытное сравнение, вам не кажется? И созданы они почти в одно время. Но наше “Слово о погибели” совсем крошечное. Некоторые в Градонеже думали, что в его продолжении было что-то такое странное, или еретическое, или, наоборот, спасающее, что оно запрятано. Может быть, в том лесном монастыре… сведения о тайной тропе …

–Это опять вымыслы нашего автора романа или его друзей?

А что ты смог разобрать на той бересте, Коля.

–Да очень немного. И на фотографии почти ничего не вышло. Перед источниками было новое слово каменьями, и потом еще несколько. Я бы прочитал так ”Источниками и каменьями местночтимыми”. И еще “А отселе тропа чрез холмы и гати". Дальше было неразборчиво, но похожая строчка есть в романе, а за ней продолжение:

«Лепше ми за Трояном коней пасти, чем тем путем идти. Есть там речная быстрость… Ни тайный камень по воде плывет, ни странник в странниках, кто за словом идет».

Надо бы все это изучить, но грамота пропала.

Глеб взглянул на телефон:

–– Александр Владимирович прислал сообщение: “Глеб, приезжайте, пожалуйста, поскорее. У нас неприятности. Мою дачу обокрали, и кто-то надавил на начальство, пытаются запретить работать над нашей темой. Нужна ваша помощь”

–Будем надеяться, что грамота найдется, или Коля еще что-нибудь раскопает. Но сейчас, думаю, вам лучше уехать. Сейчас, разгадка всего , что , что здесь происходит , она на Крите и в Египте. Недаром, в начале XX все наши местные интеллектуалы туда ездили. Попутешествуйте, а потом , вернетесь и все раскроется. – задумчиво сказал Вадим.

Глеб подумал, что Вадим прав, и неожиданно согласился.

Кстати, как оказалось, это было не то зло, от которого можно уехать, даже в Египет. Глеб потом сам удивлялся,почему так легко согласился с доводами Вадима и уехал,но как выяснилось, это было правильным решением.И он знал, что он вернется сюда снова.

Перед отъездом он поднялся на холм и с сожалением смотрел туда, где у горизонта за болотами может быть и прятался этот лесной монастырь. Что ж, он сюда еще вернется, к этим рекам , озерам, лесам. Он еще попытается узнать, что там за соснами. Что-то его зовет…И он услышал крик какой-то болотной птицы, такой странный.

.

Я с облегчением узнал, что Глеб послушал меня и возвращается в Москву. Беспокойство мое прошло, и я снова поехал на любимую речку. До вечера я сидел на берегу и читал тексты. Стало прохладно.

– Извините, пожалуйста.

Они сбегали с крутого берега и с разбегу прыгали в воду, поднимая брызги. Одна девушка остановилась и закричала купающимся:

– Это же Александр Владимирович, идите все скорее сюда.

Вот, бывает же – встретить студентов моей ученицы, и еще в такой совсем непривычной обстановке. Я думал, что испорчу им удовольствие, уж, наверное, они собирались расслабиться на природе со всем пылом своих юных лет. Но я недооценил непосредственность нашей молодежи. И, что удивительно, они в самом деле очень обрадовались этой встрече, и так уговаривали меня пойти к их костру, что я отложил статью.

Они в купальниках и шортах сидели на бревнах вокруг костра, предложив мне почетный пенек, обросший мхом.

– Александр Владимирович, попробуйте нашего шашлыка. Андрей специалист по шашлыкам, сегодня он в ударе.

– Как нас учила Анна Георгиевна, «Руси есть веселие пити».

Я не думаю, что князь Владимир, высказавший эту важную для нашей ментальности мысль, угощал свою дружину той адской смесью, что я так беспечно выпил. Впрочем, возможно, у его воинов голова была крепче моей.

– А я хочу курсовую писать у Анны Георгиевны.

Компания у них была самая разношерстная и разновозрастная. Я узнал студентов со второго курса, Светлану и Дмитрия, о которых мне рассказывала Аня. Но были тут люди и постарше. Один из них наш выпускник, высокий, худощавый Андрей, , разливал страшный напиток в пластиковые стаканчики. В их счастливом возрасте разница в годах была для него еще преимуществом.

– Интересно, что за курсовые работы вы пишете? Уж не о тех ли минойских жрицах, о которых вы тут мне рассказывали.

– И о них тоже, и вообще, женщины в крито-микенском мире играли гораздо большую роль, чем, например, в Египте или в Древней Греции. На фресках чаще изображались богини, жрицы, цветы и праздники, чем битвы, как потом у ахейцев. Так ведь, Александр Владимирович?

Посмотрев на Светлану, в ее чуть тревожные и светлые глаза, я улыбнулся:

– Да, действительно, так. Вы натолкнули меня на забавную мысль, Света. Может быть, феномен европейской культуры поэтому и начался с Крита. Ведь ни в Месопотамии, ни в Египте не было такого свободного проявления искусства, как там. Может быть, это потому, что женщинам меньше нужны каноны?

– И, вообще, любовь играла большую роль в истории, не то, что сейчас, – заметила черноволосая девушка Надя, сидевшая на пеньке рядом со Светланой. Андрей взглянул на нее.

– Как быстро все меняется. Нас заставляли изучать роль классовой борьбы в истории, а вот вас уже – -роль любви. Эта пресловутая история КПСС, сколько же времени мы на нее потратили. А вот многое из того, что интересно, не только не учили, но просто не издавали. – Он посмотрел на меня. Казалось, он чувствовал какую-то близость со мной, свою причастность к иной эпохе, он знал что-то недоступное нашим студентам, пусть и страшное, которого к счастью для него успел глотнуть лишь немного. Глеб как-то говорил мне, что чувствует себя старше своих лет, потому что побывал уже как бы в двух жизнях.

– Александр Владимирович, – Света смотрела на меня своими ясными глазами. – Я тоже вот что не понимаю. Ну нельзя было издавать, например, Бродского, но почему нельзя было написать о нем диплом, курсовую?

Я долго и восхищенно смотрел на нее. «О, не знай сих страшных снов ты, моя Светлана». Может быть, нам уже надо меньше, чем сорок лет Моисея?

– Давайте-ка опять про роль любви в истории, – сказала Надя, – ведь это правда. Если бы у Клеопатры нос был длиннее, то многое в мире случилось бы по-другому.

– Думаешь, они там сильные эмоции испытывали, например, в гаремах фараона? Сколько их было у него одного, – заметил иронически Андрей.

– А почему бы нет? Ты знаешь про женщину-фараона Хатшепсут и ее зодчего? – спросила Светлана, – и у фараона Аменхотепа была царица Тия незнатного происхождения. А еще Нефертити, Эхнатон. Почитай их древнеегипетскую лирику. Это не то, что сейчас. Если не все способны представить себе сильные чувства, то не надо думать, что всегда так было.

– Теперь, я, кажется, действительно, понял, что вы изучаете у себя на спецкурсах, – прокомментировал Андрей, выкатывая из углей картошку.

Тут он скорее всего неправ. Сомневаюсь, что Аня так им подавала материал, при ее неромантическом настроении и семейной обстановке сейчас можно ожидать совсем другого. Я недавно от нее услышал, что большинство наших любовных романов в жизни имеют характер нервный, несовершенный и не годятся для искусства. Я тогда еще спросил, а годилась ли для искусства, например, семейная жизнь Данте, та, другая, без Беатриче. И еще, интересно все-таки, что наши студенты извлекают из наших лекций. Хотя, ведь, конечно, их сейчас и должна волновать эта сфера жизни, по глазам видно. И главное, им кажется, что они понимают. Взглянуть бы на них лет этак через тридцать.

– Свет, расслабься и съешь картошку. Александр Владимирович, а какую картошку мы испекли! Как они в древней Руси без нее обходились?

– Вот такая у нас теперь, Александр Владимирович, жизнь: ты им про чувства, а они тебе про картошку, -заметила Света. – И картошка-то, заметьте, подгоревшая.

Андрей шевелил угли палкой, стоя к нам всем боком. Дмитрий, державший в руках гитару, внимательно смотрел на Свету и чуть слышно перебирал струны.

– Где уж нам, но если мы такие циники, не способные к эмоциям, то ты нам про них и расскажи. Что-нибудь романтическое. Только дай стакан, я тебе долью еще, для вдохновения.

– И расскажу, если не будете иронизировать. – На щеках у Светы появился румянец, она смотрела на костер и говорила, словно обращаясь к вспыхивающему пламени.

– Наверное, любовь – то же, что жизнь. Может быть жизнь – это деревянные мостки над бездной? Случилось что-то, оборвались – а внизу обрыв и пучина воет. Пена, брызги. Думал, жизнь – это ровная асфальтовая дорожка, а оказалось, она – море. Оказывается все мы не пешеходы, а пловцы. И море не перейти ни по камушкам, ни по мосткам. Над волнами звезды: увидишь – переплывешь, не увидишь – заблудишься. И не спрячешься. Бояться надо берега, а не звезд в черных волнах.

Интересно, кто ей нравится, этот Андрей или тот скромный Дмитрий, что так смотрит на нее. И как хорошо. Мне нравится их слушать. У Байрона есть строка «The days of our youth are days of our glory» – «дни нашей юности – дни нашей славы». Юность – это откровение. Да, быть может, жизнь – это узкая досточка над бездной, и мы – крохотные мгновения тепла, очень случайные, со своим дыханием, биением сердца. Собственно, мы все с цветами, деревьями, зверьем заполняем бездну – это переливающееся живое, наполняющее бездну. И все уносит время, лишь память и искусство… Не так уж плох тот напиток, которым они меня напоили. Или это вино молодости, что звенит в их голосах? Говорят, музыканты живут долго, потому что чувствуют положительную энергетику зала, со мной тоже такое бывает на лекциях или вот сейчас.

– Ну, мы все уже обсудили, от любви, истории до картошки. Еще Достоевский писал в «Братьях Карамазовых», что как соберутся русские мальчики (теперь, кстати, и девочки тоже), то начинают обсуждать вечные вопросы: про Бога, бессмертие, у нас вот – про историю и любовь.

Сейчас он демонстрирует свою начитанность. Андрей явно хочет произвести впечатление, подозреваю, что не на меня. На Свету или на ту темноволосую Надю?

Дмитрий отложил гитару, спустился к реке за водой и, поднимаясь, что-то нашел на обрывистом берегу. Вернувшись к костру, протянул мне черепок.

– Александр Владимирович, что это?

– Похоже на керамику XIII в.

– А здесь уже производились раскопки?

– Да. Знакомые археологи рассказывали мне, что селище и пристань разрушены тут в XIII веке.

Это их взволновало. Одно дело слушать в аудитории, другое – вот так сидеть у реки, вдыхать запах костра. И разговор пошел об этом месте, и о том, что часто приходит на ум, когда начинаешь изучать древнерусскую историю.

– Наверное, многое в прошлом похоже на нашу жизнь, – сказал Дмитрий.

Да, – подумал я, – как у Борхеса: история повторяется в вариантах и параллелях.

Дмитрий продолжал:

– Может, чтобы лучше понять современность, надо взглянуть на нее как бы издалека – например, из прошлого. Это ведь вроде того, как чтобы найти дорогу из чащи надо залезть на высокое дерево и оттуда увидеть, куда идти.

– И куда?

– Интересно. Вот вопрос. Глубже, чем «Что делать?» и «Кто виноват?»

– Они в древнерусских летописях и пытались найти на него ответ. Помните, как в «Повести временных лет»: «Откуда пошла земля русская?». Удивительно, но по текстам чувствуется – их волновало то же, что и Гогена, который в XIX веке уехал на Таити, чтобы спросить: «Кто мы? Что мы? Куда мы идем?»

– А ответ? Ответ они нашли?

– Кто знает. Ответ всегда неожиданен. Например, как эта оборванная, загадочная страничка XIII века, продолжение которой утеряно. Немецкий ученый XX века назвал ее «солнечным гимном», а ведь сам автор – «Словом о погибели Русской земли».

Теплый туман поднимался от реки. Пахло хвоей. Лес шумел плавно и завораживающе. И мне не хотелось думать ни о чем горьком, но они все подробнее расспрашивали меня о селище, на котором мы сидели, о разрушениях, катастрофах в русской истории.

– Конца света на Руси ждали часто, еще в XIII веке.

– Александр Владимирович, – вдруг спросил Андрей, – мы тут недавно проезжали мимо церкви на том берегу, ее сейчас уже отреставрировали. А раньше, в студенческие годы мы там рядом часто ставили палатки. В церкви сначала было овощехранилище, позже какой-то склад, а потом она просто стояла разрушенной. Штукатурка потрескалась, на крыше росло деревце. Поднимешься по ступеням, взглянешь за выломанную решетку – темно, сыро, ничего не видно, какие-то немые камни, кучи щебня. И такое странное чувство, если бы кто-нибудь увидел это со стороны, инопланетянин какой-нибудь, или будущий историк, что он подумал бы? – что тут было какое-то землетрясение, нашествие гуннов, но ведь нет…

– Скорее дорийцев. Как на тех лекциях, – сказал Дмитрий.

– Или, вообще, прошлого совсем не было, ни античности, ни домонгольской Руси. Он ведь нам советовал новую хронологию Фоменко почитать.

– Или футуристов, помните как у Маринетти: «Наше дело полное и беспощадное разрушение».

– О чем вы? – удивленно спросил я, и тут они наперебой стали рассказывать.

– А это новый исторический проект. Да и, кстати, у них какие-то спонсоры крутые.

– У нас по всему факультету развесили объявления. Предлагали собрать материал, написать рефераты и статьи на разные темы, причем многие из них такие же, как мы у Анны Георгиевны писали: про Шлимана там, Крит. А потом наши работы обещали напечатать. И очень не слабо нам заплатить.

Сначала меня именно это и взбесило. Вот эта попытка повлиять на юные души, вырвавшиеся из той удушающей атмосферы, в которой нас, мое поколение держали. Ну, нет! Кто это все придумал? И я остро почувствовал, что мы с ним или с ними по разные стороны той черты, которая рассекла человечество еще до того, как люди додумались до Бога и дьявола. До того, чтобы дать имя злу.

– И много на эти лекции ходило студентов?

– Поначалу много. Там разные забавные теории рассказывали, например, что античности не было. Или что археологические открытия древних цивилизаций Шумера, Крита не нужны. Этот человек, лектор, почему-то все очень хотел работать с Анной Георгиевной. И про вас расспрашивал.

– Про меня? Что именно?

– Да самое разное. Особенно его удивило, что вы любите писать от руки, а не печатать на компьютере.

– Зачем это ему?

– Да он какой-то странный, – сказала Света.

– Что тут странного? Сейчас про дьявола и проклятия пишут все, кому не лень.

– Ну, он не дилетант, много знает, например, про Шлимана. И потом, зачем он залезал в компьютер к Анне Георгиевне?

– Тебе показалось.

– Ну уж нет. Это я точно знаю. И ты бы слышал, как он с Анной Георгиевной говорил. Чего только не спрашивал, чего только не обещал. И даже большие бабки хотел вложить в предприятие ее муж

Тут я насторожился, внезапно поняв, о ком идет речь. И пока Света говорила, мне вдруг стало страшно. Мои ученики. Я могу сколько угодно не бояться за себя, но они… Я представил себе Аню, ее зависимость от мужа. Вспомнил ее беззащитность в студенческие годы. Куда же я ее невольно втянул?

Но все обернулось совсем неожиданно. И слушая Свету, я внутренне улыбнулся. Наш тайный враг, оказывается, внезапно наткнулся на такие отпор и презрение в ответ на свои предложения и запугивания, что был обескуражен. «Молодец, Анечка», – подумал я. Да и его попытки добиться своих неясных целей через Аниных студентов тоже, судя по всему, не увенчались успехом.

Странное у нас все-таки время. Чего только нет. В ту пустоту, которая образовалась в истории, когда из нее вынули кровавый абсурд понимания прошлого, как лягушки в пруд, напрыгали разные исторические и религиозные теории, от новой хронологии Фоменко до поклонения Перуну или Изиде. Кто только не ловит рыбу в этой мутной водице. А Анины студенты продолжали обсуждать все это со мной.

– Он нам много рассказывал и о геммах. А правда, что Эванс решил начать раскопки на Крите, заинтересовавшись именно геммами? – спросил Дмитрий.

– Правда.

– Александр Владимирович, действительно было такое движение, о котором он нам говорил?

– Какое?

– Общество или движение по типу нигилистического или теософского, не помню точно. И если потом футуристы с Маяковским считали, что надо сбросить с корабля современности Пушкина, Гоголя, Достоевского, эти, по его словам, смотрели глубже. Они, как он говорил, лихорадочно воспевали разрушение. Считали благом нашествия дорийцев, гуннов, готтов и почему-то непростительной ошибкой, если человечество много узнает о древних цивилизациях. Один из них указывал на Шлимана и говорил, что ему надо противодействовать. Но большинство ошиблись, они не верили, что купец, далекий от науки и искусства, откроет что-то. А потом было поздно. Шлиман обманул судьбу. Он взял да открыл. Хотя, говорят, и тут все не просто. Какая-то мистика затесалась.

– Не сомневаюсь, – прокомментировал я, – как же без мистики? А чем им археологические открытия не угодили?

– А о них должны были знать лишь посвященные. Но, по их мнению, то изменение человечества, которое могло бы произойти из-за открытия минойской и шумерской цивилизаций, не случилось в XX веке, из-за первой и второй мировых войн, атомной бомбы эти открытия мало кого взволновали, не стали популярными, а, следовательно, как бы не существовали.

– И вам все это интересно, друзья мои?

– Понятно, что все это лажа. Но если некоторые считают, что древности и античности, вообще, не было, то тут интересней накручено. Правда?

И я вдруг понял, у них сейчас, у этих разных новомодных исторических теорий есть нечто общее: у их авторов не дрогнула рука перекроить прошлое не просто от необразованности – они не слышат. Тот зов людей, погибших в безмолвии. И потому у них нет горького и бережного чувства, которое живет во многих из нас, во мне, в моих учениках. Интересно, а в наших студентах тоже?

– Мы это все слушали, потому что Анна Георгиевна заболела, а вы у нас, Александр Владимирович, теперь уже не читаете. Нам и скучно. – Они смотрели на меня почти с упреком. Зная Аниных студентов, я почувствовал, что это похоже на объяснение в любви к отсутствующему учителю. А ведь нашему бизнесмену с конференции их не покорить, подумал я весело.

– А что он вам еще рассказывал, пока Анна Георгиевны не было? – Кстати, интересно, как это ему удалось вклиниться в учебный план? Я недооценил его возможностей.

– Да о том, о чем мы только что говорили, о некоторых таинственных моментах в истории мировых цивилизаций, которым суждено повторение даже в судьбе России. О катастрофах и силах разрушения в русской истории. О том, как часто русской культуре грозила гибель и все ждали конца света.

– Это не удивительно «Кто русскою историей займется – пиши пропал, с ума сойдет». У нас даже периодизация трагична. Ощущение разрушения и конца света на Руси, действительно, было очень часто. Стоит, например, почитать эти страстные летописные описания татаро-монгольского разорения, о которых я как раз сейчас пишу статью, и «Слова» Серапиона Владимирского, кстати, очень интересный был епископ, в XIII веке, когда в Европе начиналась инквизиция, он защищал ведьм от своих прихожан, которые собирались их убить. Чувство погибели. Иван Грозный, Смута, про 1917 год я уже не говорю.Может быть,поэтому у нас на Руси и возникла легенда как бы об Атлантиде наоборот, о тайных сокровенных городах,где спрятано особое сокровище, Сказание о граде Китеже я имею ввиду.Он стал невидим не из-за того , что жители стали бесчестны и злы,а прямо по противоположной причине,чтобы спасти , сохранить что-то хорошее и дивное.Больше похоже на Грааль, только конкретнее.У нас даже места называют , где находится.И желание найти путь к городу из легенды обостряется, когда у людей чувство погибели,и они не понимают , что происходит.

– А сейчас, – спросили они вдруг меня, – после 1917 года?

– К нам недавно приезжали студенты из Норвегии, – сказала Света, – мы никак не могли им объяснить, что у нас такое было в России.

– А давайте, мы у Александра Владимировича спросим. Что же все-таки по большому счету произошло с нашей страной здесь в XX веке?

И вдруг я почувствовал, что они ждут именно от меня какого-то ответа. Они отложили в сторону картошку, шампуры с шашлыками, даже стаканы…

И с той страстью, с которой я сам пытался понять, они смотрели сейчас на меня.

– Я думаю, мы еще все не понимаем, что у нас тут было в XX веке. Чем покажется это будущему историку? Что это – самоистребление цивилизации или…

И я стал говорить, и со мной случилось то, что Аня определяет, как «так долго объяснял студентам, что сам начал понимать»… Я смотрел в их ждущие глаза, и пришло ощущение, что еще чуть-чуть и я почувствую, что произошло и с Критом, и с моей несчастной страной, и тогда, и сейчас…

«Но мы на прежнее возвратимся, на память горькую и бедную той весны», – прочитал я строки летописи, вернувшись на свое любимое место под сосной, оставив их отдыхать дальше без меня и пытаясь продолжить статью. Насколько приятнее это делать сейчас здесь, чем на компьютере. Казалось, мои листы пропитались запахом хвои, речной влаги, тепла и их юных голосов.

«Описание трагических событий повторялось, и это придавало ему особую художественную силу».

Проклятие земли моей грехом на плечи мне ложится.

«В лето 6748 было так жарко, что леса горели и птицы умирали на лету и падали на землю… Везде был дым и гарь, и люди не знали, куда брели"

Я поднял глаза. Над рекой медленно и тихо закатывалось солнце. Красный шар появился над черным лесом. И свежий туман стелился и стелился над водой… Взгляд мой остановился на нем, и я завороженно и бездумно следил за тем, как солнце исчезало. Какая-то чуткая тишина встала в лесу. Голоса студентов и туристов слышались теперь далеко-далеко. Казалось лесная жизнь, даже травы требовали соучастия в этой тишине. Человек должен был раствориться в ней. Я глубоко вздохнул и закрыл глаза. И вдруг над лесом возник крик. Он сначала был негромким, но каким-то отчетливым, потом оборвался.

Взметнулся снова. «Мои студенты сказали бы, что это Див», – я открыл глаза. Трава пошла волнами. Замерла.

И тогда он встрепенулся,

взлетел вверх и закричал.

Дикий, неистовый крик судьбы,

от него похолодели травы.

Но люди его не услышали,

только некоторые как прозрение…

И криком кричала земля. И птицы падали замертво, потому что нечем было дышать.

Он поднялся и пошел, шел и шел. И хоть мир охватили безумие и смерть, и от едкого дыма он не мог ни подумать, ни чувствовать, но что-то было еще, что спасает.

А мальчику не хотелось больше идти, совсем не хотелось, лицо его жалобно сморщилось. Уткнуться бы в мягкий мох под елью. Дерево всегда тебя защитит, когда ничто уже не поможет, говорили в их деревне. Старик сказал – не надо сейчас вспоминать про деревню. Старик все шел, он оказался очень крепким. Мальчик заметил, какой маленький кусок хлеба тот съел утром, протянув ему большой ломоть. Неужели он знал, куда идти? Мальчику было страшно остаться опять одному.

– Господине, ты вправду научишь меня делать таких дивных зверушек из камня, как на храме? Разве еще будут строить храмы?

– Да, дитятко, только какой я тебе господин? Мы сделаем с тобой зверюшку с цветком на хвосте, смешного и веселого.

Старик не знал, куда идти, но хотел, чтобы мальчик не догадался об этом. Вдруг он что-то заприметил впереди.

– Подожди меня здесь, – мальчик не должен был это видеть. Старик осторожно выглянул из-за кустов. Деревня была почти вся сожжена. Не было заметно убитых, но жителей как будто тоже не было. Успели в чащу убежать или в полон увели? Зато в крайнем, разрушенном, но не до конца сгоревшем доме что-то осталось. Да тут хлеб есть, и репа.

– Господине, господине, беги скорей! – закричал с ужасом мальчик, прячась за кустом орешника.

– Скажи отроку, пусть не кричит, словно Див на дереве, небось вашу репу не отниму.

Высокий муж вышел к крайнему дому брошенной деревни. Коричневое корзно5, порванное по краям, крепилось на плече затейливой и красивой фибулой6, так что было непонятно, зачем она на таком потрепанном одеянии. У этого мужа были светлые глаза, а в них -черный сгусток боли.

Давно мальчик так хорошо не ел. Его накормили не только репой и хлебом, но гость дал ему соли. Мальчик сразу уснул под большой разлапистой елью и, засыпая, слышал, как чудный муж в коричневом корзно с блестящей фибулой на плече и старик тихо говорили. Давно он так не спал. В его сне было тепло и муж в коричневом корзно. А потом:

Свист зверин встал…

Телеги кричат, как лебеди.

Все дальше… Куда он уходит?

зачем он уходит, страшно мне, зачем он уходит?

А старик говорил высокому мужу

– Сказано было: «Море станет кровью. Как сгоревший свиток свернется небо». Что думаешь ты?

– Это нельзя пережить, это нельзя забыть.

Земля жжет ноги, травы слепнут, даже камни научатся кричать, а у меня на устах нет ни слова, ни крика, – ответил муж в коричневом корзно.

Старик покачал головой. Он все время сдерживался при мальчике и теперь слова выходили из него, словно помимо воли.

– Разрушено все на нашей земле: церкви божии, грады… Где дружины смелые, мастера дивные? А красота светлая? Черна земля костьми посеяна.

От крайней разрушенной избы потянуло запахом гари.

Что нам делать, куда нам идти после гибели мира?

Среди пепла, во тьме… Где путь человеку?

Темный лес кругом шумел. Обросшие мхом ели медленно качали лапами. И вдруг…

– Ты вздрогнул? Разве что-то еще нас может напугать?

Страстно и горько кричала птица над землей, погруженной во мрак. Старик испуганно посмотрел на мальчика, но тот крепко спал под пушистой елью.

– Свежо. Отдал бы я свой плащ мальчику, раз он верит, что надо куда-то идти… да только это корзно последнее, что мне дорого и что осталось.

– Ну, ты еще несешь с собой может быть и нечто более ценное, – старик указал на прикрепленный к поясу мужа мешочек с писалом и берестой.

– Вряд ли это мне еще пригодится. Так ты, мастер, знаешь, куда идти?

– Мальчонку я этого встретил, один он в их деревне остался. Дрожал-то как. Не осталось там ни стонущего, ни плачущего, ни отца о детях, ни детей о матери, все купно (вместе) лежали, едину чашу смертную испили7. И только он один… и вдруг, увидев меня, узнал. И стал говорить про моего изукрашенного зверя. Я придумал ему тогда, что пойдем мы, найдем князя, еще будут строить храмы и сделаем таких же, новых. И пока я говорил, вижу – в глазах у него уже будто не пепелище, и он моим словам-то верит. И с тех пор мы идем, по дороге вдаль, чрез поля и веси. И ты иди, прошу тебя.

Дорога дальняя через поля и веси.

– Разве могу я вернуться к тому, что было раньше?

– Прошу тебя. Я ведь знаю, что за чудный ты муж.

– Кто мы теперь, что мы, куда нам идти? Возьми, старик, для мальчонки. У меня вот тут рубаха есть тонкого сукна, соль и хлебец, хоть и засохший.

Поутру они распрощались, и высокий муж в коричневом корзно долго стоял, смотря им вслед.

Целый день провел он на пепелище в том месте, где у деревни была пристань.

А вечером он тоже пошел.

И он шел.

Темной ночью, далекой и длинной дорогой. Идешь и идешь, и нету иного. Идти и идти.

Она шла. Где путь человеческий? И она шла. И вдруг услышала смех. Спрятавшись за сосной, увидела ожерелье Игруньи в руках у чужеземного воина.

– Уж я не знаю, сколько их было. Но когда я пришел, она была уже мертвой. А жаль. Кожа у нее нежная. Я думаю, она жрица.

– Царь приказал приводить их жриц и принцесс в Кносс, тебе б за нее дали подарок получше ожерелья, что ты сорвал с ее шеи.

– И то. Жаль. Ты знаешь моих солдат. Я хорошо ей зажал рот, чтобы другие не слышали. И затолкал ее в эту странную комнату внизу, в это святилище.

– Они почему-то очень не любят там. У меня тоже была такая.

– Мы не цари. Не все равно где. Нет у нас мягких постелей.

Смех их визжал в ушах.

– Да для нее было б лучше. Все лучше я один. Я хотел ее запрятать, чтобы другие не заметили. Но пока я бегал к кладовым…

– Продай мне это ожерелье. Ты должен мне за то вино.

– Оно стоит дороже.

– Тогда половину.

Когда они разорвали ожерелье, несколько бусин отлетело в сторону за деревья. Она подобрала и сжала в руке бусинку Игруньи. Смех визжал в ушах, бил судорогой по сердцу. Разве можно было увеличить еще страдание? Но эта новая боль проникла в нее. Много позже она познает мудрость, если больно, значит ты жива.

Жрец долго ждал ее в тот день. Она все не возвращалась. Тогда он задумчиво вошел в священную пещеру, и в глубине ее, за камнем, где были спрятаны пифосы и ритоны, взял самый маленький, дивно украшенный сосуд. Наполнил его до половины вином и, прижимая к груди, пошел извилистой тропой к Кноссу. Там, на полпути между священной рощей и дворцом, он нашел ее.

– Ты теперь часто уходишь из гор. Это радостно мне. Но все же должна ты быть осторожней. Я слышал, что ахейским воинам приказано хватать наших принцесс и жриц и приводить к их царю. Ты видела его?

– Да, видела, я узнала его.

– Кто бы мог подумать – тот друг Игруньи, смелый юноша, победитель быка. Он тогда засматривался на тебя. Ты бы была осторожней.

– Я узнала его.

Она повернулась и пошла прочь от дворца. Жрец терпеливо следовал за ней. Дойдя до развилки, от которой начиналась тайная тропа к священной роще, она остановилась и обернулась к жрецу.

– Почему ты так смотришь? Как будто чего-то ждешь от меня?

– Я заметил вчера, как ты подошла к дороге процессий, не побоявшись ахейских воинов. Ты что-то шептала. Я чую знаки земли, моря и солнца. Может быть, ты найдешь путь. Но как, я не знаю.

– Ты прав. Я иногда еще хочу увидеть свой путь и услышать слова на этом пути. Но, жрец, – она протянула ему бусину Игруньи – их швыряли на холодные камни, и те раскалялись от боли. Потом родятся дети, что будет в их крови? Как с этой болью совладать, разрушающей все. О боги, как жить? – Она прижала ладони к вискам. – Я не хочу помнить. Ничего.

Он стоял перед ней, опустив голову, седой старик, его волосы не были переплетены, на них не было светлого убора из перьев, на набедренной повязке не блестело золото. Но в лице его горела мучительная мысль и взгляд его был горьким, но не жалким. Глядя на него, она прошептала:

– Чего хочешь ты от меня? Что я могу?

– Не знаю. На что нам еще надеяться? Наших жрецов не услышали боги, земля разверзлась, ничто не спасло от гибели. Потом чужеземные воины захватили несчастный остров. Не тебе, женщине, изгнать их. Но мне чудится, что мы можешь… не знаю, что? Подожди.

Что нам делать, куда нам идти после гибели мира?

Среди пепла, во тьме… Где путь человеку?

Он смотрел на серую землю, которая теперь редко плодоносила. В жухлой траве увидел слабый цветок и склонился перед ним: «Я раньше приносил жертвы, а кругом благоухали самые яркие лилии и пышные деревья. Где теперь наши боги? Разве они слышат нас. Где нам молиться?»

Она ждала. А он совершил возлияние перед цветком, поставил сосуд рядом с ним и, приложив правую руку ко лбу, стоял, склонив голову.

Потом вдруг взял ее за руку. Лицо его прояснилось.

– Я сейчас понял. Не знаю, что ты должна сделать, но чувствую, как. Ты вспомни.

Она удивленно взглянула на него.

– Что вспомнить?

– Покой. Что-то светлое и покой. И тогда ты поймешь…

– О чем ты говоришь? Взгляни кругом. Есть только смерть, разрушенье. Я не могу… Зачем ты держишь мою руку, жрец, ведающий тайное… – и с упреком, страстно продолжала. – Зачем вы тогда услали меня в Египет, лучше бы я погибла здесь, под обломками.

– Дочь твоя. В той стране сберегли от гибели дитя и тебя.

– Как теперь жить ей? Гнев богов и жестокость людей, страшней, чем божественный гнев. Почему ты смотришь на меня с таким ожиданьем?

– Вспомни. Если ты увидишь покой, ты поймешь и где нам свет, спасенье… – он неожиданно поклонился ей. Она медленно подняла сосуд, вылила оставшееся вино на землю перед цветком, протянула руки во тьму то ли к роще, за которой где-то вдали шумело море, то ли к горам.

– Увы мне, увы мне, зачем ты оставил меня, бог, даривший мне… тайное и свершенье, – и прошептала еще что-то, что жрец не мог расслышать. Он внимательно посмотрел на нее, повернулся и тихо ушел.

Она же повторяла про себя:

– О боги, жрец, я не могу вспомнить… Наши боги не спасли нас. Кто нам поможет?

И она пошла по тайной тропе к священной роще. На ее краю, дотронувшись рукой до первого дерева, сняла обувь и осталась босой.

– Смотрите, кто к нам идет!

Услышав вновь грубый смех их солдат, который уже принес ей сегодня боль, она выронила сандалии и испуганно спряталась за знакомыми деревьями. «И здесь они. Как, и сюда нашли они дорогу!»

Но их смех относился не к ней: к огню подошел невысокий худощавый человек, по виду не воин, а купец.

Она остановилась и смотрела, как их воины грубо топтали своими сапогами священную землю, на которой когда-то так благовейно танцевали юные жрицы. Несколько срубленных деревьев были брошены в костер, и прекрасные стволы и ветви, словно стройные тела, горели в его пламени. Искры с шипением и болью вылетали из огня, и в них сверкала то ли кровь, то ли сало с жарившегося на вертеле мяса.

Она смотрела из темноты на пламя, а воины между тем встретили дружными возгласами невысокого купца.

– Садись коротышка – удачливый купец.

– Говорят, все, к чему ты прикасаешься, превращается в золото. И даже за это кислое вино наш царь заплатил тебе золотом.

Купец сел рядом с ними на землю. Воины были только в набедренных повязках, а у вновь пришедшего поверх повязки красовался еще и передник, подобные видела она у богатых египтян. Такие в Египте обычно носили те, кто стремился к показной роскоши, но не к щедрости.

– Без меня вам нечем было бы вообще промочить горло. Кто бы еще мог привезти в эту переставшую плодоносить землю вино? Днем и ночью я думаю, что и куда нужно доставить моим кораблям, иногда это приносит прибыль.

– Да, ты хитроумен.

– И ловок, – добавил толстый воин, сидевший рядом с купцом.

– Но вино у тебя кислое.

– Про тебя рассказывают, что здесь в их землях ты ищешь клад.

– А еще говорят, сам царь пил с тобой из золотой чаши.

– А нам приходится пить из глиняных, – и, допив вино, воин со шрамом на щеке возмущенно швырнул свою чашу в костер. Купец стремительно вскочил и поймал ее на лету над огнем.

– Раз она тебе не нужна, отдай мне ее. Она прекрасна.

– Что в ней хорошего? – заметил толстый воин. – На ней все какие-то цветы и танцы, линии странные. Если уж хочешь рисовать, то рисуй битвы, охоту.

– Эй, отдай, – мрачно проговорил воин со шрамом. – Чаша моя, я хочу ее разбить. Мне ее в царской кладовой эконом дал вместо серебряной. Он тоже говорил, что она очень ценная. Что хочу с ней, то и сделаю. А я хочу бросить ее в огонь или разбить.

– Продай ее мне.

– Только в обмен на ту золотую чашу, из которой ты пил с царем.

– Я дам тебе за нее кувшин вина.

Воин выхватил чашу из рук купца.

– Дай сюда, я хочу ее разбить.

– Два кувшина вина.

– Десять кувшинов и три золотые бусины. У тебя их полно, не жалей их, если эта чаша уж так тебе дорога.

Толстый воин толкнул купца в бок:

– Пока ты будешь торговаться, он ее разобьет. Я-то его знаю.

– Четыре кувшина вина и одну бусину.

Искры долетали до ветвей деревьев. Те, поникнув, смотрели, как торгуются в их святилище над чашей, из которой раньше благоговейно совершались возлияния. Не дослушав, она побежала из поруганной рощи, не понимая, какой вихрь чувств поднял в ней этот спор -наверное, ненависть к торгующимся здесь, над их красотой. На тропе, ведущей к горам, она остановилась и, повернув, бесцельно пошла прочь. Шаг ее был нетверд, как будто под ногами не земля, а пустота.

Где мне просить у богов спасенья?

Осквернены наши святилища.

Алтарь мой – песок и камни.

Она шла и шла. И вдруг поняла, что стоит у дворца. И ступени дороги процессий холодят ноги.

– Что это?…

Все разрушено. Пройдя пределы зла, где смерть становится всеобщей, встань на ступень.

И вдруг вспомнила. То дерево рядом с Мемфисом около пустыни. И свет кругом был тихий. Дочка ее играла в песок, подкидывая его вверх.

– Я очень тебя люблю, и платье твое люблю, и тетей люблю, и дядей, всех люблю. Ой, я боюсь… – и уткнулась ей в колени.

– Чего, малыш?

– Не знаю.

Мгновенно мелькнуло что-то горькое на светлом личике и исчезло. Она снова смеялась.

– Мне здесь очень нравится.

Сохранил их Египет под той сикоморою.

А потом она увидела еще что-то. Около тихого дерева, там, в Египте. Ту, что тоже несет дитя. И великое понимание у играющего у дерева ребенка.

Когда она вернулась в горы, дочка выбежала ей навстречу.

– Смотри, мне это платье очень нравится. Его сохранил наш жрец, – она разглаживала руками голубую пышную юбку и желтый передник.

– Я еще тебя хочу спросить, что это?

– Серьги.

– И серьги очень нравятся. Ты такая красивая, как те тети, что нарисованы на стенах во дворце. Надень.

– Зачем, детка?

– Но я хочу, надень.

Она покачала головой, странно взглянула на жреца, потом надела и пышную юбку, и серьги.

– Это платье с этими серьгами на тебе так хорошо. Ты вся такая красивая.

Смех моей дочери светел.

Он звенит над бездной.

Как будто нет черного ужаса и боли.

Он звенит над всем этим.

Откуда он взялся?

Маленькая ручка ее нежна.

Звонкий смех над черной бездной.

Словно серебряный колокольчик в морской пене.

Над гибелью мира.

Как легко он отрицает тьму.

– А ты будешь теперь ходить в этом платье?

Жрец тоже посмотрел на нее с тайным ожиданием и тихо проговорил:

– Сейчас весна. Ты помнишь: в пышном голубом платье с широкой оборкой, золотые серьги блестят…

Она кивнула, а на следующее утро надела платье и пошла ко дворцу в Кносс. Там остановилась. Она стояла у дороги процессий и смотрела на священную гору Гюхту.

Потом встала на первую ступень.

И тогда она услышала ветер тысячелетий.

И годы пройдут,

И век,

И еще век.

Она поднималась по ступеням

И ей чудилось,

Будто она слышит

И еще тысячелетие.

Ветер… когда это будет?

Почему в нас есть этот трепет перед гранью веков и тысячелетий?

А поступь тихая столетий.

Шаги ее почти не слышны.

Они стоят сейчас у двери.

Он тогда подошел к елке. Сейчас он вспомнил, как встречал миллениум много лет назад. Внучка его была еще совсем маленькой.

– Положи снег на верхушку. – Внучка профессора протянула ему вату и вытащила из коробки игрушку.

– Деда, а что это за большой шар?

– Ему много лет. Это еще шар твоей прабабушки.

– Деда, дай я тебя одно слово спрошу, а ты мне ответь. Они все выйдут из этого домика под Новый год?

Стул под елкой был укрыт простыней, и он и не заметил, как там оказались плюшевый мишка, заяц, ежик, даже обруч с заячьями ушами.

– Откуда они и что они здесь делают?

– Они все туда уже попрыгали.

Я был рад встретить новое тысячелетие с моей маленькой внучкой. Мой сын в своих бесконечных поездках оставил ее на время у меня. Кажется, последний муж моей бывшей жены еще меньше подходит на роль дедушки, чем я. У нас было много хлопот. Вечером мы собирались пойти с ней на Красную площадь. И я был очень всему этому рад.

– Под Новый год они все выйдут.

– И ушки зайки выйдут? Дай я тебе их примерю, – она попыталась надеть на голову Александра Владимировича пластмассовый обруч с длинными ушами, но ей не удалось.

– Деда, у тебя волос мало.

– Это уж точно.

– А как ты думаешь, что Дед Мороз принесет в мешке?

– Счастье. Он принесет его в подарок.

– А какой подарок, большой или маленький?

– Большой.

– Деда, а теперь давай погасим свет, зажжем лампочки на елке и свечку. Вот так. А если сидеть тихо-тихо, можно услышать, как идут Дед Мороз со Снегурочкой за подарком?

В жизни есть тихий смысл, он скрыт за болью и метаниями, его не всегда слышно…

– Конечно, если вслушаться, то под Новый год происходят чудеса.

Тихо-тихо. И слышно, как жизнь идет.

– Детка, а ты знаешь, что такое тысячелетие?

– Это когда все празднуют. А следующее тысячелетие тоже будет праздником?

– Малыш, даже ты не доживешь до следующего тысячелетия.

– Ну, тогда давай сейчас веселиться. А мы пойдем к башням на Красную площадь?

– Пойдем.

Профессор хотел сесть на стул и вскочил.

– Детка, я же просил, если уж так необходимо, подкладывать мне на стул у письменного стола только плюшевых мишек и заек. А это что? Что ты смеешься?

– Это же кубики. А почему только мишку и зайку? Тебе на них мягко сидеть? Деда, они сами пришли.

– Кто?

– Кубики.

– Малыш, дай я допишу письмо.

– Но ты же уже поговорил с тетей по телефону, и я ее уже поздравила.

Ты тоже сначала не понимала этого моего консерватизма. А теперь тебе стало нравиться получать мои письма по почте, а не по интернету. В бумаге скрывается своя теплота и можно донести что-то сокровенное на другой конец Европы.

«Да, я люблю “священные камни Европы”. Спасибо ей и тебе за радость, но я встречу третье тысячелетие здесь с моей маленькой внучкой в моей стране с ее неизбытой болью, что случилась с нами в XX веке.

Празднование миллениума. Конечно, ты права, время, наверное, непрерывно, и в древних цивилизациях не было той точки отсчета, что у нас. И представление у сфинкса в Гизе, которому многим больше двух тысяч лет, показалось бы древним египтянам младенческим лепетом. Помнишь, как у Платона в “Тимее": “Вы, эллины, юны разумом (это о шестом-то веке до нашей эры) и нет среди вас старца".

Но чувство нашего ожидания…

Когда у многих людей есть ощущение, будто входишь в другую дверь… Это что-то изменяет, может, и в этом и в этом есть часть той "красоты, что спасет мир".

Ты знаешь, Изольда, когда я был еще совсем юн, я почему-то иногда думал, как я встречу новый век. Мне казалось, что я скажу людям что-то очень светлое и важное.

Но потом я понял иное.

Это рубеж.

Кажется, что за час до двенадцати приоткроется занавес.

И в этот миг надо подумать обо всем сразу: о деревянных церквях и готических соборах, о сфинксе и о Крите, о живших и живущих, о светлом».

Мне больно и светло.

И тогда мне казалось, я могу соединить все. Здесь, у Покровского собора на Красной площади с моей маленькой внучкой, перед лицом третьего тысячелетия.

И в таком особом настроении я написал для тебя и для нее сказку про Новый год.

Глава 3. Злые камни

Ведь с той поры, как дано нам встречать Новый год, у всех появляется особое чувство – и это ожидание помогает нам услышать.

Мы чего-то ждем.

Итак, я переношу нас в Новый год.

Отодвиньте портьеру, не бойтесь, только украдкой… чуть-чуть.

В городе странный запах, горьковатый и теплый, пахнет хвоей. Тихо падает снег, бесшумный, мягкий. А когда попадает в свет фонаря – блестит. Кружится, кружится по всему городу, заметает следы, тает на губах.

И с души будто все слетело…

Ничто ее не гнетет, все как-то легко. Освободиться от прошлого и от боли. Дело в том, что, если постараться, именно в Новый год можно понять. Все видится сквозь снег искристо и затаенно. Разве это не чудо, что он летит кругом, чтобы нам с вами в эту ночь что-то открылось?

Взгляните, мой друг, как странно, как страстно желто-зеленым горят огни. Вон – красные занавески, там звон бокалов… Как горят огни.

Вы слышите тревожные гудки в проводах, а вон там, да нет, выше, где-то под обледеневшими ветками деревьев, между крышами отдаются удары… Время, думаете?

Давайте руку, не бойтесь.

За каждой дверью чудо, за каждой стеной жизнь, за каждым окном свет.

И где-то на улице в черном морозном воздухе гулко отстукивает удары человеческое сердце.

Скрипит снег под ногами, за стеклом вагонов разноцветные фонари. Во всех окнах с болью и радостью мерцают елки. Они подводят итоги, беспощадно и мудро, прощают. Игрушечный дед Мороз еще принесет мешок счастья. Причудливы тени от веток на потолке. Морозен вкус поцелуя. Новогодняя ночь свершается.

Синие тени бродят между сугробами. Снег затаенно блестит. И в его блеске все становится ясно. Отодвиньте полог, чуть-чуть, осторожно.

Тонкие нити настоящего сплетаются в будущее.

Тихо зазвенели шары.

Новый год многое знает.

В этот час слышно биение времени.

И летящий снег – неспроста.

Это час подведения итогов – кого вспомнят сейчас, когда поднимут бокалы?

Если вы внимательно вглядитесь в этот летящий снег, то вы увидите, что это и листы бумаги, они летят, летят, белые, до земли – и вот их нет… И вся злоба, обида – вот их нет. И тихо и спокойно всплывает что-то светлое. Снег оставляет только истинное.

Час расплаты и веры.

Скоро двенадцать.

Поднимем бокалы.

Самый истинный час— это Новый год.

Что тогда происходит?

Тихо, слышите.

Часы бьют.

Отодвиньте голубую портьеру будущего.

Тихий ясный свет заструится.

Слышите, в этот час часы раздают бессмертье.

С новым годом,

С новым веком,

С новым тысячелетием.

Услышишь ли ты меня, друг мой, далекий друг мой, что будешь жить в новом тысячелетии?

Друг мой, дальний друг мой,

это все для тебя.

И боль наша.

И все.

Она смотрела на гору Гюхту и шептала:

Кто-то строит пирамиды

и высокие храмы,

мне же нужно только

твое понимание.

И века пройдут.

И тысяча лет…

Друг мой, неизвестный друг мой, ты слышишь меня?

Какая у тебя улыбка, и какой смех? мне бы хотелось увидеть.

И сквозь века, и тысячелетия.

И век пройдет, и еще век.

И тысячи лет.

Когда ты услышишь?

Ты слышишь?

Она стояла на ступенях дороги процессий и смотрела на святую гору Гюхту. Потом тихо пошла от дворца в голубом платье. Золотые серьги чуть звенели. Приложила руку ко лбу, села на камень, склонив голову, и не удивилась, когда жрец подошел, сел рядом. До них донеслись крики.

– Что это?

– Старуха ткачиха проклинает тех воинов, что увели ее дочь.

– Их смех и наши проклятья, не знаю, что страшнее.

Жрец кивнул:

– Проклятье может убить человека, его детей, внуков, разрушить города.

– Но не спасти. Торгуются и проклинают – другого теперь не услышишь. Но странно. Спасибо тебе. Я вдруг вспомнила. И еще, я видела ее и дитя.

– Кого?

– Я не знаю. В ее глазах другая любовь, не такая, как у нас и в Египте. Этот странный взгляд. Я бы могла ему научиться, если б мир не погиб.

Она протянула руку туда, где за деревьями раздавались крики.

– Слышишь. Велика сила проклятия! Накопившись в людской крови и в гневе богов, разве может оно остановить разрушенье?

Жрец горько прошептал:

– Люди верят в силу проклятья. Черное слово разрывает воздух, его чистоту и прозрачность, таится, а когда придет его время, взрывается.

– Жрец, я хочу послать благословенье.

Она заглянула ему в глаза.

– Я, неудавшаяся пророчица после гибели мира. Как ты думаешь, они когда-нибудь услышат, те, кто будут жить после?

Он покачал головой.

– Мне неведомо. Но тебе пора узнать то, что нам давно рассказали звезды еще перед твоим отъездом в Египет – тебе откроется тайна. Но как? Ты одна на этом пути.

– Одна…

Я звала кого-то, но кого, я не знаю, так далеко и так долго… Может ли слабый голос прорваться сквозь тьму? Кто меня слышит? Люди стали бояться речей. Мы таимся в горах и даже ко дворцу приходим украдкой. Тебе сюда тоже лучше не спускаться. Ты ведь сам учил меня быть осторожней. Остерегайся их воинов. Я видела их глаза, я чувствую: кто-то из них молится неизвестному мне богу разрушенья, и он нам враг.

На изможденном лице жреца появилась слабая улыбка, дрожавшая в уголках губ.

– Может быть, есть где-то у нас и друзья.

– Среди пепла и тьмы? Где найти их

– Нас кто-то помнит в дальнем краю. И даже ищет. Недавно приплыл на корабле купец, у него еще покупала бусы Игрунья. Ты его, думаю, забыла, но помнишь, наверное, советника царя, их жреца, он мудр, хоть и варвар. Тебе нравилось разговаривать с ним еще перед отъездом в Египет, когда их царь был лишь храбрым юношей, победившим быка.

– То было давно.

– Так вот, тот мудрец по имени Нестор8 прислал мне с купцом перстень, и перстень мне помогает, когда я его показываю, ахейские воины не мешают мне проходить, куда хочу. А купец долго искал нас, даже ездил в разрушенный Фестос.

– Видишь, лишь перстень прислал, но сам не приехал. Все это так далеко. К нам только купцы приезжают. Чтобы грабить или скупать награбленное другими. Разве ты веришь им?

– Купец много рассказывал про мудреца Нестора. Тот помнит тебя, твое голубое платье.

– Он далеко.

– Но он видел тебя и во сне. И высокие храмы.

– Высокие храмы?

– Да, чудеснее храмов Египта. Я ухожу. Ты остаешься одна. Остерегайся их воинов. Ведь ты не старый жрец, тебе не поможет и перстень, – и он пошел по дороге, ведущей к роще.

Глядя на гору Гюхту, она прошептала:

– О боги. То великое созидание, что возложено на меня, так тяжело мне. Кто меня услышит? Друг мой, далекий друг мой, как мне тебя найти?

Мне холодно на земле без тебя.

Что у меня под ногами?

Не пугайся, тропой спускаясь к мраку,

бездонна бездна.

Где ты… я руку протяну,

будущий друг мой,

сквозь тьму обид и столетий,

Ты слышишь?

Я ощупью ищу тебя по темным тихим городам.

Она встала на ступень дороги процессий.

Как холодно, друг мой,

Где же рука твоя?

Ветер перехватил дыхание. Куда идти? Где огонь?

Поднялась еще на ступень.

И вдруг увидела:

Темный город как замер.

Я ощупью ищу тебя,

Я ощупью ищу…

Ты знаешь, когда я иду по темному городу и вдруг в окне огонь, мне кажется, что это ты ждешь меня, мои шаги звучат одиноко и гулко.

Я ищу тебя.

Ты истина моя и боль.

Все, что спрятано за моими ошибками, делами (профессор вдруг во сне сбросил все ненужное, как бумаги со стола) – может это тоска по тебе.

Ты истина моя и боль.

Я ощупью ищу тебя

по темным тихим городам.

Я ощупью ищу…

Улицы, улицы… Я хочу вспомнить, где твой дом, хочу хоть во сне проникнуть в твои мысли… Мне надо быть с тобой, ощутить твое дыханье и услышать, что у тебя на душе… Мне надо знать, как сейчас светит в твоей комнате лампа, о чем ты думаешь. Это и есть любовь… или боль? Я хочу увидеть, что ты делаешь, я хочу войти в дом твой, слиться с твоими чувствами. Я ищу тебя, где дом твой… и во сне. Я никак не могу представить, где он, мне надо туда, мне очень надо, слышите… Темные улицы с высокими домами, извилистые, и я куда-то еду… на такси, да, наверное, на такси, мне надо скорей… Туда… а таксист не понимает, где это… Скорее, пожалуйста! Мы завернули – высокие, ночные стены домов, не там, еще поворот, и вот, наконец, где-то здесь, это где-то рядом.

Я вбегаю, это выход из метро или храм. А стены вдруг раздвигаются, поднимаются в колонны, бесконечно высокие своды… А впереди раскрываются двери и… ночной широкий простор, огни, шоссе, машины, и где-то там еле видные дома… Там? Такой раздирающе прекрасный простор… И разрастается в храме музыка. Мне кажется, я умру, так прекрасно и больно. Она бесконечная, высокая, горячая… Это Бетховен или что-то другое. Она в огнях, в храме, который раскрывается в звездное небо. У меня внутри все сжимается и рвется вверх. Это так красиво, что нестерпимо больно.

Огни. Сейчас я войду?

Что это?

И с той страстью, с которой создавалось на земле все великое от храмов до песен, она протянула руки.

Живущие после, вы слышите?

Он выше пирамид, он как стремленье… Храм.

Друг мой, добрый друг мой, будь же ты благословен за то, что ты будешь.

И это казалась такая любовь, которая может оживить камни. И она поднималась по ступеням процессий и встала за колонну. Подобрала свое голубое платье. Она хотела увидеть. Сначала услышала шорох… Шорох тысячелетий. Он шелестел ветром. А потом были люди. Разные. Иногда женщины, одетые в платья, но иногда в чем-то ином. Они шли и смотрели. И высокий собор летел своими арками в небо. Когда же это будет, и век пройдет, и еще тысяча лет, и еще век…

Это просто, как встать на другую ступень.

Я помню, что именно это чувство охватило меня.

Встреча тысячелетия прошла в треске петард и вкусе шампанского.

Вход в третье тысячелетие.

Это рубеж.

Наш поцелуй тоже рубеж. Тот, на мосту над Невой под взглядом сфинкса. И еще один, тоже река и шпили готического собора вдали.

Я сейчас так ясно помню.

Ты подняла запотевший стакан, отпила глоток.

– Что ты так на меня смотришь?

Ветер нес запах вина, готики и солнечной пыли. Как хорошо я его помню. И эту твою улыбку. Столик стоял на площади. Слышалась разноязычная речь: англичане, немцы, японцы. На лицах – веселая беспечность. Компания немцев чему-то шумно радовалась, японцы снимались на видеокамеру. За соседним столиком двое молодых людей и девушка оживленно разговаривали, и солнце заливало тепло-золотистым светом их и шпили готического собора, твое смеющееся лицо, золотые круглые серьги блестели.

– Изольда, что у тебя за серьги?

– Ты только сейчас заметил? Я их специально для тебя надела. Они похожи на твои минойские древности.

– В самом деле. Я так рад тебя видеть. Я уже боялся, что мы опять можем не встретиться. Мне иногда даже снится, будто я ищу тебя по каким-то темным, тихим городам.

– Не надо сейчас об этом. Мы давно не виделись, сегодня мне хочется смеяться. Тосковать будем потом. Лучше, Александр, попробуй темное пиво.

– Надеюсь, оно вам понравится, у него особый вкус, – улыбнулся мне официант, поставив передо мной высокий стакан с пеной.

– У вас интересный акцент. Откуда вы?

– Далеко отсюда. Из Москвы.

– Да, профессор из дальнего города, – сказала и ты с улыбкой.

– Приезжайте еще.

– Веселый человек. Пока я тебя ждал, Изольда, и казалось, так долго, я зашел в собор. И завороженный витражом, не заметил, как прошло время.

– А мне бы хотелось снова увидеть ваши храмы. Услышать это дивное хоровое пение.

– Так приезжай.

– Ты же знаешь, это сложно и далеко.

– Не так уж, если вчера мы чуть не дошли до Рима.

Ты расхохоталась так, что молодые люди за соседним столиком с интересом взглянули на нас.

– Не шокируй молодежь.

– Мы их не шокируем, мы их радуем.

– Как тогда на мосту или в парке?

– Не вгоняй меня в краску. Но, в самом деле, надо же умудриться заблудиться в парке.

Это был странный парк, по которому, не замечая дороги, мы бродили накануне: холмы, пруды, запутанные тропки. И именно там возникло это чувство: завороженно летело, падая, сердце, и хотелось опуститься в глубину жизни или подняться, потому что все мы не пешеходы, а пловцы. Мы затерялись и оказались наконец вместе, наедине друг с другом, а в то же время кругом было много народу, на лавочке сидела молодая пара в джинсах. Но нам в тот миг ничто уже не мешало. Ты остановилась под липой.

– Давай перестанем целоваться и постараемся понять, куда идти. Мы же заблудились.

– Какая разница. Все дороги ведут в Рим.

– А ты знаешь, в какой он стороне?

– Знаю, – я показал себе за спину.

– Ну, тогда все в порядке, выйдем.

– Я люблю, когда ты шутишь.

Мы не зря заблудились в том парке. Я всегда находил красивое место, чтобы тебя поцеловать. Нити судьбы, где и как они сплетутся в эту нить Ариадны? Странно вспоминать тот поцелуй – такая неутоленная жажда. Моя любовь издалека…

Опомнились мы только, почувствовав взгляды юноши и девушки, сидевшей у него на коленях. И удивительно, в их глазах было восхищение. А хорошо, что в этом городе нет моих студентов и учеников. Вот даже и в кафе…

– Интересно, они смотрят на нас или на твои серьги?

– Я начинаю чувствовать, что мы с тобой, как Тристан с Изольдой.

– По возрасту я скорее король Марк. Как забавно поменялись мы ролями с твоим мужем. Старик Тристан и молодой король Марк. Ты нарушаешь традицию.

– Вовсе нет. Мне-то лучше знать, раз уж мои родители дали мне такое имя. Они тоже любили средневековые сюжеты, как и ты. Дело тут не в возрасте.

– Ну, тогда в волшебном напитке. И кто же из нас кого им напоил? Наверное, я тебя. Изольда, тайно встречающаяся со старым королем Марком, прячась от Тристана. Это почти смешно, Изольда.

– Это не волшебный напиток. Все совсем просто. Когда ты рядом, я понимаю, почему дождь стучит по асфальту.

Я вопросительно взглянул на тебя, ты сказала:

– Я по-другому чувствую мир.

И благодарность охватывает меня. Я смотрю в ясные глаза красивой молодой женщины, на тебя, пришедшую в мою жизнь, когда я был уже так не молод, и понимаю, что есть миги, в которых соединяется что-то сквозь время. И действительно, все вдруг становится просто. Что я возьму с собой в свой путь – вкус твоих губ, прикосновение ручки моей внучки, глаза моих учеников, голоса друзей, мои книги… не так уж мало.

– Я благодарен тебе.

– За что? Это я тебе благодарна. Теперь-то ты понимаешь, что ты не поил меня ничем, кроме пива и вина. Правда, один раз попробовал водкой.

– Но ведь было очень холодно.

– Да. И этот сфинкс, под снегом у него иной взгляд… Ты помнишь, когда мы возле него поцеловались, было странное ощущение. Сфинкс на севере…

– Египетские обелиски есть и в Париже, и в Риме. Хотя, может быть, это тоже попытка соединения. Люди идут мимо и незаметно, подсознательно впитывают в себя формы и дух другой, древней культуры.

– Да, но в Петербурге, так далеко на севере… Это странно. Север и юг.

– Иногда соединяются самые дальние вещи. Люди, культуры. Почему?

– Спроси у своего сфинкса над Невой.

Да, моя любовь издалека, моя поздняя любовь меня многому научила. Я подумал про неожиданность судьбы. Дальность. Разъединенность. Мы давно договорились. Ты научилась писать мне сдержанные письма. Я знаю, что ты есть, существуешь на другом конце Европы. Редкость встреч. И все было бы ничего, если бы вдруг не начинало грезиться что-то невероятное.

Ты истина моя и боль.

Где найти тебя в Кноссе?

Ты так далеко.

Море, что бьется у ног, омывает и остров несчастный, где любила быка Европа.

Что там сейчас?

Я и в воине видел ее – безумную жажду соединить, в юном воине, победившем быка.

Но теперь, царю, дано ли ему понять?

Ты истина моя и боль.

Зачем так больно мне?

Море билось о камни, как сердце.

Соединиться через дали и волны.

От купца нет вестей.

Что творится на Кноссе?

Сквозь дали и волны…

– Мне иногда кажется, – я поднял стакан и взглянул на тебя сквозь его темнеющий отсвет, – будто мы оказываемся в одном городе и в одной стране. Или я вдруг становлюсь моложе, а ты старше. И еще – нет твоего мужа, или еще что-нибудь такое…

– Не расстраивайся. Соединяются самые дальние вещи. Ведь твои средневековые книжники или красавицы с минойских фресок еще дальше от тебя, чем я. Тут не десятки лет и тысячи километров, а тысячелетия. А ты их пытаешься понять, они тебе даже в чем-то близки. Представь, если бы я жила на минойском Крите или в средние века, а ты в XX веке, я была бы еще дальше. К тому же сейчас есть телефон и интернет.

– Хорошая мысль. Интересно, какой бы ты была? Иногда мне кажется, я могу себе это представить. Конечно, ты была бы высокородной принцессой или жрицей. И если бы я жил с тобой даже в одно время, все равно бы я чувствовал, что ты для меня, как с другой звезды.

– А ты бы, наверное, был царем.

– Сомневаюсь.

– Ну, тогда жрецом, гонимым мудрецом.

– Это может быть. А так ли они любили, как мы?

– О, я думаю, они меньше рассуждали.

– Но в одном я точно уверен.

– В чем?

– Я знаю, что ты все равно была бы моей любовью, и, наверное, опять издалека.

– Вот до чего мы додумались. Оказывается у того, что с нами, не было начала. Да и конца как будто тоже не видно.

– Соединить конец и начало, все равно что соединить дыхание с устами. В нашем языке эти слова происходят от одного корня.

Найти и соединить. Вот мы нашли друг друга, а соединить… Я смотрю, как ты склонила голову, грустно опершись на руку, и мне жаль, что ты больше не смеешься, и в этом виноват я, со своей тоской. Мне хочется сказать тебе что-то теплое и я говорю первое, что приходит на ум, тем более, что это правда:

– Соль, у тебя прохладный и мягкий голос. Такие голоса можно потрогать на ощупь, они волнуют даже по телефону.

Ты засмеялась и взяла меня за руку.

– Не могу сказать, чтобы твой голос был мягок, но он меня тоже волнует, просто потому, что он твой. Пошли.

– Куда? Это ведь моя прерогатива находить хорошие места для нас с тобой.

Тут ты рассмеялась совсем беззаботно.

– Я помню ваш северный Петербург. Из окна там дуло. И кровать была такая узкая. Почему у вас в отелях бывают такие кровати?

– Для остроты ощущений.

– А ведь несмотря ни на что, это была фантастическая ночь. Одна из лучших. Хотя нам с тобой всегда хорошо.

Ты встала, держа меня за руку.

– Пойдем, это совсем рядом, я покажу тебе чудный вид с моста. Смотри.

Высокий легкий собор летел своими арками в небо, студент пел «Санта-Лючию», прохожие смеялись, закат догорал на шпилях и на лицах. Мосты нависли над рекой легко и плавно. Чтобы люди не остались на разных берегах. Связующие нити, оттого влюбленные гуляют у реки.

Сфинкс улыбается над Невой.

Кружевные готические башни светились.

Они стояли на мосту.

Ее яркие губы улыбались.

Вспыхнув, заблистали фонари.

Он вспомнил.

И ее нестерпимо яркие губы все улыбались, его мутило от какой-то непонятной, бесконечной тоски. Будто и мокрые травы, и кусты, и все это имеет какую-то звенящую, ослепительно чудную цель, и разгадка, разгадка всего этого – вот в этих губах. Жар наполнял тесную келью, вспыхнув, заблистали тяжелые оклады икон… И когда он целовал эти пронзительные губы, то почувствовал освобожденье… Будто раздвинулись стены, и за ними – широкая и бесконечная вольная дорога.

И с ней случилось что-то дивное.

Где ты теперь, Предслава?

Но я помню. Средь пепелища, перед разрушенным храмом.

Он дотронулся до блестящей фибулы, она еле держалась на разорванном коричневом корзно. Ее подарок ему. Храм белел. Блестели купола, и отсюда, из-за реки, не было видно следов пожара. Лицо его заострилось, ноги кровоточили, но в глазах,устремленных на храм, было удивление. Казалось, он сам себе не верил. Он помнил не кровь, не смерть, совсем другое. Он вспомнил.

Она остановилась у дороги процессий и смотрела на гору Гюхту. Ее губы… прихотливо уложенные волосы вились по плечам. Обернулась и пошла к нему, и горящий язык пламени в Фестосе стоял перед глазами. Поднималась по ступеням процессий, а в душе было, как падали колонны под мечами ахейцев и на сбитые фрески на полу швыряли жриц. И горели болью под ногами ступени.

Он стоял и ждал.

– Царь, ты приказал привести их жриц и принцесс,

но эту… мы не могли найти. И вдруг она здесь. Прикажешь схватить ее?

Он только махнул рукой.

– Уходите все.

И стоял и ждал.

Принцесса в изгнании – все же принцесса? Или наложница… Она могла скрыться, убежать, но почему-то шла к нему.

Он стоял наверху и она поднималась. Остановилась ниже и смотрела в его глаза. И языки пламени… словно что-то еще хотела увидеть в этом жестком взгляде.

– Ты сама пришла? – он указал на палату, и она вошла с ним в тронный зал.

– Ты сама пришла. Почему? – Он встал, опершись на волнистую спинку трона. И в извивах цветов грифоны смотрели со стен.

Она стояла перед ним, также как раньше прихотливо была уложена прическа, и обнаженная грудь неровно вздымалась. И дивные фрески дышали еще на стенах. А в Фестосе их дев швыряли на горячие от крови плиты и окровавленными руками срывали платья, и падали стропила в зале, где весело и страстно смеялась раньше Игрунья.

– Царь, ты этот дворец не разрушишь?

Он молчал, и молчание было странно. Она не видела, что за его взглядом – жестокость, гибель, или еще что-то?

– Царь, я принцесса. Сойди по священным ступеням к тайне земли, и соверши омовенье. Перед тем, как тронуть меня, ты должен.

Он расхохотался.

– Перед тем, как взять тебя, я должен совершить омовенье? Перед девкой, что была подстилкой для пастухов и для иноземцев в Египте? Говорят, ты спала и с богом. Я хочу знать, какова на вкус была ему твоя кожа.

Ваши принцессы и жрицы – он схватил ее за руку и резко рванул к себе, – спали со всяким, – и жарко дышал.

– Когда я была принцессой, я могла быть с разными, – она пронзительно ярко смотрела ему в глаза, – и я была свободна, – тонкие ее ноздри вздрагивали.

– Я возьму тебя здесь, в вашем священном зале, у трона, – он чувствовал ее дрожь (она по-женски боится), но и иное… Ее неуместные речи его разжигали.

– Ты уже не принцесса. Но ладно, иди, – схватив ее, прижав к себе до боли, он все говорил. – У меня есть царица и другие девы. Сотни юных и прекрасных. Ты же уже не так молода. Давно это было. Но я хочу, чтобы ты сама моей стала.

И вдруг ослаблено разжал руки. Она тихо шепнула:

– Поцелуй меня.

– Целовать тебя? Твое дыханье отравлено ядом.

Она не думала, что может еще плакать, но ее ресницы стали мокрыми.

– Дело женщин обижаться, – проговорил он.

Это была странная ночь. Не такая, как в криках боли насилуемых жриц… Он швырнул ее на пол. И вдруг отпустил, и тогда она дотронулась до его лица.

Эта горькая ночь. Зачем ты к нему приходила? Ты нужна ему как рабыня… лишь твое сопротивление его разжигает. Тот юный поцелуй у берега моря… Но его сильные руки неужели только смерть принесут их прекрасному миру?

Он взял ее жестоко и просто, и даже не поцеловал. Но потом обнял горячими руками. И ей вдруг привиделись высокие храмы. А утром на холодном полу рядом с ней лежали лилии. Там, где ее как рабыню взял этот царь убийц. Где она раньше была счастлива, а Игрунья осыпала цветами юного воина, победителя быка.

И встав от каменного ложа позора и страсти, она взяла лилии и пошла к ступеням дороги процессий.

Смирись, ты пленница, твоя судьба…

И растаял вкус тех поцелуев в песках Египта.

И горьких здесь, у моря на Крите.

И век пройдет,

И еще век,

И тысячи лет.

Ветер шелестел.

Та боль как твоя безмерна.

Когда это будет? Шаги. Здесь проходят века. Она вновь видела: люди были разными. И ветерок от длинных одежд троянок.

И вдруг услышала: что за странная музыка, долгая и чистая. И по белым плитам шаги длинноодежных троянок. Кто так страшно кричит, или показалось? Нет, там, на скале… Не кричит, это почти шепот. Хрупкая девушка прижала тонкие руки к груди и потом их протянула. Тяжелые косы спадали по длинному платью, волочившемуся по земле. Глаза ее… Девушка вдруг медленно сняла с головы драгоценную повязку, отбросила ее в сторону, на траву… И пышные волосы упали на плечи. Хотелось услышать ее слова, но слышалось только то, что кричали ей другие люди:

– Любимая богом, зачем Аполлона зовешь среди горя, Кассандра? Как хорошо, о завтрашний день, что ты сокрыт от очей. И лучше не знать, там счастье иль горе. Тогда можно ждать… Не нужно нам это.

Не понимая, кто это, узнала ее взгляд. В нем была та же боль, что у нее. И еще что-то. Кто ты – наложница, принцесса? Что ты хочешь сказать?

Девушка вновь протянула руки, и тогда послышался ее голос:

– Нам не дано остановить, хочется крикнуть, остановить, но…

И слова ударом ножа вошли в сердце. Предчувствие извечной и самой страшной боли.

– Я жить сыта…

О смертных участь жалкая! Их счастие

Как тень. Страданье? Как чертеж с доски

Смывает губка, – так сотрутся все дела.

Грустней, чем дар вещуньи, это знание9.

Закрыла глаза. Нет. Это было то, о чем даже сейчас, пройдя через черный ужас, она боялась подумать. Когда разомкнула веки – перед ней снова была аллея процессий и за колоннами виднелась гора Гюхта.

Кто та девушка с ее горькой красотой? Пророчица, наложница, принцесса? Что ждет ее?

Кто ты?

И в памяти смертных и ты не будешь жить?

Неужели и о тебе, и о нас они не вспомнят?

Она прислонилась к колонне. Стена тут закоптилась от пожара, а раньше виднелась искусно нарисованная красивая жрица с ритоном в руках. Здесь была радость и такая боль. Все забудется? О нас исчезнет даже память?

Это страшней чем смерть и суд богов, чем быть наложницей и пленницей, чем дар пророчицы… Неужели они о нас не вспомнят? Как мне позвать вас? Что мне делать? И музыка долгая и чистая… И по плитам шаги длинноодежных троянок.

За Тавридой, краем неистовых тавров, на краю людской ойкумены, где холод нисходит на землю, кто-то о нас вспомнит.

Жрец дотронулся рукой до ее плеча и она очнулась.

– Ты так бледна.

Наверное, он сейчас спросит о дворце и о том, что там случилось. Но он только подумал «Твои пути ведомы тебе, я не знаю, зачем ты к нему ходила. У него – наложницы и царица. Кто ты ему?» Она хотела ответить на этот немой вопрос, что был во взгляде жреца, но вдруг произнесла совсем другое:

– Послушай, жрец, есть что-то еще страшнее. Я сейчас видела. Это… забвенье.

Жрец опустил голову.

– Прости меня. Не мне тебя осуждать, светлая жрица, ты свободна. Но я боюсь за тебя. Иным пропитаны сейчас стены во дворце.

– О чем ты?

– Быть там наложницей или царицей, все страшно. Ты так бледна. Пойдем в наши горы, там легкий воздух. Пойдем, ты поговоришь там с одним человеком. Я ему верю, и тебе многое станет понятно.

На лужайке в горах трава была пышней, чем в долине у Кносса. Деревья тихо шелестели. Здесь временами казалось, что все, как прежде. Она удивилась, увидев перед пещерой свою дочь и ахейца. Гнев вспыхнул в ее измученных глазах. Это был тот самый купец в египетском щегольском переднике, которого она заметила раньше в священной роще пировавшим с воинами. Сейчас он сидел на корточках у ручья и мыл в нем их сосуд, а ее дочь весело расставляла на солнышке мокрые блестевшие чаши, пифосы, ритоны.

– Откуда они у вас? – спросила она у жреца, но ей весело ответила ее дочка.

– Мы рассказали купцу, где они лежали в долине. Мы сами тоже бегали туда, но там все завалено камнями. А купец взял двух воинов, и они это раскопали. Представляешь, мама, чаши упали между двух глыб и не разбились, только были забросаны мусором. Но сейчас мы их отчистили.

Она прошептала жрецу:

– Зачем ты указал им место, где была вилла? Они и так у нас все отнимают.

Жрец также шепотом ответил:

– Подожди гневаться. Лучше поговори сначала с ним. Все они скрывают свое зло и свои тайны, а он с нами искренен.

– Как быстро ты научился лукавить, мудрый жрец. Хорошо, я поговорю с ним. Но дочь моя… Детка, сходи-ка, приготовь нам в пещере лепешки.

– Но мама, мы здесь так весело играем.

– Сходи, малыш, – девочка с неудовольствием встала и пошла по тропинке. Купец улыбнулся ей вслед, и стало заметно, что улыбка у него открытая.

– Большая честь для меня видеть одну из прекраснейших и мудрых дочерей Крита.

– Красота наша в прошлом.

– О нет. Я много объездил земель и много видел дев и жен, доезжал и до края света, где живут тавры и скифы, но с вами никто не сравнится. Ты, наверное, не помнишь меня, а я тебя помню. И много о тебе слышал.

«Слова твои хороши, а что у тебя на сердце?» – подумала она, садясь на траву и только тут заметив, что еще держит в руках лилии. Удивившись самой себе, не понимая, зачем так долго несла их, она опустила их в ручей. Купец взглянул на увядшие цветы в светлой струящейся воде.

– Боюсь, ты еще не веришь мне, прекрасная дочь Крита. Но ведь и между нами есть что-то общее. И некоторые из нас любят то же, что и вы, например, цветы и песни.

И он проговорил нараспев:

Много нежных цветов в Египте

горячих много и страстных песен.

Разреши, я поставлю эти цветы в ваш чудный сосуд. Им не пристало лежать в ручье, – и словно не замечая ее пристального взгляда, он бережно поставил их в кувшин, на стенках которого тоже вились нарисованные лилии.

– Ты не доверяешь мне не только потому, что я ахеец, но и потому, что я купец? Но чтобы хорошо торговать, я должен понимать толк в украшениях, в сосудах. Даже наш царь, он великий воин, и кто видел его в бою или в играх с быком, может быть мне и не поверит, но я знаю, что он особенно любит именно такие лилии. Он приказал разводить их в садах.

Она пыталась прочитать на его лице презрение или лукавство. Но нет, только в уголках губ была улыбка.

«Да, ты вправду, наверное, хитроумен, удачлив и многое знаешь или догадываешься. Или мне кажется, что эта ночь, как клеймо и смятенье, как позорное платье, видна на мне».

Купец продолжал:

– Царь наш собирает не только цветы, но и вазы и разрешил увезти их в наши города.

Она обернулась к жрецу.

– И ты не помешаешь им увезти наши вазы?

Купец удивленно посмотрел на нее.

– Раньше вы охотно их нам продавали. Я хорошо за них плачу, а многие ваши ремесленники еще живы, и они голодны.

– Раньше.

– Послушай, я даже возил их в Египет. Ты ведь об этом знаешь, ты тоже там бывала.

Она обратилась к жрецу:

– Не ты ли сам спрятал наши сокровища в той пещере?

– Все не спрячешь, – и старый жрец попытался перевести разговор на другое. – Твое ремесло, купец, опасно, как путь всех, кто вверяет себя морскому богу, и не нам судить о нем. Расскажи лучше о том, что нам ближе. Ты бываешь во дворце. Что ты видел там? Какие пути вы ищете и какие тайны? Известно ли тем, кто теперь там живет, чего страшиться и что искать?

– Я скажу тебе, принцесса, как мне звать тебя?

– Имя мое сокровенно, его и ваш царь не знает.

– Я скажу тебе, потому что мне, купцу-недоучке, говорил о тебе Нестор тот, кого считают мудрым в наших землях. Веришь ли ты в людское проклятье?

– Много зла есть на свете.

– В Кноссе и мужи пируют, и много жен живут в покоях веселья. Но я расскажу тебе о другом… Во дворце – царица, у нее яркие губы и больное сердце.

– Так она, наверное, красива, хоть родилась далеко от Крита. А ты только что льстил критянкам.

Но купец был серьезен. И, казалось, не слышал ее насмешливого тона.

– У нее ласковый голос, но в этой ласковости есть угроза. А царь ее не видит.

– Ты не любишь, купец, ласковых женщин?

– Не люблю, когда они так смотрят.

Она улыбнулась.

– Я не знала, что ахейцы боятся женщин.

Старый жрец с ее дочкой в это время принесли из пещеры маленький столик и расставляли на нем лепешки, фрукты, вино.

– И мужам на Крите, и мужам за морем всякое снится. Разве ты не знаешь? И много света и боли в их душах от женщин. А ты даже не слышишь? Я знаю мужа, мудрого Нестора, он о тебе годами думал: «Неужели никогда обо мне она не вспомнит?»

Во всем этом я боялся разгадать тайну ее губ, тайну великого соединенья. Мне хотелось, чтобы в ней остался и солоноватый привкус моря, и горьковатая боль разлуки. Кому открыта она: Великой богине, звездам или безмерной красоте простого цветка, хрупкого и недолговечного?

Вот ткань твоей судьбы, принцесса. Детство, юность в Фестосе и Кноссе, цветы, радость, может быть, и любовь, кто знает. Но жрецы тебя отправили в Египет. Что там? Ты была близка той стране и был там кто-то…

Но ты вернулась на Крит. Гибель мира. Путь был долог, но путь женщины…

Ты пришла к царю. Я звал тебя издалека. И хочу говорить с женщиной, а не с великой жрицей, зовущей будущее после гибели мира. Ты слышишь?

– Ты слышишь? – повторил купец. – Выпей с нами, принцесса.

– Что за пир вы устроили здесь, в честь чего?

– Попробуй это вино, принцесса.

– Я уже не принцесса.

– Но как звать тебя, ты не сказала.

– Ты посмотри на него, – обратилась она к жрецу. – Ты, купец, целыми днями ешь, пьешь и веселишься. Говорят, похожие на тебя духи бегают по лесам в той стране, откуда ты родом.

– Ты права, светлая жрица.

– Я не жрица.

– Ты права, дивная дочь Крита. Дай-ка мне, детка, еще лепешек и оливок. Ваши вина чудны, как и ваше море. И попробовав их в юности, я многое понял. Их достойны лишь те сосуды и чаши, что изготовляются здесь. Им нет равных. Они веселят сердце, как и ваши девы.

Купец уже захмелел. Она глядела на его добродушную, такую редкую сейчас веселость, и на ее губах тоже появилась бледная улыбка. Она отпила вино из протянутой им чаши. Это было лучшее критское вино, похоже, совсем не то, которое он продавал воинам.

– Когда ты улыбаешься, ты можешь заставить любого мужа сделать, что хочешь, красавица.

– Красота наша в прошлом.

– Ты знаешь, мои корабли отвозили ваши дивные чаши и к халдеям, и к таврам, на край света, людской ойкумены, где холод нисходит на землю.

– Далеко это? Там и мужи, и жены иные?

– Там ели, обросшие мхами. А зимой летят холодные белые мухи, весной они тают, превращаясь в воду. Но выпив из ваших дивных чаш, они и о вас когда-нибудь вспомнят.

За Тавридой, краем неистовых тавров, где холод нисходит на землю, кто-то о нас вспомнит.

– А какие там жены, и есть ли дворцы, цари и царицы? – спросил жрец, с тихой радостью смотря на ее словно оттаивающее лицо.

– Жены есть, а дворцы и цари – не знаю. Но ты не забудь, что я сказал. Во дворце царица. У нее яркие губы и больное сердце.

А мхи спускаются с елей в чащобах дальних. Веселы люди на улицах Рима.

– И еще в один далекий город отвозил я ваши чаши.

И вдруг он неожиданно спросил:

– А где Игрунья? Я приехал за ней.

Жрец испуганно поднял руку, словно чтобы отразить удар, но было уже поздно. Пытаясь как-то остановить купца, он неловко проговорил:

– Ты думаешь, она с таким, как ты, поехала бы?

– Тогда – не знаю, но теперь… Но если она не захочет, даже теперь, я неволить ее не буду. Я бы стал ее вкусно кормить, веселить, показал бы ей дивные страны.

В ее лице мелькнуло то ли возмущение, то ли от-вращенье. Она тоже повторила:

– Ты думаешь, она с тобой бы поехала?

– Я бы неволить не стал.

Купец с тревогой взглянул на нее. Во взгляде его появилась странная беззащитность. И вдруг вытащил из мешка чашку.

– Детка, иди-ка сюда.

Прежде, чем она успела остановить дочь, та уже к нему подбежала.

– Смотри.

– Смешно, – сказала девочка и захохотала, потому что у забавной чашки ручка была внутри.

– Я выкупил ее у наших воинов. Бери ее для своих игр.

Девочка села рядом с купцом, вертя в руках подарок.

– Дочка твоя, светлая дева, мне верит. Скажите мне об Игрунье. Где она? Что вы молчите? Я подарю вам за нее много золота, все, что вы хотите.

– Ты все о золоте?

– Нет, я о другом. Будь милосердна, прекрасная подруга Игруньи. Ведь любовь не знает стран и различий, в ней есть бессмертье. Я искал Игрунью в Фестосе, но никто ничего не сказал мне. Я долго о ней думал. Среди холода в дальних странах, в горячих песках я помнил ее голос. Да, я перед ней ничтожен. Но любовь и моя огромна. Она может спасти среди мрака. Будь милосердна. Помоги мне найти ее, – лицо его уже не было смешным, оно стало прекрасным и тревожным.

– Ты о чем говоришь, о любви, что поругана кровью?

– О любви, что родилась среди лилий.

– Жрец, ведь вправду они не все так жестоки. Может быть, с ним ей было бы не так уж плохо. Если б он смог ее увезти.

– Где Игрунья?

– Нет ее. Ваши воины тебя опередили.

Он вдруг как-то съежился, сел на траву.

– Что ты, дядя, – девочка гладила его по редким волосам.

– Я так спешил, – и вдруг зарыдал, закрыв лицо руками. Он плакал как ребенок, как давно на Крите никто уже не плакал.

Она смотрела на купца, на дочь, обнявшую его за шею.

– Я так спешил, принцесса.

– Гелия, зови меня Гелия. Так звучит на вашем языке одно из моих имен. Мы ведем свой род от Европы и Пасифаи. Пасифая – дочь солнца. Жаркая страстность в ее крови.

Жрец удивленно смотрел на нее:

– Ты сказала имя свое купцу?

– Не ведаю почему, но так надо. Кто знает, кто нас спасет от забвенья – великий мудрец или просто купец. И пусть берет наши вазы, мастера, что их делают, могут его не бояться. Пусть везет их куда хочет – до самых дальних северных стран, где живут эти дикие тавры.

За Тавридой, краем неистовых тавров, на краю людской ойкумены, где холод нисходит на землю, кто-то о нас вспомнит.

– Даже в Крыму сейчас дожди. Так что идея Александра Владимировича послать меня в Египет очень кстати, Ань, а жалко, что ты не можешь поехать. До завтра.

Дома Глеб раскрыл окно. Он любил этот вид на парк, но все-таки ему не хватало загадочности Градонежа. Когда он приехал в Москву, оказалось, что Александр Владимирович несколько преувеличил масштабы проблемы. На даче украли какой-то странный набор предметов. Кто-то действительно пытался урезать им финансирование, но с руководством удалось договориться. Его по-прежнему тянуло в Градонеж, но он был вынужден согласиться с Аней: «Градонеж сейчас для тебя начинается в Египте». Тем более, что Вадим развил там бурную деятельность, еще и влюбился. Может быть, так и лучше для него. Этот обаятельный и подвижный актер, так хорошо игравший комедийные роли, недавно попал в аварию, сломал ногу и приехал долечиваться в Градонеж. Пусть отвлечется. Он часто писал Глебу, советовался, впрочем, сейчас сам дал ему совет перечитать ту часть романа, которую Вадим нашел в кабинете Антонины. Глеб давно не просматривал почту, он увидел длинное письмо от Вадима.

«Глеб, привет. У нас неприятное происшествие, вернее покушение на убийство. Похоже, что на людей, причастных к поискам сокровищ Градонежа, будь то талисман Шлимана, тайный камень княжича или что иное, просто идет охота. Может быть те, кто нас преследуют, знают, что надо искать лучше нас. Хорошо, что ты уехал. Лучше подальше, Египет – самое то. Я, как бывший актер комедийного жанра, готов общаться с людьми, а по части интеллектуальных размышлений – это ты. Помнишь Елену, администратора гостиницы? Ты еще считал, что я в нее слегка влюблен. Вот ее и хотели убить. Мне кажется, я ей тоже нравлюсь. По крайней мере, она мне активно помогает. И на нее напали, все в том же, становящемся просто роковым, месте, у разрушенной ротонды и больших камней. А до этого она видела какую-то машину, ей кажется, ее преследовали. Тогда она и побежала в сторону, по лесной тропинке – там, где нельзя проехать. Но ее догнали и ударили сзади. Опять она не видела, кто. Как и ты. К врачу она не пошла, как я ее ни уговаривал. Сейчас ей лучше. Впрочем, она ушла из гостиницы и устроилась на работу в музей. Там мы с ней узнали много нового.

Вот, что еще у нас происходит. Как я и предполагал, дело закрыли. Наш следователь, Степан Иванович, не только не вернулся из отпуска, а взял себе еще за свой счет – его мать заболела. Когда он вернется, не знаем. Однако я все больше убеждаюсь, что смерть Антонины не несчастный случай. Как мне кажется, сейчас у нас несколько подозреваемых и версий. Появился бизнесмен, который раньше хотел купить гостиницу Антонины. И снова заезжал этот человек, которого мы с тобой видели с Антониной накануне ее смерти. Он очень долго расспрашивал всех в Градонеже. Интересуется талисманом, кладом и лесным монастырем. У меня интересовался и рукописью романа. Оказывается, он знает вашего профессора, Александра Владимировича. Говорил, что встречался с ним на какой-то конференции. Я напоил его самой крепкой из наших настоек и выяснил, что его друзья или партнеры собираются ехать в Египет, имей в виду. Он считает, что в «Слове о погибели» был зашифрован путь к сокровищу и талисману. Поэтому все продолжения его уничтожены.

Еще несколько новостей. Ты просил писать о всех мелочах, что здесь происходят. У меня есть предположение об этом дальнем монастыре. Ну да, не удивляйся. Если на берестяной грамоте упоминалась какая-то тропа, то, может быть, она ведет к нему. Потому грамоту и украли. Я вот еще, на что обратил внимание. Оба великих произведения (а ты убедил меня, что и «Слово о погибели» тоже великое) не окончены: роман о Персевале и Граале Кретьена де Труа и наше «Слово о погибели». И все рассказывают о таинственных местах. А если они все оборваны, потому что авторов убили, как только текст доходил до определенного места? И тогда то, что у нас рассказывают в Градонеже о секте великого зла, может быть не лишено основания. И то, что рассказывали твоему профессору на конференции, может быть верно. То есть еще с XII в. не давали книжникам дописать. А в конце этих двух произведений мог быть указан путь к камню, Граалю. Ты, наверное, как Елена, будешь говорить, что я тут напридумывал конспирологических теорий. Она именно Елена для меня, а не Лена. Скоро она ко мне зайдет. Она уверена, что дело в криминальных разборках наших бизнесменов, но к моим мыслям относится с интересом. Поэтому пишу еще».

Глеб вспомнил Елену. У нее были черные, извивающиеся волосы, загадочные, удлиненные глаза. Да… Она красива. Вадима можно понять.

«Есть легенда, что этот талисман (или змеевик) связан не только с творчеством, а среди его тайн было свойство как-то по-особому помогать в любви. Вроде как и на Шлимане это сработало. Ведь какие у него были проблемы с Екатериной. А со второй женой, Софией, такая разница в возрасте, а получилось. У Кретьена Грааль тоже как-то особо связан с любовью (эта история с девушкой, которая с трупом возлюбленного носится)».

Глеб вздохнул. Вадим – обаятельный, общительный, но иногда такую чушь несет. Например, про эти любовные сюжетные линии или связь с Граалем.

«И еще. У нас стали продавать сувениры, будто похожие на копию того змеевика. Не хочу бросать тень на наших реконструкторов, но, когда я спросил, где они взяли образец, сказали, что нашли фотографию. Но мне ее не показали. Вообще мне было бы приятнее, если бы все эти смерти оказались связаны либо с заезжими бизнесменами, либо с «великим злом», но не с нашими местными жителями.

И еще говорят, все копии этого талисмана и те места, где они побывали, обладают той же чудодейственной силой. К нам привезли эту копию из Греции. Была еще древнерусская реплика. И поэтому все члены теософского Дельфийского общества ездили на раскопки Эванса на Крите. И будто бы копия этого египетско-минойского Грааля хранилась здесь, в Градонеже, и стала одним из средневековых источников легенды о Граале.

А теперь еще о монастыре. До того, как на Елену напали, мы попробовали пробраться в его сторону. Болота там непроходимые, а комаров тучи. Но я думаю встретиться с бабкой Улитой. Кстати, она же нашла вещи вашего коллеги, утонувшего в болоте. Поговаривают, что она одна знает дорогу к заброшенному монастырю. Предание такое: там раньше было озеро, а потом заросло и превратилось в болото, но был холм посреди этого болота, по которому можно было пройти. Говорят, что во время раскулачивания и коллективизации туда, к старообрядцам, что жили на месте монастыря, много крестьян убегало. И не только крестьян, бежали все. Придут какие-нибудь отряды продразверстки или раскулачивающие, а жителей нет, ценностей нет, одни пустые дома. И еще от масонов с начала XIX в. остались подземные ходы и тайные подвалы. Вот и ротонда в то же время строилась. Может быть они и начинались где-то рядом, около Злых камней».

А с чего началась легенда о Злых камнях? Не с меня ли? Подумал Глеб и вернулся к письму.

«Но мне и с бабкой Улитой удалось пообщаться. Красивая женщина была… лет 50 назад…»

Глеб усмехнулся: а я уж думал, что у Елены появилась соперница. Странная жительница Градонежа, которую жители Градонежа называли бабкой Улитой, жила в доме, стоявшем на отшибе, на улице, выходившей к болоту. А летом вообще пропадала в лесу, и никто не знал, где. Говорят, что, если какие-то жившие обособленно старообрядцы и оставались в заброшенном монастыре, то приходили они именно к ней. Обаяние и общительность Вадима исключительны, но чтобы ему удалось разговорить бабку Улиту… Глеб с интересом читал дальше.

«Ты знаешь, в грибах я не очень хорошо разбираюсь, но тут при помощи Елена набрал подберезовиков, шампиньонов и бледных поганок, положил их наверху корзины и стал ходить по грибным местам, где пару дней назад видели Улиту. Комаров там тучи. Приходилось ходить в сапогах, в этом году было много дождей и везде вода. Наконец я на нее наткнулся. Знаешь, она не такая страшная. По крайней мере, не захотела моей смерти, сразу обратила внимание на поганки, предупредила меня, так и удалось завязать разговор. Представляешь, она не знала рецепта той старинной настойки, которой я горжусь, и даже когда-то видела спектакль, где я играл. В общем, я бы сказал, что общаться с ней оказалось легче, чем было с Антониной. Так вот, что мне удалось узнать. Она, конечно, не рассказала все, что слышала, но повторила предания, про которые ты мне говорил. Они похожи на те, что записаны в Городце на Волге, который еще называют Малым Китежем. Будто бы раньше там видели стариков, выходивших неизвестно откуда, может быть из гор и холмов , и расплачивавшихся старинными монетами. Были же раньше какие-то Лыковы, старообрядцы, прожившие много десятилетий вдали от людей. Может подобных отшельников и принимали за таинственных старцев. Говорят, раньше ведь болото было поменьше, по сути частично заросшее озеро, и легче было туда пробраться. Только не весной. По весне, бывало, люди гибли. И поэтому странно, что ваш коллега, Афанасий Никитич, пошел туда именно весной. Так вот она говорит, что там хранились древние пергаменты и книги «на коре». Там был остров, скорее полуостров, раз туда можно было ходить, и стояло две часовни местным святым. Одна посвящена великому книжнику, имя его не называют, а вторая – Домне Спасительнице. Она была вроде местного Сусанина, только спасала местных жителей и сокровища. Еще история Домны похожа на Кудеяра разбойника: сначала она была злая, негостеприимная, а потом изменилась. Также напоминает три могилы возле озера Светлояр. Про Злые камни Улита тоже рассказывала. Тут к нам приехало несколько туристов, они стали ходить на Злые камни. В музее даже думают сделать такую экскурсию. Но странно, откуда пошли слухи, что камни «злые»? У Улиты спрашивал, но и она не знает. Может быть от нашей «пиковой дамы», тетки Антонины. А так, по легенде, вроде бы были черные камни и белые камни. И деревня, куда дорожка ведет мимо них над обрывом у ротонды, называется Белокаменка. Но название могло и меняться. Мы даже не знаем, как раньше сам Градонеж назывался. Может быть Городец Приозерный, может быть Третий Китеж, а может быть и Свирельск – неизвестный древнерусский город, который ищут археологи. Улита говорила, что камни – стражи. Я так понял, что есть несколько версий легенды о них. Помню, что ты говорил, это нормально для фольклора. А получается, что по письменным источникам мы не знаем, какая из них верная. В документах XIX в. написано было просто «Камни», и даже в той берестяной грамоте упоминаются «камни местночтимые». Бабка Улита объясняла, что камня- стражи охраняют путь к сокровищу и тайне, и поэтому бывают и добрыми, и злыми, и белыми, и черными. Сейчас берег от ливня сильно размыло, и ты бы удивился, увидев их. Там ведь было два: один наверху, другой внизу, под обрывом. А теперь после одного сильного дождя показался еще один. И такой странный, почти зловещий. И тут же стали рассказывать, что будто бы он приполз из-за болота. И это и есть черный камень. Вроде у него и телефон вашего утонувшего коллеги нашли, и Антонина о него ударилась. И Николай Гумилев именно о нем и написал эти строки:

И редко кто бы мог увидеть

Его ночной и тайный путь,

Во берегись его обидеть,

Случайна как-нибудь толкнуть.

Он скроет жгучую обиду,

Глухое бешенство угроз,

0н промолчит и будет с виду

Недвижен, как простой утес.

Но где бы ты ни скрылся, спящий,

Тебе его не обмануть,

Тебя отыщет он, летящий,

И дико ринется на грудь.

И ты застонешь в изумленьи,

Завидя блеск его огней,

Заслыша шум его паденья

И жалкий треск твоих костей.

Горячей кровью пьяный, сытый,

Лишь утром он оставит дом,

И будет страшен труп забытый,

Как пес, раздавленный быком.

И, миновав поля и нивы,

Вернется к берегу он вновь,

Чтоб смыли верные приливы

С него запекшуюся кровь.

Говорят, члены Дельфийского клуба пригласили Николая Гумилева в связи с поездкой в Египет. Ты же сам говорил, что наши жители многим знаменитостям приписывают посещение Градонежа. Ходят слухи, что наш граф спонсировал подобные поездки в Египет. По другой версии, черный камень-убийца появился, когда Антонина стала раскрывать тайны Градонежа и рекламировать их для своей выгоды. Вот он ее и убил, этот наш черный камень. На нем даже какие-то трещины и линии нашли, вроде как сибирские писаницы, только в форме топора лабриса. Может быть слава Злых камней закрепилась за ними после смерти Антонины, а это значит, что местные жители уверены, что ее гибель не несчастный случай. Камни-стражи покарали ее, или она у белых камней пробудила злость, когда нарушила традицию молчания.

Итак, три валуна, замшелые камни, по цвету немного отличаются. Но если вспомнить Синий камень на Плещеевом озере, в нем тоже нет ничего необычного, если не знать его истории и если бы не ленточки рядом. И один из наших камней, как и Синий камень,приполз, перебрался сюда из-за болота.

В общем, у этих камней, похоже, многие побывали. Так что сейчас раскопки в городе воспримут плохо, но в следующем году надо попробовать. А сейчас я думаю один туда сходить.

Еще мы с Еленой придумали три новых зала в краеведческом музее для привлечения туристов. Думаем даже сделать экскурсию к Злым камням. В музее идеи поддержали. Администрация даже готова выделить деньги. Но главное, почему я считаю это важным, я думаю, множество легенд о камнях доказывает, что он существует, наш забытый и спрятанный около Градонежа Грааль. Нашли же в 2015 году в Пилосе эту таинственную минойскую гемму из агата в могиле воина-грифона. Никто не думал, что в наше время может случиться такая чудесная находка. Может быть и наш талисман Шлимана был похож на нее.

Все это доказывает, как мне кажется, что у нас был свой тайный камень, свой Грааль. Тогда же, когда и у Кретьена и Вольфрама, в XII в., только он был спрятан и получил другие имена. Во многих странах была мечта, что среди «погибели земли», когда «правда улетела на небо», есть что-то, что спасает. И людям хочется представить это в форме чего-то материального, пусть в его слабом отражении, в камне.

Так катары мечтали о Граале, так в немецких средневековых городах, когда выносили копье судьбы, люди ловили его отражение в зеркальцах, и эти зеркальца считали священными. Ты говорил, что это какой-то тип магии, по Фрэзеру. И наш талисман приносили и клали на камни, и от этого их сила. Но Елена говорит, что это как плацебо – во времена бедствий люди верят в такое, и им легче. Но если вера в Грааль или талисман помогает, то пусть и плацебо. Это добрые легенды.

Теперь расскажу, как камни думаем представить в нашей экспозиции. Что удивительно, во всех этих преданиях, они все добрые, эти камни. Почему наши-то злые? Не придумал ли кто-то это нарочно?

Итак, еще раз о названиях. Один зал: «К Злым камням», другой – «Традиции Шлимана». Там расскажем о знаменитых людях, бывавших в Градонеже (и о Шлимане, и о Гумилеве), и о современных археологических открытиях. А о камнях запишем легенды и то, что ты мне рассказывал. Потом о самом знаменитом камне, в знаменитом романе о Граале Вольфрама Фон Эшенбаха. Ну а третий зал – «Тайны Градонежа XIII в.». О берестяной грамоте рассказывать пока не будем. Но я вот что придумал. В экспозиции будет материал о «Слове о погибели» и о других памятниках XII-XIII вв. Тем более в дальнем монастыре была часовня, посвященная великому книжнику. В начале экспозиции хотим расположить ту самую цитату из берестяной грамоты, но напишем, что эта цитата из утерянного романа ХХ в., написанного градонежским жителем. Ты же говорил, что в украденной у тебя тогда рядом с камнями части рукописи была похожая цитата. Мы даже разместим сообщение: если у кого найдется копия романа, просьба принести нам.

А вот и сама цитата, хотя я не ручаюсь, что точно воспроизведу ваш древнерусский текст:

«А отселе тропа чрез холмы и гати… Лепше ми за Трояном коней пасти, чем тем путем идти. Есть там речная быстрость… Ни тайный камень по воде плывет, ни странник в странниках, кто за словом идет».

Опишу еще наши новые залы. Они будут расположены рядом с библиотекой».

Глеб вспомнил этот симпатичный градонежский музей. Как и многие музеи в маленьких русских городах, он отличался особой атмосферой. Там не было звуковых и световых спецэффектов. Но все казалось уютным и одновременно загадочным. Здание находилось недалеко от гостиницы, это бывший графский особняк. Там же была библиотека и архив. Внутри сохранились почти все интерьеры: камины, зеркала, старинная кованая лестница и удивительная деревянная резьба. Ее были украшены и вещи в экспозиции музейных комнат, и даже шкафы в читальном зале библиотеки. Когда там находишься, как-то верилось во все эти легенды. И Глеб легко представил себе, как будет выглядеть новая экспозиция рядом с читальным залом. Первым Вадим описал экспозицию о камнях.

«Наверное будет неплохо. Сначала покажем древнерусские свидетельства: «А друзии огневи (молятся) и камению и рекам и источникам и берегиням» (Н.М. Гальковский. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси).

Итальянский гуманист Рафаэль Маффеи (Волатеран) в своем труде «Commentariorum Urbanorum octo et triginta libri» (1504) характеризовал Новгород как огромный город, куда за мехами приезжает множество купцов. «Там посреди площади стоит камень квадратной формы, на который, когда город был независим, если кто мог взобраться и не дать себя с него свалить, тот считался государем».

Но и роман о самом таинственном средневековом камне, Граале, тоже создан Вольфрамом Фон Эшенбахом примерно в это время. Рядом со входом в зал, на самом видном месте мы напишем эту цитату: «Все, чем они кормятся, приходит к ним от драгоценного камня, сущность которого – чистота. Его называют «lapsit exillis». Это благодаря камню Феникс сжигает себя и становится пеплом; это благодаря камню Феникс линяет, чтобы затем вновь появиться во всем своем блеске, прекрасным, как никогда. Нет такого больного, который перед этим камнем не получил бы гарантию избежать смерти в течении всей недели после того дня, когда он его увидел. Кто видит его, тот перестает стареть… Этот камень дает человеку такую мощь, что его кости и плоть тут же находят вновь свою молодость. Он тоже называется Граалем».

Мне кажется, что информацию о печати из агата, найденной в гробнице воина-грифона в 2015 году американскими учеными, нужно показать именно в зале о камнях. Но Елена считает, что лучше разместить ее в зале, посвященном Шлиману. Вот, какой текст будет под фотографиями: Два удивительных археологических открытия 2015 года. XV в. до н.э. в Греции и XII в. н.э. в России (надпись об убийцах Андрея Боголюбского). Находка в могиле "воина-грифона" в Пилосе. Крито-микенская культура. Уникальное археологическое открытие.

В 2015 году археологи из Университета Цинциннати обнаружили в Пилосе в Греции не разграбленную могилу микенского воина Бронзового века, похороненного 3,5 тысяч лет назад. До недавнего времени, Пилос был единственным хорошо исследованным археологами дворцом, из описываемых «Одиссеей». В Пилосе были найдены фрески, самый большой административный архив глиняных табличек с линейным слоговым письмом Б и другие артефакты.

«Телемах Поликастою, дочерью младшей

Нестора, был отведен для омытия в баню»

(III, 464-465)

Эти строчки – одни из немногих, описывающих быт и архитектуру Пилосского дворца. Однако слово «баня» – это перевод В.А. Жуковского, и вполне можно допустить, что в оригинале есть слово «ванна». Допущение это основано на археологических данных, согласно которым в Пилосе была найдена ванная комната. Там же в XIII в. до н. э. был сооружен водопровод,3 о котором вполне мог знать и автор «Одиссеи». На основании этого, Пилос у Гомера можно отнести к микенскому описанию.

Находку 2015 года назвали гробницей «воина- грифона». Захоронение относят к 1500 г. до н.э. Микенской цивилизации, в могиле же есть минойские артефакты с острова Крит.

Микенский воин 30 – 35 лет принадлежал к знати, и был похоронен в то время, когда микенцы завоевали остров Крит и покорили Минойскую цивилизацию. В могиле найдено более 3000

артефактов. Рядом с правой рукой воина лежала очень маленькая печать из агата, длина ее – 3,6 см. Когда ее очистили от известняка, на ней оказалась воинская сцена: воин с мечом, он готов пронзить своего противника; рядом со сражающимися лежит уже побежденный человек.

Ученые не могут объяснить, как такая тонкая художественная техника могла существовать в XV в. до н.э. Меня же поражает трагизм и драматизм изображения.

По материалам David W. Mathise.

А теперь о других легендах: о священных камнях в России. Один из самых интересных, это, конечно, Синь-камень. На берегу Плещеева озера, около Переяславля Залеского. Очевидно, камень был почитаем с древности. Про него рассказывают, что он передвигается по озеру и по берегу и исполняет желания. Недавно в интернете я еще нашел местные легенды о его младшем брате, Киндяковском камне, еще его называют Шутовым.Наверное мы разместим в этом зале материалы и о камнях в Голосовом овраге в Коломенском, и о камне со следами ноги Богородицы на озере Светлояр, там, где ищут Китеж. Ну и расскажем также легенды о Бел-горюч камне. Хорошо бы сделать еще отдельную экспозицию об Омфале, пупе земли. В архиве музея мне попался листок из письма, где члены Дельфийского клуба решают, кто из них поедет в Дельфы. Они считали это очень важным. Почему, непонятно. Может быть они думали, что оттуда происходит талисман. А происхождение талисмана их очень интересовало. Вот текст, я нашел его в архиве, сохранился только один листок.

«Тут, любезный читатель и добрый друг наш, хочу я представить тебе некоторые материалы, о происхождении которых и о том, как мы их нашли, напишу впоследствии. Но хочу сказать, что рассказы старожил г. Градонежа о том, что Шлиман увидел или нашел здесь то, что помогло ему сделать открытие в Трое и Микенах, не беспочвенны. Чтобы узнать о происхождении того талисмана и геммы, на заседании Дельфийского клуба мы решали, кто поедет на Крит, кто в Египет, и кто в Дельфы. Граф, учитель гимназии, поручик в отставке и еще двое из нас долго спорили. Но самое важное место в Дельфах, где был когда-то камень омфал, пуп земли…»

На этом запись кончается. А другого листка я пока не нашел. Когда-нибудь, надеюсь, мы встретим еще материалы о Дельфийском клубе. Но пока их мало. Для отдельного зала не хватит.

Вот что еще нового мы сделаем в музее. Я бы хотел в зале, посвященном Шлиману, разместить копию фрески из Тиринфа, которая находилась в кабинете Татьяны Федотовны, с такой вот надписью: «Так могла выглядеть Клитемнестра, когда встречала царя Агамемнона, победившего Трою. Она уже тогда решила, что убьет своего мужа и наложницу Кассандру, пророчицу. Великая история и самое известное убийство, с которого началась литература Европы, когда Эсхил, «отец трагедии», описал его. На фреска XIII в. до н. э. сохранилось лицо загадочной женщины, которую иногда называют микенянкой».

Но может быть и откажусь от этой идеи. В какой-то момент я вдруг заметил, что Елена немного похожа на женщину на этой фреске.

В этом же зале расскажем о пирамиде Джосера, к которой часто путешествовали члены Дельфийского клуба. Уверен, что там был и Шлиман. Надеюсь, что ты тоже туда съездишь. Что-то туда всех притягивало.

А для третьего зала будем использовать статью Александра Владимировича, которую он, по моей просьбе, прислал. Я верю, что берестяную грамоту мы нашли неспроста. И автор рукописи не случайно упомянул Даниила Заточника. А какого еще книжника он мог описать, если и автор «Слова о погибели», и автор «Слова о полку Игореве» неизвестны. Может у нас в этом дальнем монастыре и «Слово Даниила Заточника» хранилось. Ты же говорил, что и его списков не много осталось, меньше 20, если я правильно помню.

Улита еще вот такое предание рассказывала. Рядом с ротондой был павильон, где хранилась частная коллекция графа. Книги были вывезены из скита. Ну а потом, во время Гражданской войны, то ли были отправлены обратно в скит, то ли исчезли. Про «Слово Даниила Заточника» и про «Слово о погибели» ходят такие слухи, что они могли быть в этой коллекции. Ты же предполагал, что списки могли быть более ранними. Возможно, автор использовал какие-то неизвестные нам источники. В частных коллекциях XIX века много чего хранилось, о чем их владельцы не всегда рассказывали. После революции это все могло оказаться в краеведческих музеях. Вот видишь, я размышляю над твоими словами, только делаю более смелые выводы. Раз автор рукописи описывает некого книжника под именем Даниила, то, наверное, знал о нем что-то особенное. И это странное отношение к слову. Ты сам утверждал, что такая безоговорочная вера в слово была и у Шлимана. Ты будешь смеяться надо мной, нет ли там «Слова о полку Игореве». Об этом не слышал. Но ты же сам рассказывал, как Александр Владимирович говорил, что дом Мусина-Пушкина был каменным, и странно было бы, что его содержимое сгорело. И что среди студентов МГУ ходит легенда, что во время Второй мировой какой-то аспирант видел список «Слова о полку Игореве» на телеге в каком-то волжском городе. Но это же правда, что в рукописи указано особое отношение к слову в Древней Руси? Может Шлиман этим здесь и заразился. В статье Александр Владимирович пишет о вере в слово и в «дивную» красоту на Руси. Может мы в Градонеже ее и сохранили. А еще мне кажется, что в «Слове о погибели» в поэтической форме был зашифрован какой-то путь. Я не очень понял эту цитату из рукописи и грамоты, но ведь и там идет речь о каком-то пути. Пересылаю статью и историческую справку, которые приложил Александр Владимирович.

Даниил Заточник (XII или XIII в.). Один из самых загадочных авторов домонгольской Руси. Предполагают, что ему принадлежат два близких по тексту произведения, именуемых редакциями, или же одно из них. Первая редакция – «Слово», вторая – «Моление». Даниил Заточник упоминается в Симеоновской летописи под 1387 годом, где рассказывается о некоем попе, пришедшем из Орды «с мешком зелия» и сосланном на озеро Лаче, «идеже бе Данило Заточник». Само слово «Заточник», возможно, было прозвищем и могло означать заключенного, сосланного человека (в таком случае можно предположить и «заточение» Даниила на Лаче-озере, или человека «заложившегося» – согласившегося на подневольную работу. Скупость сведений о Данииле Заточнике и их легендарный характер приводили к разнообразным гипотезам о его жизни, социальном положении, времени написания произведения и т.д., и большинство этих предположений имеют гипотетический характер. Даниила Заточника считали боярским холопом (Н.К. Гудзий), сыном княжеской рабыни (С.И. Буслаев), членом младшей княжеской дружины (Е.И. Модестов), думцем князя (П.П. Миндалев), дворянином (И.У. Будовниц). М.Н. Тихомиров, отмечая вслед за Д.В. Айналовым отличное знание Даниилом ремесел, выводил отсюда принадлежность его к ремесленникам.

В «Слове» и «Молении» Даниил обращается к князю с просьбой о «милости» и приводит несколько интересных изречений. Он прославляет книжное умение и силу слова: «Был язык мой тростью книжника-скорописца, и приветливы уста мои, как быстрота речная. Того ради попытался я написать об оковах сердца моего и разбил их с ожесточением, как древние – младенцев о камень».

Думаю, что посетителей музея, пишет Александр Владимирович, как и наших студентов, развлекут некоторые его афоризмы о злых женах. «Зло зла злее жена зла». «О, злое, острое оружие дьявола и стрела, летящая с ядом». «Вот и распознайте, братья, злую жену. Говорит она мужу своему: «Господине мой и свет очей моих! Я на тебя и взглянуть не могу: когда говоришь со мной, тогда смотрю на тебя, и обмираю, и слабеют все члены тела моего, и падаю на землю».

Теперь о «Слове о погибели Русской земли». «Слово» – часть не сохранившегося целиком памятника древнерусской литературы, дошедшей до нас в двух списках. «Слово» было помещено перед «Повестью о житии Александра Невского», однако в настоящее время принята точка зрения о независимости этих произведений, объединение этих текстов произошло в более поздний период. В работах отмечают близость стиля «Слова о погибели» к «Слову о полку Игореве» (ритмическая проза, поэтическая образность, сочетание в них «похвалы» и «плача»). Первой список «Слова о погибели» был открыт поздно, в 1892 году, второй – в 1933 году.

В «Слове о погибели» особенно важен прием смыслового повтора. В одном предложении дважды встречаются «удивлена еси» и эпитет «дивный». Противопоставленность «дивного», «удивления» трагическим событиям достигает особой остроты и яркости. Здесь повествование о «погибели всей земли», «о ее болезни» также начинается «солнечным гимном» (определение, данное памятнику немецким ученым Вернером Филиппом и приводимое Н.К. Гудзием) «дивным» ее красотам. В этом сопоставлении кроются причины эмоциональной силы памятника. Тут же можно увидеть, что эпитет «дивный» даже в самых трагических контекстах отражает не только чувство, противопоставляющее созидание и красоту смерти и гибели, но и чувство очищающее, являющееся нравственным исходом из погибели. Продолжая мысль А.Н. Веселовского, можно сказать, что в истории эпитета «дивный» на протяжении XI-XII вв. отразилась история осознания в обществе культурных явлений (эмоциональное отношение к расцвету ремесла и зодчества), природы и восприятие трагических явлений исторической действительности – убийств, войн —в стремлении противопоставить им «дивную» красоту. И.Е. Забелин писал, что «слово «удивление» в старину обозначало тоже красоту, но, как кажется, высшую ее степень».

Сейчас для музея пойду фотографировать местночтимые камни на фоне заката. Елена посоветовала, я к ее советам часто прислушиваюсь».

В ответ на это Глеб написал.

«Елена, конечно, красивая женщина, но, Вадим, что ты о ней знаешь? Я понял, что она недавно к вам в город приехала. Если уж ты решил расследовать, то постарайся выяснить хотя бы ее прошлую профессию. А я кое-что узнал у Александра Владимировича о нашем погибшем коллеге».

И Глеб вспомнил свой разговор с профессором:

– Почему Афанасий Никитич развелся, и кто была его жена?

– Как-то не обращал внимания. Но знаете, Глеб, ходили какие-то сплетни… Вспомнил, что-то связанное с предметом его занятий и с Египтом. Коллеги, кажется, посмеивались и называли это полуинцестом… Да, именно. Вроде их бабушки были двоюродными сестрами. Все еще развлекались тем, что высчитывали, до седьмого колена ли они родственники. Афанасия это даже очень забавляло. А вот его супруге как-то не нравилось. Познакомились они в Фейсбуке. Наверное, в группе посвященной Шлиману. Про родство не знали, потом выяснилось. Но может быть не из-за этого развелись, а то очень уж по-античному или по-древнеегипетски получается. У него еще появилась молодая любовница, и, что примечательно, тоже его дальняя родственница, внучатая племянница что ли. Говорят, чертовски красивая. У нее еще были некие экстрасенсорные способности и особая родинка. Он рассказывал, что в форме лабриса, двойного топора. Но, впрочем, эту любовницу никто не видел, в том числе его жена. Так что развелись, возможно, из-за вздорного характера. Говорят, ему предсказали, что в день его рождения, произойдет событие, которое все изменит. Вот он и погиб в свой день рождения. Получилось, что предсказание так же двусмысленно, как и у Пифии. Ни с женой, ни с любовницей нас он не знакомил. Говорил, что характер тяжелый у обеих. Но зато кучу пикантных подробностей рассказывал. Например, что у его молодой любовницы была родинка под грудью странной формы, похожая на двуострый топор, как минойский лабрис. И потому у нее как бы должны проявляться экстрасенсорные способности. Она ему из-за этого еще больше нравилась. Ты, конечно, скажешь, что инцест или какие-то колена мало кого сейчас впечатляют. В «Игре престолов» было и похлеще. Но у этого есть еще одно следствие, которое может оказаться интересным для нашего расследования. Расскажу тебе о нем попозже».

Передав разговор в письме, Глеб отправил его Вадиму, а затем зашел во «Входящие». Только что пришло неожиданное новое письмо от Вадима.

«В общем, Глеб, тайна, кажется, раскрыта. И виновны местные жители, чем я очень расстроен. Но заказчиков мы вряд ли скоро найдем. Утешает только, что они не жители Градонежа. Ты там в Египте пока ничего подозрительного не замечал? А то они искали около ротонды и камней именно египетский артефакт. К этому странному месту меня как-то тянуло. Хотя археологов уже нет, школа пустая. Дай, думаю, пройдусь. Вдруг именно я что-нибудь найду. Тем более, был сильный ливень, берег могло размыть. И рядом с руинами ротонды вижу огонек, вроде костер какой-то. А надо тебе сказать, у нас последнее время мимо ротонды стараются не ходить. Я думаю, если в будущем году Коля, как планирует, начнет там раскопки, он столкнется со сложностями.

Так что считаю, дело об убийстве раскрыто. Почему я решил, что это они убили, наш охранник и реконструктор? Если бы ты слышал их разговор, ты бы тоже уверился в этом. Впрочем, Глеб, я пока тебе не напишу, чтобы ты поломал голову. Интересно, догадаешься ли ты с твоим интеллектом? И не говори, что это от моей «любви к спецэффектам» и мои «актерские штучки», но я уверен, что исполнителей мы уже раскрыли, пусть доказательств пока и нет. А что касается заказчиков, то может быть мы их никогда и не узнаем. По крайней мере, оставим разгадку до будущего года, когда снова начнутся раскопки. Будем делать поэтапно, ведь в Градонеже все еще будет продолжаться, я уверен».

Понятно, подумал Глеб. Теперь он еще долго об этом не напишет, будет сохранять интригу.

«Подходя к ротонде и камням, писал дальше Вадим, я увидел какой-то огонек, костер что ли. Я подкрался тихо. Кто это тут, думаю. И увидел: Ивана-охранника и Павла-реконструктора, который изготовил тот сувенир-копию талисмана и, как сейчас понимаю, соврал о том, откуда он узнал, как его сделать. Они по очереди что-то копали. При свете костра я разглядел, что они раскапывают: нечто вроде погреба. Помнишь, еще наши дельфийцы писали в своих заметках, что здесь были подвалы и подземные ходы, оставленные масонами. У нас тут все было, в том числе и масоны. Кажется, лучшее место, чтобы скрываться, все искали в Градонеже. Вот я и подслушал разговор копателей. Только я его услышал, Глеб, сразу понял. И как я раньше не догадался… Потом ушел реконструктор. Тут мне показалось, что Иван что-то нашел. Он восхищенно выругался. Я подошел ближе, тут ветка и хрустнула. Тогда Иван накинулся на меня, но он недооценил соперника. Наш режиссер требовал от нас полной достоверности, особенно в сценах с драками. Иван мускулист, но неповоротлив как слон. Я несколько раз удачно увернулся, но он все же угодил мне по лицу. Пошатнувшись, я выронил палку, но не упал. Уклонившись от очередного удара, я заметил забытую Иваном лопату и кинулся к ней. Он остановился, покосился на мое новое оружие, поднял руки, как бы сдаваясь, и дал деру. В общем, все кончилось ничьей. Но зато теперь я уверен, что нашел преступника. То, что я услышал, стоило разбитой физиономии.

Удачи тебе в Египте. Жду новостей. И почитай рукопись».

Так, вздохнул Глеб, в Градонеже то любовь, то драки. С каждым днем все интереснее. Ну что ж,

посмотрим рукопись.

" – Еще бы к твоему меду потешили бы вы странников забавной какой сказкою.

– Истинно говорят, дай премудрому вина, премудрее будет, – проговорил мастер. – Вы уж и правду до того хмельны, что пора и дослушать меня. А раз гусляр про то спросил, то как раз по нему и будет притча. Итак, прослышал о той корчме один добрый человек по прозвищу, как его звали я и забыл, не помню. Так вот, был он нрава веселого, но и дерзкого. Шел он к корчме, но узнал, что умер один гусляр, а был он таким гусляром, что от песен его воины плакали, а монахи смеялись. И тогда пошел наш странник в церковь, а там перед евангелистом Иоанном свеча стоит, а перед гробом гусляра темно. Что вы думаете он сделал? Взял свечу и перенес ее от иконы к могиле гусляра. Потому говорит, что если этот видевший самого Господа, духом святым вдохновленный, написал столь важную книгу, столь темно и неясно, а другой бедолага, и грешил, а из такой, прости Господи, убогой жизни смог такую дивность открыть, пусть ему и светит свеча. Но сказывают, когда зашел он в тот же храм, и видит: у гроба епископа стоит свеча, а перед распятием господним нет, он ее и перенес к распятию.

– А не страшно было тому мужу? – спросил корчмарь, – я бы побоялся.

– Вот уж никогда бы не поверил, что ты чего-то боишься, – пожал плечами кузнец.

– Чувствую я, что не разгневался Господь на того грешника, – сказал мастер.

– А может, и на нас не разгневается? – спросил гусляр.

Мастер задумчиво продолжал:

– Неужели отмеряет господь милосердие, как скупец монеты. И нет у него для нас счастья.

– Так, – согласно подтвердил Вавила. – Так только Евагрий или владыка Феодор думают, как послушаешь их, так это они по себе о Вышнем судят. А я верю, что всё по-другому. Помните, как у того монаха, что свои слезы молитвенные собирал в сосуд, а как умер, то ангел подобрал, что, не заметив, он мимо пролил, они-то его и спасли.

– Господь в малых сих открывает истину свою, – заметил гусляр, – слушайте, я пил премного, и любил немало. Но Богу я молился каждый час, чтоб дал он мне беззлобие. И будем верить, умирая, что дастся нам немного рая.

– Кто же измерит милосердие божие, – задумчиво произнес мастер. – 0н на кресте за распинавших его молился, а мы друг другу слова единого простить не можем, так неужто он нам не простит лишнюю чашу и песню. Может, она-то ему и милее всего, через нее мы красу божьего мира видим. Отроки, как вы думаете? »

После этих новелл в средневековом стиле и должно было появится что-то о любви,, подумал Глеб.Вот и комментарии Вадима.В этом отрывке все вспоминают историю любви погибшего княжича Изяслава и появляется Даниил Заточник, прославляющий словесное искусство.

«– И о чем же те песни?

– Поют там трубадуры о чудесном колдовском напитке. Будто от него и возникла та великая и бессмертная любовь, какой любили друг друга несчастный Тристан и прекрасная Изольда. А когда они умерли, похоронили их в разных гробницах, и выросли два чудных дерева и переплелись ветвями вместе. Так пели, как я слышал, перед прекрасной Алиенорой, королевой английской.

– Но и у нас есть чудные жены. Ты не видел нашу Любаву, какой она раньше была. Что перед ней твоя Изольда, что королева.

– Что правда, то правда, Гильом, – Местята с чашей в руках подошел, и, качаясь, сел на лавку рядом с Гильомом. – Хорошо ты сказал про ту Изольду. Но у нас тут тоже такое творилось, и не в сказках, а вот тут, на грешной земле, – он отхлебнул меду. – Не поставишь ли ты мне еще чащу, больно в горле сухо.

Гильом пододвинул ему свою:

– Возьми эту, не привык я к вашему меду, в голове уже шумит, и как-то дивно.

– А, знать, и пить-то ты еще не умеешь. И на жен глядишь, как на какое диво. Ну, будто бы князь тогда на Любаву, –

– Дивно мне все, что слышу и вижу у вас. Будто колдовство какое.

– Ну, этого у нас много. Правда, отрок? – спросил Местята у слушавшего его с широко раскрытыми глазами Власа. – Всякое бывало. Когда у Изяслава князя с Любавой то створилось, поговаривали, что был у князя камень, вещий будто, на ожерелье он его носил, от него, мол, и пошло у них так.

– Что за чудные слова ты говоришь, не пойму я. Расскажи то, что знаешь.

Местята задумался. От хмеля воспоминания наплывали на него, как волны на речной песок. Он часто рассказывал, как первый раз князь ее тогда увидел. Но сейчас, глядя на лицо этого отрока, который еще только начинал жить, он почувствовал, что то был его лучший слушатель. В этой многим известной повести он мог увидеть что-то такое, что и самому Местяте неведомо. Гильом смотрел на него, щеки его горели, и его душа жаждала любви.

– Хороша у них была любовь. А было это так.

В младшей дружине княжича Изяслава был отрок, именем Ростислав. Изяслав очень любил его, Ростислав был родом из дальнего села, и его часто тянуло в леса и к реке, особенно по весне. Ростислав и рассказывал потом это за чашей.

Той весной Ростислав пошел как-то с князем ввечеру к реке. И отчего-то странно томно стало Ростиславу, и вдруг решил он отговорить князя идти.

– А не боишься, княже, тут, говорят, все колдуньи?

– Чтобы мне… девок бояться, мне их колдовство давно хотелось увидеть, но пойдем вместе.

Над рекой распустились ивы, и птицы как-то особенно пели.

Князь остановился.

Вдруг раздался тихий всплеск.

– Откуда ты такая?

Она смотрела на него, держась за тонкую ветку ивы, потом вдруг повернулась, поплыла по реке и исчезла. А кругом были леса, полные соловьев. Они обрушивались со всех сторон. Ростислав потом рассказывал, что ему уже тогда почудилось что-то дивное. А глаза у нее… Вспомнилось, слышал, что бывают здесь такие люди, глаза у них прохладные, светлые и тихие. И нельзя понять, что стоит за этим взглядом. С тех пор все и началось. Князь был как шальной. Многие видели, как бродил он по холмам без толку и цели. И она сама потом рассказывала, как они снова встретились на празднике в лесу. Горячий костер пылал. . Она не помнила, кто из них подошел друг к другу. Только когда ее пальцы коснулись его рубахи и он охватил их рукой, все закружилось. Она прижалась щекой к прохладному камню на его груди, и сквозь запах молодых листьев услышала соловьев.

– Может их тогда вправду околдовали? – услышал Гильом голос золотых дел мастера, который тоже слушал Местяту. И вслед за этими словами какой-то ветер ворвался в приоткрытую дверь корчмы.

– Кто знает, – заметил корчмарь. – Всё может быть. Недаром же Ростислав замечал что-то такое.

Вавила насмешливо вставил:

– Не хватало ещё там тайного камня, или иных чудес из сказок.

– А мне порой верится, – задумчиво сказал золотых дел мастер, – во что-то такое. Скорее в камень, вроде того, что мне приносили. А вдруг эти дивности от него и происходят. И на Изяславе князе, сказывают, такой видели. Недаром, может, с Изяславом то створилось. Может он и городок тот построил, чтобы камень свой там спрятать. Вот Гильом рассказывал, что любовь от колдовства, в напитке оно или в камне. Не зря люди думают, что так оно и есть, от волшебства еще и не то бывает. А камень, про который я говорил, может, он,как тот Грааль, чудес в нем не меньше. Поискать бы его. Да рассказывают, уже кое-кто и ищет. Вот бы и тебе, Гильом, пойти за ним, ты тогда соловьев наших услышишь, странников встретишь, да любовь наших девок.

– Что правда, то правда, отрок, – встрял Вавила. – И камни есть, но особо девки. Они все у нас тут колдуньи. Хочешь их любви попробовать? Хороша она.

– Не трожь, Вавила, отрока..

Но у Гильома вдруг блеснули глаза.

– Хочу. Я бы за тем камнем, если от него такое бывает, как за Граалем пошел.

– Вот так-так, – заметил корчмарь, – хорошо же наставляет вас отец Василий.

А отроку почему-то почудилась мокрая, мокрая ива, зелень, обрушившая свои ветви на реку, и соловьи. Не они ли это вправду наколдовали, наморочили.

– А что было потом с ними? – спросил Гильом.

– А потом все, ничего, – со вздохом сказал Местята. -Князь мертв, а она… – Местята грустно покачал головой и замолчал.

– А она? – повторил Гильом. – Она жива?

– Жива, – тоже задумавшись, ответил корчмарь, и также не стал продолжать.

И Гильом вспомнил, как под совсем другими каменными тяжелыми сводами, увешанными коврами, видя в колеблемом свете свечей где-то вдали прекрасное лицо королевы , представлял он эту дивную могилу и два цветущих дерева. Та любовь осталась, переплетаясь ветвями и цветами, в песне. И он слышал, как среди ветвей соловей пел. Любовь неизбывна, нет смерти.

Но эта женщина не умерла, она осталась жить, как она будет жить?

И словно издали донесся до него голос мастера.

– Да, людская любовь возникает, как цветок, внезапно. Сошел снег, и вдруг он расцвел, но и так же внезапно гибнет. Что, разве я не прав, отрок?

– Нет, мнится мне, любовь бессмертна, как в той сказке.

– Вот еще, только этого не хватало, – пробормотал Вавила. – Да если бы все мои любови оставались жить, да я бы от этих девок ни в каком бы монастыре не спасся. Они бы мне все волосы повыдергали.

– Вавилу ты не слушай, – сказал золотых дел мастер, – но все же сердцу людскому дается забвение, будто земле зима, но и весна всегда вновь приходит. Как ты еще юн, отрок.

И ты вправду думаешь, что любовь бессмертна? – спросил Местята.

– Оставьте его, – сказал мастер, – она ему еще улыбнется, у него еще все впереди.

Тут и все заметили, как в корчму ворвался ветер, теплый и весенний. Только однорукий высокий человек хмуро прервал внезапную затихшую задумчивость, наступившую в корчме.

Молчаливо сидевший до этого, он вдруг раздраженно пробурчал.

– Любовь, что любовь, вот воля. Она нужна человеку. Где бы мне взять кун, чтобы расплатиться за долг. Вот тебя, Братятка, тогда, князь выкупил, – обратился он к невысокому человеку, тоже скомороху, но более невзрачному, чем Местята.

– Да, – заметил корчмарь, – князя есть за что добром помянуть. И Братятке, и другим тоже. Недаром он нам сегодня что-то часто вспоминается.

– Если ты про Изяслава, то и я его рад помянуть, -сказал вошедший в корчму Даниил, на голос которого все обернулись. – Без него и мне бывает горько. А ну, корчмарь, поставь побольше меду.

– И от меня тоже, – заметил Местята и положил на стол ногату.

– Убери, – корчмарь обвел всех широким жестом. – За твой долг я всего тебя купить бы мог. Братия, нас здесь сейчас много собралось, ты прав Даниил, и я сам хочу помянуть Изяслава по своему разумению. Хочу я, чтобы был он как живой среди нас, и пусть мы вспомним, как все при нем было.

Корчмарь достал чашу, налил ее до краев медом и поставил на стол.

– Братятко, иди садись,как тогда рядом с князем.

Невзрачный скоморох подошел и робко сел около чаши.

Кто бы мог подумать, что скоморох может быть таким жалким, но Братятка был именно жалким скоморохом. Однако место рядом с князем принадлежало ему по праву.

– Пейте, братия, кому как не нам за него выпить.

– Выпьем же. Пусть память о нем останется, – Даниил не сразу нашел слово, – неизбывной.

Стало тихо. Толстый мастер качал головой и вздыхал. И вдруг тихонечко и жалобно заплакал Братятка. Все повернули головы в его сторону. Лицо его все сморщилось, будто недоуменно, и слезы капали в медовую чашу. Второй раз видели его в посаде плачущим.

– Ну что ты, будет, лучше выпей.

– Не трожь его, Даниил. Пусть, – золотых дел мастер поднял голову. – А помнишь, как тогда князь нас за Братятку пристыдил, до сих пор щеки горят.

– Как не помнить, – улыбнулся кузнец. – А ты, Даниил, ох, и хорош же был.

И многим вспомнилось. Было это год назад, тогда они грубовато подшутили над Братяткой, впрочем, не в первый раз. И он как всегда стоял растерянно и непонятно морщился, будто что не понимал. Все смеялись. А князь вдруг поднялся.

– За что? Нельзя обижать человека, – он редко гневался, а тут даже положил руку на меч. – Он же вас веселит, всю жизнь. А вы? – И в голосе князя послышалось такое презрение, что многих внезапно будто обожгло внутри, то ли стыдом, то ли жалостью. А Братятко вдруг заплакал. Он закрыл лицо руками и как ребенок, рыдал навзрыд.

Даниил взглянул на него, потом на князя… и тоже поднялся.

– Знаешь что, князь? Дай-ка я за тебя выпью. И за Братятку.

–«. Руси есть веселие пити, не может без того быти». В летописи так записано, . Истинно говорю, братия?

Нестройный хор отозвался:

– Руси есть веселие пити, не может без того быти.

– Князь, скажи…

– Не трожь, Данилко, князя.

– Будешь ты пить, князь, за меня, за бражника?

Все ждали, что скажет на пьяные слова Даниила князь.

Но тот беззаботно и просто улыбнулся:

– Выпьем же за Даниила. Без тебя, Даниил, как без хмеля. Чудно ты речь держать умеешь.

Даниил как будто чуть смутился, потом улыбнулся.

– Когда я гляжу на тебя, князь, то такие слова у меня на языке, которые другому не сказал бы. И кажется в то поверишь, над чем я сроду смеялся.

А что, мне скромничать не к лицу.

Встану и скажу о том.

Да, я достоин славы, князь.

Слава моя – в слове. Люблю я, грешник, слово… Слово, оно ведь горы сдвинет, сердце тронет… Это вся мудрость великая. Я за него в огонь пойду, за слово. И им я властвую. Суди, княже, мне ли не гордиться… Кто мечом, а кто словом. Кабы слова не было, что мы были бы…

Он говорил, откинув голову назад, быстро, страстно, словно не в себе. и все в избе им залюбовались. И его гульба, и надменность, даже его злость, все как-то прощалось, когда он так вдруг говорил.

Князь слушал, и ему было как никогда хорошо. Рядом Братятко поднялся с лавки и с удивлением смотрел, как все замерли, кто с куском, кто с чашей в руке.

То было светлое время. А теперь Братятка снова всхлипывал. Даниил сидел задумавшись. Даже Вавила понурился. В наступившей тишине вздрогнули горьким звуком гусли, и гусляры, лишь слушавшие и промолчавшие весь вечер, поднялись.

– Когда-нибудь и о вашем князе вспомнят, песня споется, или иное что. Но что-то будет. А сейчас, пора нам, ждет нас дорога."

– Спасибо, пиво хорошее, – Глеб поднял запотевший стакан.

– Пей, пей, говорят, в Египте с этим напряженно. Может быть хочешь вина? Давно уже надо было сделать перерыв.

– Сейчас я эти листы хоть немного отодвину.

Из открытой форточки доносился шум машин. Большая квартира Анны в отсутствие ее мужа как нельзя более подходила для их занятий. Места тут хватало. Листы были разложены на столе, стульях и даже на диване. И у Анны было чувство, что в ее квартире стало как-то уютнее. Словно в этих листах притаилось тепло, пришедшее из другой жизни и защищавшее от чего-то, прятавшегося в красивой мебели. Прав был Карамзин, занятия историей отвлекают и как бы возвышают над болью настоящего. Что-то целительное есть в этом. Может быть от того, что в давних событиях можно увидеть прообраз выхода и из своего жизненного тупика, а может быть из-за дружеского понимания коллег. Александр Владимирович и Глеб были из тех немногих, кто знал, что за внешним благополучием жизни Анны таится нечто иное. Те иллюзии, которые когда-то были у нее относительно характера ее мужа, давно исчезли.

– Я бутерброды принесу, а то голова совсем распухла.

– Хорошая мысль. Да, пока не забыл, возьми Платона. Только я, по-моему, принес лишь один том.

– Спасибо, у меня дома его нет, а я хотела перечитать любимое Александром Владимировичем место. Он находит в нем что-то странное. Ты уверен, что не хочешь вина? У мужа тут хорошие запасы. Вот греческое, кажется, дорогое.

– Ты думаешь, он с радостью пожертвует им для науки?

– Он и не заметит. Слава богу он в командировке, и его мало интересует, чем мы занимаемся. Знаешь, наш завкафедрой считает, что я отдыхаю на работе от семейной жизни. И на самом деле, я чувствую себя легко, может быть лишь занимаясь этим грантом с Александром Владимировичем, хоть и не до конца понимаю нашу цель.

– Я тоже не очень понимаю, но мне это по большому счету нравится. Мы много ездим, пишем статьи, но за всем этим есть что-то еще более увлекательное. Мне сейчас кажется, что, кроме того, ради чего я лечу в Египет, меня там ожидает и что-то иное.

– Почему бы и нет. У меня тоже такое ощущение. И вся эта нервная муть, семейная жизнь куда-то отходят. Как будто мы не пешеходы, а пловцы, и плывем в какое-то неизвестное море.

– Красиво сказала.

С того момента, как они начали новую работу, прошло не так много времени. Поначалу все было понятно и знакомо. Статьи на широкие, но внешне вполне традиционные темы, сборники (как вот этот, которым они сейчас занимались), идеи Александра Владимировича о более популярных изданиях, интересные командировки. И все-таки произошли какие-то изменения. Как будто за этой внешне традиционной научной деятельностью таится неведомое. И будто горячий и страстный ветер дует. Как отголосок той страсти, с которой люди древности строили свои пирамиды и высокие храмы…

– Кстати, я вылетаю через неделю. А ты так никуда и не выберешься? Зря ты отказываешься от многих удовольствий, связанных с грантом Александра Владимировича.

– Может быть, как-нибудь попозже. У меня сейчас не то настроение. Думаю, это скоро пройдет.

– Бывает… Даже моя бывшая жена недавно заметила, как ты смотрела на своего мужа. Смотри, не стань Клитемнестрой, уж лучше Рогнедой, та хоть не успела убить мужа своего, князя Владимира Святославича, Красное Солнышко, – и Глеб продекламировал нараспев летописную строку, – и ключися ему пробудиться (и случилось ему пробудиться).

– Не надо так шутить. Лучше налей себе еще пива и поговорим о чем-нибудь хорошем, о твоей поездке в Египет, например. Мне одна знакомая рассказывала, что ощутила там особую энергетику.

– Почему бы и нет? Там были одни из древнейших магических школ, причем традиция, в отличие, например, от шумеров не прерывалась на протяжении тысячелетий. Уж я там научусь. По разным таинственным местам буду ездить. Только жалко хороших попутчиков у меня нет. Знаешь, я тут такого забавного типа встретил в турагентстве. Он меня все убеждал, что по Египту можно путешествовать только с экскурсиями, а по-другому опасно. Зря не едешь. Вместе бы в пирамиду залезли.

– Ты поосторожней с пирамидами… Говорят, некоторым внутри них плохо становится. Уж лучше на вершину залезай.

– Я не альпинист.

– А ты попробуй на пирамиду Джосера. Она самая древняя, и у нее пологие склоны.

– А знаешь, это мысль. Попробую.

Звук арфы в гробнице царицы Шубад.

Этот звук тревожит мой сон, как звон камня,

положенного в основание пирамиды Джосера.

Вчера, кстати, была хорошая передача про Египет под стихи Бунина и Гумилева, очень красивые съемки.

– Я ее тоже видела. Так что у тебя есть предшественники в твоих странствиях, хотя стихи ты вряд ли напишешь.

– Да, наверное. Пожалуй, я лучше буду учиться магии, ведь в Египте, как и в Греции, все есть.

– Действительно. Кстати, в этой передаче цитировали также одно стихотворение Гумилева про Африку:

И последнюю милость, с которою

Отойду я в селения святые,

Умереть бы под той сикоморою,

Где с Христом отдыхала Мария.

– А ведь он прав. Эти таинственные годы жизни Христа, не отраженные в Евангелиях, скорее всего прошли в Египте. Не зря египетские христиане-копты рассказывают много преданий о путешествии девы Марии. Среди них есть одно и о дереве, у которого она отдыхала с младенцем Христом. Будто бы оно находится около Мемфиса близ Каира.

– Да, там, наверное, существуют такие места, – задумчиво сказала Анна, – остановишься, и вдруг светло, спокойно станет, сразу и не поймешь почему.

– Земля, на которой много всего было: и древняя цивилизация, и раннее христианство. Как и в любимой Александром Владимировичем Греции, где и крито-микенская культура, и первые Евангелия, которые дошли до нас на древнегреческом языке.

– Кстати, о Греции. Ты допивай пиво, могу принес¬ти тебе еще Пилзнер, а я пока почитаю Платона.

– Сама сказала – перерыв.

– А я для удовольствия. Вы с Александром Владимировичем все время говорите про Атлантиду, и после ваших разговоров этот его диалог, наверное, будет восприниматься по-другому.

– В общем, да. В последнее время во мне тоже что-то как будто изменилось, и давно известные вещи стали казаться странными. Гибель цивилизаций, пути культур и то, как они доходят до нас, – вот что меня вдруг поразило. Случайно это все или нет? Как в каком-то таинственном детективе. Почему, собственно, бюст Нефертити упал носом в песок, когда жрецы разбивали изображения проклятого из Амарны и его жены? И он пролежал там три тысячи лет, впрочем, как и все, что было в Амарне. И его все же нашли в XX веке. Это оказалось сильнее проклятия жрецов?

– Также, наверное, как трехтысячелетние фрески под пеплом в Фере. Кусто, между прочим, писал, что катастрофа, случившаяся с Критом, возможно, воспринималось греками как проклятие Крита. (Поэтому и упоминание об Атлантиде сохранилось только в Египте, как рассказывает Платон.)

– Да, но самое таинственное, почему они все же найдены и именно через три тысячи лет^

– Ты же сам говорил, будто археологам иногда кажется, что древние как бы хотят, чтобы их раскопали.

– Если бы я писал фантастический роман, я бы сказал, что открытие крито-микенской цивилизации и легенда об Атлантиде хотят спасти европейскую культуру от гибели, образно выражаясь, помогут ей не погрузиться в море. Ведь европейская культура началась с Крита.

– С острова, где любила быка Европа? У тебя, Глеб, появляется склонность к популярным жанрам, пожалуй, даже к чему-то поэтическому. Вот поезжай в Египет и разберись с этим.

– А вдруг со мной что-то там случится, что-нибудь эдакое?

– О чем ты?

Глеб рассмеялся. – Да я почему-то вдруг вспомнил этих новоявленых спонсоров, что с твоими студентами общаются. Откуда они взялись? У них там, между прочим, есть идея, что к древним цивилизациям лучше не прикасаться, это может быть опасным. Кстати, знаешь, что мне тут неожиданно сказал Александр Владимирович? «Глеб, если вдруг что-нибудь вам покажется странным, сразу мне звоните. А, знаете, я думаю, если у нас появится враг, то это замечательно, что такое произойдет сейчас. Двигает ими тоже, что и раньше, только методы стали более криминальными, и это меня радует. Раньше можно было бы просто запретить, а теперь уже нужно, например, выкрасть».

Замечательного я в этом, между прочим, ничего не вижу. Особенно при привычке Александра Владимировича делать свои записи от руки в одном экземпляре, а не на компьютере.

– Это уж точно.

– Как ты думаешь, к чему это он все говорил?

Анна пожала плечами.

– Не знаю. Мне он, например, несколько раз повторил, что хочет, чтобы мы ездили все вместе. Особенно после твоей поездки в Градонеж. Ты ведь нам всего не рассказывал. Послушаешь тебя и невольно думаешь: «Что за милый городок, просто Третий Китеж какой-то». Такое ощущение, что ты себя уговариваешь, что тебе в Градонеж хочется не меньше, чем в Египет.

– Может быть. Мне там было очень интересно.

– Мы же вроде запланировали экспедицию в Градонеж в будущем году. Знаешь, что мне пришло в голову? Может быть с тобой происходит что-то похожее на роман Коэльо. Он же из маленького рассказа Борхеса сделал своего «Алхимика». Там пастуху снится, что под пирамидами в Египте клад. Но, когда он туда добирается, оказывается, что клад в его родном селении, где сон приснился. Но ведь иначе бы он не увидел пирамид. Вот и ты, возможно, там узнаешь что-то важное. Надо добраться до пирамил, чтобы найти что-то в Градонеже.

Во время их разговора Анна листала Платона, отпивая маленькими глотками красное вино. Вдруг она поставила бокал на стол и спросила:

– Глеб, а что ты мне принес? Захватил бы два тома. Тут нет конца.

– Не мог же я тащить все сразу. Либо Платон, либо сборник.

– Ах нет, извини, ты не виноват, в примечаниях написано, что диалог «Критий» обрывается на самом интересном месте, может быть из-за смерти Платона.

А ведь правда, на самом интересном и таинственном месте, – Анна отхлебнула вина (красного, словно кровь быка, что стекала по стелле с письменами атлантов, как вдруг почему-то представилось Глебу). Анна продолжала – на том месте, когда боги собрались на совет, чтобы покарать жителей Атлантиды. И неясно, за что они их все-таки? А самих слов богов нет: тут все и обрывается. Перед этим, правда, есть высказывание Платона, но тоже какое-то не очень понятное. Ты смотри, как он их обругал. За что? Такое радостное и светлое искусство, – и Анна прочитала: «…они оказались не в состоянии долее выносить свое богатство и утратили благопристойность. Для того, кто умеет видеть, они являли собой постыдное зрелище, ибо промотали самую прекрасную из своих ценностей: но неспособным усмотреть, в чем состоит истинно счастливая жизнь, они казались прекраснее и счастливее всего как раз тогда, когда в них кипела безудержная жадность.

И вот Зевс (бог богов), блюдущий законы… помыслил о славном роде, впавшем в столь жалкую развращенность, и решил наложить на него кару».

– За что он их так? Нечестие? Неужели, действительно, люди создавшие такое дивное искусство…

– Ты что, Платона не знаешь? – заметил Глеб. – Он многое подгонял под свои теоретические и философские построения. Он и поэтов (Гомера с Эсхилом) хотел изгнать из своего идеального государства. Неизвестно, как все это было на самом деле.

А Анна перевела взгляд на репродукцию фрески с летящей ласточкой, привезенную для нее с Крита Александром Владимировичем, и повторила:

– За что их все-таки?

Неужели они так о нас вспомнят?

За что?

Ее тревожные глаза были устремлены мимо жреца вдаль, туда, к горе Гюхте.

– Неужели не дойдет до них даже память?

За что рок покарал нас и боги? За нечестие?

Они могут нас забыть. Страшнее смерти забвенье.

Почему это с нами случилось? Скажи, мы прогневали богов? И каких богов или бога? Чем? Пойдем, жрец, выйдем к шумящему морю и ты мне скажешь.

– Что ты хочешь спросить?

– Ты что-то не договариваешь. Почему вы не дали мне посвящения в жрицы?

– Светлая жрица, нам звезды открыли – не надо тебе посвященья. Теперь ты видишь, что это правда. Открылось тебе то, что нам неизвестно.

– Вы научили меня светлым тайнам цветов и моря, но темные боги и богини… Разве вы рассказали мне? Что там было? И еще… одно. Ты помнишь? Здесь…

– Все уже разрушено, и это тоже. Разные жрецы были в наших храмах. Радость не смогла бы жить в нас, если б они были главным… Мы их изгнали.

– Да, но ты помнишь? Здесь. Эта страстная, горькая песня. Эта древняя песня из мрака.

Жрец кивнул.

– Слова ее непонятны. Она слышится здесь в шуме моря. Ее пели иногда наши девы. Те таинства… – жрец долго смотрел на Гелию. – Что ты знаешь о ней?

– Только преданье. В ней поется о девушке с серебряной лентой. Она не хочет быть жертвой. И ее тоже поглотит забвенье?

– Это горькая, темная песня. Кто знает, откуда она. В ней говорится о древних храмах, где к небу восходят ступени. Но я не хочу верить, что таких жертв требуют боги. Разве им нужны не цветы, гимны, песни?

– Это правда. Разве такие жертвы приносят богам? Он когда-нибудь запретит кровавые жертвы.

– Кто он?

– Я не знаю. То будут иные храмы и бог иной.

И тогда жрец спросил:

– Если ты видела их храмы, скажи, ты видела и их бога?

– Это так далеко, так далеко впереди… Он иной, не как наши или в Египте. Он страдал, как Озирис, нет страшнее – как человек.

За муку горячей крови его

И великое сострадание…

Ему не нужны кровавые жертвы, но люди… Им дверь открылась в ту, другую любовь. Смогут ее понять и будет их путь светел.

Века пройдут и будут другие храмы, а зло…

Такие высокие храмы, – она схватила жреца за руку, – костры горят перед ними. Жрец, зачем это будет?

Сквозь костры и ночи мы идем к свету. Наши свитки горят, наши мысли живут. Где ты, странник?

Любовь и свет тихий красоты. Дверь открыта.

Она вошла по колено в волны. Пышная юбка намокла. Она опустила руки в пену, и лицо окатили брызги.

Вы правы, что не дали мне посвященья.

Тот ужас и тот свет.

Красота и свет тихий любви.

– Дай мне дойти до твоего святилища. Где оно? Я изведала силу зла. Теперь хочу увидеть силу добра. Я посылаю благословение сквозь века.

Куда мне идти? Я хочу их увидеть.

О гора Гюхта, о море. Жрец, ведь они же о нас не вспомнят. Ведь все засыпется песком и пеплом.

– О чем ты?

– Неужели не дойдет до них даже память. Как в той древней песне.

– О чем ты?

Море шумело у ног Гелии неистово, горько, страстно.

– Я хочу знать как они о нас вспомнят, – море окатило ее волной. – Ты слышишь?

– Шум волн.

– Еще что-то в их шуме. Ты слышишь? – Она сжала руки, глаза ее расширились. – Они могут о нас вспомнить. Хотят!

– Кто они?

– Эти странные люди. Их язык похож на язык этих варваров-ахейцев, что пришли к нам с царем, на язык той девушки в длинном платье. Они и ее вспомнят, – Гелия приложила руку ко лбу. – Я потом тебе расскажу, потом.

Жрец взглянул на нее и ушел.

А она слушала. Шум моря. Шаги тысячелетий. Речи. Они так много хотят понять. Дорогой мудрости. Потом увидела.

Хрупкая темная ночь. Синели деревья и дальние горы. Легкая песня за рощей. Острые и яркие звезды над дорогой. Теплый воздух. И внезапный ветер шелестел в листьях. Запахивая плащи и туники, они разговаривали:

– Слышите?

– Что? Ветер?

– Да, силен.

Он развевал плащи и волосы.

– Путь добрый тебе, да будет земля тебе мягкой.

По дороге мудрости пронести тепло в ночи.

– Смотри, в долине костры горят, как человеческие сердца.

– Слышишь песню? Пусть по пути тебе встретятся музы. Когда они рядом, говорят, не страшна и смерть.

– Или может быть ты повстречаешь гетер. У нас они игривы и веселого нрава.

И проводив своего друга в путь, они вернулись в рощу.

Когда ночь приходит на землю, когда спать ложатся дневные силы. И песню в черных травах люди о любви поют. Выходят мудрецы. И сквозь столетья…

Не все могла понять она в их речах, похожих на язык ахейцев. Но их хотелось слушать. Они спрашивали и отвечали друг другу с таким ясным спокойствием и беспечно. И о тех таинственных вещах, что ведомы лишь жрецам – так просто. Потому суть таинств мирозданья вдруг показалась ей легкой.

Она оглянулась на прибрежные скалы.

О мой учитель, тень на скалах…

Весь мир затих и ждет ответа.

А потом к их кружку подошел человек и разговор стал веселым:

– Смотрите, кто пришел.

– А где твой плащ, Клеонт?

– Он покрыл им плечи какой-нибудь музы из тех, что встретил в горах.

– Они там бегают, когда он читает стихи.

– Клянусь Афродитой, у его музы черные глаза и нежные губы.

– Мы тебя давно ждем. Уже месяц, как ты уехал из Афин.

– Я был в Ионии, на островах.

– Ну и что там?

– Какие вести?

– Вы бы после дороги дали человеку ноги омыть. Хотя бы в том ручье.

– Отряхни пыль со ступней своих. Вымой свои грязные ноги вот в этой водице.

– А потом почитай стихи.

– Вы дадите человеку отдохнуть с дороги?

– Я привез вам стихи. Но, подходя сюда, услышал, что все здесь их уже знают, даже юные девы распевают их в хороводах. Вон за той рощей. А нашего друга поэта опять изгнали. Он написал хульную песню об очередном тиране. Они там менялись каждый день, но этот, похоже, надолго. И поэтому наш поэт уже на другом острове. Думаю, там опять что-нибудь произойдет. Демос спорит с тиранами, тираны с демосом. Полисы кипят. А наши поэты все поют песни. И поэтессы. Ведь дивно, как их соловьиный голос ничто не заглушит. Как им это удается? Наверное, прав Гомер:

Выше всех смертных людей,

я тебя, певец поставляю,

ведь и Сапфо пела:

Где служат музам,

скорби быть не должно:

нам неприлично плакать.

Она еще не знала имени зла. Мягко струился ручей, перекатываясь по камням. Шумело вдали море.

Все было тихо, нежно и беспечно.

Еще не родились слова, которыми люди назовут бога и дьявола.

За рощей слышался танец. И взлетела песня ее над фиалково-синим морем.

– Слышите, девушки танцуют? – заметил вновь пришедший путник. – Веселая песня. О критянках. Кажется, ее сочинила Сапфо.

Критянки под гимн,

Окрест огней алтарных,

Взвивали, кружась,

Нежные ноги стройно,

На мягком лугу

Цвет полевой топтали.

И Гелия тоже услышала ту песню. На другом языке они пели о чем-то близком ей и светлом.

Я не вижу – где,

не знаю – когда,

но это – будет.

Эти люди, познавшие умение говорить о тех тайнах, которых боялись даже жрецы, так просто.

Она слушала и слушала. Море окатывало ее пеной. Вдали синели горы.

И тогда она поняла, что это не брызги, а ее слезы.

Что-то случилось с ней.

Эти люди пели, и в их песне были Игрунья и ее беспечный танец, смех, и юноша, победитель быка с лилией в волосах, все вдруг поднялось в ней – рыдающий купец, прощание с Египтом, разрушенный остров, черный ужас, светлая боль.

Века пройдут, сотрутся наши храмы в бесцветный прах.

Но новый виноград взрастит

На этом же пригорке солнце

И новые, с иным наречьем люди

Все те же песни будут петь…

А боль боится песен.

– Что с тобой? – прошептал подошедший жрец.

– Пошли скорее к дороге процессий, где видится гора Гюхта. – И там на нижней ступени Гелия остановилась, взяла его за руку.

– Смотри, что я сотворила из мрака, пустыни и боли.

Послушай, жрец. Они не знают о нас, но они поют на языке ахеян наши песни.

Жрец ждал. Он чувствовал, что сейчас услышит ответ на весь ужас гибели мира. И она сказала:

Это нельзя нельзя пережить,

Это нельзя понять,

Но это можно спеть.

И летит песня моя над фиалково-синим морем.

С того дня на Гелию напала сосредоточенная задумчивость. Купец подолгу играл с ее дочкой, жрец беседовал с ними, а она приходила ко дворцу, к ступеням дороги процессий. Что-то очень тихое и важное рождалось в ней. Она сидела у колонны так спокойно, как девочка. Купец и жрец иногда спрашивали себя, не к царю ли она ходит? Но она лишь приходила на ступени. Ей не хотелось отвлекаться и тратить силы, словно они ей были нужны для чего-то единственного, что она еще должна совершить.

И Гелия тихо сидела у колонны на ступенях дороги процессий.

Усни. Тебе приснятся вспененные волны, по которым идет богиня, и глаза нимф. А потом нежные запахи цветов и горячий – песка. Вкус крови, цвет неба. И песня. Сквозь высокие окна в витражах собора она все несется ввысь. И вширь. Она выше смерти. И зла. Все проходит, даже жестокость и боль.

Но песня. Средь запахов цветов и моря. Слов она почти не слышала.

А потом поняла, что он упал.

Он был слаб, лежал у моря. «О великая сила морская…».

И собрав всю свою боль, Гелия прошептала: «Создай песню». Он был слаб.

И пусть века пройдут.

И тысячи лет

Они нас услышат. Пусть они слышат,

те, кто будут после

сквозь века.

Он услышал крик чаек, пена омыла его ноги. Он улыбнулся. Светло и спокойно. Он видел прекрасную богиню, о, нет, она была слишком по-земному прелестна – то была муза. Только одета она во что-то голубое, но музы ведь часто меняют облик. И такая спокойная ясность была в его сердце.

Пусть они услышат,

Те, кто будут после.

А Гелия почувствовала, что его рана глубока и он близок к смерти. И если он не встанет… И тогда всей силой своего существа и того света, который, она сейчас знала, нельзя потерять, она взмолилась. «Благословение человеческое сильно, раз так сильно людское проклятие. Пусть живет сквозь века. Пожалуйста, иди. Не дай нам остаться в безмолвии, и этим ахейским воинам, и их детям, детям их детей. Наши храмы в земле. Но ты слышишь нас? Позови их, пусть придет к ним твоя песня, и сквозь века и тысячу лет пусть живет в ней и наша радость, наши свет и красота. Мы будем ждать и тысячи лет, когда они о нас вспомнят». И он медленно поднялся и, спотыкаясь, пошел. Каждый шаг был тяжек, было больно, но кто-то так ждал, что он дойдет.

И упав на пороге хижины рыбака, он прошептал:

– Меня посетила муза.

Прошли дни, дочь рыбака прикладывала к его ране целебные травы:

– Теперь ты будешь жить. Что за слова шептал ты, аэд, так светло и спокойно звучали они. Так величественно. Ты вправду услышал их у богов?

– Ты спасла меня, ты, девушка, и еще богиня или муза. Я теперь буду жить долго.

Пена разлеталась у их ног

– Пена морская, великая пена морская. Заря, я снова вижу тебя. Смотри, рассвет.

Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос10, и стал петь свои песни рыбачке, отцу ее, пришедшим послушать его соседям спасенный от смерти Гомер.

И век пройдет.

И еще век

И тысячелетия…

Она смотрела на священную гору Гюхту и слышала ветер. Когда это будет?

Куда идем – ведают боги,

Почему поем – одни боги знают,

За Тавридой, краем неистовых тавров,

Кто-то о нас вспомнит.

Мхи спускались с елей в чащобах Руси. Гелия никогда не видела такого леса. Человек же в коричневом корзно с блестящей фибулой на плече, казалось, был рад, что дошел до этого места.

Лесная тропа была вся во мху. Она вилась то вдоль болота, то между невысокими холмами, поросшими разноцветным мхом, то серебристым, то бирюзовым. Усталые ноги мягко утопали в нем. Из него вырастали огромные ели. Темные их лапы тоже поросли серебристым лишайником. Человек в коричневом корзно глубоко вздохнул.

– Вроде бы туда иду. Место-то красивое.

Среди мха стояли кресты на маленьких холмиках. О, здесь можно найти больше, чем глупое счастье. Здесь можно найти забвение. Когда идешь по мягкому мху между высокими елями к маленькому тихому озеру. О, Господи, дай мне забвение зла.

Что-то показалось ему между еловых ветвей. Он подошел ближе. Перед ним среди елей стояла деревянная церквушка, было это так неожиданно, как встретиться в дремучей глуши с

человеком. Он давно заметил, что церкви, как люди – у каждой свое лицо и свой нрав. Она будто смотрит в тебя. Он подошел ближе к крыльцу, задев еловую лапу, поднялся по темным ступеням, скрипевшим под ногами. В душе было тихо. Открыл дверь. Никого. Полумрак. Икона, сбоку висело полотенце. Свеча. Он зажег ее, постоял и вышел. Сел на поваленное бревно рядом со входом. «Здесь живет кто-то». Он смотрел и смотрел… как сказочно стройно стояла церковь среди елей – все виделось, как во сне, теплели бревна, когда падало на них солнце. Она как живая… Потом стало смеркаться. Ее тихая красота завораживала.

Он услышал, как в тишине заскрипели ступени. Кто-то поднимался на крыльцо. Потом сквозь окошко вновь засветилась свечка.

Он приподнялся. «Кто же здесь живет?» Рядом не видно ни монастыря, ни села, ни даже деревни. Он решил ждать. Темные ели сторожили церковь, обступили, спрятали ее в своих лапах. Иногда скрипели ступени, и кто-то входил и тихо затепливал свечку перед темным образом. Тогда сквозь еловые лапы брезжил огонек из окна церкви и веяло теплом. Ели хранили тайну. Те, кто здесь жили, не того просили у бога, что люди на быстрых реках в шумных высоких городах. Они в глуши берегли свое диво.

Похожий на монаха человек с длинной бородой задул свечку, спустился с крыльца, и вдруг остановился. Его широко раскрытые детские глаза на старческом лице испуганно смотрели на незнакомого мужа в коричневом корзно. И тот сам удивился, увидев этот взгляд. Он низко и почтительно поклонился в пояс.

– Мир тебе, отче. Благослови странника, что зашел в ваш край.

Старик тихо спросил:

– Откуда ты, сын мой, и что привело тебя к нам?

– Ты будто испугался меня, отче. Я с добром к вам, а не с лихом. Зашел я к вам, сам не знаю как. Может быть, судьба меня привела. Скажи, кто ты, отче, и кто построил сию дивную церковь?

– Подожди меня здесь, коли ты в дороге. – И старика и след простыл. Только ели за церковью чуть шевельнулись. Церковь стояла безмолвно. Но когда муж в коричневом корзно подошел к крыльцу, то в траве у порога увидел краюху хлеба, покрытую платом. Никого не было видно. «Где же он, чего он так испугался?» И он задумчиво дотронулся до меча. Ах, да, – снял его и положил у порога. Вдруг у крыльца появился еще монах. Он был маленький, худенький и кособокий, одно плечо у него было выше другого. Шел он с вязанкой хвороста. И в глазах у него тоже было что-то широко распахнутое, как и у предыдущего монаха, но увидев мужа в коричневом корзно, он поступил совсем по-иному. Всплеснув руками, он выронил хворост.

– Ты к нам? – и лицо его будто осветилось. – Идем скорее к отцу Иоанну.

Без этого монашка муж в коричневом корзно не нашел бы запрятанный за елями монастырь. Он был деревянным, маленьким: несколько келий и прямо перед ними тихое лесное озеро, из которого вытекала журчащая речка. Монашек провел его в одну из келий.

– Здравствуй, странник, – сказал отец Иоанн, игумен этой малочисленной братии. Лик его был строг. – Ты пришел сюда к нам, живущим среди елей. Что ищешь ты и чего ты ждешь, чего хочешь ты?

Дверь кельи была открыта, пахло хвоей и озерцо тихо плескалось рядом.

– Отче, я пришел за забвеньем. Я хотел бы остаться здесь, принять постриг и обет молчанья. Лишь одно я хочу оставить себе из мирской жизни – эту фибулу.

В спокойном лице игумена появилось удивленье.

– Я знаю, что за чудный ты муж. Послушай меня, – и он указал на маленького монашка, – когда горел наш собор, многие пытались спасти оклады многоценные и каменья, а Евлампий11, несмотря на свой малый рост и слабые силы, унес иное. Он даже не взял с собой хлеба. В пути претерпел он и голод, и хлад, но не бросил его – и чистый пергамент до сих пор у него в келье.

– И ты дал бы написать на чудесно спасенный пергамент мои грешные речи?

– Он – его, ему и решать. Поживи с нами, коли любы тебе мы и место сие. У нас хороши рассветы. А потом и решишь, добро ли то, что надумал.

Муж в коричневом корзно молча помогал в лесных трудах тщедушному Евлампию. Ему не хотелось говорить, но трудно было не отвечать кроткому монашку, так смотревшему на него. И встречая этот ждущий взгляд, он разговаривал с Евлампием по вечерам, сидя на берегу озера. Его молчанье, вскормленное на жестокости зла, охватившего мир, разбивалось об эту неизъяснимую, неожиданную кротость тихого монашка.

– Смотри.

Над черными елями догорал закат, неистово и яростно. Муж в коричневом корзно так и впился в него глазами. И в его растворенном до дна сердце острием пульсировала боль.

Цветы пахли на лугах. Кровью напоили землю. За дальним морем…

– Тихо у нас озерцо лесное плескалось. А я пою о море, о многошумящих волнах. О пене соленой и ясных звездах. Словно ветром морским повеет в сердце.

– О чем ты, Евлампий?

– Я слышал эту песню далеко отсюда, там, за Сурожем и Афоном, в землях греков, где всегда тепло, как у нас весной. На, выпей, я сделал для тебя этот настой из весенних трав.

– Почему ты так заботишься обо мне, Евлампий, я не болен.

– Прошу тебя, выпей. А я расскажу тебе о своих путях, ты ведь любишь об этом слушать.

Настой был нежным и горьким, он таял на губах, как первый поцелуй.

– И я сказал себе: прощай, Русь, с твоей нежно-тоскливой болью, мой путь далек, я хочу увидеть море… И я приехал в древний Сурож, где тихо плещется море, пахнут горные травы и можжевельник..

И я подумал, как блики солнца играют на скалах, так приходит к людям светлая песня.

– Спасибо тебе, Евлампий. Я просил у бога забвенья, и вот я здесь. Почему ты так на меня смотришь?

– Ты сказал – забвенья? Ты хочешь забвения? Разве ты знаешь, что это такое? Послушай, мне не дано дара слова. Но я тот, кто его услышит. И мне легко сделать, чтобы его слышали другие. Я буду переписывать.

– Слова умерли во мне. И тебя, и меня никто не вспомнит.

– Я раньше тоже так думал. Все знают, как ты был обижен, когда князь изгнал тебя за ту песню. А теперь вот уже нет князя, все погибли на поле брани.

Люди идут в открытую Господом дверь уже тысячу лет… И что же?

Я видел, как горел собор тогда, и книги.

– Послушай, тебе Бог дал слово и судьбу…

– Слово и судьбу? Как ты это сказал? Словно в древних писаньях.

– Разве слово не судьба? Я запишу твои слова, и перепишу еще раз и отнесу в другой монастырь. А потом, я знаю, купцы едут в Новгород, я отдам и им.

Муж в коричневом корзно с удивлением смотрел на Евлампия.

– Ты будешь их переписывать и они будут снова гореть?

– А я еще раз перепишу. Все не сгорят. Наши свитки горят, наши песни живут. Что скажешь ты, странник?

– Я скажу:

Горе текло рекой черной по земле русской. Травы никли…

Это нельзя пережить, это нельзя забыть.

Я хочу побыть один, Евлампий.

Мы тогда жили в палатке на берегу маленького лесного озера. Поездка казалась неудачной, так как небо надолго заволокло тоскливыми облаками. И вдруг перед отъездом я увидел на нем розовую полоску. Я подошел к озеру, и в самом деле внизу тучи приоткрылись, и оно зазолотилось на темно-синих волнах красноватым отблеском дорожки. Я сел на нос лодки, солнце появилось так спокойно, будто хотело что-то сказать. Мне почему-то захотелось встать, слова приходили на ум из какой-то таинственной глубины памяти:

Дай мне узнать силу древнюю,

Силу великого откровенья.

Оно было всего минуты три, потом исчезло. Сколько всего пережил в своей жизни, и вдруг в какой-то момент понимаешь, что с тобой говорят, или что тебе дано увидеть, услышать.

Он сидел на берегу озера.

Вначале она встрепенулась, блеснула в небо.

Гулко и протяжно загудел колокол.

Он долго следил глазами ее полет,

А потом подумал, так оно и приходит.

Тихо и нежно шумели высокие травы. Евлампий робко сел рядом с ним и прошептал:

– Я, словно птенца в ладони, песню теплую взял.

– Зачем ты повторяешь мне мои прежние речи? Это было давно.

Евлампий виновато и ясно смотрел на него.

– Прости, если я тебе докучаю. Но ведь ты и меня наделил словом и судьбой. А красота излечит и душу и тело. Это тоже ты говорил.

И он вдруг подумал – все дело в том, что глаза Евлампия похожи на тихую прозрачную волну у ног. Это через него прорастали травы весной и он носил в себе никогда не разгаданную чистоту озер и крики птиц.

И он швырнул боль. И она стала черной, потом раскрылась, как яркий красный цветок. Там, где она упала, земля была мокрой, поднялись высокие травы.

– Евлампий, ты помнишь эти песни, что слышал в дальних краях за Афоном?

Монашек радостно кивнул:

– Если ты позволишь, я пропою тебе их. Это слова от Омира12.

Соловей звенел в кустах. Все было тихо и просто. И радость казалась возможной.

Всю теплую весеннюю ночь читал монашек нараспев спокойные и светлые строки, радуясь, что муж в коричневом корзно так задумчиво слушает его. И сквозь грязь, боль, поруганность всего и вся вдруг проступала красота.

Тихое озерцо плескалось у их ног.

– Смотри, рассвет.

– Да, встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос.

Эос – что наша заря-зарница.

– Как ты сказал? Повтори.

– Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос.

Муж в коричневом корзно вдруг поднялся и пошел вдоль озера. Там, где из него журча вытекала речка, он остановился, встал на колени. Травы высокие и влажные. Он опустил в них руки. Это нельзя пережить,

Это нельзя понять,

Но это можно спеть.

Трава шумела. И с той страстью, с которой создается на земле все высокое от пирамид до песен, он зашептал:

И вот вернулся я к тебе,

Прости, о слово.

По тропам рыскал я ночным

гонимым волком.

Ты в тишине купальских трав родилось.

Взлетишь в небо – и никто не остановит,

цветами распустишься – не вытоптать,

Уйдешь вглубь корнями – не вырвать тебя.

Ему нравилось дышать этим воздухом и как падали слова на землю, как тяжелые капли крови или любимая, отдающаяся женщина на мокрую траву.

Ты в тишине высоких трав родилось,

по тропам рыскал я ночным гонимым волком.

И вот вернулся я к тебе.

Будь же правдиво,

как удар ножа в собственное сердце.

Спаси нас, слово.

А Евлампий поднялся по деревянным ступеням в церковь и долго молился перед образом. Ступени заскрипели под шагами мужа в коричневом корзно.

– О чем твоя молитва, Евлампий?

– Ты же сам ведаешь, о чем.

– Пойдем к тебе в келью. – И там, оглядев маленькую избу, он спросил. – Где твой пергамент? Пиши:

О светло светлая

– Как ты сказал? Ты сказал – светлая?

– Светло светлая. Ты помнишь, как все это было?

О светло светлая и украсно украшенная земля русская, и многими красотами удивлена еси, озерами многими удивлена еси, реками и кладязьми местночестными, горами крутыми, холмы высокими…[3]

Как все это было?

Была ли великая Троя или это сон, приснившийся в темном тумане? Всходила ль Кассандра на берег ахейский или и это сон? Ответь.

Дочь рыбака слушала волны и его песни.

– Ты так дивно поешь, что люди иногда говорят – это слишком красиво, чтобы быть правдой. Но мы верим в тех богов и героев. Где они жили?

– Если людям красивой кажется песня,

если они ее не забудут,

разве может она не быть правдой?

Мои слова не будут лгать, как удар ножа в собственное сердце.

Песни те шептала мне дивная муза в одеянье нездешнем, когда ты нашла меня у моря. Загадала она мне и загадку: я должен звать тех, кто будет после.

Петь так, чтоб услышали те, кто будет после.

Была ли великая Троя, или это сон, приснившийся в темном тумане? Всходила ль Кассандра на берег ахейский или и это сон?

Ответь.

– Только, пожалуйста, не сомневайтесь в подлинности фактов, приводимых в поэмах Гомера при господине Шлимане. Это его особенная странность, он начинает гневаться, как будто вы наносите ему личное оскорбление. Лучше поговорите с ним о продаже индиго, это гораздо безопаснее.

Глава 4. Тайна Шлимана. Пирамида

– Может быть, я поеду в дальнюю Трою, есть такой чудный город. Хотя беспокойство зовет меня домой, в ахейские земли, – говорил купец жрецу, сидя на камне у входа в пещеру. – Поверишь ли, я так привязался к вам: к этой малышке, к тебе, мудрый старец, и к подруге Игруньи, Гелии, хотя, я ее не всегда понимаю, но знаю, так и должно быть.

– Что говорят о Гелии во дворце?

– Все, кажется, считают ее любимой наложницей царя, но так ли это? Я иногда спрашиваю себя – к царю ли она ходит? Ее часто видят на ступенях дороги процессий. Но никто не смеет к ней подходить, очевидно, таков приказ царя.

Ответь мне, жрец. В нашей стране есть пророчицы и пророки, люди ждут их предсказаний. Таков и дар Гелии?

Жрец покачал головой.

– Я знаю только то, что знаю. Еще давно мы прочли тайные знаки: она совершит что-то необычное, важное. Ваш мудрец-ахеец Нестор, и он проник в тайный смысл этих знаков. И мы отослали ее в Египет. Она не была похожа на пророчицу, красивая и беспечная девушка. Она что-то чувствовала, но ничего нам не предрекала. Только перед нашей гибелью ее охватило желание вернуться на Крит. А сейчас? С ней что-то происходит. Но кому ее слышать? Она не предсказывает нам нашу судьбу, не гадает по звездам и птицам. Она что-то видит, но это так далеко, это не то, что у нас на пороге. Люди любят пророков за простые советы о том, что нам делать завтра. А знает ли она даже о своем завтрашнем дне? Ей видится иное.

– О том я и хотел с тобой говорить. Я отправил свои корабли с товаром к себе на родину, а один оставил, но не в гавани Амнисоса, а там, за скалой. Та, ради которой я сюда приехал – уже со мной не поедет. От нашего мудреца давно нет известий. Он бы мог мне многое объяснить, дать совет и сказать, что делать. И я беспокоюсь.

– Но царь тебя любит.

– Не в царе дело. Я хочу уехать домой. И хочу позвать вас.

– Я стар и не поеду.

– Но Гелия с дочкой? – И он погладил по волосам девочку, игравшую в песок. – Ведь там есть Нестор, человек, мудрейший в наших землях, он думает о Гелии и спрашивал о ней.

– То ей решать, но думаю, она не уедет. Ведь она вернулась сюда, в погибшую землю, из Египта, где были добры к ней многие, там она знала радость. Не бросит она наш остров сейчас, после гибели мира.

– Странные слова передаешь мне ты, гонец. Да, я знаю, мудрый Нестор благоволит к нашему купцу, и я сам разрешил ему отправить много ваз и чаш к нам на родину. Но я воин и темен мне смысл таинственных пророчеств мудреца. И тому, что о нас вспомнят, мы будем обязаны купцу-недоучке, что продавал товары? Вино его, кстати, солдаты мои считают кислым.

– Не недоучке, мне было сказано Нестором только одно – купцу, что поверит слову.

– Хорошо, иди, – и уходя, гонец заметил, что царь с какой-то странной думой смотрит на виднеющуюся вдали гору Гюхту.

И это неуловимое чувство плоти, любовь египтянина, воина и царя, и еще… разгадать тайну губ, тайну великого соединения… не о ней ли поют древние песни.

Она подошла к дворцу.

Что она чувствовала, глядя на тот дворец, где он резвился с наложницами? Боль унижения и странное чувство красоты. От того, что она сама пришла и он больше не позвал ее… Гелии теперь были открыты все двери, как будто он что-то приказал своим воинам, а потом забыл о ней. Встречи их были редкими. Однажды она шла по саду у дворца, удивляясь, что хотя все здесь ей уже чужое, кто-то все же посадил лилии. И вдруг увидела его, идущего, наверное, из покоя веселья от наложниц. Тогда Гелия поняла, что хотела его встретить. Заметив ее, царь направился к ней. Он был весел, в руке держал чашу. Указал ей на скамью. Она ждала со странным чувством, что он позовет ее в покой наслажденья. Даже не наложница, не подруга, конечно, не царица – кто она, бывшая принцесса? Но здесь, у яркого цветущего куста он вдруг стал говорить нечто неожиданное:

– Девы пели в горах, собирая цветы, – их светлые песни он читал хорошо и напевно, как не смогли бы и их жрицы. Поманив ее за собой и продолжая говорить их гимны, он вошел в тронный зал, и она увидела грифонов, заискрившихся новыми красками, а потом, в соседнем покое – их чудные фрески, вновь восстановленные на стенах, и рядом новые, ничуть не хуже. Купец был прав. Это было так непохоже на те простые росписи, что она привыкла видеть в домах воинов-ахейцев. Он продолжал нараспев повторять их песни, иногда только спрашивая ее: «А это ты знаешь?» Перед дверью раздалось бряцанье меча.

– Господин, тебя ждут. Это очень срочно.

Оборвав речь на полуслове, он вышел. Она подождала его, потом тихо вернулась в сад. Вновь он ее не позвал.

Кто она здесь? Минутная прихоть царя? Зачем она приходила? Гелия вспомнила вновь появившиеся фрески на стенах и неожиданно в его устах проскользнувшее «моя хорошая», мудрую улыбку жреца и его слова о ее пути. И свое униженье

Вспомнила, как она когда-то гордо поднималась на пирамиду Джосера.

И тихо пошла по ступеням процессий и стала туда, где виднелась священная гора Гюхта.

И вновь вспомнила то, что было тогда, в Египте…

– Вы были добры ко мне пески пустыни и ты, египтянин.

Мне кажется, и ты улыбаешься мне, – и она поклонилась сфинксу.

– Ты хочешь сказать, тебе открылась тайна его губ? Ты понимаешь его улыбку?

– Я приплыла далеко из-за моря и снова вернусь на Кеифиу. Наверное, потому здесь, в Египте, я странное вижу.

– И потому то, что ты видишь, может быть верно. Мне не остановить тебя, ты уедешь. Но я об ином. В сердце есть желание яда, сладкого яда, что под языком твоим таится.

Чтоб не забыть его вечно.

Я хочу разгадать тайну твоих губ, тайну великого соединения – чтобы в ней остались и солоноватый привкус моря, и горьковатая боль разлуки. Кому открыта она – Великой богине, звездам или простому цветку?

Ты так прекрасна – и все возможно, когда улыбаешься ты… и он… – египтянин дотронулся до каменной лапы сфинкса.

Я буду слышать твой голос в шелесте северного ветра. И звать твое имя хотел бы я вечно. Ты уезжаешь вдаль и любовь моя не утоленна. Ты не захотела гробницы в Египте. Мы были бы нарисованы на чудных фресках и мы бы соединились вечно.

– Любовь и красота сохранятся не только на стенах гробниц. Верь мне. Соединиться сквозь бездну.

Она приложила руку ко лбу, потом встала на колени и дотронулась до могучей лапы сфинкса, а другой взяла за руку египтянина.

– Разреши мне звать тебя, если случится такая минута. Ты хочешь помнить мое имя… египтянин, пусть камни твоей страны и боги, позволят и мне позвать… и мой слабый голос соединится и с их таинственной силой. – Камень сфинкса был теплым, а рука египтянина горячей.

А сейчас она прижалась лбом к колонне у ступеней дороги процессий и прошептала:

Мне было тепло в твоих руках, милый,

Предлагал ты мне добрый дом и светлый.

В нем можно было б уберечься от великой боли,

Но мой путь был иным.

Я уехала от любви и бессмертия,

Но ты обещал обо мне помнить

В жизни и вечно.

И вот я зову тебя. Я оставила там свое имя.

Твои камни теплы, о страна у Нила,

а у нас остались только песни.

Помоги мне, соедини свой голос с моим,

пусть услышат.

Почему живем – ведают боги,

Почему поем…

За Тавридой, краем неистовых тавров, Кто-то о нас вспомнит.

Звук арфы в гробнице царицы Шубад,

этот звук тревожит мой сон,

как звон камня, положенного в основание

пирамиды Джосера.

Повторил я странные строки, думая о том, что надо будет успеть побывать и у пирамиды Джосера.

Здесь и камни кажутся теплыми.

За окном автобуса – песчаные дюны и красновато-розовые скалы, в окно дует горячий сухой ветер с особыми дурманящими запахами.

В Москве дожди, мокрые травы и деревья… Я смотрел, как около шоссе остановился верблюд и на нем бедуин в платке. Здесь почти не бывает дождя. Это такое необычное чувство —

выпить бутылку вина на берегу Нила (кстати, проблема еще и достать ее здесь). Дождь и песок – это странным образом соединяется в моей голове, и такое сочетание мне нравится. Разнообразие мира кажется мне сейчас огромным подарком XX века. (Ведь в древности сколько же времени надо было добираться от Скифии до Нила). И не зря в древнерусских памятниках рай всегда описывается как разнообразие.

Я подумал о записях, которые дал мне в дорогу Александр Владимирович.Но сначала решил взглянуть на телефон и стал читать последнее письмо Вадима. Оно начиналось странно:

«Глеб, не осуждай меня. Я не мог по-другому. Она уже уехала».

Вадим написал эту фразу и вспомнил. Эта ночь, зачем она к нему приходила? Когда он увидел эту родинку, он испытал почти то же, что Д’Артаньян, заметивший лилию на плече Миледи. Но Вадиму удалось сдержаться. Такая странная родинка: она напоминала лабрис. Он попытался убедить себя, что это просто родинка. А почему она врала ему, что не знала Афанасия, прояснится утром. Но если говорили, что у Елены есть способности ясновидящей, то она кто-то вроде Кейси, спящая пророчица. Он проснулся от того, что она говорит во сне. И он и тогда не до конца поверил, мало ли что ей приснилось, во сне человеку могут сниться разные роли. Но она потом все рассказала. Вадим с горечью вспомнил следующее утро и вечер.

А Елена ехала в автобусе в аэропорт и тоже вспоминала. Эта странная ночь. Зачем она к нему приходила. Да что, она себя обманывает, она же знает, зачем. Позорно это как-то. А он читал ей стихи. Ей стало хорошо. А потом то, что случилось утром. Она улыбнулась и вдруг увидела его хмурый взгляд. Эта ночь… Она для него ничего не значит? Она ведь с ним забыла все расчеты. Ей было просто хорошо.

– До свидания, нам с тобой еще надо поговорить. Не сейчас, вечером.

Что же его насторожило? А вечером, когда Вадим подошел, в лице его как будто что-то потухло, и со своей палкой он казался постаревшим.

– Это ты?

– Что я?

– Ты Антонину?

Она молчала.

– И со мной ты тоже из-за этого, чтобы я тебя не подозревал? И Афанасия… – Он уже не спрашивал, а обвинял.

– Нет, – она подняла руку, словно чтобы защититься. – Ты можешь мне не верить, но это не так.

– Что не так?

– С Афанасием и с тобой.

– В общем, ты у нас Клитемнестра. Какая разница, любовница или жена, главное – убила.

– Ваш Глеб сказал бы, что я скорее Электра. Послушай, Афанасия я сначала не любила. Он имел надо мной власть, почему, я сейчас не буду говорить, это другая история. Но потом я его полюбила, только не смейся, как отца.

– Чего уж тут смеяться, кровосмешение по полной программе.

– Понимаешь, это как с тобой. Сначала спишь с кем-то, потому что надо, ты вынуждена, а потом по-другому. И к Афанасию я привязалась.

– Потому и убила.

– Да нет, ты знаешь, – она почти плакала, – я ему как дочь была. Он хотел мне часть наследства оставить. Еще и сокровище это. Кто его мог убедить идти именно весной, в распутицу. Это она. Из-за наследства. Я знала и простить ей не могла. Она его направила в болото в его день рождения, нарочно другую тропу показала. Если хочешь, это она Клитемнестра. Сам говорил: «Клитемнестра Климова». Ты что, не знал, что Антонина – его бывшая жена? Все мы дальние родственники, и не знали об этом, пока Афанасий не нашел нас в Фейсбуке. Он считал, что мы незаконные потомки Шлимана. Татьяна Федотовна, местная «пиковая дама», была одержима семейными родословными и преданиями. Она оставила наследство всем дальним родственникам, которые найдутся. Узнала первой об этом Антонина и подсуетилась. Афанасий Шлиманом интересовался, а не Татьяной Федотовной. Антонина ему и про камни рассказала, и что именно весной идти надо по мистическим соображениям.

«Можешь меня, Глеб, осуждать, но я ей поверил. Она сказала, что это была случайность. По ее словам, дело было так. Елена все время хотела поговорить с Антониной о наследстве. Ведь получалось, что тетушка и Афанасию, и ей что-то оставила. Елена надеялась, что та поделится, вроде хотела припугнуть Антонину. А она решила, что Елена все знает о ее роли в гибели Афанасия. Елена же лишь подозревала. Начались крики. А я хорошо знаю, как Антонина умела скандалить. И, впав в свою истерическую агрессивность, Антонина и проговорилась, как она долго убеждала бывшего мужа пойти весной, как отправила его по пути, где был весенний разлив рядом с болотом, и в раздражении накинулась на Елену, да поскользнулась и упала на камень, ударилась и вниз под обрыв. Разбилась. Елена увидела, что она мертва, а вдали приближаются какие-то люди».

Да, подумал Глеб, получается не только весеннее, но и античное убийство. Клитемнестра Климова, Антонина, посылает на смерть мужа (правда бывшего), а его любовница (Кассандра) и одновременно родственница (Электра) мстит.

«Я ее отпустил, хоть она меня и использовала. На наследство в Градонеже, а она ведь теперь единственная наследница, Елена обещала не претендовать, собственность останется городу». Вадим не стал писать и старался не думать, что у тетушки могла быть недвижимость заграницей. Относительно нее Елена ничего не обещала. «Она много рассказала о том, что узнала от Афанасия, и просила передать тебе, чтобы в Египте ты был осторожнее. Градонеж продолжается в Египте и в Дельфах. Нужно понять, откуда появился камень-талисман.

Вопрос о наших легендах остался. Что было вымыслом, что было правдой, что преувеличено… То, что Антонина многое раздувала, еще не значит, что все это – выдумки. И про талисман…

После истории с Еленой мне все чаще Пушкин вспоминается. Хорошо бы действительно найти такой камень-талисман, что помогает:

«Когда подымет океан

Вокруг меня валы ревучи,

Когда грозою грянут тучи –

Храни меня, мой талисман».

А особенно для меня сейчас актуально:

«Священный сладостный обман,

Души волшебное светило…

Оно сокрылось, изменило…

Храни меня, мой талисман»».

В ответ на это Глеб написал:

«Да ладно, Вадим. Если уж обращаться к Пушкину, то к твоей ситуации больше подходит:

А живы будем, будут и другие»».

Отложив смартфон, Глеб задумался. Неужели эта древняя история разрешилась так просто? Он не мог в это поверить.

Все просто. Но тайны маленького города, Египта и Дельфов еще не раскрыты. И кажется, все связано. И каждому путнику страстно хочется знать, что там за холмом.Найти тот камень. За поворотом.По дороге вдаль… и все продолжается.

Что-то особенно интересное было об этом камне в нескольких последних листах рукописи из Градонежа, Глеб перечитал:

" Когда гусляры, попрощавшись, вышли, вслед за ними в избу вошел человек, и с его приходом снова стало радостней. Обветренные его щеки и прямой взгляд напоминали о дорожном ветре, о чем-то дальнем, каких-то надеждах и поиске. Он дружелюбно поклонился всем в корчме. Даниил всмотрелся в его лицо, будто знакомое, но так мимолетно, как бывает только лицо случайного попутчика. . Гость сел, выпил меду и обратился к мастеру.

– Никто, думаю, кроме тебя мне лучше не скажет. Не знаешь ли ты, где мне найти таких мастеров, чтобы сотворили то, что князь хочет. Прост мой ум, где их искать, что делать, не знаю. Хоть к волхвам иди.

– А почему бы и нет, – вставил Местята. – Вот ведь царь Соломон, говорят, когда хотел свой храм построить, нашел дивья зверя Китовраса, тоже кудесника, и камень шамир. И ты поищи. Может, и ходить далеко не надо. Ведь говорят, был же у князя Изяслава такой дивный, странный камень. Узнать бы, где он теперь?

– Да что вы с этим камнем носитесь, будто владыка Феодор? Просто, может, вещица была дорогая, заморская, пусть и цены немалой. Вот те, у кого от золота ум мешается, и напридумали сказок. Чтобы от него человек великую власть или колдовство мог иметь – безделица так думать. Это ж не святой образок.

– Образок не образок, а от чернецов, может, эти разговоры и пошли, – заметил золотых дел мастер. – Я-то, сказать по правде, верю тем, кто в каждом камне великую силу видит, – он приподнял запястье, на котором блеснул гранат. – Он у меня от кручины, сердце веселит. Но мое ремесло такое. А вот откуда в монахах пошли такие толки, что у них там было, отчего они так переполошились, вот бы узнать.

Вавила почесал затылок.

– Да, по монастырям до сих пор забыть не могут. Говорят владыка Феодор однажды услышал что-то про тот камень. И уж успокоиться не мог. Сказал как-то княжичу Изяславу. Дурной он, языческий, не гоже княже, что ты его носишь. Изяслав плечами пожал «Он у меня от матушки». – «А у матушки откуда?» – «Не могу сказать, но обмолвилась она как-то, что из святых рук». – «Чего жена не наговорит. Как их прабабка Ева запретного плода не испугалась взять, так и они все, что грех, всегда берут без страха. А если эту безделицу, что ты на шее носишь, я сам внесу в церковь, вот увидишь, дурные вещи начнут твориться». Изяслав-то владыки не боялся, но уж очень не любил с ним спорить. «Тягота, – говорил он, – от него у меня на душе». «Безлепицу ты сказал, владыка, с радостью показал бы тебе твою неправду, но совсем отдать его тебе не могу, даже в церковь, а вот возьми его на богородичный праздник, надень, отслужи с ним службу и увидишь, что все это пустые россказни». Ну, князь, накануне службы ему его дал, Федор и надел его. В церкви-то ничего не произошло. А вот что с самим владыкой после того было, не разберешь. Только лучше не стало.

Влас, до этого безмолвно сидевший на лавке рядом с Гильомом, вдруг проговорил:

– Может, что и створилось тогда с владыкой. Отец Евагрий как-то обмолвился, будто было тогда владыке видение -золотой свет и россыпь самоцветных драгоценных камней. Да таких дивных… После этого и стало владыке это сниться. Евагрий и просил всех про тот камень расспрашивать не только в миру, но по монастырям и по разным княжествам, даже до Полоцка посылал. Только ничего пока не открылось, кроме мутных слов каких-то. Будто кто-то услышал про этот камень, кажется так. «Он увидит клады земные, только знать, как дальше идти», да и еще какие-то неясные загадки и слова. И оттого, что там про клады говорилось, владыке еще более загорелось найти его, до сих пор про все это спрашивает, ну а камня-то уж нет.

– Где уж теперь его искать. Может, Изяслав его от владыки-то Феодора куда-нибудь и спрятал, – заметил золотых дел мастер. – Когда Изяслава хоронили, камня этого и в помине не было.

– А почему ты думаешь, что такой камень мне помочь может? – спросил гонец.

– А может и прав Местятка, – проговорил толстый мастер задумчиво и хмельно. – Ты скоморох, врешь, врешь, да и правдой вдруг проговоришься. Ведь, если подумать, это ведь нашему владыке мнилось, что то золото и самоцветы, для него так виделись, а может на самом деле это сокровенное творилось, может это была красота. Пьян я, мысли путаются, но вот ты скажи, Даниил, и ты, – обратился он к золотых дел мастеру. – Ведь мы же сами до конца не знаем, как у нас все получается, в камне ли, слове ли. Откуда это?

– Вот и я говорю тебе, добрый человек, – заплетающимся языком повторил Местята,– надо камень поискать, добрый человек. Соломон ведь искал

– А что, Местята, – пробормотал Даниил. – Ведь чудна такая мысль – откуда это все? Ведь ты прав в том, мастер, что коли глупца учить, то хоть все искусство расскажи, но дорогим и красным словам истинным не научишь. Но про тот камень люди ещё говорят, что и клады ему подвластны, злато и власть большую он может дать. А от этого у таких как владыка Феодор ум мешается, поэтому он его до сих пор и ищет.

– Что злато. Им всего не купишь. Вспомнил я. Вы тут говорили, я и вспомнил, может, это и поможет тебе, гонец. Я хочу, чтобы была здесь такая церковь. Светлая. Кто ж знает, откуда эта красота приходит. Ведь и тогда был какой-то камень, … может и от него. Слушай, гонец, поезжай в Полоцк. Я уже не смогу строить, а там мастер Иоанн, а если он с тобой не поедет, то был и еще один, Иоанн тебе расскажет. Где он теперь, по каким дорогам ходит, не знаю. А Иоанн, может, знает. Мы дружны были. Эх, что за время было. Мне сейчас так чудно вспомнилось. Сидели мы тогда у ручья, в той земле Полоцкой, когда пришел Иоанн, и говорит «Вот дали мне на время». И показывает нам вещицу малую, так ничего особенного, похоже на змеевик или на девичьи лунницу, а на ней узор мудреный, то ли птица с ликом девичьим, то ли деревья переплелись, цветы, и выделан на ней камень. В нем может все и дело. Разглядывали мы его, в руках держали по очереди. И вдруг, что произошло, до сих пор не ведаю – сон ли, явь ли, но будто видишь то, о чем мечтаешь в его красоте и поднимается в душе такая жажда, что кажется, все силы удесятеряются, и великое тебе подвластно, и что-то тайное открывается. Помню, лежал я на берегу, и вдруг услышал… голоса земли были неясными и глубокими. Взглянул я на лист и цветок малый рядом, и понял его в его краткости и малости – как свет белый дивно совершенен и земля. И кажется, до неба достанешь и до слез благодарен. Я оглянулся. Эта нестерпимая и тихая красота была в мире. В деревянной церкви… Дорого бы я дал, чтобы подышать еще той певучей радостью. Соловьи пели. Да и со всеми нами тогда что-то створилось, не со мной одним. Я потом Иоанна спрашивал, откуда у него та вещица, и что он про нее знает. Он так и не признался, но, думаю, княжна дала. Иоанн лежебока был, ленив, его по утрам не поднимешь, она его все к делу понуждала. А теперь про церкви, что он построил, все слышали. Я вот тоже с той поры кое-что сделал, сами знаете. Ну, а третий из нас… Может, он тебе и нужен, гонец. Его поищи.

– Ну что ж, поищу. Спасибо тебе, мастер. Но и вы, люди добрые, многие из вас по дорогам ходят. Коли встретите такого мастера, вспомните мои слова – пусть он заглянет сюда, – промолвив это, гонец подошел к Даниилу и сел рядом.

– А тебя я тоже искал, добрый человек, – и что-то тихо сказал ему. От его слов Даниил помрачнел, – Опасно тебе сейчас здесь оставаться, уходи, Даниил, Русь велика… Земля тебя не оставит… В ней каждая ель домом может быть, да и не уживчив ты здесь. У тебя нет ремесла, ты не воин, а земля наша любит таких неспокойных.

– Спасибо тебе, гонец, добрый человек, да и за что держаться, часть моя не процвела здесь.

И они вышли из избы. Недалеко уже сидели на бревне хмельные гусляры. Они, щурясь, смотрели вдаль, с высокого холма, где стояла изба, виднелись дороги, леса… Они перебирали струны.

Потом тихо запели. Даниил, гонец остановились. Гусляры пели. И уже был близок рассвет.

Я выхожу на развилку дорог:

Прямо дорога в землю незнаему:

Вправо пойдешь – домой придешь,

Влево пойдешь – судьбу испытать.

А даль небесная светлеет.

По какому пути нам с тобой пойти?

Там где город лесной, там где камень живой

По болотам, полям, грязевым местам,

По чащобам, лугам, оврагам, холмам

А небесная даль светлеет "

А сейчас там, за поворотом пустыня и бедуины, а не чащи и болота ,подумал Глеб.И надо еще просмотреть записи Александра Владимировича. Некоторые я успею сейчас прочитать, наверное, они подходят к тем розовато-нежным скалам, что я вижу по дороге в Луксор. Мы с Аней уже успели привыкнуть к неожиданному стилю работы, который в последнее время появился у нашего учителя и который он, как нечто само собой разумеющееся, предложил и нам. Мы сформулировали интересную, но вполне традиционную тему, над которой и работали: статьи, исследования, командировки. Но кроме того он давал нам какие-то неопределенные задания, вызывающие у меня ощущение жаркого ветра, подталкивающего в спину.

Где в этом разорванном мире есть ответ на вопрос…

Эскизы, заметки в неясном жанре, которые он просил нас обдумать, продолжить в свободном стиле. Это могло казаться какой-то модернистской игрой, если б не вызывало то странное чувство. Сейчас кроме материалов по нашей основной теме Александр Владимирович дал мне в дорогу какие-то записи о Шлимане, что-то о Египте, о шумерах. Кстати, я все время боюсь их потерять. Они, по старомодной привычке нашего учителя были написаны на листах бумаги от руки, а не на компьютере, то есть существуют, очевидно, в одном экземпляре. И вот теперь, сидя в автобусе, я просматривал его записи, обращенные ко мне.

«Может быть вам, Глеб, в поездке по Египту придут в голову неожиданные мысли. Так как я не могу сделать вам командировку к шумерам, например, в Ур в Ираке, может быть, мои отрывочные размышления будет интересно вам читать именно в Египте. Надеюсь, сама обстановка будет вас там особым образом настраивать.

Представьте себе, что вам надо написать новеллу, рассказ или статью, да что хотите.

Вот вам история – она проста. Человек нашего времени понимает, что он запутался. И тогда ему приходит в голову самая очевидная мысль (вроде того, чтобы залезть на дерево и посмотреть, куда идти из чащи). Ему хочется понять пути культуры и судьбы цивилизации. Да не как-нибудь так типологически, по-научному, а как-то по-другому. Что-то очень живое хочет он почувствовать в этом пути человеческой истории. Вроде того венка из васильков, что нашли на гробе Тутанхамона, или улыбки моих минойских жриц (не понимаю, кстати, чем она хуже улыбки Джоконды). Мне бы хотелось, чтобы такую историю ее автор (кто – не знаю) написал совсем безыскусно, например, как фантастическую повесть. (Любопытно, почему наш профессор считает это безыскусным?) Или вот, например, тема. Я бы написал об ускользающей тайне Шлимана. А она есть. Почему вдруг он решил искать Трою, а заодно и Микены. Я подумал, что жители Градонежа приписали бы это талисману Шлимана. В самом деле, пути культуры, известные всем факты этого пути – чем не фантастический роман в реальности. Подумайте, Глеб, сколько столетий самые образованные люди в разных странах читали Гомера – и века проходили, и тысячелетия, и еще века… И вдруг некий недоучившийся купец слышит то слово, и слово становится его судьбой. Практичный, даже меркантильный человек с авантюристически удачливой карьерой, может быть, постараться понять, почему он это сделал – значит разгадать ту тайну мировой культуры, мимо которой все мы проходим. Вот он – тот момент, когда слово становится судьбой человека, далекого от искусства. Кстати, я наделяю тебя «словом и судьбой» – магическая формула древнейших шумерских текстов, не совсем ясная современным исследователям.

Я дал вам, Глеб, материалы, собранные мной, в Египет, потому что мне кажется вероятным, что поворотный момент, когда Шлиман решил реализовать свою детскую мечту, случился именно здесь. Что-то он почувствовал, нашел тут. Заметьте, в 1859 году он поехал сначала в Египет, а только потом в любимую им Грецию».

Я внимательно вчитался в эти строки. Хорошо зная профессора, я почувствовал в них какую-то недоговоренность, за ними еще что-то стояло, но я пока не понимал – что.

Мне кажется, писал еще Александр Владимирович, что в соединении России и Египта есть нечто даже поэтическое. Далее был положен листок.

А тут, Глеб, я набросал, каким могло бы быть начало новеллы.

Когда улыбается сфинкс

И этот взор упал на мост, где они целовались. И тогда сфинкс улыбнулся. Великая тысячелетняя тайна жизни, жгучий песок и страсть, все это не отразилось в загадочной улыбке, прикрытой снегом северного города. Они почти не ощутили ее. Только женщина вдруг вздрогнула и прижалась щекой к воротнику его шубы.

Перекресток жизней, давних культур… То, что знал он об этих двоих осталось за сокровенной тайной древних губ.

Но женщина все же ощутила что-то странное.

– Тебе не показалось, когда мы поцеловались?

– Что?

– Да так.

Перекресток культур, кровей и стран… жаркая смесь бродила в крови этих двоих. И сфинкс ведал о том, что в них загорится и их напугает. Он знал о том ветре, который может опалить человека. И что любовь огромна, как океан, странна и в ней человек становится богом.

Люди придумали великие загадки бытия и вновь живут, не замечая их. Они могут поднять трубку телефона на другом конце Европы и услышать дальний голос. Сесть в поезд и за день доехать до другой страны, но все же не понимают…

А сфинкс улыбается, проходят века, а люди ищут одно и то же, одну великую тайну. В бесконечной разности жизни…

Двое стоят перед сфинксом в наши дни.

Вот обрывок их разговора.

– И все-таки это удивительно – южный древний сфинкс в северном городе. Как он занесен снегом. Наверное, поэтому у него и такой взгляд.

– Какой?

– Наверное, он знает, как все соединяется.

Великая тайна в смешении лиц, кровей, времен, народов.

И какая-то связующая нить.

Нити судьбы, где и как они сплетутся в эту нить Ариадны.

И сплетаются нити человеческих чувств, судеб, ошибок.

– Может быть, ему известно и как нам соединиться?

– Если бы я могла писать стихи, я бы написала что-нибудь такое:

Открыто многое ему,

Один он эту тайну знает,

Он знает – дивно сплетены Восток и Запад, Север с Югом

И люди, даже и они

Соединяются друг с другом.

– О чем ты сейчас думаешь?

– О Шлимане. Я подумал, какое странное сочетание всего в авантюристичной судьбе этого человека. Соединение стран: Германия, Америка, Греция, Россия. В России он сделал свое состояние.

– Наверное, он сюда приходил.

– Может быть.

– И в заснеженной стране я думаю об Египте, – худощавый господин в роскошной лисьей шубе дотронулся рукой до гранита. Был предрассветный час.

Тут, Глеб, я прерву свои наброски художественной прозы. Последнее время я много слышал, иногда и странного об этом поворотном моменте в судьбе Шлимана. Я не могу сказать вам всего».

Я посмотрел на моих симпатичных попутчиков и подумал – хорошо, что еду с ними, а не с моим соседом по отелю. Потому что, именно от него я тоже слышал какой-то скучный рассказ о Шлимане. Такое стало случаться, и уже не в первый раз, когда я говорю, чем занимаюсь. Этот русский бизнесмен, сидевший за моим столом, заинтересовался, когда я упомянул о Шлимане. Оказывается, его родственник и сотрудник собирал семейные предания, связанные с Екатериной Шлиман. Дмитрий Петрович (так звали моего соседа), долго рассказывал, как очень многие люди пытались еще в Петербурге отговорить Шлимана, противодействовали его желанию раскапывать Трою и Микены, и будто бы у них для этого были веские основания. Я слушал того седовласого высокого господина и думал – удивительно, как люди одного возраста, живущие в одном городе, могут быть такими разными. Дмитрий Петрович был примерно одних лет с Александром Владимировичем, но если при общении с нашим учителем ты всегда почти физически ощущаешь его постоянное желание понять собеседника и его живой юмор, то этот человек был весьма надоедлив. Несмотря на то, что у нас нашлись общие темы и он говорил любопытные вещи, но как же занудно это у него получалось. И сейчас я был рад, что не поддался на его настойчивые советы относительно моей поездки в Луксор:

– Не советую вам, Глеб, обращаться в местные агентства, деньги возьмут, а наутро ни автобуса, ни самой фирмы. – Но экскурсия всего на один день показалась мне абсурдно короткой, и вот я еду на несколько дней с египетским турагентством, и судьба послала мне гида с ужасным английским и очень симпатичных попутчиков: семейную пару норвежцев и чеха, я им рад, потому что мой сосед из отеля начинал меня уже раздражать.

Итак, далее в своих записях, которые я проглядывал по дороге в Луксор, Александр Владимирович приводил эпизоды биографии Шлимана: его страстная и немного смешная увлеченность Гомером, когда он на Итаке встает на четвереньки перед бросившейся на него собакой, подобно Одиссею, и, что интересно, собака его не трогает. Или он читает крестьянам Авлиды или Микен Еврипида и Гомера, а они завороженно слушают.

. Я просмотрел также выдержки из писем Шлимана, отметив, например такие, сделанные в 60-е годы XIX века в России. «Днем и ночью я в тревоге, как бы пожар не уничтожил моих запасов индиго. Тогда все мои мучения оказались бы напрасными. Мне надо бежать отсюда».

Но, а дальше, Глеб, писал Александр Владимирович, я снова попытаюсь облечь мои размышления об этом человеке в художественный отрывок:

«Худощавый господин в роскошной лисьей шубе потрогал рукой гранит. Был предрассветный час, снег валил мокрыми хлопьями. Вдали стояла карета с дремавшим кучером.

– Что ты хочешь сказать? Зачем привезли тебя в эту северную страну? Увидеть бы тебя не в снегу, а в песках перед храмом.

Приходится делиться с тобой, с кем угодно – только не с женой Екатериной. – И он вспомнил тот веселый и жгучий поцелуй вот на том мосту несколько лет назад. И имя у нее было чудесное, София, как у его двоюродной сестры. Как ты думаешь, сфинкс, тебе столько веков – мудрость и

они сейчас далеки друг от друга. Ее раздражает мое стремление к чему-то иному. Да и всех их. У меня прекрасный доход, я почетный гражданин Петербурга.

Но разве счастье в роскошной квартире, дорогих кушаньях, тонких винах… Нет, о нет. Неужели невозможно, чтобы рядом была такая женщина, которая любила бы тебя и стремилась с тобой вместе к одной цели… Неужели это невозможно…

Он взглянул на сфинкса и ему показалось, что каменные губы улыбнулись.

– Все же интересно, такой ли кажется твоя улыбка в песках, а не в снегу? Да, но если ты смог пропутешествовать так далеко с юга на север, то ведь и я…

Воды Невы и небо осветлели. И он вдруг радостно продекламировал:

– «Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос». В самое трудное время в ушах моих звучали божественные гекзаметры. Как это возможно, что на свете есть столь прекрасный язык. Он и тебе знаком. Про Египет уже известно и язык ваш и песни. А о цивилизации греков сейчас думают, что она не древнее Гомера. Так ли это?

Ветер подул со взморья. Он поднял воротник. Я еду.

Далекой дорогой…

И он услышал ветер.

P.S. Далее, Глеб, вы можете продолжить этот отрывок сами. Он близок к вашей теме.

Мне кажется, я удачно изобразил Генриха Шлимана в тот момент, когда разные дороги открываются перед ним. Интересно и это стремление найти свою любовь посреди иллюзии семейной жизни, обернувшейся холодом. У нас у всех бывают такие моменты. Боюсь, сейчас нечто подобное происходит и с нашей Аней, хотя она, конечно, больше зависит от своего мужа, чем Генрих Шлиман от Екатерины. Обратите, кстати, внимание на то, что мать Софьи, второй жены Шлимана, была критянкой.

Продолжайте эти сюжеты в каких хотите жанрах, хорошей вам поездки, Глеб, и наслаждайтесь жизнью, как древний египтянин».

Интересно, что он имеет в виду? – подумал я, взглянув на моих попутчиков. Олав мне улыбнулся.

– Я не хотел Вам мешать, Глеб, но можно вас спросить?

Радуясь отсутствию моего занудного соотечественника, я рассказывал моим спутникам о Египте (сказывалась школа Александра Владимировича), и наше взаимное общение было веселым и непринужденным. С нашей маленькой интернациональной группой связано и то необычное, что произошло со мной в этой древней стране.

По дороге в Луксор Ингрид говорила нам о том, как увидела разрушенные дома в пригороде Каира, а когда подъехали ближе, оказалось, что там живут люди. Это ее поразило. Наш гид, молодой человек, ехавший с нами из Хургады, заметил:

– Я из южных областей Египта, там большая нищета, но люди счастливы, они не знают иной жизни.

И я подумал, что в нашей российской действительности есть еще кое-что положительное, мы еще не смирились и наше нытье и недовольство, оказывается, несут в себе нечто замечательное. Мы ощущаем другую жизнь, и в этой разности есть спасение (пока не смиримся).

Ингрид продолжала:

– Боже мой, почему такие проблемы? Такая красивая страна, чудный климат, древнейшая цивилизация – на одном туризме можно хорошо жить. Или тут дело в социальных, политических моментах?

Наш гид пожал плечами.

– Может быть, – и вдруг с юношеским интересом обратился ко мне:

– А ведь у вас в России в 1917 году была социальная революция. Что тогда произошло?

Вот так, возьми и объясни в одну минуту то, что мы не можем расхлебать больше семидесяти лет, почти уже век. И вдруг по какому-то странному наитию, смешанному с непонятным мне самому раздражением, я ответил:

– У вас тут тоже что-то похожее случилось между Средним и Новым царством во II тысячелетии до нашей эры. – И представьте себе, мой собеседник отнесся к этой параллели с полным доверием.

– Действительно.

Но мы не Древний Египет, у нас не было нашествия гиксосов, и чем больше занимаешься древностью, тем более странно ощущаешь современность.

– Глеб, вы египтолог? – спросил Олав.

– В данный момент скорее культуролог.

– Но вы как ученый-гуманитарий можете попытаться убедить Ингрид. У нее странное отношение к Египту. Я еле уговорил ее просто спуститься внутрь пирамиды Хефрена.

Ингрид – художница, она оформляет книги, связанные с фольклором, всякими там троллями и т.д., Олав – бизнесмен, а Вацлав – биолог.

– Некоторые утверждают, что пирамиды построили инопланетяне, – заметил Вацлав.

– Вы знаете, когда Олав фотографировал саркофаг фараона, у нас на пленке на его месте проявилось какое-то белое пятно. Откуда оно взялось?

Египет в самом деле вызывает особые чувства и у меня для такого утверждения есть основания.

– По бабушке Ингрид финка и ее предки, наверное, были шаманами. В средние века финны этим славились, – весело сообщил Олав.

– И они лучше чувствуют мистическую энергетику? – поинтересовался Вацлав.

– Скажите, Глеб, вы тоже ко всему этому относитесь так же иронически, как Олав? У меня в самом деле есть причины для особого взгляда на это. Я один раз оформляла книгу для подростков о Египте, там была реконструкция жизни древних египтян…

– И что?

Ингрид мельком взглянула на улыбающегося Олава и покачала головой.

– Это трудно объяснить, произошли не совсем обычные вещи, и я верю, что такое отношение многих людей к тайнам древнего Египта неспроста.

– Мы приехали. Я сфотографирую тебя в храме Хатшепсут, – заметил Олав.

В конце экскурсии, проходя между толпившимися у выхода из Долины царей продавцами сувениров, мы с Ингрид обратили внимание на старика. В отличие от других с их настойчивыми зазываниями, он тихо стоял со своим товаром. Среди разложенных на земле скарабеев, черных статуэток кошек Бастет нам неожиданно приглянулись сумки с ремешком через плечо, сделанные из какой-то плотной ткани, на них был нарисован расплывчатый египетский пейзаж и иероглифы. Все вместе смотрелось как-то необычно и даже загадочно. Продавец оказался странным. Проинструктированные нашим гидом, мы в лучших местных традициях попробовали торговаться, но старик покачал головой и предложил снизить цену на любой другой сувенир, но не на эти сумки. Заинтересованные, мы их купили. Когда мы рассматривали наши приобретения, Ингрид вдруг достала кисточку из мольберта, который всегда носила с собой, и пририсовала к египетской картинке еще кое-что: какие-то человеческие фигуры, два-три блика, и мне это очень понравилось.

– А можно Вас попросить и мне вот точно такое же.

– Точную авторскую копию? Пожалуйста.

И сидя в ресторане, я гордо переложил в это произведение искусства записи Александра Владимировича. В ресторане у Нила было хорошо и оживленно. «Многие слышались там языки» – выражаясь словами Гомера, так как обедало уже несколько экскурсионных групп: японцы, немцы, русские, французы.

На другом берегу была Долина царей, и издали скалы вокруг нее казались светлыми. Меня удивило странное чувство, которое я испытывал. Древние памятники Египта казались близкими, понятными, почти родными, совсем не такими монументальными, которыми вроде бы должны быть по школьным воспоминаниям.

– Не надо меня уговаривать, Олав, я, конечно, пойду в Карнакский храм, просто я не буду входить в святилище.

– У меня такое подозрение, Глеб, что моя жена верит в проклятие фараонов.

– Но вы не можете отрицать, что все-таки многие смерти после открытия гробницы Тутанхамона не совсем объяснены.

– Не понимаю, на что ему, – Олав имел ввиду Тутанхамона, – жаловаться. Он также и сейчас лежит там в своей гробнице, ну пару саркофагов сняли с него и перевезли в Каирский музей.

– Просто тут кругом есть аура таинственности, кроме того на людей действуют фильмы с оживающими мумиями фараонов, их перевоплощениями. Хочешь – не хочешь, а вспомнишь, – предположил Вацлав.

– Да, эта земля разжигает детективные страсти, – согласился и я. – Здесь наиболее древние из грабителей, и, кстати, наиболее кощунственные, ведь они посягали на бессмертных богов. Записи о процессах над ворами известны еще с XII в до н. э. И что же они делали с несчастными мумиями! Я даже помню этот текст: «Мы открыли гробы и нашли в них божественные мумии царей. Мы сорвали золото, которое нашли на священной мумии этого бога, и амулеты, и украшения, а так же покровы, в которых он покоился.

Мы нашли также и жену фараона и сорвали с нее все ценное, что было на ней. Покровы, в которые она была завернута, мы сожгли».

Поэтому все гробницы и разграблены. Тут целые деревни еще многие тысячелетия назад этим промышляли.

– И ты думаешь, Ингрид, на них на всех проклятие?

И вдруг я почувствовал чей-то мимолетный скользящий взгляд.

– А, между прочим, возможно. Может быть, поэтому многие так плохо и живут здесь, в такой нищете.

Олав со своей обычной улыбкой взглянул на Ингрид, а я сказал, вспомнив Александра Владимировича:

– Интересная мысль, об этом можно написать в каком-нибудь популярном жанре.

– А ведь вы нам еще в автобусе обещали рассказать, чем сейчас занимаетесь, Глеб.

– Почему бы нет. Как раз под такие экзотические блюда, – я положил себе на тарелку что-то сладковатое, – думаю, очень хорошо пойдет. У меня культурологическая тема: взаимовлияние культур, их продолжение сквозь века, несмотря на кровь, разрушенье. Сейчас я пишу о влиянии культур Древнего мира на культуру Европы XIX-XX веков, в частности, на искусство России. Кстати, в том, о чем говорила Ингрид тоже что-то есть. Мне мой учитель предложил подумать, в чем увлекательность бестселлеров, связанных с Египтом. Там, действительно, появляется атмосфера мистической таинственности, но как правило, это что-то злое. Проклятие – это сила разрушения, а мне пришло в голову, ведь есть сила, которая противостоит ей, может быть, это искусство – как благословение, посланное сквозь века. И оно так странно до нас доходит, иногда очень долго, через тысячелетия, как египетская культура до Европы в XIX веке.

Они слушали мои пространные рассуждения с явным интересом, даже с каким-то восхищением, что, наверное, объяснялось самой обстановкой, древней рекой рядом. И глядя на их внимательные, почти вдохновенные лица, я вдруг опять почувствовал чей-то скользящий взгляд, обернулся и увидел Дмитрия Петровича в группе русских туристов за соседним столиком. Он, казалось, тоже слушал меня. Собрал я тут себе аудиторию, как на лекции. Хорошо бы только он не начал вставлять свои занудные реплики. И я продолжал:

– Тогда же проявилось и влияние культуры Древнего мира, в частности египетской, на Россию.

– А там было влияние? Ведь Россия так далеко на севере.

– Да, я сейчас как раз думал об этом, многие русские поэты в начале XX века писали о Египте.

– Как раз перед вашей революцией, которой так интересовался наш гид?

– Не могу объяснить почему, но действительно примерно в то время. Например, Николай Гумилев. У него было сильное ощущение Египта, но отнюдь не мрачное, просветленное что ли. Одной моей коллеге очень нравятся такие строки:

Умереть бы под той сикоморою,

Где с Христом отдыхала Мария.

И я постараюсь съездить в Саккару, туда, где раньше был Мемфис. Хочется ощутить тишину того места.

Или еще то, что очень любят цитировать наши турфирмы:

Здесь недавно страна сотворила

Поговорку прошедшую мир:

Кто испробовал воду из Нила

Будет вечно стремиться в Каир.

Наверное, даже в моем дурном переводе вы чувствуете, как хорошо.

– Действительно, хорошо, – сказала Ингрид, и прежде чем мы успели ее остановить, спустилась к мутно-текущей реке и, зачерпнув, отпила несколько глотков воды.

– Только при вашей скандинавской экологической беспечности можно позволить себе такое, – покачал головой Вацлав.

– Да, вы у себя дома пьете воду прямо из-под крана, мы в Москве – через фильтр и кипяченую. А Нил даже не Москва-река.

– Последствия твоего поступка могут быть самыми непредсказуемыми, – подытожил наши сетования Олав.

– Зато я приобщилась к Хапи14.

– В самом деле, надо бы Вам продезинфицироваться, но попробуйте-ка купить у них тут виски.

– Продолжайте, Глеб.

– Надеюсь, ваши поэты не советовали ничего еще более экстравагантного, а то Ингрид, как художественная натура, захочет все испробовать.

– Может быть, и да. В стихотворной форме многие необычные человеческие ощущения кажутся менее фантастичными.

– А ведь, действительно, очень интересно. Рассказывайте дальше, Глеб.

– Пересказывать стихи – неблагодарное занятие, но попробую. Например, у Бунина: глядя на мумию, он ощущает, как жил вместе с фараоном, увидев след человеческой ноги на полу древней могилы, он будто становится на тысячелетия старше и чувствует прошлое, причем очень живо.

– Как реинкарнация, – сказала Ингрид. – И все же, почему у поэтов северной страны такая тяга к этой южной цивилизации? Мы были в России по делам фирмы Олава. У вас в Петербурге на набережной Невы стоят сфинксы. О, это все очень загадочно. Под снегом у них какой-то интересный взгляд.

– А вы знаете, Ингрид, в начале века у нас был поэт, Блок, они его тоже поражали и странно ассоциировались с Россией. И, кстати, опять-таки накануне революции. Будто бы приходит из «дикой дали» таинственная «дочь иных времен» и легким вскриком встречает сфинкса. Вьюга сыпет снег, и «снится ей родной Египет» сквозь туманы севера, а поэт мечтает в «священном трепете» о ее объятиях. Из этого можно было бы сделать рассказ в стиле фэнтези с мистическими элементами, но в поэзии все выглядит как-то реально. И еще, у Блока есть одна странная неоконченная поэма, полная предчувствий революции. Ее герой приходит ночью белой «туда, где в море сфинкс глядит», склоняется головой на гранит и слышит:

Вдали, вдали

Как будто с моря звук тревожный,

Для божьей тверди невозможный

И необычный для земли.

И дальше:

Какие ж сны тебе, Россия,

Какие бури суждены?

И уже утренний ветер, и появляется кровавая заря:

Грозя Артуром и Цусимой,

Грозя Девятым января.

И потом после революции, он пишет поэму «Скифы», где просит Европу, «старый мир»:

Остановись, премудрый как Эдип

Пред сфинксом с древнею загадкой:

Россия – сфинкс, минуя и скорбя,

И обливаясь черной кровью,

Она глядит, глядит в тебя.

И с ненавистью, и с любовью.

И далее «нам внятно все»: и острый гальский смысл, парижские улицы и венецианские прохлады, лимонные рощи, дымные громады Кельна.

– Как все у вас в России mixed, перемешано.

– А может, и соединено.

– И скифы, и Европа, и сфинкс. А все же, почему Россия – сфинкс? Ведь северная же страна…

– Сфинкс – это вопрос, он соединяет время.

– Время боится не только пирамид, но и сфинкса.

– Да, все в мире соединено и смешано, как в этом салате. – Сказал Олав, разглядывая блюдо на своей тарелке. – У вас в стране это особенно чувствуется. Я хорошо помню ту свою командировку. У вас тяжело жить, вы много сил тратите на ненужные, бессмысленные вещи, но ведь не скучно. Особенно в последнее время. Ингрид права, все перемешано. А от смешанных браков красивые дети рождаются. Даже ваши женщины… что ты так смотришь, Ингрид, ну, ты тоже смешанных кровей, иначе я, может, на тебе бы не женился. Не интересно было бы. Ну и наша с вами компания, мы тоже тут разные, потому нам и весело. Разнообразие – это хорошо.

– Глеб, лучше расскажите еще что-нибудь, – попросила Ингрид, – а то Олав уже продезинфицировался. Вацлав, дело в том, что потомки викингов все возят с собой, в том числе и виски. Олава теперь не остановишь.

– А вы знаете, Ингрид, в этом что-то есть.

– В чем? В виски?

– Да нет, в том, о чем говорит Олав, в соединении разнообразия. Мой учитель хочет, чтобы я написал еще о Шлимане. Вот человек, который все соединил: двадцать лет жил в Петербурге,

сделал состояние в России, немец, американский подданный, любил Грецию, женился на гречанке, а уж сколько путешествовал, потому, наверное, и раскопал Трою.

– Как вы говорите, разбогател в России? Загадочная страна: и сфинкс, и Шлиман.

– Загадочная, это верно.Чего у нас только нет Знаете, я недавно был в таком маленьком городке, Градонеже. Кстати, я уверен, он бы вам понравился, Ингрид. Так вот, представьте, там они верят, что у них хранился талисман Шлимана. Да-да, который помог ему сделать открытия. И будто бы Шлиман видел его в Градонеже перед своего поездкой в Египет. У нас в самом деле многое перемешано.

– И правда, – воскликнула Ингрид, – и у вас, и у нас много мешают! А почему бы нам всем завтра вместе не выпить на берегу Нила, у Луксорского храма. Как хорошо, Глеб, что мы с вами познакомились.

– Простите, что я вас прерываю, – вот тут-то он и влез в разговор. – Провести вечер у Нила, очень интересная мысль.

– Вы тоже из России? – спросила Ингрид.

– Мой сосед по отелю, – представил его я, принужденно улыбаясь. Олав же улыбнулся Дмитрию Петровичу как всегда широко и радостно.

– Не хотите к нам присоединиться?

– Благодарю. У меня тут есть свои планы. Но если получится…

– Подходите к нам. – Предложил Олав. – Я думаю мы пойдем в Карнак, а потом прогуляемся вдоль Нила, около Луксорского храма.

– Если будет время, я вас найду, и к вам присоединюсь.

– Приходите. Думаю, будет так романтично —бокал у Луксора и Нила, – сказала и Ингрид.

– Здесь не так-то просто это сделать, дорогая, с их сухим законом. Вацлав, вы ведь, кажется, говорили, что еще не были в египетском Durty-free. Очень кстати. Значит, решено, сегодня идем в Карнакский и Луксорский храмы, а вечером… Ингрид, а ты пойдешь с нами в Карнак?

– Сколько можно иронизировать – пойду. Выпив воды из Нила, я уже ничего не боюсь.

– В самом деле? – улыбнулся Вацлав.

– Может быть и боюсь, но меня это и притягивает. Более того, я это нарисую.

– А стоит ли, Ингрид? – присоединился я к общей теме. – Вы же знаете, что в магии создать портрет или даже фотографию – это как бы взять часть иной ауры, энергетики себе. Отсюда все рассказы о таинственных портретах, о том, что изображение может влиять на людей. Недаром у египтян был обряд отверзания уст. Прикоснулся к статуе с заклинаниями – и в ней уже «Ка» – душа.

– Конечно, – подтвердил Олав с таинственным видом, – художники более чувствительны ко всякой там экстрасенсорной энергетике, оккультизму, вроде нашей Ингрид. Она как прикоснется к какой-нибудь статуе, то «Ка» непременно пробудится.

– Вы все сказали? – поинтересовалась Ингрид. – ведь вы доведете меня до того, что я в самом деле совершу нечто, а вам, Глеб, даже нарисую кое-что особенное.

– Кроме шуток, буду благодарен, Ингрид. Тем более, что я гораздо менее скептически отношусь к вашим мистическим настроениям, чем остальные.

– Итак, решено, идем в Карнак, а вечером у Нила.

Я пытаюсь понять, что необыкновенного произошло со мной здесь. Гоген уехал в экзотический мир Таити, чтобы спросить: «Кто мы, что мы, куда мы идем?» Дорога в неведомое… Похоже, Египет еще более таинственная страна для такого человека как я.

Обходя колонны Карнакского и Луксорского храмов, фотографируясь по просьбе моих новых друзей у пилонов и сфинксов, я пытался разобраться в своих чувствах.

Я поехал сюда, потому что так было нужно для нашей работы и поисков. Это было не то светлое чувство, похожее на зов, которое побудило моего учителя так долго пробыть на Крите. Скорее я просто понимал, что для самообразования должен видеть эту древнюю цивилизацию своими глазами. Олав и Ингрид, например, впервые посетили Египет еще в студенческие годы.

Но я встретился совсем не с тем, что ожидал. И вот искусство Египта, когда я до него дотронулся, не стало для меня чересчур огромным, подавляющим или скованным. В нем было что-то близкое. Скалы Долины царей казались мне светло-нежными, обелиски – легко стремящимися в небо.

Но в моем ощущении не хватало какой-то ноты, может быть той, которую внесло происшествие с Ингрид и то, что произошло потом.

Когда я бродил между колонн, ко мне подошел Олав.

– Глеб, о том, чтобы выпить, здесь надо заранее позаботиться.

– Верно.

Мы нашли Вацлава, который с группой немецких туристов старательно обходил вокруг каменного скарабея, загадав желание.

– Я мог бы остаться с Ингрид.

Она подошла к нам внезапно, появившись с мольбертом сбоку из-за колонны.

– Не надо, я бы с удовольствием походила здесь одна. Хочу еще кое-что сделать.

Мы в простосердечии тогда решили, что речь идет просто еще об одном этюде Карнакского храма.

– Ты тут без нас разоришься на бакшиш служителям. Они все будут набиваться к тебе в гиды.

– Я взяла пример с Глеба и объяснила им, что я специалист по древней магии и культуре Египта. Самое интересное, что они мне поверили. Она встала у рельефа на колонне. – Идите в свой магазин, вы будете мне только мешать.

– Вацлав, ты нам просто необходим. Пойдем, здесь всего один Durty free продает вино. До него еще надо доехать.

– Жалко на все это время тратить. Лучше бы, как Ингрид, походить между колоннами. Мне тут понравилось.

Но через час, когда мы выходили из магазина, Вацлав был в очень веселом настроении.

– Я совсем не жалею, что пошел с Вами. Было интересно и поучительно.

В самом легкомысленном расположении духа мы в деталях рассказали о нашем походе Ингрид, показывая бутылки.

– Ты не представляешь, Ингрид, с какими трудностями мы их добыли. Что ты такая задумчивая?

– Да так. Давайте лучше праздновать.

Мы представляли собой веселое и забавное зрелище (высокий Олав со своим скандинавским спокойствием, темноволосый подвижный Вацлав, Ингрид с задумчиво светлым взглядом и я с моей бородой), выпив у пальмы, мы шли вдоль Нила, невероятно развеселившись, в сопровождении своего рода кареты, т. е. лошадки с повозкой и египтянином на козлах, упорно предлагавшем довести нас до отеля. Он ехал за нами долго, совсем не понимая, что мы собираемся делать. И в конце концов, когда озадаченный, он отстал, нам стало даже скучно без него.

Мы нашли место, где сбоку виднелись подсвеченные колонны Луксорского храма, а перед нами тихо плескался Нил, и пили с трудом добытое вино в каком-то удивительном настроении.

– Как мы удачно все смешались.

– Не смешались, а соединились, – заметил Олав.

– Да, мы интересно встретились, прямо экспозиция какой-то загадочной новеллы: из трех разных стран Европы, на этой древней земле в такой ситуации что-то особенно таинственное может произойти.

– И произойдет, – пообещала Ингрид.

– Ингрид, закусывай мандарином. Смотри, вот тут есть один даже с листком.

– Как хорошо.

– Не только хорошо, а красиво. А красота спасет мир.

– Правда? Дай мне лучше вон тот другой мандарин – с тремя листьями, да не ешь ты его, он мне для натюрморта нужен, я его завтра нарисую. Глеб, это хорошо, это мне нравится, про красоту.

– В России последнее время часто так говорят. Удивительно, что у нас в нашей тяжелой и жизни родилась такая идея. Эта фраза из XIX века, ее произносит князь Мышкин в «Идиоте» Достоевского, но как-то мельком. А сейчас многие ее повторяют.

– Дай-ка мне еще ту восточную сладость. Как ты думаешь, из чего она сделана?

– Не знаю, но вкусно.

– А может быть, это верно. Вот в истории Египта много жестокости. И раньше мне казалось, что главный вопрос – понять жестокость в истории, а теперь мне кажется, он совсем в другом – понять, где красота становится бессмертием.

– Вот вы говорили про веру в силу проклятия, Глеб?

Я кивнул и еще выпил, глядя на темную воду Нила.

– И если она существовала, про силу, которая ей противостоит. Некое благословенье. Что искусство – это благословение, приходящее сквозь века, как радость. Надо только постараться его услышать. Ну, посмотрите на те колонны.

– В самом деле, Луксорский храм с подсветкой еще лучше, чем днем.

– У нас в русской литературе XIX века есть рассказ о бедном сельском учителе, который вспоминает Венеру Милосскую и душа его выпрямляется.

– Интересно, а эти наши колонны могут еще нас выпрямить? А то я что-то уже покачиваюсь.

– Они не только выпрямляют, они вдохновляют.

– Я бы даже сказал, магически вдохновляют.

– А я нуждаюсь, чтобы меня выпрямили и довезли, кстати, а где наша карета? Мне не хочется идти домой пешком.

Но вместо кареты из темноты вынырнул Дмитрий Петрович, который, кажется, обладал способностью появляться внезапно, как черт из табакерки.

– Присоединяйтесь к нам. Нам удалось в этой стране достать отличное вино. И с какими трудностями, – добродушно приветствовал его Олав.

– К сожалению, сейчас не могу, у меня еще одно дело. Может быть, завтра. – Я обратил внимание, как отличалась его улыбка от открытой улыбки Олава.

– Завтра мы собираемся на ночное представление в Карнаке.

– Может быть еще и встретимся. До свидания.

Я посмотрел вслед ему, и непонятное странное ощущение закрадывалось в душу.

– Какое дело может быть ночью в Египте?

– Не все же уже так расслабились, как мы, Глеб. Так о чем мы говорили?

– О колоннах, выпрямивших Глеба.

– И мистически вдохновивших Ингрид.

– Ингрид, а как у тебя с магией? Ты смотри, поосторожней, а то мы неразумно тебя оставили одну там в храме из-за нашей алкогольной проблемы. Местные мальчишки тебе давали рисовать? Кстати, почему они все время бегают и спрашивают «What’s your name»?

– Думаю, что других английских фраз они не знают.

– Я видел, Ингрид, – вдруг неожиданно серьезно сказал Вацлав, – как вы были в святилище. Я не стал туда заходить, там такая тьма, ничего не видно.

Ингрид вдруг задумчиво проговорила:

– Ищи силу светлую.

Лишь кто окутан светлой силой, войдет бестрепетно туда, – никак не могу вспомнить, откуда эти строчки, Глеб? Вы ведь хорошо знаете древнеегипетскую поэзию.

Я удивленно посмотрел в ее глаза, и что-то непонятное мелькнуло в них.

– А я вот сейчас тоже чувствую силу светлую, – сообщил О лав.

– И мысли какие-то бредово-светлые.

– Хочется что-то сделать.

– Например, раскопать Трою.

– А почему Шлиман это сделал? Ему здесь в Египте пришла эта мысль, Глеб?

– Например, раскопать Трою.

– А почему Шлиман это сделал? Ему здесь в Египте пришла эта мысль, Глеб? Я думаю, он вот тут стоял и решил. Ведь Вы нам расск

– Что его позвало?

– Быть может, слово и судьба, и ветер.

– Я знаю, наверное, он забрался на вершину пирамиды, а там ветер…

– А я тоже хочу залезть в пирамиду.

– Олав, тебе не надо столько пить в мусульманской стране. Дома с тобой такого не случается.

– Здесь даже воздух пьянит.

– Там, в пирамидах – мудрость.

– А здесь, в Карнаке – святилища. Вызовем дух какого-нибудь жреца или фараона?

– К этому надо относится со священным трепетом, – Как-то странно серьезно проговорила Ингрид.

– О, Ингрид, будь осторожней, не прикоснись к проклятию.

– Олав, здесь много тайн, и ты зря тревожишь камни.

– А я знаю, что ты делала в храме. Ты колдовала. Послушайте, друзья. Она нашла там самый мистический рельеф, дотронулась до него, отверзла ему уста. Ведь в рельефах, как и в статуях, живет «Ка». Я видел, она долго около него стояла.

– Тайны храмов и пирамид.

– Мы так не дойдем до отеля.

– А где все же наша карета, ну куда она делась?

– Вот надо же, он столько за нами ехал, а когда надо, его и нет.

– Да мы уже рядом с отелем.

На следующее утро я встретил Ингрид в коридоре. При дневном свете она казалась бледной, с кругами под глазами. Я удивленно смотрел на нее и снова что-то странное мелькнуло в ее взгляде. Она была уже в джинсах и держала в руках мольберт.

– Я не пойду на завтрак. Мы еще увидимся.

– Ингрид, вы уходите? Одна? Осторожней, здесь все-таки не Европа, а Африка. А где Олав?

– Еще спит. Увидимся, – и вдруг, уже у двери обернувшись, добавила. – А вы знаете, Глеб, я долго рассматривала сфинксов у Луксорского храма. Там есть такие, которые вправду улыбаются.

Поначалу к самостоятельным экскурсиям своей жены Олав отнесся философски.

– Наверное, опять пошла рисовать. Ее не переубедишь. Она знает, где мы будем, за обедом и встретимся. Кстати у нее проблемы с телефоном, она даже с собой его не взяла.

Мы осматривали гробницы в Долине царей довольно долго, но когда вернулись в отель, Ингрид еще там не было. На тумбочке у Олава лежала записка: «У меня важные дела. Встретимся позже».

Нами стало овладевать беспокойство.

– Где она в конце-то концов?

– Вряд ли ее умыкнули. Представить такую эмансипированную скандинавскую женщину в гареме мусульманина сложно.

– Да, он сразу получит инфаркт. Они тут все избалованные, не то, что мы, закаленные, – заявил потомок викингов.

Когда мы проходили мимо рецепшн, администратор отеля отдал нам записку.

– Олав, это, наверное, от вашей жены. – Олав, просмотрев ее, протянул ее мне и я прочитал: «Дорогой Глеб, не можете ли Вы вспомнить, из какого источника (египетская лирика, тексты саркофагов или пирамид) такие фразы. Буду очень благодарна, оставьте, пожалуйста, ответ у администратора.

Услышать тайны редко может смертный,

И оскорбить святыню берегись.

Ищи ты силу светлую.

Лишь кто окутан светлой силой,

Войдет бестрепетно сюда»

Я пожал плечами.

– Я не знаю этих строчек.

Мы посмотрели друг на друга.

– А не надо было ей пить воду из Нила.

– Может быть, она и вправду заболела. Вчера была жаркая погода и такой странный резкий ветер.

– Между прочим, есть и другое объяснение. Я тут сидел, курил кальян с яблочными цветками, ко мне подошел официант и предложил: гашиш? Здесь это намного проще, чем купить бутылку вина.

– Да нет, это не для Ингрид, скорее, она где-нибудь опять в храмах застряла. Мы же и сами собирались снова сходить туда. Пойдем ее поищем.

И в самом деле, часом позже в Карнаке за одной из колонн мы увидели Ингрид, которая сосредоточенно сидела за мольбертом.

– С тобой все в порядке? Что ты такая бледная? Мы тебя искали, беспокоились, мы уже не понимаем, в чем дело?

– Все нормально. Глеб, я хочу вам подарить эскиз. Вот этот. Он вам понравится, – она протянула мне этюд, на котором была изображена пирамида Джосера и какие-то люди в древнеегипетских одеяниях.

– Спасибо. А где то, что вы нарисовали здесь, в Карнаке?

– Не спрашивайте меня.

Я подошел к тому месту, где она только что сидела на складном стульчике, и стал разглядывать рельеф на колонне. На нем были лилии, Озирис и какой-то человек, показавшийся мне жрецом.

– Ингрид, вы рассказывали, как иллюстрировали книгу заклинаний, а вдруг все эти наши занятия – от научных публикаций до популярных книг – что-то здесь пробуждают? Какое выразительное лицо у того египтянина, стоящего среди лилий.

– Вас это тоже заинтересовало, Глеб? В книге, которую я иллюстрировала, приводились заклинания, по-моему, подходящие и к этому изображению. Говорят, «Ка» живет не только в статуях, но и в рельефах. Возможно, я сделала что-то не то, но сама не знаю, как это получилось.

– Что ты имеешь ввиду? – поинтересовался Олав.

– Тебе, Олав, я не буду рассказывать, зачем? Ты все равно не веришь. А вот, Вацлав и Глеб, пойдемте, я вам кое-что покажу.

Мы удивленно прошли за Ингрид между рядами статуй и остановились.

– Вы были в святилище, где по их поверьям обитали боги?

– Там совсем темно, что там увидишь. Я туда не пойду, – сказал Вацлав.

– А вы, Глеб?

Я вошел в черное святилище вслед за Ингрид. Странное чувство появилось у меня. В темноте я услышал голос Ингрид:

– Я слишком долго здесь простояла. И, сама не знаю как, стала просить:

Дай мне изведать тайну древнюю

Силу древнего откровения.

Ты ничего не чувствуешь? – Мне вдруг показалось, что это не ее голос. Я дотронулся до камня святилища. Странное чувство охватило меня, было ли это ощущение, что я делаю что-то кощунственное или иное… И век пройдет, и еще век, и тысяча лет.

Ты слышишь?

– Ингрид! – Я вышел на солнце, нетвердо ступая.

Ее уже не было.

– Глеб, что с вами? – тревожно спросил Олав. – У вас такое странное выражение лица, неужели там, правда, воздух так действует на человека?

– Вы уверены, что тут не существует проклятия?

– Может быть – благословенье. Со мной все в порядке, а где Ингрид?

– Действительно, где наша постоянно исчезающая художница?

– Опять ее придется искать?

– Не заболела ли она, на самом деле?

– Это все вода из Нила. Олав, с ней раньше такое бывало?

– Не припомню, – и мы заметили, что наш невозмутимый викинг в самом деле встревожен.

Наше беспокойство достигло высшей степени во время спектакля в Карнакском храме в тот же вечер. У входа мы все же встретились с Ингрид и на представление пошли вместе. Это таинственное зрелище в Карнаке сделано по-другому, чем у большого сфинкса в Гизе. Там цветная

подсветка, а здесь белая среди темноты. Освещаются разные части храма, то колонны, то статуи, то обелиски появляются в ярком свете. Диктор читает древние надписи на них. И ты идешь за этим светом среди темных колонн. И вдруг в какой-то момент Олав вскрикнул:

– Ингрид! Она опять исчезла. Бродить в темноте по храму и без телефона!

– Не волнуйтесь, Олав. Я поищу ее. Мне кажется, я знаю, где она.

Я подошел к святилищу. Странное темное чувство овладело мной. Это был страх. И страх какой-то иррациональный, необъяснимый. И потому еще более пугающий. У святилища, действительно, стояла склонившаяся темная фигура. В ее позе была покорная беспомощность. Она держалась за постамент статуи. Что с ней? Неужели же вправду существует нечто, к чему она прикоснулась, а может быть и я? Она зашла в святилище. Вот уж это зря. И при свете-то дня там было жутко. Я последовал за ней. И услышал:

– Я испугалась древней силы, но тебе не надо бояться. Ты знаешь ту дорогу, где услышишь…

И опять голос показался мне странно незнакомым. Тьма. Я вышел наружу. Светила луна и снова у камня увидел ту же фигуру. Она совсем согнулась, съежилась.

– Кто вы? Как ваше имя?

– Это я, Глеб. Мне что-то плохо.

– Боже мой, Ингрид, как вы нас всех напугали. Что с вами?

– Не знаю.

– Отвести вас в отель? Смотрите, вы даже уронили сумку.

– Нет. Нет. Я не хочу портить вам удовольствие. Я посижу там на спектакле, где сейчас все.

– Помочь вам. Давайте я понесу. – Я взял ее сумку

– Спасибо. Я сейчас приду в себя. Просто какая-то небольшая слабость. – Неожиданно она взглянула на меня так, что даже при свете луны я почувствовал странный блеск в ее глазах. – Мне кажется, вам тоже сейчас хочется побыть именно в этом месте. Вы что-то чувствуете? Если хотите остаться, не беспокойтесь. Я скажу Олаву и Вацлаву, что вы залюбовались колоннами в лунном свете.

А я в самом деле по непонятной причине вдруг почувствовал желание побыть здесь один. Ингрид ушла. Кругом не было людей, туристов. Не помню, сколько я так простоял. Что это такое? Высокий храм, лунный свет, огромные статуи. Колонны наклонялись, за ними падала мгла… Камень был холодным. Я медленно приподнялся, держась за него. Я лежал у входа в святилище. Сколько прошло времени? Минута? Две? Вдалеке слышался голос диктора. Там продолжалось представление. Сильная боль в голове. Стараясь не думать о том, что только что произошло, как колонны качнулись, падая, и накрыли меня тьмой, я с трудом встал. Луна освещала все: статуи богов, камни, обелиски, они отбрасывали непонятное сияние, призрачное в лунном свете. Так, продолжается мистика. И я увидел загадочную тень. Тень бога ожила и задвигалась. В лунном свете она показалась мне жутковатой, даже зловещей. Этот кто-то метнулся от святилища в сторону.

И я вдруг побежал за этим. Я бежал между темных колонн, держась за болевшую голову. Со мной творилось что-то неподвластное мне. Ноги сами несли меня навстречу охватившему меня ощущению, страстному, древнему, неведомому. Мой иррациональный ужас преобразовался в какую-то стремительную активность. Обрывки мыслей мелькали в голове. А может быть, здесь какая-нибудь секта поклонников мистических ритуалов Древнего Египта, вроде друидической

секты в Стоунхендже. В конце концов, желания этих современных мистиков гораздо более странны, чем обыкновенных, нормальных жрецов древности. Не знаю почему, но я бежал за этой непонятной фигурой с такой страстью, как будто от этого многое зависело.

Мчась за ним, я обогнул колонны, еще один обелиск, статуи и добежал до границы сохранившегося храма, за которой начинались археологические раскопки. Тут торчали плиты, камни, куски колонн. Вдруг раздался жуткий странный крик, и он исчез, как провалился сквозь землю. У меня мурашки поползли по коже, я с разбегу остановился. И вовремя – прямо передо мной, словно вход в царство Озириса, чернела огромная дыра. Помню, я почему-то ничуть не удивился. Только мгновенно почувствовал невероятную усталость и боль в голове. Я резко повернулся и пошел на голос диктора. Спектакль еще продолжался. Я шел к моим друзьям, к обычной человеческой жизни. Мне хотелось сесть рядом с ними, услышать их смех, выпить, в конце концов. Голова болела, я нащупал на ней большую шишку. Хорошо, что я еще не свалился в эту черную яму, чем бы она не была – входом в подземный мир или раскопом археолога.

Я вышел к амфитеатру, устроенному рядом с храмом, и сразу увидел моих спутников.

– Садитесь, Глеб. Смотрите, как интересно. – Они не обратили внимания на мое опоздание, и я не стал посвящать их в детали. Только Ингрид внимательно посмотрела на меня, но ничего не сказала. Голова болела, и тут я почувствовал, что еще что-то не так.

– Ингрид, я, кажется, потерял вашу сумку. Может быть где-то у святилища, – воскликнул я, умалчивая о своем падении на камень и обо всем остальном.

– Ничего страшного, Глеб. Там почти ничего не было. Только мелочи.

– Но на ней ваш рисунок. Я могу отдать вам свою.

– Что вы. Я рада, что он вам так нравится. А себе я еще нарисую.

– Оказывается, рассказы об отсутствии воровства в Египте сильно преувеличены, – заметил Олав. – В темноте кто-то из служителей ее и стащил.

Когда я сидел рядом с Олавом, все происшествие со мной представилось мне совсем обычным. Ну упал, ушиб голову. А тут какой-то мошенник своровал сумку, и я побежал за ним. Правда, воровство здесь не распространено. Но может быть, это был кто-то из туристов.

На обратном пути по храму мы еще поискали сумку Ингрид, но не нашли. Тогда этот эпизод не показался мне таким уж значительным.

Но на этом наши приключения в Луксоре еще не закончились. Ингрид отделалась от тайн Карнакского храма не так легко. Ночью в отеле ей стало плохо. Мы собрали все лекарства, которые у нас были и отдали их Олаву. Ее рвало, потом она уснула. Мы стояли в коридоре, курили. Вацлав, чуть-чуть разбирающийся в медицине, признался нам, что ничего не понимает.

– Боюсь, завтра ее нужно везти в больницу.

Но на следующее утро случилось неожиданное. Ингрид вышла из номера радостная и, кажется, гораздо более здоровая, чем мы.

– Что это вы так на меня смотрите? Пошутить нельзя? Ну да, мне надоели ваши постоянные насмешки и ирония. А вот теперь вы почти поверили в тайны Египта. Конечно, вода из Нила и такое количество вина были не совсем хороши для моего желудка. И еще – очень уж хотелось подпустить вам мистического тумана.

– Так это была шутка, розыгрыш? – проговорил Вацлав почти с каким-то разочарованием.

– Шутка, – она улыбнулась непонятной улыбкой. – Все же я вам скажу, может быть, я прикоснулась к чему-то сокровенному, но ведь я сделала это со священным трепетом. И это стало для меня почти благословением, а не проклятием.

– Все, едем в Хургаду. Теперь будешь рисовать только морские пейзажи, – решительно заявил Олав.

Она вдруг засмеялась.

– А ведь вы и поверили.

Мне как будто даже стало жаль. И досадно вспоминать этот приступ какого-то иррационального страха, такого внезапного, что видимо даже закружилась голова. Так, что упав, я ударился головой о каменный постамент статуи. Чем и воспользовался кто-то, стащив сумку. А ведь я тоже во все это поверил.

Глава 5. Путь Кассандры

Вернувшись в Хургаду, мы пару дней только и делали, что купались в море. Однажды я сидел на берегу, пока мои спутники плавали, и ко мне пришло странное чувство. Будто огромная, шумная волна прибоя захлестнула меня с головой, и когда я вынырнул, все житейское осталось где-то вдалеке, как прибрежные огни, и кругом только звезды, волны. Может быть так приходит мудрость. В этой древней стране. Необычным было острое ощущение прекрасного в каждой минуте прожитого, до боли, и глубокого чувства правильности всего. Каждое мгновение мне что-то дало, боль была откровением. Каждый человек стал казаться мне открытием, разговоры – напитком, который посчастливилось пригубить. Вспомнились жгучие бессонные споры, рвущиеся вглубь мироздания, и прикосновения рук – уверенные или чуть испуганные. Глаза. Много глаз, и они смотрели на меня с такой неутоленной любовью. …Те нити, которые надо распутать в жизни сквозь боль, недоразумения, гордость…

Египет подарил мне хорошие минуты. А потом, сидя на пляже, о чем мы только не говорили: о фатализме, роке, Кассандре, о странном чувстве жизни, радостной вечности, которое было в древнеегипетской лирике, наиболее древней из известной любовной поэзии. В какой-то миг нам здесь показалось, что мы тоже чувствовали что-то подобное. И всем нам хотелось вспомнить что-нибудь похожее в своей жизни, что прозвучит как стихи. Олав и Ингрид рассказывали, как они встретились.

– А твоя любовь, Глеб?

– Она потом, в следующей серии.

– В следующей серии чего?

– Моей жизни.

– В следующем кадре вы нас покините ради пирамиды Джосера.

– Да, пора ехать, – Я вздохнул.

Запах древнего юга, тайны… И казалось, что возможно счастье.

Я тепло простился с моими новыми друзьями, сожалея, что дальнейшую поездку придется продолжить без них. Признаться, мне было даже грустно, что таинственное происшествие с Ингрид оказалось розыгрышем. А то, как я случайно упал, ударившись о камень, и побежал за кем-то или чем-то, уже не вспоминалось. Я рассматривал подаренный мне Ингрид эскиз. На нем были изображены пирамида, которую мне предстояло посетить, фигуры египтян и среди них женщина в голубом пышном платье. Откуда она там? Анахронизм? Потом мне в голову пришла любопытная мысль: «Может быть это нечто другое?» – и я решил подумать об этом на месте, собственно, у пирамиды Джосера.

И вот запасшись виски – подарком Олава – и записями Александра Владимировича (почему-то мне казалось, что я должен все время таскать их с собой, возможно в качестве внутреннего оправдания моего времяпрепровождения, т.е. частичного ничегонеделания) я поехал в Каир. Дегустируя бутылку виски, которую сердобольный Олав дал мне в дорогу, сопровождая напутствием: «Ну что вы, Глеб, без этого лекарства мы вас не отпустим. Вспомните Ингрид и ее глоток из Нила», я сидел в отеле и просматривал записи Александра Владимировича, иногда взглядывая в окно на отблески света на пирамидах. Меня и тут не обманула египетская турфирма, как мне и обещали, из окна, действительно, виднелись пирамиды Гизы.

Как все было перемешано в тех записях, что лежали передо мной, хотя почему-то сейчас здесь это казалось мне даже уместным. Вот статья о новооткрытой мастабе (гробнице) вельможи Нового Царства (XV век до нашей эры) и о надписи на ней, с фотографией иероглифов и их переводом. А текст, кстати, очень любопытен и поэтичен:

«И это неуловимое чувство плоти, такое хрупкое, хрупче осколка чаши. Что живее, оно или слово? Может быть, это трепет прикосновения твоих волос и песка вместе с черным запахом беды, что настигла мир. Я хочу, чтобы в доме вечности был мой сон о нас, когда пылает солнце. Мне приснилась моя юность и твое ожиданье. Даже сны о тебе и все, что в них было, пусть останутся со мной. Все что сделано, сделано в сердце».

Это о любви. Она здесь, в Египте так естественно переходила в вечность.

А вот о другом. О кровавой цепи зла, о жертве, роке, может быть, тоже о любви. Александр Владимирович сопровождал записи следующими комментариями. «Это, Глеб, я тоже нашел в архиве музея Градонежа. Как к ним попали эти листы, понять сложно. Но может быть вы правы, и традиция Дельфийского клуба существовала и после революции. Возможно или сокровища, или деньги у них еще оставались. Они ездили на раскопки древних цивилизаций, связанных с известными археологическими открытиями начала ХХ в. По крайней мере, кроме раскопок Эванса на Крите, кто-то из жителей Градонежа добрался и до Ирака к Вулли, нашедшему в 20-ые годы древние шумерские гробницы. Этот член Дельфийского клуба привез наброски для рассказа, сделанные встреченным им археологом, которого поразила эта древняя история. С тем археологом, кажется, в Ираке произошел несчастный случай. Ничего более определенного об их происхождении узнать пока не удалось. Но они показались мне достойными внимания. Автора этих отрывочных записей заинтересовал факт, сам по себе широко известный в археологии. Речь идет о таинственной, кровавой могиле царицы Шубад в древнем шумерском городе Уре (ее датировка, XXVII век до нашей эры, близка ко времени построения пирамиды Хеопса). С царицей захоронено много мужчин и женщин, некоторые из которых до последнего мгновения играли на арфах, их руки лежали на них. Было ли это жертвоприношение добровольным? Никто не знает».

Я вспомнил, как мы только что в Хургаде обсуждали Кассандру, то, как она с покорностью жертвы идет на смерть от руки жены Агамемнона Клитемнестры. И старейшины Микен ее спрашивают: «Если ты знаешь, почему туда идешь?» «Иного не дано», – отвечает Кассандра. Когда у людей появилось чувство судьбы и ее неумолимости? Того, что пророчит гибель. У греков покорность перед роком зафиксирована много позже, чем у шумеров. И тут уже иное – старейшины греческие Кассандру хотят остановить – значит, таилось в их сердцах сомнение.

«В Уре же это было, наверное, до жути красиво: звуки арф, пурпурные одежды женщин, у многих на головах прекрасные уборы со сверкающими золотыми или серебряными лентами. А у

одной девушки серебряная лента оказалась не надетой, ее нашли рядом на земле, хорошо сохранившуюся. Эта деталь, давшая археологам возможность восстановить убор шумерских женщин, вдохновила нашего неизвестного автора на его необычное произведение…

И когда я прочитал эти строки, а потом взглянул на пирамиды Хеопса и Хефрена за окном, меня вдруг внезапно охватило какое-то тревожное и странное чувство, как будто я невзначай коснулся важного, страшного вопроса человеческой истории. Смутное чувство. Я бы назвал его архаическим. Говорить о нем подобало бы, наверное, с той величественной простотой, с которой Тацит, «без гнева и пристрастия, («sinae irae et studio»), писал о кровавых убийствах во времена Нерона. А в то же время прочитанные мною записи были достаточно наивны и неумелы. И сами факты о девушке из Ура известны даже студентам, я тоже не раз красочно излагал их на лекциях. Почему же сейчас это так странно на меня подействовало? Может быть потому, что я видел перед собой пирамиды, подсвечиваемые прожекторами? Я отхлебнул еще виски. Это было неожиданное чувство безмерной древней боли. Остановить кровавую цепь зла – и словно неясный свет, брезживший как катарсис древнегреческой трагедии.

Я отложил листы и долго смотрел на пирамиды.

Утром встал рано. По совету Александра Владимировича я собирался провести несколько дней в Саккаре, в том месте, где раньше был Мемфис, древняя столица Египта. Осмотр я решил начать не с пирамиды Джосера, его главной достопримечательности, а с окраин. Вчера я виделся с египетским археологом, другом Александра Владимировича, и он рассказал мне о нескольких вновь открытых гробницах – мастабах и очень советовал их посетить. О них же писал мне и наш профессор и даже приложил нарисованный от руки план, который мало чем помог. Найти эти гробницы оказалось непросто среди стоявших на песке многих похожих друг на друга мастаб. Я бродил и бродил между древними гробницами, положившись уже на волю случая, и вдруг в одном месте увидел ступени.

Куда они вели? Все остальное разрушилось от времени. Я остановился около них. Ступени возникали из песка. Шершавый, горячий, он заметал их, молчащий, разрушающий даже камень.

Они были мертвы, но ведь когда-то по ним ходили. Мне вдруг во что бы то ни стало захотелось услышать стук, ритм этих шагов. Легкий ветер от одежд женщин, уверенную поступь воинов.

Тысячи жизней возникали и исчезали, что от них осталось? Но их помнят камни.

И показалось, что я чувствую

тайное знание ступеней.

Я задумчиво прошел еще несколько шагов. Там стояла мастаба. Без особой надежды увидеть что-то необычное, я зашел в сумрачное помещение. Здесь можно было передохнуть от яркого солнца. Но когда глаза привыкли к темноте, прямо на той стене, у которой я стоял, я увидел фреску. Я зажмурил веки от неожиданности, в первую секунду подумав, что это мне, непривычному к такой жаре, просто кажется. Медленно снова открыл глаза.

И чей-то взгляд, тихий и ждущий. Как твое имя? Ты не Кассандра. Кто ты?

Ее жест напомнил мне вдруг ту женщину в моей жизни. Ту возможность. И неутоленность поцелуя, сколько их было до и после. И вдруг здесь, в древней египетской гробнице, я вспомнил именно тот. Тогда казавшийся случайным, здесь вдруг необъяснимо ставший единственной возможностью любви, мимо которой мы прошли оба.

Это внезапно вспыхнувшее воспоминание было таким пронзительно ясным. Мне представилось то, как позже я хотел сказать тебе нечто важное для нас обоих, но в комнату вошла моя жена, а по твоему телефону ответил мужской голос…

Что со мной?

Кто же здесь похоронен, откуда все это?

Таится ли здесь какая-то древняя история любви, которую мы никогда не узнаем, но которая может всколыхнуть на дне души случайного прохожего все задавленные прошлые чувства.

Я сфотографировал фреску и стал ее разглядывать. Женщина была нежно, тревожно красива. В ее позе и в выражении лица было что-то, что меня удивило. Я даже вышел в другое помещение; чтобы проверить то чувство, которое это у меня вызывало. Но изображение словно вновь притягивало к себе. Непонятное волнение охватило меня. Ее тонкие руки были протянуты, в них было ожидание, такое зовущее и доброе. Она кого-то ждала и, казалось, хотела что-то ему отдать.

Но на то место, куда она протягивала руки, свет не падал. Странное любопытство одолело меня. И не придумав ничего умнее, а, возможно, и кощунственнее, я зажег зажигалку. Слабый огонь на мгновенье осветил все колеблющимся светом.

Когда я вышел из мастабы и при ярком солнце обдумывал это и убеждал себя, что все просто и, возможно, эта недавно открытая мастаба с такой выразительной фреской (одни движения чего стоят) очень интересна и археологи, наверное, для сохранности решили прикрыть фреску стеклом, а в нем много чего отражается.

Я почти уверил себя в этом, потому что, если это не так, мне становилось не по себе. Я курил одну сигарету за другой, удаляясь от гробницы. Стараясь унять внутреннюю дрожь, вспомнил об известной находке статуи III тысячелетия до нашей эры, увидев которую на раскопе все египетские рабочие неожиданно сказали: «Это наш староста». Бывают такие удивительные сходства даже через тысячелетия. При желании кроме искусствоведческого аспекта здесь можно найти что-то мистическое. Но вероятнее тогда сходство было в своем роде этническое, в типе лица, фигуры. Сейчас мне надо было себя уговорить, потому что иначе… мне становилось не по себе.

Тот, на кого смотрел египтянин в древней мастабе, тот, к кому тянула тонкие руки хрупкая женщина – это был человек, рельеф человека, но его взгляд был мне знаком, он был похож на меня.

Я шел по песку туда, где виднелась пирамида Джосера, уже со странным спокойствием вспоминая, что никогда не видел застекленных фресок в гробницах Египта. Здесь в этом нет необходимости, в сухом климате они и так не разрушаются.

Стемнело. Запах древнего юга. Тайна:

И казалось, возможно счастье…

В том чувстве, которое меня охватило было все. Была и возможность любви, той, которую я не успел прожить, и вдруг я подумал о смерти. Древние египтяне писали о любви на стенах гробниц. «То, что сделано, сделано в сердце». Я ведь еще могу тебе позвонить, в жизни и любви всегда еще может быть продолжение… Но в смерти такой возможности нет. В смерти, как и в истории, нет сослагательного наклонения.

Когда некоторые люди гибнут, меняется ход человеческой культуры.

Неотвратимость рока. Фатум, перед которым склонялись древние.

На островах блаженных и в зловонных трущобах

я помнил тот голос.

Он входил в меня болью, он входил в меня светом.

Спасите мой разум.

И какая-то светлая сила, которая дерзнет бороться с роком.

У истории не бывает сослагательного наклонения. А так ли это?

Я шел по песку. Тишина пустыни и песня тьмы. Шальная мысль остаться ночью у пирамиды Джосера охватила меня.

О той культуре исчезала даже память, но они смогли нас позвать. Они нас зовут?

Что от жизни осталось, какой остаток?

Фрески Кносса найдут через тысячи лет.

Но в песнях Эллады звенит душа Крита,

На другом языке, но все тот же свет.

И я подошел к ней, пирамиде Джосера. Потрогал шершавую кладку рукой. Теплые камни дышали. Околдовывал воздух. И пронзившее меня чувство стало явью.

То была какая-то большая мысль о вещем знании и судьбе Кассандры. И эта мысль была нестерпима.

Я прижался щекой к теплым камням пирамиды.

Много позже я пытался понять, что же произошло со мной там. Позже, когда я узнал, что некоторые люди пытались мне воспрепятствовать и считали тот миг важным. Но они совсем неверно себе все представляли. Да и можно ли это как-то представить. Чувство. Светлое. Будто добрый голос дальнего друга. И спасающее. Не только меня. Как это объяснить? Там еще было слово, то же, что я услышал потом в Дельфах.

Итак, после посещения гробницы безумная мысль взобраться на пирамиду Джосера охватила меня. И мне это, как ни странно, удалось, вскарабкавшись по ее склону, я стоял на высоте. И там, на один миг я понял все… но лишь на миг. Завесу нельзя приподнять, но за ней есть ответ. Есть нечто.

То, что ощутил я, стоя на пирамиде Джосера, то, что не нашли даже древние греки, открывшие катарсис. То, что может изменить рок, даже если мир гибнет…

Это можно было назвать одним словом.

Остановить и смерть, хоть все смертны.

Нити парки сплетаются в нить Ариадны.

Отврати судьбу, отврати свой фатум.

К этому невероятному ощущению почему-то снова примешивалась мысль о судьбе, а потом о Шлимане.

И держась за теплый камень, я вдруг вспомнил. А ведь женщина на фреске, как и на эскизе Ингрид была в одежде с Крита.

Кто ты, критянка? Услышь меня.

Тайное знание ступеней.

Анна долго смотрела на него, во сне он вздрогнул от этого взгляда, перевернулся на другой бок.

– Подожди царя в этой комнате, – воин протянул Гелии чашу. Вино было темным и жгучим, факелы горели чадно и жарко. Она внезапно поняла, что слишком долго ждет его. Взглянув на стражника, задремавшего над чашей, она быстро вышла за дверь. Все коридоры были ей знакомы лучше, чем ахейским воинам, и скоро она оказалась в спальне и застыла у порога. Он крепко спал, у ложа стояла его царица. Она была в пышном праздничном одеянии и смотрела на царя. Во сне он вздрогнул от этого взгляда и перевернулся на другой бок. Гелия стремглав побежала по коридорам, и на аллее процессий прижалась к холодной колонне, стараясь различить в темноте гору Гюхте. И тогда снова увидела и услышала ту девушку, но теперь Гелия поняла, кто она и что ее ждет, и муку пророчицы, которой не верят…

«Завтрашний день, какое счастье, что ты скрыт от очей.

Счастливы те, кто тебя не знают».

И Гелия ощутила и ее, и свою обреченность. Пережить гибель мира и увидеть то, что ей открылось со ступеней дороги процессий, чтобы потом стать жертвой в кровавом чужом пиру? Неумолимость судьбы свершается… Так вот о чем предупреждал ты меня, купец. Но я все равно пришла б к тебе, царь. А теперь мне быть жертвой твоей царицы? Меня убьют. Как в древней песне: обагрить камень жертвенной кровью?

Вот так и окончится путь мой после гибели мира. Она с усталой покорностью смотрела на гору Гюхту. Протянула руки.

– Друг мой, далекий друг мой. Против проклятия слабо благословенье.

И вдруг услышала дальний голос, странные слова. И удивилась, поняв их.

Что ж, ахеяне, слез моих не увидите вы. Я украшу прическу жемчужного нитью и серебряной лентой. И тут до Гелии издали, из рощи за покоями царицы донеслась песня. Ее и раньше часто пели здесь критянки. И она вдруг именно сейчас поняла о чем та давняя песня.

Древняя песня из мрака.

Я не хочу быть жертвой.

Я поднимаюсь.

Ты разве не понимаешь?

Ты не понимаешь?

И швырнула ленту.

Гелия стояла и слушала, и в душе рождались вопрос и надежда.

Кто-то пел плач о девушке с серебряной лентой.

Племена уходят и племена оставляют землю.

Разве есть ответ на вопрос богини?

Я выбросила ленту, серебряную ленту.

Мой милый сказал:

«Швырни серебряную ленту».

Глухо звеня, упала она вдали от могилы,

От подземелья, где погибают жертвы.

Я не хочу жертвой быть принесенной.

Мой милый сказал:

Пойдем по светлым ступеням,

Зиккурат строили для пути

К светлому богу.

Упала звеня серебряная лента.

Воин нашел ее.

Почему люди не летают, как птицы?

Я бы вырвалась и полетела к морю.

Ты, странник, услышь – это

камни поют и кричат от боли.

О серебряной ленте, что жжет мне руки.

О девушки Ура, сорвите с волос ваши ленты.

Есть другое счастье, девушки Ура -

песни, что поют в лугах, цветы и птицы.

Туда, к далекому морю…

Если б люди умели летать, стали б они счастливей?

Ты смертью моею не станешь счастливей, царица.

Никто не станет счастливей чужою смертью.

Смертью девушки, что любила в городе Уре.

Но ты, песней моею станешь счастливей, милый

Ищите скорей у камней и у солнца ответа,

По ступеням идите, по скалам и зиккуратам.

Спросите,

для чего умирает девушка из Ура?

– Разве я могу наделить словом и судьбой? Что она поет? Ее песня разрушает мою силу. Она переворачивает мир. Слова, созданные женщиной, должно петь на языке женщин, – с ужасом шептал жрец, слушая ее голос, доносящийся из-под плиты, лежащей на могиле царицы.

Уже в гостинице я снова перечитывал этот странный рассказ: жрец, воин и стражник слышат эту песню. Вот оно – то чувство. Я вспомнил и как профессор говорил: «Судьбой и словом, что тут не понятно, мне иногда, Глеб, шумеры очень понятны».

А вот мне – нет. У них у шумеров, женщины, например, должны были говорить на особом языке женщин, а не мужчин. И мало ли еще чего странного там было. Но таинственный, пусть и отрывочный, неумелый сюжет затягивал меня. Я пытался как-то в нем разобраться. Эта странная песня из могилы? В начале рассказа было вот что: она любила, блудница на пороге храма, жрица богини Инанны. Обнимала иноземца из дальнего края. И он пытался разгадать тайну ее губ, тайну великого соединения.

Жриц этого храма не брали в наложницы даже цари. Это было бы бессмысленным святотатством. Сладчайшие девушки покорялись лишь какой-то магической прихоти или звездам. И в то же время сладостно одаривали своим певучим телом нищего, пришедшего к порогу храма. (Вспомнить Энкиду).

В чем тайна губ твоих, девушка из Ура?

Я читал о древней страсти и подумал – как мы живем? И насколько счастливее были мужи древности, верившие в магию жриц, превращавших мужчину в бога, встречая его на пороге высоких дверей полутемных храмов, жриц, отдающихся с божественным, священным трепетом в таинственных гротах и рощах. А вы испытать такого не хотели бы? И это мы заменили чем-то обыкновенным. Да мы просто боимся той давней, дикой и чудной песни, что скрыта в глубине жизни. Той, что заставляла полководца бросить все и помчаться за кораблем Клеопатры. И иногда мы вдруг слышим…

И воспоминание о девушке из Ура как заклятье войдет в душу и тело ее возлюбленного. Он из дальних краев и ему понятно колдовство песни ее тела.

Но он не понимает того жуткого, что должно с ней произойти и перед чем она покорно склоняется. Дарившая ему божественную радость должна стать жертвой в могиле царицы? А она шепчет:

– Почему, почему ты не можешь понять меня, милый?

– Ты какому богу приносишь жертву? Нет на свете ступеней, что приведут к свету чужою смертью.

Воины гибнут в бою, но ведь это не битва. А если это ошибка, и не нужна богам твоя жертва?

Всего того, что происходит между ними, когда он обнимает ее, бунта любви против богов и жрецов не показано в записях, есть лишь две фразы:

Ему дано познать песню ее тела,

И вот отшвырнув ленту, которая должна бы быть во время жертвоприношения на ее черных волосах, она восклицает:

«Не хочу я жертвой быть принесенной».

Свободно и легко бросает она ее, и та, звеня, катится по камням. Этот непередаваемый звон заставляет вздрогнуть жреца и стражника, стоящих у могилы царицы. И по нему жрец находит влюбленных.

Но иноземный воин смотрит на него как-то светло и доверчиво. Ему кажется, то, что им сейчас открылось, можно объяснить и подошедшему жрецу.

– Жрец, наделила она меня словом и судьбою. Жизнь готов отдать я за эту деву. Жертву недоброй богине сочту я позором. Истине не нужны кровавые жертвы.

– Смирись, тебя ждет гнев богов, это страшнее смерти.

– Ты просто трус, жрец, не воин. Способен лишь дев на закланье вести.

Жрец сделал знак стоявшему рядом стражнику. Иноземец поднял меч, и стражник оценил крепость его мышц. Отступая, он отразил удар, еще удар и свистнул.

– Остановись, безумец!

Еще десять воинов выскочили из-за соседнего холма.

– Тогда ступай за ней, как пастух Думмузи, – усмехнулся жрец.

– Беги! – крикнул иноземец девушке из Ура, смело шагнув навстречу смерти.

– Уйди с дороги и мы тебя не тронем, – крикнул ему жрец.

Но иноземец сражался с неизвестной им страстью. Он смог ранить жреца. Из-за холма показались еще всадники. И под их ударами он, наконец, упал, истекая кровью. Жрец поднял прижавшуюся к иноземцу девушку из Ура и потащил за собой. Но она успела услышать, что сердце иноземца еще билось.

А дальше в записях я прочитал отрывок неожиданно странного диалога.

– Ты зажал рот девушке из Ура, на руках твоих кровь невинных.

– Послушай, вот что не дает мне покоя. Мы ранены, нам не отвалить этот камень. Кто поможет? Она не выживет.

И читая, вдруг догадываешься, что это говорят возлюбленный девушки, жрец и стражник у жуткого камня, тяжело закрывающего вход в гробницу. Как случилось, что они, израненные, запачканные кровью, стоят рядом у гробницы и прозревают свое будущее, свой бесконечно длинный путь?

Эта страстная горькая песня.

Этот голос из мрака.

«Мне не дано познать песню твоего тела», – шепчет жрец.

Этот древний храм, где к небу восходят ступени.

А потом

Жрец вдруг увидел —

Он поднимался по черным ступеням, вырубленным в скале…

Трудно наше восхождение по камням, ведущим к свету.

А познавший любовь девушки из Ура иноземец тоже не понимает, что с ним происходит. Все смешалось в уме его: звероголовые боги Египта, нежные боги его родины, и изменчивые боги Шумера. Автор хотел бы описать смятение человека, беспомощного перед миром, где совершаются гигантские посмертные тризны – человеческие жертвоприношения. Тот иноземец, тот юноша

думал, казалось бы, обо всем сразу, чувства его были напряжены, и нам, привыкшим к изощренному психологическому анализу, трудно представить его воспитанную в жестокости и мраке, в тотальной несвободе, забитую, но в то же время цельную и сильную натуру. Его чувство любви, поднявшееся от плотского наслаждения к пробуждению красоты и поэзии.

Это могло бы быть темой целого романа, в котором переплетались бы различные стили, а в сюжете соединялись бы различные события с того момента, как юноша очнулся от ран. Но неизвестный автор набросал лишь несколько эпизодов. Я долго сидел над страницей с диалогом юноши со стражником, уведшим девушку в могилу царицы. За угловатостью описаний скрывается что-то странное. Сначала стражника волнует какой-то непорядок в обряде, по его мнению, нарушающий магическую силу ритуала, и предметом, который его беспокоит, является все та же серебряная лента.

– Я отвел ее в могилу, поднес кубок к побледневшим губам, арфы громко играли, и не слышал я, что она прошептала, должные слова или проклятие. Но не надела серебряной ленты и выхватила арфу у подруги, удивленно на нее взглянувшей.

Трудно описать ту музыку, что играла девушка в могиле царицы Шубад. Самым странным в этой предсмертной музыке должен был быть один мотив, в котором слышится нота бессмертия и прозрения, ибо девушка вдруг понимает, что нет той высокой божественной цели, ради которой их сюда замуровали, ждет их просто мрак, забвение. И рождается в ней крик, сначала жуткий, а потом затихающий – и, умирая и прозревая, она просит, чтобы ее не забыли. Этот голос из тьмы зовет, чтобы те, кто ее услышат, стремились найти свет и добро, победить тьму. Эту игру и эту песню слышат совсем разные люди: стражник, иноземец и жрец, тоже пришедший сюда, к могильному камню. И семя сомнения падает в их души, гневную и прозревающую – у влюбленного юноши, забитую и испугавшуюся бездны – у стражника, и полную сомнений – у жреца. Эти три человека уходят в странствия в поисках ответа на то, что хотела сказать девушка из Ура. Понимая и не понимая – зачем, познавая жизнь свою как путь, они ищут это и в пещерах отшельников, и на ступенях зиккуратов, и в скалах. Тот мотив врывается в их сердца с навязчивой и тревожной силой. «Вот что не дает мне покоя», – говорит стражник.

Их странствия по городам и храмам древних цивилизаций могли бы сами по себе составить увлекательное повествование, но автор касается их лишь мельком. Я читал историю жреца (стилизованную в древней манере). О нем говорится:

«И принося жертвы богам,

И на ложе с женщинами,

Слышит он эту песню».

Жрец ходит к прорицателям. Но все больше и больше начинает мучить его этот напев, не ослабевая со временем. Все дальше идет он, посещает колдунов и знахарей, приносит драгоценные дары в храмы, но никто не может ему помочь.

Но и иноземец, любивший девушку из Ура не находит покоя.

«Где искать мне путь к великой правде? В той стране, где живут сфинксы, или ввысь идти по ступеням зиккуратов?”

Где она?

Там, где любила быка Европа, девушки поют другие песни».

И в конце они трое, стражник, иноземец и жрец неожиданно встречаются у каких-то дальних скал и пишут на них некие письмена и молитвы. Им кажется, что так здесь они обретут ответ и

великую силу добра. Людям этой своеобразной древней общины трудно представить себе что-то великое – добро, дух, бога, и они просто начинают выбивать в скале ступени. И молятся, чтобы люди будущего услышали их моления.

Современные экстрасенсы сказали бы, что эти молитвы и мечты создали на тех ступенях в скалах особую энергетику.

Потом иноземец уезжает на Крит, и в минуту боли и скорби вспоминает ту песню, и учатся ей у него девушки на Крите. Но, впрочем, это другая линия повествования, которая остается незавершенной.

И век прошел,

И еще век,

И тысячи лет.

И по выбитым в скалах ступеням поднимается человек.

Я поднимался по черным ступеням. Я долго лежал. Боль как будто бы снилась.

Мне казалось в тяжелом бреду, что я какой-то мечущийся комочек нервов, который вся вселенная жжет и бьет своими вихрями, камнями, холодом, дождем… всем, что есть в ней.

И я живу, потому что я – чувство, последнее чувство жизни. Боль. Мне было невыносимо.

И вдруг в какой-то момент я вспомнил… И встал.

Я снова шел по черным ступеням, оставляя своими ногами в язвах кровь и гной. Я шел… Я… шел. Я уже не проклинал.

Внизу безбрежная темнота расползалась по пустыне. И что-то неясное, как призрак, даже не светилось, а мерцало слабо в ней вдали. То ли свет каравана, костра… Может, мне казалось… тень ночи захватила ее пустую безбрежность.

Но понял я,

рассвет придет,

рассвет приходит,

Он извечен.

И спокойно шел вдаль.

И век прошел,

И тысячи лет, и кажется непонятным, почему люди не найдут путь добра.

Однажды кто-то захотел создать такой камень, чтобы никто его не разрушил, и мог бы он защитить мир от тьмы. И столько страстного желания было вложено в камень силой маленьких людей, чей век, что день… Мастер высекал камень, потому что Будда должен быть огромен, так огромен, чтобы никто не смог его разбить. Потому что думал, добро и созидание сильнее смерти. И веками никто не смел тронуть статую.

И век прошел,

И еще век,

И тысячи лет.

И стоя на дороге процессий Гелия увидела, как падают, взорванные, тысячелетние статуи Будды. Люди за полтора века научились уничтожать то, что было бессмертным перед временем. В их руках появилась жуткая сила разрушения. Значит должна быть сила созидания больше этой силы?

И ей все слышится страстная горькая песня.

Как все это было?

Я не хочу жертвой быть принесенной.

Поднимитесь.

Плач о девушке с серебряной лентой,

ты разве не понимаешь?

Ты не понимаешь?

И швырнула ленту.

Что это?

Кинула в мир, звонко звеня, она покатилась сквозь время.

Звук арфы из гробницы вздрогнул и замер.

Он долго лежал, боль как будто бы снилась.

И встал.

Он поднимался по ступеням…

Плач о девушке с серебряной лентой звенел над дорогой процессий, и Гелия увидела, как падают огромные небоскребы.

И она поняла, что кто-то должен вернуть людям ту песню.

Язык наш слаб, а боль человеческая огромна.

Но мрак боится песен.

И вдруг Гелия услышала смех в термах Рима.

То ли мера зла исполнилась. Зло абсурдно, и в этом наша надежда.

Плач, песни, проклятие зла.

А потом услышала смех в термах Рима.

Кто-то неожиданно тронул Гелию за руку. Никто кроме жреца не смел раньше подходить к ней, когда она стояла так на ступенях дороги процессий. Человек же этот был неприметен, только ухмылка была у него наглой. Она видела его и раньше во дворце, часто входящим в покои царицы. Говорили, что он хотел стать царским предсказателем, но мешало ему то, что он из неведомых краев. Он называл себя дорийцем.

Кажется, он странно относился к ней, Гелии, хотя ведь о ее видениях, пророчествах мало кто знал, и люди не видели в них пользы.

Некоторые дорийца боялись. Жрец рассказывал, как дориец однажды пророчествовал о том, что будет разрушено не только все на Крите, но и крепости ахеян. Жрец тогда спрашивал ее, правда ли это, будет ли, а она отвечала:

– Это не удивительно, зло так легко напророчить людям. Эта сила проста и почти безымянна. Что он еще говорил?

– Что всех нас и ахеян забудут.

И вот теперь дориец стоял рядом с ней на дороге процессий, и она была уверена, он знал, что ее ждет гибель. Зачем он здесь?

Он посмотрел на нее и засмеялся. Смех его был тихим и угрожающим. И она поняла, что бывает два вида смеха, ибо, стоя здесь, она только что слышала освежающий смех в термах Рима. И еще она вдруг вспомнила, как купец жаловался, что нет известий от мудреца ахеян Нестора, и не понимал, почему.

– Так это все ты? – она смотрела на него с удивлением. – Зачем же ты пришел сюда сейчас?

– А что ты видишь, пророчица, над которой смеются, которой не верят?

Но она ответила даже ему правду:

– То, что далеко. Зло. И как будто добрый голос друга.

– И что он тебе сказал?

Она прошептала:

– Топор зла поднят. Поговори со своим убийцей. Отврати свой рок, измени свой фатум.

– Хорош совет, – и вдруг удивленно взглянул на нее, и взгляд его сделался жутким и в то же время будто испуганным.

– Какое убийство? Ведь ты не видишь того, что будет скоро. Откуда ты узнала?

– Издалека. Вот и говорю с тобою. Я посмотрела вдаль, и дальний друг мой рассказал, что у меня на пороге.

Так это ты? Я думала, зло безымянно, но у него есть имя. Но у меня нет времени, я сейчас не хочу искать ответ… где источник человеческого зла.

– Да, ты как будто отстранилась, как будто бы далека от того, что здесь происходит. Но ты нам мешаешь, мне мешаешь. Ты слаба, проклятие зла сильнее. Я не понимаю, что ты делаешь? Ты… – Он помолчал – Да, тебя убьют, и иного нет у тебя пути. Такова будет жертва. Но перед этим… скажи. Что ты знаешь, как ты это делаешь? Я думал, я смогу влиять на царя, и тогда, может быть,

страна ахеян не исчезнет. Но царь был слишком слаб. Зачем он поехал на Крит, это было ошибкой. Зачем эти фрески на стенах, песни? Я долго не мог понять, откуда все это. А ведь это ты.

– Я? – она удивилась. – У него есть царица, наложницы.

– Ты. Но не ты, и не этот бездарный ахеец Нестор – я изменю этот мир. Послушай мое пророчество, оно правдивей твоих предсказаний.

И он проговорил с мрачной убежденностью:

– Придут люди моей страны, имени их вы не знаете, несть им числа, и не будет ни стонущего, ни плачущего, ни критян, ни ахейцев.

Она печально улыбнулась.

– А дальше?

– Мы разрушим не только ваш игрушечный дворец, но и циклопические громады, неприступные твердыни ахейцев. Все забудется: ваши никчемные фрески, письмена.

– А дальше?

– Это будет и ваша гибель, и ахейцев. Если б царь слушал меня! А впрочем, твой голос из будущего тебе помог. Теперь ты можешь подготовиться к смерти…

Но она будто не слышала последних слов и пристально смотрела на невысокого человечка.

– А дальше? Уничтожишь, сожжешь, разрушишь, а дальше?

– Дальше, дальше. Тебя убьют. Все разрушат. Ваш язык забудется.

Она покачала головой.

– Но не песни. Он родится. И будет петь свои песни.

– Таким песням не будет места. Кто бы он ни был, его убьют.

– Он спасется.

– О чем ты думаешь? Твоя смерть близка.

Она задумчиво покачала головой.

– Теперь я поняла: проклятие зла создают не боги, а люди. Так это ты?

Он засмеялся. Но она взглянула мимо него, за его спину, на гору Гюхту и услышала другой смех – освежающий смех в термах Рима.

– Ты слышишь, дориец?

Он вздрогнул со страхом, потому что, стоя здесь, рядом с ней, тоже услышал.

– Что же, раз так, надо спешить. Ты станешь красивой жертвой. Для царицы, – и он быстро ушел.

– Царица? – повторила Гелия. – Поговорить с убийцей?… Его не остановишь, дальний друг. Они сильнее, проклятие зла сильнее? – И снова услышала: римляне смеялись. Пар шел из терм.

– И он в самом деле так написал?

– А что скажешь ты, изысканный грек? Разве так уж мы плохи? Нерон, проскрипции15 – но мы смеемся.

Зло бездарно, и в этом наша надежда.

И бесплодно.

Ты слышишь, Гелия?

Тогда в гостинице я подумал, что смех над стихами Нерона, это то, что мне бы очень, фантастически хотелось послать, передать им в глубокую древность. Среди отрывочных записей Александра Владимировича мне особенно нравилась одна.

Стихи Нерона

«Смех слышался в термах Рима. Они шли между колоннами и смеялись.

– Самое веселое, что Нерон пишет стихи. Вы их читали?

Все так просто устроено в мире. Можно сжечь Рим, но это не поможет тебе создать стихи.

Так-то вот».

Гелия смотрела вслед дорийцу.

– Я говорила с ним… И я не могу остановить его. Дальний друг мой, но есть что-то, что ему не подвластно. Невероятный диалог перед убийством. Останови свой рок, отврати свой фатум.

И она пошла. Золотые серьги чуть дрожали и звенели, когда она поднималась по ступеням дороги процессий.

Я смотрел вслед высокому с накачанными бицепсами парню, отложив записи Александра Владимировича, которые пытался читать и в суете аэропорта. Народу было много, вылет задерживался. Высокий парень, похожий на охранника, отошел в сторону, и я остолбенел от удивленья. Тот человек, который стоял рядом с ним, мог бы жить только в пятизвездочных отелях. Куда девались его джинсы, дешевая футболка с египетскими иероглифами. Но не его костюм и пошловато огромный бриллиант на пальце особенно поразили меня. В облике Дмитрия Петровича изменилось не только это. Он тяжело опирался на палку, нога его была перебинтована, а через плечо свисала сумка Ингрид.

– Так это вы? – воскликнул я.

– Да, я. Хотя, наверное, лучше было бы поручить все нашему охраннику. Но мой экстрасенс, с которым мы давно работаем, говорил, что это так важно. Что-то там с пирамидой Джосера. Но как раз туда мы и не смогли за вами поехать. А в сумке ведь ничего не оказалось. Кстати, вы нашли то? Если вы, в отличие от вашего учителя, согласились бы сотрудничать с нами, у вас были бы такие прекрасные перспективы. Его-то я помню еще по старым временам, когда я был главным редактором известного издания. Он всегда вел себя неразумно.

Вот те на. Откуда только не берутся наши новые русские. Хотя Александр Владимирович, думаю, скорее предпочел бы иметь дело с каким-нибудь нефтяным магнатом. Кажется именно о редакторах советской эпохи у него какие-то особенно безрадостные воспоминания.

Странный у нас был разговор, вернее, монолог Дмитрия Петровича, так как я больше ошарашенно молчал. Я слушал этот вздор, эту осовремененную теорию разрушения, где было перемешано все: коммерция, мистика экстрасенсов, все эти «русизмы» XIX века от нигилистов и Нечаева, террористов («наше дело беспощадное, безжалостное разрушение») до неотеософских обществ, тут пахло и футуризмом и даже дорийцами (вкупе с готтами, гуннами и другими варварами). И еще какая-то дурацкая мысль о некоем тайном талисмане Шлимана. Он считал нас к нему причастными: Александра Владимировича, Аню и меня. И хотя Дмитрий Петрович был безусловно опасен, в ту минуту он казался мне до бездарности жалким.

– И все же, для вас лучше было бы с нами сотрудничать, – он протянул мне визитку. Я сделал вид, что ее не заметил. Он усмехнулся, покачал головой.

– Не думайте, что это уже конец. Мы еще продолжим.

И тут я услышал смех. Смех слышался среди шума аэропорта. Я оглянулся и радостно пошел к ним, странное чувство опасности, посетившее меня на мгновенье, исчезло, когда я подошел к смеявшимся Олаву, Ингрид и Вацлаву.

– Глеб, как мы вам рады. То есть, я хочу сказать, мы рады не тому, что задерживается ваш рейс, а тому, что снова вас видим. У нас с Вацлавом появилась отличная мысль поехать на следующий год в путешествие вместе. Например, в Италию, Рим. Что вы об этом думаете, Глеб? У нас, кажется, получилась хорошая компания.

– Возможно, только сначала мы с моим шефом собирались в Дельфы в связи с нашей темой.

– А как без нас вы съездили на пирамиду Джосера? С вами там что-то произошло? – Вдруг спросила Ингрид.

И взглянув на Дмитрия Петровича, убедившись, что он отошел достаточно далеко, чтобы не слышать, я неожиданно сказал.

– Кажется, да. А что за женщину вы нарисовали мне на эскизе? Критянку?

– Так, фантазия. А ведь красиво? Золотые серьги, пышные платья. Как на фресках Крита.

Увидев ее снова с ее золотыми серьгами и голубым платьем у дороги процессий, седой воин говорил стражнику:

– Я еще раз попробую. Я хочу предупредить его, но он не хочет слушать и будто не понимает. А я ведь знаю его, он не может не чуять опасность. – И воин подошел к царю, задумчиво смотревшему на фрески, украшавшие стены.

– Эта твоя наложница… ее часто видят у дороги процессий. Ей все позволено. Это может стать последней каплей, многие этим недовольны. Ты не слушаешь, царь? Почему из-за нее ты так рискуешь? Ты что, любишь ее?

– А она меня? – спросил царь и рассмеялся. И смех этот прозвучал в зале так, что все воины смолкли. Так он был непонятен, как и вопрос о любви критянки.

Пусть погибнет великая Троя,

Пусть погибнет прекрасный остров,

И века пройдут, и тысячи лет

Мы найдем.

Ты меня слышишь?

Как все просто. Он поверил в слово, купец самоучка, торговавший индиго. Он думал, что если поэзия прекрасна, то она должна быть правдой.

Она шла в голубом платье, золотые серьги чуть звенели, блестя, и дрожали.

Тот дальний голос сказал:

«Останови свой рок, отврати свой смертельный фатум.

Топор зла поднят… Поговори с убийцей. Спаси ваш мир от безмолвия».

Что это значит? Я уже говорила с ним. С убийцей.

И она вошла в покои царицы. Увидев ее, прислужницы испуганно разбежались.

Две женщины стояли друг перед другом. Жестокая горечь в прошлом была у каждой. А на фреске на стене, как и раньше, дельфины играли и резвились в волнах.

– Наш предсказатель и мой друг дориец не хотел, чтобы тебя ко мне допустили. Он говорит, тебе известно, что мы задумали. Зачем ты пришла?

Гелия стояла здесь, как раньше, только рядом с ней была не Игрунья, а женщина в тяжелых украшениях, с зелеными глазами и волосами, змеящимися по плечам.

– Что ты так смотришь? У тебя с ним одна могила.

– Я смотрю на этих дельфинов. Я когда-то была весела здесь, царица. Наверное, и с тобой такое бывало. Ты ведь теперь живешь здесь.

Царица вдруг страстно заговорила:

– Дельфины. Смех. Он мужа убил и сына прогнал, и, сделав меня царицей, поселив меня в этом дворце, наложницу взял. Ты же все знаешь, месть моя справедлива.

– Я не о том, царица.

– Тебя услаждал среди лилий.

– Я не о том, царица. Топор твой поднят, но выслушай слово. Оно и о тебе, о твоей боли.

– Ты, подстилка царя, говоришь о моей боли? Что знаешь ты о ней? Он хотел принести нашу дочь в жертву, чтобы отплыть сюда. Ты бы такое простила?

– Не мне судить. Но сам переменился ветер или царь одумался?

– Он? Ты его не знаешь, критянка.

– Я помню его другим, царица.

– Ты? – и зловещий огонь вспыхнул в глазах царицы. А Гелия взглянула в эти зеленые глаза грустно и тихо.

– Я не о том, царица. Топор твой поднят, но я вижу иное.

– А то, что скоро будет с тобой, ты видишь, вещунья?

– Там вдали я услышала и это. Он сказал мне, поговори с ней, – и Гелия сложила кротко руки.

– Со мной?

Гелия промолчала, потому что тот дальний голос друга сказал по-другому: «Поговори со своей убийцей»"!

– Сохрани мне жизнь, царица, дочь Эллады. Не узнают о том, что скажу я тебе ни жрецы и ни боги.

Гнев твой зол, но я открою тебе то, что я вижу.

– Кто? Ты? Презренная наложница, бывшая жрица!

– Назови как хочешь, мне это неважно, я тебе расскажу, что я вижу

Словам ее мало верили на Крите.

– Лишь старый жрец и камни меня услышат здесь, теперь и ты. Я раньше лишь будущему посылала речи.

И царица слушала слова, что не понимал даже жрец, слепо доверявший Гелии. Гелия смотрела на ту, которая хотела ее убить, смотрела и говорила. А зеленые глаза царицы становились все задумчивей и задумчивей.

– Рок фатален, боги не знают пощады. Топор твой поднят, послушай меня, царица. Ты слышишь, чайки кричат, волны бьются о берег. Слово его живо, и он не умер.

Сохрани мне жизнь, о дочь Эллады, сохрани мне жизнь, чтоб тебя не забыли.

Мне открылось, где спрятан цветок бессмертья.

Я теперь все, дочь Эллады, знаю.

Царица подняла голову и, смотря прямо перед собой, туда, где на фресках играли дельфины, резко сказала:

– Уходи.

В покой вошел дориец, вопросительно взглянул на царицу и та тихо, быстро прошептала:

– Пускай уедет, скорей, пускай уедет.

Гелия, уходя, обернулась.

– Ты ведь знаешь, где меня найти. Топор твой поднят, решай, царица.

Глава 6. Слово и ветер

– Поехали, – говорил купец, с болью глядя на нее: – Возьми с собой дочку и поехали со мной, Гелия. Я не знаю, какой чудный бог или богиня спасли тебя от гибели, когда ты была в покоях царицы. Я тогда обнял твою дочку и молил, чтоб ей было кому сказать еще мама. Там такое зло скоро произойдет. Я не знаю, как ты его избежала. Но уедем сейчас со мной, для моей страны ты станешь как нить Ариадны.

Они сидели у моря, близко виднелись горы, там звенели ручьи.

– Посмотри, как нежно ручьи перетекают по камням. А чаши блестят на солнце, – тихо сказала Гелия.

– А вот там, за пригорком, все в пепле. Три минуты подумай над черным прахом и решайся. Я знаю, ты можешь еще что-то изменить в мире. Поедем. Все продолжается. Ты колеблешься?

– Уехать с моей земли, такой прекрасной даже в гибели. Разве где-нибудь есть такая? Оставить ее больную. Там иное. У ваших дворцов высокие стены, у нас их не было.

– Послушай, я возил красоту Игруньи, вашу красоту, – здесь, во мне (он стукнул себя в грудь), в самые дикие, дальние страны. Она везде, и в ваших чашах, отдай ее миру, она принадлежит миру. Мы спасем тебя, это и для нас будет спасеньем. Смотри, – он радостно улыбнулся, – у берега играют дельфины. Ты помнишь их на фресках в Кноссе? Они зовут тебя. Сами боги зовут тебя. Ты веришь богам, дельфинам или мудрецу, что так давно о тебе думает?

Она задумчиво смотрела на горы.

– Будущий друг мой, я звала будущее. Что теперь?

– Вы здесь? – запыхавшись, к ним подбежал жрец, держа за руку дочку Гелии. – Вам надо бежать. Царь умирает, – жрец присел на камень, обхватив лоб руками. – Он был смелым воином. Сейчас я почему-то вспомнил, как юношей он прыгал через быка.

На него напали подло, не в бою. Выйдя из ванны, он прошел в сад, пил вино, слушал песни. И накинув на него сеть, осквернив священный топор, нанесли ему удар сзади. Теперь на агоре, на площади в городе говорит и вещает дориец. А рядом стоит царица.

– Тебя будут искать, Гелия.

– Ты можешь спасти ее, купец?

– Я только что уговаривал ее. Надо было уехать раньше. Пора спешить. Дориец и меня не пощадит.

– А что царь? – спросила Гелия. – Где он?

– Он сейчас в саду. Умирает. Все словно про него забыли. Царица делает вид, будто его и не было на земле. Однако, разрешила воинам похоронить его, видно, боясь лишнего шума, а может и бунта.

– Он еще жив?

– Он истекает кровью, ему осталось недолго.

– Мы едем, Гелия? – спросил купец.

– Я хочу его видеть.

– Гелия!

– Жрец, побудь здесь с девочкой, а я схожу в Кносс.

Купец покачал головой.

– Я пойду с тобой, хоть это безумье.

У входа стояли два воина, но в саду никого не было. Шум толпы слышался где-то вдалеке. А здесь цвели цветы. Был благоуханный воздух. Царь лежал на траве. Она наклонилась над ним, и он открыл глаза.

– Это ты? А я ведь знал, что ты придешь. Ты знаешь, я был бы рад, если бы жена моя сделала это из-за тебя. Не правда ль, купец, то было б красиво.

– Что ты, царь, говоришь?

– А тебя она еще пока пощадила? Ты великую, Гелия, знаешь силу. Я тогда еще в юности хотел поймать то, что было в тебе, – и он вдруг улыбнулся. – И моя жена признала, что твое слово топора сильнее? Может, твой взгляд спасет и меня от смерти? Ты будешь меня помнить? По законам войны целовал я многих женщин. Но первый мой поцелуй ты будешь помнить… и последний.

Она наклонилась и поцеловала его в горячечные губы. Он глубоко вздохнул.

– Может быть все было бы по-другому, если бы ты не спряталась тогда от меня в извивах дворца.

– О чем ты, царь? – Но он холодеющей рукой нашел ее руку и слабое пожатие этой когда-то сильной руки отозвалось в ее сердце болью. Он спросил:

– Скажи, тебе нравятся те цветы, что нарисовали сейчас во дворце на стенах?

– Да, они как те, что тогда собирала Игрунья. – Он улыбнулся.

– Ты будешь обо мне помнить. В этом все дело. Уходи, спасайся. Но помни. – И он закрыл глаза. Царь умер.

На черной земле лежал царь, имени которого не сохранит история. Воины любили его и похоронили тайно.

Купец ушел к кораблю. Жрец с Гелией и ее дочкой ждали его на берегу. Но он подбежал к ним с отчаяньем в глазах.

– Корабля моего нет. Я спрятал его за скалою. Как они его нашли, не знаю. Вдали я видел отряд стражников, боюсь, это за нами. Слышите бряцанье мечей.

– Все было напрасно, купец. Нельзя отвратить свой фатум, – обняв дочь, сказала Гелия, – Странно, я никогда не хотела так жить после гибели мира, как сейчас.

И в этот миг из-за скалы выплыл корабль. Купец вдруг стремительно, подхватив на руки девочку, кинулся к морю, вошел в воду.

От корабля отделилась лодка.

– Кто это?

– Скорее, Гелия. – Человек в лодке протянул ей руки. Через минуту они уже стояли на корабле. Сзади были горы Крита, а впереди море.

– Ты не узнаешь меня, принцесса?

– Ты так внезапно тогда уехал.

– Так же, как внезапно и кстати сейчас появился, – заметил купец.

– Я рад тебе, купец. У меня для тебя есть хорошая новость, корабли, что ты отослал раньше с товаром, уже прибыли в Тиринф.

Гелия низко поклонилась.

– Спасибо, Нестор. Не зря люди считают тебя мудрецом. Ты еще и чудный спаситель.

– Не той благодарности я жду от тебя, принцесса. Ты плохо меня помнишь.

– Речи твои были всегда мудры, веселы и красивы. Я помню.

– Я думал о тебе. Я переплыл море. И я услышал, что ты в беде и я тебе нужен. И вот я здесь.

– Что ты хочешь?

А он смотрел на нее. Третий раз в жизни видела она такой взгляд. И она подошла, обняла Нестора за шею и поцеловала. И тут же в ее больших глазах показалось удивление.

– Я помню эти губы. Откуда?

– Я рад, что это ты не забыла. Ты помнишь священный брак и ложе бога в священной роще?

Она опустила глаза и улыбнулась. Никто не знал, снизойдет ли бог к ней, принцессе. Но ложе вправду священно – цветы так благоухали, что все случилось, как во сне.

– Сколько ночей была ты там?

– Три, как и положено. И каждую ночь голос и поцелуй (как сквозь сон) казались иными и все чудесней, – и пораженная мыслью она взглянула на него в упор. – Так потому ты тогда так внезапно уехал. Ты осмелился. Так это был ты? Ты, а не бог.

– Я не знаю. Цветы и вправду так благоухали, как во сне. И я не помню, сколько времени был я там, все ли священные ночи или одну. Но в одной ночи я уверен. Ты сказала имя свое и обещала помнить.

Гелия опустила глаза и покраснела, как юная девушка.

– Ты, мудрец, совершил такое святотатство.

– И о том не жалею. Это самое мудрое в моей жизни. Я любил и гнева богов не боялся. Теперь я жрец и не юн, и все равно о том не жалею.

– Жрец какого бога?

– Того, что вдохновляет песни. Ты обнимешь меня, светлая жрица?

– Я не жрица.

– Я знаю о твоем светлом даре. Ты обнимешь меня, Гелия?

И прижавшись к его груди, она прошептала:

– Мне грустно, друг мой. Может быть, я не должна была уезжать с Крита.

– Но тебя позвали моя любовь и ветер.

– Ты и ветер?

– Мама, смотри, – девочка перебегала с места на место, хватаясь за борт, – какие смешные. И как ныряют. Они еще лучше, чем те, что нарисованы на стенах во дворце. Какие хорошие.

– Дельфины твоей родины тебя провожают, – сказал купец.

– Скорее указывают путь. Эй, корабельщик, это посланцы самого бога, следи за ними. Смотри, Гелия, они сопровождают наш корабль. Мы поплывем вслед за ними.

– Куда?

– Куда поведут дельфины.

– Пять минут подумай над черным прахом и плыви вперед, слышишь, вперед, – радостно говорил купец, глядя на исчезающие вдали горы Крита.

Они направлялись к родине купца и мудреца, к той земле, что потом назовут Элладой. Мимо химер и чудищ они плыли вперед.

И когда показалась земля, купец долго смотрел на берег, а потом обернулся к мудрецу и Гелии.

– Ты давно не был дома купец, – Сказал Нестор. – Мы покажем наш край, города и крепости Гелии, и она сама решит, где всем нам лучше жить.

Купец задумчиво покачал головой.

– Мы покажем Гелии нашу землю, а потом я уеду.

Мудрец удивленно взглянул на купца. Но Гелия кивнула.

– Я поняла.

Сначала они приехали в крепкостенный Тиринф, а потом в Микены. Там на посаде Гелия встретила ремесленников с Крита.

И однажды Нестор спросил ее:

– Что ты скажешь? Ты хочешь остаться в Микенах или Тиринфе? Здесь теперь живут многие ваши мастера. Ты ведь подолгу у них бываешь.

– Слишком высокие стены. Ты помнишь, купец, умирающего царя? Твои предки лежат здесь, осыпанные золотом, а ты, царь, на чужбине. Эти огромные стены, крепости, забравшиеся в горы, ни от чего не спасут. Жить за стеной, задыхаясь от блеска злата…

– Ну что ж, – сказал Нестор, – я так и думал.

– А к ремесленникам я ходила вот за этим, – и она вынула из ларца две геммы и одну из них протянула купцу.

– Это тебе. Мой подарок, – купец глядел с восхищением на чудный камень, на изображения на нем.

– Ты видишь, что там написано?

– На одной стороне, вот здесь: «Ты слышишь меня, друг мой?», а на другой, древними письменами, – купец замолчал, не отрывая глаз от геммы, потом протянул ее Нестору.

Гелия улыбнулась.

– То слово, в котором сущность всех светлых богов, красоты и бессмертия.

– И любовь?

– И любовь.

Мудрец как завороженный смотрел на талисман.

– Да, трудно его перевести на наш язык. По-критски оно многозначно.

– Их две, одинаковых. Вторую гемму я принесу в дар той земле и тому богу, где мы будем теперь заново жить. Но где это будет?

– Отправляемся дальше в путь? – спросил мудрец.

И когда они вновь вышли в море, Нестор вдруг радостно воскликнул:

– Они снова у корабля, дельфины! – он внимательно посмотрел на дальние горы. – Я, кажется, знаю, куда они плывут. Это место никому не известно, лишь пастухи иногда туда забредают. Тебе там понравится, Гелия. Там хорошо. Хочется прижаться щекой к скале, почувствовать воздух и еще что-то.

Так и оказалось, когда они сошли на берег и поднялись в горы.

Вдали большое зеленое ущелье, за ним на той стороне синеют горы. А здесь теплые скалы дышали. Горячий воздух. Но источник был прохладен. Гелия принесла ему в дар вторую гемму. Прижалась щекой к камням и услышала пастушью песню.

– Как имя этому месту?

– У него еще нет имени.

Тихо и жарко. И ветер шумит.

– Вот, наконец, мы в Дельфах все вместе, и заметьте, у омфала, пупа земли. А раньше все время это не получалось, кто-то не мог поехать, то я один ходил по Криту, то Глеб в Египте залезает в одиночку на пирамиду Джосера.

– Причем, обратите внимание, ночью. Мы идем обедать? Что будем есть? Вы опять хотите долму, эти голубцы из листьев винограда, или может быть, лучше попробуем осьминога? Изольда и Аня, вам здесь нравится? Вы ведь в первый раз с нами поехали.

– Но, надеюсь, не в последний. Что бы мы без них делали, Глеб. Вы заметили, как они подготовились, и Фаулза перечитали, и Генри Миллера.

– И древнегреческих авторов, между прочим, тоже, кстати, ведь по гомеровскому гимну основали Дельфы критяне, когда их корабль привел сюда Аполлон в образе дельфина. Почему ты об этом не рассказывал?

– А я-то думал, вы не обратите внимания. Я приберегал это на конец.

– А мне нравятся изречения семи мудрецов, я так и слышу их у каждого камня.

– Между прочим, и у Фаулза, и у Миллера, все правда, здесь, в Дельфах, и свет чувствуется, и «исихия» – тишина. И еще что-то.

– Может быть тут такая атмосфера. Люди веками искали истину.

– Между прочим, и у Фаулза, и у Миллера, все правда, здесь, в Дельфах, и свет чувствуется, и «исихия» – тишина. И еще что-то.

– Может быть тут такая атмосфера. Люди веками искали истину.

– Да, но еще какое-то чувство странное. Как будто все тебе очень близко.

– Давайте быстрее обедать. Я хочу к Кастальскому ключу.

– Интересно, Аня, ты хочешь попробовать его воды для красоты или для поэзии? – И наклонившись, Глеб тихо сказал ей:

– Отсутствие твоего мужа, кажется, радует тебя сейчас даже больше, чем Александра Владимировича присутствие женщины с красивым именем Изольда.

– Ты не представляешь, Глеб, я словно избавилась от какого-то наваждения.

И Аня процитировала:

– Кастальский ключ волною вдохновенья в степи мирской изгнанника поит. Как точно. Бедный Пушкин, а ведь он здесь не был.

– А мне кастальский ключ напоминает, какие у Аполлона были проблемы в личной жизни. И глядя в прозрачный источник, бог думал о своей неразделенной и светлой любви. И нимфа, убегая от его любви в бесконечность… А вино хорошее.

– Я думаю, здесь лучше пить не вино, а воду из Кастальского ключа, – заметила Аня, однако не отказалась от второго бокала.

И вот, попивая красное греческое вино, глядя на зеленые склоны Парнаса, слушая ностальгические речи Глеба, который объяснял Изольде, как надо закусывать водку корочкой черного хлеба, и в чем разница между малосольным и соленым огурцом, и ее изысканно выраженное сожаление, что я не научил ее этим национальным тонкостям, я вдруг рассказал им о талисмане Шлимана из Атлантиды, и о тех людях, бизнесменах, о простом чуде искусства, о слове, такой очевидной тайне Шлимана.

И тогда Изольда положила ладонь мне на руку и сказала:

– Мой друг, мы тебе верим. Наверное, ты прав, но почему тот человек считает, что талисман Шлимана существует? Может быть это не выдумка, это на самом деле так, и он все же есть? Только иной. И мы им почти обладаем, сами не зная о том. Просто он приносит нам не золото, а другие открытия. Все так просто. Вы понимаете? Ведь о нем знают все. И египтяне писали об этом, и Гораций – вера в слово, что прочнее пирамид, – она вдруг рассмеялась, – что-то я тут много наговорила. Мы уже все допили. Пора теперь к пифии, к храму. Здесь еще и самый знаменитый камень: омфал, пуп земли.

– Вот именно, Александр Владимирович, скорее к оракулу и музам. Сейчас там экскурсии закончились, народу мало.

– А еще жарко!

Мы поднимались по священной дороге мимо сокровищниц, скалы Сивиллы, омфала к развалинам храма и амфитеатру. Пекло солнце. Пахло соснами.

– Ты заметил, у скал здесь какой-то теплый цвет.

В лице Изольды была удивленная улыбка. Мы сели с ней на нагретый солнцем камень, смотрели сверху на Аню и Глеба, бродивших между колонн храма Аполлона.

– Как мало осталось, всего шесть колонн. Помнишь, последнее прорицание пифии: «Золотой храм разрушен, и вода молчит» – Изольда дотронулась до теплого камня рукой. – И все же здесь как будто слышится…

– Что? Прорицания пифий, изречения семи мудрецов? «Познай самого себя».

– Нет, еще что-то. Мне кажется, все началось с одного слова. Оно чувствуется, здесь все пропитано им. Не знаю, как сказать по-русски.

– «Созидание»?

– Да. То create.

Ветви деревьев закачались, с головы Изольды сорвалась шляпа, мимо Ани, которая пыталась ее поймать, полетела туда, за храм Аполлона, вниз, к омфалу.

Тихо и жарко. И ветер тысячелетий шумит. И все продолжается…

Примечания

1

Так в Древнем Египте называли остров Крит.

2

Существуют и иные датировки землетрясения на Санторини, но они не меняют последовательности событий, изображенных в романе.

3

Слово о погибели Русской земли, XIII в.

Content

Ольга Озерцова
Талисман Шлимана

Пролог

Глава 1. Древний ужас

Глава 2. Весеннее убийство

Глава 3. Злые камни

Глава 4. Тайна Шлимана. Пирамида

Глава 5. Путь Кассандры

Глава 6. Слово и ветер

Примечания